Скотт Смит

Простой план

С любовью к моим родителям и особой признательностью к Элис Куинн, Гейлу Хокману, Виктории Уилсон и Элизабет Хилл

Человек выбирает порок лишь потому, что по ошибке принимает его за счастье, к которому так стремится.

Мэри Уоллстоункрафт

1

Мои родители погибли в автомобильной катастрофе спустя год после моей женитьбы. Как-то субботним вечером, пытаясь проскочить на шоссе Ай-75 через пандус, они лоб в лоб столкнулись с тягачом, перевозившим скот. Отец скончался на месте: развороченным капотом автомобиля ему снесло голову, но мать чудом уцелела. Она прожила чуть больше суток — карета «скорой помощи» доставила ее в муниципальную больницу Дельфии с переломами шеи и позвоночника, истекающую кровью.

Водитель тягача отделался лишь легкими ушибами. Его автомобиль между тем загорелся, и в огне заживо сгорел скот, так что уже после смерти матери он предъявил иск о возмещении ущерба. Дело в суде он выиграл, но никакой материальной компенсации так и не получил: ферма наша была заложена, и к моменту своей гибели отец уже находился на грани банкротства.

Моя жена Сара не уставала повторять, что отец сознательно покончил с собой, доведенный до отчаяния растущими долгами. Поначалу я спорил с ней, хотя и без особого энтузиазма. Дело в том, что, анализируя события последних дней, я все больше склонялся к мысли о том, что отец действительно готовился к такому мрачному исходу. За неделю до катастрофы он приехал ко мне на своем пикапе, груженном мебелью. Нам с Сарой она была совершенно ни к чему, но он категорически настоял на том, чтобы мы ее взяли, — в противном случае грозился отвезти на свалку, так что мне ничего не оставалось, кроме как помочь ему сгрузить весь скарб в подвал нашего дома. От нас он поехал к моему брату Джекобу и отдал ему свой пикап.

Настораживало и его завещание, первый пункт которого предписывал нам с Джекобом поклясться в присутствии друг друга в том, что каждый год, что бы ни случилось, в день его рождения мы будем приходить к нему на могилу. Далее в этом странном документе, страница за страницей, шло перечисление имущества нашей старой фермы, и каждый предмет, независимо от его ценности и степени пригодности, был завещан поименно Джекобу или мне. Набор для бритья, метла, старая Библия предназначались Джекобу; разбитый смеситель, пара сапог, пресс-папье из черного камня в форме короны — мне. Разумеется, это было заведомой чушью. Все, что представляло хоть малейшую ценность, мы вынуждены были продать, чтобы покрыть отцовские долги, а хлам нам и самим был ни к чему. Пришлось продать и ферму — обитель нашего детства. Ее купил сосед — сожрал, как ненасытная гигантская амеба, расширив таким образом свои владения. Он сломал дом, засыпал подвал и засеял освободившийся участок соей.

Мы с братом никогда не были особенно близки, даже в детстве, а с годами пропасть, разделявшая нас, становилась все глубже. К моменту описываемых событий между нами уже не было ничего общего — разве что только родители. Их внезапная смерть оборвала и эту последнюю связующую нас нить.

Джекоб — он старше меня на три года, — окончив среднюю школу, поселился в маленькой квартирке над скобяной лавкой в Ашенвиле — городке, где мы выросли, — крохотная отметина на карте автодорог Северного Огайо. Летом Джекоб работал на стройке, а зимой прозябал на пособие по безработице.

Я же продолжил учебу в колледже — единственный из нашей семьи — и окончил факультет управления коммерческой деятельностью Толидского университета, получив степень бакалавра. Потом женился на Саре, своей сокурснице, и мы переехали в Дельфию, что в тридцати милях к востоку от Ашенвиля сразу на выезде из Толидо. Приобрели домик с тремя спальнями — самый что ни на есть провинциальный, обшитый панелями из темно-зеленого алюминия, с черными ставнями, гаражом на два автомобиля, антенной кабельного телевидения, микроволновой печью и толидской «Блейд» — газетой, которая каждый вечер, с наступлением сумерек, мягко шлепалась на наш порог. Каждый день я ездил в Ашенвиль, где работал в магазине комбикормов помощником управляющего и главным бухгалтером.

Между мной и Джекобом не было ни вражды, ни злобы — просто мы чувствовали себя неуютно в обществе друг друга, говорить нам было не о чем, и мы даже не скрывали этого. Не раз, выходя после работы на улицу, я видел, как он спешно проскакивает в первую попавшуюся дверь, лишь бы избежать встречи со мной, — сам я в этот момент испытывал скорее облегчение, нежели боль.

Единственное, что нас до сих пор хоть как-то связывало, — это обещание, данное отцу. Из года в год, в день его рождения, мы отправлялись на кладбище и подолгу стояли над отцовской могилой в напряженном и неловком молчании, втайне надеясь, что вот-вот кто-то из нас отважится завести долгожданный разговор — что, мол, прошло достаточно много времени и пора бы уже отступить от традиции, разбежаться в разные стороны и жить каждый своей жизнью. Эти визиты на кладбище были нам в тягость, и мы, наверное, давно покончили бы с ними, если бы не страх перед возможным наказанием, которое могло низвергнуться на нас из преисподней за то, что не сдержали слова.

День рождения отца приходился на тридцать первое декабря, последний день года, и постепенно посещение могилы стало как бы своеобразным ритуалом, последним барьером, который полагалось преодолеть на пути к новому году. Помимо всего прочего, для нас это было единственной возможностью пообщаться: узнать, кто как живет, вспомнить родителей и детство, обменяться туманными обещаниями видеться почаще. Покидая кладбище, каждый испытывал облегчение от того, что неприятная обязанность выполнена.

Так продолжалось на протяжении семи лет.

На восьмой год, тридцать первого декабря 1987 года, Джекоб, как обычно, заехал за мной, чтобы вместе отправиться на кладбище. Он явился примерно в половине четвертого, опоздав на полчаса; в машине уже сидели собака Джекоба и его приятель Лу. Джекоб и Лу занимались подледным ловом рыбы — их основное занятие в зимний период. Мы должны были высадить Лу на другом конце Ашенвиля и уже потом продолжить путь на кладбище.

Мне никогда не нравился Лу — впрочем, судя по всему, и я ему тоже. Он обычно звал меня мистер Бухгалтер и произносил это с издевкой, полагая, вероятно, что я должен стыдиться своей должности. Странно, но я испытывал к нему необъяснимую неприязнь. И дело было даже не в его внешности, хотя, надо сказать, она производила отталкивающее впечатление. Лысоватый сорокапятилетний коротышка, начинающий полнеть, с реденькими светлыми волосенками, из-под которых проглядывал розовый обветренный скальп, с кривыми зубами, добавляющими ему комичности и эдакой мнимой удали, он походил на отпетого негодяя из подросткового приключенческого романа — вышедшего в тираж боксера, ныне головореза или мошенника.

Пока я шел к машине, Лу выскочил наружу, чтобы поприветствовать меня, и мне ничего не оставалось, как занять место посередине переднего сиденья.

— Привет, Хэнк, — с ухмылкой произнес Лу. Джекоб, сидевший за рулем, улыбнулся мне. Его собака — огромная дворняга, что-то вроде помеси немецкой овчарки с ньюфаундлендом, расположилась на заднем сиденье. Это был кобель, но Джекоб назвал его Мэри-Бет — в честь девушки, с которой встречался в школе, его первой и единственной подружки. Про пса он всегда говорил «она», словно именно его кличка определяла пол.

Я забрался в машину, Лу впрыгнул вслед за мной, и мы выехали на улицу.

Мой дом находился в местечке Форт-Оттова, сразу же за пограничным селением, жители которого однажды, незадолго до Революции, сильно пострадали из-за разбушевавшейся метели. Местность здесь была равнинная, но стараниями людей постепенно изменила свой облик. Дороги петляли меж искусственно возведенных заграждений; во дворах домов были сооружены насыпи, похожие на могильные курганы, — жители обсаживали их кустарником. По обе стороны улицы стояли крохотные домики — «стартовые», как их называли риэлторы, — заселенные молодоженами, только-только вступавшими в большой мир, или, наоборот, пенсионерами, жизнь которых клонилась к закату. Молодежь была полна надежд и планов, мечтаний о карьере, детях, будущем переезде в более привлекательные районы; старцы же беспомощно следили за тем, как скудеет их кошелек, ухудшается здоровье, и на горизонте маячит лишь дом престарелых, куда их отошлют «заботливые» дети. Местечко это было своего рода перевалочным пунктом, подножием лестницы, именуемой «жизнь».

Мы с Сарой, разумеется, принадлежали к молодому населению. У нас были кое-какие сбережения — счет в Ашенвильском банке. В один прекрасный день мы собирались покинуть этот Богом забытый уголок, вырвавшись на простор большой жизни. По крайней мере, мы на это надеялись.

Выехав из городка, наш пикап помчался на запад, быстро удаляясь от Дельфии, и вскоре кривые улочки, двухэтажные домики с кружными подъездными аллеями, качелями и летними столиками во дворах остались далеко позади. Дороги стали ровнее и уже. Гуляла поземка, загоняя снег в сугробы, громоздившиеся по обе стороны дорог. Дома теперь попадались все реже и реже — разделяли их уже не лужайки, а поля. Исчезли деревья, расширился горизонт, и взору предстала бескрайняя бело-серая пустошь, где хозяйничал лишь одинокий ветер. Встречных машин тоже заметно поубавилось.

Поездка оказалась не из приятных. Грузовичку Джекоба уже исполнилось одиннадцать лет, и он вполне соответствовал своему возрасту. Когда-то он был ярко-красным — любимый цвет моего брата, но сейчас краска потускнела и облупилась, кое-где проступила ржавчина. Амортизаторы износились, барахлил радиатор. Заднее окно было затянуто целлофаном. Радио не работало, дворники были выдраны, а в полу зияла дыра размером с бейсбольный мяч. Мощный поток холодного воздуха как раз приходился на мою правую ногу.

По дороге Джекоб и Лу говорили о погоде, сетовали на холода, гадали, когда теперь ждать обильных снегопадов, вспоминали, шел ли дождь в канун прошлого Нового года. Я молча слушал. Мне всегда было неуютно в обществе Джекоба, а сейчас, когда с нами ехал еще и Лу, я и вовсе чувствовал себя изгоем. Мои спутники держались дерзко и развязно: говорили какими-то одним им понятными намеками, юмор их был школьнический и мрачный. Лу вдруг начинал коверкать слова, Джекоб — мычать как корова, и оба тут же заходились в диком хохоте. Меня это смущало, я не мог отделаться от ощущения, что они смеются надо мной.

Мы миновали замерзший пруд, по которому скользили на коньках одетые в яркие курточки дети. На горизонте замаячили темные, видавшие виды амбарные постройки. Я не переставал удивляться: ведь мы были всего в десяти минутах езды от моего дома, а уже со всех сторон нас обступали фермы.

Путь наш лежал к югу от Ашенвиля, по шоссе номер 17 — все время прямо до пересечения с Бернт-роуд. Там мы свернули вправо, лотом, повернув налево, помчались по Андерс-парк-роуд. Спустя некоторое время мы пересекли речку Андерс по длинному и низкому бетонному мосту; перила его были скрыты под толстым слоем слежавшегося снега, и мост выглядел игрушечным, словно сошедшим с рождественской открытки.

За рекой начинался заповедник — его густые чащи растянулись по правой стороне дороги мили на две. Парк являлся собственностью округа. Здесь имелся маленький пруд, кишевший рыбой, по берегам которого раскинулись живописные лужайки. Летом сюда съезжались жители Толидо — это было их излюбленным местом для пикников и игр на свежем воздухе.

Когда-то местность эта была частным владением Бернарда Андерса, автомобильного магната из Детройта. Он купил эти земли в двадцатые годы и выстроил здесь загородную резиденцию — каменный фундамент ее сохранился до сих пор. Когда во время Великой депрессии хозяин умер, владения перешли в собственность его жены. Она переехала в летний особняк на постоянное жительство и покинула его лишь спустя сорок лет, переселившись в мир иной. Детьми они с Бернардом не обзавелись, так что она завещала свои владения округу — правда, с условием, что здесь будет создан природный заповедник, названный в честь ее мужа. Место это для парка было не совсем подходящим — глухомань, но власти округа, в надежде получить от государства кредиты на обустройство заповедника, согласились принять этот щедрый дар. Дом привели в порядок, потом завезли столики для пикников и проложили туристические тропы — природный заповедник имени Андерса был создан.

Мы одолели уже целую милю, огибая парк с юга, когда вдруг прямо перед нами на дороге промелькнула лисица. Все произошло очень быстро. Сначала я уловил какое-то движение слева, и в тот же миг с заснеженного поля выскочила лиса — большая, рыжая, лоснящаяся и холеная, с дохлым цыпленком в зубах; прижимаясь к земле, словно пытаясь остаться незамеченной, она ринулась прямо под колеса. Джекоб резко затормозил, и грузовик начало заносить: задние колеса ушли влево, в то время как передний бампер скользил вправо, с ревом зарываясь в придорожный сугроб. Звонко хрустнули фары, и грузовик замер. Мы оказались опрокинутыми вперед; собака, обезумев от страха, отчаянно грызла целлофановое окно, пытаясь выбраться наружу. Она оставалась в машине еще несколько секунд — я чувствовал ее холодную шерсть на своей шее, — потом все-таки проскочила в прогрызенную дыру и исчезла в лесу в погоне за лисицей. Первым подал голос Джекоб.

— Черт возьми, — глухо произнес он. — Вот проклятье!

Лу хихикнул и резко толкнул свою дверцу. Мы выбрались на дорогу. Лопнувшая фара была единственным повреждением, и мы, встав полукругом перед автомобилем, какое-то время молча разглядывали ее.

Джекоб начал звать собаку.

— Мэри-Бет! — заорал он. Потом пронзительно свистнул.

Глядя со стороны, никто бы не заподозрил в нас братьев. Джекоб пошел в отца, я же был копией матери, так что никакого сходства между нами не наблюдалось. Я — темноволосый, кареглазый, среднего роста и телосложения. Джекоб — на несколько дюймов выше меня, голубоглазый блондин. К тому же толстый до безобразия — истинная карикатура. У него все было большое — руки, ступни, зубы, даже стекла очков были толстыми, и весь он казался каким-то обрюзгшим, рыхлым.

До нас доносился лай собаки. Постепенно он становился все более отдаленным.

— Мэри-Бет! — снова крикнул Джекоб.

Нас окружали могучие деревья — клены, дубы, каштаны, платаны; росли они здесь очень густо, и подлеска практически не было. Я мог различить следы лисицы, плутавшие меж стволов, — они вели в самую чащу. Параллельно им шли круглые и широкие отпечатки лап Мэри-Бет, выделявшиеся на снегу темными пятнами, похожими на хоккейную шайбу. Больше ничто не нарушало снежной глади.

Лай собаки был уже еле слышен.

По другую сторону дороги раскинулось заснеженное поле. Там я тоже разглядел следы — они шли от самого горизонта и вырисовывались прямой пунктирной линией, словно лисица бежала вдоль одной из борозд, скрытых от глаза снегом. Вдалеке, чуть к востоку, виднелась ферма Дуайта Педерсона: несколько высоких деревьев во дворе, сарай из темно-красного кирпича, пара зернохранилищ и двухэтажный дом, который на фоне занесенного снегом поля выглядел серым, хотя, насколько я знал, на самом деле был голубым.

— Она держала в зубах цыпленка Педерсона, — сказал я.

— Украла, — соглашаясь, кивнул Лу. — Средь бела дня.

Джекоб опять свистнул, подзывая Мэри-Бет. Нам вдруг показалось, что собака уже не удаляется от нас. Лай не становился ни громче, ни слабее. Мы внимательно прислушались. Я начинал мерзнуть — с поля дул сильный холодный ветер, и мне не терпелось поскорее забраться в машину.

— Позови его еще раз, — предложил я.

Джекоб проигнорировал мои слова.

— Загнала ее на дерево, — сказал он, обращаясь к Лу.

Лу стоял, засунув руки глубоко в карманы. На нем была армейская куртка — белая, специально для маскировки на снегу.

— Похоже на то, — отозвался он.

— Нам придется сходить за ней, — проговорил Джекоб.

Лу кивнул, достал из кармана шерстяную шапочку и натянул ее на свой розовый череп.

— Покричи еще, — продолжал настаивать я, но Джекоб вновь пропустил мои слова мимо ушей. Тогда я сам попытался позвать собаку.

— Мэри-Бет! — что есть мочи крикнул я. Мой голос прозвучал в морозном воздухе жалостливо и робко.

— Он не идет, — сказал Лу.

Джекоб подошел к грузовику и открыл дверцу со стороны водителя.

— Тебе вовсе не обязательно идти, Хэнк, — заявил он. — Если хочешь, можешь подождать здесь.

Мне даже в голову не пришло прихватить с собой шапку, да и сапог на ногах у меня не было — я вовсе не собирался бродить по снегу, — но я знал, что и Джекоб, и Лу хотят, чтобы я остался ждать их в машине, словно немощный старикан; знал и то, что это непременно явится предметом их гнусных шуточек, пока они будут плутать по лесу, и поводом подразнить меня, когда вернутся.

Поэтому, вопреки своему желанию, я сказал:

— Нет, я пойду.

Джекоб нырнул в машину и принялся шарить за спинкой сиденья. Когда мой брат вылез обратно, в руке он держал охотничье ружье. Достав из картонной коробочки пулю, он вогнал ее в ствол. Потом опять спрятал коробку где-то за сиденьем.

— Тебе нет никакого смысла идти с нами, — заметил он. — Ты только замерзнешь.

— А для чего тебе ружье? — спросил я. Краешком глаза я уловил ухмылку на лице Лу.

Джекоб пожал плечами. Обхватив ружье обеими руками, он поднял воротник своей куртки, прикрывая от мороза уши. Джекоб был в парке ярко-красного цвета, которая, как и вся его одежда, казалась ему маловата.

— Это заповедная зона, — напомнил я. — Здесь нельзя охотиться.

Джекоб улыбнулся.

— Это будет компенсацией: лисий хвост за мою разбитую фару. — Он бросил взгляд на Лу. — Я зарядил ружье только одной пулей, как настоящий северный охотник. Как ты считаешь, это справедливо?

— Вполне, — ответил Лу и издал какой-то урчащий звук.

Оба приятеля при этом загоготали. Джекоб, осторожно ступил ногой в сугроб, помедлил, балансируя, словно опасаясь завалиться назад, потом собрался с силами и, неуклюже выбравшись из сугроба, рванул к лесу. Лу, все еще продолжая хихикать, отправился следом за ним, оставив меня на дороге в полном одиночестве.

Я колебался, пытаясь выбрать между комфортом и гордостью. В конце концов победила гордость, да и возникавший в сознании образ злорадствующего Лу тоже прибавлял решительности. С чувством, граничащим с отвращением, я обнаружил, что лезу через сугроб, пробираюсь сквозь толщу снега, торопясь догнать своих спутников, пока они не ушли далеко вперед.

В лесу снег был глубоким — ноги проваливались по голень. Под ровным снежным покровом скрывались стволы упавших деревьев, ямы и пни, так что прогулка оказалась гораздо тяжелее, чем я предполагал. Лу прокладывал путь; двигался он проворно, ловко, как крыса, проскальзывая меж деревьев. Глядя на него, казалось, что он уходит от погони. Я шел по его следам, Джекоб заметно поотстал, лицо его раскраснелось и было лишь на полутон светлее куртки. Джекобу было тяжело продвигать свою огромную тушу по такому глубокому снегу.

А лай собаки, как назло, ничуть не приближался.

Мы шли так еще минут пятнадцать. Внезапно деревья словно расступились, и нашему взору открылась широкая и довольно глубокая впадина, похожая на след от приземлившегося здесь миллионы лет назад гигантского метеорита. В ложбине рядами тянулись низкорослые чахлые деревца — остатки яблоневого сада Бернарда Андерса.

Мы с Лу остановились, поджидая Джекоба. Говорить мы не могли: оба дышали с трудом. Джекоб прокричал нам что-то из-за деревьев, потом рассмеялся, но никто из нас его так и не расслышал. Я огляделся вокруг, пытаясь отыскать собаку — следы ее лап четко выделялись на снегу, но за деревьями снова терялись.

— Его здесь нет, — сказал я.

Лу прислушался к собачьему лаю. Казалось, мы так и не приблизились к нему.

— Да, — согласился он. — Его здесь нет.

Я еще раз окинул взглядом окрестности. Единственным движущимся объектом, насколько мне удалось разглядеть, был Джекоб, яростно пробивавшийся сквозь сугробы. Нас с ним разделяло ярдов пятьдесят, и этот отрезок пути он, по всей видимости, собирался преодолевать еще очень долго. Куртка его была распахнута, и даже на расстоянии я слышал его тяжелое, хриплое дыхание. Ружье он приспособил под посох — загоняя приклад в снег, он опирался на ствол и, отталкиваясь, делал очередной шаг вперед. За ним тянулась широкая колея из глубоких и беспорядочных следов, и со стороны можно было подумать, что его насильно волокли через лес и он отчаянно сопротивлялся.

Когда он наконец догнал нас, пот с него струился градом, а от разгоряченной кожи валил пар. Мы с Лу молча уставились на него, ожидая, пока он переведет дыхание.

— Господи, — произнес он, с трудом заглатывая воздух, — жаль, что мы не взяли ничего попить.

Он снял очки и вытер их о куртку, одновременно шаря глазами по земле, словно рассчитывая найти там родник.

Лу, будто фокусник, взмахнул рукой, оттопырил карман своей куртки и извлек оттуда банку пива. Он щелкнул крышкой, слизнул с нее показавшуюся пену и с улыбкой протянул банку Джекобу.

— Будь всегда во всеоружии, — провозгласил он. Сделав большой глоток, Джекоб перевел дыхание, потом снова припал к банке. Утолив жажду, он вернул банку Лу. Тот пил долго и медленно, запрокинув голову, кадык его скользил вверх-вниз, как поршень. Наконец он протянул банку мне. Это был «Будвайзер»; я узнал его по сладковатому запаху.

Поежившись, я покачал головой. Пробираясь по снегу, я вспотел, и стоило мне остановиться, как тут же подкрался озноб. Мышцы ног предательски дрожали.

— Давай, — уговаривал Лу, — глотни хоть немного. Хуже не будет.

— Не хочу, Лу. Совсем не хочу пить.

— Да не может быть, — напирал он. — Ты ведь вспотел, не так ли?

Я уже открыл было рот, чтобы ответить очередным отказом, на этот раз более решительным, как вдруг раздался изумленный голос Джекоба:

— Это что, самолет?

Мы с Лу задрали головы, напряженно вглядываясь в низко нависшие облака, навострив уши, пока наконец до нас не дошло, что Джекоб указывает на впадину. Мы проследили за направлением его пальца: действительно, среди чахлых яблонек, занесенный снегом, лежал крошечный одноместный самолет.

Мы с Лу первыми спустились вниз.

Самолет распластался на брюхе и походил на игрушку, которую чья-то гигантская рука спустила с неба, уютно пристроив под яблоневыми ветвями. Удивительно, но особых повреждений в глаза не бросалось. Несколько деформировался пропеллер, чуть покосилось левое крыло, и в фюзеляже виднелась крохотная пробоина, но на земле следов аварии не осталось; не было ни поваленных деревьев вокруг, ни черных отметин на снегу, по которым можно было бы восстановить траекторию падения.

Мы с Лу обошли самолет, осмотрев его со всех сторон, но никто из нас так и не осмелился подойти ближе и дотронуться до него. Самолетик был на редкость маленьким — не больше грузовика Джекоба — и каким-то трогательным; даже не верилось, что он способен был поднять в воздух человека.

Джекоб тоже уже спустился и теперь медленно брел по саду. Снег здесь был глубже, и казалось, что Джекоб ползет к нам на коленях. Где-то вдалеке по-прежнему лаял Мэри-Бет.

— Боже, — воскликнул Лу. — Вы только взгляните на этих птиц.

Поначалу я их даже не заметил — они словно замерли на деревьях, — и вдруг, как только я увидел одну, все остальные как по команде зашевелились. Птицы были везде, они заполонили весь сад — сотни и сотни черных ворон, которые до этого неподвижно восседали на темных, голых ветвях яблонь.

Лу слепил снежок и запустил им в дерево. Тотчас взлетели три вороны и, медленно описав полукруг над самолетом, с мягким шорохом опустились на соседнее дерево. Одна из них каркнула — по пустынному саду прокатилось зловещее эхо.

— Черт возьми, прямо как привидения, — содрогнувшись, произнес Лу.

Пыхтя и отдуваясь, подошел Джекоб. Куртка на нем была распахнута, рубаха выбилась из-под брюк. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы отдышаться.

— Внутри кто-нибудь есть? — спросил он. Ответа не последовало. Я даже и не подумал об этом, но, разумеется, кто-то же должен был находиться в самолете — очевидно, мертвый пилот. Я молча уставился на самолет. Лу запустил в ворон очередной снежок.

— Вы не проверяли? — поинтересовался Джекоб. Он передал свое ружье Лу и неуклюже двинулся к самолету. Сразу за поврежденным крылом виднелась дверца. Джекоб схватился за ручку и резко нажал. Раздался громкий скрежет — металл терся о металл, — и дверца распахнулась дюймов на пять, потом во что-то уперлась. Джекоб навалился на нее всей своей тяжестью и сдвинул еще дюйма на полтора. Ухватившись за край двери обеими руками, он толкнул ее с такой силой, что самолет зашатался, выныривая из своей снежной берлоги и обнажая светящуюся серебристую поверхность, но дверь до конца так и не раскрылась.

Агрессивность Джекоба придала мне смелости, и я решился подойти к самолету поближе. Попытался заглянуть в кабину через ветровое стекло, но так ничего и не увидел. Стекло было затянуто паутиной мельчайших трещин и сверху покрыто толстой ледяной коркой.

Джекоб продолжал свою схватку с дверью. Дыхание его было тяжелым и учащенным.

Лу стоял чуть поодаль. С ружьем в руках, он был похож на часового.

— Ее, кажется, заклинило, — проговорил он с явным облегчением.

Джекоб просунул голову в щель, которую ему удалось пробить, и тут же выскочил обратно.

— Ну, что? — спросил Лу.

Джекоб покачал головой.

— Слишком темно. Кому-то из вас придется пробраться в кабину и все выяснить. — Он снял очки и вытер лицо рукой.

— Хэнк самый маленький, — тут же нашелся Лу. — Он вполне сможет пролезть. — Подмигнув Джекобу, он с ухмылкой посмотрел на меня.

— Разве я меньше тебя?

Лу похлопал себя по намечавшемуся брюшку.

— Ты худее. Вот что важнее всего.

Взглядом я обратился за поддержкой к Джекобу, но сразу же понял, что там рассчитывать не на что. На его лице застыла ехидная усмешка, на щеках прорезались ямочки.

— Как ты считаешь, Джекоб? — спросил Лу.

Джекоб заржал было, но вовремя спохватился.

— Даже не представляю, как ты сможешь пролезть, Лу, — серьезным тоном произнес он. — С таким брюхом…

И оба с непроницаемыми физиономиями уставились на меня.

— Зачем вообще лезть туда? — спросил я. — Не вижу смысла.

Лу ухмыльнулся. Несколько ворон, тяжело взмахнув крыльями, переместились на другое дерево. Казалось, вся стая с интересом наблюдает за нами.

— Почему бы нам не ограничиться поисками собаки? — предложил я. — А потом мы могли бы вернуться в город и заявить о катастрофе.

— Ты что, боишься, Хэнк? — съязвил Лу. И переложил ружье в другую руку.

И вот я, с отвращением к самому к себе, сдаюсь. В подсознании отчетливо слышен голос, убеждающий меня в том, что я веду себя как подросток, занимаюсь какой-то бессмыслицей, дурью, лишь бы доказать свою смелость каким-то ублюдкам. Внутренний голос все распекал меня, а я слушал и, мысленно соглашаясь с каждым словом, решительно пробирался к приоткрытой двери самолета.

Джекоб отступил, пропуская меня вперед. Просунув голову в щель, я дал глазам возможность привыкнуть к темноте. Внутри самолет казался еще более крохотным, чем снаружи. Воздух в салоне был теплым и влажным — как в оранжерее. Меня охватил суеверный страх. Через пробоину в фюзеляже пробивался тоненький лучик света, отражаясь на противоположной стене крошечным полумесяцем. В хвосте самолета была кромешная тьма, и, похоже, там было абсолютно пусто. Возле дверного проема на полу валялся большой рюкзак. Достаточно было лишь протянуть руку, чтобы ухватить его и вытащить наружу.

В передней части салона я разглядел два кресла, на них падал серый свет, пробивавшийся сквозь ветровое стекло. Одно из кресел пустовало, но на втором было распластано тело пилота; головой он упирался в приборную доску.

Я высунулся наружу.

— Мне отсюда видно его.

Джекоб и Лу уставились на меня.

— Он мертв? — спросил Джекоб.

Я пожал плечами.

— Снегопад начался лишь во вторник, так что, по всей видимости, он пролежал здесь около двух суток.

— Ты не хочешь проведать его? — спросил Лу.

— Давайте лучше отыщем собаку, — раздраженно сказал я. Залезать в самолет мне вовсе не хотелось. А заставить меня они были не в силах.

— Мне кажется, стоит проверить. — Лу ухмыльнулся.

— Заткнись, Лу, хватит молоть чепуху. Не может быть, чтобы он был жив.

— Два дня — не такой уж большой срок, — заметил Джекоб. — Я слышал, что человек может протянуть и дольше.

— Особенно в холоде, — согласился Лу. — Сохраняется, как продукты в холодильнике.

Я все надеялся, что они шутят, но не тут-то было.

— Что тебе стоит — просто залезь и проверь, — сказал Джекоб. — В чем проблема?

Я нахмурился, чувствуя, что оказался в безвыходном положении. Вновь просунул голову в щель и тут же вынырнул обратно.

— Можете хотя бы соскрести лед с ветрового стекла? — обратился я к Джекобу.

Он глубоко, театрально вздохнул, рисуясь перед Лу, но тем не менее побрел к носу самолета.

Я начал протискиваться в щель. Голова и плечи проскользнули легко, но протащить туловище оказалось сложнее — грудную клетку словно сдавило обручем. Я попытался выбраться назад, но обнаружил, что куртка и рубашка зацепились за железяки и сбились под мышками. Голую кожу обожгло холодным воздухом.

Сквозь ветровое стекло проступили темные контуры туши Джекоба — мне было слышно, как он перчаткой пытается соскрести наледь. Я надеялся, что станет светлее, но напрасно. Джекоб начал колотить по стеклу; тяжелые, глухие удары эхом прокатились по салону.

Я сделал выдох и дернулся вперед. Обруч, сдавливавший грудь, переместился на уровень живота. Я уже собирался предпринять последнюю попытку проникнуть в самолет, уверенный, что на этот раз мне это удастся, как вдруг произошло нечто любопытное. Пилот, как мне показалось, зашевелился. Его голова, лежавшая на приборной доске, чуть заметно качнулась.

— Эй, — прошептал я. — Эй, дружище. Ты в порядке? — Голос мой гулким эхом пронесся под сводами фюзеляжа.

Джекоб продолжал барабанить по стеклу. Бум-бум-бум.

— Эй, — сказал я уже громче, похлопав по фюзеляжу перчаткой.

Слышно было, как сзади ко мне подкрадывается Лу.

— Что там? — спросил он. Джекоб все стучал: бум-бум-бум.

Голова пилота уже не двигалась, и я вдруг засомневался в своих предположениях. Я снова попытался продвинуться вперед. Джекоб перестал колотить по стеклу.

— Скажи ему, что у меня ничего не получается, — прокричал он.

— Хэнк застрял, — ликующе воскликнул Лу. — Посмотри.

Я почувствовал, что он вцепился в меня руками. Его пальцы больно впились в мои ребра, вызвав щекотку. Я брыкнул ногой, и мой ботинок плюхнулся в снег. Дверь по-прежнему цепко держала меня. Я расслышал приглушенный смех Джекоба и Лу.

— Попробуй ты, — сказал Лу, обращаясь к Джекобу.

Я яростно отталкивался и упирался, мне уже было все равно, в какую сторону двигаться, я мечтал лишь о том, чтобы выбраться из плена. Я чувствовал, как утопают в снегу ноги и под тяжестью моего тела раскачивается самолет. Вдруг в носовой части раздался какой-то шорох.

Я не сразу сообразил, в чем дело. Поначалу мне показалось, что это снова шевельнулась голова пилота, но потом что-то взметнулось вверх, и в тот же момент посыпались неистовые удары по стеклу. Даже не то что удары. До меня вдруг дошло, что так хлопают крыльями птицы. И действительно, это была большая черная ворона — такая же, как и те, что сидели в саду на яблонях.

Ворона отлетела от козырька и устроилась на спинке сиденья пилота. Какое-то время я наблюдал, как ходит взад и вперед ее голова. Потом осторожно, стараясь не шуметь, попытался выбраться из дверного проема наружу. Но тут птица опять взвилась: ткнувшись в стекло, она развернулась и полетела прямо на меня. Я похолодел от ужаса и молча следил, как она приближается к моему лицу. И лишь в самый последний момент, когда она уже готова была наброситься на меня, я успел втянуть голову в плечи.

Удар ее клюва пришелся в самую середину лба. Я расслышал свой собственный крик — короткий, резкий, похожий на собачий визг, — сделал движение назад, потом рывок вперед и, каким-то чудом вырвавшись из удерживающих меня тисков, свалился в салон самолета. Приземлившись на рюкзак, я даже не стал пытаться встать с него. Птица улетела в носовую часть, опять ударилась о стекло и устремилась назад, теперь уже к распахнутой двери, но вдруг, сделав вираж вправо, подлетела к пробоине в фюзеляже. Она на секунду замерла, потом, как крыса, прокралась в отверстие и исчезла.

До меня донесся хохот Лу.

— Ну и ну, — сказал он. — Чертова птица. Ты видел, Джейк?

Я коснулся горящего лба — моя перчатка оказалась вся в крови. Соскользнув с рюкзака — жесткого, словно состоящего из одних углов, как будто он был набит книгами, — я в изнеможении опустился на пол. Луч света, сочившийся из раскрытой двери, падал мне на ноги.

Джекоб просунул голову внутрь, загородив своей тушей дневной свет.

— Видел эту птицу? — спросил он. Хотя я и не мог разглядеть его лица, мне было ясно, что он улыбается.

— Она меня клюнула.

— Клюнула? Тебя? — Джекоб, казалось, мне не верил. Выждав несколько мгновений, он вылез наружу. — Птица клюнула его, — сообщил он своему приятелю. Тот захихикал. Джекоб вновь возник в дверном проеме. — Ты в порядке?

Я не ответил. Я злился на них обоих, зная, что ничего бы этого не случилось, не заставь они меня лезть в самолет. Встав на четвереньки, я пополз в носовой отсек.

До меня донесся приглушенный голос Лу.

— Ты думаешь, птицы разносят столбняк или еще какую-нибудь заразу? — спрашивал он у Джекоба.

Джекоб ничего ему не ответил.

Пилот был одет в джинсы и фланелевую рубашку. Маленького роста, худой парень лет двадцати с небольшим. Я подобрался к нему сзади и похлопал его по плечу.

— Вы живы? — прошептал я.

Руки его безжизненно повисли вдоль тела, подушечками пальцев он почти касался пола. Кисти были распухшие, невероятно большие, словно надутые резиновые перчатки, пальцы слегка согнуты. Рукава рубашки были закатаны, и я разглядел волосы на его руках — темные, почти черные, они резко выделялись на фоне мертвенно-бледной кожи. Я схватил его за плечо и оттянул от приборной доски. Голова его тяжело опустилась на спинку сиденья, и мне стало не по себе от увиденного — я отскочил и ударился головой о низкий металлический потолок.

Глаза пилота были выклеваны птицей. На меня смотрели лишь черные впадины. Кожа вокруг глаз была полностью выедена. Я видел его скулы — белые и почти прозрачные, как пластмасса. Из носа торчала кровяная сосулька. Она тянулась до самого основания подбородка.

Я отступил на шаг, пытаясь побороть подступавшую тошноту. Но какая-то неведомая сила упорно толкала меня вперед. Чувство это было сродни любопытству, но гораздо сильнее: у меня появилось безумное желание снять перчатки и коснуться лица этого человека. Трудно было подобрать объяснение этому патологическому порыву, но у меня хватило сил, чтобы одолеть его, и я начал пятиться назад — шаг, другой; к тому времени, как я отступил шага на четыре, эмоции улеглись, в душе осталось лишь отвращение. Пока я продвигался к выходу, взгляд пустых глазниц пилота неотступно преследовал меня. Выражение его лица было просительно-скорбным, и в моем сознании почему-то промелькнуло сравнение с мордой енота.

— Что ты там делаешь, черт бы тебя побрал? — спросил Джекоб, все еще маячивший в дверном проеме.

Я не ответил ему. Сердце глубоко билось, и его удары молотом отдавались в висках. Я наткнулся на рюкзак, обернулся и ногой подпихнул его в сторону двери. Он был на удивление тяжелым, словно набит грязью, и эти ассоциации вызвали у меня новый приступ тошноты.

— В чем дело? — не унимался Джекоб. Я молча двинулся к нему, продолжая подталкивать ногой рюкзак. Джекоб освободил проход.

Добравшись до двери, я надавил на нее плечом и сумел приоткрыть еще дюйма на три. Джекоб и Лу наблюдали за мной — на их лицах застыло любопытство, смешанное с изумлением и страхом. Когда я выглянул наружу, дневной свет буквально ослепил меня. Я вытолкнул из двери рюкзак, потом выбрался сам и, обессилев, рухнул в глубокий снег.

— Ты весь в крови, Хэнк, — проговорил Джекоб. Он приложил руку к своему лбу и обернулся к Лу. — Эта птица ранила его.

Лу внимательно посмотрел на мой лоб. Я чувствовал, как по левой брови стекает тоненький ручеек крови. Вместе с ним по коже струился холодок.

— Она выклевала ему глаза, — сказал я. Джекоб и Лу тупо уставились на меня. — Птица. Она сидела на колене пилота и клевала ему глаза.

Джекоб поморщился. Лу скептически посмотрел на меня.

— Виден его череп, — продолжал я. — Кости.

Я опустился на четвереньки, зачерпнул пригоршню снега и приложил его к пылающему лбу.

Подул ветерок — яблони, слегка поскрипывая, раскачивались под его порывами. Воронам, сидевшим на ветках, теперь приходилось время от времени взмахивать крыльями, чтобы удержать равновесие. Близились сумерки, и казалось, будто с дневным светом уходит и тепло.

Я убрал со лба снег. Он стал слегка бурым от крови. Сняв перчатку, я провел пальцем по ране. Надувалась шишка; ощущение было такое, словно под кожу мне зашили стеклянный шарик или крошечное яйцо.

— У тебя шишка, — сказал Джекоб. Ружье у него теперь было перекинуто через левое плечо, куртка наглухо застегнута.

Лу опустился на корточки возле рюкзака. Веревка на нем была завязана крепким узлом, и Лу пришлось снять перчатки, чтобы с ним справиться. Мы с Джекобом молча наблюдали за тем, как он трудится. Ослабив узел, он открыл рюкзак.

Стоило Лу заглянуть внутрь, как выражение его лица странным образом изменилось. Первоначальная растерянность уступила место взволнованности и изумлению; щеки запылали, губы растянулись в улыбке, обнажившей его гнилые зубы. Глядя на него, я вдруг поймал себя на мысли, что мне совсем не хочется знать о том, что находится в рюкзаке.

— Черт возьми, вот это да! — воскликнул Лу. Он полез в мешок и осторожно, даже с опаской коснулся его содержимого — словно там сидело живое существо, готовое цапнуть его за руку.

— Что там? — спросил Джекоб. Он, с трудом передвигая ноги, направился к Лу.

Меня охватило дурное предчувствие — вспомнив, каким тяжелым мне показался рюкзак, я вдруг подумал о том, что в нем наверняка спрятан труп, и, скорее всего, расчлененный.

— Здесь деньги. — Лу расплылся в улыбке. — Смотри.

И он наклонил рюкзак.

Джекоб нагнулся и недоверчиво заглянул внутрь. Челюсть его отвисла. Я подошел ближе и тоже опешил от увиденного: рюкзак действительно был доверху набит деньгами; тугие пачки были аккуратно перевязаны тонкими бумажными лентами.

— Стодолларовые купюры, — проговорил Лу. Он вытащил одну пачку и покрутил ее в руках.

— Не дотрагивайся, — сказал я. — Ты оставишь на них отпечатки пальцев.

Он мрачно покосился на меня, но все-таки положил пачку на место. Потом надел перчатки.

— Как ты думаешь, много здесь? — спросил Джекоб.

Они оба посмотрели на меня, взывая к моей бухгалтерской компетенции.

— По десять тысяч в пачке… — Я окинул взглядом рюкзак, прикидывая, сколько пачек он мог вместить. — Пожалуй, здесь около трех миллионов долларов.

Я выпалил это почти не задумываясь. И только потом до меня дошло, насколько нелепо мое предположение. Поверить в то, что можно вот так запросто наткнуться на целое состояние, было трудно.

Лу вытащил еще одну пачку — на этот раз он действовал в перчатках.

— Не трогай их, Лу, — снова сказал я.

— Но я же в перчатках.

— Полиция наверняка захочет снять отпечатки пальцев с этих пачек. А ты сотрешь те, которые уже здесь имеются.

Он нахмурился и бросил пачку обратно в рюкзак.

— Неужели и впрямь около трех миллионов? — спросил Джекоб.

— Конечно, — буркнул Лу. — Не будь дураком.

Джекоб проигнорировал это замечание.

— Ты думаешь, это деньги наркомафии? — Он посмотрел на меня.

Я пожал плечами.

— Они из банка. — Я жестом указал на рюкзак. — Так обычно упаковывают деньги в банках. По сто билетов в пачке.

Неожиданно на противоположной стороне сада появился Мэри-Бет; он торопливо пробирался через снег к самолету. Вид у него был удрученный, словно он обиделся на нас за то, что мы не составили ему компанию в погоне за лисицей. Мы молча наблюдали за его приближением; никто так и не высказался по поводу его возвращения. Одна из ворон каркнула на пса, и это устрашающее «кар-р-р» пронеслось в морозном воздухе, как сигнал горна.

— С ума сойти, — воскликнул я. — Похоже, этот парень ограбил банк.

Джекоб с сомнением покачал головой.

— Три миллиона…

Мэри-Бет, поджав хвост, вышел из-за носовой части самолета. Он бросил на нас грустный, усталый взгляд. Джекоб присел на корточки и рассеянно потрепал собаку по голове.

— Судя по всему, ты собираешься сдать эти деньги, — проговорил Лу.

Потрясенный, я уставился на него. До сих пор мне и в голову не приходило, что возможен любой другой вариант.

— А ты хочешь оставить их себе?

Лу взглядом обратился за поддержкой к Джекобу, потом вновь посмотрел на меня.

— Почему бы нам не взять себе по пачке? По десять тысяч долларов на брата, а остальное сдать?

— Для новичков объясняю: это называется воровством.

Лу брезгливо поморщился.

— Воровством? А у кого мы украли? У него? — Он махнул рукой в сторону самолета. — Думаю, этому парню уже все равно.

— Это очень большие деньги, — проговорил я. — Кто-то наверняка знает об их пропаже и уже ищет. Я вас уверяю.

— Ты хочешь сказать, что донесешь на меня, если я оставлю себе пачку? — Лу выудил из рюкзака пачку банкнот и покрутил ею перед моим носом.

— Мне и не придется этого делать. Тот, кто разыскивает деньги, знает точную сумму пропажи. Если мы сдадим денег чуть меньше, а ты начнешь сорить по городу стодолларовыми купюрами, этим людям не составит труда вычислить причину недостачи.

Лу махнул рукой.

— Я все-таки хочу рискнуть, — сказал он и с улыбкой посмотрел на Джекоба. Тот улыбнулся ему в ответ.

Я нахмурился, рассердившись на них обоих.

— Не дури, Лу.

Лу ухмыльнулся. Засунув пачку денег себе в карман, он вытащил из рюкзака еще одну и протянул ее Джекобу. Джекоб взял ее, но, казалось, не без колебания. Он так и сидел на корточках, в одной руке сжимая ружье, в другой — деньги, и выжидательно смотрел на меня. Мэри-Бет возился в снегу у его ног.

— Не думаю, что ты осмелишься выдать меня, — произнес Лу. — И уж точно знаю, что не выдашь своего брата.

— Дай мне только добраться до телефона, Лу, и ты увидишь.

— Ты меня заложишь?

Я попытался щелкнуть пальцами, но в перчатках это оказалось невозможным.

— Что-то в этом роде, — ответил я.

— Но почему? Я ведь никому не причиняю вреда.

Джекоб все еще сидел на корточках, зажав в руке деньги.

— Положи их обратно, Джекоб, — попросил я. Он не пошевелился.

— Тебе, может, и наплевать на эти деньги, — проговорил Лу. — У тебя приличная работа. Чего нельзя сказать о нас с Джекобом. Так что нам они очень пригодятся.

Голос его сорвался на жалобное нытье, и, услышав это, я почувствовал необыкновенную уверенность в себе, свое превосходство. Я понял, что акценты в наших взаимоотношениях сместились. Теперь я был «на коне», судьба трофеев была в моих руках. Я улыбнулся Лу.

— Но у меня в любом случае будут неприятности, если ты прикарманишь деньги. Ты засыплешься, а меня возьмут как соучастника.

Джекоб начал было подниматься, но потом вдруг опять присел.

— Почему бы тогда не взять все деньги? — спросил он, переводя взгляд с Лу на меня.

— Все? — повторил я. Эта идея казалась настолько абсурдной, что я громко расхохотался, отчего у меня сразу же разболелся лоб. Я поморщился, ощупав пальцами шишку. Она все еще слегка кровоточила.

— Просто взять мешок, — продолжал Джекоб, — оставить мертвого парня в самолете и сделать вид, что нас здесь вообще не было.

Лу, ухватившись за эту идею, согласно закивал.

— Разделим поровну на троих.

— Нас поймают, как только мы начнем их тратить, — сказал я. — Представьте, как мы трое вдруг начнем сорить стодолларовыми бумажками в магазинах нашего городка.

Джекоб замотал головой.

— Мы могли бы выждать некоторое время, потом покинуть город и начать новую жизнь в каком-нибудь другом месте.

— По миллиону каждому, — подхватил Лу. — Подумай.

— Вы все равно с такой суммой не скроетесь. — Я вздохнул. — Рано или поздно обязательно попадетесь на какой-нибудь ерунде.

— Как ты не понимаешь, Хэнк? — Голос Джекоба срывался от нетерпения. — Ведь эти деньги как будто и не существуют вовсе. Никто, кроме нас, о них не знает.

— Это три миллиона, Джекоб. Где-то же они пропали. Ты не сможешь убедить меня в том, что их никто не разыскивает.

— Если бы их искали, мы бы уже слышали об этом. В «Новостях» давно бы промелькнула эта информация.

— Это деньги наркомафии, — уверенно заявил Лу. — А это подпольные дела. Власти здесь ни при чем.

— Ты не… — начал было я, но Лу резко оборвал меня.

— Господи, Хэнк. Такие деньги плывут прямо нам в руки. Это же настоящая американская мечта, а ты хочешь пройти мимо.

— Надо работать на американскую мечту, Лу. Нельзя же ее своровать.

— Ну, в таком случае наша находка почище американской мечты.

— Какой резон сдавать эти деньги? — спросил Джекоб. — Никому не будет хуже, если мы возьмем их себе. Никто ничего не узнает.

— Это же воровство, Джекоб. Неужели непонятно?

— Вовсе это не воровство, — твердо сказал он. — Просто мы нашли утерянное сокровище, сундук, набитый золотом.

В его рассуждениях была доля здравого смысла. Я это понимал, но в то же время мне казалось, что мы упускаем из виду нечто очень важное. Мэри-Бет заскулил, и Джекоб, не отрывая от меня взгляда, принялся ласкать его. Вороны тихо сидели на ветках деревьев, сгорбившись, словно маленькие грифы. Быстро сгущались сумерки.

— Решайся, Хэнк, — проговорил Лу. — Хватит упрямиться.

Я промолчал; меня одолевали сомнения. Хотя я и упивался своей властью над Джекобом и Лу, мне вовсе не хотелось оставаться в дураках из-за одного лишь глупого желания настоять на своем, не подчиниться их воле. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я невольно задумался над тем, как же все-таки обставить эту кражу. И, словно по волшебству, по велению свыше, меня вдруг осенило: в голове возник простой план присвоения денег без риска разоблачения. Суть его состояла в том, что я мог бы спрятать деньги в надежном месте до тех пор, пока не найдут самолет. Если его обнаружат, но трех миллионов долларов не хватятся, мы поделим их с Лу и Джекобом и разбежимся в разные стороны. Если же окажется, что кому-то известно о пропаже, я сожгу деньги. Рюкзак и его содержимое были бы единственными уликами против меня. И до тех пор, пока Лу и Джекоб не получат свои доли, я буду полностью контролировать ситуацию. В случае опасности я смогу тут же ликвидировать улики и смыть с себя всяческие подозрения.

Оглядываясь назад после всего, что случилось, мне самому не верится, что с такой легкостью я вступил на этот путь. Размышления заняли не более двадцати секунд — треть минуты решила исход дела. На какое-то мгновение в моих руках оказалась судьба не только этих денег, но и моя собственная, Джекоба и Лу, и все же я так и не осознал, какую тяжесть взваливаю на себя, не было у меня и предчувствия того, что всего лишь через несколько секунд я стану участником событий, которые в корне изменят жизнь каждого из нас. По неопытности я счел свой выбор вполне естественным: ведь откажись я сразу от мешка — непременно пришлось бы сдать его шерифу, и тогда — прощай навек так легко обретенное богатство. С другой стороны, мой план давал мне возможность повременить с окончательным решением до тех пор, пока мы не получим всю информацию о пропаже. И я отважился на риск, обойти который был не в силах.

— Хорошо, — сказал я. — Кладите деньги на место.

Никто из моих спутников не шевельнулся.

— Мы оставляем их себе? — спросил Лу.

— Я забираю их.

— Ты? — изумился Джекоб. — Ты хочешь сказать, что берешь их себе?

— Вот что мы сделаем. Я спрячу их на полгода. Если за это время никто их не хватится, мы разделим все на троих.

Джекоб и Лу уставились на меня, пытаясь осмыслить услышанное.

— Почему именно ты будешь их хранить? — поинтересовался Лу.

— У меня будет надежнее. Все-таки семья, работа… Мне есть что терять в случае чего.

— Почему не разделить их прямо сейчас? — настаивал он. — И каждый хранил бы свою долю.

Я покачал головой.

— Сделаем так, как я сказал. Если вы против, тогда сдадим эти деньги сегодня же. Решайте.

— Ты нам не доверяешь? — спросил Джекоб.

— Нет, — ответил я. — Пожалуй, нет.

Он кивнул, но промолчал.

— Самолет обнаружат раньше чем через полгода, — сказал Лу. — Придет весна, и кто-нибудь обязательно на него наткнется.

— Тогда-то мы и узнаем наверняка, известно ли кому-нибудь о том, что в самолете были деньги.

— А если выяснится, что известно? — спросил Джекоб.

— Я сожгу их. Единственная возможность присвоить их себе — это быть абсолютно уверенными в том, что нас не поймают. Если возникнет хотя бы малейшая опасность, я тут же избавлюсь от денег.

— Сожжешь их, — раздраженно буркнул Лу.

— Совершенно верно. До последней бумажки.

Повисло молчание. Мы все уставились на рюкзак.

— И никому ни слова, — предупредил я и посмотрел на Лу. — Даже Ненси.

Ненси была подружкой Лу, с которой он жил вот уже несколько лет. Она работала в салоне красоты в Сильвании.

— Все равно рано или поздно придется ей рассказать, — сказал он. — Она же захочет узнать, откуда у меня столько денег.

— Ты сможешь ей все рассказать, только когда мы решим, что находимся в полной безопасности. И ни минутой раньше.

— В таком случае условие распространяется и на Сару, — заявил Лу.

Я кивнул, словно это было само собой разумеющимся.

— Будем жить как жили. Единственное, о чем я вас прошу, — это заткнуться на ближайшие полгода. Деньги будут вас ждать. Можете не сомневаться.

Джекоб и Лу примолкли и задумались.

— Договорились? — Сначала я посмотрел на Лу, потом на Джекоба. Лу был мрачен, явно сердился на меня. Он промолчал. Джекоб пожал плечами, заколебался на мгновение, потом неохотно кивнул. И бросил свою пачку денег обратно в мешок.

— Лу? — произнес я.

Лу не шелохнулся. Мы с Джекобом выжидательно уставились на него. Наконец, скорчив гримасу, словно превозмогая боль, он вытащил из куртки заветную пачку, несколько мгновений рассматривал ее, потом, очень медленно, засунул в рюкзак.

— Давай хотя бы пересчитаем для начала, — глухо произнес он.

Я улыбнулся ему — нет, скорее, ухмыльнулся. Его недоверчивость забавляла меня.

— Хорошо, — согласился я. — Пожалуй, это неплохая идея.

2

Темнело. Мы решили вернуться к машине и там пересчитать деньги. Пока мы пробирались к дороге, Джекоб и Лу вслух мечтали о том, как они распорядятся обретенным богатством. Джекоб хотел обзавестись аэросанями, телевизором с большим экраном и рыбацкой лодкой, которую собирался назвать «Спрятанное сокровище». Лу намеревался вложить половину своей доли в фондовую биржу, а на остальное приобрести домик на взморье во Флориде — с ванной и баром. Я шел и слушал — мне все время хотелось вмешаться, предупредить их, чтобы они пока не строили никаких планов — мало ли что могло случиться, — но я почему-то молчал.

Мы с Лу несли рюкзак вдвоем, поддерживая его с обеих сторон; идти с такой поклажей было нелегко, но зато Джекоб от нас не отставал. Всю дорогу он болтал без умолку, словно ребенок. Его буквально распирало от радостного волнения, он источал его, словно запах.

С закатом солнца стало заметно прохладнее, снег покрылся ледяной глазурью и звонко хрустел под нашими ногами. В лесу уже было довольно темно. Ветки деревьев, неожиданно выныривая из темноты, хлестали нас по лицам, и приходилось все время уклоняться от их ударов, лавировать — совсем как боксерам.

На обратный путь ушло почти полчаса. Когда мы выбрались наконец на дорогу, Джекоб засунул ружье за спинку переднего сиденья своего грузовичка и принялся искать фонарь, а мы с Лу тем временем выгружали содержимое рюкзака на заднее сиденье. Думаю, нас обоих шокировало количество пачек, высыпавшихся из мешка. Зачарованные невиданным доселе богатством, мы даже не заметили приближения грузовичка шерифа и очнулись, лишь когда он подъехал почти вплотную. Возможно, если бы мы увидели его раньше, заметили бы светящиеся фары его автомобиля, еще когда они только замаячили на горизонте, я бы и повел себя иначе. У меня было бы время все обдумать, трезво оценить степень риска, и тогда, быть может, дождавшись, когда шериф поравняется с нами, я бы и рассказал ему о самолете. Показал бы ему деньги, объяснил, что мы как раз собирались связаться с ним, — одним словом, покончил бы с этой историей раз и навсегда, передав ему драгоценную находку и тем самым избавившись от грядущих неприятностей.

Но этого не случилось. Грузовичок шерифа был уже ярдах в двухстах от нас, когда мы его заметили. Вернее, сначала расслышали — рев мотора и хруст шин, скользивших по подмерзшему шоссе. Мы с Лу одновременно взглянули на дорогу. Через какую-то долю секунды из-за спинки переднего сиденья вынырнула и голова Джекоба.

— Проклятье, — расслышал я его голос.

Не задумываясь, действуя чисто инстинктивно, как зверь, прячущий свою добычу, я шумно захлопнул заднюю дверцу. Деньги с мягким шорохом посыпались с сиденья на пол. Пустой рюкзак мы сбросили на землю — я наклонился, чтобы поднять его, и швырнул поверх пачек, стараясь хоть как-то прикрыть их.

— Иди вперед, к Джекобу, — прошептал я Лу. — Дай мне самому переговорить с ним.

Лу, пригнувшись, поспешил выполнить мое распоряжение. Вот показался и шериф — тормоза его автомобиля пронзительно взвизгнули, когда он останавливался на противоположной стороне дороги. Он перегнулся через сиденье и высунул голову в окно, а я двинулся навстречу, чтобы поприветствовать его.

Формально Карл Дженкинс не был шерифом, как таковым, но все называли его именно так. Должность шерифа существовала только в масштабе округа, а Карл работал на город. Он был единственным в Ашенвиле полицейским и пребывал в этом качестве вот уже лет сорок. Люди звали его шерифом за неимением другого уважительного титула.

— Хэнк Митчелл! — радостно воскликнул он, когда я подошел к его автомобилю. Лицо шерифа озаряла улыбка, словно он проделал долгий путь как раз в надежде встретить именно меня. Мы не были в приятельских отношениях — так, шапочное знакомство, — но я всегда чувствовал, что он искренне мне симпатизирует. Думаю, подобные ощущения он вызывал у многих; было в нем нечто — обезоруживающая приветливость, что ли, а может, все дело в обаянии его лучезарной улыбки.

Дженкинс был невысок ростом, ниже меня. Круглолицый, с широким лоснящимся лбом и маленьким, тонкогубым ртом. Он отличался подчеркнутой элегантностью: его форма цвета хаки всегда была безупречно отутюжена, ногти подстрижены, густые седые волосы расчесаны на строгий пробор. Он часто улыбался, и от него всегда исходил запах чистоты и свежести — сладковатая смесь талька и крема для обуви.

Я остановился в нескольких шагах от его машины.

— Что, мотор барахлит? — справился он.

— Нет, — ответил я. — Все из-за собаки.

Я чувствовал себя на удивление спокойно. Мысль о деньгах на какое-то время покинула меня. Я был почти уверен, что шериф не станет выходить из машины, так что проблем у нас не возникнет. Я рассказал ему про лисицу.

— Он загнал ее на дерево? — заинтересовался Карл.

— Мы так думали, но не прошли по парку и ста ярдов, как он уже выскочил нам навстречу.

Карл внимательно посмотрел на меня; на его лице отразилось беспокойство.

— Что у тебя с головой?

Я ощупал шишку на лбу и махнул в сторону леса.

— Наткнулся на ветку, — сказал я. Это было первое, что пришло мне на ум.

Он задержал на мне взгляд еще на секунду-другую потом переключил свое внимание на Джекоба и Лу. Когда он затормозил на дороге, они помахали ему рукой, а сейчас сидели в машине и, почти уткнувшись друг в друга, о чем-то заговорщически шептались. Лу отчаянно жестикулировал, Джекоб кивал, поддакивая приятелю. Мэри-Бет сидел у Джекоба на коленях, уставившись на нас из окна.

— Они что, выпили? — тихо спросил Карл.

— Нет еще, — ответил я. — Мы с Джекобом днем были на кладбище.

— На кладбище?

Я кивнул.

— Ходили на могилы к родителям. Мы всегда навещаем их в этот день.

— В канун Нового года? — просиял Карл. Казалось, идея ему понравилась.

— Я взял выходной, — добавил я.

Карл потянулся к приборной доске и включил обогреватель на полную мощность. В кабину шумно хлынул поток теплого воздуха.

— Джекоб все еще без работы? — спросил Карл.

— Ищет, — соврал я, почувствовав неловкость, как это бывало всякий раз, когда разговор заходил на эту тему.

— А Лу работает?

— Нет. Не думаю.

Карл печально покачал головой, задумчиво глядя на них через дорогу.

— Вот ведь позор какой, а? Двое взрослых мужиков, работоспособных. Эта страна… — Он не договорил, углубившись в свои мысли.

— Что ж, — начал было я, — наверное, нам…

— Лу, помнится, тренировал бейсбольную команду, — прервал меня Карл. — В детском спортклубе в Мичигане. Он был чертовски хорош в нападении. Ты знаешь об этом?

— Нет, — ответил я. — Никогда раньше не слышал.

— Глядя на него сейчас, трудно догадаться. Но было время…

Со скрипом открылась дверца грузовичка Джекоба. Карл примолк: Джекоб выбрался из машины и неуклюже двигался в нашу сторону.

— Привет, Джекоб, — сказал Карл. — Я уже подумал, что ты меня избегаешь.

Джекоб заискивающе улыбнулся. Это была его обычная реакция при встрече с представителями власти. Я тут же вспомнил, что эта привычка живет в нем с детства. Так Джекоб смотрел на учителя, когда тот вызывал его к доске.

— Я что-то замерз, — затараторил он. — Так что хотел погреться в машине.

— Хэнк сказал мне, что вы сегодня навещали могилы родителей.

Джекоб бросил на меня быстрый взгляд и неуверенно кивнул.

— Это дело хорошее, — сказал Карл, — очень хорошее. Надеюсь, мои дети тоже не забудут меня после моей смерти.

— Это была воля нашего отца, — пояснил Джекоб. — Он оговорил ее в своем завещании.

Карл, казалось, не слушал его.

— Я помню вашего отца, — начал было он, но вдруг запнулся, словно не был уверен в том, что не путает нашего отца с каким-нибудь другим умершим жителем Ашенвиля. Покачав головой, он добавил: — Хороший был человек. Очень хороший.

Мы не нашлись с ответом. Возникла неловкая пауза, которую в конце концов нарушил Джекоб.

— Ты рассказал ему про самолет? — обратился он ко мне.

Я в ужасе уставился на брата. На его лице застыла глупая ухмылка, в толстых щеках прорезались ямочки, губы приоткрылись, оголив крупные зубы. Он взглянул на меня, и я вдруг испугался, что он сейчас подмигнет.

— Что такое? — спросил Карл. Он перевел взгляд с Джекоба на меня.

— Мы с Хэнком проезжали здесь во вторник, и нам показалось, что где-то неподалеку пикирует самолет.

— Самолет?

Джекоб кивнул.

— Шел довольно сильный снег, и мы так и не поняли, что случилось, но звук был такой, словно у самолета отказал двигатель.

Карл, взметнув брови, выжидательно уставился на него. Я лихорадочно соображал, как сменить тему разговора, но безуспешно. Мне ничего не оставалось, как только молить Бога о том, чтобы Джекоб наконец заткнулся.

— Не было никаких сообщений о пропавшем самолете? — спросил Джекоб.

— Нет, — медленно, нараспев, произнес Карл, всем своим видом показывая, что напряженно думает, — Что-то не припоминаю.

Он вновь взглянул на меня.

— Так вы слышали только рев двигателя? Но ничего не видели?

Я силой заставил себя кивнуть.

— Тогда это могло быть и что-то другое. Мотоцикл, аэросани или цепная пила. — Он жестом показал на юго-восток. — Может, Дуайт Педерсон что-нибудь ремонтировал.

Мы развернулись и бросили взгляд через поле, пытаясь рассмотреть ферму Педерсона. В нижних этажах дома горел свет, но сарай и другие надворные постройки уже затерялись в темноте.

— Если что-нибудь услышите, — проговорил Джекоб все с той же шутовской улыбкой на лице, — обязательно дайте нам знать. Мы могли бы показать место, где мы находились в тот момент.

— Я уверен, что такого рода информация уже давно просочилась бы, — сказал Карл. — Самолеты бесследно не исчезают, наверняка кто-нибудь заметил падение, если оно было.

Я посмотрел на часы, пытаясь завершить беседу, прежде чем Джекоб скажет еще хоть слово.

— Наверное, вам не терпится побыстрее добраться до дома, Карл. Уже шестой час.

Вздохнув, он покачал головой.

— Мне сегодня допоздна работать — канун Нового года и все такое. Раздолье для нетрезвых водителей. — Он взглянул на Джекоба. — Надеюсь, ты не из их числа.

Улыбка исчезла с лица Джекоба.

— Нет. Вам не стоит беспокоиться на мой счет.

Карл задержал на нем взгляд, словно ожидая услышать еще что-то. Потом повернулся ко мне.

— Как самочувствие Сары? Она ведь скоро должна родить, если я не ошибаюсь?

— В конце января, — ответил я. Жена моя была на восьмом месяце беременности нашим первым ребенком.

— Передавайте ей мои поздравления с Новым годом. — Карл начал закрывать окно. — И скажите Лу, чтобы в следующий раз не был таким робким. Я не кусаюсь.

Пока мы садились в машину, Карл уже отъехал. Он продолжил путь на запад, удаляясь от Ашенвиля.

— Надо немного выждать, Джекоб, — сказал я. — Не стоит следовать за ним. Поворачивай обратно, в город.

Джекоб завел двигатель. Ему не сразу удалось развернуться на узком шоссе.

— Езжай медленно, — проговорил я, опасаясь, что, если мы поедем быстро, пачки денег вылетят через дыру, что зияла у нас под ногами.

Все какое-то время молчали, но, когда грузовик выбрался на нашу дорогу и мы уже ехали по мосту через речку Андерс, я не выдержал:

— Чья это была идея? Спросить про самолет?

Я подался вперед, чтобы видеть их лица. Лу сидел посередине, у него на коленях устроилась собака. Он обхватил ее обеими руками и прижал к груди. Ответа я так и не дождался.

— Твоя идея, Лу? — Я хотел задать вопрос как можно тише и спокойнее, чтобы они прочувствовали весь ужас того, что натворили, но голос выдал меня, прозвучав резко и злобно.

Лу пожал плечами.

— Мы вместе придумали.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы выяснить, разыскивают ли самолет, — выпалил торжествующим тоном Джекоб, явно уверенный в том, что переплюнул меня в ловкости и находчивости. — И не только поэтому. Теперь, если начнутся поиски, Карл в первую очередь обратится к нам. А мы уже будем во всеоружии.

— Вы только что решились украсть три миллиона долларов и первое, что делаете, — бежите с расспросами к шерифу. Неужели вам это не кажется, мягко говоря, глупостью?

— Зато мы выяснили, что самолет никто не ищет, — сказал Джекоб. — А если бы не спросили, так никогда бы и не узнали этого.

— Эх Джекоб, ну как ты не понимаешь, что идея ваша — дурацкая. Если самолет найдут сейчас и выяснится, что пропали деньги, шерифу не составит труда вычислить, чьих это рук дело.

— Но в том-то и заключается наш расчет. Если бы мы взяли деньги, то ни за что не стали бы заводить с ним разговор о самолете — это же логично!

— Обещай мне, что больше подобных экспромтов не будет.

Он улыбнулся.

— Неужели ты не оценил, как тонко мы все обыграли? Ведь, задав ему вопрос о самолете, мы стали его помощниками.

— Это было очень рискованно, — не унимался я. — И глупо.

— Но сработало же. Мы выяснили…

— Это не игра, Джекоб. Мы совершили преступление. За свой сегодняшний поступок мы можем угодить за решетку.

— Хватит тебе, Хэнк, — вмешался Лу. — Никто не собирается отправлять нас за решетку. Все мы чисты перед законом, криминала ни за кем не числится. Любой на нашем месте поступил бы точно так же.

— Ты хочешь сказать, что мы не совершили преступление?

— Я хочу сказать, что за это нас никто не упрячет в тюрьму. Даже если нас обвинят в краже, приговор будет условным.

— Особенно если учесть, что мы пока еще не истратили ни цента, — подхватил Джекоб. — Я думаю…

— Меня не интересует, что ты думаешь, — сорвался я на крик. — Если только я заподозрю, что вы предпринимаете какие-то рискованные шаги, деньги тут же сожгу. — Я перевел взгляд с Джекоба на Лу. — Поняли?

Они промолчали.

— Я не собираюсь отправляться в тюрьму из-за глупостей двух идиотов.

Они оба уставились на меня, ошарашенные моей бурной реакцией. Мэри-Бет жалобно заскулил. Я посмотрел в окно. Мы двигались на юг по Бернт-роуд; по обе стороны дороги тянулись бескрайние поля.

Я глубоко вздохнул и попытался успокоиться.

— Прошу вас лишь об одном: будьте осторожны, — сказал я.

— Мы будем осторожны, Хэнк, — заверил меня Джекоб. — Конечно, а как же иначе.

Лу промолчал, но, даже отвернувшись к окну, я мог с уверенностью сказать, что он сейчас ухмыляется.

— Останови машину, — попросил я. — Мы можем пересчитать деньги здесь.

Джекоб притормозил у обочины, и мы выбрались из машины, окунувшись в холодную тьму. Мы находились милях в трех к западу от города. Заснеженные поля простирались по обе стороны дороги, и вокруг не было видно ни домов, ни огней. Приближавшуюся к нам машину мы смогли бы заметить на расстоянии мили.

Джекоб и Лу считали деньги, я стоял за их спинами с фонарем в руке. Мэри-Бет остался в пустом грузовике, заснув на сиденье. Джекоб и Лу разложили пачки по стопкам, в каждой — по десять пачек. Казалось, потребуется вечность, чтобы все это пересчитать. Я попеременно смотрел то на деньги, то на дорогу, готовый тотчас же подать сигнал тревоги, если вдруг увижу приближающиеся огни.

Вечер был очень тихим. Лишь слегка посвистывал ветер, гоняя по голым полям, да кое-где, поскрипывая, оседал у обочины снег; и в это безмолвие вторгался мягкий, но настойчивый шорох — такой обычно сопровождает раздачу карт в казино — это Джекоб и Лу отсчитывали пачки денег.

Результатом их кропотливого труда были сорок четыре стопки, вытянувшиеся в линию вдоль борта грузовичка. В них было четыре миллиона четыреста тысяч долларов.

Осознать это удалось не сразу. Какое-то время мы молча стояли, уставившись на деньги. Лу вновь пересчитал стопки, дотрагиваясь до верхушки каждой из них указательным пальцем.

— И сколько же выходит на брата? — прошептал Джекоб.

Мне пришлось на секунду задуматься.

— Почти по полтора миллиона.

Ошарашенные, мы все никак не могли оторвать взгляда от денег.

— Убирай, — сказал я наконец, поежившись от холода. Я вручил Джекобу рюкзак и стал наблюдать, как он постепенно разбухает, наливается тяжестью своего ценного содержимого. Когда все деньги были сложены, я втащил рюкзак в машину.

Лу жил на юго-западе Ашенвиля, в прямо противоположном моему районе, — мы отправились сначала туда. Становилось все холоднее, на лобовом стекле уже проступали ледяные узоры. Порванный целлофан, некогда служивший задним стеклом, яростно трепыхался на ветру, пропуская в кабину мощный поток морозного воздуха. Мэри-Бет, которому отвели место сзади, зябко жался к нам, и я чувствовал, как он дышит мне в ухо. Мешок с деньгами лежал на полу, я крепко сжимал его ногами. А для пущей сохранности придерживал еще и рукой.

Когда мы подъехали к дому Лу, было без четверти семь.

Машина Ненси стояла во дворе, в доме горел свет. Дом был большой, но ветхий — один из самых старых в округе. Лу и Ненси арендовали его у Сонни Мейджора, чей дед когда-то владел всеми окрестными угодьями, выращивая на них кукурузу и капусту; в лучшие времена, до Великой депрессии, он был одним из представителей окружного джентри. Но потом дела пошли худо. За несколько лет отец Сонни продал почти все свои земли, оставив лишь пару узких полос, что тянулись вдоль дороги. Одна из них кормила фермерский дом, другая же — меньшая, в три четверти мили, — крошечный, проржавевший домик-трейлер, который на ней же и располагался. Сонни жил в трейлере один, из окошка обозревая дом, в котором вырос. Он выдавал себя за плотника, но все-таки основным источником его дохода была арендная плата, которую вносили Лу с Ненси.

Джекоб притормозил возле дома. Лу выбрался из машины и, чуть помедлив, хлопнул дверцей.

— Я тут подумал… мы могли бы взять по пачке прямо сейчас, — проговорил он. — Просто чтобы было на что отпраздновать. — Он улыбнулся мне.

Я передвинулся на край сиденья, ближе к двери, не выпуская рюкзак из-под ног. Мэри-Бет пробрался в кабину; от его шерсти пахло морозом и свежестью. Он отряхнулся и устроился на сиденье, тесно прижавшись к Джекобу. Джекоб одной рукой обнял собаку.

— Забудь про деньги, Лу, — сказал я.

Он утер нос рукой.

— Что ты хочешь этим сказать?

— В твоей жизни в ближайшие шесть месяцев ничего не изменится, — пояснил я.

Дом Лу окружали деревья — громадные, с толстыми серыми стволами, уносящимися далеко ввысь, в темноту ночного неба. Они слегка покачивались на ветру, задевая друг друга ветвями. Чуть дальше возле дороги просматривался трейлер Сонни. Свет в окне не горел. Очевидно, его не было дома.

— Все, о чем я прошу… — начал было Лу, но я покачал головой, обрывая его на полуслове.

— Ты как будто не слышишь меня, Лу. Не надо меня ни о чем просить, понимаешь?

Я потянулся к двери и захлопнул ее. Лу пристально посмотрел на меня через стекло, потом, обменявшись короткими взглядами с Джекобом, повернулся и медленно побрел к дому.

От дома Лу до моего было минут сорок езды. Большую часть пути мы с Джекобом молчали; каждый думал о своем. Я прокручивал в памяти встречу с Карлом. Я обманул его; ложь вырвалась легко и естественно, и меня это удивило. Никогда раньше я не замечал за собой склонности к вранью. Даже ребенком я не умел обманывать, мне не хватало самоуверенности, непременного хладнокровия, и мои попытки солгать вечно заканчивались поражением — я либо трусил в решающий момент, либо во всем сознавался. Сейчас, вспоминая свой разговор с Карлом, я не находил ни одного прокола, ни одного слабого места в своем рассказе. Джекоб, что и говорить, дал маху, спросив про самолет, но теперь я начинал понимать, что его «выступление» было не таким уж компрометирующим, как мне показалось поначалу. Возможно, он и был прав, когда утверждал, что сделал это для нашей же пользы.

Про деньги я почему-то совсем не думал. Я пока еще не мог позволить себе считать их своими. Сумма была слишком велика для моей скромной персоны; она представлялась мне абстрактной, ничего не значащей цифрой. Я чувствовал, что балансирую на острие ножа — во мне схлестнулись эдакий петушиный задор и жуткий страх перед разоблачением, — но это ощущение возникло исключительно оттого, что я солгал Карлу. Осмыслить масштаб совершенной нами кражи я пока был не в силах.

Джекоб достал из отделения для перчаток коробку леденцов и всю дорогу грыз их. Собака сидела рядом с ним на сиденье и, подняв уши, внимательно наблюдала за ним. Мы двигались по скоростному шоссе номер 17, пробираясь к окраинам Дельфии. Вдоль дороги уже тянулись деревья, дома сбивались в жилые кварталы. Поток транспорта становился все гуще. Я был почти дома.

Вдруг меня охватила паника: я подумал, что если нас поймают, то это случится непременно из-за Лу.

— Лу ведь расскажет обо всем Ненси, как ты думаешь? — спросил я Джекоба.

— А ты скажешь Саре? — ответил он вопросом на вопрос.

— Я же дал слово молчать.

Джекоб пожал плечами и отправил в рот очередной леденец.

— Лу тоже обещал не говорить Ненси.

Я насупился. Зная, что расскажу о случившемся Саре, как только появлюсь дома, — я даже не мог себе представить, что посмею утаить это от нее, — я еще больше засомневался в Лу. Он наверняка проболтается Ненси, и один из них в конце концов провалит все дело.

Я протянул руку к зеркальцу заднего вида и повернул его к себе, чтобы еще раз осмотреть свой лоб. Джекоб включил для меня верхний свет. Я дотронулся до шишки — она была гладкой и твердой на ощупь, как голыш. Кожа над ней стала лоснящейся и упругой, а вокруг шишки уже обозначились багряные кровоподтеки. Я лизнул большой палец руки и попытался хотя бы слегка прочистить рану.

— Как ты думаешь, как эта тварь пронюхала, что в кабине мертвец? — спросил Джекоб.

— Кто, птица?

Он кивнул.

— Они как грифы. Чуют мертвечину.

— Грифы-то хоть видят, как ты ползешь по пустыне или просто лежишь на земле. Таким образом они узнают, что им светит добыча. Но эта же тварь не могла разглядеть, что в самолете труп.

— Может, учуяла запах.

— Замороженные трупы не пахнут.

— Она просто знала, Джекоб, — сказал я.

Он опять закивал.

— Вот это точно. Именно это я и имел в виду.

Джекоб снова полез за конфетами; последнюю отдал Мэри-Бет. Собака, казалось, проглотила ее, даже не разжевав.

Когда мы подъехали к моему дому, я задержался в кабине и какое-то время сидел, уставившись в окно. У порога дома горел фонарь, освещавший деревья во дворе, их обледенелые ветки тускло поблескивали. Шторы в гостиной были опущены, над трубой вился дымок.

— Вы с Лу сегодня вечером пойдете куда-нибудь? — спросил я. — Встретить Новый год?

В машине было холодно, изо рта шел пар. За окном виднелось беззвездное, затянутое облаками небо.

— Думаю, да.

— С Ненси?

— Если она захочет.

— Будете выпивать?

— Послушай, Хэнк. Не надо так напирать на Лу. Ему можно доверять. Он не меньше твоего хочет заполучить эти деньги и вовсе не собирается расстраивать наш план.

— Я и не сказал, что не доверяю ему. Просто очень уж он темный человек и к тому же пьяница.

— О, Хэнк…

— Нет, ты все-таки выслушай меня. — Я подождал, пока он обернется ко мне. — Я прошу тебя взять его под свою ответственность.

Джекоб обнял собаку.

— Что ты подразумеваешь под словом «ответственность»?

— А то, что, если он выкинет фортель, виноват будешь ты. С тебя и спрос.

Джекоб отвернулся от меня и уставился в окно. В домах моих соседей горел свет. Люди заканчивали ужинать, принимали душ, одевались, готовились к встрече Нового года.

— А кто несет ответственность за меня? — спросил он.

— Я. Готов отвечать за нас обоих. — Я улыбнулся ему. — Буду опекуном собственного брата.

Слова мои прозвучали как шутка, но в них была большая доля истины. Еще в детстве отец внушал нам, что мы должны заботиться друг о друге, что в жизни нам больше не на Кого будет опереться. «В конце концов, — любил он повторять, — человек всегда возвращается к семье, потому что связан с ней узами крови». Правда, мы с Джекобом так и не прониклись его наставлениями; еще будучи детьми, мы никогда не были опорой друг другу. В школе толстяка Джекоба безжалостно дразнили и постоянно избивали. Мне полагалось бы помочь ему, броситься на его защиту, но я совершенно не представлял, как это сделать. Я был тщедушным, костлявым ребенком, довольно малорослым для своего возраста, и мне ничего не оставалось, как стоять в плотном кольце одноклассников, окружавших моего брата и его мучителей, и вместе со всеми молча наблюдать, как его бьют. С годами стиль наших взаимоотношений не изменился: если Джекоба постигала неудача, я — сознавая свою беспомощность и смущаясь от этого — оставался лишь сторонним наблюдателем.

Я протянул руку и слегка похлопал Джекоба по плечу, понимая, насколько нелепо и неестественно выглядит это со стороны.

— Я позабочусь о тебе, — проговорил я, — а ты — обо мне.

Джекоб не ответил. Он молча смотрел, как я открываю дверцу, вытаскиваю из грузовика рюкзак и перебрасываю его через плечо. Когда я ступил на заснеженную дорожку, что вела к дому, он развернулся и уехал.

Я тихо вошел в дом и пристроил рюкзак на полу стенного шкафа в холле, сверху прикрыв его своей курткой.

Из прихожей вели две двери: та, что справа, — в столовую, слева — в гостиную. Сейчас обе были закрыты. Дверь в столовую открывалась редко: за исключением тех случаев, когда у нас бывали гости, мы всегда ели на кухне. А дверь в гостиную бывала закрыта, только когда мы зажигали камин.

В глубине прихожей, по левой стороне, находилась лестница, а вправо уходил длинный узкий коридор. Лестница вела на второй этаж, коридор — на кухню, что располагалась в задней части дома. И лестница, и коридор сейчас были погружены в темноту.

Я приоткрыл дверь в гостиную. Сара сидела в кресле возле камина с книгой в руках. Когда я вошел, она подняла взгляд — высокая, стройная женщина с темно-русыми, до плеч, волосами и большими карими глазами. Губы ее были слегка подкрашены красной помадой, волосы зачесаны назад и схвачены заколкой. Так она выглядела моложе и казалась более ранимой, чем была на самом деле. Одета она была в халат — белый махровый балахон с вышитыми голубой ниткой ее инициалами; фалды халата скрадывали ее необъятный живот — создавалось впечатление, что она просто держит на коленях подушку. Рядом на столике стояла наполовину опорожненная миска с овсянкой.

Сара проследила за направлением моего взгляда.

— Я проголодалась, — сказала она. — И к тому же не знала, когда ты вернешься.

Я подошел поцеловать ее в лоб, но не успел наклониться, как она ойкнула, схватила мою руку и прижала к своему животу. Потом мечтательно улыбнулась мне.

— Чувствуешь? — спросила она.

Я кивнул. Ребенок брыкался. Так же ритмично, как бьется сердце: два резких удара сопровождались одним мягким. Я терпеть не мог, когда она заставляла меня это делать. Мне было неприятно думать о том, что в ней живет какое-то существо, которое высасывает из нее соки, как паразит. Я убрал руку и выдавил из себя улыбку.

— Ужинать будешь? — спросила она. — Я могла бы приготовить омлет. — Сара жестом указала в дальний угол комнаты, откуда дверь вела на кухню.

Я покачал головой.

— Спасибо, мне не хочется.

Усевшись в кресло по другую сторону камина, я стал прикидывать, как правильнее начать разговор про найденные миллионы, и, пока я мучился, мне вдруг пришло в голову, что Сара вообще может не одобрить моего поступка и, чего доброго, заставит вернуть рюкзак. Эта идея позволила мне сделать одно неприятное открытие: я впервые осознал, насколько мне хочется заполучить эти деньги. При Джекобе и Лу я выступал с угрозами сдать деньги в полицию, и это позволяло мне питать иллюзии, будто я не очень-то и заинтересован в их судьбе: мол, деньги я сохраню, но с условием, что непременно будут выполнены мои требования. Теперь, оказавшись в ситуации, когда и меня могли заставить отказаться от них, я понял, насколько надуманны были на самом деле мои требования. Я хотел этих денег — сомневаться в этом не приходилось — и готов был на все, чтобы их заполучить.

Сара сидела передо мной, держа на коленях книгу.

Руку она положила на живот, на ее лице застыло мечтательное выражение. Она не сразу очнулась от своих грез.

— Ну? — спросила она наконец. — Как все прошло?

— Нормально, — ответил я, все еще погруженный в свои мысли.

— Вы так долго были на кладбище?

Я не ответил. В гостиной стоял полумрак; единственными источниками света были огонь в камине да маленькая настольная лампа возле кресла. На камине тикали миниатюрные часы, на полу, возле решетки, валялась медвежья шкура — и то и другое были свадебными подарками моих родителей. Шкура, конечно, ненастоящая — медведь был сказочный, со стеклянными глазами и белыми пластмассовыми зубами. На противоположной стене висело большое, размером с окно, зеркало в деревянной раме. В нем отражалась вся комната — я мог разглядеть и Сару, и себя, сидящего рядом с ней возле камина.

Сара подалась вперед, вглядываясь в мое лицо.

— Что с твоим лбом?

Я дотронулся до шишки.

— Ударился.

— Ударился? Обо что?

— Сара, — произнес я, — давай представим гипотетическую ситуацию. Ну, это будет что-то вроде игры.

Она отложила книгу на стоявший рядом столик и подхватила миску с овсянкой.

— Хорошо, давай.

— Порассуждаем о морали, — предупредил я.

Она зачерпнула ложку овсянки, потом вытерла рот рукой, удаляя губную помаду.

— Предположим, ты вышла прогуляться и нашла мешок с деньгами.

— И сколько денег?

Я сделал вид, что задумался.

— Четыре миллиона долларов.

Она кивнула.

— Как бы ты поступила — оставила деньги себе или сдала их в полицию?

— Это же чьи-то деньги, правда?

— Конечно.

— Стало быть, попытка оставить их себе будет выглядеть воровством?

Я пожал плечами. Мне вовсе не хотелось, чтобы она рассуждала в этом ключе.

Сара, казалось, ни на секунду не задумалась над ответом.

— Я бы отдала деньги, — сказала она.

— Отдала?

— Конечно. Что бы я делала с четырьмя миллионами? Ты можешь представить, чтобы я принесла домой такую сумму? — Она рассмеялась и отправила в рот еще одну ложку каши.

— Но ты только вообрази, что можно сделать с четырьмя миллионами. Можно ведь начать новую жизнь.

— Это воровство, Хэнк. И я бы непременно попалась в конце концов.

— А что, если бы ты была уверена, что не попадешься?

— Как можно быть уверенным в этом?

— Ну, скажем, ты бы знала, что деньги никто не разыскивает.

— А как бы я объяснила такую перемену в моем образе жизни? Роскошные наряды, поездки на Карибские острова, драгоценности, меха? Люди начали бы задавать вопросы.

— Ты бы переехала в другой город — туда, где тебя никто не знает.

Она покачала головой.

— Меня бы все время мучил страх перед разоблачением. Я бы просто не смогла спать по ночам. — Она уставилась на свои ногти. Они были покрыты ярко-красным лаком — такого же цвета была куртка Джекоба. Сара стерла с руки следы губной помады и повторила: — Нет. Я бы вернула деньги.

Я промолчал. Она поднесла ко рту миску, отхлебнула из нее молока и взглянула на меня.

— А ты бы взял их? — спросила она. Лица ее почти не было видно: его загораживало дно миски.

Я вздрогнул. Нагнувшись, принялся развязывать шнурок на ботинке.

Сара отставила миску.

— Мне кажется, здесь пахнет большой бедой.

— Предположим, тебе не грозит опасность быть пойманной. — Я резко взмахнул рукой, рассекая воздух, словно пытался усилить впечатление от своих слов. — А она и в самом деле полностью исключается.

Сара нахмурилась.

— Чьи это деньги?

— Что ты имеешь в виду? Они твои.

— Но у кого я их украла?

— У торговца наркотиками. У преступника, ограбившего банк.

— Но если бы речь шла о грабителе, тогда было бы ясно, что деньги принадлежат банку.

— Хорошо, представь, что это был торговец наркотиками.

— О, Хэнк, — вздохнула Сара. — Ты просто хочешь услышать от меня, что я взяла бы эти деньги.

— Но разве такой вариант для тебя неприемлем?

— Я допускаю, что в каких-то ситуациях я бы и подумала, прежде чем возвратить деньги.

Я не нашелся с ответом. Ее реакция оказалась совсем не той, на которую я рассчитывал. Она посмотрела в мою сторону.

— А почему ты меня об этом спрашиваешь?

Я вдруг подумал о том, что допустил ошибку. Мне стало ясно, что, рассуждая гипотетически, я и сам бы не взял денег. Я поднялся и направился в прихожую.

— Куда ты? — крикнула мне вслед Сара.

Я махнул рукой.

— Подожди.

Подойдя к стенному шкафу, я вытащил из-под куртки рюкзак и поволок его за собой по кафельному полу коридора в гостиную. Сара опять раскрыла книгу, но, увидев меня с мешком, тут же захлопнула ее.

— Что это?!. — воскликнула она.

Я подтащил рюкзак к камину, ослабил узел и с торжествующим видом вывалил его содержимое к ее ногам.

Деньги с шуршанием посыпались на медвежью шкуру.

Сара, отложив книгу на столик, в ужасе уставилась на них. Открыв рот, она безмолвствовала.

Я стоял перед ней, держа в руках пустой рюкзак.

— Это не сон, — проговорил я.

Она все не отводила взгляда от денег. Лицо моей жены приняло страдальческое выражение, словно ее только что ударили в грудь.

— Все в порядке, — сказал я. Опустившись на колени, я, вместо того чтобы начать складывать деньги обратно в мешок, провел по ним рукой. Бумажки были холодными на ощупь, мягкими и чуть потертыми, как кусочки ткани. Они были старыми, с легкими зазубринками по краям, и я подумал о миллионах рук, через которые они прошли, прежде чем оказаться в моих; их без конца вытаскивали из бумажников, кошельков и сейфов, и вот теперь они завершали свой бег по жизни, осев на полу моей гостиной.

— Ты взял их из своего магазина? — спросила Сара.

— Нет. Нашел.

— Но это же чьи-то деньги. Их уже наверняка разыскивают.

Я покачал головой.

— Никто их не ищет.

Она, казалось, не слушала меня.

— Здесь четыре миллиона долларов?

— Четыре миллиона четыреста тысяч.

— Вы с Джекобом нашли их?

Я кивнул, и Сара нахмурилась.

— Где?

Я рассказал ей про лисицу и Мэри-Бет, про то, как мы пробирались через парк, как увидели самолет. Когда я дошел до эпизода с птицей, Сара снова взглянула на мой лоб — на лице ее отразилось сочувствие, но она ничего не сказала.

Я закончил свой рассказ, и мы некоторое время молчали. Подняв с пола пачку денег, я протянул ее Саре. Мне хотелось, чтобы она дотронулась до нее, ощутила в своих руках этот тугой сверток, но она не стала этого делать.

— Ты ведь хочешь оставить их, я правильно поняла? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Думаю, что да. То есть я хочу сказать, что не вижу причин отказываться от них.

Она промолчала. Положив руки на живот, она уставилась на него, и во взгляде ее сквозила тревога. Ребенок опять брыкался.

— Если мы оставим их себе, — сказал я, — это на всю жизнь избавит нас от финансовых затруднений.

— У нас и сейчас их нет, Хэнк. У тебя хорошая работа. Нам не нужны эти миллионы.

Я задумчиво смотрел на огонь. Он постепенно затухал, язычки пламени становились все короче. Я привстал и подкинул в камин еще одно полено.

Вообще-то, Сара была права: нам грех было жаловаться — не то что Джекобу и Лу или даже моим родителям, которые лишь под старость достигли определенного уровня благополучия. Мы не особенно нуждались, и жизнь наша не была в этом смысле борьбой за кусок хлеба. Нас вполне можно было отнести к среднему классу: когда мы строили планы на будущее, тревоги наши были не о том, чем себя прокормить или оплатить счета, какое образование дать детям, — мы думали о том, как сэкономить деньги, чтобы приобрести дом побольше, машину получше, бытовую технику посовременнее. Но не нуждаться — вовсе не означает, что ты равнодушен к деньгам и можешь отказаться от них, когда они сами плывут в руки.

Я поступал в колледж в надежде стать юристом, но этому не суждено было сбыться. Я стал бухгалтером, работал в магазине комбикормов в своем родном городке — том самом, где прошло мое детство и который я всю жизнь мечтал покинуть. Я не дотянул до планки, которую установил для себя еще в юности, но убедил себя в том, что и этой высоты достаточно. Сейчас мне стало ясно, что я ошибся. Наша с Сарой жизнь была очерчена строгими рамками, ограничивающими свободу выбора; куча же денег, лежащая возле моих ног, сметала все барьеры на пути к роскошной жизни, высвечивала убогость наших устремлений и мечтаний. Она предлагала нам шанс добиться большего.

Я попытался найти способ убедить в этом Сару.

— Моя работа никогда не принесет нам богатства, — сказал я, орудуя в камине кочергой. — Когда-нибудь я стану менеджером, но только после того, как умрет или выйдет на пенсию Том Батлер, а он ненамного старше меня, так что ожидать этого в ближайшее время не приходится. А когда это все-таки случится, я уже и сам буду стариком.

В последнее время я нет-нет да и задумывался над этим, и перспектива такого ожидания представлялась мне серой и унылой. Никогда раньше я не осмеливался говорить об этом вслух, и сейчас сам удивился своей решительности. Мне даже показалось, что кто-то другой, но не я произнес эти слова. Я сделал паузу, дав Саре возможность осмыслить сказанное.

Она кивнула, выражение ее лица при этом оставалось спокойным и безучастным, и я сделал еще одно шокирующее открытие: она нисколько не удивилась тому, что я сказал. Она так же, как и я, знала пределы моих возможностей. Я рассчитывал, что она выскажется, попытается переубедить меня, но она молчала.

— Подумай, какую жизнь мы могли бы обеспечить нашему ребенку, — прошептал я. — Безопасность, привилегии.

Я украдкой взглянул на нее, но она не смотрела на меня. Взгляд ее был устремлен на пачки денег, что лежали на полу. Я продолжал ворошить поленья.

— Эти деньги, считай, канули, Сара. Никто о них не знает. И, если мы захотим, они будут наши.

— Но это же воровство. Если тебя поймают, тебе грозит тюрьма.

— Мы никому не причиним вреда, если оставим их у себя. Ведь это нельзя считать преступлением?

Она покачала головой.

— Это преступление, потому что мы нарушим закон. И не важно, причинил ты кому-нибудь вред или нет, — тебя все равно арестуют. Я не собираюсь оставаться одна с ребенком на руках из-за твоей глупости.

— Но мы же воспользуемся этими деньгами по справедливости. У нас благие намерения. — Речь моя становилась сбивчивой. Эти деньги были нужны мне, и я хотел, чтобы и она прониклась желанием их заполучить.

Она вздохнула и, как мне показалось, сделала это с отвращением. Когда она заговорила, голос ее прозвучал резко. Она начинала злиться.

— Меня не волнует моральная сторона дела, Хэнк. Я боюсь лишь разоблачения. Вот эта угроза как раз реальна, все остальное — пустая говорильня. Если тебя поймают, ты пойдешь в тюрьму. Я бы разрешила тебе оставить эти деньги, если бы не было риска, но он существует, и потому я против.

Я опешил. Начиная этот разговор, я допускал, что встречу сопротивление с ее стороны, но был уверен, что камнем преткновения будут соображения морали. Я был настроен фаталистически, зная, что опровергнуть такие доводы не смогу. Но теперь я видел, что все гораздо проще. Она хотела оставить деньги, но боялась, что нас поймают. Мне бы следовало с самого начала уяснить себе это. Сара, помимо всего прочего, была прагматична — это качество, кстати, я ценил в ней больше всего, — и она всегда смотрела в корень. Для нее решение этой проблемы с деньгами упиралось в соблюдение двух простых условий. Первое — в чем я уже попытался убедить ее — это гарантия того, что наши действия не затрагивают ничьих интересов; второе — что мы избежим неприятностей. Все остальное, как она только что сказала, было пустой говорильней и не имело никакого отношения к делу. Тогда я изложил ей свой план.

— Деньги — единственная улика против нас, — начал я. — Мы спрячем их и проследим, как будут развиваться события. Если выяснится, что кто-то их разыскивает, мы просто сожжем их, и дело с концом.

Сара поджала губы. Наблюдая за ней, я убедился в том, что нащупал точку опоры.

— Никакого риска, — продолжил я. — Мы будем полностью контролировать ситуацию.

— Риск всегда есть, Хэнк.

— Но ты бы решилась на такой шаг, если бы знала, что риск сведен к нулю?

Она не ответила.

— Так решилась бы? — поднажал я.

— Вы уже оставили много улик.

— Улик? Каких улик?

— Ну, скажем, следы на снегу. Они ведут от дороги прямо к самолету и возвращаются обратно.

— Завтра обещают снегопад, — торжествующе парировал я. — Так что к вечеру их занесет.

Сара слегка пожала плечами.

— Ты дотрагивался до пилота.

Я нахмурился, вспомнив, как Джекоб расспрашивал Карла про самолет. Мне опять виделось в этом больше глупости, нежели тонкого расчета.

— Если тебя вдруг заподозрят, — проговорила Сара, — полиции не составит никакого труда вычислить, что ты был там. Достаточно будет волоска с твоей головы, крохотной ниточки из твоей куртки.

Я развел руками.

— Но почему ты думаешь, что кто-то меня заподозрит?

Она тут же ответила, хотя в этом и не было нужды. Я уже знал, что она скажет.

— Из-за Джекоба и Лу.

— С Джекобом проблем не будет, — заверил я, хотя до конца и не был в этом уверен. — Он все сделает так, как я скажу.

— А Лу?

— Пока деньги в наших руках, мы сможем и его контролировать. Всегда можно будет припугнуть его, пообещав сжечь их.

— А потом, когда поделим деньги?

— С ним, конечно, будет связан некоторый риск. Но тут уж никуда не денешься.

Наморщив лоб, она сдвинула брови.

— В общем-то, это не такая уж большая цена, которую придется заплатить, — сказал я.

Она так ничего и не ответила.

— Мы всегда успеем сжечь деньги, Сара. По-моему, глупо отказываться от них сейчас, когда еще ровным счетом ничего не прояснилось.

Сара продолжала молчать, но я чувствовал, что в глубине души она приняла решение. Я поставил кочергу на место, потом вернулся и присел на корточки возле груды денег. Сара на меня не смотрела. Она разглядывала свои руки.

— Ты должен вернуться к самолету, — наконец проговорила она, — и оставить там часть денег.

— Что? — Я не понял, что она имела в виду.

— Только часть. Отправишься завтра рано утром, так, чтобы твои следы к вечеру замело.

— Так мы оставляем деньги? — Я почувствовал, как разливается во мне сладкое волнение.

Она кивнула.

— Мы подложим в самолет пятьсот тысяч, а остальное оставим себе. Таким образом, когда самолет все-таки найдут, никто не заподозрит, что на месте крушения кто-то уже побывал.

— Но это же огромная сумма!

— Тем не менее мы вернем именно столько.

— Полмиллиона долларов!

Сара снова кивнула.

— Зато остаток будет удобнее делить на три части.

— С таким же успехом можно отнести и двести тысяч.

— Этого недостаточно. Пятьсот тысяч — это то, что нужно. Ни один человек не пройдет мимо таких денег. И это отведет от нас любые подозрения.

— Я не думаю… — начал было я, но она оборвала меня.

— Пятьсот тысяч, Хэнк. Или мы возвращаем всю сумму полностью.

Я поднял на нее взгляд, удивленный ее властным тоном.

— Жадность — вот что нас погубит, — проговорила она.

Я на какое-то время задумался над ее словами, потом согласился.

— Хорошо. Пусть будет пятьсот тысяч.

Я тут же отсчитал пятьдесят пачек, словно опасаясь, что она передумает, и сложил их к ее ногам, как подношение к алтарю; остальные деньги убрал в рюкзак. Сара, сидя в кресле, молча наблюдала за мной. Когда рюкзак был полон, я, подтянув веревку, завязал его и улыбнулся ей.

— Ты счастлива? — спросил я.

Она сделала уклончивый жест рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

— Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы нас поймали, — сказала она. — Вот что крайне важно.

Я покачал головой и потянулся к ней, намереваясь взять ее за руку.

— Нет, — уверенно произнес я. — Мы не допустим этого.

Сара хмуро посмотрела на меня.

— Ты обещаешь, что сожжешь их в случае хотя бы малейшей опасности?

— Да, — ответил я и показал на камин. — Сожгу прямо здесь.

Я спрятал мешок с деньгами под нашей кроватью, загнав его к самой стенке и заслонив двумя пустыми чемоданами.

Мы долго не ложились спать, засидевшись у телевизора — шла трансляция новогоднего шоу. Когда оркестр заиграл мелодию «Доброе старое время», Сара принялась подпевать; голос у нее был высоким и дрожащим, но на удивление приятным. Мы пили шипучий сидр — безалкогольный, из-за ее беременности; в полночь мы подняли бокалы и пожелали друг другу всего самого наилучшего в наступающем году.

Перед сном мы занялись любовью — нежно, не спеша; Сара склонилась надо мной, ее тяжелый выпуклый живот опустился на мой плоский, полные груди нависали прямо над моим лицом. Я осторожно обхватил их руками, кончиками пальцев сдавливая соски, пока она не застонала — звук был приглушенный, низкий, какой-то утробный. В этот момент я почему-то подумал о ребенке, представил, как он сейчас барахтается в водяной пене, ожидая своего часа, чтобы явиться на свет, и этот образ, как это ни покажется странным, наполнил меня эротическим волнением, которое разлилось по телу сладкой дрожью.

Потом Сара лежала на спине рядом со мной, прижимая мою руку к своему животу. Мы были укрыты одеялами; я придвинулся к ней вплотную. В комнате было прохладно. В уголках оконных рам кое-где проступали льдинки.

Я прислушивался к ее дыханию, пытаясь угадать, уснула ли она. Сара дышала ровно и спокойно, так что похоже было, что она уже спала, но тело ее было напряжено, словно она к чему-то готовилась. Я погладил ее по животу — нежно, едва касаясь пальцами. Она не отреагировала.

Я начал медленно проваливаться в сон, думая о мешке денег, что лежал прямо под нами на полу, и о мертвом пилоте, оставшемся в самолете, в этой темной ночи, среди льда и снега, в саду, кишащем воронами, как вдруг Сара повернула голову и что-то прошептала мне в лицо.

— Что? — спросил я, с трудом очнувшись от дремы.

— Нам бы надо сейчас же сжечь их, — сказала она.

Я приподнялся на локте и уставился на нее в темноте. Она не мигая смотрела на меня.

— Такие вещи не остаются безнаказанными, — проговорила она.

Я поднял руку и убрал с ее лица волосы. Кожа ее была такой бледной, что, казалось, светилась в темноте.

— С нами все будет в порядке, — попытался я успокоить ее. — Мы четко знаем, что делаем, у нас все продумано.

Она покачала головой.

— Нет. Мы же обыкновенные люди, Хэнк. Мы не умеем хитрить, ловчить, и не такие уж мы умные.

— Еще какие умные, — сказал я и провел рукой по ее лицу, заставляя закрыть глаза. Потом положил голову к ней на подушку, ощутив ее приятное тепло. — Нас не поймают.

На самом деле я не очень-то верил в то, что мы вне опасности. Конечно, я должен был сразу понять, в какую историю мы вляпались, должен был предвидеть сложности, которые неизбежны на этом опасном пути. Ведь были Джекоб и Лу, Карл и самолет, да мало ли еще откуда можно было ждать неприятностей. И, в конце концов, я должен был испытывать страх, хотя бы потому, что совершал преступление. Но случилось то, о чем я никогда в жизни и не помышлял, что выходило за рамки моего представления о морали, и, как ни странно, меня совершенно не испугала возможность наказания, хотя тень его и витала надо мной отныне.

Не думаю, что тогда эти доводы могли в чем-то убедить меня. Мне кажется, в тот момент я был счастлив и чувствовал себя в безопасности. Наступил первый день нового года. Мне было тридцать лет, у меня был удачный брак, и вскоре должен был родиться мой первый ребенок. Мы с женой, прижавшись друг к другу, лежали в постели, отдыхая после сексуальной близости, и под нами, спрятанные, как настоящие сокровища, покоились четыре с лишним миллиона долларов. Пока я не видел причин для беспокойства; все было свежо, ново и многообещающе. Сейчас, оглядываясь назад, я могу сказать, что этот момент во многом был апогеем моей жизни; к нему я долго шел, карабкался, поднимаясь на эту далекую вершину, с которой потом все и рухнуло вниз. Не думаю, что тогда я сознавал неотвратимость наказания: преступление наше казалось слишком тривиальным, удача же — великой.

Сара долго молчала.

— Обещай мне, — произнесла она наконец, взяв мою руку и вновь положив ее к себе на живот.

Я приподнял голову и прошептал ей на ухо:

— Обещаю, что нас не поймают.

Потом мы уснули.

3

На следующее утро я проснулся около восьми. Сара уже встала; в ванной шумел душ. Полусонный, я еще какое-то время нежился под теплым одеялом, прислушиваясь к тому, как поскрипывает шланг под напором воды.

Такие же звуки раздавались по утрам и в родительском доме, стоило только кому-нибудь открыть кран. Когда мы были детьми, Джекоб говорил мне, что это стонут привидения, замурованные в старых стенах, и я ему верил. Как-то ночью мать с отцом вернулись домой навеселе и устроили на кухне танцы. Мне было лет шесть или, может, семь. Встревоженный шумом, я пробрался на кухню и застал родителей в объятиях друг друга, взгромоздившихся на стул, и отец, кончая, проломил в стене дырку размером с кулак. Я в ужасе бросился к месту пролома, намереваясь заткнуть дырку газетой, пока оттуда не полезли привидения, и, увидев меня — тощего, перепуганного ребенка, в пижаме, с всклокоченными волосенками, исступленно запихивающего в стену газету, — родители мои разразились истеричным хохотом. Впервые я испытал смущение, стыд, но, воскрешая сейчас в памяти события того злополучного утра, я не почувствовал горечи или обиды на родителей — лишь ощутил щемящую тоску и жалость к ним. Я вдруг понял, что скучаю по ним, что мне их не хватает, и в полудреме я почему-то представил их сейчас здесь, в этой спальне, — моя мать, молодая, беременная, моется в ванной, а отец ждет ее в постели, под одеялом; в комнате так же сумрачно, и так же мягко поскрипывает шланг за стеной.

Думая о родителях, я почему-то всегда пытался представить их молодыми — как мы с Сарой, — только-только начинающими свою совместную жизнь. Это было скорее игрой воображения, нежели воспоминанием: ведь я родился незадолго до того, как дела у них начали приходить в упадок, так что запомнились мне они уже стареющими, чрезмерно пьющими, махнувшими рукой на хозяйство, которое буквально разваливалось на глазах.

В последний раз, когда я видел отца живым, он был пьян. Как-то утром он позвонил мне в магазин и с робостью и смущением в голосе попросил меня заехать как-нибудь, проверить его бухгалтерию. Я с радостью согласился, тоже испытав легкое смущение, но вместе с тем и приятное волнение, потому что отец никогда раньше не обращался ко мне за помощью.

В тот вечер прямо с работы я отправился на ферму. У отца был небольшой кабинет, куда можно было попасть прямо из кухни, и там, за ветхим карточным столиком, который служил ему рабочим местом, я просидел минут пятьдесят, распутывая его финансовые дела. Отчетность хранилась в огромных размеров кожаной папке. Здесь лежала куча каких-то торопливо выписанных счетов, ведомостей, в которых одна колонка цифр налезала на другую, а на полях были нацарапаны какие-то отметки. Отец делал записи чернилами и, когда ошибался — а это случалось довольно часто, — просто перечеркивал цифры, а не стирал их. Даже беглого взгляда на эту путаную бухгалтерию было достаточно, чтобы убедиться в том, что с фермой родителям придется расстаться.

Я знал, что дела у них идут неважно, знал это всегда, сколько себя помнил, но никогда не мог представить, что все так из рук вон плохо. Они были должны буквально всем: энерго- и водоснабжению, телефонной и страховой компаниям, доктору и правительству. Счастье, что они не держали стада, а то задолжали бы и магазину «Рэйклиз», где я работал. Я нашел неоплаченные счета за ремонт техники, а также за топливо, семена и удобрения. Впрочем, это было полбеды: счета можно было бы со временем оплатить, так что и не пришлось бы расставаться с фермой. Можно было бы заложить собственность под банковскую ссуду, но все дело в том, что больше всего отец задолжал именно банку. Он уже заложил и перезаложил и дом, и землю, и вот теперь — это было делом нескольких недель — ему предстояло лишиться и того, и другого.

Я немного поработал, привел в порядок записи, выделил доходы и расходы, подвел баланс. Отец сидел на стуле у меня за спиной и, заглядывая через мое плечо, следил за тем, что я делаю. Родители уже поужинали, и сейчас он потягивал виски из стакана для сока. Дверь кабинета оставалась открытой, и нам было слышно, как на кухне мать моет посуду. Когда я наконец отложил карандаш и обернулся к отцу, он с улыбкой посмотрел на меня. Отец был высоким, крепкого телосложения мужиком, с внушительным пузом, со светлой редеющей шевелюрой. Глаза у него были маленькие, светло-голубые. Когда он порядком накачивался, из них сочились ручейки слез.

— Ну что? — спросил он.

— Тебя лишат права выкупа заложенного имущества, — сказал я. — Думаю, сроку тебе дадут только до конца года.

Мне показалось, что он был готов к такому приговору; во всяком случае, для него это не было неожиданностью, ведь наверняка банк бомбил его подобными угрозами уже не один месяц. Но, думаю, он надеялся, что я отыщу какую-нибудь лазейку, которую сам он, не слишком образованный да к тому же не искушенный в бухгалтерских тонкостях, мог и проглядеть. Он поднялся со стула, подошел к двери и захлопнул ее. Потом вернулся на свое место.

— Что можно предпринять? — спросил он.

Я развел руками.

— Думаю, что ничего. Слишком поздно.

Отец, нахмурившись, задумался.

— Ты хочешь сказать, что столько времени копался в этих расчетах и так и не нашел, за что зацепиться, чтобы выручить нас?

— Отец, вы задолжали кучу денег. Расплатиться с долгами вам не под силу, и, когда кредиторы окончательно убедятся в этом, ферму отберут.

— Ферму у меня не отберут.

— Ты говорил с банком? Разве они…

— Банки… — фыркнул отец. — Ты думаешь, я соглашусь уступить банку свою ферму?

Только тогда до меня дошло, что он пьян — не вдрызг, конечно, но достаточно, чтобы чувствовать, как теплом разливается в крови алкоголь, притупляя сознание и взвинчивая нервы.

— У тебя нет выбора, — сказал я, но он отмахнулся от моих слов.

— У меня полно всяких вариантов. — Поставив на стул свой стакан, отец встал. — Ты видишь только цифры, но это далеко не все.

— Отец, — начал было я, — тебе нужно…

Он замотал головой, обрывая меня на полуслове.

— Я не собираюсь ничего предпринимать.

Я замолк.

— Пора спать, — сказал он. — Я не ложился до сих пор, потому что надеялся, что ты найдешь способ отвязаться от них.

Я пошел за ним следом, пытаясь на ходу придумать, что ответить. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что какие-то варианты и можно было бы подыскать — ну, скажем, посоветовать отцу переселиться на новое место, — но тогда я совершенно не представлял, что подсказать в сложившейся ситуации. Это был мой отец, и мне почему-то казалось, что любой мой совет он воспримет как оскорбление.

Мать все еще хлопотала на кухне. Посуду она уже перемыла и теперь чистила буфетную стойку. Я подумал, что она ждала, пока мы закончим, потому что стоило нам выйти из кабинета, как она тут же отложила губку. Отец прошел мимо нее, направляясь к лестнице, я засеменил вслед за ним.

— Не надо, Хэнк, — прошептала она, останавливая меня, — С ним все будет в порядке. Ему просто нужно немного поспать.

Она взяла меня под локоть и потащила к выходу. Мать была маленького роста, но сильная, к тому же прямолинейная и всегда давала понять, чего она от тебя хочет. Сейчас она явно хотела, чтобы я шел домой.

В дверях мы перебросились парой фраз, и я попрощался. На улице было холодно, промозгло. Мать зажгла фонарь во дворе, и от его сияния стало чуть теплее и уютнее.

— Ты в курсе дела? — спросил я ее.

Она кивнула.

— Вы с ним говорили о том, как жить дальше?

— Мы справимся, — тихо ответила она.

Ее хладнокровие и отцовское упрямство подействовали на меня угнетающе. Похоже, они не представляли, какая опасность нависла над ними.

— Но дело дрянь, мама, — сказал я. — Вы должны…

— Все будет в порядке, Хэнк. Мы справимся, — снова повторила она.

— Мы с Сарой можем дать вам несколько тысяч. Мы могли бы тоже взять ссуду. Я договорюсь с банком.

Мать покачала головой.

— Мы с отцом готовы к лишениям. Нас это не пугает. Не надо за нас переживать.

Она улыбнулась и подставила мне щеку для поцелуя.

Я поцеловал ее, и она открыла дверь, собираясь вернуться в дом. Я видел, что она не хочет продолжать этот разговор и не разрешает мне помочь им. Она гнала меня.

— Будь повнимательней за рулем, — проговорила она. — Асфальт скользкий после дождя.

Я побежал к машине. Усевшись за руль, я обратил внимание, что фонарь во дворе погас.

На следующее утро я позвонил отцу с работы. Я хотел, чтобы он приехал в город и пошел со мной в банк переговорить с управляющим, но он отказался. Он поблагодарил меня за участие и сказал, что, если ему захочется принять мою помощь, он ко мне непременно обратится. Пока же, как он выразился, он контролирует ситуацию. Сообщив мне это, отец повесил трубку.

Это был наш последний разговор. Через два дня отца не стало.

Сара выключила душ, и, нарушая внезапно воцарившуюся тишину, в моем сознании прозвучал чей-то шепот: «Ты забыл сходить на кладбище».

Был первый день нового года, а это значило, что мы с Джекобом проводили год, не посетив родительских могил. Я задумался, стоит ли придавать такую значимость этому мероприятию. Мне всегда казалось, что хранить и чтить память об умерших гораздо важнее визита на кладбище. Я не видел особого смысла в нашем присутствии на могилах. К тому же не случится ничего страшного, если мы съездим туда сегодня днем — всего лишь на двадцать четыре часа позже обещанного срока. Я был уверен в том, что отец, учитывая возникшие обстоятельства, простит нам это опоздание.

Но в тот же миг я понял, что важность этого ритуала как раз и заключалась в необходимости его строгого соблюдения: он предполагал, что в конце каждого года мы должны были на полдня отрешиться от всего земного и посвятить несколько часов памяти наших родителей. И именно эта кажущаяся неудобной дата — тридцать первое декабря — придавала событию особый оттенок. Канун Нового года был своего рода рубежом, который мы должны были преодолеть, отправной точкой для прыжка в будущее.

Я уже начал было обдумывать возможные формы покаяния, причем все они в конечном счете сводились к идее довести число посещений кладбища до двенадцати, по разу в месяц, — но в этот момент из ванной вышла Сара.

Она была обнажена, если не считать желтого махрового полотенца, обмотанного вокруг головы наподобие тюрбана. Груди ее были такими налитыми, что выглядели нелепым приложением к ее изящной фигурке, — такую комичную картинку мог изобразить только юноша, едва достигший половой зрелости. Соски выделялись ярко-красными пятнами на фоне мертвенно-бледной кожи. Тяжелый живот уже был низко опущен, и при ходьбе она поддерживала его руками, словно несла огромную ношу. Выглядела она при этом неловкой, неуклюжей. И лишь когда останавливалась, в ней появлялась какая-то привлекательность и грация. Я проследил за тем, как она подошла к окну и раздвинула шторы.

В комнату хлынул серый утренний свет. Небо за окном затянуло облаками, на улице было холодно и неуютно, деревья стояли голые и темные.

Глаза мои были полуоткрыты; Сара взглянула в мою сторону, но, казалось, не заметила, что я уже проснулся. Она размотала полотенце и, наклонившись, начала вытирать волосы. Я продолжал наблюдать за ней, потом проговорил:

— Мы забыли съездить на кладбище.

Она, не разгибаясь, удивленно посмотрела на меня. Потом опять занялась волосами. Сушила она их старательно; я слышал, как трется о кожу головы махровая ткань полотенца. Закончив, Сара выпрямилась и обмотала полотенце вокруг груди.

— Вы сможете сделать это сегодня днем, — сказала она. — После того как ты сходишь к самолету.

Она подошла ко мне и присела на край постели, широко расставив ноги и оперевшись тяжестью своего тела на руки. Я немного приподнялся, чтобы лучше видеть ее. Она взглянула на меня и, ахнув, прикрыла рот рукой.

— О Боже! — воскликнула она. — Ты же весь в крови!

Я тронул рукой шишку. Она уже почти рассосалась, но на лбу запеклась кровь.

— Наверное, она кровоточила всю ночь, — предположил я.

— Болит?

Я покачал головой, ощупывая рану кончиками пальцев.

— Похоже, шишки уже нет.

Сара кивнула, но ничего не сказала.

— Страшно подумать, что ворона могла запросто клюнуть меня в глаз.

Сара отсутствующим взглядом окинула мой лоб. Нетрудно было догадаться, что думает она совсем о другом.

— Тебе надо сказать Джекобу, что ты пойдешь к самолету. Может, стоит и его взять с собой.

— Зачем?

— Просто мне кажется это разумным. Еще не хватало, чтобы он или Лу, случайно проезжая мимо, увидели твою машину возле парка. Они подумают, что ты пытаешься надуть их.

— Они не увидят моей машины. Я успею обернуться, прежде чем они вылезут из постели.

— Это простая мера предосторожности, Хэнк. Отныне нам надо быть начеку. И просчитывать все на два хода вперед.

Я подумал и скрепя сердце согласился. Сара пристально смотрела на меня, словно ожидая моих возражений. Убедившись в том, что их не последует, она через одеяло сжала мою ногу.

— Но мы не будем говорить ему о том, что ты подложишь в самолет часть денег, — заявила она. — Тебе придется спрятать их под курткой и одному пробраться в кабину.

— Ты хочешь сказать, что он может потом вернуться и украсть их?

— Кто знает? Джекоб — живой человек. И это вполне естественно — поддаться такому соблазну. Или рассказать об этом Лу. А уж тот не упустит возможности, в этом я не сомневаюсь. — Сара провела рукой по волосам. Мокрые, они выглядели темнее обычного и казались почти коричневыми. — А так — нам не придется волноваться. Мы будем уверены в том, что деньги на месте, а это значит, что нам ничего не угрожает. — Она потерла рукой мою ступню. — О'кей?

Я кивнул.

— О'кей.

Улыбнувшись, она наклонилась и поцеловала меня в нос. От нее пахло шампунем, запах был лимонным. Я обнял ее и поцеловал в губы.

Я направился в душ, а Сара, надев свое темно-зеленое платье для беременных, спустилась вниз приготовить завтрак.

Я пустил воду и, пока она нагревалась, подошел к зеркалу, чтобы рассмотреть свою шишку. Прямо посередине лба виднелась дырочка — маленькая, не больше, чем след от выдавленного прыща. Кровь, сочившаяся из ранки всю ночь, запеклась красной змейкой.

Я разглядывал свое отражение, пока зеркало не затуманилось от горячего пара. Я попытался соскоблить запекшуюся кровь большим пальцем, потом скинул с себя пижаму. Чувствовал я себя разбитым, как бывает с похмелья, словно организм мой был заранее настроен на то, чтобы в Новый год расслабиться.

Я уже собирался ступить в душ, как вдруг заметил, что в ванной нет ни одного полотенца. Открыв дверь, чтобы достать из шкафа хотя бы одно, я застал Сару стоящей на четвереньках возле кровати, спиной ко мне, — рядом с ней на полу лежал рюкзак, пачки денег были рассыпаны по ковру.

Когда я вышел из ванной, она, обернувшись, виновато улыбнулась. Меня, словно током, обожгло подозрение. Правда, я тут же попытался отбросить сомнения, понимая, что моя реакция вызвана лишь неожиданным появлением Сары в спальне — ведь я был уверен, что она сейчас внизу, на кухне, и мне стало стыдно за то, что я о ней плохо подумал, напрасно заподозрил в предательстве.

— Мне нужно полотенце. — Я, стоя нагишом, застыл в дверях ванной, чувствуя себя при этом полным идиотом. Я никогда не был любителем расхаживать по дому раздетым. Даже перед Сарой я стыдился собственной наготы; меня смущал вид собственного тела, бледность кожи. Сара же, наоборот, очень любила обнажаться, особенно в жаркие летние дни.

— О, Хэнк, — пролепетала она, — извини. Я совсем забыла.

Но при этом так и не встала с коленей. В руках она держала пачки денег. Я сделал было шаг вперед, но что-то меня остановило.

— Что ты делаешь? — спросил я.

Она кивнула на рюкзак.

— Я хотела посмотреть, не подобраны ли они по номерам.

— В каком смысле?

— Если они из банка, то должны быть подобраны по номерам серий. Тогда нам нельзя их тратить.

— Ну и что, это действительно так?

Она покачала головой.

— Нет, все купюры очень старые.

Я уставился на пачки денег. Они были аккуратно сложены в стопки, по пять пачек в каждой.

— Тебе помочь уложить их обратно? — спросил я.

— Нет, — ответила Сара. — Я их пересчитываю.

— Пересчитываешь?

Она кивнула.

— Но мы уже это сделали. Вчера вечером мы с Джекобом и Лу все подсчитали.

Сара еле заметно дернула плечиком.

— Я тоже хочу, — сказала она. — Пока сама этого не сделаю, не поверю, что здесь четыре с лишним миллиона.

Когда я вышел из душа, Сара уже была внизу, на кухне. До меня доносился звон посуды. Я опустился на четвереньки возле кровати и полез проверить, на месте ли деньги. Отодвинув в сторону один из пустых чемоданов, я увидел, что рюкзак все так же прижат к стене, как я его и оставил вчера ночью.

Я задвинул чемодан, быстро оделся и поспешил вниз, завтракать.

После завтрака я позвонил Джекобу и сказал ему, что мы должны вернуться к самолету.

— Вернуться? — переспросил он слабым голосом. Судя по всему, он только что проснулся.

— Нужно убедиться, что мы не оставили никаких улик, — объяснил я. Звонил я из кухни. Сара сидела за столом, вязала ребенку свитер и слушала. Деньги, которые я приготовил еще вчера, лежали возле нее.

— Что мы могли оставить? — спросил Джекоб.

Я представил, как он лежит сейчас в постели в своей маленькой квартирке, в той же одежде, что была на нем вчера, толстый, небритый; грязное одеяло сбилось в ногах, шторы на окнах опущены, в комнате — застоявшийся запах пива.

— Мы были не слишком осмотрительны, — пояснил я. — Нужно вернуться и еще раз все проверить.

— Думаешь, ты мог что-то оставить после себя?

— Лу бросил там банку из-под пива.

В голосе Джекоба зазвучали раздраженные нотки.

— Банку из-под пива?

— А я сдвинул тело пилота. Нужно вернуть его на место.

Джекоб вздохнул в трубку.

— Кроме того, мне кажется, на полу кабины могли остаться капли моей крови.

— Крови?

— Ну да, у меня же кровоточил лоб. А по следам крови можно многое определить. Это хуже, чем отпечатки пальцев.

— Господи, Хэнк, кто заметит пару капель?

— Мы не имеем права рисковать.

— Но мне совсем не хочется опять тащиться туда…

— Мы возвращаемся, — громко сказал я. — Не хватало еще, чтобы мы вляпались, и все только из-за твоей лени.

Голос мой прозвучал свирепо, я даже сам не ожидал от себя такой напористости, однако это произвело должный эффект. Сара удивленно взглянула на меня. Джекоб примолк.

Я приободрил Сару улыбкой, и она опять уткнулась в свое вязанье.

— Я заеду за тобой, — сказал я Джекобу. — А когда мы управимся, можем заскочить на кладбище.

Джекоб издал глухой звук, похожий на стон, который постепенно выкристаллизовался в речь.

— Хорошо, — произнес он.

— Через час.

— Мне позвонить Лу?

Я на мгновение задумался, уставившись на Сару, занятую крохотным желтым свитером. У меня не было ни малейшего желания провести утро в обществе Лу, учитывая мою неприязнь к нему.

— Нет, — сказал я. — Ему ни к чему ехать с нами.

— Но я могу рассказать ему?

— Конечно, — ответил я. — Мы же в одной упряжке. Не хватало еще, чтобы у нас появились секреты друг от друга.

Мы никак не могли сообразить, как замаскировать деньги так, чтобы их не заметил Джекоб. Необходимо было спрятать пятьдесят пачек, и задача была равносильна тому, чтобы обложить меня пятьюдесятью маленькими книжками в мягком переплете. Мы набили карманы, засунули деньги в перчатки, носки, под ремень; но вскоре некоторые части моего тела начали подозрительно выпирать, я заметно располнел, даже, можно сказать, опух, а своей очереди ждали еще несколько пачек, оставшиеся на столе.

— Мне кажется, у нас ничего не выйдет, — проговорил я наконец.

Мы все еще торчали на кухне. Я был в куртке и, начиная потеть, все больше раздражался. Набитая деньгами одежда сковывала меня, каждое движение давалось с трудом, и я был похож на робота. Работали мы оба в перчатках, что добавляло усталости.

Сара отошла на несколько шагов и внимательно оглядела меня с ног до головы. По ее лицу нетрудно было догадаться, что то, что она увидела, ее не обрадовало.

— Может, тебе лучше нести их в сумке?

— В сумке? — удивился я. — Но это невозможно. Что я скажу Джекобу?

Я расстегнул куртку, и на пол, одна за другой, шлепнулись три пачки. Сара, присев на корточки, принялась подбирать их.

— Может, нам отнести сумму поменьше? — предложил я.

Она пропустила мои слова мимо ушей.

— Я знаю, что мы сделаем, — проговорила Сара и, развернувшись, быстро вышла.

Я остался дожидаться ее, стоя посреди кухни, словно чучело с нелепо торчащими в стороны, негнущимися руками. Когда она вернулась, у нее в руке был маленький рюкзачок.

— Это для младенцев, — пояснила она и продемонстрировала рюкзак мне. Он был сшит из фиолетового нейлона — спереди, в виде аппликации, красовался динозаврик из комикса. Сара, казалось, была очень довольна своим творением. — Я кроила его по каталогу, — похвалилась она.

Я снял куртку, и мы накинули мне на плечи рюкзачок, ослабив лямки так, что он уютно осел на моем животе. Сара упаковала деньги в пластиковый мешок для мусора — чтобы мне было в чем оставить их в самолете, — потом запихнула сверток в рюкзак. Когда она закончила, я застегнул свою парку. Живот мой округлился, но в объемной куртке это не бросалось в глаза.

— Ты выглядишь несколько полноватым, — сказала Сара, похлопав меня по брюшку. — Но кому-кому, а уж Джекобу грех заострять на этом внимание.

— Я похож на беременного, вот на кого, — заворчал я. — Я похож на тебя.

Ашенвиль был убогим городишком, в котором и было-то всего две улицы — Мейн и Тайлер, на их пересечении мигал одинокий светофор. По углам этого перекрестка располагались главные городские достопримечательности — ратуша, магазин комбикормов «Рэйклиз», епископальная церковь Сэйнт-Джуд и Ашенвильский Сбербанк. Вдоль улиц Тайлер и Мейн тянулись безликие одно- и двухэтажные постройки, в которых разместились почта, служба пожарной охраны, бакалейная лавка, газозаправочная станция, аптека, столовая, магазин скобяных изделий, прачечная, две пивные, магазин охотничьих принадлежностей и пиццерия.

Все эти здания были одинаково серыми и ветхими, и ничего, кроме гнетущего ощущения, лично во мне не вызывали. Дощатые стены облупились, и краска свисала с них лохмотьями; потрескавшиеся оконные рамы были оклеены пожелтевшими газетами; водосточные трубы деформировались; ставни отчаянно хлопали на ветру; и на месте вывесок, снесенных когда-то сильным ветром, на крышах зияли черные дыры. Это был бедный захолустный городок, раскинувшийся в сельской местности, — лет шестьдесят назад, еще до Великой депрессии, знававший лучшие времена; городок, население которого с тридцатого года неуклонно сокращалось, теперь, как пиявка, присосавшийся к окрестным землям, вытягивая из них соки для поддержания хотя бы малейшей жизненной активности, — изможденный, Богом забытый, вымирающий.

Было девять тридцать утра, когда я остановил свой пикап возле скобяной лавки, над которой жил Джекоб. Ашенвиль был объят тишиной, тротуары пустынны. Серые краски промозглого утра добавляли внешнему облику города усталости, мертвенной бледности; казалось, будто он так же, как и его обитатели, вступал в новый год на полусогнутых ногах, одряхлевший и зловонный. С фонарных столбов свисали рождественские украшения — зеленые, красные, белые, отделанные мишурой фигурки: снеговики, санта-клаусы, северные олени, леденцы; все они были какие-то замусоленные, грязные — такие можно встретить на сезонных распродажах.

Джекоб уже поджидал меня на улице вместе с Мэри-Бет. Я испытал облегчение, увидев его, ведь это избавляло меня от необходимости подниматься к нему в квартиру, что всегда очень угнетало меня, поскольку я лишний раз убеждался, насколько низко он пал. Жилище его было мерзким и убогим, тусклым и унылым, с поломанной мебелью и валявшимися повсюду объедками. Каждый раз, как я задумывался о том, что здесь он просыпается по утрам, ест, ложится спать, меня охватывало смешанное чувство жалости и негодования.

Я не раз пытался помочь Джекобу, но все мои усилия были напрасны. В последний раз — лет семь назад, сразу же после гибели родителей, — я предложил ему устроиться в наш магазин водителем грузовика на неполный рабочий день. Когда мы были еще детьми, шофером в этом магазине работал один недоумок — медлительный гигант с монголоидными чертами лица и высоким голосом; изъяснялся он, как правило, жестами и ужимками, так что мало кому удавалось его понять. С той поры прошло много лет, и я уже давно забыл о том парне, но Джекоб — нет. И мое предложение воспринял как личное оскорбление, страшно взбесился — таким я его никогда раньше не видел. В какой-то момент мне даже показалось, что он собирается ударить меня.

— Но я же просто хочу помочь тебе! — воскликнул я.

— Помочь мне? — ухмыльнулся он. — Оставь меня в покое, Хэнк. Вот это и будет помощью. Не суй свой нос в мою жизнь.

С тех пор я, собственно, этим и занимался.

Джекоб запустил Мэри-Бет на заднее сиденье, а сам уселся рядом со мной, тяжело дыша открытым ртом, словно он только что бегом одолел пролет лестницы. В руке он держал пластмассовый стаканчик с кофе, а закрыв за собой дверцу, тут же полез в карман куртки и достал что-то завернутое в засаленное бумажное полотенце. Это был сандвич с яичницей, щедро сдобренный кетчупом, и Джекоб тут же начал завтракать.

Я вырулил на дорогу, краем глаза окинув внешний вид брата. Он был в красной куртке, и ее яркий цвет еще больше подчеркивал бледность его лица. Джекоб не побрился, волосы были сальными и нерасчесанными. Линзы очков заляпаны грязью.

— Вчера вечером ходили с Лу куда-нибудь? — спросил я, чувствуя, как давит на живот, словно большой и тяжелый футбольный мяч, содержимое рюкзачка. Куртка спереди вздулась и почти касалась руля. Я с трудом поборол искушение взглянуть вниз.

Джекоб кивнул; рот его был набит хлебом, яичницей и кетчупом.

— Хорошо повеселились?

Он опять кивнул, утирая рот тыльной стороной ладони.

— Куда ходили?

Он проглотил кусок и отхлебнул кофе. Я заметил, что над стаканом пар не вьется; кофе был явно холодный. Меня вдруг замутило.

— В «Пэлас», — сказал он. — В Метаморе.

— Ты, Лу и Ненси?

Он кивнул, и какое-то время мы ехали молча. Мэри-Бет положил морду на спинку переднего сиденья, как раз возле плеча Джекоба. Мы уже выехали за город и быстро удалялись на запад. Впереди показалась покосившаяся крыша старого коровника; с десяток голштинок сиротливо жались друг к другу, стараясь согреть свои бока. День стоял безветренный и хмурый, не слишком холодный, но и теплым его нельзя было назвать, температура держалась на отметке чуть ниже нуля. Если бы, как предсказывал прогноз, надвигался снегопад, то было бы сыро и промозгло.

Я прокашлялся и уже собирался заговорить, но почему-то вдруг передумал. Джекоб покончил с сандвичем. Скомкав бумажное полотенце, он положил его на приборную доску. Я брезгливо покосился на это свинство.

Мне очень хотелось задать ему один вопрос, но я чувствовал, что Джекоб неверно истолкует мое любопытство. И все-таки не сдержался.

— Как ты думаешь, Лу рассказал Ненси? — спросил я.

Джекоб пожал плечами.

— Оставь ты его в покое, — буркнул он.

Я покосился на него, пытаясь разглядеть выражение его лица, но он отвернулся, уставившись в окно.

Я резко затормозил, прижимаясь к обочине. Мэри-Бет потерял равновесие и соскочил на пол.

— Так он сказал ей, да?

Мы как раз оказались неподалеку от того места, где вчера пересчитывали деньги. В поле зрения не было ни домов, ни машин Кругом раскинулись заснеженные поля.

Джекоб отвернулся от окна. Лицо его было помятым и усталым.

— Поехали, Хэнк. Давай поскорей доберемся до места и покончим с этим делом.

Я выключил двигатель. Собака опять взгромоздилась на прежнее место и тихонько скулила. Мы не обращали на нее внимания.

— Рано или поздно ему ведь все равно придется ей рассказать, согласен? — попытался убедить меня Джекоб. — Как же он сможет распорядиться своей долей без ее ведома?

— Ты хочешь сказать, что она уже знает? — Я глубоко вздохнул. В моем голосе слышалась паника.

— А сам-то ты неужели не рассказал Саре?

— Нет, конечно.

Джекоб внимательно посмотрел на меня, словно ожидая, что я возьму свои слова обратно.

— Так он сказал ей или нет? — повторил я свой вопрос.

Джекоб продолжал сверлить меня взглядом. Казалось, он хотел что-то сказать, но потом передумал и опять принялся разглядывать пейзаж за окном.

— Не знаю, — буркнул он.

Я ждал. «Конечно, — думал я, — Лу все рассказал ей. Так же, как и я Саре. И Джекоб знает об этом». Я вдруг задался вопросом, насколько важно то, что Джекоб солгал мне, а я — ему и что оба мы знаем о взаимном обмане. Мне даже показалось это забавным, и я улыбнулся.

Джекоб жестом руки указал на дорогу.

— Поехали, — устало произнес он. — Давай скорее покончим с этим делом.

Мы ехали к заповеднику тем же маршрутом, что и накануне — по бетонному мосту через речку Андерс, мимо фермы Дуайта Педерсона, огибая парк с юга. На подъездной аллее, ведущей к дому Педерсона, сидела огромная колли, которая, когда мы поравнялись с ней, смачно нас облаяла. Мэри-Бет не остался в долгу и, к нашему изумлению, залился звонким лаем; затем, воинственно задрав хвост, уставился в заднее окно, наблюдая, как противник отступает под его натиском.

Я остановил машину прямо возле выбоины, оставленной вчера у обочины грузовичком Джекоба. Увидев, как мы здесь наследили, я пришел в ужас. Прямо от дороги в лес уходила проторенная нами довольно широкая колея. Ее было видно невооруженным глазом — любой проезжавший мимо автомобилист тотчас бы ее заметил. По левую сторону дороги в поля, в направлении фермы Педерсона, уходили следы лисицы — ниточка крошечных черных пятен, четко выделявшихся на снегу.

— Ты хочешь оставить машину здесь? — спросил Джекоб. — Прямо на дороге?

Я на мгновение задумался. Этого, конечно же, не следовало делать, но ничего другого я придумать не мог.

— А где здесь, по-твоему, можно укрыться? — спросил я.

— Можно попробовать въехать через ворота и оставить машину в парке.

Я покачал головой: этот вариант был уже мною продуман и отвергнут. Я привел Джекобу сразу все свои доводы.

— Во-первых, ворота могут быть закрыты; во-вторых, дорога в парке наверняка не расчищена, и к тому же мы вполне можем заблудиться, ведь там не будет наших следов, что ведут к самолету.

Джекоб бросил взгляд в сторону моста.

— И все-таки это очень рискованно — оставлять машину здесь.

— Вчера же мы оставляли грузовик.

— Вчера мы не знали, с чем столкнемся.

— Все будет о'кей, Джекоб. Мы быстро управимся. Одна нога здесь, другая — там.

— Может, нам все-таки стоит отказаться от этой затеи?

Я заметил, что он страшно потеет и воняет, как перезрелый фрукт. И еще я понял: волнует его вовсе не то, что кто-то увидит машину, его пугала перспектива «прогулки» по сугробам.

— Ты вчера перепил, я угадал? — спросил я. Вопрос мой остался без ответа. Джекоб вытер лицо рукавом куртки, и на ткани осталось темное пятно.

— Мой грузовик вчера, — сказал он, — твоя машина сегодня… Это может вызвать у людей любопытство.

Я расстегнул свой привязной ремень, приготовившись вылезти из машины, и, когда наконец спрыгнул на землю, почувствовал, как давит мне на желудок рюкзак с деньгами. Я вдруг подумал, что все было бы намного проще, если бы Джекоб не поехал со мной. Я обернулся к нему. Подбородок его был перепачкан в кетчупе.

— Вот что мы сделаем, — предложил я. — Ты останешься здесь. Я пойду к самолету, все там осмотрю и быстро вернусь. Если в мое отсутствие кто-нибудь проедет мимо, сделай вид, что копаешься в моторе.

— А если остановятся помочь?

— Поговоришь с ними.

— Поговорю? И о чем же это, по-твоему, я могу с ними поговорить? — Голос его прозвучал отрывисто. Трудно было понять, от усталости это или от негодования.

— Скажешь, что все в порядке. Что ты только что починил сам.

— А как быть со следами? — И он махнул рукой в сторону леса.

— Я возьму с собой собаку, — сказал я. — Если кто и спросит, можешь ответить, что Мэри-Бет убежал, а мы с Лу отправились за ним в погоню.

— Мы не оберемся неприятностей, если кто-нибудь все-таки проедет мимо. Когда самолет в конце концов обнаружат, они сразу припомнят, что видели нас здесь.

— До весны самолет не найдут. А там уж никто и не вспомнит, что встретил нас на дороге.

— А что, если опять проедет шериф?

Я нахмурился. Мне стоило больших трудов заставить себя забыть о Карле.

— Его не будет, — произнес я с преувеличенной уверенностью. — Вчера он работал допоздна. Уверяю тебя, он еще в постели.

— А если нет?

— Если подъедет шериф, можешь сказать ему, что мы кое-что потеряли здесь вчера. Ну, положим, я потерял шапку и захотел вернуться поискать ее.

— Вчера ты орал на меня за то, что я пошел на риск. Но, похоже, то, что затеял ты, — гораздо рискованнее.

— Это необходимый риск, Джекоб. Вот в чем вся разница.

— Не вижу в нем никакой необходимости.

Я пожал плечами, изобразив безразличие.

— Если хочешь, можем сжечь деньги прямо сейчас. Мне же лучше — не надо будет тащиться в лес.

— Я не хочу сжигать деньги. Я хочу оставить их.

— Тогда я пошел, Джекоб. Ты можешь или оставаться здесь, или пойти со мной.

Возникла долгая пауза: он мучительно соображал, на чем остановиться. Выбор у него, надо сказать, был небольшой. Наконец Джекоб принял решение.

— Я останусь здесь, — промямлил он.

Я натянул на голову шерстяную шапочку — темно-синюю, как и моя куртка с перчатками. Потом вытащил ключи из зажигания и сунул их в карман.

Мэри-Бет бежал впереди меня, то скрываясь за деревьями, то с визгом выныривая и позвякивая ошейником, бросаясь мне навстречу; пес был весь в снегу. Покружив вокруг меня, он вновь устремлялся в глубь леса. Я двигался довольно резво, холодный воздух бодрил, заставляя окончательно проснуться.

Минут через пятнадцать я подошел к окраине сада и остановился передохнуть и осмотреться. Самолет все так же лежал в ложбине, его металлический каркас блестел, как серебро, резко выделяясь на фоне потемневших яблоневых деревьев. Наши следы были видны повсюду — черные дыры в глубоком снегу.

Поднялся порывистый ветер, растревоживший спящий лес, и в воздухе тут же запахло сыростью, что предвещало перемену погоды. Я посмотрел на небо. Оно было затянуто тяжелой серой пеленой и обещало обрушить на землю долгожданный снегопад.

В саду по-прежнему было полно ворон. Я не сразу заметил их, но, когда начал спускаться в ложбину, мне показалось, что они сидят повсюду. Некоторые из них без конца перелетали с дерева на дерево и все время каркали, словно спорили друг с другом.

Я двинулся к самолету, придерживая рукой свое отяжелевшее брюшко. Собака следовала за мной по пятам.

Дверца была приоткрыта — в точности так, как и накануне. Я разглядел на снегу след, оставленный рюкзаком, когда я тащил его из самолета, — длинная и довольно глубокая борозда. Мэри-Бет обежал вокруг самолета, обнюхивая воздух.

Я просунул голову в дверной проем, подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, потом протиснулся в салон. Я торопился, помня о том, что Джекоб остался на дороге в моей машине и что это может выйти нам боком, как вдруг ощутил на своем лице какое-то неестественное тепло, на которое обратил внимание еще вчера, то же тяжелое удушье, и в памяти сразу же ожило воспоминание о птице.

Я присел на корточки — как раз в том месте, где нашел рюкзак, и, упираясь рукой в стену, чтобы удержать равновесие, заглянул в кабину пилота.

Он сидел в той же позе, в какой я оставил его накануне. Голова была запрокинута, руки распростерты, как на распятии. Выражение лица оставалось все таким же скорбным — оголенные кости, выделявшиеся под глазами белыми полукружьями и придававшие ему сходство с трагикомической маской клоуна; кровяная сосулька, торчавшая из носа и нависавшая над открытым ртом; кончик языка — распухшего и темного, зажатый между губ.

Я хлопнул ладонью по фюзеляжу.

— Эй! — заорал я. — Убирайся отсюда!

Мой голос эхом разнесся по самолету. Я прислушался, выжидая. Мэри-Бет подбежал к открытой двери и начал шумно принюхиваться. Он тихонько заскулил, но голову внутрь так и не просунул. В кабине пилота ничто не шелохнулось.

— Эй! — крикнул я снова. И топнул ногой.

Я выждал еще немного, но ничего подозрительного так и не заметил. Убедившись в том, что я — единственное живое существо в самолете, я поднялся на ноги и принялся осматривать пол, проверяя, не остались ли на нем капельки моей крови. Не обнаружив никаких следов, я стал потихоньку пробираться в носовой отсек, расстегивая на ходу куртку.

Я прокрался к сиденью пилота и, встав сзади, попытался сообразить, куда правильнее засунуть деньги. Сначала я планировал просто положить их на сиденье второго пилота, но сейчас понял, что это никуда не годится: во время аварии деньги непременно должны были бы упасть. В таком случае их, пожалуй, следовало бы оставить в ногах у мертвого пилота, прижав к самому носу самолета.

Я расстегнул куртку и вытащил деньги из рюкзачка. Обтерев перчаткой пластиковый мешок, в который они были упакованы, и тем самым стирая отпечатки пальцев, я опустился на корточки и плавно продвинул пакет вперед — мимо сидений, ботинок пилота, — пока он не уперся в переднюю стенку. Спина у меня взмокла, стала холодной и липкой. Я старался сдерживать дыхание — от этого у меня начала кружиться голова.

Задвинув деньги в самый дальний угол, я поднялся, схватил пилота за плечи и подтолкнул его вперед. Тело поддалось на удивление легко, ноги его плавно заскользили по полу. В последний момент голова пилота свесилась и со смачным треском, напоминавшим удар биты по мячу, рухнула на приборную панель. Кровяная сосулька разбилась и, упав на пол, рассыпалась.

Я глубоко вздохнул и попятился. Потом медленно выпрямился в полный рост и уперся головой в металлический потолок; так я постоял немного, мысленно проверяя себя, все ли сделал. Пакет с деньгами пристроил, пилота передвинул. Пожалуй, все.

Я застегнул куртку, повернулся к выходу, сделал один шаг и… замер, похолодев от ужаса. Возле открытой двери сидели и молча наблюдали за мной две вороны. Самое удивительное было в том, что я подумал о них раньше, чем увидел; их черные тени промелькнули в моем сознании еще до того, как я обернулся и столкнулся со своими заклятыми врагами. Меня сковал суеверный страх — выходило так, будто жуткое видение было рождено моим сознанием.

Я уставился на птиц. Они не шелохнулись.

Взмахнув руками, я заорал:

— Прочь!

Одна из птиц не спеша направилась к двери. Другая даже не тронулась с места.

Очень медленно я шагнул вперед. Первая птица бросилась к выходу. На пороге она замерла, уставившись на меня; перья ее блестели в луче света, проникавшем снаружи. Вторая птица подняла крылья, явно угрожая мне. Покрутив головой, она вытянула шею и громко каркнула. Звук рикошетом отскочил от металлических стен салона. Когда он затих, птица сложила крылья и с вызовом ринулась на меня.

— Вон! — завопил я.

Первая птица вскрикнула и быстро исчезла в дверном проеме. Я расслышал, как она взмахнула крыльями и полетела прочь. Вторая же преспокойно сидела на своем месте и косила на меня то одним глазом, то другим.

Я сделал еще шаг вперед, тяжело ступая по полу массивными сапогами.

Птица шарахнулась от двери и опять взметнула вверх крылья.

Я наблюдал за ней, выжидая удобный момент.

— Я ухожу, — произнес я, чувствуя себя полным идиотом, и сделал два шаркающих шага к двери.

Птица отступила, растворившись в темноте хвостового отсека. Втянув голову в плечи, я продолжил свой путь; подошвы моих сапог отчаянно скребли по полу, издавая резкий и довольно неприятный звук.

Дойдя до двери, я развернулся и, не спуская глаз с вороны, начал пятиться. Она подняла крылья еще выше и, повернув голову, продолжала внимательно следить за моими передвижениями.

— Я ухожу, — снова сказал я, с трудом протискиваясь в дверь.

Оказавшись на воле, я вновь — так же, как и вчера, оценил всю прелесть окружающего мира. Поднажав плечом, я с усилием закрыл за собой дверь. Раздался отвратительный скрежет.

Мэри-Бет исчез. Я отыскал глазами его следы: они вели к дороге. Я пару раз окликнул собаку, потом со спокойной душой предположил, что она уже давно в машине вместе с Джекобом.

Начав потихоньку выбираться из ложбины, я вдруг уловил какую-то еле заметную перемену в пейзаже и, лишь преодолев покатый склон и оказавшись наверху, понял, в чем дело. Это был гул аэросаней, он завис в воздухе, словно жужжащий пчелиный рой. Приближался он со стороны дороги.

Я замер, напряженно прислушиваясь и пытаясь понять, что бы это значило. Ветер стих, стало теплее, и, когда я взглянул на небо, то увидел, что оно вовсе не хмурилось, а, наоборот, заметно просветлело. Я даже разглядел довольно широкий лоскут голубизны, проступившей на юге.

Жужжание аэросаней становилось все громче, и хотя звук еще был отдаленным, он явно приближался. Вороны в саду раскаркались, переговариваясь друг с другом.

Я бросил последний взгляд на самолет, тускло поблескивающий со дна ложбины, потом повернулся и бегом бросился к дороге.

Пока бежал, я изо всех сил напрягал слух, стараясь расслышать гул аэросаней, но тщетно. Я тяжело дышал, визгливо шуршала ткань куртки, сапоги шумно проваливались в снег, ветки деревьев звонко хлестали меня, и различить в этой какофонии звуков шум работающего двигателя было практически невозможно. Ноги скользили и разъезжались в разные стороны, сапоги на мне были тяжелые, и я очень скоро выбился из сил. Буквально через несколько минут я перешел на шаг, а впереди лежала еще добрая половина пути. Как только я перестал бежать, сразу же стал слышен рев двигателя. Аэросани были где-то совсем близко, за деревьями, — во всяком случае, мне так показалось. Оттуда же доносился и лай Мэри-Бет. Прислушиваясь, я прошел еще ярдов двадцать, пока сердце не стало биться ровнее, потом сделал глубокий вдох и опять побежал.

Сначала я разглядел свою машину — темно-зеленый фургон, припаркованный у обочины. Он замаячил передо мной каким-то темным пятном, но затем, вынырнув из-за деревьев, неожиданно приобрел ясные очертания. Потом я увидел брата, который стоял возле машины, издалека напоминая гигантский красный маяк. Рядом с ним был мужчина пониже — он-то как раз и сидел в аэросанях; двигатель сейчас работал вхолостую, извергая густое облако светло-серого дыма.

Я сразу узнал этого тщедушного старика, одетого в оранжевую охотничью куртку. Это был Дуайт Педерсон — хозяин близлежащей фермы. Через плечо у него было переброшено ружье.

Завидев Педерсона, я опять перешел на шаг. Мне оставалось пройти еще ярдов тридцать, но я мгновенно сообразил, что, если Джекоб уже успел натворить глупостей, пустившись в разговор со стариком, мой разгоряченный вид после бешеной гонки по лесу лишь усугубит положение. Я заставил себя идти медленно, даже вразвалку. Засунув руки в карманы, я виртуозно лавировал меж деревьев, демонстрируя спокойствие, выдержку и непринужденность.

Педерсон увидел меня первым. Он уставился в мою сторону, очевидно, соображая, кто бы это мог быть, потом, наконец узнав меня, поднял руку в знак приветствия. Улыбнувшись, я помахал ему в ответ. Джекоб что-то говорил старику, причем очень быстро. Я не мог расслышать, что именно, но, похоже, он с ним спорил. Мой брат отчаянно жестикулировал и тряс головой. Увидев, что Педерсон машет мне, он бросил панический взгляд в сторону леса, но говорить все равно не перестал. Педерсон, казалось, совершенно не слушал его. Он резко нажал на газ — видимо, собираясь ехать, — что-то сказал Джекобу и указал рукой на снег.

То, что произошло вслед за этим, произошло очень быстро.

Джекоб приблизился к старику, замахнулся и нанес ему тяжелый удар в висок. Педерсон, завалившись набок, рухнул на дорогу; вид у него был абсолютно безжизненный — левая нога так и застряла в санях, ружье соскочило с плеча. Джекоб во время удара поскользнулся, споткнулся о задок саней и, падая, приземлился прямо на старикана.

Мэри-Бет залаял.

Джекоб отчаянно пытался встать на ноги. Перчатки его скользили по снегу; он, казалось, никак не мог обрести равновесие. При падении он потерял очки и, лежа на старике, долго ощупывал снег вокруг, пока не нашел их. Надев очки, он опять попытался встать. Наконец-то оказавшись на коленях, он перевел дух и, сделав последнее усилие, все-таки поднялся на ноги.

Мотор в аэросанях продолжал работать, грохот не смолкал ни на минуту. Собака, повиливая хвостом, боязливо приблизилась к хозяину.

Джекоб стоял не шелохнувшись. Он коснулся лица перчаткой, потом, сняв ее, долго разглядывал и надел опять.

Все это время я тоже не двигался. Я застыл на месте, охваченный ужасом. Так и не оправившись от потрясения, я все-таки сделал шаг в сторону дороги.

Джекоб отступил назад и ударил старика ногой. Бил он со всей силой; первый удар пришелся по грудной клетке, второй — по голове. На этом он остановился. Поднеся руку к лицу, он обернулся в мою сторону. Мэри-Бет опять залаял.

— О, Джекоб, — произнес я очень тихо, словно обращаясь к самому себе. И бросился бежать — вперед, по снегу, к своему брату.

Джекоб стоял, прикрыв рот и нос перчаткой, и молча смотрел, как я приближаюсь к нему.

Мотор в аэросанях угрожающе затарахтел, и первое, что я сделал, выбравшись на дорогу, — наклонился и отключил его.

Джекоб плакал. В последний раз я видел его в слезах еще ребенком, и сейчас мне трудно было поверить в то, что он действительно плачет. Он не рыдал, не хныкал, просто тихо ронял слезы; они медленно струились по его щекам. Дышал он при этом учащенно, чуть вздрагивая. Из носа текла кровь — он стукнулся, когда упал на Педерсона, и сейчас зажимал ноздри пальцами.

Я посмотрел вниз, на старика. Он лежал на боку, его левая нога застряла в санях. На нем были джинсы и черные резиновые сапоги. Оранжевая куртка задралась, и я разглядел под ней ремень — широкий, из темно-коричневой кожи, и проступавшую полоску теплого нижнего белья. Джекоб сбил с него шапку, когда лупил ногами, обнажив длинные, реденькие седые волосенки — грязные, сальные. Оранжевый шерстяной шарф скрывал его лицо. Я увидел след от удара — прямо над левым ухом — темно-красный рубец, вокруг которого расползался кровоподтек.

Мэри-Бет наконец угомонился. Он подошел и обнюхал сапоги Джекоба, потом отбежал на середину дороги.

Я присел на корточки возле тела Педерсона. Сняв перчатку, поднес ладонь к его рту. Старик, казалось, не дышал. Я надел перчатку и выпрямился.

— Он мертв, Джекоб, — сказал я. — Ты убил его.

— Он выслеживал лисицу, — заговорил Джекоб, чуть заикаясь. — Она крала у него цыплят.

Я потер лоб рукой. Что делать дальше — я совершенно не представлял.

— Господи, Джекоб. Как ты мог это сделать?

— Он бы направился прямо к самолету. И обнаружил бы его.

— Ну, вот, теперь все кончено. — Я почувствовал, как во мне поднимается злость. — Ты погубил нас.

И мы оба уставились на бездыханное тело Педерсона.

— Тебя засадят в тюрьму, — сказал я.

Джекоб бросил на меня испуганный взгляд. Линзы его очков были мокрыми от снега.

— Я должен был это сделать, — всхлипнул он. — Иначе нас бы поймали.

Он затравленно смотрел на меня; глазки его, маленькие, колючие, утопали в белом рыхлом лице, щеки были влажные от слез. Он был потрясен, раздавлен, и, увидев его в таком состоянии, я почувствовал, как злость начала отступать, сменяясь приступом жалости. Я понял, что должен спасти его, своего старшего брата, протянуть ему руку, вызволить из беды и тем самым спасти и себя.

Я осмотрелся. Дорога была пустынна.

— Какие-нибудь машины проезжали мимо? — спросил я.

Джекоб, казалось, не понял моего вопроса. Он убрал со лба волосы, утер слезы. Кровь запеклась над его верхней губой, и это придавало ему комичный вид, словно он приклеил себе фальшивые усы.

— Машины? — переспросил он.

Нетерпеливым жестом я указал на дорогу.

— Так проезжали или нет? Пока меня не было?

Он уставился куда-то вдаль. Подумав, покачал головой.

— Нет. Никто не проезжал. — И опять приложил руку к носу.

Я бросил взгляд на дорогу, в направлении фермы Педерсона. Вдалеке просматривался его маленький домик. Мне даже показалось, что я вижу, как вьется дымок над трубой, но наверняка сказать было трудно. След от аэросаней тянулся через все поле, параллельно лисьим следам.

— Что нам теперь делать? — спросил Джекоб. Он все еще всхлипывал и, чтобы скрыть от меня слезы, отвернулся, сделав вид, что смотрит на Мэри-Бет. Собака по-прежнему сидела посреди дороги.

— Нужно обставить это как несчастный случай, — проговорил я. — Мы увезем его отсюда и сделаем так, чтобы случившееся было похоже на аварию.

Джекоб испуганно посмотрел на меня.

— Все в порядке, — подбодрил я его. — Не волнуйся, прорвемся.

Как ни странно, его паническое состояние придавало мне спокойствия. Я чувствовал себя уверенно, рассуждал трезво.

— Слишком много улик, — возразил Джекоб. — Они придут сюда, увидят наши следы и доберутся по ним к самолету.

— Нет. Скоро начнется снегопад. — Я махнул на небо, которое, не считаясь с моими предсказаниями, все больше прояснялось. Однако меня это совершенно не смущало, и я продолжал гнуть свое. — С минуты на минуту пойдет снег, и все заметет.

Джекоб нахмурился, словно намереваясь возразить, но тем не менее промолчал. Он опять приложил руку к лицу, и я увидел кровь на его перчатке.

— Ты не запачкал его кровью?

— Кровью?

Я опустился на четвереньки возле Педерсона и осмотрел его одежду. На плече его куртки темнело пятно. Я зачерпнул пригоршню снега и потер его. Пятно не исчезло.

Джекоб смиренно наблюдал за мной.

— Ничего не выйдет, Хэнк, — сказал он. — Нас все равно поймают.

Я продолжал тереть плечо Педерсона.

— Ничего страшного. На это пятнышко никто и внимания не обратит.

Джекоб вытянул вперед руку и уставился на перчатку.

— Ты же говорил, что кровь опаснее, чем отпечатки пальцев, — сказал он, и голос его прозвучал как с похмелья.

— Джекоб, — твердо произнес я, — пожалуйста, успокойся. — Выпрямившись, я тронул его за руку. — Договорились? Мы со всем справимся, но только если будем сохранять выдержку.

— Я убил его, Хэнк.

— Верно, — сказал я, — но, что сделано — то сделано. Теперь мы должны замести следы так, чтобы тебя не поймали.

Он закрыл глаза. И опять поднес руку к носу.

Я понял, что его нужно поскорее уводить отсюда. Достав из кармана ключи от машины, я протянул их ему.

— Забирай Мэри-Бет и езжай к мосту. — Я махнул рукой в сторону реки. — Встретимся там.

Он открыл глаза и изумленно уставился на меня.

— У моста?

Я кивнул.

— Я отвезу туда Педерсона на санях. Мы скинем его с моста. Все будет выглядеть так, будто произошла авария.

— Но это не сработает.

— Еще как сработает. Нужно только постараться.

— Но с чего это вдруг ему падать с моста?

— Джекоб, я делаю это для тебя, понимаешь? Ты должен доверять мне. Все будет в порядке. — Я снова протянул ему ключи от машины. Он на какое-то время замер, уставившись на них, потом все-таки взял.

— Я проеду через парк, — сказал я. — Надо держаться подальше от дороги. Ты будешь у моста раньше меня, но я не хочу, чтобы ты там останавливался. Проедешь мимо, потом, спустя какое-то время вернешься. Ни к чему, чтобы видели, как ты там загораешь.

Джекоб промолчал.

— О'кей?

Он глубоко вздохнул, потом медленно выдохнул и вытер щеки. Ключи от машины звякнули в его руке.

— Мне кажется, что все равно ничего у нас не получится.

— Получится.

Он покачал головой.

— В таких делах надо все продумывать до мелочей. Наверняка мы оставили после себя кучу улик.

— Например?

— Не могу сказать точно, но что-то наверняка упустили из виду. Какой-нибудь пустяк.

Я уже начинал злиться. Время шло. В любой момент на горизонте могла показаться машина, следовавшая в нашу сторону. Если нас здесь увидят — все пропало. Я взял Джекоба под локоть и повел к фургону. Мне почему-то казалось, что самое главное сейчас — это сдвинуть его с места. Мы вышли на дорогу. Собака вскочила и навострила уши.

— Мы не оставим никаких улик, — проговорил я и попытался приободрить брата улыбкой, но она получилась какой-то вымученной и жалкой. Я слегка подтолкнул его вперед и сказал: — Доверься мне, Джекоб.

Секунд через десять после отъезда Джекоба я повернулся к Педерсону, чтобы поднять его и погрузить в аэросани, как вдруг старик издал протяжный мучительный стон.

Он был еще жив.

Я в ужасе уставился на него, голова пошла кругом. Он чуть взбрыкнул ногой, и она соскользнула с сиденья. Сапог глухо ударился о землю. Я посмотрел на дорогу. Джекоб уже скрылся из виду.

Педерсон пробормотал что-то в свой шерстяной шарф. Потом опять застонал. Рука его в перчатке сомкнулась в кулак.

Я стоял, склонившись над ним, лихорадочно пытаясь сообразить, что же теперь делать. С пугающей ясностью я осознал, что оказался на перепутье. Я мог бы воспользоваться ситуацией и покончить с нашей затеей сейчас же. Надо было только посадить Педерсона в сани, отвезти его на ферму и позвонить Карлу. Мне пришлось бы все рассказать ему и, разумеется, отдать деньги. Если бы я так поступил, то показал бы себя честным и законопослушным гражданином; Педерсон оправился бы от побоев, и я не сомневался в том, что мне удалось бы избежать обвинительного приговора. Карл послал бы своих людей к мосту, чтобы арестовать Джекоба. Его бы обвинили в нападении и нанесении тяжких телесных повреждений, а может, и в попытке убийства. Он бы угодил в тюрьму и, вероятно, надолго. Деньги бы уплыли навсегда.

Но был и другой путь. Мы уже ступили на него одной ногой и собирались ступить и другой. В моей власти было спасти и Джекоба, и деньги. И думаю, решающим аргументом в пользу сделанного мной выбора стала внутренняя уверенность в том, что меня не поймают. Именно эта уверенность в безнаказанности побудила меня взять деньги, и она же оказалась в основе всех моих дальнейших поступков. Согрешив однажды, я надеялся остаться праведником.

Педерсон застонал. Казалось, он силится поднять голову.

— Я… — отчетливо произнес он, но больше не сказал ни слова. Лишь снова сжал руку в кулак.

Я присел на корточки возле него. Со стороны могло показаться, что я пытаюсь помочь старику.

Нижняя часть его лица была скрыта шарфом, глаза закрыты.

Когда я увидел, как Джекоб ударил его, мне это показалось вполне естественным, предсказуемым — настолько быстро все произошло. Я был удивлен тогда, но не шокирован. И воспринял случившееся как неизбежность. «Джекоб убил его», — сказал я себе тогда. В тот момент Педерсон был для меня мертв. И вот теперь, склонившись над его телом, я все повторял, словно убеждая в этом самого себя: «Он уже мертв. Он уже мертв».

Поначалу я собирался ударить его, как Джекоб, только в горло. Почему-то я подумал именно о горле, мне оно представлялось наиболее уязвимым участком человеческого тела. Но, посмотрев на его шею, я увидел ярко-оранжевый шарф на ней и передумал.

Я оглядел дорогу и, убедившись, что машин нет, наклонился вперед, взял шарф в руку, скомкал его и с силой вдавил в рот старика. Другой рукой я зажал ему ноздри.

Оглядываясь назад, я не перестаю удивляться: ведь ничто не помешало мне тогда действовать столь беспощадно; мне не пришлось бороться с самим собой, меня не терзали угрызения совести. Я должен был бы, по крайней мере, испытывать чувство страха, атавистическое отвращение, мучиться сознанием того, что совершаю непоправимую ошибку, и не просто потому, что именно так выглядели мои действия в глазах общества, членом которого я являюсь, но хотя бы по той причине, что это было убийством, самым что ни на есть злостным преступлением. Однако ничего подобного я в тот момент не испытывал. А может, в этом и не должно быть ничего удивительного; может, в том и состоит романтика, когда из двух открывающихся тебе путей нужно выбрать один. В реальной жизни великий смысл таких мгновений почти всегда ускользает от нас — как это произошло и со мной; прозрение приходит позже, и мы становимся крепки задним умом; пока же сознание фиксирует лишь нелепые подробности — к примеру, мне запомнилось ощущение в руке шарфа Педерсона, мое беспокойство по поводу того, что я слишком сильно сжимаю старику ноздри и могу поранить их, на что непременно обратят внимание при вскрытии.

Я не чувствовал себя грешником. Мной владел лишь панический страх.

Старик почти не сопротивлялся. Рука его дернулась, пальцы заскребли по снегу, словно пытаясь выкопать что-то, но на этом борьба за жизнь и окончилась. Глаза он так и не открыл. Не было ни возни, ни стона, ни предсмертной агонии. Я еще довольно долго прижимал шарф к его лицу. Небо почти совсем очистилось, выглянуло солнце, и оно приятно согревало мне спину. Вдоль кромки поля лениво проплывали тени облаков. Провожая их взглядом, я считал. Считал очень медленно, с расстановкой, смакуя звучание каждой цифры. Дойдя до двухсот, я убрал с лица шарф, снял свою перчатку и попытался нащупать пульс на руке старика.

Пульса не было.

Я ехал через заповедник, держась подальше от дороги, которая осталась справа. Через минуту или около того я добрался до пруда, затянутого коркой льда. Столики для пикников были в спешке свалены на берегу. Все кругом занесло снегом.

За прудом лес был погуще, и мне приходилось все время лавировать, пробираясь через подлесок. Ветки деревьев цеплялись за мою куртку, словно пытаясь остановить меня, повернуть назад.

Педерсона я усадил на переднее сиденье и слегка завалил его вперед, как и пилота в самолете. Чтобы дотянуться до приборной панели, я вынужден был сильно упираться ему в спину.

Я попытался сосредоточиться исключительно на своем плане. Я чувствовал, что не стоит зацикливаться на утреннем происшествии — слишком велика была опасность поддаться сомнениям и переживаниям, тем более что имелась возможность выбрать другой путь, и тогда все могло сложиться иначе.

Я знал, что мост наверняка расчищен и посыпан солью; по краям, скорее всего, высятся сугробы. Если предположить, что Педерсон хотел пересечь мост так, чтобы не повредить полозьев аэросаней о бетон, он должен был бы ехать именно по сугробам, которые были достаточно широки, чтобы по ним могли пройти сани, но и высоки — вровень с перилами.

Люди, конечно, будут недоумевать, что ему здесь понадобилось, почему он решил ехать через мост, но оснований для подозрений у них не должно появиться. Во всей этой истории так и останется некая загадка, и люди посудачат об этом, посокрушаются, но не более того. Конечно, при одном условии: что самолет не обнаружат до снегопада. Если же погода подведет, тогда непременно откроются следы аэросаней возле дороги, отпечатки ног, ведущие к парку. Увидят и следы драки у обочины дороги.

Я взглянул на небо. Удивительно, но оно прояснялось прямо на глазах. Облака рассеялись, голубизна отвоевала уже полнеба, солнечные лучи струились сквозь ветви деревьев, воздух стал морозным и хрустящим. И ничто не предвещало снегопада.

Чем ближе я подбирался к мосту, тем труднее мне было сосредоточиться на разработанном плане. В голову лезли какие-то посторонние мысли. Все началось с физического ощущения, которое я испытывал, прижимая к своей груди тело Педерсона. Голова его покоилась под моим подбородком. Даже через шапку до меня доносился запах тоника, исходивший от его волос. Тело его было компактным, упругим — совсем не таким, как я ожидал. Оно никак не походило на тело мертвеца.

Но стоило мне подумать о том, что Педерсон мертв, что я убил его, задушил своими собственными руками, как сердце зашлось в таком бешеном ритме, что я начал задыхаться. Я понял, что переступил черту, совершил нечто отвратительное, зверски жестокое — то, чего никак от себя не ожидал. Я отнял у человека жизнь.

Мысль об этом загоняла меня в тупик, я боролся с самим собой — нападая и защищаясь, опровергая и оправдываясь, и лишь жесточайшим усилием воли мне удалось взять себя в руки. Я отвлекся и заставил себя сконцентрироваться только на том, что должно было произойти в ближайшие пятнадцать минут. Путь мой лежал к восточной окраине парка; придерживая тело Педерсона, я вел аэросани через лес и, думая о мосте, Джекобе и шерифе, в то же время отчаянно боролся со странным и жутким ощущением — что теперь я обречен, загнан в ловушку и что моя дальнейшая жизнь будет так или иначе определена этим единственным поступком, когда, пытаясь спасти Джекоба, я погубил нас обоих.

Мост начинался прямо на выезде из юго-восточного сектора парка.

Я притормозил у кромки леса, чтобы убедиться, что поблизости никого нет. Речка в этом месте сужалась ярдов до пятнадцати в ширину. Она была скована льдом и сверху припорошена снегом. Ферма Педерсона осталась позади. По другую сторону реки до самого горизонта тянулись голые поля. Джекоб еще не подъехал.

Я пустил сани вдоль дороги, сбавив скорость. Мотор заурчал. Я посмотрел на восток, потом опять на запад. Машин нигде не было. Отсюда хорошо просматривался дом Педерсона. Он оказался ближе, чем я думал. Я различил окна, видел даже колли, сидящую на верхней ступеньке крыльца. Если бы кто-то наблюдал оттуда за дорогой, то непременно заметил бы и меня.

Я дал полный газ, выруливая на снежную насыпь, и медленно поехал по ней, пока не достиг середины моста. Высота падения составляла здесь десять футов. Перила были покрыты толстым слоем снега.

Я положил руку Педерсона на дроссель, усадил его на сиденье, чуть отклонив назад, и закрепил его сапоги на подножке. Потом перекинул ему ружье через плечо, натянул на уши шапку, а лицо старика плотно обмотал шарфом. Мотор слегка подкашливал — пришлось прибавить газу.

Я опять оглядел дорогу. Машин по-прежнему не было, и вообще я не уловил ни малейшего шороха поблизости. Колли все так же сидела на крыльце. Конечно, невозможно было угадать, наблюдает ли кто-нибудь за мной из окон дома, но я на всякий случай посмотрел и на них. В стеклах отражались небо и голые ветви деревьев, окружавших дом. Я развернул сани, направил полозья к реке и слегка подтолкнул вперед, пока машина не свесилась с моста, балансируя на краю сугроба.

Закрыв глаза, я попытался продумать, не упустил ли что из виду, но мозг мой отказывался соображать. Я не мог ни на чем сосредоточиться.

Залаяла колли.

Я спрыгнул на дорогу, уперся ногами в мостовую и плечом подтолкнул сани вперед. Они опрокинулись с поразительной легкостью. Только что были здесь, на мосту, и вот уже их и след простыл. Когда они грохнулись на лед, раздался страшный треск, и мотор тут же заглох.

Я вскарабкался на вершину сугроба и заглянул вниз.

Сани, перевернувшись в воздухе, рухнули прямо на Педерсона, раздавив его своей тяжестью. Лед треснул, но не провалился, на нем лишь образовалась вмятина. Вода, просочившись в трещины, начала заливать тело старика. Шапка снова свалилась с его головы, и седые волосы расползлись в ледяной луже. Лицо по-прежнему было замотано шарфом, и он, словно кляп, зажимал старику рот. Одна рука оказалась придавленной санями. Другая, ладонью вверх, была откинута в сторону — казалось, будто человек мучительно пытается выбраться из-под обрушившейся на него махины.

Джекоб подъехал через несколько минут. Он притормозил около меня, и я быстро залез в машину. Как только мы тронулись, я оглянулся назад. Распластанное тело старика хорошо просматривалось под мостом, ярко выделяясь оранжевым пятном на замерзшей глади реки.

В этот день мы уже во второй раз проезжали мимо фермы Педерсона. Колли опять нас облаяла, но Мэри-Бет, свернувшийся калачиком на заднем сиденье, казалось, не обратил на это внимания. Я не ошибся, когда разглядывал ферму с моста: над трубой действительно вился дымок. Это означало, что жена Педерсона была дома, сидела у камина в гостиной, ожидая возвращения мужа. От этой мысли у меня сдавило грудь.

Когда мы проезжали то место, где накануне лисица пересекла дорогу, я услышал, как Джекоб испуганно ахнул.

— Боже! — воскликнул он.

Я выглянул в окно. Снег был буквально испещрен следами — лисицы, собаки, Джекоба, Лу, моими. В сугробе темнела вмятина, оставленная шинами грузовика Джекоба, а через дорогу тянулись следы полозьев аэросаней Педерсона. Получилось какое-то странное месиво, и не заметить его было невозможно. Ближе к лесу следы упорядочивались и вытягивались в стрелу, указывающую дорогу к самолету.

Джекоб опять заплакал, почти беззвучно. Слезы так и струились по его лицу, губы дрожали.

Я заговорил, стараясь придать своему голосу оттенок невозмутимости.

— Все в порядке, — успокаивал его я. — Скоро начнется снегопад, и все следы заметет.

Джекоб ничего не сказал. У него началась икота.

— Прекрати, — потребовал я. — Все позади. Мы со всем справились.

Он вытер щеки рукой. Собака попыталась перелезть через спинку сиденья и лизнуть хозяина, успокоить его, но Джекоб грубо отпихнул ее.

— Все в порядке, — повторил я. — Как только пройдет снег, все будет в полном порядке.

Он глубоко вздохнул. Потом кивнул.

— Нельзя так распускаться, Джекоб. Единственное, на чем мы можем погореть, так это на собственной слабости. Мы должны сохранять выдержку, держать себя в руках.

Он опять кивнул. Глаза его были красными, припухшими.

— Я просто устал, Хэнк, — проговорил он. Голос его прозвучал глухо, это был, скорее, шепот. Джекоб выглянул в окно, сощурился. Нос его уже не кровоточил, но над верхней губой все так же темнело пятнышко запекшейся крови. Это придавало его лицу сходство с Чарли Чаплином. — Я очень поздно лег вчера спать, поэтому сейчас чувствую страшную усталость.

Я заставил Джекоба объехать вокруг парка. В город мы возвращались по Тафт-роуд, которая огибает парк с севера.

Эта часть заповедника ничем не отличалась от южной. Здесь тоже были густые заросли платанов и кленов, каштанов и вечнозеленых деревьев, кое-где проступали белые стволы берез. На соснах еще лежал снег после метели, что бушевала в прошлый вторник. Изредка раздавалось пение птиц, вздрагивали ветки деревьев, но больше, пожалуй, ничто не нарушало безмятежного покоя. Ни тебе зайцев или оленей, ни енотов, опоссумов или лисиц. Даже не верилось, что в этой глухомани лежит самолет — с мешком, полным денег, и мертвым пилотом; а на другом конце парка, в ледяной воде реки, — убитый мною Педерсон.

Я никогда не представлял нас с Джекобом в роли потенциальных убийц. Брат мой, правда, довольно часто дрался в школе, но его всегда вынуждали к этому, доводя до отчаяния колкими шуточками или оскорблениями. Он не мог дать словесного отпора, так что пускал в ход кулаки и ноги, но результат, как правило, оказывался плачевным. Джекоб, в сущности, так и не научился драться, он даже не проникся азартом борьбы, когда возникает желание причинить сопернику боль: как бы ни был разгневан, он всегда старался сдержаться, словно боялся обидеть своих противников, и от этого ярость его казалась каким-то разыгрываемым фарсом, к тому же из немого кинематографа. Сжав кулаки, обливаясь слезами, он неуклюже бросался на своих обидчиков, а те лишь смеялись над ним, продолжая дразнить и обзывать.

По правде говоря, темперамент мы оба унаследовали от отца, который был настолько миролюбивым человеком, что даже отказывался держать на ферме живность: у нас не было ни скота, ни птицы, ни свиней — отец не мог видеть, как их забивают. И вот тем не менее случилось так, что мы с братом сообща убили человека.

Мы добрались до Ашенвиля, и Джекоб подкатил к своему дому. Он остановил машину, но зажигание не выключил. В этот первый день нового года большинство городских магазинов не работали. Улица была пустынна, а те редкие прохожие, что все-таки иногда появлялись на ней, шли торопливо, низко опустив головы, пытаясь хоть как-то укрыться от холода. Налетел ветер, разметав по дороге мусор. Небо окончательно прояснилось; солнечные лучи, отражаясь в зеркальных стеклах витрин скобяной лавки, весело прыгали по тротуару. Выдался прекрасный зимний день.

Джекоб все не выходил из машины. Он тупо уставился в окно, словно не мог сообразить, где находится. Кончиками пальцев он коснулся переносицы.

— Мне кажется, я сломал нос, — проговорил он.

— Ничего ты не сломал, — заверил я его. — У тебя просто течет кровь.

Он все еще выглядел испуганным, ошалевшим, и это начинало меня беспокоить. Я не хотел оставлять его в таком состоянии. Перегнувшись через сиденье, я выключил двигатель.

— Знаешь, о чем я подумал? — спросил я. — В тот момент, когда ты его ударил?

Джекоб не ответил мне. Он все еще ощупывал свой нос.

— Я вспомнил о твоем кулачном бое с Родни Сэмплом. — Я хлопнул себя по лбу. — У меня вдруг встало перед глазами, как ты набросился на него и повалил.

Джекоб ничего не сказал.

— Сколько тебе тогда было? Не помнишь?

Он повернулся и уставился на меня отсутствующим взглядом. Руки его снова были в перчатках. На правой темнело пятнышко крови; указательный палец был измазан яичным желтком.

— Родни Сэмпл?

— Да, в спортзале. Ты кинулся на него, и вы оба завалились на пол.

Джекоб кивнул, но промолчал. Он принялся разглядывать свои перчатки, заметил след от желтка. Подняв руку, он облизал палец, потом вытер его о брючину.

— Мы здорово вляпались, — сказал он, — ведь так?

— Да, — кивнул я. — Это точно.

— Господи. — Джекоб вздохнул, и мне показалось, что он вот-вот разрыдается. Он скрестил руки вокруг своего толстого живота и, чуть раскачиваясь взад-вперед, начал царапать локти.

— Ну же, хватит, Джекоб. Возьми себя в руки. Что сделано — то сделано.

Он покачал головой.

— Я убил его, Хэнк. Они произведут вскрытие, и все сразу станет ясно.

— Нет, — сказал я, но он, похоже, меня не слушал.

— Тебе легко оставаться спокойным. В тюрьму ведь отправят не тебя. — Джекоб дышал тяжело и учащенно.

— Ты не убил его, — неожиданно для себя самого заявил я. Панические настроения Джекоба пугали меня, и я как мог пытался его успокоить.

Он недоуменно уставился на меня. Я спохватился; развивать высказанную мысль мне совсем не хотелось. Я стал искать пути к отступлению.

— Мы оба убили его, — сказал я и отвернулся к окну, надеясь, что Джекоб удовлетворится этим объяснением. Но не тут-то было.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Я выдавил из себя улыбку.

— Ничего.

— Ты сказал, что я не убил его.

Я пристально посмотрел на него, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Еще с детских лет я хорошо усвоил, что на Джекоба нельзя положиться — он обязательно опоздает, забудет, подведет меня из-за свой лени или невежества, — так что всегда и во всем мне приходилось рассчитывать только на себя. Но он был моим братом, я хотел доверять ему. И хотя понимал, что рискую, надеялся извлечь из этого некоторую выгоду. Ведь я спас его, и мне казалось, что ему следует знать об этом. Пусть чувствует себя в долгу передо мной.

— Он был еще жив, когда ты уехал, — признался я. — Я это не сразу понял, лишь только когда стал поднимать его, но к тому времени ты уже был далеко.

— Так я не убил его?

Я покачал головой.

— Я задушил его шарфом.

До него не сразу дошел смысл сказанного мной. Он уставился на свое колено, опустив голову на грудь, так что кожа на его подбородке собралась гармошкой.

— Зачем? — произнес он.

Вопрос застал меня врасплох. Я в упор посмотрел на брата, пеняя себя за то, что так поторопился с объяснениями.

— Я сделал это для тебя, Джекоб. Чтобы избавить тебя от неприятностей.

Он закрыл глаза.

— Зачем ты это сделал? Нужно было оставить его в живых.

— Боже мой, Джекоб! Ты что, не понял меня? Я же сказал, что сделал это ради тебя. Чтобы спасти тебя.

— Спасти меня? — переспросил он. — Если бы ты оставил его в живых, все могло бы сойти за обыкновенную драку. Мы вернули бы деньги и раз и навсегда покончили бы с этой историей. А теперь на нас повисло убийство.

— Все, что я сделал, — это довел до конца то, что начал ты. Мы вместе совершили убийство. Если бы ты не ударил его первым, мне бы не пришлось брать грех на душу.

Этот довод, казалось, сломал его. Он притих; сняв очки, потер их о куртку, потом снова надел.

— Теперь нас уж точно поймают, — сказал он.

— Нет, Джекоб, не поймают. Мы совершили преступление, но постарались замести все следы. Единственное, что нас может выдать, — это твоя слабость. Если ты сломаешься и это станет заметным, все пропало.

— Я возьму себя в руки.

— Тогда нам ничего не грозит.

Он пожал плечами, словно говоря: «Поживем — увидим» — и мы оба уставились на маленького мальчика, проезжавшего мимо на велосипеде. Он старательно крутил педали, следуя по самой середине улицы, упорно сопротивляясь встречному ветру. На нем была черная маска горнолыжника, и в ней он выглядел жутковато, почти как террорист.

— А Лу мы расскажем? — спросил Джекоб.

— Нет.

— Почему нет?

Я почувствовал, как меня передернуло от этого вопроса. Откуда-то из глубин подсознания выплыло слово «сообщник», и, наверное, впервые в жизни я задумался над истинным его значением. Это было магическое слово; оно сводило людей друг с другом, крепко-накрепко связывало их судьбы. Мы с Джекобом вместе совершили преступление, и отныне ничто уже не могло распутать клубок, в котором сплелись наши жизни. То, что Джекоб оказался трусливее меня, было не так уж важно. В нашем зловещем союзе мы были на равных и одинаково зависимы друг от друга. Возможно, сейчас он был слишком взволнован, чтобы это осознать, но я не сомневался, что со временем, когда эмоции улягутся, он все поймет. Я повернулся к нему.

— Почему тебе так хочется рассказать обо всем Лу?

— Мне просто кажется, что ему следует знать об этом.

— То, что мы сделали, Джекоб, — ужасно. Из-за этого мы можем провести остаток наших дней в тюрьме.

Он опять закрыл глаза.

— Обещай, что ничего ему не скажешь, — потребовал я.

Джекоб колебался; взгляд его по-прежнему был устремлен на перчатки. Наконец он пожал плечами.

— Хорошо.

— Обещай мне.

Он вздохнул и уставился в окно.

— Обещаю, что не скажу Лу, — произнес он. После этого мы какое-то время молчали. Джекоб собрался было вылезти из машины, но потом как будто передумал.

— Где ты спрятал деньги? — спросил он. Я в упор посмотрел на него.

— В гараже, — солгал я.

— В гараже?

— Я подумал, что, если спрячу в доме, Сара может их случайно найти.

Он кивнул, выждал какое-то мгновение, словно пытаясь придумать, что бы еще сказать, потом все-таки открыл дверцу. Собака спрыгнула с заднего сиденья, бросилась к нему в ноги.

— Мы забыли съездить на кладбище, — сказал я.

Джекоб устало взглянул на меня, губы его дрогнули в презрительной усмешке.

— Хочешь сейчас съездить?

Я покачал головой.

— Я просто сказал, что мы забыли это сделать.

Он отмахнулся от моих слов.

— По-моему, это самая незначительная из наших проблем, я прав?

Джекоб не стал дожидаться моего ответа. Выбравшись из машины, он свистнул Мэри-Бет и, когда собака спрыгнула на тротуар, хлопнул за собой дверцей.

Сара услышала, как я вернулся домой, и позвала меня сверху. Я застал ее в спальне; шторы на окнах были опущены, и дневной свет почти не проникал в комнату. Она лежала под одеялом, явно намереваясь вздремнуть после обеда. Волосы ее были собраны в пучок на макушке.

Я присел возле нее и принялся пересказывать утренние события. Я излагал все по порядку, постепенно подводя ее к кульминационному моменту — стычке с Педерсоном, — рассчитывая преподнести эту новость вовремя, чтобы добиться максимального эффекта. Сара перевалилась на бок, прикрыла глаза и натянула одеяло до подбородка. Она никак не реагировала на мои откровения — просто лежала и полусонно улыбалась. Я даже не был уверен в том, что она меня слушает.

Но, когда я начал рассказывать о том, как покидал самолет, она чуть приподняла голову и открыла глаза.

— А что с банкой из-под пива? — спросила она. Вопрос застал меня врасплох.

— С банкой из-под пива? — переспросил я.

— Ну да, с той, что была у Лу.

Я понял, что совершенно упустил это из виду. Мне нужно было заняться поисками банки сразу же после того, как я подложил деньги, но в тот момент как раз и появились две вороны, которые так напугали меня.

— Я не нашел ее, — уклончиво ответил я.

— А ты искал?

Я выдержал паузу, постепенно обдумывая, стоит ли приврать, но, пока я колебался, необходимость в этом уже отпала.

— Ты забыл, — обличительным тоном заявила Сара.

— Я просто не увидел ее. Около самолета ее не было.

Сара приподнялась и села.

— Если ее найдут, — скороговоркой произнесла она, — сразу станет ясно, что кто-то там уже побывал.

— Подумаешь, какая-то банка из-под пива. Ее никто и не заметит.

Сара промолчала. Она сидела, уставившись на одеяло. Я видел, что она начинает злиться: губы ее были плотно сжаты, и казалось, что даже вены на лбу вздулись от напряжения.

— Подумают, что кто-то обронил ее еще летом, — добавил я. — Во время пикника в саду.

— Можно провести экспертизу и установить, сколько времени она там пролежала. Это легко определяется по ржавчине.

— Да ладно тебе, Сара. Никто не станет проводить экспертизу.

Ее тон был мне неприятен. Она словно обвиняла меня в том, что я совершил грубейшую и непростительную ошибку. В ее понимании я повел себя глупо.

— Они найдут на ней отпечатки пальцев Лу.

— Он был в перчатках, — сказал я, силясь вспомнить, так ли это было на самом деле. — Это обыкновенная пивная банка, таких в лесу полно валяется. Никто и внимания-то на нее не обратит.

— Еще как обратит, Хэнк. Если возникнет хотя бы малейшее подозрение насчет пропажи денег, обыщут каждый дюйм сада. И, если найдут эту банку и на ней отпечатки пальцев Лу, нас тут же вычислят.

Я задумался. Ее гневный выпад задевал меня, порождая смутное желание ответить тем же. Я знал, что она слишком уж преувеличивает опасность, но в то же время не мог не согласиться с тем, что отчасти ее страхи оправданны. Мы и в самом деле оставили после себя улику: пусть маленькую, но все равно способную разоблачить нас.

— У нас еще есть шанс выпутаться: надо сжечь деньги, — заявила она.

— Перестань, Сара.

Она закрыла глаза и покачала головой.

— Мы не будем ничего сжигать, — проговорил я.

Сара промолчала. Разглаживая на животе одеяло, она всем своим видом выражала недовольство, и, глядя на нее, я вдруг поймал себя на том, что не собираюсь рассказывать ей про Педерсона. Это меня удивило, даже потрясло. У нас никогда не было секретов, мы были на редкость откровенны друг с другом. Но я решил, что о Педерсоне она узнает не здесь и не сейчас. Возможно, когда-нибудь, лет через десять-двадцать, когда мы вкусим прелестей роскошной жизни и это в какой-то степени оправдает меня в ее глазах, я расскажу о том, что произошло на самом деле. Я расскажу, как спас нас от разоблачения, как взвалил на себя эту тяжкую ношу, ограждая ее и нашего будущего ребенка от возможных неприятностей. Она будет потрясена моей храбростью, благородством — ведь я столько лет скрывал от нее горькую правду — и все мне простит.

По правде говоря, я страшился ее приговора.

— Твой лоб уже лучше, — заметила она, не глядя на меня. Это была попытка примирения.

Я дотронулся до лба.

— Во всяком случае, рана больше не болит.

Какое-то время мы молчали. Сара плюхнулась обратно на подушку, повернувшись ко мне лицом. Я не смотрел на нее. Я ждал, пока она извинится. Если бы это произошло, я, может, и рассказал бы ей всю правду, но она промолчала, и я не стал менять принятого решения.

— Продолжай, — прошептала она.

— Да вот, собственно, и все, — сказал я. — Я вышел из самолета, закрыл за собой дверь и поспешил через лес обратно, к дороге. Потом мы приехали домой.

Днем снег так и не выпал. Я слонялся по дому, время от времени поглядывая в окно на небо. Каждый час включал радио и слушал прогноз погоды. Он упрямо предсказывал снегопад, местами сильный, затяжной, но близился вечер — за окном по-прежнему не виднелось ни облачка. Когда солнце совсем зашло, в небе разлилось море искрящихся льдинок-звезд.

Несчастный случай с Педерсоном стал событием номер один в сводке местных новостей. Мы с Сарой услышали о его гибели в телевизионном репортаже еще до обеда. На месте происшествия произвели съемку — по всей видимости, днем. Показали полузатонувшие аэросани, шапку старика, которая плавала тут же, рядом. Тело к тому времени уже вытащили из полыньи. Берег реки был весь истоптан, так что можно было представить, что там творилось; суматоху и панику подогревала иллюзорная надежда на то, что старик еще жив.

Диктор объявил, что тело обнаружил проезжавший мимо автомобилист; произошло это около полудня. Намеков на совершенное убийство в репортаже не проскальзывало, не было и упоминаний о том, что обстоятельства гибели старика вызывают подозрение. В кадре промелькнул грузовичок шерифа, стоявший у обочины с включенными фарами. Возле машины Карл разговаривал с высоким худым мужчиной в ярко-зеленой пуховой куртке — по всей видимости, это и был тот самый автомобилист. В самом углу экрана, вдалеке, я разглядел дом Педерсона. Во дворе стояли три или четыре машины — друзья приехали утешить вдову.

Сара не стала комментировать репортаж, ограничившись одной лишь репликой: «Как печально — погибнуть в первый день нового года». До нее, судя по всему, не дошло, что река протекает в непосредственной близости от заповедника.

В подавленном настроении я пошел спать.

Я убил человека. Да, именно так называлось то, что я совершил. В душе я оставался тем же, кем был всегда, но умом понимал, что отныне я совершенно другой человек. Я — убийца.

И еще одна мысль терзала меня. Сара… Я ведь не сказал ей правды. Это была первая большая ложь, которая пролегла между нами. Я прекрасно сознавал, что с течением времени рассказать о случившемся будет все труднее. Надежда на то, что смогу признаться ей лет через двадцать, была слишком призрачна и более походила на фантазию. Оттягивая момент признания, я лишь усугублял свою вину перед Сарой.

Я засыпал, положив руку на ее огромный живот. Если бы ребенок начал брыкаться, я почувствовал бы это во сне. Но, уже проваливаясь в сладкую дрему, думал я не о ребенке, не о Саре и даже не о деньгах. Мои мысли были обращены к Джекобу. Закрывая глаза, я видел перед собой его испуганное лицо, когда он, склонившись над телом Педерсона, подумал, что убил его; и я почувствовал, как в груди разливается горькая жалость к нему — такое же ощущение возникло, когда я увидел слезы, блестевшие на его щеках. Но теперь это щемящее чувство распространялось не только на Джекоба, но и на меня самого, на Сару и нашего не родившегося еще ребенка, на Педерсона и его вдову. Мне было жаль всех.

Утром, едва открыв глаза, я сразу же догадался, что идет снег. В спальню проникал тусклый серый свет, в котором угадывалось какое-то движение. Я соскользнул с кровати и подкрался к окну. Тяжелые влажные хлопья снега сыпались с неба, кружась на лету, цепляясь за все, чего касались. Судя по всему, снегопад продолжался всю ночь. Следы во дворе замело, ветки деревьев склонялись почти до самой земли. Все вокруг было бело от снега — укутано, сокрыто, погребено.

4

Окно моего кабинета, находившегося в правом крыле здания магазина «Рэйклиз», выходило на юг; из него открывался вид на епископальную церковь Сэйнт-Джуд, что располагалась на противоположной стороне улицы. В среду, шестого января, я сидел за рабочим столом, уплетая обсыпную плюшку с теплым кофе, — в это время в дверях церкви показалась траурная процессия, которая медленно пересекла посыпанную гравием автостоянку, вошла в ворота крохотного кладбища и направилась к свежевырытой могиле, что темнела впереди, ярдах в сорока от входа.

Хоронили Дуайта Педерсона.

На автостоянке было припарковано шесть машин, в том числе серебристый катафалк, который подогнали к самым кладбищенским воротам. Похороны были скромными; Педерсон не отличался особой общительностью, и не так уж много было у него друзей. Я разглядел Рут, вдову Педерсона; она как раз подходила к могиле. Рядом с ней шел священник — сгорбленный, тщедушный старикашка, левой рукой он прижимал к груди Библию. Мне был виден лишь край могилы, все остальное загораживало здание церкви. Скорбящие выстроились вокруг могилы.

Зазвонил церковный колокол.

Я покончил с булкой, поднялся и с чашкой кофе в руке подошел к окну. Кладбище, хотя и находилось ярдах в ста, все равно было достаточно далеко, чтобы я мог узнать людей, стоявших возле могилы. Некоторых вообще не было видно — их заслоняла церковь; другие же, склонив головы, ссутулившись и съежившись от холода, казались какими-то безликими фигурами, хотя многих из них я наверняка знал. Видел на улицах города, слышал о них разные истории, анекдоты, сплетни.

Я смотрел, как они склоняют головы, потом поднимают их, хором повторяют слова молитвы, опять кланяются. Я отыскал глазами Рут: она стояла спиной ко мне. Вдова не поднимала головы вместе со всеми, а держала ее все время опущенной. Я предположил, что она плачет. Священника я разглядеть так и не смог.

Я оставался у окна до самого окончания траурной церемонии, пока люди не стали медленно расходиться, направляясь к автостоянке. Я следил за ними и, затаив дыхание, пересчитывал. Их было в общей сложности семнадцать человек, включая водителя катафалка и священника. Они пожертвовали своими утренними делами и пришли почтить память Дуайта Педерсона и выразить сожаление по поводу его кончины. Все они верили в то, что погиб он в результате несчастного случая, что произошла ужасная трагедия, когда он, раздавленный санями, оказался в ледяной воде, со сломанной ногой и двумя сломанными ребрами, разбитым черепом, отчаянно, но, к сожалению, тщетно пытаясь освободиться от смертельной хватки своего шерстяного шарфа.

Только мы с Джекобом знали правду.

Я был уверен, что отныне все станет намного проще. С каждым днем мне будет все легче вспоминать о том, что я натворил. Педерсон был погребен, и уже можно было не бояться, что при вскрытии обнаружат нечто подозрительное; самолет занесло снегом, и следы вокруг него исчезли навсегда.

Но, пожалуй, самое большое облегчение испытывал я оттого, что по-прежнему считал себя порядочным человеком. Поначалу я думал, что происшествие на окраине заповедника изменит меня, повлияет на мой характер или индивидуальность; казалось, что меня будет преследовать чувство вины, ужас перед совершенным преступлением. Но ничего не изменилось. Я остался прежним. О смерти Педерсона, как и о найденных деньгах я думал много и напряженно, но лишь когда вспоминал о них. Мою повседневную жизнь события эти совершенно не затрагивали. Так что самым верным способом отвлечься от мучительных переживаний было перестать вызывать в памяти эти волнующие эпизоды.

Я понимал, что совершенное мною преступление подпадает под определение аномалии. К этому злодеянию меня подтолкнули чрезвычайные обстоятельства, не подвластные моей воле, и потому в душе я готов был оправдать свои действия и даже простить себя.

Но как воспримут это другие? Если что и беспокоило меня в тот момент, так это вовсе не страх перед разоблачением, не кража денег и даже не воспоминания об убийстве. Причина моих волнений была связана с Сарой. Сможет ли она понять и принять мой поступок?

Я чувствовал, как поддувает из окна. Пластиковая изоляция, которая была проложена во внешней раме, местами поистерлась, и ветер трепал ее лохмотья. Я видел, как родные и близкие Педерсона о чем-то разговаривали на автостоянке. Они окружили Рут и по очереди обнимали ее и утешали. Мужчины жали друг другу руки. Наконец все расселись по машинам, выехали со стоянки и медленно двинулись по Мейн-стрит к западной окраине города.

Они возвращались к дому Педерсонов. Я живо представил себе их ленч за большим деревянным столом в кухне — жаркое и салат из бобовых, холодный филей и картофельные чипсы. Подадут горячие напитки — чай, кофе, шоколад, а на десерт — морковный пирог, желе и шоколадное хрустящее печенье. Рут Педерсон, уже переодевшаяся из черного платья, будет сидеть во главе стола и наблюдать за гостями, следить, чтобы закуски хватило всем. Гости будут подчеркнуто любезно что-то тихо говорить ей, а она с мягкой улыбкой будет их слушать. После трапезы все кинутся помогать ей убирать со стола, мыть посуду, расставляя ее потом совсем не по тем шкафчикам. И, когда день начнет плавно переходить в вечер и со стороны заповедника станут подкрадываться сумерки, они по одному разбредутся, возвращаясь к собственной жизни, и Рут останется одна в пустом доме, предоставленная самой себе.

Я и это мог представить — как она сидит в доме, утонувшем в сумерках; гости ушли, убрав все за собой, и из-за их услужливости ей теперь нечем себя занять, остается лишь снова окунуться в свою печаль. Странно, но, даже рисуя в воображении столь безрадостную картину, я не испытывал ни угрызений совести, ни чувства вины перед этой женщиной, мне было жаль ее, да и только. Я лишил ее мужа; никогда бы не подумал, что смогу жить с ощущением столь тяжкого греха. И что же — жизнь моя продолжалась.

Я опустил жалюзи, допил кофе и выбросил стаканчик в корзину для мусора. Потом сел за стол, включил лампу, вытащил из кармана рубашки ручку и погрузился в работу.

В тот вечер, возвращаясь с работы домой, я поехал кружным путем, мимо заповедника. Я обогнул его с севера, потом заехал с запада и медленно двинулся вдоль южной границы парка. Только-только начинало темнеть, и я включил фары дальнего света, внимательно разглядывая обочину дороги в поисках наших следов. Их не было; все, что хоть как-то свидетельствовало о нашем здесь пребывании, даже вмятины от шин грузовика Джекоба, было глубоко запрятано в снежных сугробах.

Проезжая мимо фермы Педерсона, я обратил внимание на светящиеся окна дома. Колли снова сидела на крыльце. На этот раз она почему-то не залаяла — просто, навострив уши и медленно вращая худой остромордой головой, долго глядела вслед проезжавшей мимо машине, которая следовала в сторону моста.

Прошла неделя. За это время я дважды разговаривал с Джекобом по телефону, но не виделся с ним. Разговоры наши были сжаты, они крутились в основном вокруг Педерсона и заканчивались взаимными заверениями в успехе нашей аферы. С Лу я не беседовал ни разу.

В четверг днем я сидел на рабочем месте, когда в моем офисе появилась Сара. Она раскраснелась от мороза, румянец придавал ей злобный вид, в ней чувствовалась какая-то нервозность: глаза бегали, руками она непрерывно что-то подправляла — то волосы, то брови, то одежду; глядя на нее, я сразу понял: что-то случилось. Я тут же встал и, выйдя из-за стола, помог ей снять куртку. На Саре было одно из ее платьев для беременных — флотилия крошечных суденышек движется по морю бледно-голубой дешевой ткани. Платье были присобрано на животе, который от этих складочек казался и вовсе необъятным. Я не мог удержаться, чтобы не уставиться на него; он напоминал мне какой-то гигантский фрукт. Внутри был ребенок: теперь всякий раз, стоило мне взглянуть на ее живот, как меня посещала эта мысль, вызывая неприятные ощущения в собственном желудке.

Сара тяжело опустилась в кресло возле моего стола — на нем обычно сидели клиенты нашего магазина, когда приходили ко мне просить об отсрочке платежей по счетам. Волосы ее были уложены вокруг головы, губы она подкрасила темно-красной помадой.

— Лу проболтался Ненси, — выпалила она.

Я подошел к двери и поплотнее прикрыл ее. Потом вернулся к столу.

— Я встретила ее в бакалейной лавке, — продолжила Сара. — Я зашла купить яблочного пюре и как раз рылась в сумке, пытаясь отыскать купон на скидку, который вырезала из газеты, когда вдруг сзади подошла Ненси и спросила, зачем я занимаюсь такой ерундой.

— Она имела в виду купон?

Сара кивнула.

— Она сказала, что с таким новогодним подарком не стоит так мелочиться.

Я нахмурился.

— Она говорила это прямо у кассы. Словно комментировала прогноз погоды.

— А ты что ей ответила?

— Ничего. Я сделала вид, что не поняла ее.

— Хорошо.

— Но она догадалась, что я знаю, о чем идет речь. Мне кажется, она уловила, что я поняла ее намек.

— В конце концов, мы ведь предполагали, что Лу все ей расскажет, не так ли?

— Я хочу сжечь деньги.

— Я имею в виду, что рано или поздно ей все равно пришлось бы узнать об этом.

— Мы совершили ошибку, Хэнк. Признайся в этом. Мы вляпались по уши.

— Мне кажется, ты излишне драматизируешь события, — сказал я и потянулся через стол, пытаясь взять ее за руку, но Сара резко отдернула ее. Я пристально посмотрел на жену. — Ну, хватит, успокойся.

— Нет. Нас поймают. Я хочу сжечь деньги.

— Но мы не можем этого сделать.

— Неужели ты не видишь, Хэнк? Не видишь, как ситуация выходит из-под контроля? Все было нормально, когда о деле знали только мы четверо. Но каждый считает себя вправе поделиться секретом с кем захочет. Теперь нас уже пятеро. Очень скоро будет и больше. И число посвященных будет расти, пока нас не схватят.

— Мы не можем сжечь деньги, — повторил я.

— Это маленький городок. Слухи здесь распространяются гораздо быстрее, чем ты думаешь. Мы должны покончить с этим делом, пока у нас еще есть такая возможность.

— Сара, — медленно произнес я, — все осложнилось.

Она начала было протестовать, но вдруг увидела выражение моего лица.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Ты помнишь репортаж по телевизору о Дуайте Педерсоне? Старике, что свалился на аэросанях в реку?

Она кивнула.

— Да, первого января.

— Его смерть не была случайной.

Сара, судя по всему, не поняла смысла сказанного. Она смотрела на меня отсутствующим взглядом.

— Он видел нас с Джекобом в заповеднике, и мы убили его. — Выпалив это, я испытал невероятное облегчение, у меня словно гора с плеч свалилась. Сам того не ожидая, я вдруг признался. Теперь совесть моя была чиста.

Сара сидела молча, пытаясь осознать услышанное.

— Ты убил его? — спросила наконец она и как-то странно посмотрела на меня. В ее взгляде отразился не ужас, которого я почему-то больше всего боялся; в нем было нечто сродни страху — опаска с оттенком растерянности, пожалуй; и за всем этим угадывалось скрытое неодобрение, которое, как зернышко, готово было прорасти и ожидало лишь благодатного дождя в виде подробностей случившегося. Уловив ее настроение, я заколебался и, опять-таки неожиданно для самого себя, даже не задумавшись, снова начал лгать.

— Это дело рук Джекоба, — сказал я. — Он вышиб Педерсона из саней и ударил по голове. Потом мы отвезли старика к мосту и обставили его гибель как несчастный случай.

У меня было такое ощущение, что мое вымученное признание истекает кровью среди разбросанных по столу бумаг.

— Боже, — прошептала Сара.

Я кивнул, уставившись на свои руки.

— Как ты мог позволить ему совершить убийство? — спросила Сара.

Я не сомневался в том, что этот вопрос она задает из чистого любопытства, а вовсе не в порядке внушения. Ответа у меня не было.

— Разве ты не мог его остановить?

Я покачал головой.

— Это произошло так быстро. Один удар — и все было кончено.

Я посмотрел на Сару, встретился с ней взглядом. И испытал облегчение: она была спокойна. В ее глазах не было ни ужаса, ни печали, одно лишь смятение. Она не совсем поняла, что же произошло на самом деле.

— Он выслеживал лисицу, — начал объяснять я. — Если бы Джекоб не убил его, он бы наверняка обнаружил самолет и наши следы вокруг него.

Сара на мгновение задумалась.

— Но это не мешает нам сжечь деньги, — проговорила она.

Я опять покачал головой. Вовсе не собирался я жечь эти деньги. Из-за них я убил человека; если сейчас я сдамся, получится, что убил ни за что. Мое преступление станет бессмысленным, непростительным. Все это я понимал, но сказать Саре не смел.

Сдвинув брови, я вперил взгляд в стол и начал катать карандаш по его поверхности, накрыв сверху ладонью.

— Нет, — сказал я. — Мы не будем сжигать деньги.

— Но нас поймают, — возразила Сара. — Может так получиться, что мы теряем последний шанс.

Она повысила голос, и я взглядом указал на дверь, одновременно приложив палец к губам.

— Если мы сожжем их, — зашептала она, — с Джекобом все будет в порядке. Не останется ни улик, ни мотивов, чтобы привязать нас к гибели Педерсона. Но если мы будем тянуть, то дождемся, что нас накроют с деньгами, и тогда уж Карлу не составит труда свести все факты воедино.

— Я не вижу причин для волнений, — спокойно проговорил я. — Нам пока ничто не угрожает. А если вдруг почувствуем опасность, тогда можно будет сжечь деньги. Пока это единственная улика против нас.

— Но теперь это уже не просто кража, ведь произошло убийство.

— Кроме нас, об этом никто не знает, Сара. Только ты, я и Джекоб. Это наш секрет. И с чего это вдруг у кого-то возникнут подозрения на наш счет?

— Нас поймают. — Она откинулась в кресле и сложила руки на животе.

— Нет, — произнес я с большей уверенностью, чем испытывал на самом деле. — Не поймают. Больше ни одна живая душа не узнает о том, что произошло. Ни о Педерсоне, ни о деньгах.

Сара промолчала. Она, казалось, была близка к тому, чтобы разрыдаться, но я чувствовал, что хотя бы на мгновение, но мне удалось удержать ее от слез. Она готова была оставить все как есть, подождать и посмотреть, что произойдет дальше. Я встал со стула и, выйдя из-за стола, подошел к ней. Я коснулся ее волос, наклонился и обнял ее. Движение получилось весьма неграциозным: она сидела глубоко в кресле, живот ее разделял нас, и мне пришлось перегнуться через ручку кресла, чтобы дотянуться до нее. Но желаемый эффект был достигнут. Сара уронила голову мне на плечо и обняла меня.

На столе начал надрываться телефон. После пяти звонков он замолк.

— Я же обещал тебе, Сара, ведь так? Я обещал, что не позволю, чтобы мы оказались в руках полиции.

Она кивнула, уткнувшись мне в шею.

— Верь мне, — прошептал я. — Я поговорю с Лу насчет Ненси. Все будет о'кей. Ты только подожди, не дергайся.

В тот же вечер, когда магазин уже закрывался, я услышал, как в торговом зале Джекоб спорит с кассиршей. Я быстро поднялся и вышел из кабинета.

Джекоб стоял у кассы; куртка его была наглухо застегнута. Он умоляюще глазел на Черил Уилльямс — густо нарумяненную стареющую толстушку, которая работала кассиром на полставки. Черил упрямо мотала головой.

— Сожалею, мистер Митчелл, — говорила она. — Я просто не имею права этого делать. Перейдите улицу и зайдите в банк.

— Ну что вам стоит, Черил, — умолял Джекоб. — Банк ведь уже закрыт.

— Тогда вам придется подождать до утра.

— Я не могу ждать до утра, — повысил голос Джекоб. — Мне это нужно сию минуту.

Что-то в его позе — скорее всего, неуклюже расставленные ноги, чуть подгибающиеся под тяжестью его туши, — убедило меня в том, что Джекоб пьян.

— Джекоб, — вмешался я в разговор, не дав Черил возможности ответить.

Они одновременно повернулись ко мне, и на лицах обоих отразилось облегчение.

— Она не дает мне денег, — пожаловался Джекоб.

В его руке был зажат чек, и он помахал им перед носом Черил.

— Мы не банк, — возразил я. — Мы не выдаем денег по чеку.

Черил, вновь занявшаяся подсчетом дневной выручки, чуть заметно улыбнулась.

— Хэнк… — начал было Джекоб, но я резко оборвал его.

— Пройди в мой кабинет, — сказал я.

Джекоб повиновался, и, когда он вошел ко мне, я закрыл за ним дверь.

— Садись, — бросил я ему.

Он опустился в то самое кресло, в котором незадолго до этого сидела Сара. Кресло жалобно скрипнуло под его тяжестью.

Я подошел к окну и поднял жалюзи. Солнце почти зашло. В городе зажигались огни. Церковь и кладбище уже погрузились в темноту.

— Ты выпил, — сказал я не оборачиваясь. Мне было слышно, как он заерзал в кресле.

— Что ты имеешь в виду?

— Я чувствую по запаху. Еще пяти нет, а ты уже пьян.

— Я выпил только пару пива, Хэнк. Я совсем не пьян.

Я отвернулся от окна и присел на подоконник. Джекобу пришлось развернуться в кресле, чтобы видеть меня. Выглядел он смущенным, оробевшим — словно ученик, которого вызвали в кабинет директора.

— Это безответственно, — заявил я.

— Но мне действительно очень нужны деньги. Нужны сегодня вечером.

— Ты хуже Лу.

— Да полно тебе, Хэнк. Выпил-то всего пару пива.

— Он проговорился Ненси, так ведь?

Джекоб вздохнул.

— Отвечай мне, — повысив голос, настаивал я.

— Что ты так зациклился на этом?

— Просто хочу знать правду.

— Но мне-то откуда это знать?

— Мне важно твое мнение.

Насупившись, Джекоб снова заерзал в кресле. Смотреть на меня он не решался.

— Она его подружка, — начал он. — Они вместе живут.

— Ты хочешь сказать, что он все-таки проболтался?

— Если бы Лу спросил меня о том, сказал ли ты Саре или нет, я бы ответил…

— Лу спрашивал тебя об этом?

— Перестань, Хэнк. Я просто пытаюсь доказать тебе, что это лишь мои догадки. Я ни в чем не могу быть уверенным.

— Я не об этом спрашиваю. Меня интересует, что ты думаешь по этому поводу.

— Тогда я повторюсь: она его подружка.

— Это означает «да»?

— Наверное.

— А ты помнишь, о чем мы с тобой договаривались? О том, что ты несешь за него ответственность.

Джекоб промолчал.

— Если он провалит дело — это будет твоя вина. И спрашивать я буду с тебя.

— Но, послушай…

— Я сожгу деньги, Джекоб. Если увижу, что из-за вас мой план под угрозой, я просто-напросто сожгу их.

Он уставился на свой чек, который все еще держал в руке.

— Будет лучше, — добавил я, — если ты приведешь его в чувство, и как можно скорее. Скажи ему, что на нем теперь лежит ответственность за Ненси — так же, я повторяю, как и на тебе — за него.

Джекоб задумчиво посмотрел на меня. Он старательно орудовал языком во рту, причмокивал, прочищая зубы. Лоб его, широкий и низкий, был усеян прыщами. Кожа была сальная и блестела.

— Прямо-таки круговая порука, — сказал он. — Ты не находишь?

— Круговая порука?

Он улыбнулся.

— Лу отвечает за Ненси, я отвечаю за Лу, ты — за меня.

Я задумался над его словами, потом согласно кивнул.

— Выходит так, — продолжал Джекоб, — что в итоге ты несешь ответственность за всех нас.

Я не нашелся с ответом. Отступив от окна, я прошел к столу и занял свое рабочее место.

— На какую сумму у тебя чек? — спросил я.

Джекоб посмотрел на чек, зажатый в руке. Перчатки он так до сих пор и не снял.

— На сорок семь долларов.

Я протянул руку через стол и взял у него чек.

— Откуда он у тебя?

— От Сонни Мейджора. Я продал ему свой храповик с трещоткой.

Я бегло просмотрел чек, потом передал его Джекобу вместе с ручкой.

— Перепиши его на меня.

Пока он расписывался, я достал из бумажника две двадцатидолларовые и одну десятидолларовую бумажки. Отдав их Джекобу в обмен на чек, я проговорил:

— Ты должен мне три доллара.

Он сунул деньги в карман и, похоже, уже собрался уходить, но потом вдруг решил задержаться. Взглянув на мой лоб, он поинтересовался:

— Как твоя шишка?

Я тронул ее пальцем. Все, что осталось от шишки, — это крошечный струп.

— Рассосалась.

Джекоб понимающе кивнул.

— А твой нос? — спросил я.

Он сморщил нос и шумно втянул воздух.

— Прекрасно.

После этого мы замолчали. Я уже собирался встать и проводить брата до двери, когда он вдруг сказал:

— А ты помнишь, как отец разбил себе нос?

Я кивнул. Когда мне было семь лет, отец купил по выписке ветряную мельницу, чтобы с ее помощью орошать одно из полей. Он уже почти закончил сборку и, стоя на лестнице, закручивал последний болт, когда внезапный порыв ветра запустил алюминиевые лопасти этой штуковины, которые заехали отцу прямо по лицу и сбили его с лестницы. Мать видела все это из окна и — поскольку отец упал навзничь и лежал не двигаясь, прикрыв рукой голову, — бросилась к телефону вызывать «скорую помощь». В Ашенвиле существовала добровольческая служба пожарной охраны, и оттуда спасать отца примчались его друзья, которые потом очень долго подшучивали над ним. Отец так и не простил матери, что она поставила его в такое дурацкое положение.

— Эта ветряная мельница до сих пор стоит, — проговорил Джекоб. — Когда проезжаешь мимо, ее даже видно с дороги.

— Пожалуй, это единственное творение его рук, которое функционировало, — заметил я.

Джекоб улыбнулся — репутация отца как горе-мастера была извечной темой для шуток в нашей семье; но, когда он вновь заговорил, в голосе его прозвучали скорбные интонации.

— Жаль, что их уже нет рядом.

Я взглянул на него и — словно пелена спала с глаз — вдруг увидел, как на самом деле одинок мой брат. Джекоб был гораздо ближе к родителям, нежели я. Он жил в их доме почти до самой их гибели и, даже переехав в город, все равно большую часть времени проводил со стариками: подсоблял на ферме, болтал с ними, смотрел телевизор. Ферма была его прибежищем. Я был женат, скоро у нас с Сарой появится ребенок — для Джекоба же семья осталась в прошлом. У него не было никого.

Я безуспешно пытался подыскать уместные слова. Мне хотелось хоть как-то поддержать его, приободрить, но в голову ничего не лезло. Я не знал, как говорить со своим братом.

Наконец Джекоб нарушил молчание.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что спросишь с меня за промахи Лу?

Меня вдруг охватила легкая паника; разом забылись сентиментальные бредни в отношении брата, которыми только что я забивал себе голову. Я понял, что, если хочу держать Джекоба в узде, нужно изобрести какую-то реальную угрозу, а не запугивать его абстрактными обещаниями расквитаться. Идея родилась мгновенно: собственно, она лежала на поверхности и к тому же являла собой беспроигрышный вариант.

— Если нас сцапают из-за Лу, — произнес я, — я расскажу про Педерсона. Скажу, что это ты убил его, а я лишь помогал тебе замести следы.

Джекоб уставился на меня. Он ничего не понял.

— Я скажу, что пытался остановить тебя, но ты отпихнул меня и убил старика.

Джекоба, судя по всему, мое заявление шокировало. Когда он заговорил, было заметно, что слова даются ему с трудом.

— Но ведь ты же убил его, Хэнк.

Пожав плечами, я развел руки в стороны.

— Я совру, Джекоб. Если нас поймают по вине Лу, я заставлю тебя заплатить за это.

Он скорчил болезненную гримасу. Из носа потекло, и он утер его перчаткой, потом провел рукой по штанам.

— Я не хочу отвечать за него, — сказал он.

— Но таково было условие. Мы же договаривались.

Он покачал головой. Жировые складки под подбородком — белые, с мраморными прожилками — продолжали трястись даже после того, как он замер.

— Я не могу контролировать его.

— Ты должен поговорить с ним, Джекоб.

— Поговорить? — раздраженно переспросил он. — Разве разговорами можно удержать его от глупостей?

— Тогда пригрози ему, — предложил я.

— Чем? Что побью его? Или сожгу его дом? — Он презрительно фыркнул. — Легко сказать: пригрози.

Мы оба замолчали. Было слышно, как за дверью засуетились сотрудники, собираясь по домам.

— Я не хочу отвечать за него, — повторил Джекоб.

— В таком случае, как мне кажется, возникает проблема.

Джекоб согласно кивнул.

— Возможно, — продолжил я, — придется сжечь деньги.

Я блефовал, но Джекоб никак не отреагировал на это. Наморщив лоб, он уставился на мой стол. Видно было, что мой брат всерьез задумался.

— Лу не подведет, — проговорил он наконец.

— Совершенно верно. Потому что ты ему этого не позволишь.

Джекоб, казалось, не слушал меня; он все еще был погружен в собственные мысли. Когда он заговорил, взгляд его был устремлен куда-то в сторону.

— А если он вздумает шутить, то недолго стать и жертвой несчастного случая.

— Несчастного случая?

— Да, как Педерсон.

— Ты хочешь сказать, что мы убьем его? — ужаснулся я.

Он кивнул, по-прежнему избегая смотреть на меня.

— Боже мой, Джекоб! Он же твой лучший друг Ты, верно, шутишь?

Он не ответил.

— Прямо-таки убийца века, — съязвил я.

— Перестань, Хэнк. Я просто…

— Прикончишь его, да? — Я ухмыльнулся и передразнил его: — «Недолго стать и жертвой несчастного случая». Кем ты себя возомнил, Джекоб? Гангстером?

Он не смел поднять на меня глаза.

— Меня тошнит от твоих заявлений, — сказал я.

Он вздохнул, хмуря брови.

— Как же ты хотел осуществить свой замысел? — поинтересовался я. — У тебя что, есть план?

— Я думал, мы могли бы обставить все как автокатастрофу.

— Автокатастрофа. Блестящая идея! И как ты себе это представлял?

Он пожал плечами.

— Может, посадить его в машину и сбросить с моста? — спросил я.

Он открыл было рот, собираясь что-то сказать, но я перебил его:

— С Педерсоном нам повезло. Тогда все работало на нас. Больше такого не повторится.

— Просто я думал…

— Ты никогда ни о чем не думаешь. В этом-то и проблема. Ты слишком глуп. Вспомни, как ты разнюнился после убийства. Ты плакал. Ныл, как ребенок. Хочешь еще раз пройти через это?

Он не ответил.

— Посмотри в окно, — сказал я. — Вон туда, через улицу, на кладбище.

Он повернулся к окну. На улице было уже совсем темно, так что разглядеть что-нибудь нам не удалось. Разве что собственное отражение в стекле.

— На прошлой неделе похоронили Дуайта Педерсона. Он оказался на том свете из-за тебя, из-за твоей жадности и паникерства. Как ты после этого себя ощущаешь?

Я в упор уставился на него, выжидая, пока и он посмотрит мне в глаза.

— Если бы я этого не сделал, — произнес он, — старик нашел бы самолет.

— Ну и пусть.

Джекоб растерялся.

— Ты же убил его, — сказал он. — Мог спасти, но не сделал этого.

— Я убил его, чтобы спасти тебя, Джекоб. Нужно было выбирать между ним и тобой. Я выбрал тебя. — Помолчав некоторое время, я добавил: — Может, я и допустил ошибку.

Джекоб явно не мог сообразить, как ему реагировать на это. Он продолжал лупить на меня глаза, и на лице его было все то же выражение полнейшего замешательства.

— Но уж больше со мной такого не случится, — заверил его я. — В следующий раз я тебя выдам.

— Я не могу нести за него ответственность, — прошептал Джекоб.

— Ты просто поговори с ним. Скажи, что я сожгу деньги, если заподозрю, что он портит все дело.

Джекоб опустил голову, уставившись себе на колени, и я впервые заметил у него намечавшуюся лысину. Это меня поразило. Если бы ему еще сбросить вес, то выглядел бы он точной копией отца, каким тот был незадолго до своей смерти. Таким же побитым, жалким.

— Жаль, что мы не можем поделить деньги прямо сейчас, — проговорил он. — Поделили бы и разбежались в разные стороны.

— Но мы же не так планировали, Джекоб.

— Знаю. — Он вздохнул. — Я просто мечтаю вслух.

На следующий день, в пятницу, за ужином Сара спросила меня, поговорил ли я с Лу.

Я покачал головой.

— Джекоб поговорит.

Мы ели спагетти, и Сара как раз в этот момент подкладывала себе добавки.

— Джекоб? — удивилась она. Ложка, которую она держала в руке, застыла в воздухе, макароны свисали над ее тарелкой. На Саре было темно-синее платье. В ярко освещенной кухне этот цвет придавал ее лицу нездоровую бледность.

Я кивнул.

— Может, тебе стоит это сделать самому?

— Я подумал, будет лучше, если именно он с ним поговорит. Джекоба Лу послушает. Меня же — вряд ли.

Сара закончила накладывать себе спагетти и поставила блюдо на середину стола.

— Ты уверен, что Джекоб понимает, насколько все серьезно?

— Я немножко припугнул его.

Сара взглянула на меня.

— Припугнул?

— Да, сказал, что, если нас поймают по вине Лу, я выдам его как убийцу Педерсона.

— Ну, и?..

— Поначалу он немного запаниковал, но, думаю, это должно сработать. — Я улыбнулся. — Он даже предложил убить Лу.

На Сару это, казалось, не произвело никакого впечатления.

— Как? — спросила она.

— Что как?

— Как он хотел убить его?

— Он хотел обставить это как автокатастрофу.

Сара нахмурилась. Она взяла вилку, накрутила на нее спагетти, отправила их в рот, прожевала и проглотила.

— Мне кажется, тебе не стоит угрожать Джекобу, — заметила она.

— Я и не угрожал. Просто хотел устроить ему небольшую встряску.

Она покачала головой.

— Если Джекоб согласен участвовать с тобой в заговоре против Лу, он с таким же успехом может объединиться и с ним против нас.

— Джекоб не станет замышлять что-то против нас, — произнес я с такой уверенностью в голосе, словно сама эта идея была абсурдна.

— Как ты можешь утверждать это?

— Он мой брат, Сара. А это все-таки что-то значит.

— Но кто ему ближе — ты или Лу? По-моему, у Лу больше оснований считать себя его братом.

Я задумался. Пожалуй, Сара была во многом права.

— Ты хочешь сказать, что Джекоб может попытаться убить меня из-за денег?

— Я хочу сказать только одно: не угрожай ему. Все, чего ты добьешься своими угрозами, — это вынудишь его кинуться к Лу. У них ведь нет семей, в отличие от тебя. Так что им ничего не стоит ворваться сюда, убить тебя, взять деньги и смыться.

— Деньги спрятаны. Они не знают где.

— Давай представим: вот они пришли сюда с ружьем, приставили его к твоей голове и просят показать, где спрятаны деньги.

— Они никогда этого не сделают.

— Представь, что они нацелили ружье на меня. — Она приложила ладонь к животу. — Прямо сюда.

Я начал возить по тарелке вилкой.

— Я не могу вообразить Джекоба в этой роли, а ты?

— А в роли убийцы Педерсона ты мог его вообразить?

Я не ответил. Мне представлялся удобный случай сказать правду, я это чувствовал и все равно колебался. Хотя чего мне стоило сказать всего несколько слов — так, по ходу разговора, между прочим. Секунд тридцать я сидел как истукан, уставившись на Сару, отчаянно пытаясь просчитать возможные последствия как своего признания, так и молчания, но мысли путались, ускользали от меня, так что, когда я наконец сделал выбор, произошло это вслепую.

— Так мог или нет? — настойчиво допытывалась Сара.

— Джекоб не убивал Педерсона, — выпалил я и, так же, как и накануне в моем офисе, испытал огромное облегчение от собственного признания. Я заерзал на стуле и пытливо посмотрел на Сару — мне была важна ее первоначальная реакция.

Она безучастно уставилась на меня.

— Но ты мне сказал…

Я покачал головой.

— Джекоб ударом повалил его на землю, и мы думали, что старик мертв. Но, когда я поднял его, чтобы усадить в сани, он застонал, и мне пришлось самому прикончить его.

— Так это ты убил его?!

Я кивнул, чувствуя, как разливается в душе умиротворенность.

— Да, Педерсона убил я.

Сара перегнулась через стол.

— Как?!

— Его шарфом. Я задушил его.

Она в ужасе отпрянула от меня, прижав руку к подбородку, и на какое-то мгновение мне словно удалось заглянуть ей в душу, увидеть, как медленно впитывает она мои слова. Замешательство, промелькнувшее в ее лице, сменилось выражением испуга и потом — отвращением; оно сквозило в ее взгляде, которым она словно отталкивала меня, устанавливая между нами дистанцию. Но испуг быстро прошел, лицо ее опять приняло бесстрастное выражение, и я понял, что для меня не все потеряно.

— Почему же Джекоб не сделал этого? — спросила она.

— К тому времени он уже уехал. Я отослал его к мосту.

— Ты был один?

Я кивнул.

— А почему ты не сказал мне об этом раньше?

Я попытался придумать более или менее правдоподобное объяснение.

— Я боялся тебя напугать.

— Напугать?

— Ну, огорчить.

Сара ничего не сказала в ответ. Она о чем-то думала — видимо, переосмысливала ситуацию с учетом нового сценария, и от ее напускного спокойствия мне стало не по себе.

— Ну, и как? — спросил я.

Она на мгновение задержала на мне взгляд. Мысли ее все еще были далеко.

— Что как?

— Тебя это огорчило?

— Это… — начала она. И задумалась, подыскивая подходящее слово. — Что уж теперь говорить, что сделано — то сделано.

— Ты серьезно?

— Вообще-то, я не приветствую твой поступок, но, раз уж так случилось, я, по крайней мере, могу тебя понять.

— Но ты считаешь, было бы лучше, если бы я оставил его в живых?

— Не знаю, — ответила она. Потом покачала головой и добавила: — А впрочем, нет. Тогда бы мы лишились денег. А Джекоба арестовали бы.

Я на мгновение задумался над ее словами и, вглядываясь в ее лицо, ожидал дальнейшей реакции.

— Ты бы поступила так же? Если бы оказалась на моем месте?

— О, Хэнк. Разве я могла бы…

— Я лишь хочу знать, возможно ли это в принципе.

Она закрыла глаза, словно пытаясь представить себя склонившейся над телом Педерсона, с шарфом в руке.

— Может быть, — наконец произнесла она еле слышно. — Пожалуй, да.

Я не поверил своим ушам, мой мозг отказывался воспринимать услышанное, и все же в глубине души я чувствовал, что такое возможно. Она могла бы убить — так же, как это сделал я. В конце концов, мне никогда даже в голову не приходило, что Джекоб способен сбить Педерсона с ног, потом ударить его ногой в грудь и по голове. Более того, разве мог я когда-нибудь представить себя в роли душителя? Нет, конечно же, нет.

Я содрогнулся при мысли о том, что не только не в состоянии предугадать, как поведут себя в той или иной ситуации близкие мне люди, но даже сам действую спонтанно и подчас неосознанно. Это не предвещало ничего хорошего; все говорило за то, что мы оказались в непривычной для нас ситуации и словно бродим по незнакомой местности без карты. Похоже, мы были обречены.

— Джекоб не знает? — спросила Сара.

Я покачал головой.

— Я сказал ему.

Сара поморщилась.

— Зачем ты это сделал?

— Он был совершенно невменяем. Плакал. Я подумал, что, возможно, ему станет легче, если он узнает, что мы виноваты оба.

— Он же использует это против тебя!

— Использует против меня? И каким же образом? Если что и случится, так только с нами обоими.

— Особенно если ты станешь угрожать ему. Он ведь пойдет к Лу, и они выстроят на этом заговор против нас.

— Это уже паранойя, Сара. Все это плод твоих фантазий.

— У нас ведь есть секреты от Джекоба, не так ли?

Я кивнул.

— А у вас с Джекобом есть секреты от Лу?

Я опять кивнул.

— Так почему же ты не можешь поверить в то, что и у Джекоба с Лу тоже есть секреты от нас?

Я не знал, что ей ответить.

Поздно вечером, около одиннадцати, из далекого Майами позвонила Милли, мачеха Сары. Родители Сары, так же как и мои, оба умерли. Мать — когда Сара была еще очень юной, а отец — вскоре после нашей свадьбы.

Милли вошла в их семью, когда Сара была еще подростком, но они так никогда и не стали близки. В последний раз они виделись на похоронах моего тестя. Раз в месяц они беседовали по телефону: впрочем, эти разговоры были, скорее, ритуалом, данью семейной традиции, а вовсе не вызваны желанием услышать друг друга.

Сара выросла в южном Огайо, на самой границе со штатом Кентукки. Милли работала сиделкой в больнице, где медленно умирала от лейкемии мать Сары. Там-то она и познакомилась с ее отцом, своим будущим мужем. Милли была родом из Западной Вирджинии и, даже прожив целых десять лет в Майами, не избавилась от легкого южного акцента, который Сара тут же подхватывала от нее, стоило им пуститься в разговор.

Их беседы по телефону были, по сути, длинными монологами: Милли с манерной медлительностью рассказывала светские новости, плакалась по поводу того, что ветшает Майами вообще и ее жилой комплекс в частности, а заканчивала свое повествование неизменной парой анекдотов из жизни отца Сары. Сара же говорила о своей беременности, обо мне и холодной погоде, что стоит в наших краях, пересказывала то, что прочитала недавно в газетах или видела по телевизору. Они никогда не задавали друг другу вопросов, поскольку ответы их не интересовали. Монолог каждой длился минут двадцать, потом, словно у них был заранее согласован лимит времени, женщины прощались и вешали трубки.

В тот вечер Милли позвонила, когда мы уже ложились спать. Догадавшись, кто звонит, я шепнул Саре, что спущусь вниз перекусить. Я не любил находиться в комнате, когда она говорила по телефону: у меня появлялось неприятное ощущение, что я подслушиваю.

На кухне я налил себе молока и сделал сандвич с сыром. Ел я стоя, в темноте. Из бокового окна хорошо просматривался соседский дом, что находился ярдах в десяти от нашего и был точной его копией. В спальне хозяина работал телевизор, в стекле отражались его голубоватые блики.

Я еще какое-то время постоял в темноте, дожевывая сандвич и прокручивая в памяти недавний разговор с Сарой. Что и говорить, ее спокойная реакция на мое признание принесла мне невероятное облегчение. Я боялся, что мой поступок испугает ее и она сочтет меня за психопата, но ничего подобного не произошло. Теперь я окончательно убедился в том, что этого и не должно было произойти и я по-прежнему остаюсь добропорядочным гражданином, несмотря на совершенное преступление. И, что особенно важно, так же считала и Сара. В нашей совместной жизни было слишком много хорошего, и это перевешивало любые аномалии. Разумеется, первоначальной реакцией Сары был шок — я это видел; в ее лице промелькнули страх и отвращение, но в считанные секунды она совладала с эмоциями, прагматизм взял в ней верх, примирив с неизбежностью случившегося. «Что сделано — то сделано», — единственное, что она сказала и тут же, будто забыв о происшедшем как о малозначимом событии, мысленно устремилась в будущее. Теперь ее волновала практическая сторона дела: знает ли Джекоб об убийстве и как это может повлиять на наши отношения с ним и Лу. Она была хладнокровна и непоколебима. Скала. Я вдруг понял: если что и случится, именно Сара подскажет нам выход.

В окне напротив выключили телевизор, и дом погрузился в темноту. Я поставил пустой стакан в раковину.

Проходя по коридору, я заметил, что дверь в столовую приоткрыта. Я щелкнул выключателем и заглянул вовнутрь. На деревянном столе были разложены какие-то бумаги, журналы, брошюры.

Сверху доносился голос Сары — она все еще говорила по телефону. Голос был мягкий, приглушенный, и казалось, будто она разговаривает сама с собой. Я распахнул дверь и вошел в столовую.

Нерешительно, словно опасаясь, что Сара может услышать, я подошел к столу. Беглым взглядом окинул его поверхность. Здесь были всевозможные туристические брошюры — штук тридцать, а может, и больше, — с обложек которых улыбались загорелые женщины в ярких бикини, счастливые семейные пары на лыжах или верхом на лошадях, мужчины на теннисных кортах и площадках для гольфа; пестрели экзотическими яствами накрытые столы. «Добро пожаловать в Белиз!» — зазывали броские заголовки. «Париж весной!», «Крит, остров богов!», «Присоединяйтесь к нам в круизе по Тихому!», «Непал — здесь остановилось время!» И все это блестело, переливалось, расточало улыбки, в глазах рябило от обилия восклицательных знаков. Журналы — «Конде наст трэвелер», «Айлэндз», «Карибиан», «Зе Глоубтроттерз компанион» — мало чем отличались от брошюр, разве что объемом.

Чуть в сторонке лежал раскрытый блокнот с пометками, сделанными рукой Сары. Я прочел надпись: «Путешествия», что стояла на верху страницы. Под ней шло перечисление городов и стран, все они были строго пронумерованы — видимо, в порядке предпочтения. Первым в списке значился Рим, второй — Австралия. На обороте страницы был еще один перечень, озаглавленный «Что нужно освоить». Сюда вошли плавание, горные лыжи, подводное плавание, верховая езда. Перечень был очень длинный и занимал всю страницу.

Итак, как ни горько мне было сознавать это, передо мной были списки тайных желаний Сары. Вот, оказывается, как мечтала она распорядиться деньгами. Я все не мог оторвать взгляда от исписанных страниц: Швейцария, Мексика, Антигуа, Москва, Нью-Йорк, Чили, Лондон, Индия, Гебридские острова… теннис, французский, виндсерфинг, водные лыжи, немецкий, история искусств, гольф… На меня обрушилась лавина названий, которые ни разу не проскальзывали в ее разговорах со мной; мне открылись такие замыслы, о существовании которых я и не подозревал.

С момента нашей первой встречи я убедился в том, что Сара увереннее и решительнее меня. Именно она пригласила меня на первое свидание; по ее инициативе началась наша сексуальная близость; ей принадлежала идея помолвки. Дату свадьбы — семнадцатое апреля — выбирала тоже она; десятидневную поездку во Флориду в медовый месяц организовала сама, и она же решила, что пришла пора подумать о ребенке. Казалось, ей всегда удавалось добиться желаемого, но сейчас, глядя на эти разбросанные по столу журналы и брошюры, я вдруг понял, что на самом деле это не так, что за фасадом ее самоуверенности и напористости скрывалось глубочайшее разочарование.

Сара окончила факультет нефтяного машиностроения Толидского университета, получив степень бакалавра. Когда мы познакомились, она собиралась переезжать в Техас, чтобы устроиться на высокооплачиваемую работу в нефтяной индустрии. На деньги, что она рассчитывала скопить, Сара мечтала когда-нибудь купить ранчо, с лошадьми и коровами, с собственным тавро в виде буквы «S», которое выжигали бы возле сердца животных. Но вместо всего этого мы поженились. Меня, студента выпускного курса, пригласили на работу в магазин комбикормов в Ашенвиле, и совершенно неожиданно для себя Сара оказалась в Дельфин. Северо-западный Огайо не сулил больших перспектив выпускникам ее специальности, так что в конце концов Саре пришлось устроиться на неполный рабочий день в местную библиотеку. Она была очень трудолюбива и вынослива; все, за что она бралась, делала лучше всех и все-таки удовлетворения в этом не находила. Время от времени, оглядываясь назад, она мысленно оплакивала свои несбывшиеся студенческие мечты. Безусловно, Сара принесла себя в жертву семье, но никогда не заостряла на этом внимания, так что сложившаяся ситуация казалась мне вполне естественной и даже неизбежной. И только сегодня вечером до меня дошло, насколько она трагична.

Теперь, когда к нам в руки плыли большие деньги, Сара вновь могла мечтать. Составлять списки пожеланий, листать журналы, планировать новую жизнь. Мне было удивительно приятно видеть ее такой — полной надежд и замыслов, уверенной в том, что им суждено сбыться, — но был во всем этом и горький привкус. Я отдавал себе отчет в том, что мы оказались в ловушке; мы переступили черту, и обратного пути уже не было. Деньги дали нам возможность мечтать, но на фоне воображаемой роскоши наша сегодняшняя жизнь казалась особенно убогой. Моя работа в магазине комбикормов, наш обшитый алюминиевыми панелями домик, городишко, в котором мы обитали, — все это, серое, жалкое, не пригодное для жизни, мы воспринимали теперь как часть прошлого. И, если бы случилось так, что нам пришлось бы лишиться найденных денег, в прошлое мы уже не смогли бы вернуться просто так, как будто ничего не произошло; мы вернулись бы к прежней жизни, но переосмысленной, признанной недостойной. И моральный урон в этом случае был бы непоправимым.

— Хэнк? — донесся сверху голос Сары. — Где ты, милый? — Она уже закончила телефонный разговор.

— Иду, — крикнул я. Погасив свет, я тихо прикрыл за собой дверь.

В субботу днем, когда мы с Сарой уже заканчивали ленч, раздался звонок в дверь. Это был Джекоб; он стоял на крыльце, одетый, что удивительно, в серые фланелевые брюки и кожаные ботинки. Впервые со дня похорон родителей я видел его в приличной одежде, а не в джинсах или рабочих брюках цвета хаки. Это-то меня и поразило, сбило с толку, и потому я не сразу заметил еще более разительную перемену в его внешности — отсутствие волос на голове. Джекоб сходил к парикмахеру и подстригся под ежик; волосы были настолько короткими, что, казалось, плотно обтягивали скальп, и теперь голова его казалась непомерно большой и болталась на плечах, как надутый воздушный шар.

Джекоб молча наблюдал за моей реакцией. Я улыбнулся. Несмотря на то что брюки ему были явно узки, а коричневые ботинки совсем не сочетались с голубыми носками, он, казалось, был очень доволен своим внешним видом, а это с ним бывало крайне редко. Я расчувствовался, мне захотелось сказать ему комплимент.

— Ты подстригся?

Он застенчиво улыбнулся и провел рукой по голове.

— Да. Сегодня утром.

— Мне нравится, — одобрил я. — Смотрится хорошо.

Он продолжал улыбаться, смущенно отводя взгляд. На другой стороне улицы соседский мальчик, вооружившись хоккейной клюшкой, долбил теннисным мячом по гаражной двери. Мяч был мокрым и каждый раз, когда попадал в дверь, оставлял на ней влажную отметину. Мэри-Бет, сидевший в кузове грузовичка, с интересом наблюдал за игрой.

— У тебя есть время поговорить? — спросил Джекоб.

— Конечно. — Я широко распахнул дверь. — Ты завтракал? Могу сделать тебе сандвич.

Джекоб заглянул в дом. Присутствие Сары его всегда смущало — как, впрочем, присутствие женщин вообще, — и он обычно избегал заходить ко мне, когда она была дома.

— Я подумал… может, мы немного прокатимся? — предложил он.

— А здесь нельзя поговорить?

— Это касается денег, — прошептал Джекоб.

Я вышел на крыльцо и плотно прикрыл за собой дверь.

— Что случилось?

— Да ничего.

— Что-нибудь, связанное с Педерсоном?

Он покачал головой.

— Нет. Просто я хочу кое-что показать тебе. Это сюрприз.

— Сюрприз?

Джекоб кивнул.

— Тебе понравится. Хорошая вещица.

Я уставился на брата, какое-то мгновение поколебался, потом открыл дверь в дом.

— Я только возьму куртку, — сказал я.

Усевшись в грузовик, я спросил Джекоба, в чем, собственно, дело, но он увильнул от ответа.

— Наберись терпения, — улыбнулся он. — Я все тебе покажу.

Мы помчались к западу от Дельфии, в сторону Ашенвиля. Поначалу я думал, что мы опять едем в заповедник, но Джекоб свернул влево, на Бернт-роуд, и мы двинулись на юг. Был холодный, но солнечный день. Снег на полях покрылся ледяной коркой и, куда ни кинь взгляд, переливался разноцветными искорками. Уже когда мы свернули на грязную дорогу, некогда ведущую к нашей подъездной аллее, я догадался, что Джекоб везет меня на отцовскую ферму.

Разглядывая окрестности, я совершенно отключился и даже не заметил, как грузовик остановился. Уже много лет я не был на ферме и теперь изумленно взирал на то немногое, что осталось от родительского дома, в котором прошло мое детство. Сам дом, амбар и надворные постройки были разобраны и вывезены, фундамент засыпан землей, и на его месте раскинулось поле. Деревья-великаны, когда-то обрамлявшие внутренний двор, были вырублены и, вероятно, проданы как лесоматериал. Единственным свидетелем присутствия на этой земле нашей семьи была отцовская ветряная мельница, которая, хотя и чуть покосившись, все еще стояла в четверти мили к западу от нас.

— Ты что, часто наведываешься сюда? — спросил я Джекоба.

Он пожал плечами.

— Иногда, — ответил он, глядя в ту сторону, где некогда стоял наш дом. Со всех сторон нас окружала голая заснеженная пустошь, и не на чем было задержать взгляд. С таким же успехом можно было просто смотреть в небо.

— Хочешь выйти? — предложил Джекоб.

У меня не было особого желания выходить из машины, но ему, судя по всему, этого очень хотелось, поэтому я с готовностью кивнул и толкнул дверцу.

Мы побрели по полю, где, как нам казалось, когда-то пролегала гравийная дорожка, ведущая к нашему дому. Мэри-Бет рванул вперед, преодолевая высокие, нам по колено, сугробы, то и дело останавливаясь и обнюхивая снег. Преодолев ярдов сто, мы подошли к тому месту, где некогда стоял наш дом. Может, это было вовсе и не то место: ориентиров не было никаких — ни столбика, ни следов скважины, ни даже какого-либо углубления в земле, оставленного фундаментом. В общем, оно ничем не отличалось от окрестностей. Ветряная мельница, что стояла поодаль, выглядела бесхозной и заброшенной. С севера подул легкий бриз, и мельничные лопасти начали чуть заметно вращаться. При этом они заскрипели, как старое кресло-качалка, но, стоило нам обернуться на звук, тут же замерли.

Джекоб все пытался угадать, где что стояло — амбар, навес для трактора, зернохранилище, металлические бункеры, в которых отец держал семена. Он беспрерывно крутил головой по сторонам, размахивая руками. Его кожаные ботинки насквозь промокли от снега.

— Джекоб, — перебил я его наконец, — зачем ты меня сюда привез?

Он ухмыльнулся.

— Я решил, как распорядиться своей долей.

— Ну, и как же?

— Я хочу выкупить ферму.

— Эту?

Он кивнул.

— Я намерен отстроить заново дом, амбар — в общем, все, что здесь было раньше.

— Но это невозможно, — в ужасе воскликнул я. — Мы должны будем оставить эти края.

Собака рылась в снегу возле наших ног, и Джекоб какое-то время наблюдал за ней, не торопясь с ответом. Наконец подняв на меня взгляд, он сказал:

— Куда мне ехать, Хэнк? То ли дело вы, ребята. У тебя есть Сара, у Лу — Ненси, а у меня никого. Ты хочешь, чтобы я всю жизнь скитался в одиночку?

— Ты не можешь купить ферму, Джекоб. Как ты объяснишь, откуда у тебя столько денег?

— Я подумал, что мы могли бы сказать, будто Сара получила наследство. Здесь никто ничего не знает о ее семье. Мы объясним, что вы перед отъездом купили ферму, а меня оставили управляющим.

Я окинул взглядом окружавшие нас со всех сторон голые поля и попытался представить, что мой брат остается здесь, строит дом, возводит заборы, выращивает урожаи. Мне не верилось, что такое возможно.

— Я думал, ты обрадуешься, — проговорил он. — Это же наша ферма. И я собираюсь возродить ее.

Я нахмурился. Джекоб ошибался: чего-чего, а уж радости я не испытывал ни малейшей. От фермы я бежал всю свою сознательную жизнь. Сколько себя помню, наша ферма представлялась мне единственным местом на земле, где все ломается и приходит в упадок, где ничего нельзя планировать и прогнозировать. Даже сейчас, глядя на этот пустырь, я испытывал глубочайшую безысходность. С этим местом меня не связывало ни одно приятное воспоминание.

— Все это очень непросто, Джекоб, — произнес я. — Ты хотя бы это понимаешь? Недостаточно купить ферму, на ней надо еще и работать. Нужно знать толк в машинах и семенах, удобрениях и пестицидах, гербицидах, дренаже, ирригации, погоде и правительстве. Ты же не имеешь ни малейшего представления обо всем этом. Тебя ждет тот же финал, что и отца.

Уже сказав это, я понял, что перегнул палку. Даже одного взгляда на брата было достаточно, чтобы догадаться, что я его обидел. Джекоб стоял, ссутулившись, засунув руки глубоко в карманы своих фланелевых брюк; куртка задралась. Он не смотрел на меня.

— Ферма должна была отойти мне, — пробормотал он. — Отец обещал мне это.

Я кивнул, все еще чувствуя себя виноватым за те обидные слова, что я произнес. Отец хотел, чтобы один из нас стал фермером, другой — юристом. Поскольку я лучше учился в школе, меня решили отправить в колледж. Впрочем, никто из нас так и не оправдал отцовских надежд; мы оба не дотянули до планок, что он установил для каждого из нас.

— Я прошу тебя помочь мне, — сказал Джекоб. — Никогда раньше я не обращался к тебе с просьбами, но сейчас не могу поступить иначе. Помоги мне вернуть ферму.

Я ничего не ответил. Мне не хотелось, чтобы он оставался здесь после дележа денег — я знал, что добром это не кончится, — но не мог найти подходящих слов, чтобы переубедить его.

— Я не прошу денег, — продолжал он. — Я лишь хочу, чтобы ты пустил слух о том, что Сара получила наследство.

— Ты еще даже не знаешь, согласится ли Мюллер продать тебе ферму.

— Если я предложу ему хорошие деньги, продаст.

— А ты не можешь купить другую ферму? Где-нибудь на западе, где нас никто не знает?

Джекоб покачал головой.

— Я хочу эту ферму. Я хочу жить там, где мы выросли.

— А что будет, если я откажу тебе в помощи?

Он на мгновение задумался, потом пожал плечами.

— Не знаю. Наверное, попытаюсь сочинить другую историю.

— Но разве ты не понимаешь, насколько это опасно, Джекоб? Твое присутствие здесь явится угрозой для всех нас. Единственная возможность избежать неприятностей — это исчезнуть всем вместе.

— Я не могу уехать, — сказал он. — Некуда мне ехать.

— Да перед тобой весь мир! Ты можешь осесть там, где захочешь.

— Я хочу только сюда. — Он топнул ногой по снегу. — Прямо сюда. Домой.

С минуту мы оба молчали. Опять налетел ветерок, и мы посмотрели на ветряную мельницу, но ее крылья так и не дрогнули. Я уже собирался с духом, чтобы ответить Джекобу отказом, убедить его в том, что затея его бессмысленна, когда вдруг он сам, словно угадав мои намерения, позволил мне взять тайм-аут.

— Тебе необязательно давать ответ прямо сейчас, — проговорил Джекоб. — Я только хочу, чтобы ты пообещал мне подумать о моей просьбе.

— Хорошо, — ответил я, благодарный ему за понимание. — Я подумаю.

Только потом, когда Джекоб уже высадил меня у дома и я открывал входную дверь, до меня дошло, почему он приоделся и подстригся перед нашей встречей. Он хотел произвести на меня впечатление, предстать передо мной зрелым и солидным человеком, доказать, что, выпади ему шанс, и он может справиться с ролью взрослого не хуже меня. Подумав об этом и представив, как он начищает ботинки в своей мерзкой хибаре, как просовывает ноги в неудобные тесные брюки, застегивает ремень, надевает носки, а потом стоит в ванной перед зеркалом, оценивая результат своих усилий, я почувствовал, как меня захлестывает волна жалости и к себе, и к нему; мне стало очень грустно оттого, что мы так далеки друг от друга. И ужасно захотелось помочь ему с фермой.

Но я знал, что это невозможно, как бы мне этого ни хотелось, и, когда днем я обговорил это с Сарой, она согласилась со мной.

— Он должен уехать, Хэнк, — сказала она. — Не может быть и речи о том, чтобы он остался.

Мы сидели у камина в гостиной. Сара опять вязала, и, когда она говорила, спицы негромко постукивали, словно переводили ее слова на азбуку Морзе.

— Ты должен заставить его понять это.

— Знаю, — кивнул я. — Но там я не мог этого сделать. Скажу ему обо всем в понедельник.

Она покачала головой.

— Не говори, пока не возникнет необходимость.

— Что ты имеешь в виду?

— Со временем он может утратить интерес к своей затее.

Я понял ее позицию; она боялась, что мой отказ настроит Джекоба враждебно по отношению к нам, толкнет его к Лу. Я хотел было поспорить с ней, сказать, что не стоит опасаться Джекоба, что он все-таки мой брат и ему можно доверять, но вдруг понял, что у меня нет весомых аргументов, нет солидных, объективных доказательств его преданности. И потому мне не оставалось ничего другого, как сказать:

— Жаль, что мы не можем помочь ему с фермой.

Спицы замерли, и я почувствовал на себе взгляд Сары.

— Он не может здесь оставаться, Хэнк. Это погубит нас.

— Знаю. Я просто сказал, что мне жаль отказывать ему в помощи.

— Тогда возьми с него обещание, что он уедет. Только так ты сможешь ему помочь.

— Но что он будет делать, Сара? Ты об этом подумала? Ему ведь некуда ехать.

— У него будет миллион долларов. Он сможет поехать куда угодно.

— Только не туда, куда хочет.

— Совершенно верно, — подтвердила она, кивнув.

Спицы вновь замелькали в ее руках.

— Я всегда плохо относился к Джекобу, — проговорил я, — даже когда мы были маленькими. И мне кажется, будто я всю жизнь предавал его.

— Можно подумать, он очень много сделал для тебя.

Я пропустил ее слова мимо ушей. Она меня не понимала.

— Когда-то я относился к нему почтительно, — продолжал я. — Но только до той поры, пока не пошел в школу, где стал свидетелем того, как над ним издеваются из-за его полноты. Тогда я начал стыдиться того, что он мой брат. И смотреть на него свысока. Он знал это, чувствовал перемену в наших отношениях.

Спицы продолжали постукивать.

— Это вполне естественно, — сказала Сара. — Ты же был маленьким.

Я покачал головой.

— Он был таким робким, ранимым ребенком.

— А теперь такой же робкий и ранимый взрослый.

Я нахмурился. Мне хотелось выразить ей свои чувства к брату, поделиться своими переживаниями и отчаянием, которые не давали мне покоя с той самой минуты, как мы расстались с Джекобом.

— А ты знаешь, что он писался в постели? — спросил я.

— Кто, Джекоб? — Сара ухмыльнулась.

— В седьмом классе у него вдруг возникли проблемы с мочевым пузырем. Это продолжалось всю зиму и весну. Мама специально заводила будильник, чтобы просыпаться среди ночи и будить Джекоба, вести его в туалет, но все было бесполезно.

Сара не отрывалась от вязанья. Казалось, она не обращает никакого внимания на то, что я говорю.

— В довершение ко всему я проболтался одному из своих приятелей, и очень скоро об этом узнали все. Вся школа.

— Джекоб был в ярости?

— Нет. Ему было очень стыдно, но это лишь всех подзадоривало. Он не рассказал об этом родителям, так что мне удалось избежать наказания. — Я сделал паузу, задумавшись над этим. — Это был самый жестокий поступок в моей жизни.

— С тех пор прошло так много времени, Хэнк, — сказала Сара. — Готова спорить, что сейчас он даже не вспомнит, что такое было.

Я покачал головой. Мне вдруг стало ясно, что не следовало говорить об этом: рассказ был совершенно некстати, к тому же я сказал вовсе не то, что хотел. А хотелось мне просто выразить свое искреннее желание помочь брату, сделать для него что-нибудь хорошее, изменить его жизнь к лучшему. Но как облечь все это в слова — я не знал.

— Какая разница — помнит он или нет?

Вот все, что я сказал.

Поздно ночью меня разбудил шум подъехавшего автомобиля. Сара лежала на спине рядом со мной, дыхание ее было глубоким и ровным. Единственным источником света в комнате был электронный будильник, циферблат которого отбрасывал бледно-зеленые блики на ночной столик и укрытый одеялом огромный живот Сары.

Часы показывали без четверти час. Я услышал, как мотор автомобиля заглох.

Соскользнув с кровати, я босиком прокрался к окну. Небо было чистым. Полумесяц — бледно-желтый, почти белый — завис посередине небосклона. Звезды струили яркий и холодный свет, который, просачиваясь сквозь ветви деревьев, отражался на снегу блестящими искорками. На подъездной аллее, припаркованный к дому, стоял автомобиль Лу.

Я взглянул на Сару, которая дышала все так же спокойно и безмятежно, потом на цыпочках пересек комнату и вышел в коридор.

Уже спускаясь по лестнице, я расслышал, как скрипнула открываемая дверца автомобиля. Еще мгновение — и она опять издала тот же скрипучий звук, только чуть тише — ее явно закрывали.

Подойдя к двери, я выглянул в щель. По аллее, осторожно ступая по снегу, шел Лу. На нем была белая маскировочная куртка; походка его чем-то напоминала нетвердую поступь пьяного. Я не был уверен, но похоже было, что в машине его кто-то ждал. Лу махнул рукой в сторону гаража.

Гараж примыкал к левому крылу дома. Его фасад мне виден не был, и когда Лу приблизился к нему, то исчез из поля моего зрения.

В доме у меня не было никакого оружия. Разве что кухонные ножи, но мне не хотелось бежать за ними и отвлекаться из-за этого от наблюдения.

Лу довольно долго копался в гараже. Двери гаража никогда не запирались, но и поживиться там было нечем. Я уставился на его машину. Там определенно кто-то был — возможно, даже двое.

Миниатюрные дедовские часы Громко тикали в гостиной, и от этого тишина в доме казалась еще более зловещей.

Мне вдруг пришла в голову мысль зажечь свет и тем самым вспугнуть незваных гостей, но я этого не сделал. Я остался стоять у двери, дрожа от холода — в одной пижаме, босиком, дожидаясь, пока появится Лу.

Он наконец показался из-за угла, но направился не к машине, а прямиком к моей двери.

Я напрягся и отступил на два шага назад.

Лу взошел на крыльцо, его сапоги глухо застучали о деревянные ступени — звук напоминал барабанный бой. Он подергал дверную ручку, но дверь была заперта. Тогда он постучал, очень тихо, очевидно, перчатками.

Я не шелохнулся.

Он опять постучал, уже громче, на этот раз кулаком, — помня о том, что наверху спит Сара, я подошел к двери и щелкнул замком.

Приоткрыв дверь, я выглянул наружу и прошептал:

— Что ты здесь делаешь, Лу?

Он широко улыбнулся, показав свои гнилые зубы. Глаза его блестели.

— Мистер Бухгалтер! — воскликнул он, словно был удивлен нашей встречей.

Я нахмурился — выражение его лица тотчас же изменилось, он стал серьезным и мрачным.

— Хэнк, — сказал он, — я здесь, чтобы произвести небольшое изъятие. — Потом, не сдержавшись, хихикнул и вытер рот перчаткой. Я уловил запах алкоголя.

— Иди домой, Лу, — проговорил я. — Разворачивайся и иди домой.

Из приоткрытой двери тянуло холодом, он обжигал мои голые ступни, вызывая в них ломоту.

— На улице мороз, Хэнк, — произнес Лу. — Пригласи меня в дом.

Он навалился всей своей тяжестью на дверь и, когда я невольно попятился, вломился в прихожую. По-прежнему ухмыляясь, он захлопнул за собой дверь.

— Я решил, что пришла пора поделить деньги, Хэнк. Мне нужна моя доля. — Он сложил перчатки и огляделся по сторонам, словно ожидая увидеть заветный рюкзак прямо здесь, в коридоре.

— В доме денег нет, Лу.

— Где же они — в гараже?

— Даже если бы они были здесь, я все равно ничего бы тебе не дал.

Лу изобразил негодование.

— То, что они находятся у тебя, еще не означает, что они тебе принадлежат. Часть из них моя. — И он ткнул себя пальцем в грудь.

— Ты принял условия нашего договора, — строго напомнил я.

Он проигнорировал мое замечание. Посторонившись и устремив взгляд в сторону кухни, он спросил:

— Они что, в банке?

— Конечно же, нет. Они спрятаны.

— Мне просто нужно немного наличности, Хэнк. Прямо сейчас.

— Единственный способ сохранить деньги — это строго соблюдать условия нашего соглашения.

— Да ладно тебе, мистер Бухгалтер, — мягким, вкрадчивым голосом произнес он. — Будь человеком.

— Кто в машине?

— В машине?

— Да. Дожидается тебя. — И я жестом указал на входную дверь.

— В машине никого нет. Я приехал один.

— Я видел, что там кто-то есть. Это Ненси?

Он слегка улыбнулся.

— Ты следил за мной все это время? — Ему, по-видимому, показалось это забавным, и улыбка его стала еще шире.

— Ненси и кто еще? — спросил я. — Джекоб?

Лу покачал головой.

— Одна Ненси.

Он сделал паузу, но, увидев, что я опять нахмурился, улыбнулся, как ребенок, пойманный на вранье.

— Ненси и Сонни, — сознался он.

— Сонни Мейджор? — удивился я. Никогда не думал, что они были друзьями.

Лу кивнул.

— Он заехал за арендной платой, и мы с Ненси пригласили его прогуляться. — Лицо его вдруг приняло злобное выражение. — Вот почему мне нужны деньги, мистер Бухгалтер. Я пригласил своего лендлорда выпить.

— Ты рассказал им про самолет?

Лу презрительно хмыкнул.

— Конечно, нет. Я сказал, что ты мне должен небольшую сумму.

Я нахмурился. Было слышно, как поскрипывает в темноте дом, оседая вместе с фундаментом.

— Я прошу лишь то, что принадлежит мне по праву, — проговорил Лу. Он слегка покачивался — глядя на него, я почувствовал, как меня захлестывает волна раздражения. Мне хотелось, чтобы он ушел. Ушел немедленно.

— Совсем необязательно, чтобы это была вся сумма, — продолжал Лу. — Дай мне хотя бы одну пачку. А за остальным я могу прийти в другой раз.

Я заговорил — очень медленно, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно тише.

— Если ты еще раз заикнешься об этом, я завтра же утром пойду и сожгу деньги. Это тебе понятно?

Лу фыркнул.

— Блеф, — прошептал он. — Б-Л-Е-Ф.

— Потом можешь называть это как хочешь. Увидишь, что я сдержу слово.

Он опять ухмыльнулся.

— Я знаю один секрет, мистер Бухгалтер. Джекоб мне кое-что рассказал.

Я уставился на него.

— Мне известно, что произошло с Дуайтом Педерсоном, — заявил Лу.

Я оцепенел, но лишь на какое-то мгновение. Усилием воли я заставил себя сохранять спокойствие. Мозг лихорадочно работал, мысли путались, но внешне я ничем себя не выдал. Итак, Джекоб рассказал ему про Педерсона — это явилось для меня полнейшей неожиданностью.

Лу насмешливо смотрел на меня. Я заставил себя выдержать его взгляд.

— С Дуайтом Педерсоном? — невозмутимо переспросил я.

По его лицу расползлась улыбка.

— Вы убили его, мистер Бухгалтер. Вы с Джекобом.

— Ты слишком много выпил, Лу. И не соображаешь, что говоришь.

Он покачал головой, продолжая улыбаться.

— Я не позволю тебе сжечь деньги. Это равносильно тому, что ты украдешь их у меня. Если ты это сделаешь, я тебя выдам.

Раздался одинокий, глубокий звон — часы в гостиной пробили час ночи. Когда звук замер, в коридоре, казалось, стало еще темнее и тише.

Я положил руку на грудь Лу. Я даже не уперся в него, просто держал у него на груди свою ладонь. Мы оба посмотрели на нее.

— Иди домой, Лу, — прошептал я.

Он опять замотал головой.

— Мне нужны деньги.

Я подошел к стенному шкафу. Открыв его, нашарил там свою куртку и в ней — бумажник. Достав две двадцатидолларовые бумажки, я протянул их ему.

Лу даже не взглянул на деньги.

— Мне нужна пачка, — сказал он.

— Денег здесь нет, Лу. Я спрятал их далеко отсюда.

— Где?

— Возьми эти двадцатки. — Я потряс ими в воздухе.

— Я хочу свою долю. Хэнк.

— Ты получишь ее летом, как договаривались.

— Нет. Я хочу сейчас.

— Ты меня не слушаешь, Лу. Я не могу дать ее тебе сейчас. Деньги не здесь.

— Тогда я приду утром. Мы вместе пойдем и достанем их.

— Мы об этом не договаривались.

— Будет очень неприятно, если кто-нибудь черкнет шерифу, что гибель Дуайта Педерсона вызывает подозрение.

Я холодно посмотрел на Лу. Мною овладело безумное желание ударить его. Хотелось вмазать по его гнилым зубам. Сломать ему шею.

— Возьми двадцатки, — снова сказал я.

— Что, он случайно свалился с моста? Да кто в это поверит? — Лу покачал головой, изображая притворное недоумение. — Все это кажется мне очень странным. — Он сделал паузу и добавил ухмыляясь: — Не вы ли двое были в то новогоднее утро на мосту?

— Ты не сделаешь этого.

— Я в отчаянии, Хэнк. Я раздавлен, у меня куча долгов.

— Если ты выдашь нас, потеряешь все, что тебе причитается.

— Но я не могу ждать до лета. Мне нужны деньги сейчас.

— Возьми те, что я предлагаю, — повторил я и вновь протянул ему двадцатки.

Он покачал головой.

— Я вернусь утром. Мне нужна хотя бы одна пачка.

Меня охватила легкая паника, но ненадолго. Очень скоро я нашел выход.

— Утром не выйдет, — проговорил я. — До того места, где спрятаны деньги, сутки езды. Пока Сара не родит, я не могу никуда уезжать.

Лу, казалось, был в замешательстве, не зная, верить мне или нет.

— Сутки езды?

— Да, это в Мичигане.

— Какого черта ты спрятал их в Мичигане?

— Мне не хотелось, чтобы они были поблизости. На всякий случай, вдруг если возникнут какие-то подозрения на наш счет, я отвез их подальше.

Я видел, что Лу колеблется.

— Когда она должна родить? — спросил он.

— Через пару недель.

— И тогда мы сможем поехать?

— Да. — Мне хотелось лишь одного: чтобы он поскорее ушел.

— Обещаешь?

Я кивнул.

— И тогда мы их поделим?

Я опять кивнул.

— Возьми двадцатки, — снова повторил я.

Лу посмотрел на деньги. Потом взял их и засунул в карман куртки.

— Извини, что разбудил тебя. — Он улыбнулся и сделал два нетвердых шага в сторону двери. Я распахнул ее перед ним и, как только он ступил на крыльцо, захлопнул и запер на замок.

В щелку было видно, как он постоял на верхней ступеньке, достал из кармана двадцатидолларовые бумажки, внимательно изучил их и только потом, слегка покачиваясь, направился к машине.

Когда он открыл дверцу, в машине зажегся свет, и я успел разглядеть его спутников. Впереди сидела Ненси: завидев Лу, она улыбнулась. На заднем сиденье, в тени, был кто-то еще. Поначалу я допустил, что это мог быть Сонни Мейджор. Но, когда Лу сел за руль и свет в салоне погас, меня вдруг охватило сомнение. Сонни Мейджор был мелковат, даже по сравнению с Лу. Мужчина же, сидевший в машине, казался большим, я бы даже сказал, огромным. Он очень походил на Джекоба.

Я проследил, как Лу выруливает с подъездной аллеи. Уже на улице он включил фары. Я все стоял у двери, чувствуя, как примерзают к холодному деревянному полу ноги; но вот шум двигателя замер вдали, и дом опять погрузился в тишину.

Я лихорадочно пытался сообразить, что же делать дальше, но так и не пришел ни к какому решению. Мне было ясно лишь одно: ситуация выходит из-под контроля. Я был в опасности, и, казалось, ничто уже меня не спасет.

Развернувшись, чтобы идти в спальню, я увидел Сару — в белом махровом халате, она стояла на верхней площадке лестницы и, как привидение, молча взирала на меня из темноты.

Разговор наш состоялся тут же, на лестнице. Я поднялся, и мы, словно дети, уселись в темноте на предпоследней ступеньке, тесно прижавшись друг к другу.

— Ты слышала? — спросил я.

Сара кивнула. Рука ее лежала на моем колене.

— Все слышала?

— Да.

— Джекоб рассказал Лу о Педерсоне.

Она снова кивнула и слегка пожала мое колено. Я накрыл ее руку своей ладонью.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Ничего.

— Ничего?

— Буду пока держать деньги у себя. Выжидать.

Она отстранилась от меня. Я чувствовал на себе ее взгляд. Сам же я сидел, уставившись на входную дверь.

— Ты не можешь так поступить, — заявила Сара. Хотя она и не повысила голоса, в нем прозвучала еле уловимая настойчивость. — Если ты не отдашь ему деньги, он тебя выдаст.

— Значит, придется отдать.

— Но это тоже невозможно. Из-за него и мы попадемся. Он же начнет сорить деньгами везде и всюду, привлекая к себе внимание.

— Хорошо, тогда не отдам. Буду водить его за нос.

— А он все расскажет.

— Но что мне еще остается, Сара?! — воскликнул я, начиная злиться. — Передо мной лишь эти два варианта.

— Сожги деньги.

— Не могу. Лу тогда расскажет про Педерсона. И для меня все закончится обвинением в убийстве.

— Свали все на Джекоба. Если ты выдашь его властям и пообещаешь выступить свидетелем обвинения против него, тебе будет гарантирована неприкосновенность.

— Я не могу поступить так с Джекобом.

— Ты лучше посмотри, как он обошелся с тобой, Хэнк. В том, что произошло, виноват только он.

— Я не собираюсь доносить на собственного брата.

Дыхание Сары было учащенным и прерывистым. Я сжал ее руку.

— Не думаю, что Лу меня выдаст, — проговорил я. — Я уверен, что, если мы будем твердо стоять на своем, он подождет до лета.

— А если нет?

— Тогда дело дрянь. Мы рискуем.

— Но нельзя же вот так просто сидеть и ждать, пока он тебя выдаст.

— Что ты от меня хочешь? Чтобы я убил его? Как предлагал Джекоб?

Нахмурившись, она отмахнулась от моих слов.

— Я хочу сказать лишь одно: мы должны что-то делать. Нужно найти способ припугнуть его.

— Припугнуть?

— Да, страх — это огромная сила, Хэнк. Мы контролировали его тем, что держали у себя его деньги, но теперь он контролирует нас. Надо подумать, как восстановить свое преимущество.

— Если мы начнем угрожать ему, все только осложнится. Это все равно что бесконечно взвинчивать ставки в игре.

— Так ты хочешь сказать, что готов сдаться?

Я убрал от нее свою руку и устало потер лоб. В доме царила звенящая тишина.

— Я хочу одного: следовать своему плану, — проговорил я. — Дожидаться лета.

— Но тогда Лу тебя выдаст!

— Он ничего от этого не выиграет. И он это прекрасно знает. Если мы отправимся в тюрьму, деньги уплывут.

— Он сделает это назло. Просто потому, что ты ему не подчинился.

Я закрыл глаза. Тело начинало ломить от усталости. Мне хотелось вернуться в постель.

— Мне кажется, ты не совсем понимаешь, насколько все серьезно, Хэнк.

— Будет лучше, если мы ляжем, — сказал я, но Сара не шелохнулась.

— Теперь ты полностью в его власти. Тебе придется беспрекословно подчиняться ему.

— Но деньги-то все-таки у меня. И он не знает, где они спрятаны.

— Твоя сила была в том, что ты мог пригрозить сжечь их. Теперь ты лишился своего главного козыря.

— Не нужно мне было откровенничать с Джекобом.

— Ты знаешь, что из себя представляет этот Лу. Он теперь всю жизнь будет шантажировать тебя.

— Мне до сих пор не верится, что Джекоб мог так обойтись со мной.

— Если даже мы дотянем до лета и поделим деньги, Лу все равно от тебя не отстанет. Он выждет хоть и десять лет, не важно сколько, пока не истратит свою долю, и пойдет по нашим следам. Он будет нас шантажировать. Из-за него тебя посадят за решетку.

Я ничего не сказал в ответ. Я думал сейчас не о Лу; мысли мои были обращены к Джекобу. Сара снова взяла мою руку.

— Ты не можешь позволить ему одержать над тобой верх. Ты должен обуздать его.

— Но мы бессильны что-либо сделать. Ты без конца твердишь об угрозах, но чем мы можем ему пригрозить? Нам даже не за что зацепиться.

Сара промолчала.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил я. — У тебя есть какой-нибудь план?

Сара в упор посмотрела на меня — я даже подумал, что сейчас она предложит мне убить его, но она, покачав головой, лишь проговорила:

— Нет. Никакого плана у меня нет.

Я понимающе кивнул и уже собирался встать, чтобы отправиться в спальню, когда она вдруг схватила мою руку и приложила ее к своему животу. Ребенок брыкался. Я чувствовал, как бьется о мою ладонь эта мягкая плоть, скрывающая в своих темных глубинах загадочное существо. Толчки продолжались несколько секунд.

— Все будет хорошо, — прошептал я, когда ребенок наконец успокоился. — Доверься мне. Мы со всем справимся.

Я давно заметил, что эту фразу обычно произносят в самых безнадежных ситуациях; уже начав говорить, я спохватился, но слишком поздно. То же самое сказала мне мать, когда я виделся с ней в последний раз. Это была фальшивая бравада, попытка закрыть глаза и уши, избавиться от ощущения близости трагического финала. То, что меня потянуло на эти избитые заверения, само по себе являлось плохим знаком, и по тому, как крепко и настойчиво прижимала мою руку к своему животу Сара, я мог догадываться, что и она это понимала. Мы были в беде; мы сообща включились в опасную игру, наивно самоуверенные и неустрашимые. И сейчас лишь беспомощно наблюдали, как ситуация выходит из-под контроля.

— Я боюсь, Хэнк, — проговорила Сара, и я, соглашаясь с ней, кивнул.

— Все будет в порядке, — снова прошептал я, сознавая, насколько глупо звучат эти слова. Но больше мне сказать было нечего.

Утром я проснулся рано. Чтобы не будить Сару, одевался я в коридоре и там же, внизу, в ванной, почистил зубы. Потом сварил себе кофе и, пока пил его, просмотрел вчерашнюю газету.

После этого я отправился к Джекобу.

Стояло прекрасное утро — холодное, морозное, безоблачное. Вокруг все выглядело вычищенным и выстиранным: виниловый полосатый навес над бакалейной лавкой, серебристые столбики, разграничивающие места для парковки, флаг над городской ратушей. Час был ранний — еще не было восьми, но Ашенвиль уже проснулся, по улицам сновали прохожие с газетами под мышками и дымящимися чашками кофе в руках. Казалось, что все улыбаются друг другу.

Джекоб, как я и ожидал, еще спал. Мне пришлось стучать не один раз, прежде чем я наконец расслышал за дверью его неторопливые шаркающие шаги. Когда он открыл дверь, я не заметил на его лице особой радости от моего появления. Он стоял, оперевшись о косяк, щурясь от света, что горел в коридоре, и всем своим видом выражал глубокое разочарование. Потом что-то буркнул, развернулся и поплелся обратно, в свое мерзкое жилище.

Я вошел, захлопнув за собой дверь. Глаза не сразу привыкли к полумраку. В квартире было тесно и Душно. Впрочем, квартира представляла собой лишь одну большую квадратную комнату с дощатым голым полом. Слева дверь вела в крохотную ванную, а рядом с ней, во всю длину комнаты, тянулась ниша в стене глубиной фута в два. Это была кухня. В комнате стоял стол с двумя стульями, кровать, старая сломанная кушетка и телевизор. На кушетке валялась грязная одежда, пол был заставлен пустыми пивными бутылками.

И на всем лежал отпечаток бедности. Каждый раз, когда я видел это убожество, мне становилось дурно.

Джекоб вернулся к кровати и завалился на спину. Пружины жалобно скрипнули под тяжестью его туши. Одет он был в спортивное трико и рубашку. Теплое нижнее белье смешно топорщилось на бедрах. Из-под рубашки выглядывало голое тело — толстое, белое, дряблое. Зрелище было отвратительное. Я бы предпочел, чтобы он прикрылся одеялом.

Пройдя к окнам, я открыл ставни — в комнату хлынул солнечный свет. Джекоб зажмурился. Воздух был густым от пыли; в лучах солнца она кружилась, словно падающий снег. Я собрался было присесть, но, с отвращением взглянув на кушетку, передумал. Я прислонился к подоконнику и скрестил на груди руки.

— Что ты делал вчера ночью? — обратился я к Джекобу.

Мэри-Бет тоже устроился на кровати и, уложив морду на лапы и прикрыв один глаз, наблюдал за мной.

Джекоб, продолжая лежать с закрытыми глазами, пожал плечами.

— Ничего. — Голос у него был полусонный.

— Ты выходил из дома?

Он опять пожал плечами.

— С Лу?

— Нет. — Он закашлялся. — Я простудился. И никуда не выходил.

— Я виделся с Лу.

Джекоб натянул на себя одеяло и перевалился на бок, по-прежнему не открывая глаз.

— Он приходил ко мне домой.

Джекоб наконец открыл глаза.

— Ну, и?..

— С ним была Ненси и кто-то еще. Я подумал, что это мог быть ты.

Он ничего не сказал.

— Так ты там был? В машине?

— Я тебе только что объяснил. — Голос его прозвучал так, словно я уже успел надоесть ему своими расспросами. — Я не видел Лу вчера ночью. Мне нездоровится.

— Это правда?

— Перестань, Хэнк. — Он приподнялся на локте. — Какой мне смысл врать тебе?

— Значит, это был Сонни?

— Сонни?

— Сонни Мейджор. Это он был в машине?

— Не знаю. Откуда мне знать? — Он опять откинулся на подушку, но по его голосу я определил, что он уже окончательно проснулся.

— Они друзья?

— Конечно. Лу ведь арендует у него дом.

— Они выходят куда-нибудь вместе?

— Не знаю, — устало произнес Джекоб. — А, впрочем, почему бы и нет?

— Он знает про деньги?

— Про деньги?

— Да, — закричал я, вне себя от злости. — Лу рассказал ему про деньги?

Кто-то из соседей застучал в стену, и мы оба замерли от испуга.

Вскоре Джекоб уже сидел в кровати. Свесив ноги, он наклонился вперед, упершись локтями в колени. Я уставился на его голые ступни. Меня всегда шокировал их размер. И почему-то они напоминали мне двух свежезамороженных цыплят.

— Тебе нужно отдохнуть, Хэнк. Ты становишься параноиком. Никто не знает про деньги, кроме нас, Ненси и Сары.

— Сара тоже не знает.

Он посмотрел на меня и пожал плечами.

— Ну, значит, кроме нас и Ненси. Пусть так.

Собака спрыгнула с кровати, потянулась и направилась в сторону ванной. Прошмыгнув внутрь, она стала шумно пить воду из унитаза. Мы прислушивались, пока она не напилась.

— Я убил Педерсона ради тебя, Джекоб, — сказал я.

Он резко выпрямился.

— Что?

— Я убил его ради тебя.

— Какого черта ты мне постоянно твердишь об этом? Что это значит?

— Это значит, что я пошел из-за тебя на риск, а ты развернулся на сто восемьдесят градусов и предал меня.

— Предал тебя?

— Ты сказал Лу, где я спрятал деньги!

— Хэнк, что с тобой сегодня, черт возьми?

— Он знал, что они находятся в гараже.

Джекоб молчал. Собака вышла из ванной и застучала коготками по дощатому полу.

— Ты меня не предупреждал о том, что ему нельзя говорить, где спрятаны деньги, — пробормотал Джекоб.

Очень тихо я сказал:

— Ты проболтался ему насчет Педерсона.

— Я не…

— Ты предал меня, Джекоб. А ведь ты обещал, что будешь молчать.

— Я ничего ему не говорил. Он сам догадался. И сказал мне об этом.

— С чего это он вдруг догадался?

— Я рассказал ему, что в то утро мы ездили к самолету. Он видел репортаж о Педерсоне по телевизору и просто спросил меня: «Это вы убили его?».

— И ты это отрицал?

Он заколебался.

— Я ничего не стал говорить.

— Так ты отрицал?

— Он сам догадался, Хэнк, — раздраженным, вымученным голосом произнес Джекоб. — Просто догадался.

— Что ж, отлично, Джекоб. Потому что теперь он шантажирует меня этим.

— Шантажирует тебя?

— Да, говорит, что выдаст меня, если я не отдам его долю.

Джекоб задумался.

— И ты собираешься отдать ему деньги?

— Я не могу. Он же начнет сорить по городу стодолларовыми бумажками. Нас поймают раньше, чем он расскажет Карлу о Педерсоне, случись такое.

— Ты действительно думаешь, что он скажет?

— А ты?

Джекоб нахмурился.

— Не знаю. Наверное, нет. Он просто проигрался в последнее время, поэтому ему позарез нужны деньги.

— Проигрался?

Он кивнул.

— Где он играл? — Сама эта идея мне почему-то показалась абсурдной.

— В Толидо. На скачках. Он потерял немного денег.

— Сколько?

Джекоб пожал плечами.

— Не очень много. Я точно не знаю.

Я потер лицо руками.

— Черт возьми! — в сердцах произнес я и отвернулся к окну. На карнизе сидел голубь, нахохлившийся от холода. Я постучал по стеклу костяшками пальцев, и он улетел. На солнце блеснули его крылья.

— Ты понимаешь, что происходит, Джекоб? — спросил я.

Он не ответил.

— Теперь Лу ничего не стоит упрятать нас обоих за решетку.

— Лу не станет…

— И контролировать его мы уже не сможем. Раньше мы могли пригрозить ему, что сожжем деньги, но теперь это не сработает. Он нас выдаст, если мы осуществим свою угрозу.

— Ты бы в любом случае не сжег деньги, Хэнк.

Я пропустил его слова мимо ушей.

— Знаешь, в чем заключается проблема? В том, что ты думаешь, будто можешь ему доверять. Он твой лучший друг, и ты надеешься, что тебя-то уж он не предаст.

— Да перестань ты. Лу просто…

Я покачал головой.

— Ты не можешь в полной мере оценить его поступки. Ты слишком близок к нему и не видишь, что он на самом деле из себя представляет.

— Что он из себя представляет? — скептически переспросил Джекоб. — Не ты ли собираешься открыть мне на него глаза?

— Во всяком случае, могу тебе сказать…

Он резко оборвал меня; голос его срывался от злости, когда он заговорил.

— Он мой лучший друг, Хэнк. Ты ничего о нем не знаешь. Несколько раз ты видел его пьяным и думаешь, что раскусил его, но это не так. Тебе ничего о нем неизвестно.

Я обернулся и в упор посмотрел на него.

— Ты можешь гарантировать, что он нас не выдаст?

— Гарантировать?

— Согласишься ли ты изложить на бумаге свое признание в том, что ты один убил Дуайта Педерсона, подписаться под ним и отдать мне на хранение?

Он бросил на меня испуганный взгляд.

— Признание? Зачем оно тебе?

— Чтобы показать полиции, если Лу вздумает выдать нас.

Джекоб лишился дара речи. Мое предложение, судя по всему, возымело должное действие. У Джекоба заметно поубавилось прыти; на это я и рассчитывал. Его признание было мне совершенно ни к чему — я лишь попытался припугнуть его, устроить ему небольшую встряску и согнать спесь.

— Вся эта катавасия происходит по твоей вине, Джекоб. Это ты проболтался Лу.

Джекоб молчал. Так и не дождавшись его ответа, я опять отвернулся к окну.

— И вот теперь Лу просит меня о том, на что я заведомо не могу пойти, — проговорил я. — И, когда я откажусь выполнить его просьбу, он нас выдаст. И упрячет за решетку.

— Перестань, Хэнк. Все кончится тем, что поймают нас как раз из-за тебя. Ты слишком нервничаешь, весь издергался…

— Я сейчас здесь, — сказал я не оборачиваясь, — чтобы выяснить, на чьей ты стороне.

— На чьей стороне?

— Тебе придется выбирать.

— Я ни на чьей. Вы оба всё твердите про какие-то стороны…

— Лу тоже так ставит вопрос?

Он проигнорировал мою реплику.

— Я на стороне каждого из вас. Мы же в одной упряжке. Таков был наш уговор.

— А если бы тебе пришлось выбирать чью-то сторону…

— Я не собираюсь этого делать.

— Джекоб, я хочу, чтобы ты все-таки выбрал. Я хочу знать: Лу или я?

Я спиной чувствовал его замешательство, близкое к панике. Матрац жалобно скрипел, пока он ерзал на кровати.

— Я…

— Выбирай кого-то одного.

Секунд десять длилось его молчание. Затаив дыхание, я ждал ответа.

— Я выбираю тебя, Хэнк, — наконец произнес он. — Ты мой брат.

Я уперся лбом в оконное стекло. Оно было холодным и обжигало кожу. На улице, прямо под окном, какой-то старик выронил газету, и ее тут же подхватил ветер. Проходившая мимо парочка помогла старику поймать газету, и они немного поболтали; старик энергично кивал. «Спасибо, — произнес он, когда они расставались. — Спасибо».

Мэри-Бет зевнул, и я расслышал, как брат принялся ласкать его.

— Не забудь, Джекоб, — сказал я, и от моего дыхания стекло чуть запотело. — Что бы ни случилось, помни об этом.

Во вторник днем в дверь моего кабинета постучали. Не успел я и рта раскрыть, как дверь приоткрылась и в нее просунулась голова Лу. Он широко улыбался мне, выставляя напоказ свои зубы. Они были, как у грызуна — острые и желтые.

— Привет, мистер Бухгалтер, — сказал он. И вошел в кабинет, закрыв за собой дверь. Он направился прямиком к моему столу, но, подойдя, не присел. На нем была все та же белая куртка и рабочие сапоги. Лицо раскраснелось от холода.

Последние три дня я с ужасом ждал этого момента, но сейчас, когда он наконец настал, не испытывал ни страха, ни злости. Я чувствовал лишь страшную усталость.

— Чего тебе, Лу? — вздохнув, спросил я. Я знал, что он наверняка попросит именно то, что я не смогу ему дать.

— Мне нужно немного денег, Хэнк.

Вот и все, что он сказал. Не было ни угроз, ни упоминаний о Педерсоне или Джекобе, но я чувствовал, что их имена витают в воздухе, я словно улавливал их аромат.

— Я уже сказал тебе… — начал было я, но он, резко взмахнув рукой, оборвал меня:

— Я не об этом прошу. Дай мне хотя бы в долг.

— В долг?

— Я расплачусь с тобой, как только мы поделим деньги.

Я нахмурился.

— Сколько тебе нужно?

— Две тысячи, — ответил он и попытался улыбнуться, но, видимо, вовремя сообразил, что это уж слишком, и вновь принял серьезный вид.

— Две тысячи долларов? — переспросил я.

Он мрачно кивнул.

— С чего это вдруг тебе понадобилось столько денег?

— У меня долги.

— На две тысячи? Кому ты должен?

Он не ответил.

— Мне нужны деньги, Хэнк. Это действительно очень важно.

— Проигрался где-нибудь?

Лу чуть заметно вздрогнул, удивившись моей осведомленности, но тут же выдавил из себя улыбку.

— Долги бывают разные.

— Проиграл две тысячи долларов?

Он покачал головой.

— Чуть больше. — И подмигнув мне, добавил: — Те деньги, что я прошу, Нужны мне, чтобы спасти репутацию и попридержать кредиторов, пока я не получу свою долю.

— Сколько же ты проиграл?

— Хэнк, все, что мне нужно, — это две тысячи.

— Я хочу знать, сколько ты проиграл.

Лу опять покачал головой.

— А вот это уж не твое дело, мистер Бухгалтер, ты не находишь?

Спрятав руки в карманы куртки, он стоял передо мной в терпеливом ожидании.

— Дело в том, что у меня под рукой нет таких денег, — проговорил я. — Я не могу вот так запросто залезть в стол и выдать тебе две тысячи долларов.

— Банк напротив.

— Для этого нужно время. — Я сделал нетерпеливый жест рукой. — Тебе придется зайти к концу дня.

Когда он ушел, я сходил в банк и снял с нашего счета две тысячи долларов. Я принес их в свой кабинет, запечатал в конверт и положил в верхний ящик стола.

Я попытался вернуться к работе, но день пошел насмарку: сосредоточиться на чем бы то ни было я уже не мог. Сделав кое-какие пометки на полях писем, я стал листать охотничий журнал, забытый кем-то в моем кабинете.

Мне было ясно: отдай я сейчас Лу конверт, и неизбежно возникнет необходимость дележа денег. Иначе он никогда не сможет расплатиться со мной. Все это я понимал, но тем не менее пытался убедить себя в том, что поступаю правильно; ведь мне важно было выиграть время. Я чувствовал, что выход есть, и был уверен, что смогу найти его, если только мне удастся спокойно все обдумать. Нужно было сконцентрироваться, собрать волю в кулак.

Лу вернулся около пяти, постучал в дверь и, не дожидаясь вызова, зашел в кабинет.

— Достал? — спросил он. Судя по всему, он очень торопился. От этого я стал еще медлительнее.

Я потянулся к ящику, открыл его, вытащил конверт и положил на край стола.

Лу сделал шаг вперед, чтобы взять его. Вскрыв конверт, он, беззвучно шевеля губами, пересчитал деньги. Потом улыбнулся мне.

— Я тебе очень признателен, Хэнк, — проговорил он, словно я расставался с деньгами по собственной воле.

— Больше ты от меня ничего не получишь, — сказал я.

Лу вновь пересчитал деньги, одновременно что-то прикидывая в голове.

— Когда Саре рожать?

— Двадцать четвертого.

— На следующей неделе? — Он просиял.

— В следующее воскресенье.

— И тогда мы съездим за деньгами?

Я пожал плечами.

— Мне понадобится несколько дней, чтобы уладить дела. И поехать мы сможем только в уик-энд. Я не могу срываться с работы.

Лу двинулся к двери.

— Ты мне позвонишь? — спросил он.

— Да. — Я вздохнул. — Позвоню.

Саре я решил ничего не рассказывать.

Дни летели. Наступило и прошло двадцать четвертое. За все это время я ни разу не виделся и не разговаривал ни с Джекобом, ни с Лу. Сара была озабочена предстоящими родами. О Лу и Ненси она даже не вспоминала.

По ночам, лежа в постели, я все думал о своих сообщниках. Я мысленно испытывал их на прочность, выявлял их слабости, представлял каждого в роли предателя, мошенника, норовящего надуть меня, обокрасть, причинить боль. Они мне даже снились: Лу, нападающий на меня со скалкой; Джекоб, надвигающийся с ножом и вилкой, готовый съесть меня живьем; Ненси, целующая Сару и шепчущая ей в ухо: «Отрави его. Отрави его. Отрави».

Я просыпался среди ночи — перед моими глазами стояла пивная банка Лу, брошенная в снегу на окраине сада; вот кто-то из сотрудников ФБР в резиновых перчатках поднимает ее, потом опускает в пластиковый пакет, чтобы отправить в лабораторию. Или же представлял себе Карла, который, уже после обнаружения самолета, сидит в своем ашенвильском офисе и пытается нащупать связь между сообщением Джекоба об упавшем самолете с последовавшей на следующий же день гибелью Педерсона.

Труп эксгумируют, проведут экспертизу, и все станет предельно ясно.

Но, как ни странно, ничего подобного не происходило. Деньги преспокойно лежали в мешке под моей кроватью. Ни у кого, казалось, не возникало никаких подозрений на мой счет. Заговоров против меня тоже никто не чинил. Лу оставил меня в покое. И постепенно я смирился и даже стал привыкать к тому, что отныне составляло мою жизнь. Я научился жить в страхе, успокаивая себя тем, что это явление временное. Со дня на день должен был появиться на свет наш первенец. С Лу я буду вести себя вызывающе дерзко, больше не уступлю ему ни в чем. Весной отыщут самолет. И через несколько месяцев после этого мы поделим деньги и уедем из этих мест навсегда.

И тогда все будет кончено.

Рано утром во вторник, когда я уже собирался уходить на работу, у Сары начались схватки. Я тут же повез ее в больницу, которая находилась в пятнадцати минутах езды от нашего дома, на другом конце Дельфии. В шесть часов четырнадцать минут вечера она родила девочку.

5

Через четыре дня я привез Сару с ребенком домой. Девочка была здоровенькой и весила аж девять фунтов.

Уже по дороге домой мы решили назвать ее Амандой, в честь бабушки Сары со стороны отца.

Меня поразило, каким грязным стал наш дом за время недолгого отсутствия Сары. Я устыдился того, что не смог поддержать хотя бы элементарный порядок. В раковине лежала гора немытой посуды, в комнатах валялись газеты, а водосток в ванной был забит пуком волос.

Проводив своих женщин наверх, в спальню, я положил Аманду в колыбельку, которую заранее поставил у окна. Сара наблюдала за мной с кровати. Колыбелька была та самая, что привез нам отец за неделю до своей гибели. В ней нянчили еще нас с Джекобом; отец смастерил ее сам.

Потом я спустился на кухню и приготовил Саре чай с тостами. Сложив все это на поднос, я снова поднялся наверх, и, пока Сара пила чай, мы немного поболтали. Говорили, конечно, только об Аманде — как она плакала, когда хотела есть, как дергала ножкой, если кто-то дотрагивался до ее ступни, какие у нее ясные бледно-голубые глазки. Сара вспомнила больницу — сварливую ночную няню, у которой так хлюпали туфли, словно были полны воды, — звуки эти отчетливо разносились по темным коридорам, когда она совершала свой обход; приветливую утреннюю няню — она слегка шепелявила и потому старалась не называть Сару по имени; щербатого доктора, который, говоря об Аманде, почему-то употреблял местоимение «он».

Все это время я стоял над колыбелью, любуясь спящим младенцем. Аманда лежала на спинке, повернув головку к окну, глаза ее были плотно закрыты, словно она щурилась от яркого дневного света. Сжав кулачки, она вскинула ручки вверх. И совсем не шевелилась. Мне все время хотелось дотронуться до нее, убедиться в том, что она жива.

Сара допила чай. Она все говорила и говорила, словно все эти четыре дня специально копила для меня новости. Я улыбался и кивал, поощряя ее словоохотливость, как вдруг она запнулась.

— Это, случайно, не Джекоб? — спросила она, прислушиваясь. Я выглянул в окно.

К дому, громыхая, подъезжал грузовик Джекоба.

Я открыл ему дверь и пригласил войти, но он сказал, что торопится. Джекоб привез подарок для ребенка — что-то завернутое в розовую бумагу — и быстро передал мне, словно его это очень смущало.

— Здесь плюшевый медвежонок, — сказал он. Мотор грузовика все тарахтел. С пассажирского сиденья за нами наблюдал Мэри-Бет. Один раз он залаял на меня и ткнулся носом в стекло, оставив на нем влажный отпечаток.

— Зайди, посмотри на нее, — пригласил я. — Хотя бы на минутку. Она наверху.

Джекоб покачал головой и отступил на шаг, словно опасаясь, что я силой затащу его в дом. Он остановился на самом краю крыльца.

— Нет, — сказал он. — Зайду потом. Не хочу беспокоить Сару.

— Никакого беспокойства, — возразил я и переложил сверток с медведем в другую руку.

Джекоб снова замотал головой. Возникла неловкая пауза; мой брат явно собирался с мыслями, чтобы сказать еще что-нибудь.

— Уже решили, как назовете? — спросил он.

Я кивнул.

— Амандой.

— Красивое имя.

— Это в честь бабушки Сары. В переводе с латыни означает «достойная любви».

— Действительно красивое имя, — сказал Джекоб. — Мне нравится.

Я опять кивнул.

— Ты уверен, что не хочешь зайти?

Он покачал головой. Уже ступив с крыльца, он вдруг остановился.

— Хэнк, — замялся он, — я хотел… — И запнулся, бросив взгляд в сторону грузовика.

— Что?

— Ты не мог бы одолжить мне немного денег?

Я нахмурился, опять переложив медведя из руки в руку.

— Сколько?

Он сунул руки в карманы пальто и уставился на свои сапоги.

— Сто пятьдесят сможешь?

— Сто пятьдесят долларов?

Он кивнул.

— Зачем тебе понадобилось столько денег, Джекоб?

— Мне нужно платить за квартиру. На следующей неделе я получу пособие по безработице, но не могу ждать так долго.

— А когда ты мне вернешь?

Он пожал плечами.

— Я рассчитывал, что ты потом их удержишь из моей доли.

— Ты хоть пытаешься найти работу?

Вопрос, казалось, удивил его.

— Нет.

Я постарался — правда, похоже, безуспешно — избавиться от менторского тона.

— Неужели ты даже не думаешь об этом?

— А зачем мне искать работу? — Он понизил голос до шепота. — Лу сказал, что ты согласился поделить деньги.

Я уставился ему в грудь, размышляя над тем, как правильно поступить. Для меня было совершенно ясно, что Джекобу нельзя говорить о том, что я не собираюсь делить деньги до лета: он непременно расскажет об этом Лу, и я снова окажусь в трудной ситуации. С другой стороны, если я хотел сохранить свои намерения в тайне, то не было никакого резона отказывать Джекобу в его просьбе. Грузовик за его спиной затарахтел еще громче, мотор раскашлялся, изрыгая клубы сизого дыма. В соседских домах было на удивление тихо, словно все их обитатели вымерли.

Я наконец принял решение и проговорил:

— Подожди здесь. Я только поднимусь наверх и возьму чековую книжку.

Пока я выписывал Джекобу чек, Сара развернула подарок, чтобы взглянуть на него. Малышка мирно спала в своей колыбельке.

— Он не новый, — прошептала Сара, и в ее голосе появился оттенок брезгливости.

Я подошел взглянуть на медведя. С первого взгляда ничего подозрительного в нем не было — ни пятен или дырок, голова и лапы на месте, набивка цела, — но не оставалось никаких сомнений, что им уже изрядно попользовались. Игрушка была явно старая.

Сара повернула заводной ключик. Когда она его отпустила, из груди медвежонка полилась мелодия. Мужской голос на французском языке пел детскую песенку «Братец Жак». Стоило мне услышать ее, как я сразу же понял, почему медведь такой старый.

— Это была его любимая игрушка, — сказал я.

— Джекоба?

— Да, когда он был маленьким. А музыка все звучала — глухо, словно с трудом прорываясь сквозь темную меховую шкурку.

Сара взяла в руки медведя и как-то по-новому посмотрела на него. Мелодия становилась все медленнее — каждая нота казалась самой последней, — но так и не смолкала.

— По-моему, это очень мило с его стороны, правда? — Сара ткнулась носом в игрушку.

Я поднял оберточную бумагу и бросил ее в мусорную корзину возле кровати.

— Интересно, где он хранил его все эти годы, — пробормотал я.

— Он поднимется?

— Нет. — Я направился к двери. — Он очень торопится.

Сара опять стала заводить игрушку.

— Что это за чек?

— Для Джекоба, — бросил я на ходу и вышел в коридор.

— Он просит взаймы?

Я не ответил ей.

Малышка начала плакать — я как раз поднимался по лестнице, возвращаясь в спальню. Сначала ее плач был еле слышен; это было что-то среднее между покашливанием и кудахтаньем, но стоило мне войти в комнату, как ее голосок взвился до самого что ни на есть пронзительного крика.

Я вытащил Аманду из люльки и отнес на кровать.

Когда я поднимал ее, она расплакалась еще громче, крошечное тельце напряглось в моих руках, личико стало ярко-красным, и казалось, будто девочка вот-вот лопнет. Ее вес в очередной раз удивил меня; никогда не думал, что младенец может быть таким тяжелым, и к тому же она была какой-то плотной, словно накачанной водой. Голова — круглая, огромная — составляла почти полтела.

Сара протянула ко мне руки, и я передал ей ребенка.

Плюшевый медвежонок сидел тут же, в изголовье кровати, выставив вперед свои маленькие черные лапки, словно тоже хотел успокоить плачущую малышку. Сара поддерживала Аманду одной рукой, а другой расстегивала пижамную кофту, обнажая левую грудь.

Я отвернулся, подошел к колыбельке и выглянул в окно. Мне было неприятно смотреть, как Сара кормит Аманду. Я испытывал чувство гадливости, представляя, что ребенок сосет из нее соки. Мне это казалось противоестественным, ужасным; сразу вспомнились пиявки.

Я посмотрел во двор. Он был пуст: Джекоб и его грузовик исчезли. День был чудесный — тихий, безветренный, он так и просился на почтовую открытку. Солнечные лучи, отражаясь в обледенелых сугробах, слепили глаза; деревья отбрасывали на снег объемные Тени. С крыши гаража свисали сосульки, и я мысленно отметил, что, когда выйду на улицу, надо не забыть их сбить.

Отвлекшись от сосулек, я перевел взгляд выше, на самую крышу гаража, и вдруг заметил темные контуры большой птицы. Рука моя непроизвольно потянулась ко лбу.

— На крыше гаража сидит ворона, — сказал я.

Сара не откликнулась. Я потер кожу над бровями. Она была гладкой на ощупь; шишка не оставила после себя шрама. Малышка за моей спиной, пока ее кормили, издавала какие-то воркующие звуки.

Через минуту-другую Сара окликнула меня.

— Хэнк, — ее голос прозвучал очень тихо.

Я наблюдал, как ворона расхаживает взад-вперед по заснеженной крыше.

— Да?

— Пока я была в больнице, у меня возник план.

— План?

— Да. Как добиться, чтобы Лу молчал.

Я обернулся к ней. Моя гигантская тень расползлась по полу, голова приобрела чудовищные размеры и стала похожей на надутый воздушный шар. Сара, склонившись над Амандой, как-то неестественно улыбалась — брови ее высоко взметнулись, ноздри раздувались, рот был приоткрыт. Ребенок не замечал радостного возбуждения матери и жадно сосал ее грудь. Когда Сара взглянула на меня, улыбка исчезла с ее лица.

— В общем-то, никакой премудрости в нем нет, — проговорила она, — но, если мы все разыграем как надо, он может сработать.

Я подошел и присел у края кровати. Сара вновь переключила свое внимание на Аманду и начала нежно поглаживать ее щечки кончиками пальцев.

— Да, — прошептала она. — Ты моя маленькая голодная девочка, так ведь?

Губки Аманды старательно облизывали сосок.

— Продолжай, — сказал я.

— Я хочу, чтобы ты записал на пленку его признание в убийстве Педерсона.

Я уставился на нее.

— О чем ты говоришь?

— В этом как раз и состоит мой план, — объяснила она. — Так мы сможем держать его в узде. — Она усмехнулась, судя по всему, очень довольная своей изобретательностью.

— Это что, шутка?

— Конечно, нет, — удивленно проговорила она.

— С какой стати ему признаваться в том, чего он не совершал?

— Вы с Джекобом приглашаете его куда-нибудь выпить, накачиваете как следует, потом приезжаете все вместе к нему домой и начинаете в шутку разыгрывать сцену признания в убийстве. Делаете это по очереди: сначала ты, потом Джекоб и, наконец, Лу — вот тогда-то ты и запишешь его слова.

Вполне возможно, в предложении Сары и была некая логика, и я задумался, снова прокручивая в голове её план.

— Нет, это же бред какой-то, — резюмировал я. — Это ни за что не сработает.

— Джекоб тебе поможет. Это уже полдела. Если он его подзадорит, Лу обязательно поддастся.

— Но даже если нам удастся заставить его произнести эти слова — в чем я очень сомневаюсь, — все равно это ничего не даст. Никто же не поверит в его признание.

— Это не важно, — сказала она. — Нам нужно хоть что-то, чем можно было бы его шантажировать. Если мы запишем его признание на пленку и потом дадим ему прослушать, он ни за что не решится выдать тебя.

Аманда наелась. Сара взяла со столика посудное полотенце и перекинула его через плечо. Потом приподняла девочку и подождала, пока та отрыгнет. Она запахнула пижамную кофту, но не застегнула ее. Эту пижаму я подарил Саре на Рождество. Тогда она в нее не влезла — мешал живот, так что сейчас я видел ее в ней впервые. Пижама была фланелевая, белая, в мелкий зеленый цветочек. Я вспомнил, как покупал ее в Толидо, как накануне Рождества упаковывал в подарочную коробку, как на следующее утро мы эту коробку открывали; смеясь, прикладывали пижаму к необъятному животу. Сейчас мне казалось, что с той поры минула целая вечность. Столько событий произошло за это время, мы оба так изменились — я стал лгать, воровать, убивать, — и к тому милому прошлому, по сути, совсем недавнему, возврата уже не было. Я с ужасом подумал о том, какая пропасть отделяет нас вчерашних — тех, что, устроившись на полу под елкой, вскрывали рождественские подарки, — от сегодняшних — изобретающих способы шантажа, с помощью которого можно заставить Лу молчать. И эту пропасть мы преодолели не одним махом, мы пересекали ее мелкими, но уверенными шажками, даже не заметив, что проделали такой путь.

— Все, что от тебя требуется, — это дать ему понять, что вы с Джекобом можете заявить на него как на убийцу Педерсона с тем же успехом, что и он — на вас. Если ты убедишь его в том, что Джекоб на твоей стороне, он ни за что не рискнет пойти в полицию.

— Чушь все это, Сара.

Она оторвала взгляд от ребенка.

— Что тебе стоит хотя бы попытаться?

— Джекоб не захочет мне помочь.

— Тогда придется его заставить. Без него ничего не получится.

— Выходит, что он должен предать лучшего друга.

— Но ведь ты его брат, Хэнк. Он согласится, если ты убедишь его в том, насколько это важно. Ты должен так обработать его, чтобы он начал бояться Лу. — Она взглянула на меня и отбросила с лица упавшие пряди волос. Под глазами у нее темнели круги. Ей явно нужно было как следует выспаться. — Лу от нас не отвяжется, даже когда получит свои деньги. Он будет преследовать нас всю оставшуюся жизнь. Единственная возможность положить этому конец — это заставить его бояться нас.

— Ты хочешь сказать, что этой пленкой мы сможем держать его в постоянном страхе?

— Я уверена в этом.

Я ничего не ответил. Мне никак не удавалось представить Лу, признающегося в убийстве Педерсона, пусть даже в шутку.

— Давай хотя бы попробуем, Хэнк. Что мы теряем? Конечно, она была права, или, по крайней мере, тогда мне так казалось. Разве мог я предугадать тот печальный итог, к которому приведет этот простой на первый взгляд план. Я не видел риска; что, если он сработает, мы будем спасены, а если нет — что ж, тогда мы просто вернемся на исходные позиции.

— Хорошо, — сказал я. — На днях я встречусь с Джекобом. Посмотрим, удастся ли мне уговорить его.

На следующий день я взял выходной, чтобы помочь Саре с малышкой.

Днем, когда они обе дремали, я, стараясь не шуметь, вышел из дому и отправился в магазин радиотоваров в Толидо покупать магнитофон. Продавцу я объяснил, что мне нужно устройство миниатюрное и несложное. Я сказал, что магнитофон мне понадобится для диктовки деловых писем по дороге на работу и домой. Мне продали диктофон, по размерам чуть меньше колоды карт. Он идеально вписывался в нагрудный карман моей рубашки, а кнопка записи была такой большой, что легко прощупывалась сквозь ткань и ее можно было нажимать, не вытаскивая аппарат из кармана.

Сара с малышкой еще спали, когда я вернулся домой. Я заглянул наверх и, убедившись, что все в порядке, прошел в ванную, где, встав перед зеркалом, начал осваивать технику записи. Я вновь и вновь включал и выключал диктофон, отрабатывая жесты: вот моя правая рука подкрадывается к карману, ладонью я слегка придерживаю аппарат, а указательным пальцем нажимаю кнопку. Я нашел это решение удачным; во всяком случае, у Лу не должно было возникнуть ни малейших подозрений.

Позже, когда Сара проснулась и сидела в кровати с Амандой на руках, я опробовал свой аппарат в работе.

— Что бы ты хотела приобрести на эти деньги в первую очередь? — спросил я и, когда она подняла на меня взгляд, отработанным жестом незаметно включил диктофон.

Она закусила губу, явно задумавшись. В воцарившейся тишине я уловил еле слышное шуршание пленки, доносившееся из моего кармана.

— Бутылку шампанского, — сказала она. — Хорошего шампанского. Мы бы выпили, слегка захмелели, а потом занялись бы любовью на деньгах.

— На деньгах?

— Вот именно. — Она улыбнулась. — Мы разбросали бы их по полу, соорудив себе ложе из стодолларовых банкнот.

Я достал из кармана диктофон и перемотал пленку.

— Посмотри, что я купил, — похвастался я. И передал диктофон Саре.

— Он работает?

Я ухмыльнулся.

— Нажми кнопку.

Она отыскала кнопку воспроизводства записи и нажала ее.

— Бутылку шампанского, — зазвучал ее голос, и дальше с поразительной четкостью было воспроизведено все, что она только что сказала. — Хорошего шампанского. Мы бы выпили, слегка захмелели…

В четверг вечером, примерно в половине шестого, я позвонил Джекобу с работы и предложил ему сходить на кладбище, чтобы исполнить наконец волю покойного отца. Сначала он отказался, сославшись на занятость, но потом, поддавшись моим уговорам, все-таки согласился составить мне компанию. Мы условились встретиться без четверти шесть на улице напротив магазина «Рэйклиз».

Когда я вышел, Джекоб уже ждал меня на тротуаре вместе с Мэри-Бет. Мне показалось, что сегодня он выглядел еще более полным, чем обычно. Куртка была ему настолько тесна, что его руки торчали чуть в стороны, как у чересчур набитой плюшевой куклы. Солнце уже зашло, и на улице стемнело. Фонари струили бледно-желтый свет, который ложился на дорогу большими размытыми кругами. Мимо проехало несколько машин, чуть ниже по улице, возле аптеки, слонялась группка подростков — они громко болтали и смеялись. Больше никто и ничто не нарушало городской тишины.

Мы с Джекобом пересекли улицу и направились к автостоянке возле церкви Сэйнт-Джуд. Под ногами негромко похрустывал гравий. Мэри-Бет, как обычно, вырвался вперед и понесся к кладбищу.

— Я много думал о тех деньгах, — проговорил Джекоб, — и решил, что, возможно, нам было суждено найти их.

— Суждено? — удивился я.

Он кивнул головой. Всю дорогу он жевал кусок шоколадного торта, поэтому пришлось подождать, пока он прожует и проглотит, прежде чем ответит.

— Очень многих моментов могло и не быть, — сказал он. — И, чуть изменись обстоятельства, с нами в жизни бы не произошло ничего подобного. У меня такое впечатление, что все было предопределено свыше, мы стали избранниками.

Я улыбнулся. Идея показалась мне романтичной.

— И каких же моментов могло не быть?

— Да многих. — Джекоб начал считать по пальцам, — Если бы самолет пролетел еще хоть одну милю, он упал бы в поле, и его бы сразу же обнаружили. Если бы лисица не перебежала нам дорогу и нам бы не пришлось так резко тормозить, тогда и Мэри-Бет не вылез бы из грузовика и не пустился бы за ней в погоню; а если бы лисица не пробежала мимо самолета, мы бы никогда не наткнулись на него. Далее: ты мог просто осмотреть пилота и оставить рюкзак в самолете — тогда мы преспокойно вернулись бы в город и рассказали обо всем шерифу, даже не подозревая о деньгах. В общем, можно перечислять еще очень долго.

Мы уже подошли к решетчатым воротам кладбища и остановились, словно не решаясь войти. Ворота были чисто декоративными; они загораживали только главный вход. Забора же вокруг кладбища не было. Мэри-Бет какое-то время обнюхивал землю, потом задрал лапу возле столба и, сделав свои дела, побежал на кладбище.

— Но почему ты считаешь, что это рок? — спросил я Джекоба. Лично мне случившееся с нами казалось, скорее, удачей. Правда, меня несколько настораживал перечисленный Джекобом ряд случайностей, которые оказались в нашу пользу. Я никак не мог отделаться от мысли, что в конечном счете все уравновешивается в жизни: если с самого начала удача благоволила нам и именно она помогала нам преодолевать нынешние трудности, то в конце пути она вполне могла отвернуться от нас.

— Разве ты не видишь? — сказал Джекоб. — Слишком много случайностей, чтобы называть это простым везением. Все это похоже на чей-то замысел.

— Чей же — Божий, что ли? — улыбнулся я и кивнул на церковь.

Он пожал плечами.

— А почему бы и нет?

— Ну а как же Педерсон? Он что, тоже был частью этого великого замысла?

Джекоб многозначительно кивнул.

— Если бы он проехал там в любое другое время, он бы обнаружил самолет. И наши следы. Тогда уж нас бы непременно поймали.

— А зачем он вообще-то появился? Если бы ты был автором этого грандиозного плана, неужели ты не исключил бы его из состава действующих лиц?

Он задумался над этим, дожевывая свой торт. Вылизав алюминиевую фольгу, в которую был завернут кусок торта, он скатал ее в шарик и бросил в снег.

— Может, его участие и важно в свете того, что еще должно произойти, — сказал он, — о чем мы еще не догадываемся.

Я ничего не ответил. Никогда раньше я не замечал в нем склонности к философствованию. Откровенно говоря, мне было совсем непонятно, к чему он клонит.

— Готов спорить, что и сейчас все это продолжается, — настаивал Джекоб. — События происходят в строго определенной последовательности, одно за другим, и, в общем-то, работают на нас.

Он усмехнулся. Судя по всему, мой брат пребывал в исключительно хорошем настроении, и почему-то меня это раздражало. Уж очень много самодовольства было в его словах. Он совершенно не представлял, в какой мы опасности.

— Так ты рад, что мы нашли деньги? — спросил я.

Джекоб заколебался, словно мой вопрос смутил его. Видимо, он усматривал в нем какой-то подвох.

— А ты?

— Я первый спросил тебя.

— Конечно, — серьезным тоном произнес он. — Вне всяких сомнений.

— Почему?

Джекоб ответил сразу же, словно все это было для него давно решенным делом.

— Теперь я смогу вернуть ферму.

Он смотрел в этот момент на меня, ждал моей реакции, но я молчал, стараясь казаться невозмутимым. Всего через несколько минут мне предстояло подбить его на предательство лучшего друга, так что разговор о том, что ему нельзя будет остаться в Ашенвиле, я счел неуместным.

— И я смогу обзавестись семьей, — продолжал Джекоб. — Раньше я не мог себе этого позволить. Мне нужно найти женщину — такую, как Сара, и…

— Как Сара? — удивился я.

— Да, энергичную и решительную. Тебе ведь тоже нужна была именно такая. Ты был слишком робким, чтобы самому выбирать женщину, — вот Сара и взяла инициативу в свои руки.

Мне было странно слышать от него подобные речи, но я не мог не признать, что он попал в точку. Я кивнул в знак согласия, побуждая его к новым откровениям.

— Без денег, — говорил он, — я никому не нужен. Я толстый, — он похлопал себя по животу, — и бедный. Раньше мне светили лишь старость и одиночество. Но теперь я богат, и это все меняет; кто-нибудь да позарится на меня из-за денег.

— Ты согласен, чтобы тебя любили только за деньги?

— У меня никогда никого не было, Хэнк. За всю жизнь — никого. Если я смогу найти хоть какую-нибудь женщину, мне будет безразлично, почему она со мной. Я не гордый.

Я прислонился к кладбищенским воротам и, пока он говорил, внимательно смотрел на него. Выражение его лица и голос были очень серьезными. В его словах не было ни ложной скромности, ни самоуничижительного юмора, не было и тени иронии. В них была правда — холодная и голая, как кость, с которой только что содрали мясо: такой видел свою жизнь Джекоб.

Я не знал, как реагировать на его признание. В смущении и растерянности я уставился на его массивные ботинки и спросил:

— А что стало с Мэри-Бет?

Он поправил очки на носу и кивнул в сторону кладбища.

— Она там.

— Она умерла?

— Умерла? — переспросил он. — Что ты имеешь в виду? Она же только что была здесь, ты ее видел.

— Я не про собаку. Меня интересует Мэри-Бет Шэклтон, из нашей школы.

Джекоб нахмурился.

— Думаю, она замужем. Последнее, что я слышал о ней, — это то, что она переехала в Индиану.

— Ты ведь ей нравился и без денег, я прав?

Он рассмеялся и покачал головой.

— Я никогда не рассказывал тебе всей правды об этом, Хэнк. Это был сплошной позор. — Джекоб не смотрел на меня, взгляд его был устремлен на могилы, что темнели впереди. — Она встречалась со мной ради хохмы. Просто поспорила со своими друзьями на сто долларов, что сможет протянуть со мной месяц. Так оно и вышло.

— Ты знал об этом?

— Все знали.

— И все-таки продолжал с ней встречаться?

— Все это было не так уж и плохо, как может показаться. Конечно, она поступала гадко, но, надо сказать, делала это прелестно. Мы никогда не целовались, даже не притрагивались друг к другу — просто очень много гуляли, бродили вместе, разговаривали. И потом, когда месяц уже прошел, при встрече она всегда здоровалась со мной, что вовсе не обязана была делать.

Я был потрясен.

— И ты назвал собаку в ее честь?

Он, как-то странно улыбнувшись, пожал плечами.

— Мне нравилось это имя.

Что и говорить, вся эта история была в высшей степени абсурдна. Мне стало жаль Джекоба и вместе с тем стыдно за него.

Где-то в городе загудел автомобиль, и мы замолчали прислушиваясь. Вечер был удивительно тихий. Собака вернулась с кладбища и теперь сидела возле ворот.

— Мне тридцать три года, — проговорил Джекоб, — а я еще ни разу в жизни не целовал женщину. Так не должно быть, Хэнк.

Я покачал головой. Мне нечего было ему сказать.

— Если мое богатство изменит эту ситуацию, — продолжил он, — что ж, отлично. Я не возражаю, чтобы меня любили за деньги.

После этого мы немного помолчали. Джекоб и так слишком разоткровенничался; мы оба это чувствовали и потому испытывали неловкость, которая, словно дымка, зависла в воздухе и мешала нам как следует разглядеть друг друга.

Я отпер ворота, и мы вошли на кладбище. Мэри-Бет опять умчался вперед.

— Жутковатое местечко, а? — спросил Джекоб нарочито громко, демонстрируя свою храбрость и стараясь избавиться от смущения. Он издал протяжный звук, похожий на стон привидения, потом рассмеялся — коротко и резко, пытаясь обратить все в шутку.

Но он был прав: на кладбище действительно было страшно. Церковь полностью погрузилась в темноту, небо затянуло облаками, в которых прятались звезды, а луна проступала лишь нечетким контуром где-то далеко над горизонтом. Если что и освещало нам дорогу, так это только отсветы городских огней. Темень вокруг могил была какой-то густой и осязаемой — войдя на кладбище, я испытал такое чувство, будто погружаюсь в озеро. Я видел, как Мэри-Бет растворился в этой темноте, и лишь его позвякивающий ошейник подсказывал нам, что пес где-то рядом.

Родительские могилы мы отыскали скорее по памяти, нежели зрительно. Они находились в самом центре кладбища, по правую сторону тропинки. Ступив в сугроб, мы остановились возле надгробия. Оно представляло собой простую гранитную глыбу, на которой были высечены следующие слова:

ДЖЕКОБ ХЭНСЕЛЬ МИТЧЕЛЛ

31 декабря 1927 — 2 декабря 1980

ЖОЗЕФИНА МАКДОННЕЛ МИТЧЕЛЛ

5 мая 1930 — 4 декабря 1980

Вдвойне велика наша скорбь

Внизу было оставлено место еще для двух надписей, предназначенных для нас с Джекобом: при жизни отец выкупил четыре могилы, чтобы когда-нибудь все мы были похоронены вместе.

Я стоял перед могилой, уставившись на надгробие, но думал не о родителях; мысли мои были обращены к Джекобу. Я все пытался продумать, как вовлечь его в заговор против Лу. Именно с этой целью я и привел его сегодня на кладбище: мне хотелось напомнить ему о связующих нас узах родства.

Я выдержал паузу. Казалось, что становится все холоднее, ветер, проникая под брюки, ледяной струей окатывал мои ноги, словно пытаясь заставить меня сделать шаг вперед. Я украдкой перевел взгляд на церковь, потом на Джекоба, который стоял рядом со мной, закованный в тесную куртку, — притихший, неподвижный, массивный, эдакий гигантский будда в красном. Мне вдруг стало интересно, о чем он думает, замерев в скорбном молчании: может, вспоминает родителей или Мэри-Бет Шэклтон, а может, размышляет о превратностях судьбы, об ее щедром подарке, о тех возможностях, которые вдруг открылись ему сейчас, когда жизнь уже казалась прожитой. Впрочем, вполне возможно, что он думал о чем-то совсем другом.

— Ты скучаешь по ним? — спросил я.

Джекоб ответил не сразу, он словно очнулся от легкой дремы.

— По кому?

— По маме и отцу.

Возникла пауза; он задумался. Мне было слышно, как поскрипывает снег под его ботинками, пока он переминался с ноги на ногу.

— Да, — прозвучал его прямой и честный ответ. — Иногда.

Я промолчал, и Джекоб продолжил, словно пытаясь донести до меня свою мысль.

— Я скучаю по дому, — проговорил он. — Скучаю по тем уик-эндам, когда я приходил к родителям ужинать, а потом мы садились играть в карты, выпивали. Я скучаю по беседам с отцом. Он был единственным человеком, кто умел меня выслушать. Другого такого собеседника у меня с тех пор не было.

Он умолк. Я чувствовал, что брат сказал не все, что хотел, и потому стоял молча, уставившись на небо, ожидая, когда он продолжит. Высоко в небе я разглядел мерцающие огни двух самолетов, которые медленно плыли навстречу друг другу. На мгновение мне показалось, что они вот-вот столкнутся, но вскоре они уже удалились в разные стороны. На самом деле это был оптический обман; там, в небе, их разделяли сотни миль.

— Отец бы нас понял, — сказал Джекоб. — Он знал, что такое деньги. «Это единственное, что имеет значение, — говорил он. — Деньги — это основа жизни, залог счастья». — Он взглянул на меня. — Ты помнишь эти его слова?

— Да, только я слышал их уже в самом конце его жизни. Когда ферма уплывала от него.

— А при мне он не уставал их повторять. Мне это казалось такой ерундой, что я даже не прислушивался к нему. И только недавно начал понимать. Раньше я думал, что отец имеет в виду лишь то, что без денег будешь жить в голоде и холоде, разутым и раздетым, но, оказывается, это далеко не все. Он считал, что без денег человек не может быть счастливым. И под деньгами он подразумевал не какие-то мизерные суммы, которых достаточно лишь для того, чтобы выжить, а настоящее богатство.

— Но родители наши никогда не были богатыми, — возразил я.

— Они и счастливы не были никогда.

— Никогда?

— Никогда. Особенно несчастлив был отец.

Я тут же попытался воскресить в памяти образ отца, представив его счастливым. Я вспомнил его смех, но это был смех пьяницы — пустой, дурашливый, глупый. Больше мне вспомнить было нечего.

— По мере того как таяли их сбережения, в них самих угасала жизнь, — продолжал Джекоб, — и наконец, когда денег совсем не стало, они покончили с собой.

Я был поражен. На версии самоубийства обычно настаивала Сара; никогда раньше я не слышал ничего подобного из уст своего брата.

— Как ты можешь так говорить?! — воскликнул я. — Они были пьяны. Произошла авария.

Он покачал головой.

— В тот вечер мне позвонила мама. Она сказала, что просто хочет пожелать мне спокойной ночи. Она была навеселе, заставила меня пообещать ей, что когда-нибудь я все-таки женюсь, что не умру в одиночестве.

Джекоб замолчал. Я ждал, что он продолжит, но пауза затянулась.

— Ну, и?.. — спросил я.

— Ты разве не понимаешь? Она никогда мне не звонила. Это было в первый и последний раз. Всегда звонил только отец. В тот вечер она позвонила, потому что знала, что произойдет, они все уже решили, и она понимала, что больше никогда не увидит меня.

Я быстро прокрутил в голове все, что он только что сказал, пытаясь отыскать слабые звенья в его версии. Я не хотел ему верить.

— Если бы они замышляли самоубийство, то совершили бы его как-то иначе, — сказал я. — Они бы не стали врезаться в грузовик.

Джекоб покачал головой. Судя по всему, он давно уже проанализировал все детали происшедшей трагедии; мои вопросы он предвидел заранее и был готов ответить на них.

— Они были вынуждены обставить это как несчастный случай. Отец знал, что нам понадобится его страховка, чтобы покрыть долги. В этом он видел единственную возможность расплатиться. Ферма была заложена, так что никакой другой ценностью, кроме своей жизни, они не располагали.

— Но, Джекоб, они же могли убить водителя грузовика. Почему бы им было не врезаться в дерево?

— Это уж точно выглядело бы как самоубийство. Они не могли позволить себе этого.

Я попытался представить родителей, сидящих в темноте на автостраде в ожидании, когда впереди замаячат огни встречного автомобиля; вот они наконец показались, и отец резко выруливает на шоссе. Родители торопятся сказать друг другу прощальные слова, принести заверения в любви, и обрывки этих фраз тонут в грохоте приближающегося грузовика, ужасающем скрежете тормозов перед роковым столкновением. Я сопоставил нарисованную картину их гибели с той, что хранил в памяти все эти последние годы: мои родители, вдрызг пьяные, хохочущие, на большой скорости мчатся по автостраде, в автомобиле на всю мощь работает радио, в открытые окна врывается холодный ветер, и оба совершенно не осознают, что нарушают правила движения, пока не замечают неумолимо надвигающейся на них махины грузовика, и вот уже эта огромная металлическая туша обрушивается на них всей своей тяжестью. Я задумался, какую же версию все-таки предпочесть — сознательный выбор или нелепую случайность, — но обе они представлялись мне слишком мрачными. Я не знал, на какой остановиться.

— Почему же ты мне этого раньше не говорил? — спросил я.

Джекоб не сразу нашелся с ответом.

— Я думал, что тебе вряд ли захочется знать об этом.

Я кивнул, соглашаясь с ним. Даже сейчас мне не хотелось знать все это, вдумываться в то, что он только что мне сказал, анализировать возможные причины трагедии, решать для себя: верить в них или нет. На меня обрушилась лавина противоречивых чувств: ревность, потому что мать позвонила в тот вечер Джекобу, а не мне; удивление тем, что ему удалось столько лет хранить все эти подробности в тайне от меня; сожаление по поводу того, что мои родители — хорошие, работящие люди — были доведены нищетой до такой крайности, что обстоятельства вынудили их пожертвовать своей жизнью и рисковать жизнью ни в чем не повинного человека только ради того, чтобы избавить себя и своих детей от тяжкого бремени долгов.

Джекоб начал притоптывать, пытаясь согреться. Нетрудно было догадаться, что ему хочется скорее уйти отсюда.

— Джекоб, — негромко произнес я.

Он повернулся и посмотрел мне в лицо.

— Что?

Мэри-Бет ходил кругами возле наших ног, позвякивая в темноте ошейником, словно крохотное привиденьице, закованное в кандалы.

— Сара знает про деньги. После того как Лу приходил их искать, мне пришлось все ей рассказать.

— Ничего страшного, — сказал он. — Думаю, она из всех нас самый надежный человек.

Я пожал плечами.

— Все дело в том, что она страшно боится Лу. Она опасается, что рано или поздно он упрячет-таки нас с тобой в тюрьму за убийство Педерсона.

Я махнул рукой влево, в сторону могилы Педерсона. Джекоб проследил взглядом за моим жестом.

— Лу не стоит опасаться, — заверил он. — Он просто хочет быть уверенным в том, что ты отдашь ему деньги. Как только он их получит, сразу же оставит тебя в покое.

— Я не собираюсь отдавать ему деньги. Мы с Сарой все обсудили и решили, что пока не стоит этого делать.

Джекоб молча уставился на меня, мысленно прикидывая возможные последствия такого поворота событий.

— Тогда, мне кажется, нам остается лишь ждать и гадать, блефует он или нет.

Я покачал головой.

— Нельзя доводить до этого. Мы должны обезопасить себя.

Он недоуменно посмотрел на меня.

— Что ты имеешь в виду?

Я изложил ему план Сары. Он выслушал все до конца — сосредоточенный, ссутулившийся, обеспокоенный.

Когда я закончил, он спросил:

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я. — Без этого ничего не выйдет.

Нахмурившись, он принялся разгребать ботинком снег под ногами.

— Мне не очень хочется участвовать в этом. Я не думаю, что Лу опасен.

— Еще как опасен, Джекоб. И не только сейчас, но и в будущем.

— Не похоже, что…

— Нет, — прервал я его, — подумай хорошенько. Даже если я отдам ему его долю, на этом все не кончится. В делах об убийстве не существует срока исковой давности. Пройдет десять лет, и, когда Лу промотает свои деньги, он без труда разыщет тебя и будет шантажировать тем, что ему известно.

Джекоб промолчал.

— Неужели тебе хочется жить с таким грузом? — спросил я. — Год за годом ждать, когда он явится со своими угрозами?

— Лу так не поступит.

— Но он уже проделал это со мной. Причем дважды. И я не собираюсь доставлять ему это удовольствие в третий раз.

Мэри-Бет вынырнул из темноты, повиливая хвостом, тяжело и учащенно дыша, словно за кем-то гнался. Он впрыгнул на Джекоба, но тот отпихнул пса.

— Тебе выпадает шанс, Джекоб. Ты был ответственным за Лу, но выпустил его из-под контроля. Теперь я намерен выполнить твои обязанности.

— Ты обвиняешь меня в чем-то?

— Он ведь узнал о Педерсоне от тебя, не так ли? Отсюда и все проблемы.

— Я не говорил ему про Педерсона. — Джекобу, по-видимому, было очень важно, чтобы я поверил ему, но я пропустил его слова мимо ушей.

— Если кто и виноват в том, что произошло, — с горечью произнес он, — так это только ты. Ты первый начал сеять подозрения. И внес раскол в наши ряды. И Лу как раз играет ту роль, которую ты отвел ему с самого начала.

Я повернулся к нему. Судя по его резким интонациям, он обиделся.

— Я не в претензии к тебе, Джекоб. И не считаю, что кто-то виноват. Так случилось, и нам теперь нужно искать выход из сложившейся ситуации. — Я улыбнулся ему. — Возможно, это тоже рок. Насупившись, он уставился на могилу.

— Есть и другой вариант: сжечь деньги, — добавил я.

— Ты не сделаешь этого, Хэнк. Это пустая угроза.

Разумеется, он был прав, и я согласно кивнул.

— Речь идет о самой малости, Джекоб. Я же не прошу тебя убить его.

Он не откликнулся. Подняв воротник куртки так, что нижняя часть лица оказалась полностью скрытой, он отвернулся от могилы и посмотрел в сторону Мейн-стрит. Я проследил за направлением его взгляда. Отсюда хорошо просматривался магазин «Рэйклиз», я даже видел окно своего кабинета. Разглядел я и ратушу, и здание почты, и бакалейную лавку. Кругом стояла мертвая тишина.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я.

— Я не могу так обойтись с ним. Он никогда мне этого не простит.

— Он же будет пьян, Джекоб. И даже не вспомнит, как это случилось.

Как только я произнес эту фразу, мне сразу же стало ясно, что я нащупал верный путь. Брата беспокоил не сам факт предательства, а то, что Лу об этом узнает.

Я тут же ухватился за эту мысль и продолжил натиск.

— Если хочешь, можешь изобразить крайнее удивление, сделать вид, что ничего не знал о магнитофоне. Можешь свалить все на меня, сказав, что я пытался одурачить вас обоих.

Джекоб задумался.

— Это будет всего лишь угрозой? — спросил он. — Мы не дадим ходу этой пленке?

Я кивнул.

— Конечно, это будет лишь гарантией того, что Лу нас не выдаст.

Я видел, что он колеблется, и чуть поднажал.

— Ты же сам говорил, что, если придется выбирать между мной и им, ты примешь мою сторону.

Он ничего не сказал.

— Настал момент выбора, Джекоб. Ты намерен сдержать свое слово?

Он молчал очень долго, не отрывая от меня взгляда. Собака возилась в снегу у его ног, урчала, но мы не обращали на нее никакого внимания. Джекоб сложил руки на животе и уставился на родительскую могилу. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я ясно различал его лицо, видел его глаза за стеклами очков. В них сквозила тревога. Наконец Джекоб кивнул головой.

Я попытался хоть как-то приободрить его.

— Почему бы тебе сегодня не прийти к нам поужинать? — неожиданно для себя самого спросил я. — Сара готовит лазань.

Для меня до сих пор остается загадкой, почему я предложил это — то ли из жалости к нему, то ли опасаясь, что если он в этот вечер останется один, то непременно позвонит Лу и предупредит его о заговоре.

Джекоб все глазел на надгробие. Я понимал его душевное состояние: природная пассивность, заторможенная реакция на стресс мешали ему проявить настойчивость, и я знал, что, если мне удастся правильно сыграть на его слабостях, он будет беспрекословно исполнять мою волю. Я двинулся в направлении автостоянки. Мэри-Бет, навострив уши, выбрался из сугроба. Он завилял хвостом и начал тереться о брюки Джекоба.

— Пошли, — сказал я. — Сара готовит по маминому рецепту. Все будет как в старые добрые времена.

Я тронул его за руку и подтолкнул к выходу.

Когда мы приехали домой, Сара возилась на кухне.

— Джекоб пришел ужинать, — крикнул я из прихожей.

Сара выглянула в коридор и помахала нам рукой. Она была в фартуке и с металлической лопаткой в руке. Джекоб робко махнул ей в ответ, но опоздал: она уже снова скрылась на кухне.

Я провел его наверх, в спальню. Мэри-Бет шел за нами по пятам. В комнате было темно, шторы опущены. Когда я зажег свет, то увидел, что постель разобрана. Сара, хотя и оправилась от родов на удивление быстро, все-таки была еще слаба и пока основную часть времени проводила в постели, где рядом с ней обычно спал и ребенок.

Я закрыл за нами дверь и подвел Джекоба к ночному столику. Усадив его на край кровати, я поднял телефонную трубку, осторожно размотал шнур и положил трубку ему на колени.

— Звони Лу, — сказал я.

Он уставился на телефон. Аппарат был старым, из черной пластмассы, с цифровым диском. Казалось, Джекоб противится прикасаться к нему.

— Прямо сейчас? — спросил он.

Я кивнул головой и уселся рядом, на небольшом расстоянии от него. Мы расположились на моей половине постели, лицом к окну. Снизу доносилось позвякивание посуды. Мэри-Бет расхаживал по комнате, обнюхивая все углы. Он исследовал ванную, потом занялся колыбелькой. Вернувшись к кровати, пес попытался залезть под нее. Я отпихнул его ногой.

— Это была наша колыбель, — напомнил я Джекобу. — Отец сам ее сделал.

На Джекоба мои слова, казалось, не произвели никакого впечатления.

— Что я ему скажу? — Он вопросительно уставился на меня.

— Скажи, что я пригласил вас обоих выпить завтра вечером, отпраздновать рождение Аманды. Я за все плачу.

— А если он спросит насчет денег?

Я на мгновение задумался.

— Скажи, что я согласился поделить их, — ответил я, решив, что так мне удастся усыпить бдительность Лу. — Скажи, что в следующий уик-энд мы сможем съездить за ними.

Джекоб заерзал на кровати, и телефон чуть не упал с его колена. Он придержал его рукой.

— А ты еще не подумал насчет фермы? — спросил он.

Я пристально посмотрел на него. Мне не хотелось говорить сейчас о ферме. Мэри-Бет вспрыгнул на кровать и устроился за спиной Джекоба, положив морду на мою подушку.

— По правде говоря, нет, — проговорил я.

— Я надеялся, что ты принял какое-то решение.

Я вдруг понял, что он загнал меня в ловушку; ферма была платой за предательство друга. На полу возле кровати валялся плюшевый медвежонок, и, чтобы заполнить возникшую неловкую паузу, я поднял его и повернул ключик. Заиграла музыка. Собака встрепенулась и подняла голову, заинтересовавшись тем, что происходит.

— Джекоб, — сказал я, — ты что, шантажируешь меня?

Он удивленно посмотрел на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Как прикажешь тебя понимать: ты не станешь мне помогать, если я не пообещаю тебе ферму?

Он задумался, потом кивнул головой.

— Пожалуй, так.

Медвежонок пел по-французски: «Братец Жак, братец Жак…»

— Я помогаю тебе, — произнес Джекоб, — потом ты помогаешь мне. По-моему, это справедливо, не так ли?

— Да, — ответил я. — Думаю, что справедливо.

— Так как же, могу я рассчитывать на тебя?

Мелодия становилась все медленнее. Я дождался, когда медвежонок умолк и в комнате воцарилась полная тишина, и тогда — сознавая, что даю брату обещание, которое не собираюсь выполнять, — кивнул.

— Я сделаю все, что ты попросишь, — сказал я.

Пока мы с Сарой расставляли на столе блюда — лазань, чесночный хлеб, салат, — Джекоб, извинившись, удалился в туалет. Он находился прямо по коридору, под лестницей, — я проводил его взглядом и дождался, пока он скрылся за дверью.

— Он согласился? — прошептала Сара, махнув ножом в сторону ванной. Мы оба склонились над столом: Сара резала хлеб, а я наполнял бокалы вином. Саре я налил яблочный сок: пока она кормила грудью, алкоголь ей был противопоказан.

— Мы только что позвонили, — сказал я. — Завтра в семь мы заедем за Лу.

— Ты слышал их разговор?

Я кивнул.

— Я сидел рядом.

— Он ничем не намекнул ему на заговор?

— Нет. Он в точности передал мои слова.

— И даже не противился?

Я заколебался, прежде чем ответить, и Сара тут же подняла на меня взгляд.

— Он взял с меня обещание помочь ему с фермой.

— С отцовской?

Я кивнул головой.

— Мне кажется, мы договорились…

— Он не оставил мне выбора, Сара. Или я помогаю ему вернуть ферму, или он отказывается участвовать в заговоре.

Зашумела вода в унитазе, и мы оба выглянули в коридор.

— Но ты, я надеюсь, не позволишь ему остаться здесь? — спросила она.

Дверь туалета открылась, и я отвернулся от Сары, чтобы убрать бутылку обратно в холодильник.

— Нет, — сказал я. — Конечно, нет.

Аманда спала в гостиной, в переносной люльке. Сара принесла ее на кухню, чтобы Джекоб мог посмотреть на племянницу, прежде чем мы сядем за стол. Он, казалось, совершенно не представлял, как ему реагировать на такую малышку. Когда Сара заставила его взять девочку на руки, он, залившись румянцем, неловко вытянул руки вперед и отстранил ее от себя, словно она была грязной и он боялся испачкаться. Аманда расплакалась, и Саре пришлось унести ее обратно в гостиную и успокоить.

— Она такая крохотная, — пробормотал Джекоб, будто вовсе не ожидал этого. Больше он ничего не смог придумать.

Это был странный ужин. Из нас троих только лишь Сара чувствовала себя раскованно и веселилась от души. Она была мила, привлекательна и, казалось, сознавала это. Тело ее уже обрело прежнюю упругость, утраченную во время беременности, и, хотя я и знал, что она очень устает — ребенок не давал ей поспать более четырех часов подряд, — выглядела она энергичной и здоровой. Время от времени она незаметно потирала ступней мою икру.

Джекоб, стесняясь ее присутствия, сосредоточился на еде. Ел он быстро, жадно, и вскоре на лбу его проступили капельки пота. Все в его облике и поведении указывало на то, что мой брат испытывал дискомфорт — он прямо-таки источал это ощущение, как миазмы, и вскоре сама атмосфера за столом словно пропиталась ими. Я тоже стал изъясняться с трудом, подолгу думал над вопросами, которые мне задавали Джекоб и Сара, так что ответы мои были скупыми и формальными, как будто я был со всеми в ссоре, но виду старался не показывать.

И только вино спасло этот вечер. Сара первая угадала, что нужно: каждый раз, как мы с Джекобом осушали свои бокалы, она вставала и вновь наполняла их. Я не любитель выпить — мне никогда не нравилось состояние заторможенности, которое вызывает спиртное, — но в тот вечер алкоголь сработал именно так, как и требовалось, полностью оправдав свое предназначение — успокаивать нервы, смягчить обстановку, наводить мосты в людских взаимоотношениях. Чем больше я пил, тем легче мне было говорить с Джекобом, и, чем больше он пил, тем легче ему было говорить с Сарой.

Опьянение, по мере того как усиливалось, наполняло меня надеждой. Это было какое-то физическое ощущение, что-то теплое и жидкое, родившееся в груди — шло оно прямо от сердца, насколько я помню, — и постепенно разливавшееся по всему телу. Я начал думать о том, что мой брат не такой уж и недосягаемый, каким он всегда мне представлялся. Возможно, его еще не поздно перевоспитать, приблизить к своей семье, породниться с ним душой. Он сидел напротив меня, говорил о чем-то с Сарой, даже, я бы сказал, флиртовал с ней — правда, делал это как-то робко, как школьник, кокетничающий с учительницей, — и, наблюдая эту милую сценку, я почувствовал, как переполняет мое сердце любовь к ним обоим, и мне безумно захотелось, чтобы нам обязательно повезло. Я бы помог Джекобу купить землю где-нибудь на западе — в Канзасе или Миссури, решил я; помог бы ему обустроить ферму наподобие отцовской; построить такой же дом, как тот, в котором мы выросли; и это стало бы местом, куда мы с Сарой и Амандой могли бы приехать через много лет, отдохнуть от бесконечных странствий по свету; оно заменило бы нам дом, уехав из которого, мы всегда могли бы туда вернуться с подарками для Джекоба и его семьи.

Я смотрел, как они болтают друг с другом, смеются, и, хотя и сознавал, что пьян — чувствовал это по своим репликам, жестам, мыслям, — все-таки не мог избавиться от ощущения, что удача не заставит себя ждать и отныне все сложится именно так, как мы и планировали.

Ужин подходил к концу, когда из гостиной вдруг раздался плач Аманды. Сара понесла ее наверх кормить, а я занялся мытьем посуды. К тому времени как она вернулась, уложив малышку спать, я уже заканчивал с уборкой, а Джекоб снова удалился в туалет.

Остаток вечера мы решили скоротать за «Монополией». Пока я протирал посуду, Сара начала раскладывать игру. Я много выпил и теперь чувствовал себя так, словно был обременен тяжкой ношей, и потому все, за что я брался, требовало от меня больших усилий, чем обычно. Я уже начал подумывать о том, чтобы пойти наверх и завалиться спать; в данный момент это было моим единственным желанием.

Закончив протирать посуду, я подошел к столу и сел. Сара сдавала деньги. Отсчет она вела по восходящей — сначала шли одно-, пяти- и десятидолларовые бумажки, потом по двадцать и пятьдесят долларов. Когда очередь дошла до сотенных, она бросила на меня озорной взгляд.

— Знаешь, что мы сделаем? — спросила она.

— Что?

Сара ткнула пальцем в поднос, полный денег.

— Мы сыграем с настоящими сотенными.

— С настоящими? — Я так устал, что до меня не сразу дошло, что она имеет в виду.

Она ухмыльнулась.

— Можно принести одну пачку.

Я уставился на нее, обдумывая предложение. Идея достать деньги из тайника вызывала во мне какое-то смутное чувство опасности, безрассудный страх, панику. Я покачал головой.

— Да брось ты. — Сара беспечно махнула рукой. — Будет забавно.

— Нет, — сказал я. — Не хочу.

— Но почему?

— Думаю, не стоит рисковать по пустякам.

— Какой риск? Мы же только используем их в игре.

— Я не хочу распаковывать их, — упрямился я. — Плохая примета.

— О, Хэнк. Не говори глупостей. Когда еще тебе случится сыграть в «Монополию» с настоящими стодолларовыми банкнотами?

Я начал что-то отвечать ей, но голос Джекоба прервал меня. Он уже вернулся из туалета; мы даже не слышали, как он подошел.

— Так они спрятаны в доме? — спросил Джекоб. Он стоял в дверях кухни — усталый, объевшийся.

Я метнул хмурый взгляд на Сару.

— Только часть, — поспешила ответить она. — Так, пара пачек.

Джекоб побрел к своему стулу.

— А действительно, почему бы нам не воспользоваться ими? — проговорил он.

Сара молча наполнила его бокал вином. Оба они ждали, что скажу я. А что я мог сказать? У меня не было веских доводов «против», лишь смутное предчувствие, что этого делать нельзя, что с деньгами мы должны быть щепетильны до крайности, обращаться с ними предельно осторожно — как с бомбой или ружьем. Беда в том, что я никак не мог сообразить, как выразить свою мысль, но даже если бы и сумел это сделать, то все равно мои слова прозвучали бы глупо. «Да ведь это просто игра, — возразили бы они, — мы потом вернем все на место».

— Хорошо. — Я вздохнул, откинувшись на спинку стула, а Сара побежала наверх за деньгами.

Мы разыграли фишки. Азарт, охвативший было нас при появлении в игре настоящих денег, на удивление быстро прошел, и вскоре стодолларовые купюры казались нам такими же игрушечными, как и остальные деньги, — обычные прямоугольнички цветной бумаги, ну, может, чуть длиннее и чуть толще, вот и вся разница. Мы рассчитывались ими в воображаемых сделках, и это как-то обесценило их в наших глазах. Они перестали быть для нас реальными.

Игра продолжалась несколько часов, так что закончили мы уже около полуночи. Я оказался банкротом. Сара и мой брат согласились на ничью, хотя Джекоб явно тянул на победителя. У него было больше недвижимости — домов, отелей, и плюс ко всему огромная куча денег. Так что, если бы они стали доигрывать, он очень скоро разорил бы и ее.

Я собрал игру, а Сара — стодолларовые купюры, которые потом отнесла обратно наверх.

Я не догадывался, насколько пьян мой брат, пока он не встал. С трудом выбравшись из-за стола, он на полусогнутых ногах сделал пару шагов к разделочному столику; лицо его было испуганным, руки он выставил вперед. Казалось, будто он разом превратился в толстенную куклу-марионетку, и кто-то другой теперь контролирует его движения, дергая за невидимые нити. Джекоб положил свою огромную руку на столик и уставился на него, словно опасаясь, что он может исчезнуть, стоит оставить его без присмотра. Потом он покачнулся и хихикнул.

— Почему бы тебе не остаться у нас ночевать? — предложил я.

Он окинул взглядом стол и стулья, посудомоечную машину, раковину, плиту.

— Где, здесь? — спросил он.

— В комнате для гостей. Наверху.

Джекоб хмуро посмотрел на меня. Он никогда не ночевал в нашем доме — ни разу за все годы, что мы здесь жили, — и казалось, будто мое предложение озадачило его. Он собирался что-то сказать, но не успел открыть рот, как я перебил его.

— Тебе нельзя садиться за руль в таком состоянии. Ты слишком пьян.

— А что скажет Сара? — громким шепотом спросил он, выглядывая в коридор.

— Не беспокойся, — сказал я. — Она не будет возражать.

Я помог ему подняться по лестнице, чувствуя себя рядом с этой тушей, которую мне приходилось поддерживать и подталкивать вперед, мальчишкой-подростком. Джекоб то и дело хихикал.

Я провел его в комнату для гостей, что находилась напротив нашей спальни. Он уселся на кровать и попытался расстегнуть рубашку. Я присел перед ним на корточки и начал расшнуровывать ему ботинки. Пес тоже пришел вслед за нами. Он обнюхал всю мебель в комнате, потом забрался в постель и свернулся на ней плотным клубочком.

Сняв с брата ботинки, я взглянул на него и обнаружил, что он сидит, изумленно уставившись на спинку кровати.

— Все в порядке, — проговорил я. — Сейчас я уложу тебя спать.

— Это моя кровать.

Я кивнул головой.

— Да, сегодня ты будешь спать здесь.

— Это моя кровать, — повторил он, на этот раз с большей настойчивостью. Джекоб протянул руку к изголовью, и я понял, что он имеет в виду. Это была кровать, на которой он спал еще ребенком.

— Все верно, — кивнул я. — Отец привез ее к нам незадолго до смерти.

Затуманенным взглядом Джекоб окинул комнату. Знакомых предметов он больше не обнаружил.

— Впрочем, матрац на ней новый, — сказал я. — Старый весь износился.

Джекоб, казалось, не понимал, о чем я говорю.

— Теперь она в комнате для гостей, — пробормотал он.

Он еще какое-то время разглядывал спинку кровати, потом оторвал ноги от пола и завалился на спину. Кровать качнулась под ним, как лодка. Собака приподняла голову и недовольно покосилась на него. Джекоб наконец закрыл глаза. Заснул он почти мгновенно, его тяжелое дыхание всего за несколько минут переросло в храп. Мышцы лица расслабились, челюсть отвисла, и я разглядел его зубы. Они казались слишком большими, широкими и толстыми для его рта.

— Джекоб? — прошептал я.

Он не ответил. Очки сползли ему на нос, и я приподнялся, чтобы снять их. Я вывел дужки из-за ушных раковин, сложил очки и оставил их на столике возле кровати. Без очков Джекоб выглядел старше своих лет. Я нагнулся и легким поцелуем коснулся его лба.

Из спальни донесся детский плач.

Джекоб приоткрыл глаза.

— Поцелуй Иуды… — хриплым шепотом произнес он.

Я покачал головой.

— Нет. Я просто желаю тебе спокойной ночи.

Он попытался сфокусировать на мне взгляд, но безуспешно.

— У меня все плывет перед глазами, — пожаловался он.

— Это пройдет. Постарайся расслабиться.

Он улыбнулся, явно подавив в себе желание хихикнуть, потом как-то неожиданно стал серьезным.

— Ты поцеловал меня на ночь? — спросил он. Голос его чуть дрогнул.

— Да.

Слегка сощурившись, он пристально посмотрел на меня. Потом кивнул.

— Спокойной ночи, — заплетающимся языком произнес он.

Когда он закрыл глаза, я, пятясь, тихо вышел из комнаты.

В спальне я застал Сару в постели. Она уже успокоила Аманду, и малышка, тихонько воркуя, засыпала в своей колыбельке.

Деньги были сложены в стопку на комоде. Переодевшись в пижаму, я подошел и взял их.

— Это было глупо, Сара, — сказал я. — Мне даже на верится, что подобное предложение исходило от тебя.

Она внимательно посмотрела на меня. В лице ее отразились удивление и обида.

— Я подумала, что так будет веселее, — проговорила она. Сара сидела в одних трусиках, волосы ее были сколоты в пучок, как у школьной учительницы.

— Мы же договорились не дотрагиваться до денег, — напомнил я.

— Зато всем было весело. Согласись. Тебе ведь тоже понравилось.

Я покачал головой.

— Вот из-за такой же ерунды мы и попадемся.

— Но я же не выносила их из дома.

— Ты не должна даже прикасаться к этим деньгам, пока мы не уедем отсюда.

Сара нахмурилась. Я знал, что она сейчас обо мне думает: что я груб и все такое, но меня это не волновало.

— Обещаешь? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Хорошо.

Я положил деньги на кровать и начал пересчитывать их, однако то и дело сбивался со счета.

— Он ничего не взял, — произнесла вдруг Сара. — Я уже проверила.

Меня словно током ударило. Я и сам не мог объяснить, почему вдруг кинулся считать деньги.

Лежа в постели, мы еще долго перешептывались, прежде чем уснуть.

— Как ты думаешь, что с ним станет? — спросила Сара.

— С Джекобом?

Свет был везде погашен, и я скорее догадался, чем увидел, что она кивнула в темноте. Сара уже простила меня за то, что я не удержался от нравоучений.

— Может, купит ферму, — сказал я.

Я почувствовал, как напряглось ее тело.

— Нельзя ему покупать ферму, Хэнк. Если он останется…

— Я имею в виду не отцовскую. Любую другую ферму. Скажем, где-нибудь на западе — в Канзасе или Миссури. Мы могли бы помочь ему обустроиться.

Я говорил, а сам понимал, что все это чистейшей воды утопия. Вино несколько расслабило меня и позволило помечтать за ужином; но сейчас я уже протрезвел и смотрел на вещи реально, а не так, как мне бы хотелось. Джекоб абсолютно не смыслил в сельском хозяйстве; у него были такие же шансы преуспеть в качестве фермера, как и стать рок-звездой или астронавтом. С его стороны было ребячеством мечтать о фермерстве, своего рода упрямством, нежеланием признать, кто он есть на самом деле.

— Может, он будет путешествовать, — попробовал я другую версию, но не смог представить брата и в этой роли — кочующего с самолета на самолет, оформляющего в аэропорту багаж, прописывающегося в дорогих отелях. Все это тоже было из области невозможного.

— Чем бы он ни занялся, — сказал я наконец, — хуже, чем сейчас, ему не будет. Как ты думаешь?

Перевернувшись на бок, я закинул ногу на Сару.

— Конечно, — согласилась она со мной. — У него будет миллион триста тысяч долларов. Как же может быть хуже с такими деньгами?

— Интересно, что он будет с ними делать?

— Да просто тратить. Как и мы. Для чего же еще нужны деньги?

— А на что он их потратит?

— Да на что захочет. На шикарную машину, дом на берегу моря, красивую одежду, дорогую еду, экзотические путешествия.

— Но он так одинок, Сара. Он не сможет покупать все это для себя одного.

Она нежно коснулась моего лица.

— Он кого-нибудь встретит, Хэнк, — сказала она. — С ним все будет в порядке.

Я слишком устал, и потому мне хотелось поверить ей, но я знал, что она, скорее всего, ошибается. Не все подвластно деньгам. Они могут сделать нас богаче, но и только. Я чувствовал, что Джекобу, даже и с большими деньгами, скорее всего, суждено до конца дней своих так и остаться толстым, робким и несчастливым.

Пальцы Сары ласково скользили по моему лицу, и я, расслабившись, закрыл глаза.

— Каждый получает в этой жизни то, что заслуживает, — уже засыпая, проговорила она.

На рассвете меня разбудили чьи-то шаги по дому. Я приподнялся на локте, напряг зрение. Сара сидела рядом, прислонившись к спинке кровати, и кормила Аманду. За окном завывал ледяной ветер.

— В доме кто-то есть, — сказал я.

— Шшш, — прошептала Сара, не отрывая взгляда от ребенка. Она протянула ко мне свободную руку и легонько погладила по плечу. — Это Джекоб. Он в ванной.

Я прислушался к тому, как поскрипывают стены дома под натиском ветра, как тихонько воркует Аманда, посасывая материнскую грудь. Потом лег обратно. Через минуту-другую я расслышал тяжелую поступь брата, который возвращался по коридору в свою комнату. Усаживаясь на кровать, он застонал.

— Убедился? — прошептала Сара. — Все в порядке.

Она так и держала руку на моем плече, пока я не заснул.

6

Мы заехали за Лу в самом начале восьмого и сразу же отправились в Ашенвиль, в «Рэнглер». Это был один из двух городских баров-близнецов. Когда-то он мог похвастаться своим выдержанным в стиле дикого Запада интерьером, но сейчас от него осталась лишь вывеска да огромных размеров шкура лонгхорнского быка, красовавшаяся над дверью. Помещение бара было вытянутым, узким и темным; по одной стене располагалась стойка, напротив нее — в кабинках — столики для посетителей. В глубине бара, за распашными дверями, находилась большая комната. Там стояли карточный и бильярдные столы и сломанный музыкальный автомат.

Когда мы приехали, в баре было еще довольно тихо. У стойки с бутылками пива расположились несколько одиноких стариков. Некоторые, похоже, были знакомы с Лу и, завидев его, улыбнулись. За одним из столиков сидела молодая парочка; парень и девушка, наклонившись друг к другу, о чем-то шепотом спорили, и казалось, будто они дерутся, но стараются делать это незаметно для окружающих.

Мы прошли в глубь помещения; Джекоб и Лу сели перекинуться в карты, я же отошел заказать напитки: текилу для Лу, пиво Джекобу и имбирный эль для себя.

Джекоб проиграл Лу, и я выкупил столик еще для одной партии. Это повторилось трижды, пока не подошли новые желающие сыграть в карты. Освободив карточный стол, мы вернулись в бар и заняли кабинку. Уже было начало девятого, и посетителей заметно прибавилось.

Я продолжал подкупать спиртное. Лу я сказал, что пью виски с содовой, умолчав про имбирный эль; он рассмеялся, назвав это бухгалтерским напитком, и предложил купить мне текилы, но я, улыбнувшись, отказался.

Мне было интересно наблюдать, как он напивается. Лицо его густо покраснело, глаза стали водянистыми, зрачки постепенно затягивало пеленой. Он стал частенько отлучаться в туалет. К девяти часам из него уже вовсю поперла его низкая, подлая сущность. Бывали моменты, когда он начисто забывал, что пьет за мой счет: опять начинал называть меня «мистер Бухгалтер», перемигиваться с Джекобом, отпускать свои шуточки, гнусно хихикать. Потом вдруг, словно очухавшись, хлопал меня по руке, и мы опять становились лучшими друзьями, великими конспираторами, шайкой воров-джентльменов.

Как только на столе появлялись свежие напитки, он непременно произносил тост, всегда один и тот же. «За маленькую даму, — говорил он. — Да ниспошлет Господь свое благословение на ее прелестную головку».

Диктофон был спрятан в кармане моей рубашки. Я то и дело ощупывал его, словно это был мой талисман, и прикосновение к нему непременно должно было принести мне удачу.

Мы пили уже около часа, когда я, повернувшись к Лу, спросил:

— Ты действительно выдал бы меня шерифу, если бы я отказался делить деньги?

Мы были одни за столиком; Джекобу я дал свой бумажник и отправил его за новой порцией выпивки.

Лу, опустив голову, задумался.

— Мне нужны были деньги, Хэнк, — мрачно произнес он.

— И ты не мог подождать до лета?

— Мне нужны были срочно.

— Всего-то пять месяцев. Неужели ты не смог бы продержаться еще пять месяцев?

Лу перегнулся через стол и сделал глоток пива из стакана Джекоба. На дне стакана еще что-то оставалось, но он не стал допивать до конца.

На его лице появилась слабая улыбка.

— Я говорил тебе, что проигрался?

Я кивнул.

— Так вот: я потратил кое-какие сбережения Ненси.

— Сколько?

— Понимаешь, я знал, что могу себе позволить проигрыш, ведь на подходе были большие деньги — ну, те, из самолета, так что я сделал крупные ставки на пару длинных заездов. Я рассчитывал, что, если выиграю хотя бы на одном, все будет в порядке. — Раздался его короткий нервный смешок. — Но я не выиграл ни на одном. Я потерял все.

— Сколько же? — вновь спросил я.

— Семнадцать тысяч. Даже чуть больше. Это были деньги, доставшиеся ей от матери по наследству.

Я молчал, потрясенный его рассказом. Мне трудно было себе представить, чтобы можно было ставить такую сумму на лошадь. Лу между тем допил пиво Джекоба.

— Мы разорены, Хэнк. У нас нет ни гроша. Не на что купить еду, заплатить за аренду. Вся надежда на то, что я получу свою долю.

— Так ты хочешь сказать, что выдал бы меня шерифу?

— Мне нужны были деньги. Мне казалось несправедливым, что ты держишь их у себя, в то время как самолет никто и не думает разыскивать.

— Я все-таки хочу знать, сказал бы ты шерифу или нет. — Я наклонился к нему через стол.

— Если я отвечу «нет», — улыбнулся он, — ты вполне можешь отступить от своего обещания.

— Какого обещания?

— Разделить деньги.

Я промолчал.

— Мне нужны деньги, Хэнк. Я без них пропаду.

— Но давай представим, что ты не догадался насчет Педерсона. Что бы ты тогда делал?

Лу поджал губы.

— Наверное, стал бы умолять тебя, — сказал он. Еще раз обдумав это, он кивнул головой. — Встал бы на колени и умолял тебя.

В баре было уже битком, гул голосов и взрывы смеха не смолкали ни на минуту. В воздухе зависли облака табачного дыма, перемешанного с кислым запахом пива. Я разглядел у стойки Джекоба, который расплачивался с барменом.

— Как ты думаешь, это помогло бы? — спросил Лу.

Я попытался представить его на коленях, умоляющего меня отдать деньги. Во многом мне эта идея казалась более угрожающей, чем шантаж. Ведь тогда бы он взывал к тому, что я всегда считал добродетелью — к жалости, милосердию, сочувствию, — и мой отказ, в любом случае неизбежный, был бы достоин осуждения. Я подумал, что таким же мерзавцем предстану в его глазах после записи пленки, и от этого на душе стало тяжело.

— Нет, — сказал я. — Наверное, не помогло бы.

— Ну, тогда, надо полагать, мне повезло, что я узнал про Педерсона, так ведь?

К столику уже приближался Джекоб, и я не стал ничего отвечать. Сдвинув пустые стаканы к краю стола, я воскликнул:

— А вот и напитки!

Лу протянул руку и коснулся моего запястья. Кончики его пальцев были холодными.

— Я должен был достать денег, Хэнк, — быстро прошептал он. — Понимаешь? Это не от меня зависит.

Я посмотрел на его руку. Она обхватывала мою, как клешня, и я с трудом поборол желание высвободиться.

— Да, — кивнул я. — Понимаю.

Примерно в половине десятого Лу встал из-за стола и нетвердой походкой в очередной раз направился в туалет. Я дождался, Пока он отойдет подальше, и повернулся к Джекобу.

— Ты можешь определить, когда он будет готов?

У брата текло из носа; кожа над верхней губой блестела.

— Думаю, что да.

— Нам нужно как следует его напоить, но не до такой степени, чтобы он лыка не вязал. Просто чтобы плохо соображал.

Джекоб потягивал пиво. Стекла его очков запотели, но он, казалось, не замечал этого.

— Когда увидишь, что у него начинает заплетаться язык, встань и предложи поехать к нему домой. Скажи, что у тебя в машине есть бутылка виски.

— Мне все-таки кажется… — начал было говорить Джекоб, но я остановил его легким пожатием руки. Из туалета, слегка пошатываясь, вышел Лу. Проходя мимо стойки бара, он зацепился за высокий стул и, когда сидевший на нем парень обернулся, обрушился на него с обвинениями в попытке сбить его с ног.

— Думаешь, смешно? — вопил Лу. — Ты что, вообразил себя клоуном?

Молодой человек, бородатый, раза в два выше Лу, удивленно уставился на него.

— Что смешно? — Удивление еще не успело смениться в нем злостью.

Лу подтянул брюки.

— Ставить подножки людям, выходящим из сортира. Выставлять их на посмешище.

Молодой человек развернулся. В баре сразу стало тихо.

— Угомонись, Лу, — сказал кто-то из сидевших рядом. — От тебя же мокрого места не останется. — По залу прокатился смешок.

Лу обвел глазами бар.

— Шутить со мной? — угрожающим тоном произнес он. — Я же мог упасть и разбить себе голову. — Он ткнул пальцем в молодого человека. — Тебя бы следовало вышибить с этого стула. Что, хочешь схлопотать?

Парень молчал. Он сидел, уставившись на палец Лу.

— Я тебя проучу, — не унимался Лу. — Хочешь пинка? Я дам тебе хорошего пинка, надолго запомнишь.

— Послушай, дружище, — сказал молодой человек. — Ты, может, немного того… перебрал?..

— Никакой я тебе не дружище, — задирался Лу.

Молодой человек начал подниматься со стула. В этот же момент встал и Джекоб.

— Ты мне не друг, — не сдавался Лу.

Джекоб, несмотря на свои габариты и легкое опьянение, на удивление быстро пробрался к стойке бара. Я видел, как он положил руку на плечо Лу. Тот обернулся, и тут же по его лицу расползлась широкая улыбка.

— Вот мой друг, — сказал он, показывая на Джекоба. И, махнув рукой в мою сторону, добавил: — И он тоже.

Джекоб увел его подальше от стойки. Я заказал очередную порцию выпивки.

В одиннадцать часов Джекоб поднялся и предложил поехать к Лу.

Пес ждал нас в кабине грузовика, вид у него был удрученный, и встретил он нас холодно. Перебираться в кузов ему явно не хотелось, так что Джекобу пришлось подхватить его, скулящего, на руки и пропихнуть назад через дырку в целлофановом окне. Лу в это время шумно мочился возле стены какого-то дома.

Я сел за руль. Еще днем я купил бутылку виски и теперь попросил Джекоба достать ее и предложить Лу выпить. Лу с радостью согласился.

Это была одна из самых холодных ночей в этом году. Небо было безоблачным. Луна еще только всходила — серебристо-белая, как срез мускусной дыни, она зависла прямо над линией горизонта. Над ней искрилась целая россыпь звезд — высоких и ярких. Дорога из Ашенвиля была пустынна и, освещаемая одной лишь левой фарой, казалась уже, чем была на самом деле. В кабину врывался холодный ветер, он забирался под куртки, обжигая тело, трепал целлофан на заднем окне.

Перед домом Лу я, чтобы не разбудить Ненси, выключил фару и запарковал грузовик в самом начале подъездной аллеи.

— Ну? — спросил Джекоб. Он сидел на пассажирском сиденье. Лу устроился посередине, между нами, чуть ссутулившись, одной рукой упираясь в приборную доску. Джекобу пришлось наклониться вперед, чтобы увидеть меня.

— Пойдемте в дом, — сказал я. — Возьми бутылку.

— Правильно, — подхватил Лу. — Бери бутылку. — И он хлопнул меня по ноге. — А ты ничего. Знаешь об этом? Парень что надо.

Мы вылезли из машины, оставив собаку в кабине, и направились по дорожке к дому. Лу сразу же заперся в туалете, а мы с Джекобом прошли в гостиную и уселись на кушетку. Дверь в комнату была открыта, и мы слышали, как Лу мочится. Процесс оказался длительным.

Чтобы попасть в гостиную, достаточно было сделать лишь шаг от входной двери. Это была просторная и скудно обставленная комната с темно-зеленым жестким ковром на полу. Здесь стояли два обитых материей стула, черная кожаная кушетка, старый телевизор и длинный, низкий кофейный столик, заваленный журналами. В общем-то, выглядела эта комната лучше, чем я мог себе представить, хотя и ненамного.

Выйдя из туалета, Лу прошел на кухню за стаканами. Когда он вернулся, Джекоб стал разливать виски. Я не привык к крепким напиткам, особенно неразбавленным, и первым же глотком мне обожгло горло. Запах виски напомнил мне об отце, о том, как он целовал меня на ночь — голова его возникала из-за спинки кровати, и он наклонялся все ближе и ближе, но всегда замирал, прежде чем коснуться моего лба, словно боялся меня разбудить. Иногда я не открывал глаза, и тогда лишь сладкий аромат алкоголя выдавал присутствие отца да еще скрип половиц под его ногами.

Лу уселся на один из стульев по другую сторону кофейного столика. Ни он, ни Джекоб, казалось, не были расположены к разговору, а я никак не мог сообразить, с чего же мне начать. Я все поглядывал на брата, мысленно взывая к его помощи, но он не откликнулся на мое молчаливое обращение. Веки его набухли, и я боялся, что он вот-вот заснет.

Прошло еще несколько минут в молчании. Вдруг Лу хмыкнул и спросил Джекоба, знает ли он, как зовут того безрукого парня из бассейна.

— Боб, — ответил Джекоб, и оба они закатились от хохота.

Они начали обсуждать человека, мне совершенно не знакомого, — приятеля Лу, который прошлым летом потерял руку во время аварии на стройке. Он загружал сучья в измельчитель, и его руку затянуло в машину. Лу и Джекоб начали спорить, виноват ли этот несчастный в случившемся; Лу считал, что виноват, поскольку подобное могло произойти только по глупости или неосторожности, но Джекоб с ним не соглашался. Сейчас Боб работал в магазине автодеталей. Он рассказывал Лу, что рука его весила десять с половиной фунтов. Ровно на столько он похудел после аварии.

Я сидел, потихоньку заталкивая в себя виски, приятно ощущая, как давит на грудь диктофон, спрятанный в кармане рубашки. Джекоб и Лу словно забыли о моем присутствии, и мне вдруг открылось некоторое родство душ, которое и лежало в основе их дружбы. Что-то в их диалоге — грубоватые суждения, медлительность в ответах — напомнило мне разговоры отца со своими друзьями, которые я частенько подслушивал. Именно так, мне казалось, и должны разговаривать мужчина с мужчиной; и сейчас, наблюдая за своим братом, я вдруг увидел его в совершенно ином свете: пожалуй, впервые в жизни он предстал передо мной зрелым, по-житейски мудрым человеком. Я почувствовал, что проигрываю ему в этом.

Когда я допил свое виски, Джекоб подлил мне еще.

Они с Лу начали спорить о том, откуда пошло название Дьявольское озеро, где они часто удили рыбу. Джекоб утверждал, что все дело в его необычной конфигурации — сверху оно напоминает голову с двумя рогами, — но Лу ему не верил. От виски мне стало очень тепло, и, когда я обратил на это внимание, меня охватила легкая паника; она, словно звонок будильника, заставила меня встрепенуться. Я понимал, что напиться сейчас — это значит провалить дело; мне, как никогда, нужна была ясность в мыслях, четкость в словах и поступках.

Я поставил стакан на столик и, сосредоточившись, стал обдумывать, как бы включиться в их беседу; мне хотелось сформулировать вопрос или суждение, который можно было бы ввернуть в разговор и потом незаметно перевести его на Педерсона и деньги. Я все пыжился, но голова отказывалась работать. Мысленно я почему-то вновь возвращался к безрукому парню, о котором недавно шла речь, и, положив руки на колени, пытался прикинуть в уме их вес. Вконец отчаявшись, я выпалил:

— А что, если бы мне пришлось сознаться?

Голос мой почти сорвался на крик, вызвав всеобщее удивление. Джекоб и Лу недоуменно уставились на меня.

— Сознаться? — переспросил Лу и ухмыльнулся. Он был пьян и, похоже, считал, что и я недалеко ушел от него.

— Вы могли бы такое представить? — продолжал я. — Чтобы я сделал признание?

— Признание в чем?

— В том, что присвоил деньги, а потом еще и убил Педерсона.

Лу по-прежнему улыбался, глядя на меня.

— Ты что, подумываешь о том, чтобы признаться?

Я покачал головой.

— Нет, просто интересно, могли бы вы меня представить в этой роли.

— Конечно, — сказал Лу. — Почему бы и нет?

— А ты? — обратился я к Джекобу. Он сидел рядом со мной, ссутулившись, разглядывая свои руки.

— Думаю, что да, — почти пропищал он.

— И как ты себе это представляешь?

Джекоб бросил на меня злобный взгляд. Ему явно не хотелось отвечать мне.

— Ты изобличишь своих сообщников, — с улыбкой произнес Лу. — Свалишь все на нас, чтобы самому избежать наказания.

— Но что бы я мог сказать?

— Правду. Что задушил Педерсона его же шарфом.

Я почувствовал, как Джекоб напрягся. То, что Лу знал про шарф, означало лишь одно: мой брат сам рассказал ему о том, как я убил старика. Хотя, конечно, не исключено, что Лу и впрямь догадался об убийстве, а уж потом, по ходу разговора, Джекоб выложил ему все подробности. Я отметил про себя, что позже мне еще предстоит как следует разобраться с этим.

— Поставь себя на мое место, — сказал я, обращаясь к Лу. — Представь, что Джекоб — шериф и ты пришел к нему, чтобы сделать признание.

Лу подозрительно уставился на меня.

— Зачем?

— Я хочу услышать, что, по-твоему, я должен сказать.

— Я же тебе уже говорил. Ты признаешься, что задушил его шарфом.

— Но я хочу услышать, как бы ты произнес эти слова, будь ты на моем месте.

— Давай, Лу, — подзадорил его Джекоб. Покосившись на меня, он выдавил злорадный смешок. — Притворись бухгалтером.

Лу ухмыльнулся. Сделав глоток виски и встав со стула, он изобразил стук в дверь.

— Шериф Дженкинс? — позвал он нарочито высоким и дрожащим, как у слабонервного подростка, голосом.

— Да? — произнес Джекоб глубоким баритоном, который в его сознании ассоциировался с образом представителя власти.

— Это Хэнк Митчелл. Мне нужно вам кое-что сказать.

— Заходи, Хэнк. — пробасил Джекоб. — Садись.

Лу сделал вид, что открывает дверь. Глупо ухмыляясь, он потоптался на месте, потом, сдвинув колени и положив на них руки, присел на краешек стула.

— Это касается Дуайта Педерсона, — начал он, и я потянулся к карману рубашки. Мягко щелкнула кнопка, и еле слышно зашипел диктофон.

— Да? — произнес Джекоб.

— Видите ли, дело в том, что причиной его гибели была не авария.

— Что ты имеешь в виду?

Лу начал нервно озираться по сторонам. Потом прошептал:

— Я убил его.

Последовала пауза; Лу ждал реакции моего брата. Джекоб, по-видимому, надеялся, что на этом я прерву запись, что мне достаточно лишь этого голого заявления, но я хотел большего. Мне нужно было, чтобы он рассказал, как именно совершил убийство.

— Ты убил Дуайта Педерсона? — спросил наконец Джекоб. Он сделал вид, что потрясен услышанным.

Лу кивнул головой.

— Я задушил его шарфом, а потом столкнул с моста в реку. Я обставил все это как несчастный случай.

Джекоб молчал. Уже по одной его позе я мог бы сказать, что он не собирается больше проронить ни слова, так что мне ничего не оставалось, как только выключить магнитофон. Что ж, пожалуй, и того, что мы записали, было вполне достаточно, чтобы припугнуть Лу и заставить его молчать, если, конечно, такое в принципе было возможно.

— Хорошо, — сказал я. — Можешь остановиться.

Лу покачал головой.

— Я хочу подобраться к той части, где ты вызываешься свидетельствовать против нас. — Он сделал знак рукой Джекобу. — Продолжай задавать вопросы, Джейк.

Джекоб не откликнулся. Он сделал большой глоток виски, потом медленно вытер рот рукой. Я вытащил из кармана магнитофон и перемотал пленку на начало.

— Что это? — удивился Лу.

— Магнитофон, — ответил я. Раздался мягкий щелчок: пленка перемоталась.

— Магнитофон? — спросил Джекоб, изобразив замешательство.

Я нажал кнопку воспроизводства записи, усилил звук и положил аппарат на кофейный столик. Секунды две длилось шипение, и вот уже голос Джекоба рявкнул:

— Да?

— Видите ли, дело в том, что причиной его гибели была не авария, — раздался голос Лу.

— Что ты имеешь в виду?

— Я убил его.

— Ты убил Дуайта Педерсона?

— Я задушил его шарфом, а потом столкнул с моста в реку. Я обставил все это как несчастный случай.

Я протянул к магнитофону руку и нажал кнопку «стоп», потом опять перемотал пленку на начало.

— Ты нас записал? — спросил Джекоб.

— Что ты еще надумал, Хэнк, черт бы тебя побрал? — воскликнул Лу.

— Это твое признание, — сказал я. И улыбнулся ему. — Признание в том, что ты убил Дуайта Педерсона.

Лу уставился на меня, совершенно сбитый с толку.

— Но это же было твое признание, — пробормотал он. — Я изображал тебя.

Я подался вперед, включил магнитофон и вновь прокрутил запись их диалога. Слушали все внимательно. Я дождался, пока кончится запись, и произнес:

— Голос, по-моему, больше смахивает на твой, не так ли?

Лу промолчал. Он был пьян и, хотя моя выходка и не доставила ему особой радости, кажется, так и не понял, зачем мне понадобилось устраивать этот глупый розыгрыш.

— Мы не будем делить деньги до лета, — объявил я.

Он, похоже, был искренне удивлен этим заявлением.

— Ты же сказал, что мы сделаем это в следующий уик-энд.

Я покачал головой.

— Будем ждать до тех пор, пока не обнаружат самолет. Как договаривались с самого начала.

— Но я уже говорил тебе, Хэнк. Мне нужны деньги сейчас.

Лу взглядом обратился за помощью к Джекобу. Тот все сидел, уставившись на магнитофон, словно пытаясь прийти в себя после потрясения, вызванного его внезапным появлением.

— Я расскажу, — пригрозил Лу. — Я расскажу шерифу про Педерсона.

Думаю, только произнеся эти слова, он наконец понял, зачем мне понадобилось записывать на пленку его признание. Взглянув на меня, он усмехнулся.

— Никто не поверит этой глупости. Сразу же видно, что я просто дурачусь.

— Представь, что завтра мы оба идем к шерифу Дженкинсу и заявляем друг на друга как на убийцу Дуайта Педерсона. Кому, как ты думаешь, он скорее поверит? Тебе?

Лу промолчал, и тогда я ответил за него.

— Он поверит мне. Да ты и сам это понимаешь, разве не так?

— Ты, вонючий… — Он разразился грубой бранью и попытался схватить со стола магнитофон, но я оказался проворнее. Я буквально вырвал магнитофон у него из рук и убрал его в нагрудный карман.

Лу встал, явно собираясь обойти стол и дотянуться до меня, и мне тоже пришлось подняться. Я знал, что его можно не бояться — он был ниже меня ростом да к тому же пьяный, — но перспектива кулачного боя с ним меня вовсе не прельщала, и я бы предпочел избежать драки. Куда как лучше было бы рвануть сейчас через всю комнату и, миновав прихожую, выскочить в дверь, на улицу. Я получил все, за чем приходил; теперь моим единственным желанием было убраться восвояси.

Лу метнул в меня злобный взгляд. И, махнув рукой Джекобу, крикнул:

— Хватай его, Джейк!

Джекоб чуть заметно вздрогнул и заерзал на кушетке.

— Хватать его?

— Сядь, Лу, — сказал я.

— Давай, Джейк. Помоги-ка мне.

В комнате ненадолго воцарилось напряженное молчание — мы оба ждали реакции Джекоба. Он весь как-то съежился, втянул голову в плечи, как черепаха. Похоже, именно этого момента он с ужасом ждал весь вечер — когда ему предстояло в открытую выбрать одного из нас и на деле продемонстрировать преданность своему избраннику.

— Эта пленка не причинит тебе никакого вреда, — раздался его трогательно-робкий голос. — Это просто мера предосторожности.

Лу, прищурившись, посмотрел на него.

— Что?

— Хэнк не даст ей ходу, если только ты не донесешь на него. Это ведь справедливо, не так ли?

Слова Джекоба летели в Лу, как мелкие дробинки, и тут же впивались ему под кожу. Лу слегка покачивался, взгляд его стал пустым.

— Так вы заодно, что ли? — спросил он. Джекоб молчал.

— Перестань, Лу, — сказал я. — Давай присядем. Мы же по-прежнему друзья.

— Обвели меня вокруг пальца, загнали в ловушку. Вы, оба.

Я заметил, как он весь напрягся; на шее заиграли мускулы, которых я раньше не видел.

— Надо же — в моем собственном доме, — продолжал Лу. Он сжал кулаки и обвел взглядом комнату, словно выискивая объект для удара. — Поставь себя на мое место… — передразнивая меня, произнес он. И с ухмылкой взглянул на Джекоба. — Джекоб, ты будешь шерифом.

— Я не знал… — начал оправдываться Джекоб.

— Не ври мне, Джейк, — чуть понизив голос, сказал Лу, явно обиженный предательством друга. — Ты только делаешь хуже.

— Может, Хэнк и прав, — попробовал уговорить его Джекоб. — Может, лучше подождать, пока отыщут самолет.

— Ты знал?

— Ты вполне сможешь продержаться до лета. Я помогу тебе. Дам взаймы…

— Ты поможешь мне? — Лу готов был расплыться в улыбке. — И как же, черт возьми, ты собираешься это делать?

— Послушай, Лу, — вступил я в разговор. — Он действительно не знал. Это была моя идея, от начала и до конца.

Лу не удостоил меня даже взглядом. Он указал рукой на Джекоба.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, — обратился он к моему брату. — Сказал правду.

Джекоб облизал пересохшие губы. Он посмотрел на свой стакан, но в нем было пусто. Он поставил стакан на стол.

— Хэнк пообещал мне помочь выкупить мою ферму.

— Твою ферму? Что за бред ты несешь?

— Ферму моего отца.

— Я заставил его пойти на это, — вмешался я. — Я сказал ему, что с фермой ничего не выйдет, если он не согласится помочь мне.

И вновь Лу пропустил мои слова мимо ушей. Как будто я перестал для него существовать.

— Выходит, ты знал? — спросил он Джекоба.

Брат кивнул головой.

— Да, я знал.

Очень медленно, почти величественно, Лу поднял руку и указал на дверь. Он словно изгонял нас, парочку изменников, из своего королевства.

— Убирайтесь вон, — раздался его голос.

Именно этого мне больше всего и хотелось. Я думал, что, стоит нам только выйти отсюда, добраться до грузовика, — и всем нашим неприятностям наступит конец.

— Пошли, Джекоб, — сказал я, но он не шелохнулся. Взгляд его был прикован к Лу, он словно тянулся к своему другу, умоляя понять и простить.

— Неужели ты не понимаешь… — начал было он.

— Вон из моего дома! — Голос Лу взвился до крика. Вновь обозначились и напряглись шейные мускулы.

Я подхватил свою куртку с кушетки.

— Джекоб, — вновь обратился я к брату.

Он не двигался, и Лу начал кричать:

— Убирайтесь! — И, топнув ногой: — Сейчас же!

— Лу? — позвал женский голос.

Все оцепенели. Это была Ненси; мы все-таки разбудили ее. Голос доносился откуда-то с потолка; казалось, будто с нами разговаривает домовой.

— Джекоб, — уже приказным тоном произнес я, и на этот раз он поднялся.

— Лу? — опять позвала Ненси. Судя по голосу, она была сердита. — Что происходит?

Лу вышел из гостиной в коридор и остановился у подножия лестницы.

— Они обманули меня, — заорал он.

— Мне с утра на работу. Нельзя же так кричать всю ночь.

— Они заставили меня признаться.

— Что?

— Они не собираются отдавать нам деньги.

Ненси все еще не понимала, о чем он говорит.

— Почему бы вам не поехать к Джекобу? — предложила она.

Лу немного постоял, потом, словно приняв какое-то решение, резко повернулся и направился по коридору в сторону ванной. Мы с Джекобом надели куртки. Я быстро прошел к входной двери; брат следовал за мной. Мне хотелось уйти до того, как Лу вернется.

— Лу? — опять позвала Ненси.

Я открыл дверь и уже собирался ступить за порог, как вдруг слева от меня раздался какой-то шорох. Обернувшись, я увидел Лу. Как выяснилось, он ходил не в ванную, а в гараж за ружьем. И вот сейчас он приближался ко мне, на ходу загоняя в ствол патроны.

— Он взял свой дробовик, — сказал Джекоб и подтолкнул меня в спину, заставляя идти вперед, потом, видя, что я не сдвигаюсь с места, быстро протиснулся в дверь и оказался на улице. Ступив на дорожку, он бросился бежать. А я все стоял, наблюдая за приближением Лу. Дверь в гараж он оставил открытой, так что казалось, будто он плывет из темноты — как тролль из своей пещеры. Я все надеялся, что мне удастся успокоить его.

— Что ты делаешь, Лу? — спросил я. Мне казалось глупым его поведение; он напоминал мне капризного ребенка, выкидывающего очередной фортель.

Ненси опять выкрикнула его имя; на этот раз голос ее прозвучал так, словно она засыпала на ходу.

Лу не обращал на ее призывы никакого внимания. Он остановился футах в пяти от меня, поднял ружье и нацелил его мне прямо в грудь.

— Отдай пленку, — сказал он.

Я покачал головой.

— Опусти ружье, Лу.

Я слышал, как за моей спиной Джекоб открывает дверцу грузовика. На мгновение воцарилась тишина, и вот уже он хлопнул дверцей. «Он бросает меня, — пронеслось в голове. — Он удирает». Я ждал, что вот-вот раздастся рев мотора, захрустят шины по гравию, когда он начнет выруливать на улицу, но во дворе по-прежнему было тихо. И тут же я расслышал сзади себя тяжелые шаги; оглянувшись, я увидел, что Джекоб бежит по дорожке, прижимая к груди ружье. Это был мой старший брат; в конце концов, после стольких лет, он спешил защитить меня.

События развивались совсем не так, как мне бы хотелось; поначалу я даже не мог поверить в то, что все происходит наяву. В памяти почему-то всплыл образ маленького Джекоба, играющего в войну: вот я вижу, как он выныривает из травы в поле, осматривается, как заправский солдат, потом бежит к дому, тяжело дыша, зажав в руках игрушечное ружье; на голове его болтается дядюшкина каска, оставшаяся со времен Второй мировой войны; она падает ему на глаза, и он то и дело поправляет ее, сбивая на затылок. Тогда перед ним стояла задача взять меня в плен. И сейчас он был похож на того мальчишку, с серьезным видом играющего в войну.

Когда я увидел в его руках ружье, меня охватил дикий ужас. Ощущение было такое, будто по телу пробежал электрический заряд. Взмахом руки я велел Джекобу остановиться, и он замер футах в двадцати от меня. До меня доносилось его тяжелое дыхание. Я опять повернулся лицом к Лу, пытаясь загородить собой дверной проем. Мне было ясно лишь одно: нельзя допустить, чтобы он увидел моего брата; случись так, что обстановка накалится до предела и они окажутся лицом к лицу с ружьями в руках, беды не избежать. И я уже буду не в силах остановить их.

— Дай мне пленку, Хэнк, — повторил Лу. Голос его прозвучал на удивление сдержанно, и это вселило в меня некоторую надежду.

— Почему бы нам не поговорить утром, Лу? — предложил я. — Давай завтра встретимся и спокойно утрясем все вопросы.

Он покачал головой.

— Ты отсюда не уйдешь, пока не отдашь мне пленку.

— Хэнк? — раздался из темноты голос Джекоба. — С тобой все в порядке?

— Иди, жди меня в машине, Джекоб.

Лу выгнул шею, чтобы разглядеть за моей спиной Джекоба, но я загородил ему поле зрения. Я шагнул на крыльцо и попытался закрыть за собой дверь. Мне хотелось отвлечь его внимание от Джекоба, но Лу неверно истолковал мои действия. Он подумал, что я сбегаю, что я его боюсь, и это придало ему решительности. Он сделал два быстрых шага вперед, ухватился за дверь правой рукой, широко распахнул ее и помахал ружьем перед моим носом.

— Я же сказал: ты отсюда не… — начал он.

— Оставь его в покое, Лу, — прокричал Джекоб.

Лу оцепенел, и мы оба обернулись. Мой брат стоял сзади нас и, взведя курок, целился в голову Лу.

— Прекрати, Джекоб, — громко сказал я. — Возвращайся к машине.

Но Джекоб не сдвинулся с места. Он неотрывно смотрел на Лу, а тот — на него. Я на какое-то время перестал быть ключевой фигурой в разыгрываемой драме.

— Ты что, намерен стрелять в меня, Джейк? — спросил Лу, и они вдруг разом заговорили, стараясь перекричать друг друга: Джекоб просил оставить меня в покое, заткнуться, бросить ружье, обещал, что не тронет; Лу все твердил об их дружбе, о том, что его обманули в собственном доме, что ему нужны деньги и он меня убьет, если я не отдам ему пленку.

— Тише, — умоляющим голосом встревал я в их спор, но они не обращали на меня внимания. — Прекратите же наконец!

В самый разгар перебранки я заметил, что в одном из окон верхнего этажа зажегся свет. Я уставился на окно, ожидая, что в нем покажется Ненси; надеясь, что ее голос, подобно зову ангела с небес, остановит это безумие, утихомирит вояк, заставит их сложить оружие. Но она не подошла к окну; открыв дверь своей спальни, она выбежала на лестницу.

— Лу? — расслышал я ее голос. Самой Ненси мне видно не было, но по голосу я легко мог представить себе, какая она сейчас: сонная и ошалевшая от испуга, с всклокоченными волосами, припухшими веками.

Лу тут же замолчал, мой брат последовал его примеру. В ушах у меня все еще стоял звон от их крика. Ночь, словно дождавшись тишины, мягко опустилась на землю.

Ненси спустилась на несколько ступенек вниз. Вот уже в верхней части дверного проема я разглядел ее ступню. Она была голая и очень маленькая.

— Что здесь происходит? — спросила Ненси.

Лицо Лу полыхало огнем, ноздри раздувались от гнева. Он, казалось, никак не мог отдышаться. По-прежнему целясь мне в грудь, он, однако, уже не смотрел на меня. Взгляд его был прикован к Джекобу.

— Ты, дерьмо вонючее, — очень тихо произнес он. Потом взглянул на меня. — Оба вы говнюки. А еще притворялись моими друзьями.

Он приподнял ружье и теперь целился мне в лицо.

— Надо бы вышибить твои поганые мозги.

— Перестань, Лу, — сказал я как можно спокойнее и тише. — Все можно обсудить в другой обстановке.

Я не думал, что он станет стрелять в меня; мне это казалось пустой угрозой, так, лает себе собачонка и лает. Присутствие Ненси тоже было весьма кстати; я возлагал на нее большие надежды. Еще несколько секунд — и Лу опустит ружье. Потом Ненси уведет его в дом, и все будет кончено.

Ненси спустилась на ступеньку ниже. Теперь мне уже были видны обе ее ступни и щиколотки.

— Опусти ружье, малыш, — проговорила она, и от ее мягкого голоса в душе моей разлился покой. Я почувствовал, как расслабляются мышцы.

Но Лу упрямо покачал головой.

— Иди спать, — сказал он. Потом взвел курок и нацелил свой дробовик мне в лицо. — А я только разделаюсь с этими двумя…

Он не успел договорить. За моей спиной раздался сильный треск, промелькнула голубоватая вспышка, что-то зашуршало. Я пригнулся, зажмурился; слышно было, как лязгнуло ружье Лу, упавшее на кафельный пол.

Когда я поднял голову, Лу уже не стоял в дверном проеме.

На несколько секунд воцарилась мертвая тишина, и вдруг ее прорезал крик Ненси. Только что я слышал лишь завывание ветра, прорывавшегося сквозь ветви деревьев над моей головой, теперь же все звуки поглотил дикий вопль. Он, казалось, заполонил весь дом, от него дрожали стены.

— Не-е-е-е-т, — истошно вопила Ненси, замолкая, лишь чтобы набрать в легкие побольше воздуха. — Не-е-е-е-т.

Я понял, что произошло: ответ подсказывала тишина и леденящий душу ужас, который они в себе таили. Мой брат выстрелил в Лу.

Я ринулся в дом и обнаружил Лу лежащим на спине всего в нескольких шагах от двери. Пуля попала ему в лоб; чуть выше глаз темнело оставленное ею небольшое пятнышко, но по полу уже растекалась огромная лужа крови — пуля прошла навылет, распоров затылок. Выражение лица Лу было бесстрастным и спокойным. Рот чуть приоткрылся, виднелись зубы, голова была слегка запрокинута назад, словно он приготовился чихнуть. Правая рука была откинута в сторону, левой он прикрывал сердце. Дробовик валялся возле его плеча.

Лу, разумеется, был мертв. Не оставалось сомнений и в том, что убил его Джекоб. «Вот так, — пронеслось у меня в голове, — в одно мгновение все и кончилось; теперь откроются все наши тайны и преступления». Мы не смогли удержать ситуацию под контролем.

Ненси чуть не кубарем скатилась с лестницы. Она была женщиной крупной — во всяком случае, гораздо массивнее Лу. Волосы ее, длиной до плеч, были выкрашены в какой-то дикий рыжий цвет, чем-то напоминавший апельсин. Она зажимала рот рукой, взгляд ее был устремлен на тело Лу. Я наблюдал за ее приближением и чувствовал, что погружаюсь в состояние транса. Все, казалось, происходит где-то далеко и виделось мне в легкой дымке.

— О, Боже, — произнесла она скороговоркой и, не в силах остановиться, продолжала повторять: — О, Боже! О, Боже! О, Боже! О, Боже!

На ней была надета майка с надписью «Детройт Тайгерс» — очень длинная, как ночная рубашка, почти до бедер. Я видел, как колышутся под ней груди — тяжелые и полные, они вздрагивали при каждом ее шаге.

Я оглянулся на дверь и поискал глазами Джекоба. Он стоял во дворе — неподвижно, словно статуя, и все глазел в открытую дверь. Казалось, будто он ждет, когда Лу поднимется.

Ненси уже спустилась с лестницы и ползла на четвереньках по коридору. Возле тела Лу она присела, но так и не дотронулась до него. Снова зажав рукой рот, Ненси начала медленно раскачиваться, и при виде ее у меня от жалости защемило сердце. Я шагнул вперед, простер к ней руки, но, увидев, что я приближаюсь, она резко вскочила и попятилась к гостиной.

— Не прикасайся ко мне, — хрипло проговорила она. Из-под майки выглядывали ее крепкие ноги — мертвенно-бледные, они напоминали мраморные колонны. Казалось, она вот-вот разрыдается: по щекам, опережая друг друга, катились первые слезинки.

Я попытался найти слова, чтобы успокоить ее, но первая же произнесенная мною фраза оказалась насквозь фальшивой.

— Все в порядке, — прошептал я.

Она никак не отреагировала. Взгляд ее был устремлен мимо меня, на входную дверь, и когда я оглянулся, то увидел, что там стоит Джекоб; ружье он держал на руках как ребенка, на лице застыло безучастное выражение, придававшее ему сходство с манекеном.

— Зачем? — вырвалось у Ненси.

Прежде чем ответить, Джекоб прокашлялся.

— Он собирался выстрелить в Хэнка.

Голос брата вывел меня из транса. На легких крылышках надежды в сознание залетела мысль: если нам удастся заручиться поддержкой Ненси и действовать сообща, еще не все потеряно. Во всяком случае, мы сможем сберечь деньги. Важно было лишь выработать общую линию поведения в сложившейся ситуации.

— Он не собирался ни в кого стрелять, — всхлипнула Ненси. Она стояла, тупо уставившись на тело Лу. Лужа крови становилась все больше и медленно растекалась по кафельному полу.

— Ненси, — мягко произнес я, — все будет в порядке. Давайте вместе обсудим, что нам делать дальше. — Я, как мог, пытался успокоить ее.

— Вы убили его, — с трудом, словно не в силах поверить в это, выговорила она. И, указав пальцем на Джекоба, добавила: — Это ты застрелил его.

Джекоб молчал. Ружье он крепко прижимал к груди.

Я сделал два шага к Ненси, старательно обходя лужу крови.

— Мы вызовем полицию, — проговорил я. — И скажем, что это была вынужденная самооборона.

Она посмотрела в мою сторону, но куда-то мимо меня. Похоже, она не понимала, о чем идет речь.

— Мы скажем, что Лу хотел застрелить Джекоба, поскольку был пьян, разъярен и не соображал, что делал.

— Лу не собирался ни в кого стрелять.

— Ненси, пойми, только так мы сможем сохранить деньги.

Она встрепенулась, словно ей залепили пощечину.

— Вы, ублюдки, — прошептала она. — Вы ведь убили его из-за денег, так?

— Шшш. — Я поднял руку, призывая ее к тишине, но она, сжав кулаки, двинулась на меня; лицо ее исказилось от ярости. Я инстинктивно попятился.

— Ты думаешь, я позволю вам присвоить себе эти деньги? — закричала она. — Вы, дерьмовые…

Я все пятился назад — мимо тела Лу, к двери, где стоял Джекоб. А она с дикими воплями и бранью наступала, кричала что-то насчет денег. Проходя мимо Лу, она споткнулась о ружье и отпихнула его в сторону голой ногой. Ружье со скрежетом покатилось по кафельному полу, и мы все замерли, уставившись на него.

Последовала пауза, и Ненси, казалось, задумалась. Потом, нагнувшись, потянулась к ружью.

Я тоже бросился к нему, намереваясь схватить его первым — не для того, чтобы угрожать ей, а просто чтобы не дать ей возможности завладеть опасной игрушкой. Мы одновременно ухватились за него, и нам пришлось немного побороться. Ружье было черным, промасленным и удивительно тяжелым. Я рванул его к себе, потом потянул, опять рванул, и Ненси уступила. Она попятилась к лестнице, упала на ступеньки и, зарыдав, подняла руки, прикрывая голову.

Я с ужасом понял: она думала, что я буду стрелять в нее.

— Не бойся, — быстро проговорил я. И, присев на корточки, положил ружье на пол. — Я не причиню тебе вреда.

Она начала пятиться вверх по лестнице.

— Подожди, Ненси. Пожалуйста, прошу тебя.

Она не останавливалась, и я, прихватив ружье, последовал за ней.

— Нет, — взмолилась она. — Не надо.

— Не бойся. Я хочу лишь поговорить с тобой.

Добравшись до верха лестницы, она резко свернула вправо и бросилась бежать. Я помчался за ней, одним махом преодолев последние несколько ступенек. Спальня находилась в самом конце коридора. Дверь была открыта, и в комнате горел свет. Я разглядел подножие кровати.

— Я не трону тебя, — кричал я.

Ненси добежала до двери и попыталась захлопнуть ее, но я уже был совсем рядом. Одной рукой я схватился за дверь и с силой рванул ее на себя. Ненси отпрянула. Комната оказалась просторнее, чем я ожидал. Прямо напротив двери стояла королевских размеров кровать с резиновым водяным матрацем. Левее был уголок для пассивного отдыха; здесь стояли два кресла и столик с телевизором. Позади кресел я разглядел закрытую дверь, которая, должно быть, вела в ванную. По правую сторону кровати, вдоль фронтальной стены дома, выстроились два массивных комода и туалетный столик. В этом углу тоже была дверь, за которой находился встроенный стенной шкаф. Дверь была открыта, и я разглядел на вешалках несколько женских платьев.

— Я лишь хочу поговорить с тобой, — повторил я. — Ты не против?

Ненси упала на кровать и, как краб, поползла по ней. Матрац захлюпал, и постель заходила ходуном, перекатываясь вместе с водой.

До меня вдруг дошло, что я стою перед Ненси, направив на нее ружье. Я быстро переложил его в левую руку и, вытянув ее в сторону, продемонстрировал ей, что стрелять не собираюсь.

— Ненси…

— Оставь меня в покое, — закричала она. К этому моменту она уже доползла до спинки кровати и, оказавшись в тупике, остановилась. Лицо ее было залито слезами. Она утерлась рукой.

— Обещаю, что не трону тебя. Я просто хочу…

— Пошел вон, — всхлипнула она.

— Мы должны как следует продумать наши действия. Нужно успокоиться и…

Ее правая рука вдруг резко метнулась к ночному столику. Моей первой мыслью было то, что Ненси собирается снять трубку телефона и вызвать полицию, поэтому я на всякий случай сделал шаг вперед, чтобы успеть потом выхватить у нее телефон. Но рука ее скользнула к ящичку. Открыв его, Ненси полезла внутрь, шаря вслепую; взгляд ее был прикован ко мне и ружью. Из ящичка выпала коробка носовых платков, с легким треском шлепнувшись на пол, — вслед за ней вынырнула и рука Ненси. Я разглядел маленький черный пистолет, который она держала за ствол.

— Нет, — сказал я и отступил к двери. — Не надо, Ненси.

Она поднесла пистолет поближе к себе и перехватилась за рукоятку. Потом нацелила дуло мне в живот.

Мой мозг подавал путаные и противоречивые команды: броситься вперед и отнять пистолет, убежать, пригнуться, спрятаться за дверью, но тело отказывалось их выполнять. Оно действовало самостоятельно. Руки подняли ружье, палец нащупал спусковой механизм, его холодный металлический язычок, и отвел его назад.

Ружье выстрелило. Тело Ненси отлетело к спинке кровати, и рядом взметнулся крошечный фонтанчик воды.

Я был в шоке. Струя воды падала на покрывало с таким звуком, будто кто-то на него мочится. Тело Ненси завалилось вправо, какое-то мгновение балансировало на краю кровати, потом с глухим стуком рухнуло на пол. Кровь была повсюду — на простынях и подушках, на спинке кровати, на стене и полу.

— Хэнк? — испуганным, дрожащим голосом позвал снизу Джекоб.

Я не ответил ему. Я все пытался осознать, что же произошло всего несколько минут назад. Присев на корточки, я прислонился к стене и положил ружье на пол.

— Ненси, — произнес я вслух. Я знал, что она мертва, это было видно по тому, как она падала с кровати, но больше всего на свете мне не хотелось в это верить. Я все ждал, что она мне ответит; происшедшее очень смахивало на несчастный случай, и я хотел ей это объяснить.

— Хэнк? — снова позвал Джекоб. Он был внизу, у лестницы, но казалось, будто голос его доносится откуда-то издалека. Мне даже пришлось напрягать слух, чтобы расслышать его.

— Все в порядке, Джекоб, — прокричал я в ответ, хотя, разумеется, это было далеко не так.

— Что случилось?

Я поднялся и, обогнув кровать, приблизился к Ненси, чтобы получше разглядеть ее. Майка на ней стала черной от крови. Падая, Ненси перевернулась, так что теперь мне была видна ее спина. Вода струилась из матраца на ее голые ноги, и они влажно блестели. Ненси не двигалась.

— Мне подняться? — крикнул Джекоб.

— Я убил ее, — рявкнул я в ответ.

— Что?

— Я выстрелил в нее. Она мертва.

Джекоб ничего не сказал. Я прислушался — не поднимается ли он по лестнице, но он, по-видимому, даже не шелохнулся.

— Джекоб?

— Что?

— Что же ты не идешь ко мне?

Последовала пауза; потом я расслышал его шаги по лестнице. Вода все брызгала из матраца тонкой струйкой. Я схватил подушку и заткнул ею течь. Через несколько секунд лужа начала расползаться по покрывалу. В комнате запахло мочой — у Ненси, по-видимому, с перепугу случилось недержание. Моча смешалась на полу с кровью и водой, и вся эта гадость впитывалась в ковер.

Услышав шаги Джекоба возле самой двери, я обернулся и сказал:

— У нее был пистолет. Она хотела выстрелить в меня.

Джекоб кивнул. Он, казалось, совершал над собой неимоверное усилие, чтобы не смотреть на тело Ненси. В руке его по-прежнему было ружье. Я догадался, что брат плакал там, внизу, — лицо его было влажным от слез, глаза покраснели, — но сейчас он уже был спокоен.

— Что будем делать? — спросил Джекоб.

Я не знал, что ответить. Мне до сих пор не верилось, что я совершил убийство. Я видел распластанное на полу тело, видел кровь, вдыхал запах мочи, но никак не мог осознать, что все это так или иначе связано с тем, что я только что сделал. Ведь я всего-навсего поднял ружье и оттянул спусковой крючок. Мне казалось, что столь бесхитростные манипуляции никак не могли завершиться кровавой бойней.

— Я не хотел убивать ее, — сказал я Джекобу. Он наконец осмелился взглянуть, хотя и украдкой, на тело Ненси и тут же отвернулся. Лицо его было мертвенно-бледным. Он подошел к кровати и хотел присесть с краю, но я остановил его.

— Не надо, — сказал я. — Она сломана.

Джекоб застыл на месте, потом стал переминаться с ноги на ногу.

— Наверное, нам надо позвонить кому следует, — проговорил он.

— Позвонить?

— Да. Шерифу. В полицию штата.

Я уставился на телефон, что стоял на столике возле кровати, как раз над открытым ящичком. Тело Ненси было распластано тут же, на полу. Волосы ее уже намокли и, слипшись в густой темный пук, петлей обвивали ее шею. Джекоб, конечно же, был прав. Все это месиво надо было убирать, и сделать это могла лишь полиция.

— Они нам не поверят, — сказал я.

— Не поверят?

— Да, в то, что с нашей стороны это была вынужденная мера самозащиты.

— Конечно, не поверят, — согласился он.

Я обошел тело Ненси, направляясь к ночному столику.

— А про деньги тоже придется рассказать? — спросил Джекоб.

Я промолчал. Мне в голову неожиданно пришла идея, как оттянуть момент обнародования своих преступлений.

— Я позвоню Саре, — сказал я, пытаясь придать голосу оттенок уверенности и решительности, убедить и себя, и Джекоба в том, что звонок этот был крайне необходим. На самом деле он был лишен всякого смысла; мне просто хотелось поговорить с Сарой, рассказать о том, что произошло, предупредить ее о надвигающейся опасности.

Я уже приготовился к тому, что Джекоб начнет возражать, но он молчал, и я снял телефонную трубку. Аппарат был темно-коричневым, такого же цвета и формы, как и тот, что стоял на моем рабочем столе, и это совпадение странным образом приободрило меня. Когда я начал набирать номер, брат развернулся и побрел через всю комнату к двери. Я проследил за ним взглядом, пока он не скрылся в коридоре.

— Не волнуйся, Джекоб, — крикнул я ему вслед. — Все будет о'кей.

Он не ответил мне.

Сара подняла трубку на третьем звонке.

— Алло? — раздался ее голос. Я слышал, как шумит посудомоечная машина — значит, Сара была на кухне. Она ждала меня.

— Это я.

— Где ты?

— У Лу.

— Тебе удалось записать его?

— Сара, — сказал я. — Мы убили их. Они оба мертвы.

На другом конце провода воцарилось молчание — словно произошел обрыв записи, — но спустя несколько мгновений в трубке снова раздался голос Сары.

— О чем ты говоришь, Хэнк?

Я рассказал ей о том, что случилось. Аппарат был у меня в руках, и я отошел с ним подальше от тела Ненси. Подойдя к окну, я выглянул на дорогу. Внизу, на подъездной аллее, одиноко стоял грузовик Джекоба. Кругом была непроглядная темень.

— О, Боже, — прошептала Сара, когда я закончил свой рассказ, и это прозвучало как отголосок крика Ненси. — О, Боже.

Я молчал. Мне было слышно, как тяжело она дышит, будто еле сдерживает рыдания.

— И что ты собираешься делать? — спросила она наконец.

— Вызовем полицию. Признаемся во всем.

— Этого ни в коем случае нельзя делать, — воскликнула она. В ее торопливом ответе прозвучала паника, и мне стало страшно. Я только сейчас понял, почему позвонил ей: мне хотелось, чтобы она нашла какой-то выход, склеила то, что мы разбили. Сара… мой мозговой центр, моя твердыня. Но на этот раз она подвела меня: случившееся так же обескуражило ее, как и меня самого.

— У меня нет выбора, Сара. От этого уже не отвертишься.

— Но ты не можешь предать нас, Хэнк.

— Я не стану впутывать тебя в эту историю. Скажу, что ты ничего не знала.

— Меня не это волнует. Я боюсь за тебя. Если ты сдашься властям, тебя отправят в тюрьму.

— Они оба мертвы, Сара. Скрыть это невозможно.

— А что, если несчастный случай?

— Несчастный случай?

— Почему ты не можешь представить все это как несчастный случай? Как с Педерсоном.

Я чуть не расхохотался — настолько абсурдной показалась мне эта идея. Сара, как утопающий, хваталась за соломинку.

— Господь с тобой, Сара. Мы же стреляли в них. Здесь повсюду кровь. На стенах, на кровати, на полу.

— Ты сказал, что стрелял в Ненси из ружья Лу?

— Да.

— Тогда можно представить все так, будто Лу убил Ненси, а Джекоб стрелял в Лу в порядке самозащиты.

— Но с чего бы вдруг Лу убивать Ненси?

Сара не ответила, но явно задумалась; я чувствовал, как напряженно работает ее мысль, мне даже казалось, что от этого вибрирует тишина в телефонной трубке. Я представил, как она расхаживает сейчас взад-вперед по темной кухне, прижав трубку к щеке, намотав телефонный шнур на руку и крепко зажав его в кулаке. К Саре возвращалась прежняя решительность и уверенность в себе; она старалась найти выход из сложившейся ситуации.

— Положим, он обнаружил, что она ему изменила, — предложила она.

— Но почему он убил ее именно сегодня ночью? Не застал же он ее в постели с кем-то. Она была совсем одна.

Секунд десять длилась пауза, потом Сара вдруг спросила:

— А Сонни слышал выстрелы?

— Сонни?

— Да, Сонни Мейджор. У него горит свет? Он спит или нет?

Я снова выглянул в окно. Кругом было все так же темно, и домик Сонни даже не просматривался.

— Похоже, что спит.

— Ты должен притащить его в дом к Лу.

— Притащить? Как это? — Я совершенно не понимал, о чем она говорит.

— Ты должен представить дело так, будто Лу пришел домой и застал Ненси в постели с Сонни.

Я почувствовал, как тяжелой волной подступает к горлу тошнота. Все вставало на свои места; Саре удалось выстроить логическую цепочку. Сонни был единственным из посторонних, кто знал про деньги; если мы убьем и его, круг посвященных в тайну сузится до нас троих. Именно за этим я и звонил Саре: я надеялся, что ей удастся разрешить все наши проблемы; но вот она подсказала выход — и я понял, что не хочу его. Он требовал слишком многого.

— Я не могу убить Сонни, — прошептал я, чувствуя, как обливается потом спина, как проступают его капли на плечах.

— Тебе придется это сделать. — В голосе Сары зазвучали умоляющие нотки. — Это единственный выход.

— Но не могу же я притащить его сюда и застрелить. Он же совершенно ни при чем.

— Вас обоих упрячут за решетку. Тебя и Джекоба. Вам надо спасаться.

— Я не могу, Сара.

— Можешь. — Она повысила голос. — Должен. Это твой единственный шанс.

Я промолчал. Мысли мои притупились, сделались вязкими и тягучими, я уже не мог управлять ими. Мне была понятна ее логика: убив Лу и Ненси, мы на два шага приблизились к краю пропасти и зависли над ней. Можно было остановиться — и тогда падение неминуемо, или же сделать третий шаг, переступить через пропасть — и обрести желанное спасение. В голове вихрем пронеслась единственная мысль — скорее, похожая на мечту, — мысль о том, что выбора у меня действительно нет. На какой-то миг я позволил себе уверовать в это, смирившись с тем, что не смог удержать ситуацию под контролем. На душе сразу стало легче. Я убедил себя в том, что все уже предрешено и мне остается лишь плыть по течению, вверяя себя судьбе.

Я подождал, пока осядет в подсознании сделанное мною открытие, после чего все-таки сделал выбор.

— Это очень плохо, Сара, — промолвил я. — Это грех.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Сделай это для меня.

— Я даже не знаю, дома ли он.

— Можешь пойти проверить. По крайней мере, это уж ты в состоянии сделать.

— А как быть с Лу?

— С Лу?

— Как мы объясним, что Джекоб стрелял в него?

Сара выдала ответ тут же, не задумываясь.

— Вы скажете полиции, что, уже отъезжая от дома, услышали выстрелы. Вы подумали, что Лу вспугнул грабителя, и, выскочив из машины, бросились к дому. Джекоб захватил с собой ружье. Когда вы приблизились к самому дому, в дверях показался Лу. Он был пьян и взбешен от ярости. Увидев бегущего прямо на него с ружьем в руках Джекоба, он поднял свой дробовик и навел на него. Тогда Джекоб, опасаясь за свою жизнь, выстрелил. — Она сделала паузу и, поскольку я медлил с ответом, добавила: — Но ты должен поторопиться, Хэнк. У тебя мало времени. Если выстрелы произведены через большие интервалы времени, легко установить, кто умер первым.

Настойчивость, звучавшая в ее голосе, побуждала к действиям. Я почувствовал, как бешено забился пульс, его удары гулко отдавались в груди, голове, руках. Я начал пробираться к ночному столику. Ковер уже пропитался кровью Ненси. Мне пришлось двигаться по стенке, чтобы не запачкать подошвы своих ботинок.

— С Джекобом все в порядке? — спросила Сара.

— Да, — ответил я. — Он поплакал было, но сейчас, думаю, уже успокоился.

— Где он?

— Внизу. Наверное, напивается.

— Тебе надо поговорить с ним. Полиция обязательно будет задавать ему вопросы. Ты должен быть уверен в том, что он хорошо понимает, что от него требуется и что он не собьется и не сломается.

— Я поговорю с ним, — пообещал я.

— Это очень важно, Хэнк. Джекоб — это самое слабое звено. Если он даст слабину, вы оба угодите в тюрьму.

— Я знаю, — ответил я. — Будь спокойна: я позабочусь о нем. Как и обо всем остальном.

Я повесил трубку и побежал вниз.

Брата я застал в гостиной. Он сидел на кушетке; куртка на нем была расстегнута, в руке он сжимал наполненный до краев стакан с виски. Ружье было приставлено к нижней ступеньке лестницы. Я не стал задерживаться возле тела Лу — так, скользнул по нему взглядом, проходя мимо, лишь чтобы убедиться, что Джекоб не сдвинул его с места, — и быстро прошел в гостиную.

Через подлокотник кушетки был переброшен женский халат — небесно-голубого цвета, шелковый. Я поднял его и принюхался — от него исходил сладковатый запах, в котором смешивались ароматы духов и табака. Расстегнув свою куртку, я быстро запихнул под нее халат.

— Они едут? — спросил Джекоб.

— Кто?

— Полиция.

— Нет еще.

— Ты вызвал их?

Я покачал головой. На кофейном столике я заметил пачку сигарет «Мальборо Лайтс». Рядом лежала зажигалка и тюбик губной помады. Я сгреб все это со стола и засунул в карман куртки.

— Я иду за Сонни, — объявил я. — Мы представим дело так, будто Лу убил его и Ненси, застав их вместе.

Я видел, как мучительно Джекоб вникает в смысл сказанного. Сдвинув брови, наморщив лоб, он мрачно смотрел на меня; стакан с виски чуть заметно дрожал в его руке.

— Ты собираешься убить еще и Сонни?

— Мы должны это сделать, — ответил я.

— Мне что-то не хочется.

— Или это, или тюрьма. Другого нам не дано.

Джекоб на мгновение примолк. Потом спросил:

— Почему бы нам не убежать? Почему не взять Сару с малышкой, деньги и не исчезнуть? Мы могли бы уехать в Мексику. Могли бы…

— Нас все равно поймают, Джекоб. Этого не избежать. Нас выследят и вернут обратно в Штаты. Если мы хотим спасти свои шкуры, надо сделать все так, как я говорю.

Чувствуя, как уплывает драгоценное время, я все больше поддавался панике. Мне уже казалось, что я физически ощущаю, как остывают, обсыхают два трупа, подсказывая хронологию смертей. Мне не хотелось спорить с Джекобом; для себя я уже все решил. Я повернулся и пошел к выходу, бросив ему по дороге:

— Лично я в тюрьму не собираюсь.

Я слышал, как он поднялся, словно собираясь следовать за мной. Когда он заговорил, голос его прозвучал отрывисто и звонко, так что я даже остановился на полпути.

— Не можем же мы убивать всех подряд.

Я обернулся.

— Я намерен спасти нас, Джекоб. Если ты не будешь мне мешать, думаю, мне удастся это сделать.

Лицо его исказилось от страха и ужаса.

— Нет. Мы должны остановиться.

— Я всего лишь собираюсь… — начал было я, но он не дал мне договорить.

— Я хочу уйти. Хочу, чтобы мы убежали отсюда.

— Послушай, Джекоб. — Я протянул к нему руку и взял его за рукав. Я держал его очень осторожно, чуть зажав кусочек красного нейлона меж пальцев, обтянутых перчаткой, но от этого легкого прикосновения между нами возникло какое-то напряжение, и мы оба замолкли, почувствовав это.

— Я расскажу тебе, как все это будет выглядеть, — прервал я паузу.

Он лишь на долю секунды встретился со мной взглядом и замер, затаив дыхание. Я отпустил его рукав.

— Лу возвращается домой. Он застает Ненси в постели с Сонни. Она не предполагала, что он вернется так рано. Лу пьян, разгневан — в ярости он достает ружье и убивает обоих. Мы в этот момент как раз отъезжаем от его дома. Слышим выстрелы, думаем, что он, должно быть, застал в доме грабителя. Мы подбегаем к дому, ты — с ружьем, которое прихватил из грузовика. Лу открывает дверь. Он невменяем. Целится в нас, и ты его убиваешь.

Джекоб молчал. Я не мог сказать с уверенностью, что он все понял.

— По-моему, вполне убедительно, как ты считаешь? — спросил я.

Он не ответил.

— Это сработает, Джекоб. Я обещаю. Но мы должны поторопиться.

— Я не хочу выступать в роли убийцы Лу, — пробормотал он.

— Хорошо. Скажем, что я стрелял в него. Не имеет значения.

Последовала долгая пауза. Я слышал, как на кухне капает вода из крана.

— Мне что, оставаться и ждать? — спросил Джекоб.

Я кивнул.

— Надень перчатки. И вымой эти стаканы.

— Ты сам убьешь его?

— Совершенно верно, — ответил я, отступая к двери. — Я застрелю его сам.

Сонни жил в домике-трейлере — крошечном, стоявшем на шлаковых блоках; всего три четверти мили отделяли его от дома Лу. Во дворе тут и там валялись занесенные снегом козлы для пилки дров; на боковой стене трейлера большими черными буквами было выведено: «С. МЕЙДЖОР. ПЛОТНИК». Ниже значилось: «ВЫСОКОЕ КАЧЕСТВО. НИЗКИЕ ЦЕНЫ». Автомобиль Сонни — старый, проржавевший, битый-перебитый «мустанг» — увяз в сугробе возле дороги.

Я припарковал грузовик Джекоба рядом с машиной Сонни и вылез, оставив мотор включенным. Мэри-Бет, устроившийся на переднем сиденье, похоже, спал; когда я выпрыгивал из грузовика, он чуть заметно дернул головой. Я добежал по расчищенной дорожке до трейлера и осторожно взялся за ручку двери. Дверь оказалась незапертой; тихонько скрипнув, она открылась.

Я вошел, чуть пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку. В трейлере было темно, и мне пришлось затаиться и подождать с полминуты, пока глаза привыкнут к полумраку. Я прислушался: ни шороха, ни звука.

Как выяснилось, я попал на кухню. Вскоре в темноте уже можно было различить буфетную стойку, плиту, раковину. Возле окна стоял карточный столик с тремя стульями. Кругом была грязь, беспорядок, стоял затхлый запах жареного. Я расстегнул куртку, стараясь сделать это как можно тише, вытащил халат Ненси и бросил его на спинку стула. Зажигалку и сигареты я положил на стол.

Не торопясь, я прошел через кухню в заднюю часть трейлера. Крадучись, пробрался в комнату, все время внимательно прислушиваясь, не копошится ли поблизости Сонни.

Комната представляла собой гостиную в миниатюре — с кушеткой, кофейным столиком и телевизором. Я вытащил из кармана губную помаду Ненси и швырнул ее на кушетку. В открытую дверь, ведущую в спальню, я разглядел кровать, на которой лежал Сонни. Под сероватыми простынями угадывались его ноги.

Я изо всех сил напряг слух и наконец различил его дыхание. Оно было тихим и глубоким, какое обычно предшествует храпу. Похоже, хозяин трейлера спал крепко.

— Сонни, — позвал я, и мой голос эхом разнесся по трейлеру. — Сонни!

Я расслышал какой-то шорох — так скользят ноги по простыням. Набравшись смелости, я шагнул вперед, к спальне.

— Сонни, — снова позвал я. — Это Хэнк Митчелл. Мне нужна твоя помощь.

— Хэнк? — раздалось в ответ. Голос был сонный, но в то же время слегка раздраженный и испуганный.

Я продвинулся еще на шаг вперед. В спальне зажегся свет, и буквально в тот же миг в дверях возник Сонни. Это был маленького роста жилистый человечек, чем-то напоминавший эльфа. Темные волосы свисали до плеч. Сонни стоял в одних трусах, и в тусклом свете кожа его казалась очень бледной и нежной — такую можно легко поранить.

— Господи, Хэнк, — воскликнул он. — Ты меня до чертиков напугал. — В правой руке он, словно нож, зажал гаечный ключ.

— Джекобу плохо, — сказал я. — Его рвет кровью.

Сонни уставился на меня отсутствующим взглядом.

— Мы выпивали у Лу, и его вдруг стало рвать кровью.

— Кровью?

Я кивнул головой.

— Сейчас он без сознания.

— Ты хочешь, чтобы я вызвал «скорую»?

— Будет быстрее, если я сам доставлю его в больницу. Мне просто нужно, чтобы ты помог поднять его в грузовик. Лу слишком пьян, чтобы на него можно было рассчитывать.

Сонни часто заморгал, словно в глазах его стояли слезы. Он посмотрел на гаечный ключ, зажатый в руке, потом огляделся по сторонам, подыскивая место, куда бы его положить. Судя по всему, он еще окончательно не проснулся.

— Сонни. — Я постарался придать своему голосу оттенок легкой паники. — Мы должны поторопиться. У него же кровоизлияние.

Сонни, опустив взгляд, уставился на свои трусы. Казалось, собственный внешний вид вызывает в нем удивление.

— Но мне нужно что-нибудь на себя надеть.

— Я должен возвращаться, — проговорил я. — Когда оденешься, догоняй меня.

И, не дожидаясь его ответа, я развернулся и бросился к выходу. Выбежав на улицу, я помчался по дорожке. Когда я забрался в грузовик и уже собирался выруливать на дорогу, то увидел, что Мэри-Бет расселся прямо посреди двора. Открыв дверцу, я позвал его:

— Мэри-Бет!

Собака сидела, выпрямив спину и навострив уши.

— Иди сюда. — Я защелкал языком. Собака завиляла хвостом.

— Залезай в машину, — взмолился я.

Мэри-Бет не шелохнулся. Я попытался свистнуть, но губы замерзли. Пес продолжал таращиться на меня.

Я еще раз позвал его. Потом хлопнул дверцей и тронулся с места.

Вернувшись в дом Лу, я застал Джекоба все в том же состоянии. Он сидел на кожаной кушетке и, так и не надев перчаток, потягивал из стакана виски.

Я секунд десять простоял в дверях, Наблюдая эту милую сцену. Вдобавок ко всему Джекоб еще и разулся.

— Ну, и чем, по-твоему, ты занимаешься, черт тебя дери? — спросил я.

Он удивленно взглянул на меня.

— Что? — произнес он. Судя по всему, он не слышал, как я вошел.

— Ты должен был вымыть эти стаканы.

Он поднял свой стакан и уставился на него. Стакан был наполовину пуст.

— Я хотел сначала допить.

— К тому же я просил тебя надеть перчатки, Джекоб. Ты же оставляешь отпечатки пальцев.

Он поставил стакан на столик. Вытерев руки о брюки, Джекоб огляделся по сторонам в поисках перчаток.

— Нам нужно успеть как следует прибраться, — сказал я. — Все должно выглядеть так, будто нас здесь и в помине не было.

Джекоб наконец отыскал перчатки в карманах своей куртки. Вытащив, он неторопливо надел их.

— И ботинки тоже, пожалуйста.

Он нагнулся и стал обуваться.

— Я не могу завязывать шнурки в перчатках.

Я раздраженно махнул рукой.

— Тогда сними их. Мы теряем время.

Джекоб снял перчатки и, зашнуровав ботинки, снова надел их. Закончив, он встал с кушетки, собрал со стола стаканы и направился с ними на кухню.

— Куда ты? — спросил я.

Он остановился посреди комнаты и уставился на меня.

— Ты же просил вымыть стаканы.

Я покачал головой.

— Потом. С минуты на минуту должен появиться Сонни.

Я подошел к лестнице и поднял с пола ружье Лу.

— Где он хранит патроны?

Джекоб все стоял, прижимая к груди стаканы.

— В гараже.

— Пошли. Покажешь.

Он поставил стаканы на столик и последовал за мной в гараж. Там, возле самой двери, находился шкафчик, и на нижней полке лежала картонная коробка, полная патронов. Пришлось просить Джекоба показать мне, как заряжать ружье. Обойма вмещала пять патронов. Каждый раз после выстрела нужно было загонять в ствол новый патрон. Я высыпал содержимое коробки в правый карман куртки, и мы вернулись в дом.

В коридоре я поднял с пола ружье брата и протянул ему.

— Вот, возьми это.

Джекоб не шелохнулся. Он стоял футах в пяти от тела Лу, тупо уставившись на свое ружье. Казалось, он никак не мог взять в толк, что от него требуется.

— Ты же сказал, что сам застрелишь его, — проговорил он.

Я шагнул вперед и потряс ружьем перед его носом.

— Ну же, бери. Ты только направишь его на Сонни. А стрелять в него надо из ружья Лу.

Джекоб заколебался. Потом все-таки протянул руку и взял у меня ружье.

Я подошел к входной двери, приоткрыл ее и высунулся, чтобы посмотреть на трейлер Сонни. Он уже был ярко освещен.

— Я подожду его на крыльце, — сказал я. — Ты стой здесь. Когда услышишь наш разговор, выходи за дверь и направляй на него ружье. Не говори ни слова и ни в коем случае не допускай, чтобы он заглядывал внутрь. Просто стой и держи его на мушке.

Джекоб кивнул головой.

Я вышел на крыльцо и захлопнул за собой дверь.

Прошла минута-другая, и я расслышал, как, пару раз кашлянув, завелся мотор автомобиля Сонни. Потом зажглись фары, и «мустанг» выбрался на дорогу, развернулся и помчался в сторону дома Лу. Сонни припарковал машину в самом начале подъездной аллеи, возле гаража, заглушил мотор и заспешил по дорожке. Он уже был возле самого дома, когда вдруг заметил меня на крыльце.

— Где он? — задыхаясь от быстрой ходьбы, спросил Сонни. На нем была светло-коричневая зимняя парка с большим, отороченным мехом капюшоном. Волосы он так и не расчесал. Сонни бросил взгляд на ружье в моих руках, потом кончиками пальцев коснулся уголков глаз, которые слезились от холода. Он поднялся на крыльцо. При закрытой двери дом не вызывал никаких подозрений. Трудно было догадаться, что совсем недавно здесь произошли столь ужасные события.

— Мне пришлось… — начал было Сонни, но, услышав, как открывается дверь, замер. В щель протискивался Джекоб.

— С тобой все в порядке? — спросил изумленный Сонни.

Джекоб не ответил ему. Он вылез на крыльцо и закрыл за собой дверь. Потом поднял ружье, нацелив его прямо в грудь Мейджора. Я сошел вниз и встал на дорожке — на случай, если вдруг Сонни попытается бежать к своей машине.

Сонни несколько мгновений разглядывал ружье Джекоба. Потом обернулся и посмотрел на меня.

— Хэнк? — произнес он. Дышал он по-прежнему с трудом и все так же трогал глаза.

Я поднял ружье, целясь ему в живот. Ружье было тяжелым, и его вес почему-то наполнял меня сознанием собственной власти и силы. Как мне казалось, именно таким должно быть оружие — плотным, весомым, способным убивать. «Бред какой-то», — пронеслось вдруг в голове, и я словно растворился в этом состоянии сумасшествия. Мои страхи и тревоги исчезли: я почувствовал себя всесильным, способным на все. С улыбкой на губах я стоял и смотрел на Мейджора.

— Что за черт, Хэнк? — возмутился он. — Ты, видно, думаешь, что это смешно?

— Снимай куртку, — сказал я. Голос мой прозвучал очень тихо.

Он недоуменно уставился на меня.

— Давай же, Сонни. Раздевайся.

Мейджор перевел взгляд с меня на Джекоба, потом опять растерянно посмотрел на меня. Он попытался улыбнуться, но лишь скривил рот.

— Это не смешно, Хэнк. Ты разбудил меня, поднял среди ночи с постели.

Я сделал шаг вперед и, подняв ружье, нацелился ему в лицо.

— Делай, что тебе говорят, — приказал я.

Руки Сонни потянулись к молнии куртки. И вдруг он, словно передумав, вновь опустил их.

— Сонни, — произнес я, — это очень важно для меня. Я не хочу причинять тебе боль.

Он опять оглянулся на Джекоба, потом почему-то заглянул в дуло нацеленного на него ружья.

— Ты разбудил меня, — повторил он.

Я сделал еще шаг вперед. Стволом ружья я слегка ткнул его в лоб.

— Снимай свою куртку, Сонни.

Не сводя с меня глаз, он отступил назад. Я принял грозный вид, и это, хотя и не сразу, но возымело эффект. Сонни расстегнул куртку. Под ней были джинсы и голубая фланелевая рубашка.

— Возьми ее, — сказал я Джекобу.

Джекоб прошел вперед и, взяв у Сонни куртку, аккуратно перекинул ее через руку. Сонни наблюдал за его действиями. Я наблюдал за Сонни.

— Теперь ботинки, — проговорил я.

Сонни колебался секунд пять. Потом опустился на корточки и снял ботинки. Носков под ними не оказалось. Ступни его ног были маленькими и костлявыми — как у обезьянки.

— Ботинки, — скомандовал я Джекобу. Тот поднял с земли ботинки Сонни.

— Рубашку, — сказал я.

Сонни выдавил из себя короткий смешок.

— Да будет тебе, Хэнк. Все хорошо в меру. Мне и так не жарко. — И он, обхватив себя руками, оглянулся на моего брата.

— Снимай рубашку, Сонни, — повторил я.

Он покачал головой.

— Что за чертовщина, Хэнк? Это уже вовсе не смешно.

Я приблизился к нему на шаг и ударил ружьем по зубам. Странное дело — у меня и в мыслях не было бить его, и тем не менее это случилось. Никогда в жизни не поднимал я ни на кого руку. Сонни попятился, но не упал и даже не вскрикнул. Лишь смотрел на меня обезумевшим взглядом.

— В чем дело? — воскликнул он. Рот его был в крови. Он поднес к губам руку и закрыл глаза. Казалось, Мейджор до сих пор принимал происходящее за некий розыгрыш. Открыв глаза, он с надеждой посмотрел на меня, ожидая, что я вот-вот улыбнусь, скажу, что все в порядке, что мы просто подурачились.

— Снимай рубашку, — стоял я на своем. Он снял рубашку и бросил ее на землю.

— Джинсы.

— Нет, Хэнк, — взмолился Сонни.

Не задумываясь, я вновь ударил его, на этот раз в висок. Он упал на одно колено. Всего мгновение — и он опять поднялся на ноги.

— Давай, я жду.

Сонни перевел взгляд на Джекоба. Мы с братом стояли, направив ружья ему в грудь. Сонни снял джинсы.

— Теперь трусы, — сказал я.

Он замотал головой.

— Это уже совсем не смешно, Хэнк. Ты зашел слишком далеко.

Он начал дрожать от холода.

— Молчи, Сонни. Если ты сейчас откроешь рот, мне придется еще раз тебя ударить.

Сонни ничего не сказал.

— Итак, трусы, — повторил я.

Он не шелохнулся. Я поднял ружье и начал прицеливаться ему в лицо.

— Считаю до трех. На счет «три» стреляю.

Он стоял как вкопанный.

— Раз.

Сонни взглянул на Джекоба. У того так тряслись руки, что он едва удерживал ружье.

— Два.

— Ты не выстрелишь, Хэнк, — неуверенно прозвучал скрипучий голос Сонни.

Я выдержал паузу, прежде чем сказать решающее:

— Три.

Я сильнее сжал ружье, целясь теперь ему в лицо.

— Мне совсем не хочется делать этого, Сонни, — сказал я. Своим упрямством он путал мне все карты.

Мейджор в упор смотрел на меня и молчал. С каждой секундой он обретал все большую уверенность в себе.

— Опусти ружье, — прошептал он.

Меня вдруг осенило. Я понял, что могу убить его прямо здесь, во дворе, — он уже был достаточно раздет. Все бы выглядело вполне правдоподобно: Лу застал их вместе, Ненси убил сразу, в постели, а за Сонни бежал по лестнице и нагнал его лишь во дворе.

Я решил предоставить ему последний шанс.

— Сними трусы, — произнес я. Палец мой ощупывал спусковой крючок.

Сонни по-прежнему во все глаза смотрел на меня, но уверенности в нем, судя по всему, поубавилось. Он слизнул кровь с губы.

— К чему все это, Хэнк?

— Иди в дом, Джекоб, — приказал я брату. Мне не хотелось, чтобы кровь попала ему на одежду. Глубоко вздохнув, я поднялся на крыльцо. Мне нужно было встать так, чтобы в момент выстрела оказаться лицом к дороге.

Джекоб приоткрыл дверь и прошмыгнул в дом.

Сонни, увидев, что Джекоб исчез, и, словно догадавшись о моих намерениях, опустил руки и принялся снимать трусы.

Обнаженный, он выглядел совсем крошечным, как мальчик. Сутулый, с костлявыми плечиками и безволосой грудью, Сонни придерживал между ног свои джинсы. По его жалкому виду нетрудно было догадаться, что он сломался. Поеживаясь от холода, он смиренно ждал очередной команды.

— Брось их, — приказал я.

Сонни выронил джинсы и трусы, и они упали на землю. Одной рукой он все еще прикрывал пах, другой зажимал рот, который уже вовсю кровоточил. Кровь текла по подбородку, и несколько капель упали на грудь.

— Положи руки на голову.

Он исполнил команду. Я чуть опустил ружье, и теперь под прицелом оказалась его грудь.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь поднимись и открой дверь.

Очень медленно он поднялся на крыльцо. Я уперся стволом ружья ему в позвоночник. И почувствовал, как Сонни напрягся, как сжались мышцы его спины от прикосновения холодного металла к коже. Как будто их стянули узлом.

— Когда откроешь дверь, не паникуй, Сонни, — предупредил я. — Сохраняй спокойствие, и все будет в порядке.

Он взялся за ручку двери и повернул ее.

Хлынувший в глаза яркий свет ослепил нас, наполнив ощущением ирреальности происходящего. Мы словно шагнули на сцену. На кафельном полу коридора распласталось тело Лу, голова его была запрокинута назад, словно он зашелся в хохоте. Пол, по-видимому, был покатым, потому что кровь стекала к гостиной. Она стала темнее, почти черной и на свету блестела.

Дверь распахнулась настежь. Джекоб стоял чуть правее входа, стволом ружья почти касаясь тела Лу. Он удивленно уставился на нас, выжидая, что же последует дальше. Сонни не двигался, но я уловил, как он сделал резкий вдох — спина его уперлась в ствол моего ружья.

— Вперед, Сонни, — сказал я. — Обойди это.

Я подтолкнул его стволом ружья в спину, заставив сделать первый шаг; и вот уже его голая ступня коснулась кафельного пола прихожей. Он на мгновение замер и так и стоял — одной ногой в доме, другой на крыльце, со стороны напоминая упрямого осла. Я снова подтолкнул его, на этот раз сильнее, и он проскочил в дом. Джекоб блокировал выход к гаражу, на пороге гостиной лежало тело Лу, так что деваться Сонни было некуда, и он ринулся вверх по лестнице, перескакивая через ступеньку. Я бросился за ним.

Добежав до верхней площадки лестницы, он свернул вправо, и мы помчались по коридору к спальне. Не знаю, что увлекло его именно в эту сторону — туда, где он мне больше всего и был нужен, — возможно, он знал, что в спальне, в верхнем ящике ночного столика, спрятан пистолет; а может, его просто манил свет, проникавший из полуоткрытой двери, а с ним и надежда на спасение. Представляю, какой шок он испытал, когда ворвался в комнату и взору его предстала жуткая картина — труп, кровь, вода, а за спиной уже явственно слышались мои шаги. В этот момент он, должно быть, понял — если только не догадался об этом раньше, увидев тело Лу в коридоре, — зачем я привел его сюда.

Он пробежал в спальню и остановился возле кровати. Не знаю, разглядел ли он на полу тело Ненси; впрочем, не заметить его, хотя бы краем глаза, он не мог, иначе бы он не встретил меня так враждебно — сжав кулаки и приготовившись драться. Нагота придавала ему сходство с пещерным человеком. В перекошенном лице смешались гнев и ужас, смущение и растерянность. Подбородок был вымазан в крови.

Встав в дверях, я щелкнул затвором, и на пол, к моим ногам, упала пустая гильза — от патрона, которым я убил Ненси. Тут же, не колеблясь и не раздумывая, я выстрелил Сонни в грудь.

Раздался грохот, и свежий фонтанчик крови окропил простыни.

Сонни рухнул на кровать. Падение его сопровождалось звуком, похожим на всплеск; и действительно, легкая волна пробежала по матрацу. Грудь Сонни превратилась в какие-то лохмотья — красного, розового, белого цвета, и все-таки он был еще жив. Брыкаясь ногами, он пытался приподнять голову. И неотрывно смотрел на меня; глаза его уже, казалось, вылезали из орбит, и в них все больше преобладал белый цвет. Правой рукой он вцепился в покрывало и подтягивал его к себе.

Я опять перезарядил ружье — пустая гильза покатилась по ковру. Сделав шаг вперед, я взял под прицел его лицо. Нажимая на спусковой крючок, я видел, как Сонни закрывает глаза. От выстрела матрац буквально взорвался, окатив водой спинку кровати и стену за ней. Мне пришлось отскочить, чтобы не забрызгать одежду.

Уже стоя на безопасном расстоянии, в дверях, я сделал два выстрела в потолок над кроватью. Потом полез в карман, достал еще пять патронов, зарядил ружье и начал палить наугад — по креслам, что стояли слева, по двери в ванную, в зеркало над туалетным столиком.

Закончив пальбу, я внимательно осмотрел себя — не осталось ли на мне капелек крови — и перезарядил ружье.

Спускаясь по лестнице, я один раз выстрелил в потолок. Уже внизу, стоя в дверях гостиной, сделал несколько последних выстрелов, пробил кожаную кушетку, телевизор и, наконец, кофейный столик, на котором стояли наши стаканы.

Один патрон я решил все-таки оставить.

Джекоба я отыскал в туалете. Он сидел на крышке унитаза. Ружье валялось на полу у его ног. Куртку и ботинки Сонни он держал на коленях.

— Все в порядке, — сообщил я, остановившись в. дверях ванной.

— В порядке? — переспросил Джекоб, не глядя на меня.

Я глубоко вздохнул. Чувствовал я себя неважно — внутри все дрожало, я был на взводе и даже подозревал, что у меня не все в порядке с головой. Я пытался взять себя в руки и тщательно продумать наши дальнейшие действия. «Самое трудное позади, — внушал я себе, — все теперь зависит только от того, как мы сыграем свои партии».

— Дело сделано, — сказал я.

— Он мертв?

Я кивнул.

— Почему ты так много стрелял?

Помедлив с ответом, я проговорил:

— Хватит тебе, Джекоб. У нас еще полно дел.

— Ты был вынужден так много стрелять или сделал это намеренно?

— Все должно выглядеть так, будто Лу был вне себя от ярости. Он буквально обезумел.

Я вытер лицо рукой. Перчатки мои пропахли порохом; я отметил про себя, что нужно не забыть спрятать их в грузовике, прежде чем мы вызовем полицию. С потолка начало капать; струйки воды звонко разбивались о керамическую крышку бачка, этот звук напоминал тиканье часов. Вода, вероятно, все еще лилась из матраца; она уже просочилась сквозь штукатурку.

Джекоб снял очки. Без них он казался еще более растерянным и беспомощным: щеки и подбородок его покраснели и распухли, как у подагрика, в то время как глаза ввалились, взгляд их стал тусклым и затравленным.

— Тебя не пугает то, что придет потом? — спросил он.

— Потом?

— Да, чувство вины. Раскаяние.

Я вздохнул.

— Дело сделано, Джекоб. Мы были вынуждены пойти на это.

— Ты убил Сонни, — сказал он таким тоном, словно был крайне удивлен этим.

— Да, верно. Я убил Сонни.

— Убил, — повторил Джекоб. — Так хладнокровно.

Я не нашелся с ответом. Мне не хотелось думать о том, что произошло, поскольку я прекрасно знал, что ничего хорошего из этого самоанализа не выйдет. До сих пор мне было очень удобно оправдывать свои поступки неизбежной необходимостью. Порой у меня даже возникало ощущение, будто я вижу себя на экране в качестве одного из персонажей кинофильма; я внимательно слежу за ходом событий, но повлиять на него не в состоянии. «Это судьба», — казалось, шептал мне на ухо чей-то голос, и я, повинуясь ему, выпустил вожжи из своих рук. И вот сейчас Джекоб своими идиотскими вопросами вновь бередил душу. Он заставлял меня оглядываться на случившееся, смотреть на эту розовую от крови воду, сочившуюся с потолка, сознавать, что это творение рук моих. Однако я тут же прогнал прочь эту назойливую мысль, вызвав на ее место бурный всплеск негодования в отношении брата, который сидел на стульчаке — толстый, пассивный, смеющий осуждать меня, в то время как именно его безрассудные поступки, продиктованные паникой и природной тупостью, толкнули меня на преступления.

— Ничего подобного не произошло бы, если бы ты не выстрелил в Лу, — сказал я.

Джекоб поднял голову, и я с ужасом увидел, что он плачет. Слезы ручьями текли по его щекам, и зрелище это наполнило меня сожалением и раскаянием: не надо было говорить с ним так резко.

— Я спасал тебя, — проговорил он срывающимся голосом и отвернулся, пряча от меня лицо.

— Не надо так, Джекоб. Пожалуйста.

Он промолчал. Плечи его сотрясались от беззвучных рыданий. Одной рукой он прикрывал глаза. Другая, в которой были зажаты очки, лежала поверх ботинок Сонни, на колене.

— Сейчас не время расслабляться. Нам еще предстоят беседы с полицией, репортерами…

— Я в порядке, — на одном дыхании выпалил он.

— Мы должны быть максимально собранны.

— Это просто… — начал было Джекоб, но не нашел подходящих слов, чтобы закончить фразу. — Я убил Лу, — всхлипнул он.

Я пристально посмотрел на него. Джекоб начинал меня беспокоить. Я уже живо представил себе, как, в случае малейшей оплошности одного из нас, все выплывет наружу.

— Нужно идти, Джекоб. — Я встал. — Мы должны вызвать полицию.

Он глубоко вздохнул, задержал на мгновение дыхание, потом надел очки и с трудом поднялся. Лицо его было мокрым от слез, подбородок дрожал. Я взял у него парку и ботинки Сонни и отнес их в прихожую, в стенной шкаф.

Гостиная лежала в руинах. Кофейный столик рассыпался, телевизор взорвался. Из дыр в кушетке вылезли огромные пушистые, белые лохмотья, похожие на нарисованные детской рукой облака.

Джекоб забыл свое ружье в ванной, так что мне пришлось вернуться за ним. Брат ходил за мной по пятам, как верный пес. Он опять начал плакать, и от этих жалобных всхлипываний у меня сводило живот и кружилась голова, так что возникало ощущение, будто я падаю с верхнего этажа.

Я открыл входную дверь.

— Иди к машине, — сказал я. — Вызывай полицию по радио.

— Полицию? — словно издалека, донесся его голос. Я поежился. По взмокшей от пота спине пробежал озноб. Я застегнул куртку. Как и перчатки, она тоже пропахла порохом.

— Ты должен притвориться, что сильно напуган, — пояснил я. — Как будто ты увидел, как я выстрелил в Лу, и вместо того, чтобы бежать в дом, бросился обратно к машине.

Джекоб, обмякший и безвольный, опять уставился на тело Лу.

— Не вдавайся в подробности, просто скажи, что слышал стрельбу. Попроси прислать «скорую» и на этом разговор заканчивай.

Он кивнул, но не двинулся с места. Слезы по-прежнему сочились из его глаз, струились по щекам, падали на перед куртки, и ткань постепенно становилась темной.

— Джекоб, — позвал я брата.

Он вскинул голову и взглянул на меня. Потом медленно вытер щеку тыльной стороной ладони.

— Отныне нам надо быть предельно осторожными. Мы должны как следует подумать, прежде чем что-то сказать или что-то сделать.

Джекоб опять кивнул, сделав еще один глубокий вдох.

— Я в порядке, — сказал он. И вышел за дверь.

Когда он уже спускался с крыльца, я окликнул его. Я остановился в дверях — на том самом месте, где стоял Лу, когда в него выстрелил Джекоб.

— Не забудь свое ружье.

Я протянул его брату, тот нехотя взял его из моих рук. Я вдруг подумал о том, что до сих пор стою над пропастью. И, чтобы переступить через нее, мне придется сделать последний, четвертый шаг.

Глядя вслед неуклюже ковыляющему по скользкой дорожке Джекобу, я притянул к себе ружье и щелкнул затвором, загоняя в ствол последний патрон.

Как брату я простил Джекобу и то, что он разболтал Лу про Педерсона, и то, что солгал мне насчет Сонни, сидевшего в машине, но простить ему слабость я не мог. Сейчас я воочию убедился в том, что слабость эта, пожалуй, пострашнее жадности и тупости Лу. Мне было ясно, что Джекоб, начни его допрашивать сегодня ночью, непременно сломается; он признается и выдаст меня. Доверять ему я больше не мог.

Я окликнул его. Перипетии сегодняшнего вечера измотали меня до предела, и это в какой-то мере облегчало мою задачу.

— Джекоб, — снова крикнул я негромко.

Он обернулся. Я стоял в дверях, целясь в него из ружья Лу.

Ему хватило мгновения, чтобы осознать, что происходит.

— Извини, — сказал я.

Растерянный, он склонил голову набок, став похожим на гигантского попугая.

— Я не собирался этого делать, но вынужден.

Он словно окаменел. Смысл моих слов дошел до него не сразу.

— Я никому не проговорюсь, Хэнк, — пробормотал он.

Я покачал головой.

— Ты сломаешься, Джекоб. Я это знаю. Ты не можешь жить с сознанием столь тяжкого греха.

— Хэнк… — В его голосе уже звучали нотки мольбы. — Я же твой брат.

Я кивнул головой. Крепче сжав ружье, я чуть приподнял его прицеливаясь. Но не стрелял. Я ждал. И дело не в том, что я колебался — я знал, что обратного пути нет, — и все-таки меня не покидало чувство, будто я, решаясь на этот роковой шаг, упускаю из виду нечто важное. И кроме того, мне казалось, что непременно должно случиться что-то еще.

Внезапно из темноты, бренча металлическим ошейником и бешено виляя хвостом, вынырнул Мэри-Бет. Пес подбежал к Джекобу и стал тереться о его ноги, выпрашивая ласку. Потом бросился ко мне.

Джекоб, заметив, что я отвлекся, быстро вскинул ружье и нажал на спусковой крючок. Раздался щелчок. Патронник был пуст. Когда-то Джекоб загнал в него лишь одну пулю — было это в канун Нового года, когда история эта только-только начиналась, и начиналась с того, что мы пустились в погоню за лисицей. На лице брата застыла скорбная улыбка. И он, как мне показалось, еле заметно пожал плечами. Я выстрелил ему в грудь.

Прежде чем вызывать полицию, я прошел в дом помочиться. В ванной комнате пол был залит водой. Она просочилась сквозь потолок уже во многих местах и капала, словно моросящий дождик. На штукатурке появился светло-коричневый налет.

Я подобрал с крыльца вещи Сонни, отнес их в спальню и бросил там в воду возле кровати. Потом поднял с пола пистолет и, вытерев его насухо о куртку, положил обратно в ящик.

Вновь спустившись вниз, я вытащил из своего кармана оставшиеся патроны и запихнул их в карман к Лу. Ружье я оставил на полу, возле его плеча. Выражение лица Лу не изменилось. Лужа крови доползла уже до гостиной и подбиралась к ковру.

Сонни не погасил дома свет, так что мне пришлось спешно возвращаться к его трейлеру и гасить лампы. Заодно я повесил халат Ненси в шкаф в спальне и оставил тюбик ее губной помады на умывальнике в ванной.

Подъехав к дому Лу, я поискал взглядом собаку, но она исчезла — по-видимому, испугалась выстрела.

С полицией я связался из машины, которую припарковал на подъездной аллее. Передавая по радио сообщение, я старался быть предельно лаконичным. В голосе моем звучала паника. Я назвал адрес, сказал, что слышал стрельбу. На вопросы диспетчера я отвечать не стал. «Мой брат», — лишь вымолвил я и всхлипнул. Потом отключил радио. Что ж, все прошло гладко, я был вполне убедителен, и это придало мне уверенности.

«Прозвучало правдоподобно, — сказал я самому себе, — пожалуй, сработает».

Я вытащил из кармана рубашки диктофон и в последний раз прослушал пленку. Жутко было сидеть вот так в кабине грузовика, слушать голоса Лу и Джекоба и сознавать, что оба они мертвы. Я не дослушал пленку до конца, стер запись и засунул магнитофон под сиденье.

Какое-то время я еще посидел в машине, потом выбрался наружу и пошел по дорожке к дому. Я хотел, чтобы в момент прибытия «скорой» меня застали возле брата — на коленях, держащим в руках его безжизненное тело.

Я позвал Мэри-Бет, но пес так и не откликнулся. Несколько минут я простоял на дорожке, дрожа от холода и прислушиваясь, не позвякивает ли поблизости ошейник собаки. Свои перчатки я спрятал вместе с диктофоном и надеялся, что, пока стою на улице, запах пороха, которым пропиталась куртка, успеет выветриться.

Вскоре я смог различить мигающие огни «скорой» — красные, белые, они еще были далеко, почти у самого горизонта, но приближались очень быстро. И в тот же миг Джекоб протянул руку и схватил меня за щиколотку — грубо, властно. Мне пришлось взбрыкнуть пару раз, чтобы высвободить ногу.

Из груди его вырвался слабый клокочущий звук. Я догадался, что это был предсмертный хрип.

Я склонился над телом Джекоба, держась на некотором расстоянии, чтобы он больше не смог до меня дотянуться. Куртка его была порвана и пропиталась кровью. Краем глаза я различил на дороге огни — они приближались тихо, без сопровождения сирен; две машины, что двигались с востока, были еще довольно далеко; одна же — приближавшаяся с юга — казалась значительно ближе.

Джекоб силился приподнять голову, но безуспешно. Взглядом он попытался отыскать меня, но глаза его, на мгновение прояснившиеся, вновь заволокло мутной пеленой. Очки валялись рядом, на дорожке.

Теперь я уже отчетливо слышал шум мотора бешено мчавшейся санитарной машины.

— Помоги мне, — судорожно глотая воздух, произнес Джекоб.

Он повторил это дважды.

Потом потерял сознание.

7

Следующим утром, в самом начале девятого, я сидел в пустой комнате на втором этаже муниципальной больницы Дельфии и смотрел на самого себя, мелькавшего на экране телевизора. В начале обзора новостей диктор вещал из студии, читая что-то по бумажке. У телевизора не работал звук, так что я не мог слышать, что именно он говорит, но догадывался, что речь идет о ночном происшествии: в кадр секунд на пять попал я, снятый в тот момент, когда выходил из полицейской машины и направлялся к больнице. Сгорбленный, с поникшей головой, я шел торопливым шагом и был сам на себя не похож — это обстоятельство меня радовало. Потрясенный случившимся, дрожащий от волнения, я вполне годился на роль, которую мне отвели в этом репортаже.

Следом за мной на экране появилась женщина-репортер, которая говорила что-то в микрофон, стоя перед домом Лу. Одета она была в объемную пуховую куртку и толстые, желтого цвета, горнолыжные перчатки. Ее длинные темные волосы трепал ветер. За ее спиной, на подъездной аллее, просматривались полицейские машины. Снег во дворе был испещрен следами автомобильных шин. Дверь в дом была широко распахнута, и я разглядел в коридоре двух мужчин, которые беспрерывно щелкали фотоаппаратами.

Женщина-репортер говорила недолго, и все это время выражение ее лица оставалось серьезным, скорбным. Ее вновь сменил на экране диктор, и мне показалось, что он адресует ей какие-то слова утешения. На этом выпуск новостей закончился.

Затем прошел блок рекламы и после него начался мультфильм. Я отвернулся от экрана. Вместе с Сарой и Амандой я находился в комнате, которая раньше была двухместной больничной палатой. По какой-то неведомой мне причине мебель отсюда вынесли. Кровати, тумбочки — в общем, все. За исключением лишь двух складных стульев, на которых сейчас сидели мы с Сарой. Пол в комнате был светло-голубым. Я различил место, где раньше стояли кровати: там кафель был чуть темнее, и два прямоугольника выделялись на полу, словно тени. Имелось одно-единственное оконце, скорее, напоминавшее смотровую щель, — той же формы и размеров, что вырубали в стенах старинных замков, чтобы оттуда забрасывать неприятеля стрелами. Из окна открывался вид на автостоянку.

Телевизор был установлен на навесной полке, которая крепилась крюком к потолку. Хотя мне и тягостно было смотреть на экран, тем не менее он прямо-таки притягивал мой взгляд. В комнате имелось всего два объекта внимания — телевизор и Сара, а встретиться сейчас взглядом с ней мне хотелось меньше всего. Я знал, что, стоит мне посмотреть на нее, как я тут же начну говорить, а в том, что нас не прослушивают, я сомневался.

Нам отвели эту комнату в порядке любезности, чтобы мы могли отдохнуть и побыть в уединении. Дело в том, что внизу, в комнате ожидания, устроились репортеры. Я не спал всю ночь, не ел со вчерашнего дня. Я был небритый, грязный, внутри у меня все дрожало.

ФБР не вызвали. Расследованием занялось полицейское управление Фултонского округа. Я битых два часа беседовал с их представителями, и, как мне показалось, все прошло как по маслу. Это были нормальные ребята, как Карл Дженкинс, и они представляли себе картину преступления именно так, как мы с Сарой и ожидали: Лу возвращается домой пьяным, застает Ненси в постели с Сонни, хватается за ружье и убивает обоих; мы с Джекобом, отъезжая от дома, слышим выстрелы, Джекоб бежит к дому, прихватив из машины ружье, Лу открывает дверь, вскидывает свой дробовик, и еще два выстрела сотрясают ночную тишину.

Сотрудники шерифа тоже отнеслись ко мне с большим вниманием и сочувствием — скорее, как к жертве, а не как к подозреваемому, — ошибочно принимая мои душевные страдания из-за тяжелого состояния Джекоба за проявление искреннего братского участия.

Вот уже третий час Джекоб находился на операционном столе.

Мы с Сарой сидели в комнате и ждали.

Ни у кого из нас желания говорить не возникало. Сара нянчила Аманду. Она качала ее и, прижимая к себе, что-то ей нашептывала. Когда ребенок уснул, Сара тоже закрыла глаза и чуть подалась вперед. Я продолжал смотреть немой телевизор — прошли мультики, игровое шоу, повторный показ «Странной парочки». Во время рекламной паузы я подошел к окну и уставился вниз, на автостоянку. Она была очень большая, прямо-таки асфальтовое поле. Машины жались к зданию больницы, так что дальний конец стоянки был пуст и выглядел заброшенным. За автостоянкой уже начиналось настоящее поле; сейчас оно было занесено снегом. Налетавший ветер сметал с поля снежную крупу и расшвыривал ее по асфальту.

Мы с Сарой продолжали томиться ожиданием. За дверью ходили доктора и медсестры, полицейские; их шаги эхом разносились по выложенному кафелем коридору. Мы провожали всех проходивших мимо взглядами, но никто так и не остановился, чтобы побеседовать с нами.

Стоило ребенку захныкать, как Сара тут же начинала тихонько напевать, и девочка успокаивалась. Не сразу, но я узнал мелодию. Это был «Братец Жак». Песенка передалась мне и прочно засела в голове, так что, даже когда Сара замолкала, я продолжал напевать ее про себя.

В самом начале двенадцатого в комнату вошел помощник шерифа. При его появлении я сразу же встал со стула и протянул для пожатия руку. Сара приветливо улыбнулась и кивнула головой.

— На меня возложена крайне неприятная миссия, — начал помощник. И умолк, словно забыл, о чем хотел сказать. Он уставился в телевизор — на экране крутили рекламный ролик «Тойоты» — и нахмурился. С этим парнем мне еще не доводилось беседовать. Он был очень молод и совсем не походил на полицейского, а выглядел, скорее, переодетым в маскарадный костюм мальчишкой. Форма была ему, пожалуй, великовата, начищенные черные ботинки чересчур сияли, фуражка сидела на голове слишком уж безукоризненно. У него было абсолютно круглое лицо, слегка веснушчатое — типичное лицо сельского парнишки — плоское, бледное, луноподобное.

— Мне искренне жаль вашего брата, — вновь начал он. И робко взглянул на Сару, не оставив без внимания и малышку, потом опять повернулся к телевизору.

Я ждал, весь обратившись в слух.

— У нас его собака, — сказал он. — Мы нашли ее на месте преступления. — Он прокашлялся, отвлекся от телевизора и растерянно посмотрел на меня. — Мы тут подумали… не захотите ли вы взять ее себе.

Помощник шерифа переступил с ноги на ногу. Ослепительные черные ботинки скрипнули.

— Если нет, — быстро продолжил он, словно спохватившись, — если вам сейчас не до этого, мы можем пока поместить собаку в зверинец. — Он взглянул на Сару. — До тех пор, пока не улягутся все волнения.

Я тоже посмотрел на Сару. Она кивнула мне.

— Нет, — сказал я. — Мы сами о ней позаботимся.

Полицейский улыбнулся. По-видимому, он испытал огромное облегчение.

— Тогда я завезу ее к вам домой, — проговорил он. И, уходя, вновь пожал мне руку.

Сорок минут спустя к нам зашел доктор и сообщил, что операция закончена. Джекоба перевели в отделение интенсивной терапии; состояние его было критическим. Доктор сказал, что от дроби, выпущенной из ружья, пострадали оба легких, сердце, аорта, три грудных позвонка, диафрагма, пищевод, печень, желудок. Он захватил с собой схему расположения этих органов в теле человека и развернул ее перед нами. Перечисляя названия задетых участков, он обводил их красным карандашом.

— Мы сделали все возможное, — сказал он. Судя по его словам, шансов выжить у Джекоба было маловато.

Позже, когда я вновь занял свой пост наблюдения у окна, Сара подошла ко мне и прошептала:

— Почему ты не проверил, жив он или нет?

По ее голосу я догадался, что она была на грани истерики.

— Если он выживет…

— Тссс. — Я бросил взгляд на дверь.

Мы молча переглянулись. Потом я опять отвернулся к окну.

Около трех часов пополудни зашел уже другой доктор. Он явился словно по волшебству: ни я, ни Сара не слышали его шагов по коридору, он просто возник вдруг в дверном проеме. Высокий, худощавый, приятной наружности, с коротко подстриженными седыми волосами, в белом халате. Под халатом виднелся красный галстук — ярко-красный, — и мне почему-то сразу померещилась кровь.

— Я — доктор Рид, — представился он.

У него было твердое рукопожатие, сухое и жалящее, как укус змеи. Говорил он быстро, словно боялся, что его в любой момент хватятся и он не успеет сказать то, что хотел.

— Ваш брат пришел в сознание.

Я почувствовал, как кровь горячей волной хлынула к лицу. Взглянуть на Сару я не отважился.

— Речь его еще бессвязна, — продолжил доктор, — но он все время зовет вас.

Я вышел вслед за ним из комнаты, и мы быстрым шагом двинулись по коридору. У доктора была размашистая, стремительная походка, и мне приходилось чуть ли не скакать за ним вприпрыжку, чтобы не отстать. Мы подошли к лифтам. Ждать не пришлось: перед нами тут же открылась дверь одного из них. Доктор Рид нажал кнопку пятого этажа, раздался мелодичный звонок, и двери лифта закрылись.

— Он говорит? — спросил я, чуть дыша. Спохватившись, что вопрос мой может вызвать подозрение, я отвернулся.

Доктор следил за движением цифр на табло. За спиной он держал свой блокнот.

— Нет еще, — ответил он. — У него появились лишь проблески сознания. Все, что нам удалось разобрать в его речи, так это ваше имя.

Я закрыл глаза.

— Вообще-то, я не имею права пускать вас сейчас к нему, — признался доктор. — Но, откровенно говоря, это может быть вашим последним свиданием.

Двери открылись, и мы ступили в коридор пятого этажа. Освещение здесь было тусклое. Справа от лифтов, за высокой стойкой, шептались о чем-то медсестры; при нашем появлении они быстро взглянули на доктора, но не на меня. Я расслышал слабые сигнальные гудки, которые доносились откуда-то сзади.

Доктор Рид подошел к одной из сестер и переговорил с ней; потом вернулся ко мне, взял меня за локоть и быстро увлек по коридору налево. Мы миновали несколько палат, двери в которые были открыты, но я не осмеливался заглядывать внутрь. Я сразу определил, в какой палате лежит Джекоб. Она находилась в самом конце коридора, в левом углу. Возле нее стоял Карл Дженкинс; он беседовал со своим помощником — тем самым, с лицом сельского парнишки. Оба они кивнули мне головой; доктор провел меня в палату.

Мой брат лежал на кровати сразу возле двери. Под простынями он казался огромным, похожим на мертвого медведя, но в то же время и каким-то усохшим, словно из него выкачали все внутреннее содержимое и от него осталась лишь одна оболочка. Он был абсолютно неподвижен. Отовсюду торчали трубки; они свешивались с кровати, беспорядочно стелились по полу. Джекоб был весь утыкан ими и напоминал куклу-марионетку.

Я подошел поближе.

По другую сторону кровати стоял санитар — низкорослый, темноволосый молодой человек, который следил за трубками. На меня он не обратил ни малейшего внимания. За его спиной располагался большой агрегат на колесах с крошечным желтым экраном, все время подававший какие-то сигналы.

Палата была просторная и имела форму вытянутого прямоугольника; здесь стояло еще несколько кроватей, каждая была отделена от других белой ширмой. Я не мог определить, заняты они или пустуют.

Санитар работал в прозрачных резиновых перчатках. Сквозь них я даже разглядел волосы на его руках — черные жесткие завитки.

Доктор Рид остановился в ногах кровати.

— Вы можете побыть здесь только одну минуту, — сказал он. Потом повернулся к санитару, и они о чем-то зашептались. Доктор по ходу разговора делал пометки в блокноте.

С трудом переведя дыхание, я взял брата за руку. Она была холодной, тяжелой, влажной, как кусок мяса. Казалось, будто Джекобу она уже больше и не принадлежит. Я испытал отвращение. Пришлось крепче сжать руку, чтобы устоять перед острым желанием немедленно отшвырнуть ее от себя.

Веки его чуть дрогнули — судя по всему, Джекоб пытался открыть глаза. Когда ему это наконец удалось, он устремил взгляд прямо на меня. И смотрел не мигая. Из носа у него торчали трубки. В лице не было ни кровинки, и оно казалось почти прозрачным. Я смог разглядеть вены на его висках, выступившую на лбу испарину.

Он все смотрел на меня, и вдруг губы его зашевелились и, словно повинуясь некоему рефлексу, растянулись в подобие улыбки. Это не была улыбка Джекоба, да и вообще я никогда и ни у кого такой не встречал. Она, скорее, напоминала собачий оскал. Глаза его при этом оставались неподвижными.

— Я здесь, Джекоб, — прошептал я. — Здесь, с тобой.

Он попытался откликнуться, но не смог. Судорожно глотнув воздух, он издал гортанный хриплый звук, и аппарат тревожно загудел. Доктор и санитар отвлеклись от беседы. Джекоб закрыл глаза. Постепенно ритм подаваемых сигналов вернулся к прежней монотонности.

Я продолжал держать его руку еще минуту-другую, пока доктор не попросил меня уйти.

Доктор Рид остался в палате, так что обратный путь к лифту я проделал в одиночестве. Карл уже переместился в противоположный конец коридора, где беседовал с медсестрой. «Сельский парнишка» исчез.

Войдя в лифт, я краем глаза уловил, что Карл отвернулся от медсестры и быстрым шагом направляется в мою сторону. Не раздумывая, я нажал кнопку закрытия дверей. Этот поступок продиктован был скорее простым желанием побыть одному, нежели страхом, но, уже совершив его, я вдруг подумал о том, что мое поведение может быть истолковано как попытка бегства от дальнейших расспросов. Я ткнул пальцем в кнопку открытия дверей. Но было уже слишком поздно: лифт медленно заскользил вниз.

Когда двери открылись, я вышел и свернул влево. Не пройдя и десяти шагов, я понял, что попал не на тот этаж. Торопясь удрать от Карла, я нажал кнопку третьего, а не второго этажа и оказался в родильном отделении; я сразу узнал его, поскольку недавно навещал здесь Сару. Я развернулся и пошел обратно, но стоило мне подойти к лифтам, как тот, который привез меня, закрыл двери и уехал.

Напротив лифтов находился медицинский пост — длинный Г-образный стол, выкрашенный в ярко-оранжевый цвет, — в точности такой же, как и на втором этаже. За ним сидели три медсестры. Еще при выходе из лифта я заметил, что они обратили на меня внимание, а сейчас прямо-таки откровенно разглядывали меня. Я стоял к ним спиной, размышляя о том, знают ли они, кто я, видели ли меня по телевизору, или, может, до них дошли блуждающие по больнице слухи о моей скромной персоне. «Это в его брата вчера ночью стреляли», — наверняка сообщили друг другу шепотом девушки, провожая меня участливыми взглядами.

Откуда-то слева доносился детский плач.

Мелодичный звонок оповестил о прибытии другого лифта, и вот наконец двери его распахнулись. В кабине находился Карл Дженкинс. Увидев его, я пришел в замешательство, но тут же взял себя в руки и постарался говорить как можно спокойнее.

— Привет, Карл, — сказал я, шагнув в лифт.

Он просиял.

— Что ты делаешь здесь, на этом этаже, Хэнк? Хочешь сказать, что произвел на свет еще одного ребенка?

Я улыбнулся в ответ, нажимая кнопку второго этажа. Дверцы закрылись.

— Да вот, привык навещать Сару. И машинально нажал на другую кнопку.

Он издал тихий, короткий смешок — так, вежливо ухмыльнулся. И тут же лицо его стало серьезным.

— Я искренне жалею о случившемся, — сказал Карл. В руках он комкал фуражку и, пока говорил, не отрывал от нее взгляда.

— Я знаю, — ответил я.

— Если я чем-то могу…

— Очень любезно с вашей стороны, Карл.

Тренькнул звоночек, двери распахнулись. Мы были на втором этаже. Я вышел из лифта. Карл придержал двери рукой.

— Он что-нибудь сказал тебе, пока ты был там?

— Кто? Джекоб?

Карл кивнул головой.

— Нет, — ответил я. — Ничего.

Я огляделся по сторонам. В правом углу коридора о чем-то тихо беседовали два доктора. Слева звучал женский смех. Карл не убирал руку с двери лифта.

— И все-таки: чем вы трое занимались вчера вечером? — спросил он.

Я пристально посмотрел на него, стараясь уловить в его лице хотя бы тень подозрения. Ведь он присутствовал при моем разговоре с его помощниками и, поскольку в числе прочих мне задавался и этот вопрос, слышал мой ответ на него. Двери начали автоматически закрываться, но он, упершись рукой, вновь их раздвинул.

— Мы отмечали рождение ребенка. Джекоб вытащил меня из дома.

Карл кивнул головой. Казалось, он все-таки ожидал услышать что-то другое.

— На самом деле я не очень-то хотел идти, — продолжил я. — Но он так радовался тому, что стал дядей, и мне неудобно было обижать его отказом.

Двери лифта вновь дернулись, пытаясь закрыться.

— А Лу говорил что-нибудь Джекобу перед тем, как выстрелить в него?

— В каком смысле?

— Ну, скажем, ругался или обзывал его?

Я покачал головой.

— Нет, он просто открыл дверь, вскинул ружье и выстрелил.

Доктора, стоявшие в коридоре, закончили беседу, и один из них направился в нашу сторону. Ботинки его звонко цокали по кафельному полу.

— Едете вниз? — крикнул он.

Карл высунулся из лифта и кивнул.

— А как насчет того вечера, когда я встретил вас троих у заповедника?

При упоминании о той встрече у меня екнуло сердце. Я так надеялся на то, что он уже забыл о ней.

— А что именно вас интересует? — спросил я.

— Что вы там делали?

Я никак не мог сообразить, как правильно ответить, не мог вспомнить, что я говорил ему тогда, при встрече, и говорил ли что-нибудь вообще. Я все напрягал память, но мозг мой, видимо, слишком устал. Доктор уже почти приблизился к Нам.

— Это был канун Нового года, — начал я, пытаясь увильнуть от прямого ответа. Это все, что мне пришло в голову в тот момент.

— Тоже куда-нибудь ходили выпить втроем?

Я понимал, что совершаю ошибку, но не мог придумать ничего лучшего и медленно кивнул головой. Тут подоспел и доктор, быстро прошмыгнув мимо меня в лифт. Карл, пропуская его, отступил назад.

— Не стесняйся звонить мне, Хэнк, если вдруг что-то понадобится, — сказал он, когда двери лифта уже заскользили навстречу друг другу. — Знай, что я всегда буду рад помочь чем только смогу.

Хотя доктора и сказали, что мне можно идти домой, я остался в больнице до вечера. Джекоб время от времени приходил в сознание, но больше меня к нему не пустили. Доктора были по-прежнему настроены пессимистично.

Ближе к пяти начало темнеть, Аманда расплакалась. Сара попыталась накормить ее, потом спела ей песенку, походила с ней по комнате, но девочка не унималась. Плач ее становился все громче и громче. От этого крика у меня разболелась голова, возникло ощущение, будто стены давят на меня, и я попросил Сару увезти ее домой.

Она предложила мне поехать с ними.

— Ты только тратишь время, Хэнк, — уговаривала она. — Сейчас мы уже бессильны что-либо изменить.

Аманда все надрывалась; ее крошечное личико покраснело от натуги. Я смотрел на плачущее дитя, пытался сосредоточиться, но бесполезно: я слишком устал, чтобы думать. Скрепя сердце я согласился:

— Хорошо. Едем домой.

Садясь в машину, я испытал удивительное облегчение. Весь день я носил в себе секреты, которыми мог поделиться только с Сарой.

Теперь же я мог рассказать ей, что произошло. И потом, приехав домой, поесть что-нибудь и наконец лечь спать. А тем временем истерзанное тело Джекоба будет бороться за жизнь, тем самым решая и мою судьбу.

Сара устроила ребенка на заднем сиденье, а сама села за руль. Я сидел рядом — обмякший, вялый, опустошенный. Мышцы ломило от усталости, к горлу подступала тошнота. Солнце уже зашло; небо было темно-синим, с каждой секундой все больше приближаясь к черному. Одна за другой высыпали звезды. Луны не было.

Я прислонился к оконному стеклу, чтобы его прохлада не давала мне заснуть. Заговорил я, лишь когда мы выехали с автостоянки и направились к дому. Я рассказал Саре все. Про то, как мы пили в баре, как ехали обратно к Лу, как заманили его в ловушку, уговорив разыграть сцену признания в убийстве. Я рассказал, как Лу достал ружье, как Джекоб убил его и как я убил Ненси. Рассказал, как ходил к Сонни в трейлер, как раздевал его на крыльце, а потом гнался за ним по лестнице, до самой спальни. Сара внимательно слушала меня, чуть повернув ко мне голову. Она то и дело кивала, словно подтверждая, что ловит каждое мое слово. Руки ее уверенно сжимали руль.

Аманда, лежа сзади нас в переносной люльке, продолжала плакать.

Когда пришло время рассказать о том, как Джекоб начал ломаться, я почему-то запнулся. Сара тут же бросила на меня взгляд и убрала ногу с акселератора.

— Он начал плакать, — сказал я, — и я понял, что должен это сделать. Было ясно, что он долго не продержится, что, когда нагрянут полицейские и репортеры, он непременно признается.

Сара кивнула, как будто и сама предвидела такой вариант.

— И не было ни малейшей надежды на то, что ему удастся взять себя в руки, — продолжал я. — Так что пришлось его убить. Я принял решение — я же и исполнил его. И нисколько не жалею об этом. С самого начала я не сомневался в том, что поступаю правильно.

Я уставился в окно, ожидая реакции Сары. Мы проезжали мимо здания средней школы Дельфии. Оно было огромным, современным, во всех окнах горел яркий свет. Очевидно, сегодня вечером там намечалось какое-то мероприятие: спортивные соревнования, спектакль или концерт. Автомобили один за другим подъезжали по кружной аллее к зданию школы. Подростки толпились во дворе, вспыхивали огоньки сигарет. Родители направлялись с автостоянки к стеклянному входу в школу.

Сара молчала.

— Когда же, уже после того, как вызвал полицию, я увидел, что он жив, мне стало не по себе, я буквально остолбенел. Но даже если бы я и нашел способ прикончить его, то все равно бы этого не сделал. — Я взглянул на Сару. — Мне не хотелось, чтобы он умирал, — добавил я.

— А сейчас?

Я пожал плечами.

— Он мой брат. У меня такое ощущение, будто я на время заставил себя забыть об этом, но чувства к брату оказались сильнее, чем я мог предположить.

Сара ничего не сказала, и я закрыл глаза и позволил себе расслабиться и погрузиться в дрему. Я слышал плач Аманды и даже улавливал его ритм. Вскоре мне начало казаться, что он уносится куда-то вдаль.

Когда я снова открыл глаза, мы уже въезжали в Форт-Оттова. Из-за кустарников, что тянулись стеной вдоль дороги, выскочили трое мальчишек, которые обрушили на нашу машину целую батарею снежков. Подсвечиваемые фарами, они падали на дорогу и разбивались.

Сара сбавила скорость.

— Если он останется жив, нам обоим грозит тюрьма.

— Я хотел поступить по справедливости, — сказал я, — но никак не мог решить для себя, как это должно выглядеть. Я хотел защитить нас и в то же время спасти Джекоба. Я хотел всего сразу.

Взглядом я обратился к Саре за ответом, но лицо ее оставалось бесстрастным.

— Впрочем, моим желаниям не суждено было сбыться, — продолжил я. — Пришлось все-таки выбирать одно из двух.

Сара понизила голос до шепота.

— Ты поступил правильно, Хэнк.

— Ты так считаешь?

— Если бы он сломался, мы бы уже сейчас были в тюрьме.

— А ты думаешь, что он наверняка бы сломался?

Мне было необходимо услышать ее «да» в ответ, оно бы утешило меня и приободрило, но Сара сказала совсем другое:

— Он твой брат. Если ты посчитал, что он становится опасным, значит, так оно и было.

Нахмурившись, я уставился на свои руки. Они слегка дрожали. Я попытался унять дрожь, но руки меня не слушались.

— Расскажи, что было дальше, — попросила Сара. Я продолжил. Рассказал, как выстрелил в Джекоба, как ездил обратно к Сонни, чтобы выключить свет. Как вызывал по радио полицию, как Джекоб схватил меня за щиколотку. Уже на подъезде к дому я начал описывать свой разговор с сотрудниками шерифа. Сара заехала в гараж, и мы еще какое-то время оставались в машине, пока я не закончил; двигатель был выключен, и мы чувствовали, как подкрадывается озноб. Аманда не смолкала ни на минуту, ее голосок казался теперь скорее усталым, нежели раздраженным. Я протянул назад руку и, вытащив девочку из люльки, передал ее Саре, которая безуспешно пыталась успокоить ее, пока я продолжал говорить.

Я рассказал Саре о том, как навещал Джекоба в палате.

— Он улыбнулся мне так, как будто все понял, — проговорил я, хотя сам и не верил в это. Я взглянул на жену, пытаясь угадать по ее лицу, поверила ли она, но в этот момент Сара как раз корчила рожицы, забавляя Аманду. — Он как будто простил меня, — добавил я.

— Скорее всего, он просто в шоке, — сказала Сара. — Пока, Наверное, даже не может вспомнить толком, что произошло.

— А потом вспомнит? — Мне отчаянно хотелось верить в то, что этого не случится; как утопающий за соломинку, я хватался за эту идею. Я был бы рад, если бы Джекоб выжил и обо всем забыл — о деньгах и стрельбе, обо всем, что с этим было связано.

— Не знаю.

— Если он заговорит, за нами, наверное, тут же придут и арестуют без всякого предупреждения.

Сара кивнула, потом склонила голову и поцеловала Аманду в лобик. Девочка все еще плакала, но уже гораздо тише. Сара ласково прошептала ее имя.

— Нам нужно вынести деньги из дома, — почти скороговоркой произнес я. В словах моих сквозила паника, она спрессовала их, скомкала в нечленораздельную фразу. — Мы должны спрятать их где-то или взять…

— Шшш, — успокоила меня Сара. — Все хорошо, Хэнк. С нами ничего не случится.

— Почему бы нам не сбежать? — выпалил я не задумываясь.

— Сбежать?

— Мы могли бы собраться прямо сейчас. Взять деньги и исчезнуть.

Она бросила на меня угрюмый взгляд.

— Бегство будет означать признание. Именно на этом нас и поймают Что сделано — то сделано, теперь нам остается лишь ждать и надеяться на лучшее.

По улице проехала машина; Сара проводила ее взглядом, наблюдая за ней в зеркальце заднего вида. Когда она вновь заговорила, голос ее прозвучал очень тихо.

— Доктора полагают, что он умрет.

— Но я не хочу, чтобы он умирал, — воскликнул я. И не потому, что действительно так думал, просто на душе было легче от этих слов.

Сара повернулась и в упор посмотрела на меня.

— Мы можем выстоять, Хэнк, но только если будем предельно осторожны. Мы не вправе позволить себе переживать по поводу случившегося. Все это нужно рассматривать как несчастный случай. У нас не было выбора.

— Но то, что произошло с Джекобом, нельзя назвать несчастным случаем.

— Ты не прав. С того момента, как Лу схватился за ружье, события развивались именно по сценарию несчастного случая. Нашей вины в этом нет.

Она коснулась щечки Аманды, и ребенок наконец затих. В машине как-то сразу стало просторнее без ее плача.

— То, что мы совершили, само по себе ужасно, — продолжала Сара. — Но это не значит, что мы отъявленные негодяи и грешники и не имели права так поступить. Мы спасали себя. Каждый твой выстрел был самозащитой.

Убрав с лица упавшую прядь волос, она взглянула на меня, ожидая ответа. И я понял, что она была права в своих рассуждениях. Именно такими словами можно было убедить себя в том, что все наши действия были оправданны и простительны, что их жестокость диктовалась не нашим желанием, но ходом событий, развитием ситуации, заложниками которой мы невольно оказались. Да, действительно, мы не являлись виновниками трагедии, а были лишь еще двумя несчастными в списке ее жертв. Только уверовав в это, можно было продолжать жить, обрести душевный покой.

— Ты согласен со мной? — прошептала Сара.

Я посмотрел на Аманду, на ее кругленькую головку и крошечные пальчики и почувствовал, как спадает напряжение.

— Согласен, — шепнул я в ответ.

Мы как раз выбирались из пикапа, когда темноту гаража прорезал луч света. К дому подъезжала машина. Я обернулся и, щурясь, пытался разглядеть ее.

— Это полиция, — сказала Сара.

Услышав это, я почувствовал, что силы меня покидают. Если я и испугался, то лишь на уровне подсознания. «Джекоб заговорил, — пронеслось в голове. — Они пришли, чтобы арестовать нас». Мысль эта, едва родившись, тут же меня покинула. Я был слишком измотан, чтобы реагировать на подобные предостережения, слишком близок к пределу своих физических возможностей.

Фары погасли, и полицейская машина обрела видимые очертания, зловещей тенью вырисовываясь в глубине подъездной аллеи. Хлопнула дверца.

До меня донесся мой собственный стон.

— Тсс, — произнесла Сара. Она протянула ко мне руку. — Они пришли лишь за тем, чтобы сказать, что он умер.

Но она ошиблась.

Я заставил себя двинуться по аллее; возле полицейской машины меня поджидал помощник шерифа, похожий на сельского парнишку.

Он заехал, чтобы передать нам собаку Джекоба.

Сара подогрела оставшуюся лазань. Мы ели за кухонным столом, сидя напротив друг друга. Мэри-Бет тоже положили в миску немного лазани, но пес есть отказался. Он лишь обнюхал еду и, подвывая, вышел из кухни. Пока мы ужинали, слышно было, как он бродит по дому.

— Наверное, ищет Джекоба? — предположил я. Сара подняла на меня взгляд.

— Успокойся, Хэнк, — сказала она. — Не надо.

Я вновь уткнулся в тарелку. Лазань напоминала мне о последнем ужине с братом. Я ощутил всплеск эмоций — не то чтобы меня охватила грусть или сознание собственной вины, просто в груди разлилось какое-то необъяснимое тепло. Я был слишком утомлен, чтобы плакать, да и Сару волновать мне не хотелось.

Она встала из-за стола и отнесла свою тарелку в раковину.

Аманда опять расхныкалась. Но нам сейчас было не до нее.

В кухню забрел скулящий пес.

Я на какое-то время замер, обхватив голову руками и уставившись в тарелку. Когда я зажмурился, перед глазами возникла картонка с диаграммой состояния Джекоба, которую держал в руках доктор.

Сара пустила воду.

Перед глазами поплыли красные круги.

Очнулся я в спальне, чувствуя себя совершенно разбитым. Тело было словно налито свинцом и намертво привязано к матрацу. Я подумал, что в кровать меня, должно быть, перенесла Сара. Вспомнить я так ничего и не смог. Я лежал нагишом; одежда моя была сложена на стуле в другом конце комнаты.

Судя по тому, что сквозь шторы в комнату просачивался серый свет, уже наступило утро. Поворачиваться, чтобы взглянуть на часы, не хотелось. Я был в совершенной прострации. Чувствовал, как чуть ныло ребро — там явно намечался синяк, — именно в том месте, куда отдавало ружье при выстреле.

Потом я расслышал, что звонит телефон. Внизу Сара сняла трубку, что-то негромко ответила. Разобрать, о чем она говорит, я не мог.

Собака продолжала скулить, хотя теперь казалось, что ее завывания доносятся откуда-то издалека, возможно, даже со двора.

Я начал было приподниматься, но, заслышав шаги Сары на лестнице, обессиленно рухнул обратно на подушку. Полусонный, еще даже не продрав глаза, я следил за тем, как она входит в спальню.

Уже по тому, как она двигалась, я мог сказать, что Сара считает меня спящим. Сначала она, подойдя к окну, уложила Аманду в колыбельку. Потом вернулась к кровати и начала очень медленно раздеваться. Сквозь ресницы я разглядывал ее тело, которое она постепенно обнажала: сначала сняла свитер, потом носки, джинсы и, наконец, нижнее белье.

Груди ее разбухли от молока; она уже сумела почти полностью сбросить вес, набранный за время беременности. Тело ее обрело стройность, стало упругим и красивым.

Аманда опять расплакалась, словно подражая собаке, которая сидела под окном и тихонько и заунывно скулила.

Сара перевела взгляд с меня на колыбельку и обратно. Она, казалось, колебалась; потом все-таки резко сняла серьги и положила их на тумбочку возле кровати. Они еле слышно звякнули, соприкоснувшись с деревом.

Обнаженная, она скользнула под одеяло и тесно прижалась ко мне, рукой обвив мою шею. Я лежал не двигаясь. Кожа ее была мягкой и душистой, и рядом с ней я почувствовал себя немытым. Сара легким поцелуем коснулась моей щеки, потом губами ткнулась мне в ухо.

Еще до того, как раздался ее шепот, я угадал, что она сейчас скажет. Но все равно выжидал. Волнуясь, как будто готовился к сюрпризу.

— Он умер.

8

Репортерам понадобилось тридцать шесть часов, чтобы разыскать мой дом. Должно быть, они поначалу предположили, что я живу в Ашенвиле, а не в Дельфии, а может, просто решили соблюсти приличия и выждать. Как бы то ни было, в воскресенье днем масс-медиа прибыли в полном составе: передвижные станции из Толидского телецентра, по одной от каждого канала — одиннадцатого, тринадцатого и двадцать четвертого, и одна из Детройта, с пятого канала; репортеры и фотокорреспонденты из «Толидо блейд», детройтской «Фри пресс», кливлендской «Плейн дилер».

Репортеры оказались на удивление вежливыми. В дверь не ломились, не заглядывали в окна, не тормошили соседей, а терпеливо ждали нашего появления. Когда мы въехали на аллею, они плотно обступили нашу машину, фотографируя и выкрикивая вопросы. Мы прошли в дом, опустив головы. Вряд ли репортеры ожидали чего-то иного.

В последующие дни их ряды заметно поредели. Первыми, в тот же вечер, уехали телевизионщики, следом за ними, один за другим, потянулись и газетчики, пустившись в погоню за новыми сенсациями, пока, наконец, к концу недели, двор совсем не опустел. Внезапно стало очень тихо, и лишь темные овальные отпечатки подошв на снегу да помятые пластиковые стаканы и обертки от сандвичей, валявшиеся вдоль обочины, напоминали о недавнем нашествии.

Похороны прошли чередой: во вторник хоронили Ненси, в среду — Сонни, Лу — в субботу, а Джекоба — в понедельник на следующей неделе. Траурные церемонии проходили в церкви Сэйнт-Джуд, и я присутствовал на каждой.

Репортеры не обошли своим вниманием и эти скорбные мероприятия, так что я опять имел удовольствие лицезреть себя на экране телевизора. И не переставал удивляться своему перевоплощению. Выглядел я мрачным и подавленным, тяжело переживающим обрушившееся горе, серьезным и величественным в своей скорби; в жизни мне еще не доводилось испытывать подобные чувства.

У Джекоба не было костюма, так что мне пришлось купить, иначе не в чем было бы положить его в гроб. Хотя, в общем-то, все это не имело значения — Джекоб никогда не надел бы костюма, — но мне почему-то доставляло удовольствие видеть его хорошо одетым. В костюме он выглядел моложе, даже стройнее; коричневый пестрый галстук был завязан под подбородком, из нагрудного кармана пиджака торчал накрахмаленный платочек. Хоронили его в закрытом гробу — как и всех предыдущих, — но до начала панихиды мне удалось повидать брата. Гример хорошо поработал над его лицом; угадать, как прошли его последние предсмертные минуты, было невозможно. Глаза его были закрыты, на носу сидели очки. Я несколько секунд смотрел на брата, потом поцеловал его в лоб и отступил назад, позволив молодому служителю с белой гвоздикой в петлице подойти к гробу и привинтить крышку.

Сара пришла на панихиду с Амандой, и ребенок, уткнувшись матери в грудь, хныкал не переставая. Время от времени Аманда вдруг заходилась в крике, и он эхом разносился под низким куполом церкви, напоминая отчаянный вопль заточенного в темницу. Сара качала ее, забавляла, напевала песенки, что-то шептала на ушко, но ничего не помогало. Аманда отвергала все попытки утешить ее.

На панихиде было многолюдно, хотя никто из присутствовавших и не принадлежал к числу друзей Джекоба. Пришли те, кто знал нас еще детьми; люди, с которыми я как бухгалтер «Рэйклиз» был связан деловыми отношениями, и просто любопытные. Единственным другом моего брата был Лу, но его уже два дня как похоронили, и теперь он поджидал Джекоба в сырой земле на церковном кладбище.

Священник спросил меня, не желаю ли я сказать несколько слов, но я отказался, сославшись на то, что не готов к этому, да и не смогу сдержаться, даже если попытаюсь высказаться, что, впрочем, было недалеко от истины. Священник с пониманием отнесся к моим объяснениям и произнес надгробное слово сам, представив дело так, будто знал Джекоба очень близко и всегда относился к нему как к сыну. Это произвело определенный эффект. Слушатели растрогались.

После панихиды мы вышли из церкви и двинулись на кладбище, где уже была вырыта могила — черная прямоугольная яма, издалека бросавшаяся в глаза.

Священник сказал еще несколько слов.

— Бог дал — Бог взял. Да святится имя Господне, — в завершение произнес он.

Когда гроб начали опускать в землю, пошел легкий снежок. Я кинул горсть замерзшей глины на крышку гроба, и она шлепнулась на нее с глухим стуком. В вечернем номере «Блейд» появилась фотография, на которой я был запечатлен как раз в этот момент — чуть в сторонке от других скорбящих, в темном костюме, склонив голову, зажав в руке ком грязи, а вокруг меня кружатся белые пушистые снежинки. Все это очень напоминало сцену из исторического романа.

Сара подошла к могиле и уронила розу на крышку гроба. Аманда все еще плакала у нее на руках.

Покидая кладбище, я обернулся, чтобы бросить последний взгляд на могилу. Старик-экскаваторщик уже готов был засыпать ее и заводил свой агрегат. Всего в нескольких ярдах какая-то женщина играла с двумя малышами в прятки среди могильных камней. Отбежав, она скрылась за большим мраморным крестом, а мальчики, заливаясь веселым хохотом, пробирались к ней через сугробы и, когда наконец обнаружили ее, радостно воскликнули. Она выпрямилась и собралась было бежать к следующему памятнику, как вдруг увидела меня и замерла. Мальчики, взяв ее в кольцо, заходились от смеха.

Мне не хотелось, чтобы она думала, будто я оскорблен ее весельем в столь скорбный момент, так что я чуть заметно помахал ей рукой. Дети увидели меня и помахали в ответ, высоко задрав ручонки, как отплывающие в круиз, но женщина что-то прошептала им, и в тот же миг они прекратили игру.

Я чувствовал, как томится в ожидании Сара, слышал, как хнычет на ее руках Аманда. И все равно не мог сдвинуться с места.

Впервые за этот день я был близок к тому, чтобы разрыдаться. Не знаю, что послужило поводом — может, те двое мальчишек, напоминавшие нас с Джекобом в детстве, — но меня вдруг охватила дрожь, сдавило грудь и голову, зазвенело в ушах. Это не было отголоском печали, чувства вины или упрека. Пожалуй, я испытал замешательство. Мои преступления разом всплыли в сознании, и я не смог отыскать в них смысла. Они были непостижимы, чужеродны; казалось, их совершил кто-то другой.

Сара, коснувшись меня рукой, прервала полет моих фантазий и вернула к реальности.

— Хэнк? — тихо и участливо прозвучал ее голос.

Я медленно обернулся к ней.

— С тобой все в порядке?

Я уставился на нее, и она спокойно улыбнулась в ответ. На ней было длинное черное шерстяное пальто и зимние сапоги. Руки обтягивали тонкие кожаные перчатки, шею обвивал белый шарф. Выглядела она на редкость привлекательно.

— Аманда начинает мерзнуть, — сказала она, увлекая меня к выходу.

Я кивнул и, как дряхлый старикашка, послушно побрел за ней к машине.

Уже когда мы усаживались, я расслышал, как ожил мотор экскаватора.

В последующие дни мы оказались в центре всеобщего внимания и заботы. Соседи оставляли на нашем пороге кастрюли с едой, банки с домашним джемом, буханки свежеиспеченного хлеба, судки с супом. Знакомые и сослуживцы звонили по телефону, выражая соболезнования. Совершенно не знакомые мне люди, тронутые моей трагедией, писали письма, цитируя в них псалмы, присылали пособия по аутотренингу, предлагали советы и утешение. Поразительное великодушие сквозило в этом непрошеном участии, но, как ни странно, оно породило и некоторую тревогу в душе: у меня вдруг открылись глаза на то, что в нашей с Сарой жизни никогда не было друзей.

Даже не знаю, как это получилось. В колледже, конечно, у нас были приятели, у Сары — так целые полчища. Но после того как мы переехали в Дельфию, они куда-то исчезли, а новых мы не приобрели. Не могу сказать, чтобы мне не хватало общения — одиноким я себя никогда не чувствовал, — просто я был удивлен. Мне показалось плохим знаком то, что мы смогли так долго жить в полной изоляции, находя удовлетворение друг в друге и не желая иметь никаких контактов с внешним миром. Ведь если вдуматься, это было своего рода отклонением от нормы. Я даже мог представить, что сказали бы наши соседи, если бы нас вдруг арестовали: что это их вовсе не удивляет, ведь мы были отшельниками, необщительными, скрытными. Убийства же, как правило, совершают именно затворники, и мысль о том, что о нас могут сказать то же самое, выстроила в моем сознании новую логическую цепочку. Возможно, мы были не правы, представляя себя нормальными людьми, вовлеченными в экстраординарную ситуацию. Возможно, эту ситуацию создали мы сами. И потому были ответственны за все, что произошло.

Но я все равно сомневался в этом, а может, и не верил вовсе. Я отчетливо помнил и мог восстановить в мельчайших подробностях каждое событие из этого зловещего ряда, объяснить, почему одно неизбежно вело к другому, почему не было альтернативы, почему нельзя было свернуть в сторону, вернуться, изменив то, что уже было сделано. Я убил Джекоба, потому что он дал слабину, и все из-за того, что я убил Сонни, а это было необходимо, чтобы прикрыть убийство Ненси, которая в свою очередь собиралась стрелять в меня, потому что Джекоб убил Лу, подумав, что тот собирается выстрелить. А Лу угрожал мне своим дробовиком из-за того, что я заманил его в ловушку, обманным путем выудив из него признание в убийстве Дуайта Педерсона, что тоже имело под собой основание, — ведь Лу шантажировал меня, поскольку я не хотел отдавать ему до лета причитающуюся долю денег, потому что должен был убедиться в том, что самолет не разыскивают…

Мне казалось, что я могу перечислять эти доводы бесконечно, и каждый из них снимал с меня ответственность за происшедшее. Но одно то, что я чувствовал потребность в таком самоистязании — ведь я теперь часто выстраивал в голове такую чудовищную цепочку, пытаясь убедить себя в ее фатальной неизбежности, — казалось мне достаточным поводом для беспокойства. Я начинал — пока, правда, только начинал — сомневаться в себе. Я начинал задаваться вопросом: а так ли уж чисты были наши помыслы.

Прошла неделя со дня похорон Джекоба, и волна повышенного внимания к нам с Сарой спала.

В понедельник я приступил к работе, и. жизнь моя в один миг вернулась в прежнюю колею. Случалось, что я становился невольным свидетелем чужих разговоров о происшедшем в доме Лу, и в них неизменно присутствовали такие слова, как трагедия, безумство, ужас, бессмыслица. Казалось, ни у кого не возникло ни малейших сомнений в подлинности моей версии событий. Я был вне подозрений: отсутствовал мотив преступления, и даже намек на мою причастность к убийствам звучал бы жестоко, бестактно. В конце концов, я ведь потерял брата.

В трейлере Сонни обнаружили губную помаду и платье Ненси. Я видел телеинтервью с одной из ее коллег, которая высказала предположение, что роман этот если и имел место, то начался совсем недавно. Она не объяснила, почему так думает, а репортер не стал допытываться: достаточно было и этих откровений. Ходили разговоры о том, каким воинственным был в тот вечер Лу в баре «Рэнглер», как обвинял какого-то мальчишку в попытке одурачить его. Всем запомнилось, что он был свирепым, задиристым — типичный пьянчужка, норовящий ввязаться в драку. И наконец, правдивости нашей истории добавила толидская «Блейд», опубликовавшая заметку о крупных проигрышах Лу на скачках. Жизнь его, как утверждала газета, дала трещину, и сам он стремительно деградировал. Рано или поздно с ним должно было что-нибудь приключиться.

Дочурка наша росла. Она научилась переворачиваться, и, как уверяла ее мать, значительно раньше срока. Сара вновь устроилась на работу в дельфийскую библиотеку, на неполный день. Аманду она брала с собой и там ставила ее колыбельку на пол, позади контрольного стола на выходе. Медленно тянулся февраль.

Я все откладывал уборку квартиры Джекоба. Пока однажды его хозяин не прислал мне на работу уведомление о том, что квартиру надо освободить к первому марта.

Я дотянул до двадцать девятого февраля. Был понедельник, я ушел с работы на час раньше, заскочив по дороге в бакалейную лавку набрать старых коробок. Их, вместе с толстой бобиной клейкой ленты из «Рэйклиз», я и втащил в дом, где размещалась скобяная лавка, а наверху — квартирка Джекоба.

Здесь ничего не изменилось с того дня, как я навещал Джекоба в последний раз. Стоял все тот же затхлый запах, царил беспорядок, было грязно и мерзко. Все так же кружили в воздухе хлопья пыли, пол был заставлен все теми же пивными бутылками, и в ногах кровати лежали те же серые простыни.

Я начал с одежды, поскольку это представлялось мне самой легкой задачей. Я не складывал вещи, а просто швырял их в коробки. Собственно, вещей было не так уж и много: шесть пар брюк — джинсы и рабочие брюки цвета хаки; полдюжины фланелевых рубашек, ярко-красный свитер с воротником-хомутом; большой, с капюшоном, хлопчатобумажный спортивный свитер; пестрый ассортимент теннисок, носки, нижнее белье. На крючке в шкафу висел одинокий голубой галстук с вышивкой, изображающей оленя в прыжке; были еще две пары теннисных тапочек и пара сапог, шапки и перчатки, черная лыжная маска, плавки, куртки на разные сезоны. Я нашел серые фланелевые брюки и коричневые кожаные ботинки — те, что были на нем в то утро, когда он просил меня помочь выкупить ферму. Набив коробку, я тут же отнес ее в машину и погрузил на заднее сиденье.

Разобравшись с одеждой, я двинулся в ванную, где нашел туалетные принадлежности, полотенце, бритвенный прибор, пластмассовый водяной пистолет, стопку журналов «Мэд»; из ванной я заглянул в маленький альков, который служил кухней, — здесь меня поджидали две кастрюли, сковорода, поднос со столовыми приборами, четыре стакана, полдюжины тарелок, видавшая виды метла и пустая жестяная банка из-под газированной воды. Все было засаленное, темное. Я собрал в пакет для мусора остатки еды: банку равиоли, коробку глазированных кукурузных хлопьев, уже провонявший пакет молока, нераспечатанный мешочек с шоколадным драже, заплесневелый ломоть хлеба, три кусочка сыра, сморщенное яблоко.

Потом я занялся мусором. Выбросил пивные бутылки и старые газеты, обертки от конфет и пустые пакеты из-под корма для собаки. После этого подошел к кровати. Я содрал простыни, завернул будильник в теплое нижнее белье и все это запихнул в коробку. Подушку я отшвырнул к двери. От всего, что мне попадалось под руку, слегка пахло Джекобом.

Мебель в квартире принадлежала хозяину, так что, когда я упаковал подушку и простыни, из вещей Джекоба оставался лишь один чемодан. Это был старый солдатский сундучок — реликвия нашего дядюшки со времен Второй мировой войны, которую он передал Джекобу в день его десятилетия.

Я хотел отнести его вниз не открывая, но в последний момент передумал, положил чемодан на кровать и открыл крышку.

В чемодане все было сложено на редкость аккуратно. Слева — запасной комплект постельного белья и полотенца. Все это было из родительского дома; я сразу узнал эти старенькие зеленовато-голубые полотенца с вышитыми на них инициалами матери и простыни в мелкие розочки. В правом углу чемодана лежали бритвенный прибор в красной коробке, старенький томик Библии, крикетная перчатка, коробка с пулями для ружья Джекоба и мачете, принадлежавшее все тому же дядюшке, который подарил брату этот чемодан. Привез он его с какого-то острова в Тихом океане. Мачете было длинным и выглядело зловеще — с толстым, но изящно закругленным лезвием и деревянной светло-коричневой рукояткой. Оно вполне могло стать украшением музейной экспозиции как образец примитивного и смертоносного орудия труда.

Под мачете я обнаружил большую, похожую на старинную книгу. Любопытство взяло верх, и я, вытащив ее из чемодана, присел на край кровати. Солнце уже зашло, и в квартире стало темно. Свет горел только в ванной, больше нигде, так что мне пришлось напрячь зрение, чтобы прочитать название книги. Оно было оттиснуто на переплете золотыми буквами: «Фермерское хозяйство от А до Я».

Я перевернул обложку и на титульном листе прочел написанное карандашом имя отца. Под ним, чернилами, Джекоб нацарапал свое. Я предположил, что книга эта в числе прочей ерунды была завещана Джекобу отцом — жалкая компенсация обещанной фермы. Но, листая страницы, я понял, что Джекоб относился к этому подарку весьма серьезно. Бросались в глаза подчеркнутые строчки, пометки на полях. Отдельные главы книги были посвящены ирригации, осушению, обслуживанию сельхозтехники, использованию удобрений, семеноводству, законодательству, правилам транспортировки — в общем, всему, что, как мне казалось, Джекобу было неведомо и недоступно.

Он овладевал азами фермерства.

Я вернулся к титульному листу и проверил год издания. Книга вышла в свет в 1936 году, более пятидесяти лет назад. На ее страницах еще не встречались такие термины, как пестициды и гербициды, опыливание урожая. А нормативные акты, которые были расписаны так подробно, с тех пор неоднократно пересматривались. Выходило так, что мой брат штудировал, и с завидным упорством, никчемный, устаревший учебник.

В корешке книги торчал сложенный лист бумаги. Это оказался эскиз проекта отцовской фермы, составленный, судя по всему, самим Джекобом. На нем указывались места расположения сарая, навеса для сельхозтехники, зернового бункера. Были очерчены границы и проставлены точные размеры полей, стрелки указывали направление стока вод при осушении. К эскизу была приклеена фотография нашего дома, сделанная — судя по тому, что на окнах уже не было штор, — перед самым сносом. Вероятно, Джекоб съездил туда, чтобы успеть заснять родительский дом, пусть даже и в руинах.

Мне трудно передать чувства, которые овладели мной, когда я взглянул на фото, эскиз, испещренную пометками книгу. Наверное, первой нахлынула досада — что не хватило ума оставить чемодан в покое и отнести сразу же в машину. Ведь я планировал проявить максимум оперативности. Я предполагал, что вещи брата хранят в себе скрытую опасность для меня, и потому заранее настраивал себя на то, что следует быть предельно внимательным и собранным, как будто в комнате повсюду расставлены мины-ловушки. По сути дела, ими могли стать самые безобидные предметы, начиненные бомбовыми зарядами грусти и печали. Из-за собственного любопытства я и наткнулся на такую мину, опрометчиво заглянув в чемодан. И вот теперь сидел на кровати Джекоба, чувствуя, как закипают в глазах слезы, и в темной пустой квартире слышалось мое тяжелое дыхание — предвестник горьких рыданий.

Печаль. Пожалуй, именно это чувство определяло в тот момент мое душевное состояние. Возникло ощущение, будто в груди внезапно созрела злокачественная опухоль, которая давила на легкие, лишая их возможности черпать воздух, так что мне пришлось заглатывать его самому, широко открывая рот. Я по-прежнему был согласен с Сарой в том, что мои действия диктовались крайней необходимостью: ведь, не убей я Сонни и Джекоба, нас бы непременно поймали и отправили за решетку, так что речь шла о самосохранении. И в то же время душой я протестовал против того, что произошло. Я попробовал представить боль, которую испытывал Джекоб, нашпигованный трубками, с изодранными внутренностями; подумал о его планах в отношении фермы, вспомнил пометки в книге, нарисованный эскиз; подумал и о том, что он пришел мне на помощь, застрелил своего лучшего друга, дабы защитить меня, своего брата; и все эти мысли и воспоминания были окрашены печалью.

Я вдруг понял, что Джекоб, по сути, был наивным ребенком. И, что бы Сара ни говорила о случайностях, необходимой самообороне или отсутствии выбора, в том, что произошло с Джекобом, виноват был только я. Я был убийцей, и нечего закрывать на это глаза. На мне лежала ответственность за все, что случилось, на мне лежал тяжкий грех.

Минут десять, может, и пятнадцать я сидел на кровати и плакал, закрыв лицо руками. И совершенно неожиданно для себя самого почувствовал, что слезы приносят облегчение; ко мне вернулись силы, я словно очистился от грехов своих и тут же начал успокаиваться. Я затих, как после приступа рвоты; тело мое, повинуясь собственному желанию, просто перестало сотрясаться от рыданий.

Я выждал какое-то время, но слезы больше не приходили. За окном совсем стемнело. Я слышал, как наверху, над моей головой, кто-то расхаживает взад-вперед по комнате. Половицы громко поскрипывали под тяжелыми шагами. Время от времени за окном раздавался шум от движения автомобилей по Мейн-стрит. Еле слышно потрескивала отопительная батарея.

Я вытер лицо рукой. Свернув эскиз, я вложил его обратно в книгу, бросил ее на дно чемодана и захлопнул крышку. Занимаясь упаковкой вещей Джекоба, я засучил рукава; теперь же аккуратно опустил их и расправил, застегнул манжеты.

Меня чуть пошатывало и немного мутило, как будто я не ел целый день. Я даже начал ощущать, как давит на тело одежда. Лицо мое было еще влажным от слез, и, пока они подсыхали, кожа слегка натягивалась. На губах чувствовался солоноватый привкус.

Еще до того, как подняться с кровати, я уже решил для себя, как реагировать на минутную слабость, которую я допустил в этот вечер. Пусть это останется аномалией, эпизодом в моей жизни, крошечной лагуной отчаяния, в которую я нечаянно плюхнулся, но все-таки сумел выкарабкаться. Саре я ничего не расскажу, сохраню все в тайне. И, когда это повторится, а я не сомневался, что так и будет, я сумею убедить себя в необходимости смириться с тем, что произошло. Что сделано — то сделано, и, только усвоив это, можно жить дальше, приняв смерть брата как неизбежность. Иначе, если уступить отчаянию и боли, печаль может медленно перерасти в сожаление, сожаление в упрек, а упрек в конце концов породит жажду понести наказание. И это отравит мою жизнь. Мне необходимо было обуздать эмоции, загнать их в самые потаенные уголки сознания.

Через минуту-другую я уже был на ногах и надевал куртку. Потом прошел в ванную и умылся. И наконец, заперев за собой дверь, понес чемодан и коробку с постельным бельем к машине.

Приехав домой, я оставил коробки на заднем сиденье. Я знал, что вытащить их сейчас равнозначно тому, чтобы выбросить, а я еще не был морально готов к этому.

Пожалуй, единственным существом, кто вместе со мной скорбел по кончине Джекоба, был Мэри-Бет. За те несколько недель, что он пробыл в нашем доме, с ним произошла удивительная метаморфоза. Он превратился в злого, брехливого пса. На нас стал рычать, а когда мы пытались приласкать его, скалил зубы.

Сара волновалась за Аманду, опасаясь, что собака может броситься на ребенка, и я решил, что лучше держать Мэри-Бет на улице. По утрам, уходя на работу, я стал привязывать его бельевой веревкой к стволу боярышника, что рос во дворе нашего дома, а на ночь запирал в гараже. Новый распорядок, казалось, еще больше злил собаку. Целый день пес сидел на снегу во дворе дома и лаял на проезжавшие мимо машины, на детей, поджидавших на углу школьный автобус, на почтальона, совершавшего свой ежедневный обход. Постоянно дергая веревку, он стер себе шерсть, и на загривке появились проплешины. По ночам, запертый в гараже, он выл — подолгу и протяжно, и вой эхом разносился по спящей улице. Среди соседских ребятишек поползли слухи о том, что наш дом наводнен привидениями и ночью воет вовсе не собака, а призрак моего брата.

Аманда, словно переняв от собаки дурной нрав, стала раздражительной, крикливой, несговорчивой. Плакала она теперь еще больше, и в голосе ее появились резкие нотки, как будто она жаловалась на настоящую боль, а не просто на дискомфорт. Она стала настолько привязана к матери, что, если не видела Сару, не чувствовала ее прикосновения, не слышала ее голоса, тут же заливалась громким плачем. Совпадение жутковатое — но только плюшевый мишка Джекоба мог немного успокоить девочку. Как только начинал петь мужской голос, малышка замирала, и ее тельце, казалось, прислушивалось к словам песенки, запоминало мелодию.

«Братец Жак, братец Жак…»

И лишь ночью, когда становилось уже совсем темно и Аманде очень хотелось спать, мне удавалось угомонить ее.

После долгих уговоров я продал грузовик Джекоба магазину «Рэйклиз» и теперь каждое утро, приезжая на работу, видел его запаркованным на улице, набитым мешками с зерном.

Неделю спустя ко мне на работу заглянул шериф. Его интересовало, что я намерен делать с ружьем Джекоба.

— Сказать по правде, я как-то не задумывался над этим, — сказал я. — Наверное, продам.

Шериф сидел в кресле возле моего стола. На нем была форма, поверх которой он надел темно-зеленую полицейскую куртку. Фуражку он держал на коленях.

— Я так и думал, что ты захочешь продать его, — подхватил он. — Может, ты позволишь мне первому предложить тебе цену?

— Вы хотите купить его?

Он кивнул головой.

— Я давно ищу хорошее охотничье ружье.

Мысль о том, что он может завладеть ружьем Джекоба, повергла меня в некоторое уныние и заронила в душу тревогу. Как бы там ни было, но ружье представляло собой вещественное доказательство, и мне не хотелось, чтобы оно досталось Карлу. Но для отказа у меня не было никакого подходящего предлога.

— Я и не собираюсь торговаться, Карл, — сказал я. — Называйте цену, и ружье ваше.

— Как насчет четырехсот долларов?

Я вяло махнул рукой.

— Отдаю за триста.

— Ты не слишком ловкий коммерсант, Хэнк, — улыбнулся он.

— Я бы ни за что не позволил себе драть с вас три шкуры.

— Четыреста долларов — цена разумная. Я знаю толк в ружьях.

— Ну, хорошо. Как вам будет угодно. Но учтите, что я отдавал его вам за триста.

Карл нахмурился. Я чувствовал, что ему не хотелось переплачивать, но он сознавал, что сам загнал себя в ловушку и теперь придется выкладывать четыре сотни.

— Что, если завтра утром я завезу его к вам в офис, — предложил я, — а чек вы мне вышлете, когда осмотрите ружье повнимательнее?

Он медленно кивнул.

— Мне это подходит.

Потом мы немного поболтали о погоде, о Саре и ребенке. Но, уже собираясь уходить, Карл вновь заговорил о ружье.

— Ты уверен, что хочешь продать его? — спросил он. — Я не хотел бы давить на тебя.

— Да мне оно, в общем-то, и ни к чему, Карл. Никогда в жизни не охотился.

— А отец разве не брал тебя с собой на охоту? — Казалось, его это очень удивило.

— Нет, — ответил я. — Я даже ни разу не стрелял из ружья.

— Ни разу?

Я покачал головой.

Карл какое-то время постоял у стола, уставившись на меня и теребя в руках фуражку. Мне вдруг показалось, что он сейчас опять усядется.

— Но ты ведь знаешь, как стрелять, правда?

Я насторожился. Голос его звучал теперь иначе, в нем не было прежней непринужденности. И вопрос он задал не из простого любопытства и не ради поддержания беседы; его интересовал ответ, и он рассчитывал его получить.

— Думаю, что да, — сказал я.

Он кивнул головой, но от стола все не отходил, словно ожидал услышать что-то еще. Я отвел от него взгляд и уставился на свои руки, лежащие на столе. В ярком свете, падавшем от настольной лампы, волоски на моих пальцах казались седыми. Я сомкнул пальцы в кулаки.

— Ты хорошо знал Сонни? — неожиданно спросил Карл.

Я взглянул на него, чувствуя, как забилось сердце.

— Сонни Мейджора?

Он кивнул головой.

— Не так, чтобы очень. Скорее, шапочное знакомство. Не более того.

— Значит, просто знакомые…

— Да, — подтвердил я. — Здоровались, когда встречались на улице, но никогда не останавливались, чтобы поболтать.

Карл помолчал — по-видимому, переваривая полученную информацию. Потом надел фуражку. Он собирался уходить.

— А что? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Да ничего, просто интересно. — И он слегка улыбнулся мне.

Я поверил ему, мне почему-то казалось, что в его вопросах и в самом деле было больше любопытства, нежели подозрительности. Просто так же, как, зная меня, он не мог предположить, что убийство Джекоба, Сонни и Ненси — моих рук дело, его восприятие Лу с трудом соотносилось с тем, что тот совершил согласно нашей версии. Думаю, он чувствовал, что что-то здесь не так, но не мог угадать, что именно. Карл не вел расследование — он просто пытался восстановить ход событий, выстроить логическую цепочку, отыскав недостающие звенья. Я это знал и потому был уверен, что никакой опасности он не представляет. И все-таки наш разговор меня расстроил. Когда Карл ушел, я еще и еще раз прокрутил в памяти каждое свое слово, каждый жест, выискивая ошибки и промахи, которые могли стать подтверждением моей виновности. Конечно, не стоило так нервничать, тем более что серьезных поводов для этого не было, но все-таки на душе у меня было неспокойно, и всякий раз, как я пытался погасить в душе тревогу, она разгоралась все сильнее.

Саре я рассказал о том, что продал ружье шерифу, но умолчал о его расспросах.

В ту ночь, как раз после визита Карла в мой офис, мы долго не могли сомкнуть глаз: Аманда разбушевалась не на шутку. Мы уложили ее в свою постель, выключили свет, и в темноте Сара укачивала ее на руках, а я все запускал плюшевого медвежонка Джекоба. Было уже далеко за полночь, когда она наконец заснула. Мы с Сарой, совершенно ошалевшие, еще долго сидели в обрушившейся на нас тишине, боясь пошевелиться, дабы не разбудить задремавшего ребенка. Наши ноги соприкасались под одеялом; я чувствовал, как трется о мою икру горячий лоскуток ее нежной кожи.

— Хэнк? — шепнула Сара.

— Что?

— А ты мог бы убить меня из-за денег? — Тон ее был игривым, она явно шутила, но в ее голосе я уловил и нотки искреннего беспокойства.

— Я убил их не из-за денег, — проговорил я.

Я почувствовал, как Сара повернула голову и смотрит на меня в темноте.

— Я пошел на это, чтобы уберечь нас. Спасти от тюрьмы.

Аманда издала какой-то звук, похожий на вздох, и Сара опять стала слегка покачивать ее.

— Хорошо. А мог бы ты убить меня, чтобы избежать тюрьмы? — Нотки беспокойства, заглушая игривый тон, зазвучали уже громче.

— Конечно нет, — сказал я, заваливаясь на спину.

И демонстративно зарылся в подушку, давая понять, что разговор окончен.

— Тогда представь, что у тебя появилась возможность скрыться с деньгами, но ты знаешь, что я могу тебя выдать. Что тогда?

— Ты бы никогда не смогла выдать меня.

— Ну, предположим, намерения мои изменились. И я захотела признаться.

Я выждал какое-то время, потом повернулся к ней.

— Что ты хочешь этим сказать?

Сара сидела, возвышаясь надо мной, словно темная глыба.

— Это просто игра. Мы рассматриваем гипотетическую ситуацию.

Я промолчал.

— Тебя отправят за решетку, — проговорила она.

— Я убил их ради того, чтобы спасти тебя, Сара. Тебя и Аманду.

Сара заерзала, и кровать негромко скрипнула. Я вдруг почувствовал, как она резко отстранилась от меня.

— Ты говорил, что убил Педерсона ради спасения Джекоба!

Я на мгновение задумался. Да, тогда я объяснил ей свое поведение именно так, но меня ведь побудили к этому и другие причины. Я попытался выкрутиться.

— Я не мог поступить иначе, — сказал я. — В перспективе маячила лишь тюрьма. Вы двое — все, что у меня есть.

Я протянул к ней руку, но в темноте нечаянно наткнулся на спящую Аманду. Она проснулась и начала плакать.

— Шшш, — принялась успокаивать ее Сара. Мы оба замерли, вслушиваясь в стихающие вопли младенца.

— Ты когда-нибудь задумывался над тем, что можешь убить Джекоба? — прошептала Сара.

— Это совсем другое. Ты же знаешь.

— Другое?

— Тебе я могу доверять. Ему не мог.

Лишь только произнеся это вслух, я вник в истинный смысл сказанного. Это была полуправда, но я предпочел не высказываться до конца. Мне казалось, что не стоит ворошить прошлое.

Сара задумалась.

— Ты понимаешь, что я имею в виду, — добавил я шепотом.

Я скорее уловил, чем разглядел, как она кивнула. Встав с кровати, она понесла Аманду в колыбельку. Вернувшись, Сара легла и тесно прижалась ко мне. Я ощутил на шее ее дыхание, и по моему телу пробежала дрожь.

После некоторого колебания я спросил:

— А ты могла бы убить меня?

— О, Хэнк. — Она зевнула. — Не думаю, чтобы я вообще могла убить кого-нибудь.

Из гаража донесся вой собаки. «Призрак Джекоба», — подумал я.

Сара приподняла голову и поцеловала меня в щеку.

— Спокойной ночи, — сказала она.

В среду вечером, вернувшись домой с работы, я обнаружил на кухонном столе три газетные вырезки. Это были фотокопии статей из толидской «Блейд». Одна из них была датирована двадцать восьмым ноября 1987 года, и ее заголовок гласил:

КРОВАВЫЙ ДУЭТ УБИВАЕТ ШЕСТЕРЫХ, ПОХИЩАЕТ НАСЛЕДНИЦУ.

НА КОНУ — ОГРОМНЫЙ ВЫКУП.

В статье шла речь об Элис Макмартин, семнадцатилетней дочери детройтского миллионера Байрона Макмартина. Вечером двадцать седьмого ноября Элис была похищена из родительского поместья в Блумфилд-Хиллз, штат Мичиган. Двое похитителей, переодетые в форму офицеров полиции, вооруженные пистолетами и дубинками, ворвались в дом около восьми вечера. Скрытая видеокамера, установленная в доме, запечатлела момент убийства. Злоумышленники заковали в наручники служащих поместья Макмартина — четверых телохранителей, горничную и шофера; потом этих несчастных, с заломленными за спину руками, заставили встать на колени лицом к стене. Похитители, воспользовавшись пистолетами телохранителей, убили всех шестерых выстрелами в затылок.

Байрон Макмартин с супругой, возвратившись домой со светского раута около десяти вечера, обнаружил исчезновение дочери и также шесть трупов. По сведениям из неназванного источника, похитители потребовали выкуп в четыре миллиона восемьсот тысяч долларов в немеченых банкнотах.

Вторая статья так же, как и предыдущая, являлась фотокопией передовицы «Блейд». Она была озаглавлена:

ТЕЛО НАСЛЕДНИЦЫ ОПОЗНАНО АГЕНТАМИ ФБР.

ОТЕЦ ЗАПЛАТИЛ ВЫКУП, НО ПОТЕРЯЛ ДОЧЬ.

Дата и место были обозначены: «Сандаски, Огайо, 8 декабря».

За три дня до этого, говорилось в статье, тело Элис Макмартин — с кляпом во рту и закованной в наручники — было обнаружено в озере Эри местным рыболовом. По всей видимости, труп пролежал в воде немалое время, потому что агенты ФБР смогли опознать девушку только по слепкам зубов. Она была убита выстрелом в затылок и уже потом сброшена в озеро. Вероятно, убийство последовало через двадцать четыре часа после похищения.

Выкуп был уплачен после того, как агенты ФБР убедили отца Элис в том, что это поможет им поймать похитителей.

И последняя вырезка была с третьей страницы все той же «Блейд». Она начиналась броским заголовком:

ФБР УСТАНОВИЛО ЛИЧНОСТИ ПОХИТИТЕЛЕЙ МАКМАРТИН.

Детройт, 14 декабря («Америкэн пресс»).

На основании видеозаписи, сделанной скрытой камерой двадцать седьмого ноября при похищении Элис Макмартин, дочери миллионера, бумажного магната Байрона Макмартина, во время которого были убиты шестеро служащих его поместья, ФБР установило личности двоих подозреваемых и объявило национальный розыск.

Похитителями оказались братья — Стефан Боковски, двадцати шести лет, и Вернон Боковски, тридцати пяти лет, оба уроженцы Флинта, штат Мичиган.

Агенты ФБР, основываясь на версии о том, что один или оба похитителя некогда состояли на службе у мистера Макмартина, изучили тысячи персональных досье, пытаясь сличить фотографии служащих с нечеткими изображениями преступников, зафиксированными на видеопленке. Сходство уловили, открыв досье младшего Боковски. Летом 1984 года он служил садовником в поместье Макмартина.

Личность Вернона Боковски, старшего брата, была установлена после беседы с родителями обоих братьев, Джорджиной и Сайрусом Боковски, жителями Флинта. Как выяснилось, подозреваемые гостили у родителей в течение всего ноября. Сайрус Боковски, с которым корреспондент «Блейд» связался по телефону, сообщил, что не видел своих сыновей с двадцать седьмого ноября. Именно в тот день и было совершено похищение.

В 1986 году Вернон был условно освобожден из миланской исправительной колонии, где он провел семь лет из двадцати четырех, определенных приговором суда в 1977 году за убийство соседа на почве ссоры по поводу продажи автомобиля. ФБР выражало уверенность в том, что им удастся напасть на след и задержать подозреваемых. «Теперь, когда мы установили личности преступников, — сказал один из агентов, — их поимка — дело времени. Они могут бегать от нас сколько им вздумается, но рано или поздно — на следующей ли неделе или в следующем году — мы до них доберемся».

Статья заканчивалась цитатой все того же агента, который выражал негодование по поводу жестокости совершенного преступления:

«Во всем чувствовался холодный расчет, — сказал агент Тейл. — Ясно, что эти негодяи продумали все до мелочей. Они убивали не потому, что поддались панике. Достаточно посмотреть пленку, чтобы убедиться в том, насколько хладнокровно они действовали».

Тейл высказывал предположение, что преступники убили шестерых служащих Макмартина, опасаясь, что они опознают Стефана Боковски.

«Они хотели спрятать концы в воду, — сказал он. — К счастью для нас, они забыли о видеокамере».

Я вернулся к первой заметке и перечитал ее. Потом просмотрел две другие. К последней прилагались три фотографии. На одной из них был запечатлен Стефан Боковски в бытность его служащим в поместье Макмартина — маленький темноволосый юноша с тонкими губами. Глаза его ввалились, и взгляд их был усталым.

Рядом помещалась фотография Вернона. Снимок был сделан в тюрьме, где он отбывал срок. Бородатый мужчина с волевым лицом, челюсти плотно сжаты. Он был гораздо крупнее Стефана. И вообще они не походили на родных братьев.

Третья фотография отражала ту самую сцену убийства, что засняла видеокамера. На ней было видно, как Стефан целится в затылок стоявшему на коленях мужчине.

Я огляделся вокруг. На плите стояла кастрюля, издававшая булькающие звуки. Пахло тушеной говядиной. Сара была наверху, с ребенком. До меня доносилось ее негромкое мурлыканье — казалось, будто она что-то читает вслух. Ее вязанье было небрежно свалено тут же, на столе, и длинные спицы торчали вверх, как в мине-ловушке.

Я в очередной раз перечитал статьи. Закончив, я направился наверх, в спальню.

Сара принимала ванну вместе с Амандой. Когда я вошел, она подняла на меня глаза, потом бросила быстрый взгляд на фотокопии, что я держал в руке. Судя по всему, она гордилась своим открытием. Лицо ее сияло, она торжествовала.

В ванной была настоящая парилка. Я захлопнул за собой дверь и, ослабив узел галстука, уселся на крышку унитаза.

Аманда лежала на спинке в теплой воде и широко улыбалась. Сара сидела, чуть наклонившись вперед, сомкнув руки на затылке у малышки, а бедрами удерживая ее на плаву. Девочка одной ножкой упиралась матери в грудь.

Сара сочиняла сказку для Аманды. При моем появлении она сделала короткую паузу, потом продолжила:

— Королева очень разозлилась. Она выбежала из бального зала, бросая злобные взгляды по сторонам. За ней поспешил король и следом — вся его свита. «Дорогая! — кричал он. — Прости меня!» Он выскочил на улицу и огляделся. «Дорогая! — вновь воскликнул он. — Где же ты?» Потом отдал своим солдатам приказ обыскать город. Но королева как сквозь землю провалилась.

Аманда хихикнула и шлепнула ручонкой по воде — раздался пустой хлюпающий звук. Взбрыкнув ножкой, она угодила Саре в грудь. Сара тоже хихикнула.

Я никак не мог понять, кончилась ли сказка, и на всякий случай выждал еще какое-то время, прежде чем заговорить. Фотокопии газетных вырезок лежали у меня на коленях. Во влажном воздухе слегка запахло химикатами.

Сара чуть повела бедрами, и малышка судорожно глотнула воздух. И мать, и дочь раскраснелись от купания. Концы волос у Сары намокли и слиплись.

— Ты нашла это в библиотеке? — поинтересовался я.

Она кивнула.

— Как я понимаю, это и есть наши денежки, не так ли?

Она опять кивнула и наклонилась поцеловать ребенка в лобик.

— Ты узнал среди них парня из самолета? — спросила она.

Я отыскал последнюю страницу и уставился на фотографии.

— Не могу сказать точно. У него лицо было порядком изъедено.

— Определенно это наши деньги.

— Должно быть, в самолете младший брат. Он был невысокого роста, это я помню. — Я протянул Саре фотографию. — Другой парень очень крупный.

Сара даже не взглянула на снимок. Она любовалась Амандой.

— Они тоже были братьями. Какое фатальное совпадение, ты не находишь?

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что они тоже были братьями — как вы с Джекобом.

Я задумался было над ее словами, но тут же заставил себя выкинуть это из головы. Мне действительно не хотелось заострять сейчас внимание на таких мелочах. Я положил вырезки на край раковины.

— Как тебе удалось отыскать их? — спросил я.

Она нагнулась вперед и вытащила затычку из ванны. Вода тут же хлынула в трубу. Аманда замерла, вслушиваясь в незнакомые звуки.

— Я просто начала просматривать старые газеты — с того времени, как вы нашли самолет. Мне не пришлось долго возиться. Сенсация подавалась на первой странице. Стоило мне увидеть заголовок, как я тут же вспомнила, что когда-то уже читала эту статью.

— Я тоже читал.

— Но тогда это была обычная газетная публикация, не более того. Я не придала ей особого значения.

— Ситуация меняется. Тебе так не кажется?

Она взглянула на меня.

— Почему?

— Мы договаривались, что оставим деньги у себя при условии, что их никто не разыскивает.

— Ну, и?..

— А теперь мы знаем, что их ищут. И уже нельзя не признать, что мы совершаем воровство.

Сара уставилась на меня. Похоже, она пришла в замешательство.

— Это с самого начала было воровством, Хэнк, — сказала она. — Просто раньше мы не знали, у кого крадем. И то, что сейчас нам это известно, в сущности, ничего не меняет.

Она, разумеется, была права. Я понял это сразу, лишь только она заговорила.

— Думаю, это хорошо, что мы знаем происхождение этих денег, — продолжила она. — А то я уже начинала волноваться, что они могут оказаться фальшивыми или мечеными. И вышло бы так, что все наши муки напрасны, и мы никогда не сможем воспользоваться своим сокровищем.

— Но они все-таки могут оказаться мечеными, — возразил я. И почувствовал, как больно кольнула мысль о том, что все эти бумажки не представляют никакой ценности и мне пришлось убить стольких людей ради мешка бумаги. У меня голова пошла кругом: неужели наша борьба, наш страшный выбор в конечном итоге обернутся нашим же поражением?

Но Сара не согласилась со мной.

— Они требовали немеченых денег. Так утверждает газета.

— Может, потому они и убили ее. Получили выкуп и обнаружили…

— Нет, — оборвала меня Сара, указывая на газетные вырезки. — Здесь написано, что они убили ее сразу же. Еще до того, как увидели деньги.

— Но разве мы в состоянии распознать, помечены деньги или нет? Ты что, можешь просветить их ультрафиолетовым лучом или придумать что-то еще?

— Они бы ни за что не дали меченых денег. Риск был слишком велик.

— И все-таки мне кажется…

— Доверься мне, Хэнк. Деньги не помечены, я знаю.

Я промолчал.

— Ты становишься параноиком. Так и ищешь себе поводы для беспокойства.

В ванне, у слива, вода закручивалась в маленькую воронку и с громким хлюпающим звуком уносилась в трубу.

— Теперь у меня возникло желание вернуться в самолет, — проговорил я. — Хочу убедиться, Боковски это или нет.

— А при нем не было бумажника?

— Мне тогда и в голову не пришло проверить.

— Возвращаться глупо, Хэнк. Это все равно что явиться с повинной.

Я в задумчивости уставился на нее, потом неохотно кивнул.

— Да, пожалуй, лучше мне там не появляться.

Сара приподняла Аманду с коленей. Вода из ванны уже ушла.

— Дай полотенце, — попросила она.

Я встал и, сняв с вешалки полотенце, взял малышку из рук Сары, укутал ее и вернулся вместе с ней к унитазу. Усевшись на крышку, я положил Аманду на колени и стал покачивать ее. Девочка захныкала.

— Что меня настораживает, — сказал я, наблюдая за тем, как Сара вытирается, — так это то, что кое-кто знает про деньги.

— Этот человек и сам напуган, Хэнк. Ведь полиции известно его имя.

— ФБР не сомневается в том, что им удастся поймать его. Тогда он расскажет про брата, который скрылся с деньгами на самолете.

— И что?

— Все откроется, Сара. Полиции не составит большого труда сопоставить факты. Карлу известно о том, что я слышал рев самолета где-то в районе заповедника. Он также знает, что Джекоб, Лу, Сонни и Ненси убиты. Представь, что находят самолет, а в нем, как известно, должны быть четыре миллиона долларов… — Я запнулся. Меня вдруг охватила паника, я почувствовал легкую дрожь в мышцах. Жестом руки я указал на фотокопии, лежавшие на умывальнике. — Мы, похоже, оказались в той же ситуации, что и те похитители, забывшие о видеокамере. Я так и знал, что мы что-нибудь упустим из виду.

Сара бросила полотенце в бельевую корзину и прошла к двери, чтобы снять с крючка халат. Она неторопливо оделась, потом, наклонившись ко мне, взяла на руки Аманду.

— Это нам с тобой кажется, что взаимосвязь всех этих событий легко прослеживается, — спокойно проговорила она. — А никто другой этого даже и не заметит.

Ребенок потихоньку успокаивался.

Я поднялся. Чувствуя, что уже начинаю потеть, я снял пиджак и перебросил его через плечо. Рубашка неприятно липла к спине.

— А вдруг после Джекоба, Лу или Ненси осталось что-нибудь — дневник или что-то в этом роде? Что, если один из них проболтался кому-то еще?

— Да ладно тебе, Хэнк, — попыталась успокоить меня Сара. — Ты слишком все усложняешь.

Она улыбнулась и ласково обняла меня одной рукой, ребенок — все еще всхлипывающий — оказался зажатым между нами. Сара продолжала стоять, легонько прижавшись ко мне щекой; ее влажная кожа пахла свежестью и чистотой.

— Ну ты только подумай, какое впечатление ты производишь на окружающих, — промолвила она. — Нормальный парень. Симпатичный, любезный, приветливый. Никому и в голову не придет, что ты способен на такие злодеяния.

День рождения Сары — двенадцатое марта — пришелся на субботу. Мне хотелось, чтобы этот день стал памятным для нас обоих, и не только потому, что Саре исполнялось тридцать, — просто представлялся прекрасный повод также отметить и наши грандиозные приобретения последнего времени — ребенка и деньги. По этому случаю я приготовил два больших подарка; стоимость каждого выходила далеко за пределы моих прежних финансовых возможностей, но теперь, благодаря содержимому заветного рюкзачка, я мог позволить себе такие шикарные жесты.

Моим первым подарком был домик с прилегающим участком земли — кондоминиум во Флориде. Как-то в конце февраля я прочитал в газете рекламное объявление о правительственном аукционе, на котором предполагалось выставить на продажу изъятое у наркомафии имущество. Приводился целый перечень объектов для реализации: среди них были яхты, автомобили, самолеты, мотоциклы, дома, драгоценности, кондоминиумы и даже конезавод. Все это можно было купить по ценам, составляющим менее десяти процентов оценочной стоимости. Аукцион должен был состояться в субботу, пятого марта, в Толидо. Саре я сказал, что этот день будет у меня рабочим, и пятого марта, около девяти утра, уже въезжал в город.

По адресу, указанному в объявлении, почти у самого порта находился небольшой склад. Внутри него рядами стояли стулья, а перед ними возвышался деревянный подиум. Никаких товаров выставлено не было; их фотографии и подробные описания были сброшюрованы и вручались участникам аукциона при входе. Когда я прибыл, в зале сидело уже человек сорок, все мужчины: следом за мной вошли еще несколько посетителей.

С открытием аукциона запаздывали, так что пришлось еще полчаса сидеть и изучать каталог. Я приехал с намерением приобрести что-нибудь из драгоценностей, но, листая глянцевые страницы каталога, все больше склонялся к другим идеям. Четвертым пунктом в списке объектов торгов значился трехкомнатный кондоминиум с видом на море в Форт-Майерсе, во Флориде. Домик был в испанском стиле — покрытый белой штукатуркой, с красной черепичной крышей; имелся солярий. Красивый, даже, можно сказать, роскошный, он привел меня в полный восторг, и я тут же решил, что непременно приобрету его для Сары.

Оценочная стоимость дома составляла триста тридцать пять тысяч долларов, но торги должны были начаться с отметки в пятнадцать тысяч долларов. На моем счете в Ашенвильском банке лежало чуть более тридцати пяти тысяч — сбережения на случай нашего переезда из Форт-Оттова, который мы планировали рано или поздно осуществить. Совершенно неожиданно для самого себя я решил, что, если придется, вполне можно потратить тридцать тысяч из этой суммы. Я рассудил так: в худшем случае, если все-таки вдруг мы вынуждены будем сжечь стодолларовые банкноты, то, продав этот дом во Флориде, мы все равно ничего не проиграем, а даже наверняка получим какую-то прибыль. Так что свою будущую покупку я решил рассматривать в качестве хорошего вложения капитала.

Никогда раньше мне не доводилось участвовать в аукционе, и, когда действо началось, я стал с интересом присматриваться к тому, как торгуются другие. Люди просто поднимали руки, когда ведущий выкрикивал цену; к победителю подходила дама с блокнотом, отводила его в сторону и писала для него какую-то информацию.

В торгах по кондоминиуму во Флориде помимо меня участвовали лишь трое. Цена плавно скользила вверх, перешагнув отметку в двадцать тысяч. По мере ее приближения к тридцати тысячам я все больше нервничал и даже уже начал смиряться с мыслью, что дом мне не достанется, как вдруг мои соперники разом охладели к сделке, и я закончил торг, выиграв на сумме в тридцать одну тысячу долларов.

Дама с блокнотом увлекла меня в сторонку. Она была молода, с тонкими чертами лица и короткими черными волосами. На именной бирке, приколотой к груди, я прочел, что зовут ее мисс Хастингс. Говорила она очень быстро, почти скороговоркой, объясняя, что мне делать дальше.

Она протянула мне открытку. Я должен был переслать чек на полную стоимость покупки по указанному в ней адресу в течение следующей недели. Получатель платежа в течение десяти рабочих дней обязался оформить все необходимые документы. По истечении этого срока, но никак не раньше, я мог зайти по указанному адресу и получить свою собственность — в данном случае документы на право владения домом. Закончив рассказывать и дождавшись, пока я запишу свое имя, адрес и номер телефона, она оставила меня, направившись к следующему покупателю.

Я вернулся на свое место и попытался разобраться в своих чувствах. Только что я связал себя обязательством выплатить тридцать одну тысячу долларов — почти все наши сбережения. С одной стороны, это казалось чудовищной глупостью. Но, сравнивая стоимость моей покупки с той суммой, что мы прятали под кроватью, смешно было переживать из-за таких мелочей. И кроме того, я совершил выгодную сделку — купил такое чудное местечко и всего лишь за десять процентов оценочной стоимости. В конце концов, я ведь четырежды миллионер; пожалуй, мне пора уже выступать в роли солидного покупателя. Вскоре я уже был вполне удовлетворен собственным приобретением, так что в моей походке, пока я пробирался к выходу, появилась некоторая развязность, и мне даже захотелось иметь трость, чтобы помахивать ею при ходьбе.

Моим следующим подарком Саре был огромный рояль. О нем она мечтала с детства. Она не умела играть, так что рояль был ей нужен вовсе не для музицирования — просто, как я думаю, он был для нее неким символом благополучия и достатка, и сейчас момент казался мне самым подходящим для такого подарка.

Я ездил по близлежащим магазинам, обзванивал с работы более дальние, всякий раз удивляясь, как дорого стоят рояли. До этого я не имел ни малейшего представления о цене этого инструмента, да и никогда не задумывался над этим. Я завершил свои поиски, отыскав уцененный рояль, который имел дефект полировки — на крышке расплылось большое, величиной с ладонь, пятно. Рояль обошелся мне в две тысячи четыреста долларов, что, собственно, и составляло остаток на нашем счете.

Я договорился, чтобы инструмент доставили утром двенадцатого марта. Сара в этот день работала. Рояль внесли трое грузчиков — он был без ножек — и быстро собрали его в гостиной. Чудовищных размеров, он выглядел нелепо в этой комнате и вдобавок ко всему заслонял собой всю остальную мебель. Но я остался доволен. Было в нем нечто особенное, что не могло оставить Сару равнодушной; к тому же я не сомневался в том, что в нашем будущем доме он будет смотреться куда лучше.

Я приколол к чехлу, которым прикрыл рояль, красный бант. Рядом с бантом пристроил страничку из каталога с фотографией и описанием нашего будущего владения во Флориде. Потом сел и стал ждать возвращения Сары.

Пожалуй, большее впечатление на Сару произвел рояль, нежели кондоминиум: возможно, сыграло свою роль его физическое присутствие — он стоял в комнате такой большой, осязаемый, его клавиши можно было тронуть, извлечь из них звук; на этом фоне картинка какого-то домика, находящегося за тысячи миль от нас, безусловно, проигрывала. Рояль был реальностью, в то время как дом оставался не более чем обещанием.

— О, Хэнк, — воскликнула Сара тотчас, как увидела рояль, — ты доставил мне такое удовольствие.

Она тут же отбарабанила мелодию «Когда являются святые» — единственную, которую знала. Подняв крышку, осмотрела струны. Потом нажала на педали, пробежала руками по клавишам. Сара попыталась сыграть для Аманды «Братца Жака», но у нее это плохо получалось, и каждый раз, как она брала фальшивую ноту, ребенок начинал плакать.

Уже поздно вечером — после вручения подарков, праздничного ужина, который я сам приготовил — курица по-корнуоллски с подливкой и гарниром из зеленых бобов и картофельного пюре, двух бутылок вина, — мы занялись любовью прямо на крышке рояля.

Идея принадлежала Саре. Меня беспокоило то, что рояль может не выдержать нашего веса, но Сара, раздевшись, быстро взобралась на крышку и вытянулась на ней, оперевшись на локти и широко расставив ноги.

— Иди ко мне, — с улыбкой поманила она. Мы оба были немного пьяны.

Я освободился от одежды и медленно, все время прислушиваясь, не похрустывают ли ножки инструмента, взобрался наверх и склонился над Сарой.

Это был незабываемый сеанс секса. Пустоты рояля эхом вторили нашим стонам и возвращали их нам в несколько измененной тональности, добавляя резонанса и сочности, обволакивая мягкой вибрацией туго натянутых струн.

— Это начало нашей новой жизни, — прошептала Сара в разгар любовных ласк, прижавшись губами к моему уху, так что дыхание ее выплескивалось шумно и страстно, как у подводного пловца.

Кивнув в знак согласия, я уперся коленом в крышку рояля, и мощная конструкция, казалось, застонала — долгое скорбное эхо пронеслось по деревянному корпусу, и его вибрация дрожью отозвалась в наших обнаженных телах.

Когда мы закончили, Сара достала из шкафа в коридоре бутыль полировальной жидкости и стерла с крышки капельки нашего пота.

В понедельник, во время перерыва на ленч, я заскочил на кладбище и не спеша обошел несколько могил, на надгробных плитах которых прочитал знакомые имена — Джекоба, родителей, Педерсона, Лу, Ненси, Сонни.

Был серый, облачный, ненастный полдень, небо низко нависало над землей и давило своей тяжестью. Веяло какой-то безысходностью и пустотой. За церковным кладбищем маячил лишь горизонт. На могиле Педерсона лежал букет хризантем; желтые и красные, они больше походили на пятна краски, которую выплеснул на надгробие проходивший мимо вандал, чем на символ искренней скорби, коим и было их предназначение.

В церкви Сэйнт-Джуд кто-то репетировал на органе. Его низкие утробные звуки проникали сквозь толстую кирпичную стену и угнетали своей монотонностью.

Снег за то время, что прошло после похорон, так ни разу и не выпал, и новые надгробия выделялись огромными черными глыбами.

Когда я был маленьким, смерть представлялась мне неким водоемом. Чем-то похожим на лужу — может, чуть темнее и глубже; и когда ты подходил к ней, она притягивала тебя к себе и засасывала в свой глубины. Не знаю, откуда взялся именно этот образ, но жил он в моем сознании довольно долго — пожалуй, лет до десяти-одиннадцати. Возможно, он возник из рассказов матери, когда она пыталась объяснить нам таинство смерти. Если так, то, значит, и Джекобу смерть являлась именно в этом образе.

Свежие могилы тоже выглядели как лужи.

Перед уходом с кладбища я немного постоял у нашего фамильного захоронения. Имя Джекоба было высечено прямо под именем отца. В правом нижнем углу могильной плиты еще оставалось место, предназначенное для меня; я это знал, и мне было приятно сознавать, что, если только я не умру в ближайшие несколько месяцев, оно так и останется пустовать. Я надеялся быть похороненным далеко отсюда, под другим именем, и меня это радовало. Такого душевного подъема я не испытывал уже давно. Пожалуй, в первый и последний раз я почувствовал уверенность в том, что поступил правильно. То, что мы в итоге приобрели, стоило цены, которую пришлось заплатить. Мы расставались с прежней жизнью. Когда-то этот кусок гранита был моей судьбой, моим уделом, но я вырвался из этого плена. Через несколько месяцев я окунусь в мир совершенно иных радостей и наслаждений, освобожусь от всего, что прежде связывало меня, мешало жить достойно. Я создам себя заново, вычерчу свой собственный путь. Отныне я сам буду определять свою судьбу.

В четверг, вернувшись вечером с работы, я застал Сару на кухне в слезах.

Я не сразу догадался, что она плачет. Поначалу я лишь уловил скрытую напряженность, некоторую официальность; возникло ощущение, будто Сара злится на меня. Она стояла возле раковины и мыла посуду. Я вошел на кухню, все еще в костюме и при галстуке, и, присев к столу, дабы создать ей компанию, поинтересовался, как прошел у нее день; Сара отвечала односложно, с трудом выдавливая из себя какие-то звуки. На меня она не смотрела; казалось, ее внимание полностью приковано к собственным рукам, орудующим в мыльной пене.

— С тобой все в порядке? — не выдержав, спросил я.

Сара кивнула, но даже не обернулась ко мне. Плечи ее поникли, она как будто сгорбилась. В раковине зазвенели тарелки.

— Сара?

Она не откликнулась. Я встал и, приблизившись к ней, легонько коснулся ее плеча — она оцепенела словно в испуге.

— В чем дело? — Заглянув ей в лицо, я увидел, что по щекам ее медленно катятся слезы.

Сара не была слезлива; я мог бы по пальцам пересчитать, сколько раз видел ее плачущей. Это случалось лишь в самые трагические минуты, так что моей первой реакцией на ее слезы была паника. Я тут же подумал о ребенке.

— Где Аманда? — выпалил я.

Сара продолжала возиться с посудой. Отвернувшись, она тихонько всхлипнула.

— Наверху.

— С ней все в порядке?

Сара кивнула.

— Она спит.

Я протянул руку к крану и выключил воду. На кухне сразу воцарилась гнетущая тишина — от этого на душе стало еще тревожнее.

— Что происходит? — спросил я. И скользнул рукой по ее спине, заключая в объятия. Сара на какое-то мгновение замерла, руки ее безжизненно свесились в воду — казалось, будто они сломаны в запястьях. Внезапно она подалась назад, и долго сдерживаемые рыдания наконец прорвались наружу. Я притянул ее к себе и крепко обнял.

Она немного поплакала, уткнувшись в меня и обхватив за шею мокрыми руками; я чувствовал, как стекает мне на спину мыльная вода.

— Все хорошо, — прошептал я. — Все хорошо.

Когда она успокоилась, я подвел ее к столу.

— Я больше не могу работать в библиотеке, — сказала она присаживаясь.

— Тебя уволили? — По правде говоря, я не мог себе представить, чтобы такое было возможно.

Она покачала головой.

— Меня попросили не приносить больше Аманду. Посетители жалуются на шум. — Она утерла щеку рукой. — Сказали, что мне можно будет вернуться, когда девочка подрастет и перестанет плакать.

Я наклонился и взял ее за руку.

— Тебе вовсе не обязательно сейчас работать.

— Я знаю. Просто…

— У нас и без того теперь достаточно денег. — Я улыбнулся.

— Я знаю, — повторила она.

— По-моему, не стоит расстраиваться из-за такой ерунды.

— О, Хэнк. Я совсем не из-за этого.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Тогда из-за чего же?

Сара опять вытерла слезы. Потом закрыла глаза.

— Это сложно объяснить. Просто все как-то сразу навалилось.

— Ты имеешь в виду то, что мы совершили?

Голос мой, должно быть, прозвучал как-то странно — взволнованно, а может, и испуганно, — потому что она тут же открыла глаза. И в упор посмотрела на меня. Потом покачала головой.

— Все это ерунда, — проговорила она. — Я просто устала.

В уик-энд началась оттепель.

В субботу температура воздуха перешагнула нулевую отметку, и весь мир, казалось, начал таять и плавиться. По небу плыли огромные белоснежные облака, влажный южный ветер нежно подталкивал их к северу. В воздухе витал обманчивый запах весны.

В воскресенье стало еще теплее; столбик термометра неумолимо поднимался вверх, оживляя таяние снега. Ближе к полудню в снегу начали появляться проталины, в которых чернела земля. Вечером, выйдя во двор, чтобы отвязать собаку и загнать ее в гараж, я увидел, что она сидит в луже грязи глубиной в дюйм. Земля скидывала снежный покров.

В ту ночь я никак не мог заснуть. Вода шумно капала с карнизов, и этот монотонный звук, похожий на тиканье часов, не смолкал ни на миг. Дом стонал и поскрипывал. Чувствовалось какое-то движение в воздухе — природа освобождалась, стряхивала с себя все лишнее.

Я лежал в постели и пытался расслабиться, заставляя себя дышать глубоко и медленно, но, стоило мне закрыть глаза, и я тут же видел перед собой самолет — распластанный на брюхе, высвободившийся из-под снега, сверкающий своим металлическим панцирем в лучах солнца, словно маяк в ночи, притягивающий к себе людские взоры. Я чувствовал его нетерпение, страстное желание быть поскорее обнаруженным.

В среду со мной произошел странный случай. Я сидел за рабочим столом, выверяя бухгалтерский отчет, когда вдруг явственно расслышал доносившийся из коридора голос Джекоба.

Конечно же, голос не мог принадлежать ему, но его тембр был настолько знаком, что я не смог побороть искушение встать из-за стола, подойти к двери и выглянуть наружу.

В коридоре стоял какой-то толстяк; я видел его впервые. Он не был нашим клиентом. Скорее всего, этот человек просто проезжал мимо и заглянул, чтобы узнать дорогу.

Старый, лысоватый, с густыми отвислыми усами, он был ничуть не похож на Джекоба. Его манера разговора, жесты тоже были чужими, и постепенно иллюзия того, что он говорит голосом моего брата, исчезала. Речь его уже казалась мне гортанной, интонации резковатыми.

Но стоило мне закрыть глаза, как я вновь услышал голос Джекоба. Я замер, вслушиваясь в его звучание, чувствуя, как разливается в душе грусть и боль утраты.

Это было всепоглощающее чувство, сильнее которого я еще никогда не испытывал, и его физический эффект был сравним разве что с приступом тошноты. Я чуть согнулся в поясе, словно меня ударили по животу.

— Мистер Митчелл? — услышал я обращенный ко мне голос.

Я открыл глаза и выпрямился. Черил, сидевшая за контрольным прилавком, сочувственно смотрела на меня. Толстяк стоял посреди коридора, правой рукой пощипывая кончик уса.

— С вами все в порядке? — спросила Черил. Она, казалось, готова была кинуться мне на помощь.

Я попытался припомнить, не выдал ли я себя каким-нибудь стоном, вздохом или иным звуком, но в памяти возник пробел.

— Все хорошо, — сказал я. Прокашлявшись, я улыбнулся толстяку. Он дружески кивнул мне головой, и я ответил ему тем же.

Потом вернулся в свой кабинет и захлопнул за собой дверь.

В тот же вечер, просматривая газету, я наткнулся на публикацию о грандиозной афере, которую какие-то мошенники недавно провернули в одном из штатов, выманив миллионы долларов у доверчивых граждан.

В местной газете, говорилось в статье, было помещено фальшивое объявление о правительственной распродаже конфискованной у наркомафии собственности. Участники аукциона, справедливо полагавшие, что, раз торги проводятся правительством, обмана быть не может, приобретали объекты собственности, представленные лишь на картинках. Мошенники рассадили среди покупателей своих сообщников, которые искусственно подогревали страсти вокруг торгов. Жертвы этого надувательства, честно оплатив свои покупки чеками и радуясь тому, что сделали выгодные приобретения — ведь цены их составляли менее десяти процентов реальной стоимости, — явившись через две недели для получения документов, обнаружили, что купленный ими товар — не более чем картинка в каталоге.

Новость эту я воспринял с удивительным спокойствием. Расчеты по моему чеку были произведены накануне; я сам заходил в банк, чтобы удостовериться в этом. Остаток моего счета значился в сумме одна тысяча восемьсот семьдесят восемь долларов и двадцать один пенс. Тридцать одну тысячу, то есть практически все наши сбережения, я выбросил на ветер, но поверить в это до сих пор не мог.

Трагизм ситуации состоял в том, что все произошло так тихо и буднично. Да, это была катастрофа — пожалуй, первая в моей жизни, — но почему-то она не стала для меня потрясением, явилась без лишней помпы — так, крохотная заметка в газете, даже не на первой полосе. Так что и реакция моя вполне вписывалась в рамки этой обыденности. Мне же необходима была встряска — чтобы в ночи раздался телефонный звонок, за окнами слышалось завывание сирен, а в груди полыхала огнем боль.

Сам того не ожидая, я чувствовал себя уверенным и невозмутимым, а вовсе не убитым горем. Пока в моем сознании жила мечта о рюкзаке, набитом деньгами, потеря тридцати одной тысячи казалась пустячной, нелепым промахом. И мысль о том, что кто-то украл у нас эти деньги, как ни странно, даже согревала меня. Теперь я точно знал, что где-то есть ребята — такие же злодеи, как и я, а может, и хуже, — целая шайка мошенников, кочующая по стране и отнимающая у граждан их сбережения. На этом фоне мои преступления казались не такими уж бесчеловечными.

Во всяком случае, представлялись чуть более понятными и объяснимыми.

Разумеется, к моим ощущениям примешивался и страх — холодный и липкий, он проклевывался, словно зернышко, в обретенном мною спокойствии. Страховочные стропы, которые я свил в самом начале нашего спуска в пропасть — а ими была идея сжечь деньги при первой же опасности, — оказались перерезанными. Теперь мы уже не могли позволить себе расстаться с деньгами, независимо от того, какими неприятностями грозило обернуться для нас в будущем обретенное богатство. Отныне, кроме этих денег, у нас не осталось ничего. Последняя надежда вырваться из их плена ускользнула, и это не давало мне покоя, порождало страх. Я оказался в ловушке: мне было ясно, что отныне все наши решения в том, что касается денег, будут продиктованы жестокой зависимостью от них, и уже не желания будут определять наши поступки, а лишь суровая необходимость.

Прочитав заметку, я вырвал ее из газеты и спустил в унитаз. Мне не хотелось, чтобы Сара узнала об этом. Во всяком случае, до тех пор, пока мы не окажемся далеко отсюда и в полной безопасности.

Поздно вечером, отвязывая Мэри-Бет от дерева, чтобы отвести его в гараж, я заметил, что проплешины под ошейником приобрели чудовищные размеры. Теперь это уже были мокрые, кровоточащие раны, из которых сочился гной. Шерсть вокруг них слиплась от грязи.

Во мне шевельнулась жалость. Опустившись на колени возле пса, я попытался ослабить ошейник, но, стоило мне лишь дотронуться до него, как Мэри-Бет, наклонив голову, очень быстро и ловко укусил меня за запястье.

Я в ужасе вскочил на ноги, а пес съежился от страха, забившись в грязь. Меня еще ни разу не кусала собака, и я не знал, как на это реагировать. Моей первой мыслью было избить Мэри-Бет и оставить его на всю ночь во дворе, но потом я все-таки передумал. Я понял, что на самом деле не сержусь на него, просто мне хотелось изобразить злость.

Я осторожно ощупал запястье. Солнце село, и во дворе было темно, так что разглядеть все равно ничего бы не удалось, но мне показалось, что кожу пес не прокусил. Он лишь тяпнул меня, а вовсе не стремился растерзать.

Мэри-Бет лежал в грязи и лизал лапы. Я понимал, что с ним нужно что-то делать. Пес был слаб, жалок; он, как зверь в зоопарке, сидел целыми днями на привязи, а по ночам — взаперти.

В прихожей зажегся свет, и из-за двери выглянула Сара.

— Хэнк? — позвала она.

Я обернулся, все еще прикрывая запястье другой рукой.

— Что ты там делаешь? — спросила она.

— Меня укусила собака.

— Что? — Сара не расслышала.

— Ничего. — Нагнувшись, я осторожно взялся за ошейник. Мэри-Бет не сопротивлялся.

— Увожу пса в гараж, — крикнул я Саре.

В четверг, поздно ночью, я открыл глаза и сел в постели — меня буквально трясло от какого-то неосознанного волнения, граничащего с паникой. Во сне мой больной мозг родил очередной план, и я поспешил посвятить в него Сару.

— Сара, — шепнул я, коснувшись ее плеча.

Она откатилась подальше от моей руки и что-то невнятно пробормотала.

Я зажег свет и повернул ее лицом к себе.

— Сара, — снова прошептал я, уставившись на нее в ожидании, когда она откроет глаза. Увидев, что она наконец проснулась, я сказал: — Я знаю, как избавиться от самолета.

— Что? — Сара бросила взгляд на колыбельку Аманды, потом, щурясь от света лампы, полусонная, обернулась ко мне.

— Я возьму напрокат автоген. Мы отправимся в лес и распилим самолет на маленькие кусочки.

— Автоген?

— Останки самолета мы закопаем в лесу.

Она уставилась на меня, пытаясь вникнуть в смысл моих слов.

— Самолет — это последняя оставшаяся улика, — продолжал я. — Нам бы только от него избавиться, и тогда уж можно будет ни о чем больше не беспокоиться.

Сара села в кровати. Откинула с лица упавшие пряди волос.

— Ты хочешь разрезать самолет?

— Это необходимо сделать до того, как его обнаружат. — Я сделал паузу, обдумывая сценарий дальнейших действий. — Можем сделать это завтра. Я возьму выходной. Найдем контору, где можно взять напрокат…

— Хэнк, — перебила она меня.

Что-то в ее голосе заставило меня замолчать и взглянуть на нее. Лицо ее выражало неподдельный страх. Руки она крепко прижимала к груди.

— В чем дело? — спросил я.

— Прислушайся к самому себе. К тому, что ты несешь.

Озадаченный, я тупо смотрел на нее.

— Ты, похоже, сошел с ума. Мы не можем идти с автогеном в лес и резать самолет. Это же бред какой-то.

Лишь только услышав это, я понял, что Сара, как всегда, права. Идея моя выглядела абсурдной и скорее напоминала сонное бормотание.

— Мы должны успокоиться, взять себя в руки, — сказала Сара. — Нельзя становиться заложниками ситуации.

— Я лишь хотел…

— Нужно положить этому конец. Что сделано — то сделано. Жизнь продолжается.

Я попытался взять ее за руку, надеясь этим жестом продемонстрировать, что со мной все в порядке, но она отстранилась от меня.

— Если мы будем и дальше заниматься самобичеванием, — проговорила она, — кончится тем, что мы потеряем все.

Аманда вскрикнула, но тут же затихла. Мы оба посмотрели в ее сторону.

— Получится так, что мы в конце концов признаемся, — прошептала Сара.

Я покачал головой.

— Я не намерен признаваться.

— Мы так близки к финишу, Хэнк. Скоро кто-нибудь обязательно найдет самолет, поднимется большой переполох, но постепенно люди начнут забывать о случившемся. И тогда мы сможем уехать. Заберем деньги и скроемся.

Сара закрыла глаза, словно рисуя в своем воображении картину нашего отъезда. Вскоре она опять устремила взгляд на меня.

— Деньги ведь здесь, совсем рядом. — Она похлопала ладонью по матрацу. — Прямо под нами. Они будут нашими, если только мы сумеем их сохранить.

Я смотрел на нее. Свет от настольной лампы, падая ей на волосы, вырисовывал над ее головой золотистый нимб.

— Но разве тебе иногда не бывает горько? — спросил я.

— Горько?

— Да. От сознания того, что мы совершили?

— Конечно, — кивнула она. — Я ни на минуту не расстаюсь с этим ощущением.

Я вздохнул, испытав облегчение от ее признания.

— Но как бы то ни было, мы должны научиться жить с этим чувством. Воспринимать случившееся как любую другую невзгоду.

— Но разве это возможно? Ведь я убил своего брата.

— Это не твоя вина, Хэнк. У тебя не было выбора. Поверь мне. — Она коснулась моей руки. — Потому что это правда.

Я ничего не сказал, и она, слегка прижав мою руку к матрацу, придвинулась ближе.

— Ты понял?

Не отводя от меня взгляда, Сара сильнее сжала мою руку. Потом посмотрела на часы. Голова ее вынырнула из луча света, и нимб исчез. На часах было три семнадцать утра. Мысленно я все повторял слова Сары: «Это не твоя вина».

— Иди сюда. — Сара распахнула объятия. Я прильнул к ней, и она, обняв меня, медленно склонила мою голову к подушке.

— Все образуется, — прошептала она. — Обещаю тебе.

Она выждала какое-то время, словно пытаясь убедиться в том, что я больше не собираюсь вскакивать; потом повернулась на другой бок и погасила свет.

Мы молча лежали в темноте, как вдруг во дворе завыл Мэри-Бет.

— Я пристрелю его, — сказал я. — Хочу избавить его от страданий.

— О, Хэнк. — Сара вздохнула уже в полудреме. Она лежала на некотором расстоянии от меня, и простыни в ложбинке между нами быстро остывали. — Пора уже покончить со стрельбой.

Ближе к рассвету вернулась зима. Прорвался северный ветер, и снова повеяло холодом.

В пятницу утром, когда я ехал на работу, начался снегопад.

9

Снег шел весь день не переставая. Тяжелые хлопья кружились над землей, и казалось, будто кто-то щедрой рукой разбрасывает их с неба. Посетители несли снег в «Рэйклиз», стряхивая его с плеч и ботинок; он собирался на кафельном пороге у входа в магазин и, тая, растекался лужицами. Снегопад вызвал всеобщее волнение и радостное возбуждение своей внезапностью, натиском, загадочной тишиной, которой он окутал город. В голосах, доносившихся из коридора, сквозили праздничные интонации, дружелюбие и веселье.

Для меня же снегопад оказался не допингом, а, скорее, транквилизатором. Он успокоил меня и придал уверенности. Отложив в сторону дела, я все утро просидел за рабочим столом, уставившись в окно. Я смотрел, как ложится на город снег, как скрадывает он контуры машин и зданий, вымарывая краски, облекая все вокруг в белый цвет, выписывая безликий пейзаж. Я смотрел, как он заметает кладбище, что находилось по ту сторону дороги, укутывая черные плиты на могилах Джекоба, Лу, Ненси, Сонни. И, закрыв глаза, представлял, как он вьется над заповедником, сквозь ветви чахлых деревец в саду, проторивая себе путь к земле, и медленно, снежинка за снежинкой, засыпает самолет.

Я принял логику рассуждений Сары — действительно, будет лучше, если самолет найдут. Найдут, чтобы вскоре забыть о его существовании, — в результате у нас наконец появится возможность уехать и начать новую жизнь. Но я знал и другое: пока самолет лежит в ложбине, мы — в безопасности. И втайне молил: «Дай Бог, чтобы никому не пришло в голову связать убийства с деньгами, что находились в самолете. Пусть эти линии никогда не пересекутся в сознании людей».

Глядя в окно на падающий снег, я строил воздушные замки, мечтая о том, как мы будем жить на новом месте, мысленно прикидывая, где лучше обосноваться. Воображение рисовало яхты, авиалайнеры «Конкорд», в голове мелькали названия заграничных стран. Я представлял, как мы с Сарой занимаемся любовью на берегу затерянного в океане острова, как я удивляю ее дорогими подарками с местных базаров: экзотическими духами, изящными статуэтками из дерева и слоновой кости, драгоценными камнями всевозможных размеров и цветов.

А снег все падал и падал, заметая утренние следы прохожих и свежерасчищенную дорогу.

Примерно за полчаса до окончания рабочего дня мне позвонил шериф Дженкинс.

— Привет, Хэнк. Занят?

— Не так, чтобы очень, — ответил я. — Подчищаю дела к выходным.

— Не сможешь сейчас подскочить ко мне? Тут у меня один человек, которому ты мог бы кое в чем помочь.

— И кто же это?

— Его зовут Нил Бакстер. Он из ФБР.

Шагая по заснеженной улице, я мысленно твердил: «Это не имеет никакого отношения к тому, что я совершил. Они бы не стали меня вызывать, если бы хотели арестовать. Они бы сами явились в «Рэйклиз».

Офис Карла находился в городской ратуше — приземистом, двухэтажном кирпичном здании с короткой бетонной лестницей, ведущей к подъезду. Я остановился на нижней ступеньке, возле алюминиевого флагштока, и попытался собраться с мыслями. Стряхнул с волос снег. Расстегнул пальто, поправил узел галстука.

Карла я встретил в холле. Казалось, он поджидал меня. Шериф улыбался, приветствуя меня как старого друга. Взяв под руку, он повел меня налево, к своему кабинету.

На самом деле у него их было два — большой служил приемной, а из него дверь вела во внутренний, размером поменьше. Жена Карла, Линда — невысокая миловидная женщина, печатала на машинке в приемной. Она улыбнулась, когда мы вошли, и шепотом поздоровалась. В открытую дверь я разглядел мужчину, сидевшего ко мне спиной. Он был высокий, с короткой стрижкой и одет в темно-серый костюм.

Я прошел вслед за Карлом во внутренний кабинет, и он закрыл за нами дверь; стук пишущей машинки из приемной стал почти не слышен. Обстановка в этой комнатушке была более чем скромной: деревянный стол, три пластиковых стула и шкафчики с картотекой, выстроившиеся в ряд вдоль стены напротив окна. На шкафах стояли две фотографии: на одной была снята Линда с кошкой на коленях, на другой — запечатлен весь клан Дженкинсов: дети, внуки, двоюродные братья и сестры, племянники и племянницы, зятья и невестки — все собрались на лужайке перед желтым домиком с голубыми ставнями. На рабочем столе Карла были аккуратно расставлены письменные приборы. Меленький американский флаг, укрепленный на пластмассовой подставке, стоял возле жестяной банки с желтыми карандашами и каменным пресс-папье, в котором, пожалуй, и необходимости-то не было за отсутствием на столе бумаг. Позади стола я разглядел стенной шкафчик со стеклянными дверцами — для хранения охотничьих ружей.

— Это агент Бакстер, — произнес Карл. Мужчина поднялся со стула и повернулся ко мне лицом. Он чуть подался вперед, чтобы пожать мне руку, причем свою перед этим незаметно вытер о брючину. Фэбээровец был худощавый, широкоплечий, с круглым лицом и плоским носом, как у боксера. Его рукопожатие было твердым и решительным, и, пока Карл представлял нас друг другу, он не отводил от меня взгляда. Странно, но лицо его показалось мне знакомым — он напоминал то ли известного киноактера, то ли спортсмена, — но я никак не мог вспомнить кого же именно; сходство было слишком мимолетным. Он был элегантен, с виду энергичен, и чувствовалась в нем спокойная уверенность профессионала.

Мы сели, и Карл обратился ко мне с вопросом:

— Ты помнишь тот день, зимой, когда я встретил вас возле заповедника?

— Да, — кивнул я, чувствуя, как щупальца страха начинают расползаться по телу.

— Джекоб ведь говорил тогда, что несколькими днями раньше вы слышали рев пикирующего самолета?

Я снова кивнул.

— Не смог бы ты рассказать агенту Бакстеру поподробнее, что именно вы слышали?

Я не видел пути к отступлению, не было никакой возможности солгать или уйти от вопроса, так что пришлось выполнить просьбу Карла. Я воспроизвел в памяти историю, сочиненную Джекобом, и пересказал ее агенту ФБР.

— Шел снег, — начал я. — Сильный, как сегодня, так что мы не были уверены в том, что самолет падал. Звук был такой, будто барахлил мотор. Мы остановились у обочины дороги, чтобы прислушаться повнимательнее, но так больше ничего и не расслышали — ни грохота крушения, ни рева мотора, ровным счетом ничего.

Ни Карл, ни агент Бакстер не проронили ни слова.

— Возможно, это был просто-напросто шум аэросаней, — добавил я.

Агент Бакстер держал на колене маленький черный блокнот. По ходу моего рассказа он делал в нем кое-какие пометки.

— Вы помните дату? — спросил он.

— Мы встретились с шерифом в канун Нового года. А то, о чем мы говорим, произошло несколькими днями раньше.

— Но это случилось недалеко от того места, где я вас видел? — спросил Карл. — Возле Андерс-парка?

— Верно.

— С какой стороны вы ехали?

— С южной. Мы находились недалеко от въезда в парк.

— Вы проезжали мимо фермы Педерсона?

Я кивнул; сердцебиение усиливалось, и я уже начинал ощущать пульсирующую боль в висках.

— Вы не согласитесь съездить с нами туда завтра? — спросил агент Бакстер.

Я растерянно взглянул на него.

— В заповедник?

— Мы отправимся утром, — уточнил Карл. — Когда кончится снегопад.

С моего пальто стекал на пол растаявший снег. Я начал стряхивать его, но, заметив, как дрожат у меня руки, остановился.

— А в чем, собственно, дело? — спросил я. Возникла короткая пауза: стражи порядка, видимо, задумались над тем, кому из них следует мне ответить и насколько откровенно. Наконец агент Бакстер еле заметным жестом руки передал слово Карлу.

— ФБР ищет самолет, — сообщил тот.

— Разумеется, информация эта строго конфиденциальна, — добавил агент.

— Я уверен, что Хэнк это понимает.

Агент ФБР откинулся на стуле, скрестив ноги. Его черные ботинки были начищены до блеска, и на них кое-где сверкали капельки воды, оставшиеся после прогулки по снегу. Он посмотрел на меня долгим, пронизывающим взглядом.

— В июле прошлого года, — начал он, — на выезде из Чикагского Федерального резервного банка была ограблена бронемашина. В начале расследования мы предполагали, что ограбление было инсценировано и на самом деле кража денег произошла в стенах банка, но эта версия нас так ни к чему и не привела. И вот в декабре был арестован за убийство своей давней подружки водитель той самой машины. Когда его адвокат сообщил ему, что преступление тянет на двадцать пять лет лишения свободы, он тут же бросился звонить нам, чтобы заявить о своем желании дать важные свидетельские показания.

— И сдал своих приятелей, — догадался я.

— Вот именно. Но он все равно имел на них зуб, поскольку после кражи они смылись, не отдав ему причитающуюся долю, так что он без сожаления выдал их следствию, и мы пошли на то, чтобы сбавить ему срок наказания.

— А вы поймали грабителей?

— Мы выследили их в Детройте, их родном городе, и установили круглосуточное наблюдение за их квартирой.

— Наблюдение? Почему же вы сразу не арестовали их?

— Мы хотели взять их с деньгами. У нас не было уверенности в том, что они начали их тратить. Оба они имели работу и на паях снимали убогую квартирку в районе стадиона, так что мы предположили, что ребята просто выжидают, хотят убедиться, что их уже не разыскивают. К сожалению, наблюдение наше себя не оправдало, и подозреваемые скрылись. Одного из них мы задержали на следующий же день при попытке пересечь канадскую границу, но другой исчез. Мы уже потеряли надежду разыскать его, когда моему коллеге позвонил осведомитель и сообщил, что подозреваемый собирается взлететь на маленьком самолете с аэродрома на окраине Детройта. Мы спешно выехали на место, но перехватить самолет не успели — он уже оторвался от земли.

— А разве нельзя было вылететь следом за ним? — спросил я.

— В этом не было необходимости.

— Маршрут его следования был уже известен, — вставил Карл с нескрываемым удовольствием. Он откинулся на стуле и с ухмылкой взглянул на агента. Бакстер не удостоил его вниманием.

— Осведомитель сообщил нам предполагаемое место приземления самолета. Это был еще один маленький аэродром, на этот раз на севере Цинциннати. — Агент сделал паузу и, нахмурившись, уставился на меня. — К сожалению, самолет так и не приземлился.

— Может быть, он полетел в другом направлении?

— Возможно, но сомнительно. По ряду причин мы склонны считать информацию нашего осведомителя абсолютно достоверной.

— Полагают, что самолет потерпел аварию, — вмешался Карл. — И потому агенты ФБР прослеживают его маршрут, следуя из города в город.

— А деньги были в самолете? — спросил я.

— Думаем, что да, — сказал агент.

— Большая сумма?

Агент Бакстер метнул взгляд в сторону Карла. Потом посмотрел на меня.

— Несколько миллионов долларов.

Я тихонько присвистнул и повел бровями, изображая искренне изумление.

— Мы хотели бы выехать на место часов в девять утра, — сказал Карл, — как только уляжется метель. Ты сможешь отправиться с нами?

— Карл, я же не видел, как самолет падал. Я лишь слышал рев мотора.

Оба выжидательно уставились на меня.

— То есть я хочу сказать, что сомневаюсь в успехе этой поездки.

— Мы понимаем, что это всего лишь смелое предположение, мистер Митчелл, — сказал агент Бакстер. — Но на данном этапе расследования в нашем распоряжении имеются одни только гипотезы.

— Нет, просто я не смогу вам ничего показать. Я ведь даже не выходил из машины. С таким же успехом вы одни можете проехать по Андерс-парк-роуд и увидеть то же самое.

— И все-таки мы будем вам очень признательны, если вы согласитесь составить нам компанию. Всякое может случиться — вдруг на месте вы вспомните еще что-нибудь.

— Может, тебя не устраивает время? — спросил Карл. — Давай поедем пораньше, если хочешь.

Я поймал себя на том, что помимо собственной воли качаю головой.

Карл с ухмылкой взглянул на меня.

— Когда вернемся, я угощу тебя кофейком.

Я уже собрался уходить, но агент Бакстер попросил меня задержаться еще на минуту.

— Я думаю, мистер Митчелл, — проговорил он, не сводя с меня глаз, — мне не стоит лишний раз обращать ваше внимание на конфиденциальность нашей беседы. По правде говоря, вся эта история не делает чести нашему ведомству. Мы были бы крайне огорчены, если пресса каким-то образом пронюхает о ней.

Не успел я ответить, как в разговор вступил Карл.

— Пресса, черт бы ее побрал. В этих лесах зарыты четыре миллиона долларов. Одно неосторожное слово — и тут начнется такая охота за сокровищем! Этого нам только не хватало.

Он рассмеялся и панибратски подмигнул мне на прощание. Агент Бакстер холодно улыбнулся.

Когда я вернулся домой, у Сары уже был готов ужин.

— Ограбление? — задумчиво произнесла она, выслушав мой рассказ о визите к Карлу. И с сомнением покачала головой. — Как бы не так.

Я сидел напротив нее за кухонным столом, наблюдая, как она кладет себе в тарелку жареную цыплячью ножку. У меня на тарелке уже лежала такая же.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ограбление — это все блеф, Хэнк. Похищение ребенка — вот из-за чего разгорелся тот скандал.

— Но я же не выдумываю, Сара. И не строю догадок. Я говорил с человеком из ФБР, и он сказал мне, откуда тянется след.

Нахмурившись, она уткнулась в тарелку и принялась ковырять вилкой в рисе. Аманда лежала в люльке, которую Сара поставила рядом, на полу. Вид у малышки был такой, будто она собиралась расплакаться.

— Он разыскивает самолет с деньгами, — сказал я. — Не станешь же ты утверждать, что здесь, в округе, валяется несколько таких самолетов.

— У нас стодолларовые банкноты, Хэнк. Если бы ограбили бронемашину, в мешке имелись бы билеты и по пятьдесят, и по двадцать, и по десять долларов.

— Ты меня не слушаешь. Я же только что сказал тебе, что лично говорил с ним.

— Наши деньги — старые. В Федеральном резервном банке могли похитить только новые. В банках старые банкноты уничтожают и тут же заменяют новыми.

— Так ты хочешь сказать, что он лжет?

Сара, казалось, меня не слышала. Покусывая губу, она смотрела на люльку с ребенком. Потом, внезапно повернувшись, устремила на меня взволнованный взгляд.

— А он показал тебе свои документы?

— С какой стати он должен это делать?

Она уронила вилку на тарелку, резко отодвинула стул и выбежала из кухни.

— Сара? — опешив, крикнул я ей вслед.

— Подожди, — бросила она на ходу.

Как только она исчезла, Аманда разразилась громким плачем. Я даже не взглянул в ее сторону. Мысли мои были заняты тем, как вернуть деньги обратно в самолет, не оставив при этом никаких следов. Я скреб ножом по цыплячьей ножке, соскабливая с кости кусочки мяса.

Аманда наращивала мощь своих воплей; тельце ее напряглось, как сжатый кулак, лицо стало пурпурным.

— Шшш, — прошептал я и, опустив голову, уставился на медленно остывающую еду. Нужно идти сегодня ночью, понял я, сразу после ужина, пока не кончился снегопад. Я должен проделать все это в темноте. Оставлю себе три пачки — как раз хватит, чтобы возместить потери от покупки кондоминиума, а все остальное отнесу назад.

Сара вернулась с листком бумаги. Она села на место; на лице ее было написано ликование, щеки полыхали от радостного волнения, и бумагу она протянула мне, как подарок.

Я тут же узнал ее. Это была фотокопия заметки о похищении ребенка.

— Что? — недоуменно спросил я.

Она ухмыльнулась.

— Это же он, не так ли?

Она склонилась над люлькой и ласково коснулась головки Аманды. Девочка затихла.

Я внимательно просмотрел газетную вырезку. Это была третья заметка — та, что с фотографиями. Я вгляделся в лица обоих братьев — сначала младшего, потом старшего и опять младшего в стоп-кадре, запечатлевшем его в форме полицейского.

— Он ищет своего брата, — проговорила Сара. Глаза мои вернулись к фотографии в центре, и на одно короткое мгновение в голове промелькнула догадка. Было что-то знакомое в глазах этого человека, в форме его скул, в посадке головы. И тут же ощущение сходства исчезло; его подавили другие бросающиеся в глаза внешние признаки — борода и густые волосы, коренастая фигура, сдвинутые брови.

— Ты хочешь сказать, что это Вернон? Старший брат? — Я положил газетную вырезку на середину стола.

Сара, все еще улыбаясь, кивнула. Никто из нас к еде так до сих пор и не притронулся. Все уже остыло; соус, которым был полит цыпленок, превратился в желе. Я внимательно разглядывал фотоснимок, заставляя себя узнать агента Бакстера в Верноне Боковски. Я сосредоточился, прищурился, и мне вдруг удалось уловить сходство, но опять-таки лишь на мгновение. Фотографии было уже несколько лет. Она была нечеткой, расплывчатой, потемневшей от времени.

— Это не он, — сказал я. — Тот парень, с которым я сегодня встречался, худощавый. — Я отодвинул газету в сторону. — У него короткая стрижка и никакой бороды.

— Но мог же он похудеть, Хэнк. Мог подстричься и сбрить бороду. — Сара перевела взгляд с меня на газету и обратно. — Не станешь же ты утверждать, что такое невозможно.

— Нет, но мне просто кажется, что это не он.

— Наверняка это он. Я чувствую.

— Он вполне смахивает на агента ФБР, Сара. Держится так уверенно, профессионально, как кинозвезда. Выдержанный, холеный, великолепный темный костюм…

— Любой справится с этой ролью, — слегка раздраженно проговорила она и хлопнула ладонью по листку бумаги. — К тому же у него уже был опыт перевоплощения, когда он наряжался полицейским, чтобы похитить девушку. Почему бы ему теперь не выступить в роли агента ФБР, чтобы вернуть полученный однажды выкуп?

— Но это же так рискованно. Ему приходится останавливаться в каждом городе по пути в Цинциннати, заходить в полицейские участки, в каждом из которых, я уверен, имеются его портреты. Это же равносильно тому, чтобы самому бежать в расставленные сети.

— Поставь себя на его место, — усмехнулась Сара. — Твой брат, прихватив все денежки, садится в самолет и исчезает в неизвестном направлении. Ты уверен, что он потерпел аварию, но ждешь и ждешь известий об этом, а их все нет. Разве ты не попытался бы сам разыскать его?

Я задумался, уставившись на разложенные на столе фотографии.

— Ты бы тоже не сдался. По крайней мере, попробовал бы вернуть то, что тебе принадлежит.

— И все-таки он гораздо стройнее, — тихо произнес я.

— Вспомни, на что пришлось пойти нам, лишь бы сберечь эти деньги. Так что его ухищрения — ничто по сравнению с нашими злодеяниями.

— Ты не права, Сара. У тебя просто разыгралось воображение.

— Неужели ты думаешь, что ФБР стало бы искать самолет таким способом? Посылать какого-то агента, чтобы он колесил по всему штату? Скорее, они дали бы объявление о розыске.

— Они не хотят, чтобы сведения просочились в прессу.

— Ну, тогда они могли просто обзвонить полицейские участки.

— Почему же тогда сам похититель не стал обзванивать полицейские участки? Это было бы надежнее. Меньше шансов быть пойманным.

Сара покачала головой.

— Он хочет иметь возможность контролировать ситуацию, ему важно убедить окружающих в правдоподобности своей версии. Убедить своим внешним видом, манерой поведения. Так, как убедил тебя. По телефону этого не добьешься.

Я воспроизвел в памяти свой разговор с агентом Бакстером, акцентируя внимание на мелочах, которые могли бы стать подтверждением догадок Сары. Я вспомнил, как он вытер ладонь о брючину, прежде чем протянуть мне руку для пожатия. Видимо, она была влажной от пота. Вспомнил и о том, как он настаивал на конфиденциальности, опасаясь, что информация может просочиться в прессу.

— Я не знаю…

— Призови на помощь воображение, Хэнк. Представь его с длинными волосами, бородатым.

Я вздохнул.

— Да какая вообще разница, кто он?

Она взяла вилку и ткнула ею в цыпленка.

— Что ты имеешь в виду? — В ее голосе смешались сомнение и подозрительность.

— Если даже мы и решим, что он и есть похититель девушки, неужели мы сможем повлиять на то, что должно произойти завтра?

Сара отрезала кусочек мяса и отправила его в рот. Жевала она медленно, словно опасалась, что пища может быть отравлена.

— Разумеется, сможем, — наконец ответила она.

— Давай исходить из того, что он действительно агент ФБР.

— Но мы же уже решили, что это не так.

— И все-таки: порассуждаем гипотетически.

— Хорошо. — Вилка ее замерла над тарелкой. Сара была готова к спору.

— Что бы я должен был сделать в таком случае?

— Отвести его к самолету.

— Да, но тогда мне пришлось бы сходить туда самому сегодня вечером и положить деньги на место.

Она уронила вилку на тарелку.

— Ты не сделаешь этого, — воскликнула она.

— Придется, Сара. Ведь я — единственный подозреваемый в этом деле. Как только мы покинем город, ФБР заинтересуется нашим исчезновением и объявит розыск.

— Но неужели после всего, что тебе пришлось совершить, ты сможешь вот так просто сдаться?

— Что нам пришлось совершить, — поправил я ее.

Она оставила мою реплику без внимания.

— Нет никакой необходимости в том, чтобы возвращать деньги, Хэнк. Если ты отведешь его к самолету, никаких подозрений в отношении тебя не возникнет. Следов в лесу не осталось, так что никому и в голову не придет, что кто-то там уже побывал. В самолете найдут пятьсот тысяч, и останется предположить, что информация осведомителя была ложной и пилот спрятал оставшуюся часть денег где-нибудь в другом месте.

Я взвесил сказанное. Пожалуй, рассуждения Сары не были лишены здравого смысла. Безусловно, ее план был рискованным, но не в большей степени, чем моя идея вернуться к самолету и положить на место деньги.

— О'кей, — сказал я. — Итак, если мы решим, что он действительно агент ФБР, я наберусь смелости и отведу его к самолету.

Сара кивнула.

— А если мы придем к выводу, что он — похититель?

— Ты никуда не пойдешь.

— Почему?

— Потому что он — убийца. Он убил всех этих людей — охранников, шофера, горничную, девушку. Ты позвонишь Карлу и извинишься, что не сможешь поехать с ними. Придумаешь какую-нибудь отговорку. Скажем, что заболел ребенок и тебе надо везти его к доктору.

— Но я тоже убийца, Сара. Так что это еще ни о чем не говорит.

— Как только он увидит самолет, он пристрелит вас обоих. Вот почему он хочет, чтобы ты тоже пошел вместе с ними. Так он сможет избавиться от всех свидетелей сразу.

— Если я не пойду, его отвезет Карл.

— И что?

— Следуя твоей логике, как только они найдут самолет, этот парень убьет его.

Сара задумалась. Когда она заговорила, голос ее прозвучал тихо, и в нем угадывались нотки стыдливости.

— Это для нас не так уж и плохо, — сказала она. — Новое убийство, которое он совершит, отодвинет на задний план сомнения в нашей причастности к делу. Наши персоны уже вряд ли заинтересуют следствие.

— Но, если мы признаём, что этот парень — Вернон, это равносильно тому, что мы подставляем Карла. Это так же мерзко, как если бы нам пришлось убивать его самим.

— Эти двое — единственные, от кого исходит угроза для нас. Только они могут нащупать нить, которая связывает тебя с самолетом.

— А тебя не будет мучить совесть? Если Карла убьют по нашей вине?

— Нашей вины здесь не будет, Хэнк. Я хочу лишь одного: чтобы ты оставался в стороне.

— Но если мы узнаем…

— Что ты хочешь? Предупредить Карла?

— Тебе не кажется, что мы должны это сделать?

— Ну и что ты ему скажешь? Как ты объяснишь свои подозрения?

Нахмурившись, я вперил взгляд в тарелку. Сара была права: предупредить Карла можно было, лишь рассказав ему о том, что мы нашли на борту самолета.

— Может так случиться, что он и не убьет его, — предположила Сара. — Это всего лишь наши догадки. Он вполне может забрать деньги и скрыться.

Я очень сомневался в этом; думаю, и Сара тоже. Мы оба сосредоточились на еде.

— У тебя нет выбора, Хэнк.

Я вздохнул. История повторялась — мы опять были вынуждены убеждать себя в том, что выбора нет.

— Как бы то ни было, вопрос остается открытым.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что мы не выясним личность этого парня до тех пор, пока все не кончится.

Сара задумчиво смотрела на Аманду. Малышка подняла ручонки вверх, и казалось, будто она протягивает одну матери, а другую — мне. У меня даже возникло желание ответить ей пожатием. Но я подавил его, зная, что ребенок лишь расплачется.

— Можно позвонить в детройтское отделение ФБР, — предложила Сара. — И спросить агента Бакстера.

— Уже поздно. Офис, должно быть, закрыт.

— Дождемся утра.

— Я встречаюсь с ними в девять. Вряд ли офис откроется раньше.

— Задержи их на какое-то время. Я позвоню в Детройт из дома, а ты перезвонишь мне с работы.

— А если выяснится, что такого агента не существует?

— Тогда ты откажешься от поездки. Скажешь Карлу, что я только что позвонила тебе из дома — заболел ребенок, и тебе нужно срочно вернуться.

— А если существование агента Бакстера подтвердится?

— Ты поедешь с ними и выведешь их к самолету.

Я нахмурился.

— В любом случае мы рискуем, так ведь?

— По крайней мере, все прояснится. Период ожидания закончился. Теперь следует быть готовыми к стремительному развитию событий.

Аманда негромко взвизгнула, словно напомнила о себе. Сара склонилась над люлькой и коснулась руки дочурки. Ужин так и стоял передо мной — холодный и уже несъедобный.

— Скоро мы уедем отсюда, — сказала Сара, скорее в утешение Аманде, нежели мне. — Уедем, и все будет хорошо. Прихватим наши денежки, изменим имена, и никто нас не найдет. — Она оторвалась от ребенка и, чуть улыбнувшись мне, добавила: — Теперь уже ждать осталось недолго.

Вскоре после полуночи я открыл глаза, разбуженный возней Аманды. Обычно перед тем как разразиться безудержным плачем, она в течение нескольких минут тихонько гукала, покряхтывала, икала. Вот и сейчас я услышал эти знакомые звуки, напоминавшие холостой ход автомобильного двигателя, за которыми вскоре должен был последовать пронзительный душераздирающий вопль.

Я выбрался из-под одеяла, прошел босиком через всю комнату и вытащил девочку из колыбельки. Сара спала на животе, и стоило мне ускользнуть, как она тут же притянула к себе мою подушку.

Я постоял возле люльки, укачивая Аманду на руках и нашептывая ей ласковые слова, однако утихомирить ее было не так-то просто; моих увещеваний ей явно было недостаточно, и она оповестила меня об этом, издав громкий утробный звук, похожий на продолжительную отрыжку, так что мне пришлось спешно перенести ее в комнату для гостей, пока дочка не разбудила свою маму. Я взгромоздился вместе с ней на кровать, укутав нас обоих одеялом.

Я начинал находить удовольствие в этих ночных бдениях. Это было единственное время суток, когда я мог наслаждаться близостью ее хрупкого тельца. Днем, когда я прикасался к ней, малышка тут же заливалась плачем, и только по ночам я мог держать дочку на руках, гладить ее личико, нежно целовать в лобик. Только ночью мне удавалось успокоить ее и убаюкать.

Ее постоянный плач угнетал меня, вызывая ощущение собственной вины. Стоило мне остаться с ней наедине, как Аманда тут же закатывалась в крике. Педиатр, наблюдавший девочку, и сам не мог сказать с уверенностью, когда же придет конец этим истерикам, хотя и заверял нас в том, что явление это временное, — так проходит адаптация чувствительной детской психики к окружающей обстановке. К его доводам я относился с пониманием, и все-таки, несмотря на все мои попытки не поддаваться эмоциям, не мог избавиться от двойственного чувства, которое рождали во мне капризы дочери. Испытывая к ней нежность и жалость, я в то же время не мог подавить в себе вспышки отвращения. Мне казалось, что ее плач — не что иное, как проявление дурного характера, врожденной нервозности и раздражительности, и Бог наградил ее этим в наказание мне. Девочка словно отказывалась принимать мою любовь.

Не знаю, чем объяснить, но по ночам эти тревожные симптомы исчезали. Аманда тянулась ко мне, и меня переполняла любовь к ней. Я склонял голову к ее личику и впитывал нежный, душистый аромат ее тельца. Я прижимал малышку к своей груди, и ее ручонки пощипывали мою кожу, ощупывали нос, глаза, уши.

— Шшш, — тихонько приговаривал я и шептал ее имя.

В комнате было холодно и темно. Дверь я оставил открытой, и в ее проеме просматривался холл. Казалось, его голые белые стены светятся в темноте.

Постепенно Аманда начала успокаиваться. Головка ее покачивалась в такт размеренному дыханию, ручонки сжимались в кулачки. Ножками она упиралась мне в грудь.

Я задремал, и дважды мне приснилось, что она уже научилась говорить. Вот она сидит за кухонным столом и ест с ножом и вилкой. Бормочет что-то, издавая глубокие гортанные звуки, устремив взгляд прямо перед собой, словно уставившись в телевизионную камеру. В ее речи мелькают названия цветов — голубой, желтый, оранжевый, лиловый, зеленый, черный; марок автомобилей — «понтиак», «мерседес», «шевроле», «ягуар», «тойота», «фольксваген»; деревьев — клен, слива, ива, дуб, бук, мирт. Мы с Сарой, замерев в удивленном молчании, вслушиваемся в этот лепет. Вдруг она начинает перечислять имена: Педерсон, Сонни, Ненси, Лу, Джекоб… При упоминании имени брата я встаю и влепляю ей пощечину. Каждый раз сон мой заканчивался на этой пощечине — я просыпался от ее звонкого шлепка, — и каждый раз в сознании возникала мысль о том, что, не ударь я девочку, она продолжала бы и дальше перечислять имена. И списку этому не было бы конца.

Когда Аманда совсем затихла, я стал прислушиваться к дыханию дома. Снегопад прошел, и поднялся ветер. Стены поскрипывали под его порывами — так стонет корабль под натиском волн. Когда ветер усиливался, слышно было, как дрожат стекла окон. Почувствовав озноб, я поплотнее укутался в одеяло.

Аманду уже можно было нести обратно в спальню — она засыпала, но я почему-то медлил. Мне хотелось еще немного побыть с ней, такой спокойной, умиротворенной.

Мы сидели на кровати Джекоба. Мысль об этом, непрошеная и неожиданная, оживила в памяти воспоминание о том, как он лежал здесь, пьяный, и я наклонился к нему, чтобы поцеловать и пожелать спокойной ночи. Машинально я поднес к носу одеяло и вдохнул, пытаясь уловить запах Джекоба, хотя и понимал, что это нереально.

«Поцелуй Иуды», — прошептал тогда Джекоб.

За окном раздался шум от проезжавшей мимо снегоуборочной машины; глухо шуршали ее скребки и щетки. Я взглянул на Аманду. Она вольготно раскинулась у меня на руках, как будто крепко спала, но глаза ее все еще были приоткрыты и поблескивали в темноте, словно стеклянные бусинки.

Я сидел не шелохнувшись в ожидании рассвета, чувствуя, как давят на меня мои проблемы, скручиваясь где-то внутри в тугой узел. Меня не покидала мысль о том, что все мои дальнейшие шаги, какими бы разумными они ни казались, обречены на провал.

Я вдруг понял, что лучшим решением в сложившейся ситуации, хотя и самым безжалостным, могло бы стать мое бегство. Прихватив деньги, я бы оставил Сару с Амандой и просто растворился в ночи. Я мог бы начать жизнь с нуля, совсем иную, отрекшись от своего имени и прошлого. Закрыв глаза, я представил, как покупаю новый автомобиль — иностранный, спортивный, сверкающий яркой краской, не задумываясь о его стоимости, не обременяя себя заботами об оформлении кредита и сроках его погашения, — просто отсчитываю стодолларовые купюры, передавая их в руки изумленного торговца. Я представил себе, как путешествую в этой новой машине; в багажнике — лишь один чемодан; новую одежду покупаю, когда старая становится грязной; переезжаю из отеля в отель — все непременно роскошные, с бассейнами и саунами, спортзалами и королевскими кроватями; путь мой лежит через всю страну, меня манят новые города, и я все дальше от дома, от Огайо, где прожил всю свою жизнь.

А почему бы и нет? Если я смог убить родного брата, значит, способен на все. Я исполнен порока, я — преступник.

Прямо надо мной, на чердаке, взвыл ветер. Я перевел взгляд на Аманду на ее мерцающие во тьме глаза.

Я мог бы убить и ее. Завернуть в одеяло и задушить. Или, схватив за щиколотки, ударить о стену. Стиснуть ее голову в руках, пока она не лопнет. Я мог бы убить и Сару тоже, подкрасться и задушить во сне, зажав рот подушкой, или размозжить ей голову кулаками.

Страшные видения проносились в моем сознании, сменяя друг друга, как в калейдоскопе. Я с ужасом подумал, что действительно могу совершить все это. Если смог вообразить, спланировать, значит, способен и осуществить. Все дело в том, как распорядится разум моими руками. Для меня нет ничего невозможного.

В коридоре раздался шорох, и когда я поднял взгляд, то увидел стоявшую в дверях Сару. Она была в халате, перехваченном поясом; волосы сколоты на затылке.

— Хэнк?

Словно застигнутый врасплох, я безмолвно уставился на нее. Кровавые видения медленно отступили, оставив в подсознании крохотные впадинки, в которых осело чувство вины.

«Конечно же, нет, — вихрем пронеслось в голове. — Я ведь так люблю их».

Склонив голову, я потерся губами о реснички Аманды.

— Она никак не могла заснуть, — прошептал я.

Сара прошла в комнату, и половицы скрипнули под ее ногами. Она уселась рядом со мной, и я прикрыл ее одеялом, одной рукой приобняв за талию. Она обвила ногами мои ноги, склонила голову мне на плечо.

— Расскажи ей сказку, — попросила она.

— Я не знаю сказок.

— Тогда тебе придется сочинить свою.

Я задумался, но в голову ничего не шло.

— Помоги мне, — прошептал я.

— Жили однажды король и королева. — Она сделала паузу в надежде услышать от меня продолжение.

— Жили однажды король и королева, — подхватил я.

— Красивая королева.

— Красивая королева, — кивнул я головой, — и очень мудрый король. Жили они в замке у реки, а кругом простирались бескрайние поля.

Я запнулся, не зная, как продолжить.

— Они были богаты?

— Нет. Обыкновенные. Как все другие короли и королевы.

— А король участвовал в сражениях?

— Только когда приходилось.

— Расскажи о какой-нибудь битве.

Я опять задумался. Внезапно в голове промелькнула идея, которая показалась мне удачной.

— Однажды, — сказал я, — король бродил по лесу и наткнулся на старый деревянный ящик. Сначала он подумал, что это гроб. Форма была очень похожей, и крышка прибита гвоздями, но лежал он не в земле, а прямо на траве. И был тяжелее гроба. Король попытался приподнять его, но лишь растянул себе мышцы.

— И что же было в этом ящике? — спросила Сара, но я пропустил ее вопрос мимо ушей.

— Король отправился домой рассказать королеве о своей находке. «Королева, — начал он…»

— Дорогая, — шепнула Сара.

— Дорогая?

— Да, так он обычно обращался к ней. Дорогая.

— «Дорогая, — сказал король, — я нашел тяжелый ящик в лесу. Пойдем со мной, ты поможешь мне донести его до дома». Они принесли ящик в замок, и король позвал в тронный зал двух своих герцогов, чтобы они помогли ему снять крышку.

— И внутри оказалась ведьма, — предположила Сара.

— Нет. Ящик был набит золотом. Сверкающими золотыми слитками.

— Золотом? — заволновалась Сара, и меня вдруг охватило сомнение. Моя идея уже не казалась мне столь удачной. — И сколько там было золота?

— Много, — ответил я. — Больше, чем им когда-либо доводилось видеть.

— Они обрадовались?

— Скорее, испугались. Они поняли, что теперь соседи-короли начнут им завидовать и посылать свои армии, чтобы отвоевать сокровища. Придется собирать собственное войско и копать новый ров вокруг замка, пока не распространился слух о золоте. Иначе можно было лишиться не только богатства, но и всего королевства. И вот король предупредил своих герцогов, чтобы они не разглашали тайну, и в награду за молчание пообещал каждому долю сокровищ.

Я сделал паузу и украдкой взглянул на Сару, стараясь угадать, уловила ли она скрытый намек. Пожалуй, что нет: она не шелохнулась и сидела, ожидая продолжения сказки.

— Шли дни, и король приступил к рытью нового рва. И вдруг по королевству поползли слухи о найденном сокровище. Они дошли и до королевы, и она сказала королю: «Дорогой, с герцогами нужно что-то делать».

— О, Хэнк, — вздохнув, произнесла Сара, и в голосе ее прозвучала боль.

— Король согласился с ней, и они решили убить неверных герцогов. Но, поскольку устроить публичную казнь можно было, лишь обнародовав факт разглашения тайны, король с королевой организовали рыцарский турнир и подстроили так, что один из герцогов погиб, сраженный копьем, а другой был затоптан лошадью.

— И один из них был братом короля?

Я замотал было головой, но вдруг неожиданно для себя сказал:

— Да.

— И таким образом деньги были спасены?

— Золото, а не деньги.

— Так золото было спасено? Король вырыл ров, набрал войско?

— Нет. Сразу же после убийства герцогов замок был окружен войсками соседей.

Я замолчал. Опустив взгляд, я увидел, что Аманда лежит, уставившись на меня. Она слушала мою сказку. В комнате было темно и холодно, но мы чувствовали себя уютно под теплым одеялом.

Сара скользнула рукой по моему животу и потянулась к ребенку. Я смотрел, как она гладит ее лобик кончиками пальцев.

— И какой же был конец? — спросила она. Я ощущал на плече тяжесть ее головы.

— Король уединился, чтобы подумать. Вернувшись, он застал свою королеву у бойницы в стене замка. Король был взволнован, бледен, губы его дрожали, когда он склонил голову, чтобы поцеловать королеве руку. «Дорогая, — сказал он, — наверное, нам не стоило открывать ящик. Было бы лучше, если бы мы оставили его в лесу».

— Королева целует короля в лоб, — продолжила за меня Сара, приподняв голову, чтобы поцеловать меня в лоб. — Она говорит: «Дорогой, сейчас не время говорить об этом. Войска готовы к сражению». И указывает на окрестные поля, сплошь занятые вражескими полчищами.

— Когда же нужно было говорить об этом?

— В самом начале, дорогой. Прежде чем открывать ящик.

— Но тогда мы этого не сделали. Мы не знали всего того, что знаем сейчас.

Она чуть запрокинула назад голову, пытаясь разглядеть в темноте мое лицо.

— Ты действительно смог бы отступить? Если бы представилась такая возможность?

Я помолчал. Заговорив, я так и не ответил на ее вопрос. Лишь прошептал:

— Нужно было сразу же сдать деньги.

Сара ничего не сказала в ответ на мое признание, лишь теснее прижалась ко мне. Ребенок уснул, и я ощущал мягкое тепло на своей груди.

— Сейчас уже слишком поздно, Хэнк, — прошептала Сара. — Слишком поздно.

10

Ранним утром, еще до восхода солнца, снег начал таять. Его сход был таким же бурным и стремительным, как и нашествие; природа как будто торопилась исправить допущенную накануне досадную ошибку. Столбик термометра резко скакнул вверх, и землю окутала серая дымка, в которой трудно было различить рассвет. Со стоном, шипением и хлюпаньем снег быстро превращался в слякоть, а она, еще быстрее, в воду, так что к восьми утра, когда я уже был на пути к городу, дороги, еще вчера скованные льдом, утопали в жидкой грязи.

Карл был у себя в офисе; я застал его за газетой.

— Ты что-то очень рано, Хэнк, — сказал он, когда, подняв взгляд, увидел меня в дверях своего кабинета. — Мы тронемся не раньше девяти.

В пустынном офисе голос его прозвучал слишком громко и, как всегда, бодро. Карл встретил меня радушно, как будто ему и впрямь было одиноко и он страдал от отсутствия компании. Он налил мне чашечку кофе, предложил булочку, и мы присели к столу.

— Я хотел заскочить в магазин, — пояснил я, — но забыл ключи.

— Тебе доверяют ключи? — ухмыльнулся Карл. Над его верхней губой обозначились усики из сахарной пудры.

Я кивнул.

— Мое лицо внушает доверие.

Шериф внимательно вгляделся в мое лицо — гораздо внимательнее, чем мне бы хотелось.

— Да, — согласился он. — Пожалуй, так оно и есть.

Он вытер рот и посмотрел в окно, в направлении магазина «Рэйклиз», что находился по ту сторону улицы.

— Мне придется дождаться, пока придет Том, — сказал я. — Это будет не раньше девяти, так что может так случиться, что я задержу вас на несколько минут.

Карл, чуть поджав губы, все еще смотрел на магазин.

— Ничего страшного, — проговорил он. — Мы можем подождать.

За окном было сыро и слякотно. Начинал моросить дождик.

— И все-таки как ты думаешь, может там находиться самолет? — спросил Карл.

Я еле заметно покачал головой, изобразив сомнение.

— Вряд ли. Думаю, если бы самолет падал, мы бы слышали грохот.

Карл медленно кивнул.

— Да уж наверняка.

— Я чувствую себя неловко. Не надо было вообще рассказывать про этот эпизод. Теперь этому парню придется попусту тратить время.

— Думаю, его это не смущает. Он, похоже, совсем отчаялся. Исколесил весь штат, и все без толку.

Мы немного помолчали. Потом я спросил:

— Он вам показывал удостоверение или что-нибудь в этом роде?

— Удостоверение?

— Мне всегда было интересно, они выглядят так же, как в кино?

— А как в кино?

— Ну, знаете, такие яркие, серебристые, а посередине — большие буквы: Ф-Б-Р.

— Да, конечно, такие же.

— Он вам показывал свое?

Карлу пришлось на мгновение задуматься. Потом он покачал головой.

— Нет, но мне доводилось видеть документы сотрудников ФБР. — И он подмигнул мне. — Я уверен, что, если ты попросишь, он тебе обязательно покажет.

— Да нет, — махнув рукой, сказал я. — Я просто так спросил, из любопытства. Глупость, конечно.

Мы оба вернулись к своему кофе. Карл откусил еще кусок булочки и уткнулся в газету, я же уставился в окно, наблюдая, как медленно катит мимо грузовичок, и в его кузове сиротливо жмется в угол намокший пес. Я подумал о Мэри-Бет, и он тут же ожил перед глазами — холодный и несчастный, на короткой привязи у боярышника во дворе моего дома.

Стоило этому видению выкристаллизоваться в моем сознании, как произошло нечто странное. У меня в голове неожиданно созрел план. Это было подобно озарению: я ведь даже не пытался ничего придумывать, просто сидел в теплом и душном офисе Карла с чашкой кофе в руках, перед недоеденной булкой, лежавшей на краю стола. И вдруг понял, что нужно делать.

Отвернувшись от окна, я перевел взгляд на стеклянный шкафчик с оружием, что находился за спиной у Карла.

— Вы не могли бы одолжить мне оружие? — спросил я.

Шериф оторвался от газеты и, прищурившись, посмотрел на меня. Он опять перемазался в сахарной пудре, и это придавало ему какой-то ребяческий, несерьёзный вид.

— Оружие?

— Да. Пистолет.

— Зачем тебе понадобился пистолет, Хэнк? — Карл, казалось, был искренне удивлен.

— Хочу отделаться от собаки Джекоба.

— Ты хочешь пристрелить ее?

— Да. Мэри-Бет никак не смирится с отсутствием Джекоба. Он становится все агрессивнее, и я уже всерьез опасаюсь за ребенка. — Я сделал паузу, прежде чем решиться солгать. — На днях он укусил Сару.

— И здорово?

— Достаточно, чтобы нас хорошенько напугать. Теперь она заставляет меня держать собаку в гараже.

— Почему бы тебе не отвезти его к ветеринару? Пит Миллер усыпит его.

Я сделал вид, что обдумываю предложение Карла; потом, вздохнув, покачал головой.

— Я должен сделать это сам, Карл. Собака была лучшим другом Джекоба. И, если уж ей суждено погибнуть, думаю, Джекоб предпочел бы, чтобы я сам пристрелил ее.

— Тебе приходилось стрелять собак?

— Нет, я вообще ни в кого не стрелял.

— Это мерзкое занятие, Хэнк. Хуже не придумаешь. Я бы на твоем месте отвез ее к Питу.

— Нет, — сказал я, — мне кажется, это не лучший выход.

Карл нахмурился.

— Пистолет мне нужен всего лишь на один день, Карл. Я пристрелю собаку сегодня же днем и к вечеру верну оружие.

— А ты умеешь им пользоваться?

— Вы бы мне объяснили, что нужно делать.

— Ты что, вывезешь пса куда-нибудь в поле и там пристрелишь его?

— Я бы хотел сделать это близ нашей фермы. Там же и закопать его. Думаю, Джекоб одобрил бы это.

Карл с серьезным видом, нахмурив брови, какое-то время размышлял.

— Что ж, пожалуй, я смогу одолжить тебе оружие, — проговорил он наконец.

— Вы меня очень выручите, Карл.

Он развернулся на стуле и посмотрел на свою коллекцию.

— Так ты хотел пистолет?

Я кивнул и привстал со стула, чтобы получше разглядеть содержимое стеклянного шкафчика.

— Как насчет этого? — И я указал на черный револьвер, висевший на крючке в правом углу. Он был похож на тот, что Карл носил на ремне.

Карл достал из кармана ключи, открыл стеклянную дверцу и вытащил пистолет. Потом сел к столу, выдвинул верхний ящик и извлек оттуда маленькую коробочку с патронами. Щелкнув барабаном, он показал мне, как заряжать оружие.

— Направляешь дуло на мишень и нажимаешь на курок, — объяснил он. — Делай это плавно, не дергай. — Он протянул мне пистолет и два патрона. — Барабан вращается автоматически. Никакого предохранителя нет, учти.

Я выложил патроны на столе рядком.

— Это мой старый пистолет, — сказал Карл.

Я подержал его в руке. Он был плотный, компактный, как железный кастет. Прохладный и скользкий на ощупь.

— Он похож на тот, что вы сейчас носите? — спросил я.

— Да, только постарше. Пожалуй, он даже старше тебя. Я получил его, когда еще только заступал на свой пост.

Мы снова сели на свои места. Я положил пистолет на край стола, рядом с патронами. Серебристые, с серыми коническими головками, они казались меньше по размеру, чем я ожидал увидеть. И совсем не сочетались с самим пистолетом. Не выглядели столь зловещими; наоборот, казались вполне безобидными, как игрушки. Я подался вперед и взял один из них. Он был такой же гладкий и маслянистый на ощупь, как и пистолет.

— Мне, наверное, стоит сделать пару тренировочных выстрелов, — сказал я.

Карл сидел, уставившись на меня.

— Вы могли бы дать мне еще несколько патронов?

Он вновь выдвинул ящик и достал коробочку.

— Сколько тебе?

— А сколько вмещает барабан?

— Шесть.

— Так, может, дадите еще четыре?

Он вытащил четыре патрона, и они покатились по столу. Я собрал их и зажал в руке.

В окне я увидел Тома Батлера; ссутулившись под моросящим дождем, в ярко-оранжевом пончо, он выгружал что-то из багажника своей машины.

— А вот и Том, — сказал я и, поднявшись, взглянул на часы. Было без десяти минут девять. — Я управлюсь с делами минут через пять. Подождете меня?

Карл махнул рукой.

— Распоряжайся своим временем, Хэнк. Мы не торопимся.

Я направился к двери.

— Подожди, — вдруг сказал Карл, и я, удивленный, обернулся. Он протягивал ко мне руку.

Взяв пакет с выпечкой, он высыпал на стол его содержимое: три обсыпные и одну шоколадную булки. Шоколадная покатилась по столу, на мгновение зависла над краем и мягко шлепнулась к моим ногам. Я нагнулся, чтобы поднять ее. Выпрямившись, я увидел, что Карл укладывает пистолет в бумажный пакет.

— Лучше, чтобы он не мок под дождем, — пояснил он.

Я кивнул и взял из его рук пакет. Он был розовый с белым, под голубой надписью «Выпечка от Лиззи» как раз расположилась рукоятка пистолета.

— Ты, надеюсь, будешь осторожен? — спросил Карл. — Мне бы не хотелось, чтобы ты нечаянно угрохал самого себя.

— Я буду осторожен, — ответил я. — Обещаю.

Спускаясь по лестнице на выходе из ратуши, я краем глаза разглядел агента Бакстера, который как раз выходил из машины. Я остановился, ожидая, пока он приблизится ко мне.

Стремительной походкой он направился в мою сторону; спину он держал прямо, головы не опускал, несмотря на дождь. В тонких ботинках, он ступал прямо по талому снегу. Я все смотрел на него, пытаясь уловить в чертах его лица сходство с Верноном Боковски. Я вглядывался в его близко посаженные глаза, короткий плоский нос, низкий квадратный лоб, мысленно представляя его с бородой, длинными волосами, пухлыми щеками, но у меня было слишком мало времени, чтобы детально выписать его портрет. Всего лишь мгновение — и вот он уже возник передо мной, устремив на меня свой прямой взгляд, который нервировал меня, вызывал чувство неловкости и подозрительности. Я опустил глаза.

— Доброе утро, мистер Митчелл, — сказал он. Оказавшись с ним один на один, я почувствовал, как меня охватывает паника. Одет он был так же, как и накануне, — темный костюм, пальто, черные блестящие ботинки. Шапка и перчатки отсутствовали. От него исходила все та же спокойная уверенность и, стоя рядом с ним — в старых джинсах, фланелевой рубашке, широкой куртке, — я сам себе казался провинциалом.

Впрочем, легкий испуг, охвативший было меня при его появлении, тут же прошел. Я бесстрастно посмотрел на человека, стоявшего передо мной, на его короткие, слипшиеся от дождя волосы, чуть посиневшую от холода кожу, и вдруг понял, что эта бодрая походка, твердое рукопожатие, нарочитая официальность были сплошной показухой. На самом деле он продрог и чувствовал себя неуютно, а в лесу он будет выглядеть еще более жалким.

— Шериф у себя, — сказал я. — Мне нужно забежать на работу, прежде чем мы отправимся.

И я махнул рукой в сторону магазина. Том Батлер стоял у входа, зажав под мышкой намокшую картонную коробку. Он шарил по карманам в поисках ключей. Пончо, все в фалдах, висело на нем как саван.

Я уже направился к магазину, как вдруг агент окликнул меня.

— Эй! А что у вас в пакете?

Я обернулся. На губах Бакстера застыла еле заметная ухмылка. Бросив взгляд на пакет, я увидел, что под намокшей бумагой четко вырисовывались контуры пистолета.

— В пакете?

— Я бы, кажется, многое отдал сейчас за булочку.

Я улыбнулся в ответ, почувствовав, как теплой волной разлилось во мне облегчение.

— Булки остались там, — сказал я. — Я только забрал пакет, чтобы донести фотоаппарат.

Он снова окинул взглядом пакет.

— Фотоаппарат?

Я кивнул. Ложь сама, не дожидаясь моего одобрения, соскальзывала с языка.

— Я одалживал его шерифу. — Я уже повернулся, чтобы следовать дальше, но передумал и остановился. — Хотите, вас сфотографирую? — предложил я.

Агент Бакстер попятился и ступил на лестницу, ведущую к входу.

— Нет, спасибо. Не стоит.

— Вы уверены, что не хотите? Мне не составит труда… — И я начал разворачивать пакет.

Он покачал головой, продолжая отступать.

— Только испортите пленку.

Я пожал плечами и свернул пакет, вновь прижав его к груди.

— Как хотите, — сказал я.

Собираясь переходить улицу, я краем глаза уловил свое отражение в окне припаркованного автомобиля. Разглядел я и агента Бакстера, приближавшегося к массивным деревянным дверям при входе в ратушу.

Даже не успев как следует все обдумать, я выкрикнул:

— Вернон!

Его отражение в мокром стекле было расплывчатым и тусклым, но все равно я заметил, как он на мгновение замер у входа. Потом чуть повернул голову в мою сторону. Жест был маловыразительным, но мне удалось увидеть в нем то, что я и ожидал.

— Эй, Вернон, — снова заорал я, помахав рукой Тому, который в этот момент как раз скрывался за дверями магазина. Я выскочил на дорогу. Том обернулся; под мышкой у него все еще была зажата картонная коробка. Он ждал меня, придерживая ногой дверь.

— Ты назвал меня Верноном? — спросил он.

Я стряхнул с куртки капли дождя, вытер сапоги о резиновый коврик и недоуменно уставился на Тома.

— Верноном? — Я покачал головой. — Я крикнул: «Подожди, Том».

Когда я оглянулся, на ступеньках у входа в ратушу уже никого не было.

В моем кабинете было сумрачно, жалюзи опущены, но я не стал зажигать свет. Я сразу прошел к столу и вытащил из пакета пистолет. Он весь был в крошках от булочек.

Часы на стене показывали: 9.01.

Я потер пистолет о брюки, смахивая крошки. Потом загрузил патронами.

Когда на циферблате часов высветилось 9.02, я поднял трубку телефона, чтобы позвонить Саре. Линия была занята.

Повесив трубку на рычаг, я снова вернулся к пистолету. Я попытался запихнуть его в правый карман куртки, но он оказался слишком громоздким: рукоятка высовывалась, а сам карман отвис, и куртка как-то странно перекосилась.

Я разделся, расстегнул рубашку и заткнул пистолет за пояс. Он лег мне на живот, и я ощутил его холодное прикосновение к коже. Его тяжесть словно и мне придала весу, наполнила каким-то странным волнением, я почувствовал себя эдаким гангстером, героем крутого боевика. Я застегнул рубашку, но не стал заправлять ее в брюки, так чтобы она прикрывала оружие. Потом надел куртку.

На часах было 9.03.

Я вновь набрал номер домашнего телефона. Сара тут же сняла трубку.

— Это он, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду?

Я быстро передал ей свой разговор с Карлом об удостоверении, рассказал о том, как Бакстер отказывался фотографироваться, как я выкрикнул его имя. Сара слушала внимательно, не перебивая, но по мере того как я говорил, уверенности в собственной правоте во мне заметно поубавилось. Я вдруг понял, что всему случившемуся можно найти и другие объяснения, которые будут выглядеть более правдоподобно, нежели предположение о том, что агент Бакстер — самозванец.

— Я звонила в ФБР, — сообщила Сара.

— Ну, и?..

— И мне сказали, что он на задании.

До меня не сразу дошел смысл сказанного.

— Так, выходит, агент Бакстер существует?

— Так мне сказали.

— Ты спрашивала Нила Бакстера?

— Да. Агента Нила Бакстера.

Я застыл на месте, прижав к щеке телефонную трубку. Меня обуял ужас; такого поворота событий я никак не ожидал.

— И что, по-твоему, это означает? — спросил я. Даже по телефону я угадал, что она пожимает плечами.

— Вполне возможно, что это не более чем совпадение.

Я попытался заставить себя поверить в это, но тщетно.

— Бакстер — не такая уж редкая фамилия, — добавила Сара.

Я чувствовал, как врезается в живот пистолет и, словно живое существо, массирует меня. Я чуть передвинул его в сторону.

— Может, он и знал, что есть такой агент, Бакстер, — продолжала она. — Он мог намеренно выбрать это имя.

— Так ты хочешь сказать, что это все-таки он?

— Подумай о том, что ты мне только что рассказал, Хэнк. Что у него нет документов и все прочее.

— Я не говорил, что у него нет документов. Я лишь сказал, что он не показывал их Карлу.

Сара промолчала. Я расслышал, как где-то за ее спиной поет медвежонок Джекоба.

— Так скажи мне, — поторопил я ее.

— Что ты хочешь услышать?

— Думаешь ли ты, что это он.

После некоторых колебаний она произнесла:

— Думаю, что да, Хэнк. Я даже почти уверена в этом.

Я удовлетворенно кивнул, но ничего не сказал.

— А ты? — спросила она.

— Я тоже так подумал, — ответил я. И подошел к окну. Подняв жалюзи, я выглянул на улицу. Все было окутано дымкой. Ворота кладбища проступали в ней черной сеткой, а надгробия вырисовывались Неясными, серыми и холодными силуэтами. — Пожалуй, и до сих пор так думаю, — добавил я.

— Так ты возвращаешься домой?

— Нет. Я еду с ними.

— Но ты же только что сказал…

— Я раздобыл пистолет, Сара. Взял у Карла на время.

На другом конце провода воцарилось молчание; я чувствовал, что Сара напряженно думает. Казалось даже, что она не дышит.

— Я хочу защитить его, — сказал я. — Хочу быть уверенным в том, что он не пострадает.

— Кто?

— Карл. Если этот парень окажется Верноном и вытащит пистолет, я убью его.

— Ты не сделаешь этого, Хэнк, — воскликнула Сара. — Это же безумие.

— Нет. Это не безумие. Я все продумал, и мое решение кажется мне единственно верным.

— Но, если это Вернон, для нас очень важно, чтобы он исчез. Тогда никто больше не узнает, сколько денег было в самолете.

— Если это Вернон, он убьет Карла.

— Это не наше дело. Мы ничем не можем ему помочь.

— О чем ты говоришь? Только мы и можем помочь. Мы ведь знаем о замысле Вернона.

— Это всего лишь догадки, Хэнк. Наверняка мы ничего не знаем.

— Я смогу остановить его, если пойду с ними.

— Может быть, сможешь, а может, и нет. Пистолет — это не ружье. С ним гораздо легче промахнуться. И если ты промахнешься, он убьет вас обоих.

— Я не допущу осечки. Буду все время держаться у него за спиной. С близкого расстояния не промахнусь.

— Он убийца, Хэнк. И знает, что делает. Тебе его не перехитрить.

Медвежонок все пел за ее спиной, правда, уже не так бодро; голосок его чуть подрагивал. Я заткнул пистолет поглубже. Мне не хотелось слушать Сару, я жаждал идти и действовать, но ее слова, словно крошечные семена, оброненные в мое сознание, уже прорастали первыми сомнениями. Я начал колебаться. Я все еще пытался обрести былую решимость и уверенность в себе, мысленно представляя, с каким упоением я достану из-под куртки пистолет и, припав на одно колено, как полицейский, герой телебоевика, прицелюсь Вернону в грудь и нажму курок, но вместо этого перед глазами вставали совершенно иные картины: пистолет цепляется за рубашку; сапоги мои скользят по снегу; пистолет не стреляет, а если стреляет, то мимо цели, и Вернон оборачивается ко мне с ледяной улыбкой на лице.

Я вдруг с ужасом понял, что боюсь его.

— Ты должен подумать о ребенке, Хэнк, — сказала Сара. — И обо мне тоже.

Дилемма, стоявшая передо мной, казалась удивительно простой: пойти или остаться. Конечно, первый вариант был благороднее и честнее, но и более рискованным. Если и в самом деле нашим спутником окажется Вернон, то он наверняка планирует убить и Карла, и меня. Останься я дома — и можно избежать трагедии. Да, в этом случае я бы бросил Карла на произвол судьбы, зато спас бы свою жизнь.

Я стоял у телефона, мучительно выбирая между двумя вариантами. Сара молчала, ожидая моего решения. Левую руку я держал в кармане, перебирая какие-то монетки, ключи от машины, маленький перочинный ножик, который принадлежал еще моему отцу. Я вытащил первую попавшуюся монету. Ею оказались двадцать пять центов.

«Если упадет лицевой стороной, — загадал я, — пойду с ними».

Я подбросил монету в воздух и на лету поймал ее. Выпала лицевая сторона.

— Хэнк? — раздался в трубке голос Сары. — Ты здесь?

Я уставился на монету, чувствуя, как в животе расползается холодок. Я вдруг понял, что хотел увидеть другую сторону, втайне молил об этом. Нахлынули сомнения — может, стоит подбросить еще раз, принять решение по принципу «два из трех», но я знал, что, в сущности, это ничего не изменит. Я ведь мог сколько угодно подбрасывать монету, добиваясь того результата, которого хотел. Все это было самообманом, уловкой, попыткой успокоить совесть, оправдать собственную трусость. Что и говорить: я просто боялся идти.

— Да, — ответил я. — Я здесь.

— Ты же не полицейский. Ты ничего не смыслишь в оружии.

Я промолчал. Подбросив в очередной раз монетку, я добился того, что она легла на ладонь обратной стороной.

— Хэнк?

— Все в порядке, — тихо произнес я. — Я еду домой.

Я позвонил Карлу и сказал, что у ребенка сильная рвота и Сара в панике.

Карл был полон участия.

— Линда сейчас здесь, — сказал он. — В свое время она работала медсестрой. Я уверен, что она не откажется поехать с тобой, если тебе нужна помощь.

— Очень любезно с вашей стороны, Карл, но не думаю, что это так уж серьезно.

— Ты уверен?

— Конечно. Тем более что на всякий случай я сегодня же покажу девочку доктору.

— Тогда езжай скорее домой. Я уверен, что мы и сами справимся. Ты ведь действительно ничего не видел?

— Нет. Совсем ничего.

— Ты говорил, что гул был слышен на южной окраине заповедника? У фермы Педерсона?

— Надо проехать немного вперед.

— Хорошо, Хэнк. Может, я позвоню тебе, когда мы вернемся, расскажу, как все прошло.

— Буду рад.

— И надеюсь, с ребенком все будет в порядке.

Он уже собирался повесить трубку.

— Карл? — остановил я его.

— Что?

— Будьте осторожны, о'кей?

Он рассмеялся.

— С чего это вдруг?

Я помолчал. Мне хотелось предупредить его об опасности, но я не мог сообразить, как это сделать.

— Да, дождь моросит, — вымолвил я наконец. — А днем обещают похолодание. Дороги подмерзнут.

Он опять рассмеялся, но, казалось, был тронут моим участием.

— Тогда и ты будь поосторожней, — сказал он.

Грузовичок шерифа был виден из моего окна — он был запаркован напротив входа в церковь, — так что я, притаившись за жалюзи, стал ждать, пока Карл и Бакстер уедут. Они появились почти в тот же миг. На Карле была зеленая форменная куртка и фуражка лесничего. Дождь уже хлестал вовсю, превращая талый снег в лужи, добавляя сырости, которая проникала даже сквозь плотно закрытые окна.

Грузовичок Карла ничем особым не выделялся, разве что на крыше была установлена сигнальная лампа, а в салоне имелся полицейский радиопередатчик, да на крюке у заднего окна висела двенадцатикалиберная винтовка. Она была темно-синяя, с надписью, сделанной белыми буквами: «ПОЛИЦИЯ АШЕНВИЛЯ». Я проследил, как Карл уселся за руль, потом перепрыгнул через сиденье, чтобы открыть дверцу агенту. Я слышал, как заработал мотор, видел, как они накинули привязные ремни, потом заскользили по стеклу щетки, очищая его от капель дождя. Карл снял фуражку и пригладил волосы рукой.

Я все стоял у окна, пока они не выехали на дорогу, направившись на запад, в сторону фермы Педерсона и заповедника, к заброшенному саду Бернарда Андерса и самолету, притаившемуся среди его деревьев в ожидании скорого визита гостей.

В конце Мейн-стрит грузовичок мигнул фарами, словно на прощание, и тут же растворился в пелене дождя, оставив моему взору лишь холодные пустынные тротуары, серые фасады домов и царствующий над этим безмолвием шуршащий, пенящийся в грязных лужах дождь.

Я поехал домой.

Форт-Оттова был объят тишиной. При въезде в городок у меня возникло ощущение, будто я попал на кладбище — те же извилистые дороги, пустынные лужайки и глиняные курганы, крошечные, похожие на склепы, домики. Детишки сидели по домам, прячась от дождя. Кое-где в окнах горел свет, голубыми бликами мерцали включенные телевизоры. Проезжая по вымершим улицам, я мысленно представлял себе, как протекает субботнее утро за стенами окружавших меня домов: карточные столики завалены кроссвордами и настольными играми; родители, еще в халатах, потягивают кофе из массивных кружек; подростки отсылаются в своих комнатах наверху. От этих сценок веяло покоем и уютом, и когда я подъехал к своему дому, то с облегчением отметил, что, по крайней мере, снаружи он ничем не отличается от других.

Я припарковал машину на подъездной аллее. В гостиной горел свет. Мэри-Бет сидел под деревом, застыв, словно Будда, его мокрая шерсть липла к озябшему телу.

Я вылез из машины и прошел в гараж. Там на стене висела маленькая саперная лопатка, и я как раз протянул руку, чтобы снять ее, когда дверь в гараж открылась и за моей спиной возникла Сара.

— Что ты делаешь, Хэнк? — спросила она.

Я повернулся к ней, держа в руке лопатку. Сара продолжала стоять в дверях. Аманда лежала у нее на руках, посасывая пустышку.

— Хочу пристрелить собаку, — сказал я.

— Здесь?

Я покачал головой.

— Отвезу его в Ашенвиль. На старую отцовскую ферму.

Она нахмурилась.

— Пожалуй, сейчас не самое подходящее время для этого.

— Я сказал Карлу, что верну пистолет до конца дня.

— Почему не подождать до понедельника? Ты смог бы отвезти собаку к ветеринару, и тогда тебе не понадобилось бы оружие.

— Я не хочу, чтобы это делал ветеринар. Я должен сам.

Сара переложила Аманду на другую руку. Одета она была в джинсы и темно-коричневый свитер. Волосы связаны на затылке в «конский хвост», как у девочки.

— Почему? — спросила она.

— Такова была воля Джекоба, — ответил я, так и не решив для себя, правда это или продолжение лжи, которой я до этого потчевал Карла.

Сара, казалось, была в растерянности, не зная, как реагировать на мои слова. Не думаю, чтобы она мне поверила. Сдвинув брови, она уставилась мне в грудь.

— Пес такой несчастный, — сказал я. — Это несправедливо по отношению к нему — держать его здесь, на холоде.

Аманда, заслышав мой голос, завращала головкой, как совенок. Она заморгала, пустышка выпала изо рта и скатилась по ступеньке прямо в гараж. Я шагнул вперед и поднял ее. Соска была влажной от слюны.

— Я вернусь примерно через час. Это не займет много времени.

Я протянул пустышку Саре, и она взяла ее у меня, зажав между пальцами. Наши руки не соприкоснулись.

— Ты ведь не поедешь мимо заповедника? — спросила она.

Я покачал головой.

— Обещаешь?

— Да, — ответил я. — Обещаю.

Она следила из окна, как я отвязывал Мэри-Бет и вел его к машине. На заднем сиденье все еще стояли коробки с вещами Джекоба, и, когда пес оказался в машине, он начал их обнюхивать, повиливая хвостом. Я сел за руль. Сара поднесла Аманду к окну и помахала ее крошечной ручонкой мне вслед.

Я разглядел, как она старательно выводит губами:

— Прощай. Прощай, песик.

Мэри-Бет, свернувшись клубочком на заднем сиденье, проспал всю дорогу до фермы.

Погода так и не прояснилась. С неба сыпалась изморось, и все вокруг было по-прежнему затянуто дымкой. Вдоль дороги, словно привидения, выныривая из серой пелены дождя, выстраивались дома, окруженные амбарами и надворными постройками; их фасады потускнели, с крыш капало, во дворах мокли под дождем припаркованные старые автомобили. Кое-где уже обнажилась земля, ее слежавшиеся комья выглядывали из-под снега; на полях эти прогалины тянулись бесконечными параллелями, обозначая прошлогодние борозды и уходя в туман.

Когда мы прибыли на место, пес отказался вылезать из машины. Я открыл ему дверцу, но он отпрянул от меня, начал скулить и скалить зубы, шерсть на его загривке вздыбилась. Мне пришлось тащить его, ухватившись за бельевую веревку.

Спрыгнув на землю, он встряхнулся и рванул вперед, в поле.

Я бежал за ним, держа веревку в левой руке, а лопатку — в правой. Пистолет был заткнут за пояс.

Снег, хотя и таял, местами оставался еще довольно глубоким и доходил мне до колен. Он был тяжелым и влажным, как белая глина, и продвигаться вперед с каждым шагом было все труднее. Брюки мои намокли и липли к икрам, так что со стороны, наверное, могло показаться, будто на мне спортивные штаны и гольфы. Мелкий дождичек сеял мне на голову и плечи, вызывая озноб.

Я поднял воротник куртки. Мэри-Бет бежал впереди, обнюхивая снег и довольно виляя хвостом.

Мы продвигались к середине поля, где когда-то стоял отцовский дом. Ветряная мельница осталась слева, ее почти невозможно было различить в пелене дождя.

Я остановился на том месте, где, как мне казалось, когда-то находилось крыльцо, и бросил веревку и лопатку на снег. На конец веревки я наступил ногой, чтобы собака не убежала. Потом вытащил из-за пояса пистолет.

Мэри-Бет начал пятиться к дороге, но смог удалиться лишь футов на десять — веревка натянулась, и ему пришлось остановиться. В снегу выделялись извилистые полосы наших следов; они, словно нити, соединяли нас с фургоном, оставленным у дороги. Зрелище представлялось довольно зловещим: густой туман серовато-белой стеной преграждал нам обратный путь, превращая нас в пленников этого грязного поля. Со странным чувством, близким к страху, я наблюдал эту картину, так напоминавшую сцену из сказки, в которой смешались ужас и предчувствие надвигающейся беды.

Я вдруг подумал о том, что Карл, вполне вероятно, уже мертв. Мне не хотелось в это верить — гораздо спокойнее было бы представить себе, что, бесцельно прослонявшись все утро по лесу, они с Бакстером сейчас возвращаются в город, но разум отказывался подчиняться моим тайным желаниям. Вопреки воле, воображение упорно рисовало заброшенный сад, приютивший самолет. Снег, укрывавший его, уже наверняка растаял, и теперь не заметить его в лесу было просто невозможно. Я видел перед собой ворон, искривленные чахлые деревца. Видел, как Вернон — очень спокойно, отработанным жестом — достает из кармана пистолет и стреляет Карлу в затылок. Я отчетливо представил себе, как Карл падает и снег обагряется кровью. Птицы, напуганные выстрелом, взмывают в воздух. Их крики эхом разносятся по пустынному саду…

Убийство собаки, которое я замышлял как акт милосердия, вылилось в жестокую пытку.

Я обошел Мэри-Бет сзади и прицелился ему в загривок, но стоило мне спустить курок, как пес вдруг ринулся на меня. Пуля угодила ему в нижнюю челюсть, раздробив ее так, что она как-то нелепо повисла. Пес, заскулив, свалился на бок. Язык оказался перерезан — из пасти хлестала кровь.

Когда Мэри-Бет попытался подняться, я, испытывая ужас и отвращение, выстрелил снова. На этот раз я пробил ему ребра. Он перевернулся на спину, задрав лапы вверх, и так и застыл в этой позе. Грудь его тяжело вздымалась, из пасти вырывались глубокие, клокочущие звуки. Я решил было, что этого достаточно, что пес сдохнет и так, но вдруг он опять отчаянно засучил лапами, пытаясь перевернуться и подняться, издавая при этом дикие вопли, никак не похожие на лай. Они то затихали, то становились громче, но не смолкали ни на секунду.

Я шагнул вперед и склонился над истерзанным телом. Пот лил с меня градом, руки стали влажными и скользкими и предательски дрожали. Я приставил дуло пистолета к его голове. Закрыв глаза, напрягшись всем телом, я нажал на курок.

Раздался сильный треск, вдали отозвалось сдавленное эхо выстрела, и потом воцарилась тишина.

Дождь усилился, и его, теперь уже крупные, капли вовсю решетили слежавшийся снег.

Мэри-Бет лежал в луже крови; огромное розовое пятно расплылось вокруг его головы и плеч. Мне было стыдно смотреть на него. Я вспомнил отца, который отказывался забивать скот на ферме и потому не держал никакой живности; с завидным упорством следовал он этому принципу всю свою жизнь, невзирая на презрительные насмешки со стороны соседей. И вот сейчас я нарушил его табу.

Отступив от собаки, я устало вытер лицо перчаткой. Вокруг сгущался туман, отгораживая меня от внешнего мира.

Я поднял с земли лопатку и начал копать. Верхний слой земли глубиной дюймов в десять был мягким и влажным; потом возникло ощущение, будто я пытаюсь пробиться сквозь бетонную плиту. Лопатка со звоном вонзалась в мерзлую землю. Я попробовал долбить сапогами, но безуспешно: я не продвинулся ни на дюйм глубже. Что ж, оставалось лишь захоронить собаку в этой мелкой, десятидюймовой, могиле, иного выхода я не видел — не тащить же было окровавленное тело назад, к машине.

Я схватил Мэри-Бет за лапы, опустил его в выкопанную ямку и сверху закидал комьями грязи, которой едва хватило, чтобы прикрыть пса полностью. Затем подгреб снегу и слепил из него небольшой холмик. Конечно, сооружение это было недолговечным. Если весной труп не выкопает какой-нибудь хищник, то уж Джордж Мюллер, новый хозяин фермы, обязательно обнаружит его при вспашке поля. Я испытал угрызения совести, когда подумал о том, как отнесся бы Джекоб к такому кощунству. Я предал своего брата даже в этом.

По дороге домой я плакал — в первый раз после того, как убирал квартиру Джекоба. Даже сейчас я не могу с уверенностью сказать, чем были вызваны эти слезы, наверное, я оплакивал всех сразу — Карла и Джекоба, Мэри-Бет, Сонни, Лу и Ненси, Педерсона, родителей, Сару и самого себя. Я пытался успокоиться, думать только об Аманде, о том, что она никогда ничего не узнает, что моя дочь вырастет, окруженная всяческими благами, добытыми нашими преступлениями, но поверить в это было трудно. Все это казалось пустой фантазией, несбыточным счастливым концом волшебной сказки. Я вдруг понял, что мы слишком идеализировали будущее, и это усугубляло мою печаль, добавляя ощущение тщетности и никчемности наших притязаний. Новая жизнь никогда не будет такой, какой мы представляли ее в своих мечтах; нас ожидала тяжкая участь беглецов, жизнь, исполненная лжи, уловок и постоянного страха разоблачения. Мы никогда не уйдем от того, что совершили; наши грехи будут преследовать нас до самой могилы.

На въезде в Форт-Оттова мне пришлось притормозить у обочины и дождаться, пока поток слез иссякнет. Я не хотел, чтобы Сара узнала о моей слабости.

Когда я подъехал к дому, время уже перевалило за полдень. Я повесил лопатку на крюк в гараже, потом прошел в дом. Меня знобило, лицо распухло от слез, руки были ватными и слегка дрожали.

Сара окликнула меня из гостиной.

— Привет, — прокричал я в ответ. — Я уже вернулся.

Я услышал, как она встала, чтобы выйти встретить меня, но в это время зазвонил телефон, и Сара прошла на кухню.

Я уже снял сапоги, когда она выглянула в коридор.

— Это тебя, Хэнк.

— Кто? — прошептал я, двинувшись ей навстречу.

— Он не назвался.

Я вспомнил, что Карл обещал позвонить, когда они вернутся из заповедника, и испытал облегчение.

— Наверное, это Карл?

Она покачала головой.

— Не думаю. Он бы обязательно спросил про ребенка.

Сара была права, но мне все равно хотелось верить, что звонит именно он. Я прошел в кухню и взял трубку, ожидая услышать голос Карла.

— Алло? — сказал я.

— Мистер Митчелл?

— Да.

— Говорит шериф Маккеллрой из Фултонского окружного управления полиции. Я хотел узнать, не смогли бы вы ненадолго приехать в Ашенвиль. У нас есть к вам ряд вопросов.

— Вопросов?

— Если хотите, мы вышлем за вами машину, но будет проще, если вы сами приедете. У нас сейчас не хватает людей.

— Могу я узнать, в чем дело?

Шериф Маккеллрой замялся.

— Это касается офицера Дженкинса. Карла Дженкинса. Он мертв.

— Мертв? — воскликнул я с неподдельным ужасом и сожалением. Притворным было лишь удивление.

— Да. Убит.

— О, Боже. Не могу поверить в это. Я же только сегодня утром виделся с ним.

— Об этом, собственно, мы и хотели поговорить…

Кто-то за спиной шерифа прервал его, и я расслышал, как он рукой зажал телефонную трубку. Сара из другого угла кухни наблюдала за мной. В соседней комнате раздался плач Аманды, но она даже не обратила на это внимания.

— Мистер Митчелл? — вновь раздался в трубке голос Маккеллроя.

— Да?

— Вы вчера днем встречались с человеком по имени Нил Бакстер?

— Да, — ответил я. — Он из ФБР.

— Он вам показывал свои документы?

— Документы?

— Удостоверение. С фотографией.

— Нет. Ничего не показывал.

— А вы не могли бы описать его?

— Высокий. Приблизительно шесть футов четыре дюйма. Широкоплечий. Черные, коротко подстриженные волосы. Глаза… Нет, не помню, какого цвета.

— А помните, в чем он был одет?

— Сегодня?

— Да.

— В пальто. Темный костюм. Черные кожаные ботинки.

— А его машину вы видели?

— Да, сегодня утром. Я видел, как он выходил из нее.

— Вы ее запомнили.

— Голубого цвета, с четырьмя дверцами. Такие обычно дают напрокат. Номерные знаки я не видел.

— А марку сможете назвать?

— Нет, — сказал я. — Типа «седан», похож на «бьюик», но точно не назову.

— Ничего страшного. Мы вам покажем кое-какие фотографии, и, может, по ним вы сможете опознать машину. Вы могли бы приехать прямо сейчас? Мы находимся в ратуше.

— Я все-таки не понимаю, что же произошло.

— Запаситесь терпением. Вы все узнаете, когда приедете сюда. Так нам выслать за вами машину?

— Не надо. Я сам доеду.

— Вы скоро будете?

— Да, — ответил я. — Я выезжаю прямо сейчас.

11

Прежде чем выехать, я вытащил из машины пистолет и спрятал его в гараже. Мне не хотелось, чтобы при разговоре с полицией он находился при мне.

Дождь все еще моросил, но, судя по всему, должен был вскоре прекратиться. Небо заметно просветлело; воздух стал прохладнее. Поля вдоль дороги приобрели пеструю окраску, в которой смешались белый и коричневый тона.

Ашенвиль гудел. Две передвижные телестанции — с одиннадцатого и двадцать четвертого каналов — заняли площадь перед ратушей. У входа в здание выстроились в ряд полицейские машины. Улицу наводнили толпы зевак.

Я припарковал свой фургон чуть поодаль.

На лестнице у входа в ратушу стоял полицейский, который поначалу не хотел меня пропускать. Потом приоткрылась одна из дверей — наружу высунулся низенький пухлый человечек.

— Вы — Хэнк Митчелл? — спросил он.

— Да.

Он протянул мне руку, и я, поднявшись по лестнице, пожал ее.

— Я — шериф Маккеллрой, — представился он. — Мы только что говорили с вами по телефону.

Он провел меня внутрь. Очень маленького роста, он шел впереди, чуть вразвалку. У него было бледное, одутловатое лицо и короткие блеклые волосы, от которых исходил сильный запах тоника, как будто он только что вышел из парикмахерской.

Офис Карла заполнили полицейские. Все суетились и казались крайне озабоченными, словно находились в страшной запарке. Никто даже не взглянул на меня, когда мы вошли. В одном из полицейских я узнал помощника шерифа, с которым встречался после инцидента с Джекобом. Это был тот самый «сельский парнишка», который привозил ко мне домой Мэри-Бет. Сейчас он сидел за столом Линды и говорил с кем-то по телефону.

— Коллинз! — гаркнул шериф Маккеллрой. — Оформи показания мистера Митчелла.

Один из полицейских шагнул мне навстречу. Это был высокий мужчина, с виду постарше Маккеллроя, с вытянутым серым лицом и сигаретой в зубах. Он вывел меня обратно в коридор, где было поспокойнее.

При мысли о том, что придется делать заявление для полиции, я занервничал, но процедура эта оказалась на редкость безобидной. Я лишь пересказал свою историю, и полицейский аккуратно записал ее. Не было ни допроса, ни третьей степени устрашения. Собеседник мой, казалось, даже не проявил интереса к моему сообщению.

Я вернулся к событиям трехмесячной давности, начав свой рассказ с эпизода конца декабря. Я рассказал о том, что слышал рев самолета в районе заповедника, и упомянул об этом в разговоре с Карлом, который предположил, что тревога эта ложная, поскольку никаких сведений о пропавшем самолете не поступало.

— Я и думать об этом забыл, — сказал я, — когда вдруг вчера, в конце рабочего дня, мне позвонил Карл. Он сообщил, что у него в офисе находится сотрудник ФБР, который ищет пропавший самолет.

— Это и был агент Бакстер? — спросил Коллинз.

— Совершенно верно. Нил Бакстер.

Коллинз записал мои показания.

— Он вам сказал, почему занимается поисками самолета?

— Он сказал, что на нем скрылся преступник.

— Преступник?

— Да, которого разыскивает ФБР.

— Он не назвал его имя?

Я покачал головой.

— Я спросил, но они мне не сказали.

— Они?

— Да, он и Карл.

— Так, выходит, офицер Дженкинс знал?

— Думаю, что да. По крайней мере, мне так показалось.

Он и это нацарапал в своем блокноте. Потом открыл чистую страничку.

— Вы встречались с ними сегодня утром?

— Да. Мы собирались часов в девять отправиться на поиски самолета, но перед самым выездом позвонила моя жена и сказала, что дочери нездоровится. Так что мне пришлось вернуться домой.

— И больше вы не видели ни офицера Дженкинса, ни агента Бакстера?

— Нет. Они уехали, а я отправился домой.

Коллинз пролистал свой блокнот, перечитывая сделанные записи. Подчеркнув несколько строчек, он захлопнул блокнот и встал.

— Вы можете мне сказать, в чем, собственно, дело? — спросил я.

— А вы разве не слышали?

— Только то, что Карл убит.

— Его застрелил тот человек, который разыскивал самолет.

— Агент Бакстер?

— Совершенно верно.

— Но почему?

Коллинз пожал плечами.

— Мы знаем только то, что сообщили нам вы и миссис Дженкинс: офицер Дженкинс выехал из города вместе с Бакстером примерно в девять пятнадцать. Около одиннадцати утра миссис Дженкинс выглянула из окна приемной и увидела, как к ратуше подъезжает Бакстер — один, в машине ее мужа. Он припарковал грузовичок на противоположной стороне улицы, пересел в свой автомобиль и уехал. Она позвонила домой, предположив, что муж остался там, но телефон молчал, и она решила сама съездить к заповеднику и выяснить, в чем дело. Подъехав к парку, она увидела следы на снегу и просто пошла по ним. Следы тянулись на расстоянии с полмили и вывели ее к месту крушения маленького самолета. Там-то она и обнаружила тело своего мужа.

— Линда сама нашла его? — ужаснувшись, спросил я.

Коллинз кивнул.

— Она бегом вернулась к машине и вызвала нас по радио.

— Но зачем ему понадобилось убивать Карла?

Полицейский, похоже, задумался. Он медленно опустил ручку в нагрудный карман рубашки.

— В разговоре с вами Бакстер не упоминал о пропавших деньгах?

— Нет. — Я покачал головой. — Ничего подобного он не говорил.

— Миссис Дженкинс утверждает, будто ее мужу он сказал, что на борту самолета сокрыты четыре миллиона долларов.

— Четыре миллиона? — Я недоверчиво посмотрел на него.

— Да, так она говорит.

— Выходит, он убил Карла из-за денег?

— Мы не уверены в этом: Бакстер ведь мог и солгать. Он говорил, что это деньги, похищенные в июле прошлого года при нападении на бронемашину в Чикаго, но в нашей картотеке такое ограбление не числится. Нам известно лишь то, что убийство это так или иначе связано с самолетом. Все остальное — лишь догадки.

Коллинз оставил меня, отправившись с докладом к шерифу Маккеллрою. Я сомневался в том, что мне уже можно было уходить — ведь шериф говорил, что мне придется просмотреть какие-то фотографии, чтобы опознать машину Вернона, — так что я решил остаться. В приемную Карла занесли несколько складных стульев, и я, взяв один, сел у окна. «Сельский парнишка», завидев меня, кивнул головой, а больше, похоже, никому до меня не было никакого дела. Кто-то принес радиоприемник, настроенный на полицейскую волну, и он шипел и трещал в углу. На стене висела большая карта нашего округа — время от времени шериф Маккеллрой подходил к ней и вычерчивал какие-то линии.

Я знал, что они охотятся за Верноном, пытаются напасть на его след.

А на улице толпа продолжала расти. К ратуше подъезжали все новые и новые машины. Обе бригады с телевидения записывали первые интервью: одиннадцатый канал — с полицейским штата; двадцать четвертый — с Сайрусом Сталом, восьмидесятилетним майором из Ашенвиля. Погода прояснилась, и город приобретал праздничный вид. Жители собирались группками, вели беседы. Какие-то ребятишки вытащили свои велосипеды и гоняли взад-вперед по улице. Малыши подбирались к припаркованным полицейским машинам и, приподнимаясь на цыпочки, заглядывали в окна.

Дождь прекратился, налетел порывистый северный ветер, который свирепо трепал флаг над ратушей, заставляя дрожать алюминиевый флагшток, и его пустоты разносили эхо, напоминавшее отдаленные удары колокола. Флаг был приспущен в знак скорби по кончине Карла.

Я просидел уже около часа, уставившись в окно, когда вдруг в приемную словно ворвался вихрь, и все пришло в движение.

— Где Митчелл? — донесся до меня крик шерифа. — Он еще не уехал домой?

Я обернулся и увидел, как один из помощников указывает на меня.

— Да здесь он.

Коллинз и «сельский парнишка», подхватив свои фуражки и куртки, стремительно направились к двери. Все кругом как будто разом заговорили, но я так и не смог разобрать, о чем идет речь.

— Коллинз, — заорал шериф Маккеллрой. — Дорогуша. Бери с собой мистера Митчелла. Пусть он опознает тело.

— Тело? — переспросил я.

— Вы не против? — обратился ко мне шериф через всю комнату. — Вы нам очень поможете.

— А что вы имеете в виду?

— Мы взяли парня, который, судя по вашим описаниям, очень похож на Бакстера, но нам нужно провести официальное опознание. — Он указал на Коллинза и «сельского парнишку», которые ждали в дверях. — Они отвезут вас, — добавил он.

Я подхватил куртку и направился к двери, но на полпути остановился.

— Вы не возражаете, если я позвоню жене? — спросил я Маккеллроя. — Просто чтобы она знала, где я нахожусь.

— Конечно. — Он с пониманием посмотрел на меня. Потом приказал помощнику освободить стол Линды и предложил мне пересесть туда.

Я поднял трубку и набрал номер домашнего телефона.

У Линды на столе стояла фотография, на которой она была снята с Карлом. Я отвернулся к окну, успев, правда, подумать о том, где она сейчас находится. «Наверное, дома», — предположил я. Линда уже никогда не забудет того, что увидела сегодня утром: ее муж, мертвый, лежит на снегу — от этой мысли на душе стало мерзко, на сердце словно лег камень.

Как и утром, Сара тут же сняла трубку.

— Это я. Звоню тебе из полиции.

— Все в порядке?

— Карл мертв. Тот парень из ФБР застрелил его.

— Я знаю, — сказала она. — Слышала по радио.

— Но, похоже, его поймали. Сейчас меня везут на опознание.

— Куда?

— Не знаю. Мне кажется, он тоже мертв.

— Мертв?

— Сказали, что будет опознание тела.

— Они его убили?

— Точно не знаю. Но похоже, что да.

— О, Хэнк, — прошептала она. — Это же здорово.

— Сара, — выпалил я, — я в полицейском участке. — И огляделся по сторонам, проверяя, не слушает ли кто-нибудь наш разговор. Коллинз и «сельский парнишка» стояли у двери с фуражками в руках. Оба смотрели на меня, ожидая, пока я закончу.

Сара замолчала. Я расслышал звуки радио, звонкий голос диктора, возвещавший о какой-то распродаже.

— Ты еще не знаешь, когда вернешься домой? — спросила она.

— Думаю, что не очень скоро.

— Я испытываю такое облегчение, Хэнк. Я так счастлива.

— Сара…

— Сегодня вечером мы отметим это событие. Ведь мы вступаем в новую жизнь.

— Мне пора, Сара. Поговорим, когда я вернусь домой.

И я положил трубку.

«Сельский парнишка» сел за руль, я — рядом с ним, на переднее сиденье. Коллинз устроился сзади. На высокой скорости, с включенной мигалкой, мы выехали из города, следуя на юг. Температура падала, дороги постепенно сковывало льдом. Воздух стал почти прозрачным, и окрестности приобрели отчетливые очертания. Время от времени в стремительно несущихся над нами облаках проступали голубые клочья неба.

— Шериф Маккеллрой говорил про какое-то тело, я правильно понял? — спросил я «сельского парнишку».

Тот кивнул.

— Совершенно верно.

— Выходит, Бакстер мертв?

— Мертвее не бывает, — откликнулся с заднего сиденья Коллинз. В голосе его звучали торжествующие нотки. — Изрешечен пулями.

— Перфорирован, — подхватил «сельский парнишка».

— Как сито.

И оба усмехнулись. Вид у них был возбужденный, как у мальчишек на охоте.

— Его укокошили под Эпплтоном, — сказал Коллинз, — у выезда на скоростную автомагистраль. Он наткнулся на дорожный патруль, одному полицейскому прострелил ногу, и тогда второй прихлопнул его.

— Четырьмя выстрелами, — добавил «сельский парнишка».

— Тремя в грудь и одним в голову.

«Сельский парнишка» покосился на меня.

— Вас это не смущает? — с внезапной серьезностью спросил он.

— Смущает? Меня?

— Вам ведь придется опознавать труп. Это и кровь, и все прочее.

— Черепные ранения — весьма мерзкое зрелище, — сказал Коллинз. — Будет лучше, если вы не станете разглядывать его чересчур внимательно. Попытайтесь представить себе, что перед вами обыкновенный кусок мяса или что вы смотрите на груду земли…

«Сельский парнишка» перебил его.

— У него брата застрелили, — быстро произнес он. Коллинз притих.

— Помнишь ту историю, что случилась пару месяцев тому назад? Как один парень вернулся домой и застал свою жену в постели с хозяином дома? И свихнулся от ревности.

— Так это был ваш брат? — спросил у меня Коллинз. — Тот, что играл на скачках?

«Сельский парнишка» покачал головой.

— Нет, его брат — это другой парень. Его застрелили, когда он бросился на помощь.

Я чувствовал, как бодрое настроение моих спутников сменяется унынием. У меня даже возникло ощущение, будто мы въехали в полосу сумерек. «Сельский парнишка» наклонился вперед и включил обогреватель. Поток теплого воздуха хлынул мне в лицо.

— Прошу прощения, мистер Митчелл, — сказал Коллинз. — Я не знал.

Я понимающе кивнул.

— Все в порядке.

— А как тот пес? — спросил «сельский парнишка». Он взглянул в зеркальце заднего вида и обратился к своему коллеге: — У его брата был отличный пес. Мистер Митчелл взял его к себе.

— Какой породы? — поинтересовался Коллинз. Оба полицейских, похоже, пытались вернуть себе былое расположение духа.

— Да дворняга, — ответил я. — Помесь немецкой овчарки с водолазом. Но мне пришлось пристрелить его.

Никто не произнес ни слова. «Сельский парнишка» взялся настраивать радио.

— Он тяжело переживал отсутствие брата. Стал злым. Покусал мою жену.

— С собаками это бывает, — сочувственно произнес Коллинз. — Они привязываются к своим хозяевам. И тоскуют так же, как и мы.

Остаток пути мы проехали молча. «Сельский парнишка» сосредоточился на дороге. Коллинз курил. Я сидел, уставившись в окно.

Вернон был убит у дорожной заставы, у въезда на скоростную автомагистраль севернее Эпплтона. Когда он подъехал к пропускному окошку, чтобы взять билет, его автомобиль, заскользив по обледенелому шоссе, задел бампер стоявшей впереди машины. Двое дежурных полицейских, завидев аварию, поспешили на помощь. Если бы Вернону не изменила выдержка, он вполне мог бы избежать стычки с полицией и благополучно скрыться. Свой голубой автомобиль он уже успел поменять на красный, надел теплую куртку и шерстяную шапку, скрывшую его короткую стрижку, и теперь вовсе не походил на того человека, которого караулила дорожная полиция. Но при виде приближающихся полицейских он выскочил из машины и выхватил пистолет.

Нам не сразу удалось подобраться к месту происшествия. Выезд на шоссе был заблокирован, дорожный патруль разворачивал прибывающий транспорт, направляя его на примыкающие к шоссе дороги. Пять или шесть полицейских машин окружали маленький пятачок на шоссе. При нас, мигая сигнальными лампами, отъехала карета «скорой помощи».

У дорожной заставы располагались лишь пара газозаправочных станций, скромная закусочная и магазинчик. Местность здесь была сельская, скучная и безликая.

Мы остановились у обочины, вышли из машины и направились к пропускному пункту. Машина Вернона — вишневая «тойота» с откидывающимся верхом — стояла тут же; дверца водителя так и осталась распахнутой. Участок шоссе вокруг машины был обнесен ярко-желтой лентой. Повсюду стояли полицейские, но все, похоже, пребывали в бездействии. Автомобиль, в который врезался Вернон, уже отогнали.

Я разглядел лежавшее возле «тойоты» тело. Оно было накрыто серебристой простыней.

Мы нырнули под ленту и, прорезав толпу полицейских, подошли к телу. «Сельский парнишка», увлекая меня за собой, присел на корточки и откинул простыню.

— Это он? — спросил стоявший сзади нас Коллинз.

Да, это был Вернон. Убитый выстрелом в голову. Чуть повыше уха я разглядел дырочку от пули — черную отметину размером не больше десятицентовика. Кровь была повсюду — на простыне, на мостовой, на лице Вернона, даже на его зубах. Глаза его были широко открыты, словно от удивления, и смотрели прямо в небо. Я с трудом поборол желание протянуть руку и закрыть их.

— Да, — сказал я. — Это тот самый парень.

«Сельский парнишка» задернул простыню, и мы поднялись на ноги.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он и взял меня под локоть, уводя от трупа.

— Со мной все в порядке, — ответил я и вдруг, к своему удивлению, почувствовал, как на лице моем появляется ухмылка. Усилием воли я заставил себя сдержаться, стискивая зубы и напрягая челюсти. Всему виной оказалось неимоверное облегчение, которое я испытал; оно затмило грусть по поводу смерти Карла, заставило по-иному взглянуть на нее, принять как должное, как своего рода плату за обладание мешком сокровищ. Впервые за последние несколько месяцев я почувствовал себя в полной безопасности. Сара была права: случившееся нам оказалось на руку, последняя нить, связывающая нас с деньгами, разорвалась. Все, кто в той или иной степени имел отношение к этой истории, были мертвы: Вернон и его брат, Карл, Лу, Ненси, Джекоб, Сонни, Педерсон. Все.

И деньги отныне принадлежали нам одним.

Коллинз отправился докладывать по радио шерифу Маккеллрою, что я опознал тело, а «сельский парнишка» тем временем завязал беседу с одним из полицейских. Я решил вернуться в машину — становилось холодно, и мне захотелось присесть, — но вдруг передумал и остался на месте происшествия. Мне было интересно узнать, найден ли мешок с деньгами, и я подумал, что, слоняясь среди полицейских, смогу раздобыть какую-нибудь информацию. Я подошел к пропускному пункту и остановился, с невозмутимым видом засунув руки в карманы.

Рыжеволосый полицейский начал производить фотосъемку. Откинув простыню, он сфотографировал труп. Затем «тойоту», кабинку пропускного пункта, кровь на мостовой — все с разных углов. Хотя погода и прояснялась, день все-таки был довольно хмурым, и фотографировать пришлось со вспышкой. Трескотня фотоаппарата не утихала ни на секунду, вспышки света были подобны пляшущим в зеркале солнечным зайчикам.

Через несколько минут в желтом фургоне подкатила команда репортеров. «КАНАЛ 13» — было выведено на кузове большими красными буквами, а чуть ниже — черными — «РЕПОРТАЖИ С КОЛЕС». Вооружившись видеокамерами, репортеры начали съемки. Они попытались подобраться поближе к телу Вернона, но один из полицейских приказал им отойти.

Вслед за фургоном прибыл темно-коричневый автомобиль, и из него вышли двое мужчин. Лишь только завидев их, я сразу догадался, что они из ФБР. Они были очень похожи на Вернона — высокие и худые, коротко подстриженные и без шапок. Оба — в расстегнутых пальто, из-под которых выглядывали темные костюмы и неброской расцветки галстуки. На ногах у них были черные ботинки, руки — в черных кожаных перчатках. И во всем — в походке, жестах, проскальзывавших в разговоре с полицейскими, — чувствовалась та же спокойная уверенность профессионалов, точный расчет и хладнокровие, которые Вернон так успешно имитировал при нашей первой встрече. И вновь я поддался этой магии: грудь сдавило, сердце учащенно забилось, по спине заструились первые ручейки пота.

Жуткий страх при мысли о том, что я мог упустить что-то из виду, оставив какую-либо улику, безошибочно подтверждавшую мою связь с преступлением, расползался по телу, сковывая мышцы. Я с содроганием подумал о том, что если меня вдруг арестуют, то сделают это именно эти двое.

Я видел, как они подошли к телу Вернона и опустились возле него на корточки. Откинув простыню, они начали шарить по его карманам. Один из агентов, взяв Вернона за подбородок, стал крутить его голову, словно изучая лицо. Закончив осмотр, он вытер руки концом простыни и, обращаясь к своему коллеге, что-то пробормотал. Тот покачал головой.

Отойдя от тела Вернона, они приступили к осмотру «тойоты», потом коротко побеседовали с одним из полицейских. Через минуту тот позвал «сельского парнишку» и представил его агентам. Они о чем-то поговорили с ним, и «сельский парнишка», повернувшись, указал в мою сторону.

— Мистер Митчелл? — окликнул меня один из агентов, направляясь ко мне. — Хэнк Митчелл?

— Да? — отозвался я и шагнул ему навстречу. — Я Хэнк Митчелл.

Он полез в карман пальто и достал бумажник. Открыв его, он показал мне свое удостоверение. Жест этот вызвал во мне тревожное чувство — как будто меня уже арестовывали.

— Я — агент Ренкинс, — представился он. — Из Федерального бюро расследований.

Я кивнул, не отводя взгляда от его удостоверения.

— Мы с моим коллегой хотели бы попросить вас вернуться с нами в город, чтобы вы могли подробно рассказать все, что вам известно об этом деле.

— Я уже дал показания полиции, — сказал я. — Разве нельзя взять у них мое заявление?

— Мы бы предпочли сами выслушать вас. Вам ведь не составит труда оказать нам такую любезность? — И он одарил меня фальшивой улыбкой из арсенала Вернона.

Я не ответил, понимая лишь одно: выбора у меня нет. К нам подошел другой агент. Под мышкой он держал пластиковый мешок для мусора.

— Наша машина стоит там. — Ренкинс указал мне место стоянки. Я развернулся и отправился следом за ним.

Я сидел сзади. Ренкинс был за рулем, а его коллега, агент Фремонт, сидел рядом с ним. Со спины оба они выглядели как братья-близнецы: у них были одной ширины плечи, головы возвышались над спинками сидений на одном уровне, и короткие темные волосы одинаково ровно окутывали их круглые черепа.

Я отметил лишь одно различие между ними, но весьма существенное: уши Фремонта были слишком большими для его головы. Всю дорогу я не мог оторвать от них взгляда; это были огромные изогнутые раковины, с виду очень жесткие и на удивление белые.

Не знаю почему, но из-за этих ушей я проникся симпатией к их обладателю. Я подумал о том, что в детстве его, наверное, дразнили из-за них, и мне сразу вспомнились детские годы Джекоба, когда его полнота была предметом всеобщих насмешек. Я почувствовал прилив жалости к агенту Фремонту.

Путешествие на заднем сиденье автомобиля агента Ренкинса вызвало у меня совершенно иные ощущения в сравнении с тем, как я себя чувствовал, сидя на переднем сиденье патрульной машины. С виду это был обычный автомобиль, какой можно приобрести у любого торговца — черный виниловый интерьер, маленькие пепельницы на дверцах, дешевая приборная панель, — но, сидя сзади, в одиночестве, я сам себе напоминал арестованного. В патрульной машине меня такие мысли не посещали.

Мы ехали в сторону Ашенвиля, и я по дороге рассказывал им свою историю. Магнитофон был включен и записывал мои показания, но агенты, казалось, не проявляли большого интереса к моему рассказу. Они не задавали мне никаких вопросов и даже не оглядывались назад, когда я делал паузы, не кивали головой, поощряя мои откровения. С абсолютно невозмутимым видом они сидели, уставившись вперед, на дорогу. Мы следовали тем же маршрутом, что и утром с Коллинзом и «сельским парнишкой», проезжали те же указатели, дома, фермы. Единственная разница состояла в том, что сейчас воздух был прозрачным и сухим. Солнце, совершая свое медленное шествие по небосклону к западу, ярким огнем высвечивало крыши домов.

По мере того как я говорил, мне в голову пришла мысль о том, что молчание агентов могло означать одно из двух: либо они уже ознакомились с моими показаниями и нашли их вполне убедительными, так что теперь выслушивали меня, дабы соблюсти все формальности; или же им удалось обнаружить на месте преступления какую-то убийственную улику, которая перечеркивала все, что я сочинил, и теперь они лишь ждали, пока я закончу свой рассказ, милостиво предоставляя мне возможность увязнуть поглубже в собственной лжи, чтобы потом наконец разоблачить меня как вора, лгуна и убийцу. Чем ближе был конец моей сказки, тем неторопливее становилась моя речь, все чаще и длиннее паузы; я начал повторяться, со страхом думая только о том, какой альтернативе мне придется противостоять.

Как я ни тянул время, рассказ мой подошел к концу.

Фремонт нажал на кнопку, останавливая магнитофонную запись. Потом обернулся ко мне.

— В вашем рассказе, мистер Митчелл, есть одна неувязка.

Я почувствовал, как от страха у меня подвело живот. Усилием воли я заставил себя не спешить с ответом и сделал вид, будто оглядываю мелькавшие за окном поля. Вдали показалось чучело, одетое в черное. На нем была соломенная шляпа, и с первого взгляда его вполне можно было принять за живого человека.

— Неувязка? — спросил я.

Фремонт кивнул головой, и его слоновьи уши задвигались, словно гигантские плавники.

— Человек, труп которого вы только что опознали, вовсе не был агентом ФБР.

Облегчение, которое я испытал при этих словах, было столь велико, что я даже почувствовал слабость. Мне показалось, будто у меня раскрылись все поры и из них хлынул пот. Это было странное, жутковатое ощущение — словно начисто теряешь контроль над мочевым пузырем. Мне даже захотелось хихикнуть, но я подавил в себе это желание и вытер рукой лоб.

— Не понимаю, — сказал я. Голос мой прозвучал хрипловато, совсем не так, как мне бы хотелось. Но Фремонт, казалось, не заметил этого.

— Его настоящее имя — Вернон Боковски. В том самолете с неисправным двигателем, рев которого вы слышали в декабре, находился его брат. Самолет упал на территорию заповедника.

— Так он искал своего брата?

Фремонт покачал головой.

— Нет, он искал вот это. — И он поднял пластиковый мешок, валявшийся у него в ногах.

Я подался вперед, чтобы получше рассмотреть его. Меня охватило глубокое волнение при виде столь хорошо знакомого мне предмета.

— Мешок для мусора? — удивился я.

— Совершенно верно. — Фремонт ухмыльнулся. — Набитый очень дорогим мусором.

Он открыл пакет и встряхнул его, чтобы я мог разглядеть деньги.

Я уставился на них, мысленно считая до десяти, выдерживая паузу, во время которой я изображал из себя лишившегося дара речи.

— Они что же, настоящие? — вымолвил я.

— Настоящие. — Фремонт запустил в мешок руку, затянутую в черную кожаную перчатку, достал пачку денег и покрутил ею перед моим носом. — Это выкуп, — сказал он. — Боковски и его брат — те самые бандиты, что похитили девицу Макмартин в ноябре прошлого года.

— Девицу Макмартин?

— Да, наследницу огромного состояния. Они потом застрелили ее и утопили в озере.

Я не сводил глаз с денег.

— Можно потрогать? Я в перчатках.

Агенты расхохотались.

— Конечно, — сказал Фремонт. — Давайте, смелее.

Я протянул руку, и он передал мне пачку. Я внимательно осмотрел ее, потом взвесил на ладони. Ренкинс наблюдал за мной в зеркальце заднего вида, на губах его блуждала дружеская улыбка.

— Тяжеленькая, правда? — спросил он.

— Да, — согласился я. — Почти как маленькая книжица.

Мы уже подъезжали к Ашенвилю. Он вставал на горизонте низким холмиком из приземистых зданий, теснившихся по углам перекрестков. Выглядел он иллюзорным, напоминая город-призрак.

Я передал пачку денег Фремонту, и он швырнул ее обратно в мешок.

За время моего отсутствия Ашенвиль успел вернуться к своему привычному распорядку. Телестанции уехали, толпы горожан растаяли, и теперь город выглядел так, как ему и положено выглядеть в субботний послеобеденный час — пустынным, сонным, чуть обессилевшим. Единственным напоминанием о недавней трагедии оставался приспущенный флаг, лениво колышущийся на ветру.

Ренкинс припарковал автомобиль у входа в ратушу, и мы вышли, чтобы попрощаться.

— Вы уж извините, что пришлось вас втягивать в эту историю, — проговорил Фремонт. — Но вы нам очень помогли.

Мы стояли на нижней ступеньке лестницы. Возле ратуши осталась лишь одна патрульная машина.

— Я до сих пор так и не понял толком, что же произошло, — сказал я.

Ренкинс, взглянув на меня, ухмыльнулся.

— Я расскажу вам, в чем дело, — произнес он. — Двое братьев похитили девушку под Детройтом. Они убили семерых, в том числе и ее, и скрылись, прихватив с собой выкуп в четыре миллиона восемьсот тысяч долларов. Один из братьев погиб в самолете, упавшем на территорию парка. Другой начал его разыскивать, представляясь всем агентом ФБР. Найдя самолет, он убивает офицера Дженкинса.

Улыбка еще шире расползлась по его лицу.

— А потом и сам погибает от руки полицейского.

— Неужели в этом мешке четыре с лишним миллиона долларов? — спросил я, сделав вид, что готов этому поверить.

— Нет, — ответил Ренкинс. — Здесь только пятьсот тысяч.

— Где же остальные?

Он пожал плечами и взглянул на Фремонта.

— Нам пока неизвестно.

Я начал глазеть по сторонам. Чуть поодаль, в сточной канавке, сцепились из-за добычи две птички. Они громко чирикали и по очереди пытались взлететь с отвоеванным куском, но он был слишком велик, и ни одной из них не удавалось поднять его. Я так и не смог определить, что это был за трофей.

— Так, значит, где-то гуляют по свету четыре миллиона триста тысяч долларов?

— Рано или поздно они все равно всплывут, — сказал Фремонт.

Я пристально посмотрел на него, но лицо его оставалось абсолютно бесстрастным. Ренкинс же был занят созерцанием дерущихся птиц.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Перед тем как мистер Макмартин отвез деньги в указанное похитителями место, мы их заполучили на два часа. Пометить их мы не могли — опасались, что бандиты определят, что банкноты меченые, и убьют девушку; и тогда мы привлекли к работе два десятка наших агентов, которые переписали столько номеров серий, сколько можно было успеть сделать за это время. — Он улыбнулся, явно ожидая моей реакции. — Мы переписали около пяти тысяч штук, примерно каждую десятую банкноту, — добавил он.

Я тупо уставился на агента, онемев от потрясения. Мне даже трудно было заставить себя сосредоточиться на том, что он сказал, ухватить его мысль.

— Мы обязательно отследим их, — продолжал он. — Остается лишь дождаться, пока всплывут эти номера. Когда повсюду расплачиваешься стодолларовыми банкнотами, это неизменно обращает на себя внимание.

— Меченые деньги, — медленно произнес я. И хмуро уставился себе под ноги, стараясь не выказывать своего отношения к обрушившейся на меня новости и казаться спокойным, невозмутимым, равнодушным. Я полностью сконцентрировал внимание на своих сапогах, заставляя себя угадать, какого же они цвета, употребив на это всю мощь своего разума, отчетливо сознавая, что если займусь сейчас осмыслением сказанного Фремонтом, то просто не выдержу.

— Совершенно верно, — подтвердил он. — Именно так это и называется: «меченые деньги».

«Коричневые, — думал я, продолжая разглядывать свои сапоги, — цвета овсянки». И, уже напрягая воображение, решил, что все-таки янтарные. Но мысль о деньгах все равно не давала покоя, просачиваясь, как вода сквозь трещины в камне, пробивая толщу моих бессмысленных рассуждений о цвете сапог. Итак, деньги оказались мечеными.

Фремонт протянул мне руку. Я заставил себя ответить ему таким же твердым рукопожатием, затем повторил этот ритуал прощания с Ренкинсом.

— То, что мы вам сообщили о серийных номерах, — сказал Ренкинс, — разумеется, должно остаться между нами. Иначе нам не удастся отловить тех, кто причастен к делу.

Фремонт, поддакивая коллеге, кивнул.

— Так что если вы станете откровенничать с прессой…

— Да, — перебил я, — понимаю.

— Если вы нам понадобитесь, мы сможем вас здесь разыскать? — спросил Ренкинс.

— Да, конечно. — Я махнул рукой в сторону магазина «Рэйклиз». — Я работаю вон там.

Агенты взглянули на магазин.

— Возможно, нам и не придется вас беспокоить, — произнес Ренкинс. — Все, кажется, уже предельно ясно.

— Да, — слабым голосом отозвался я. А в голове вертелось: «Сепия. Терракота. Кирпичный».

— Еще раз простите, что пришлось впутывать вас в это дело. Но такая трагедия… — И Ренкинс дружески сжал мое плечо, после чего оба они повернулись и, один за другим проследовав вверх по лестнице, скрылись за массивными дверями ратуши.

Ноги мои сами двинулись к обочине, спустились на проезжую часть улицы и пересекли ее. Моя машина стояла чуть поодаль — ноги вывели меня к ней и остановились у дверцы. Словно по волшебству, рука, выбравшись из кармана, сама открыла дверцу, и мое тело, перегнувшись в поясе, нырнуло на сиденье.

И только оказавшись в безопасной тиши собственного автомобиля, за плотно закрытой дверью, я позволил себе в полной мере осмыслить сказанное Фремонтом, впитать его слова, прочувствовать скрытую в них угрозу.

Деньги теряли свою ценность.

Моей первой реакцией, которая уже дала о себе знать во время разговора с Фремонтом и Ренкинсом возле ратуши, было глубокое отчаяние. Окровавленные тела Педерсона и Ненси, Сонни и Джекоба все разом вдруг ринулись на меня — четыре человеческие жизни, которые я оборвал собственными руками с одной лишь целью завладеть мешком денег — денег, которые на самом деле были лишь пачками цветной бумаги.

Сразу же вслед за отчаянием, как внезапный дождь из облака, нахлынула усталость. Это проявилась реакция моего тела на перегрузки последнего времени; кости мои словно размякли, и организм готов был к капитуляции. Я развалился на сиденье, голова упала на грудь. Почти три месяца я прожил в величайшем напряжении, словно узлом стягивавшим мои внутренности, и вот только что этот узел ослабили — вернее, разрубили одним ударом. Что ж, по крайней мере, пришло некоторое облегчение — теперь действительно все было кончено. Я мог прийти домой и сжечь деньги — единственную оставшуюся и самую убийственную улику, последнюю ниточку, связывавшую меня с серией злодейских убийств.

Пора уезжать.

Мысль об этом, пробившаяся сквозь отчаяние и усталость, была подобна сигналу тревоги, шедшему из глубин сознания, в которых еще живы были чувство опасности, решимость сражаться и которых еще не достигло известие о том, что битва окончена.

«Если Фремонт и Ренкинс выглянут сейчас из окна кабинета Карла, — донесся шепот из этих глубин, — они увидят тебя, до сих пор сидящего в машине, увидят, что ты совершенно выбит из колеи. Это может вызвать подозрение. Заводи мотор. Уезжай отсюда».

В этом настойчивом шепоте чувствовалась сила, сила убеждения. К этому голосу я внимательно прислушивался все эти три месяца и по привычке внял ему и сейчас. Рука моя потянулась к зажиганию.

Но что-то меня все-таки остановило.

На углу улицы, футах в пятидесяти позади себя, я увидел телефонную будку. Солнце ярко высвечивало ее плексигласовые бока.

«Уезжай, — настаивал внутренний голос. — Сейчас же».

Я огляделся.

Через перекресток, в сторону церкви, шла женщина с маленькой девочкой в коляске. Женщина что-то говорила, а малышка крутилась в коляске, заглядывая матери в лицо. Одеты они были ярко, обе в желтых куртках. Я узнал их — это были Кэрол и Люси Дрейк, дочь и внучка Алекса Фридмана, владельца химчистки. С Кэрол я учился в школе; будучи старше меня на три года, она ходила в тот же класс, что и Джекоб. Я проследил, как они с дочкой подошли к церкви Сэйнт-Джуд и скрылись за ее дверьми.

Внутренний голос все не унимался, теперь в нем уже звучали настойчивые нотки: «Уезжай немедленно».

Я не слушал. С моего места прекрасно просматривалось окно кабинета Карла, но солнце, отражаясь в его стеклах, слепило глаза. Разглядеть Фремонта и Ренкинса было невозможно.

Обернувшись, я вновь посмотрел на телефонную будку, потом в последний раз окинул взглядом улицу. Она была пустынна.

Я быстро выбрался из машины.

Сара ответила на третий звонок.

— Алло? — прозвучал в трубке ее голос.

Я молчал; пауза получилась долгой и тягостной. Сидя в машине, я думал, что стоит рассказать обо всем Саре, как мне сразу же станет легче, душившая меня тревога рассеется, и я смогу переложить часть своих забот на плечи жены. Мне хотелось после этого утешить ее, приговаривая, что все образуется, и слова эти, я знал, были бы утешением и самому себе. Но теперь, услышав ее голос, я понял, что не смогу сделать это по телефону: мне необходимо было видеть ее глаза, чувствовать ее присутствие.

— Привет, — наконец произнес я.

— Ты все еще в полиции? — удивилась Сара.

— Нет. Я на улице. Звоню из автомата.

— Значит, мы можем поговорить?

— Можем.

— Я все знаю из выпуска новостей.

В ее голосе слышалось радостное волнение и облегчение. Она думала, что все кончено, что отныне мы свободны. Мне тоже хотелось так думать.

— Да, — сказал я.

— Все кончено, так ведь? Теперь мы — единственные свидетели. — Сара торжествовала. Мне даже показалось, что она готова рассмеяться.

— Да, — снова произнес я.

— Возвращайся домой, Хэнк. Я хочу отметить это событие. Я уже все подготовила.

Голос ее срывался от радости. И от этого на душе у меня стало еще горше.

— Теперь мы миллионеры, — тараторила Сара. — Начиная с этой минуты.

— Сара…

— Я думаю, ты не будешь на меня в обиде, Хэнк, но я совершила одну маленькую глупость.

— Глупость?

— Я съездила в магазин и купила бутылку шампанского.

У меня словно что-то оборвалось внутри. Я стоял, закрыв глаза и прижав к щеке телефонную трубку, уже заранее зная, что она скажет; я словно видел, как приближается этот миг.

— Я воспользовалась нашими деньгами. Взяла одну стодолларовую банкноту.

Я не почувствовал ни удивления, ни страха или паники. Казалось, я с самого начала, с той самой минуты, как выпихнул из самолета рюкзак, знал, что этот момент рано или поздно наступит. И это было справедливым наказанием; я заслужил его. Я уперся лбом в стенку телефонной будки, ощутив приятную прохладу гладкого плексигласа.

— Хэнк? — раздался голос Сары. — Дорогой? Тебе что, плохо?

Я попытался что-то произнести, но в горле встал ком, и мне пришлось прокашляться. Я чувствовал себя полусонным, одурманенным, почти трупом.

— Зачем? — выдавил я из себя. Голос мой прозвучал еле слышно.

— Что зачем?

— Зачем ты взяла деньги?

Сара тут же начала защищаться.

— Мне просто показалось, что именно так следует начинать новую жизнь.

— Ты же обещала не трогать их.

— Но мне хотелось первой начать их тратить.

Я молчал, пытаясь осмыслить ситуацию и решить, как быть дальше.

— Где? — наконец спросил я.

— Что где?

— Где ты купила шампанское?

— О, сейчас ты увидишь, какая я умная. Я не стала покупать его в округе, а съездила в район аэропорта и купила там.

— Где именно?

— О, Хэнк. Не сходи с ума.

— Я не схожу с ума. Я просто хочу знать, в каком месте ты покупала шампанское.

— Это маленький магазинчик на трассе, прямо у въезда в аэропорт. Называется «Александерс».

Я ничего не сказал. Мысль моя работала, и хоть медленно и лениво, но искала выход.

— Я была умницей, Хэнк. Ты вполне можешь гордиться мной. Я сказала, что эту банкноту мне подарили в день рождения и что мне очень не хочется ее разменивать, но банки закрыты, а моей сестре только что сделали предложение, так что событие это нельзя не отметить.

— Ты брала с собой Аманду?

Сара замялась.

— Да. А почему ты спрашиваешь?

Я не ответил.

— Да ничего страшного в этом нет, — сказала она. — Кассир едва обратил на нас внимание. Просто взял банкноту и дал мне сдачу.

— А кто-нибудь еще, кроме кассира, был в магазине?

— Кого ты имеешь в виду?

— Ну, покупатели? Продавцы?

Сара на мгновение задумалась.

— Нет, только кассир.

— Как он выглядел?

На другом конце повисло молчание.

— Хэнк, — раздался наконец голос Сары, — он даже не взглянул на нас.

— Как он выглядел? — вновь спросил я, уже громче.

— Да брось ты. Он меня не знает. Ничего страшного не произошло.

— Я сейчас не об этом. Я просто хочу знать, как он выглядел.

Она вздохнула, кажется, рассердившись.

— Крупный мужчина, — начала она. — Черные волосы, борода. Широкие плечи, толстая шея, как у футболиста.

— Сколько ему лет?

— Точно не скажу. Но молодой. Может, двадцать с небольшим. А почему ты спрашиваешь?

— Больше ничего не трать без меня. Подожди, пока я вернусь, — произнес я, выдавив из себя легкий смешок, пытаясь придать своим словам оттенок шутки.

Но Сара не засмеялась.

— Ты уже выезжаешь?

— Чуть позже.

— Что?

— Чуть позже, — более внятно произнес я. — У меня тут еще кое-какие дела. Как разделаюсь с ними, сразу же еду домой.

— Ты что, не в себе, Хэнк?

— С чего ты взяла?

— Дай мне честное слово, что с тобой все в порядке.

Я поднял голову и уставился в сторону перекрестка. Кэрол Дрейк уже вышла из церкви и, катя перед собой коляску, неторопливо шла по противоположной стороне улицы; лицо ее было скрыто желтым капюшоном. Девочка, казалось, спала. Ни она, ни ее мать не почувствовали на себе моего взгляда.

— Хэнк? — позвала Сара.

Я устало вздохнул.

— Даю честное слово: я в своем уме, — проговорил я.

На этом мы распрощались.

На стене будки висел телефонный справочник. Я отыскал в нем магазинчик «Александерс» и набрал номер. Ответил молодой мужской голос.

— «Александерс».

— Алло, — сказал я. — Во сколько вы сегодня закрываетесь?

— В шесть.

Я посмотрел на часы. Они показывали 4.35.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Я уже возвращался к машине, как вдруг в недрах сознания начал зарождаться очередной план. Я остановился на полпути и вернулся к телефонной будке.

В справочнике я быстро отыскал телефон полиции штата.

Ответил женский голос.

— Полиция.

— Алло, — грубоватым голосом, на случай, если вдруг телефонные звонки записываются на пленку, произнес я. — Я бы хотел сообщить сведения о подозрительном субъекте.

— Подозрительном субъекте?

— Да, объявился тут любитель попутешествовать бесплатно на попутных машинах. Я подсадил его на выезде из Энн-Арбор, и по дороге он достал мачете и начал затачивать его прямо у меня на глазах.

— Что достал?

— Мачете, большой нож. Я попросил его вылезти из машины — он преспокойно убрался, но потом мне пришло в голову, что, может, он опасен, особенно для детей, и я решил на всякий случай позвонить вам.

— А он угрожал вам этим мачете?

— Нет, ничего подобного не было. Я просто подумал, что вам, может, захочется проследить за ним.

— Где вы его высадили?

— Под Толидо, возле аэропорта. Он еще пошутил, что попробует воспользоваться мачете, чтобы бесплатно прокатиться и в самолете.

— Так вы говорите, что высадили его на шоссе, ведущем к аэропорту?

— Да. Возле магазинчика.

— Вы могли бы описать его?

— Молодой, лет восемнадцати или около того. Худой. Выглядел немного утомленным, как будто хотел спать или принял наркотик…

— Белый?

— Да. Рыжеволосый, бледная кожа, веснушки на лице. На нем был серый спортивный свитер с капюшоном.

— Высокий?

— Среднего роста. Футов шесть. Может, чуть меньше.

— Можно узнать ваше имя?

— Я бы предпочел не называть себя, — сказал я. — Я из Флориды. Сейчас возвращаюсь домой. И мне не хотелось бы впутываться ни в какие истории.

— Понимаю, — сдержанно произнесла женщина. — Спасибо, что позвонили. Я сообщу диспетчеру, и он предупредит наши патрульные группы.

Минут двадцать я еще просидел в машине, на Мейн-стрит. Раздался мелодичный перезвон колоколов церкви Сэйнт-Джуд. Затем последовали пять тяжелых ударов. Солнце завершило свой обход небосклона и зависло прямо над линией горизонта. Небо приобрело розоватый оттенок. Был чудный предвечерний час. Воздух стал прозрачным настолько, что, казалось, его и вовсе не было. Окружавшие меня объекты — машины, стоявшие по обе стороны улицы, фасады магазинов, указатели мест парковки, шпиль церкви — приобрели удивительно четкие очертания.

Город был объят тишиной и выглядел так, будто все жители покинули его.

Что-то подсказывало мне, что банкнота, которую разменяла Сара, скорее всего, не помечена. Можно было бы ограничиться этим предположением, принять его и, наконец, успокоиться, но мне казалось это недостаточным. Если бы была помечена только одна банкнота — или пусть даже десять или сто, — я мог бы действовать иначе, отважиться на риск и пустить деньги в оборот. Но пять тысяч меченых банкнот, каждая десятая, — этого было слишком много. Так рисковать я уже не мог.

В начале шестого Фремонт и Ренкинс вышли из ратуши и сразу свернули вправо. Меня они не заметили. Фремонт что-то говорил, отчаянно жестикулируя, а Ренкинс многозначительно кивал головой. Они сели в свою машину и, вырулив на улицу, направились на восток, в сторону Толидо. За рулем сидел Ренкинс.

Я подождал до десяти минут шестого. Потом завел мотор, съехал с тротуара и тоже поехал на восток. Вслед мне смотрело большое красное солнце.

До аэропорта было полчаса езды.

12

Почти до самого аэропорта по обе стороны дороги тянулись поля. Затем шоссе расширилось до четырех полос, и повсюду стали возникать разного рода постройки — магазинчики, видеосалоны, пивные, дешевые отели, бассейны, закусочные; постепенно они становились все выше, ярче и все теснее жались друг к другу. Машин на шоссе заметно прибавилось, как и огней. Это была окраина Толидо, и неоновые стрелы, словно щупальца, тянулись из сердцевины города.

Магазинчик «Александерс» располагался в довольно тусклом с виду, похожем на бункер, домике с низкими бетонными стенами и плоской крышей. Окна были закованы в железные решетки, над дверью мигала вывеска «ПИВО», поочередно загораясь то розовыми, то голубыми буквами. На крошечной автостоянке перед магазином, прямо возле дороги, стояла лишь одна машина — черный, заляпанный грязью джип.

Я проехал мимо, затем развернулся.

Футах в ста от магазина я приметил оранжерею; она была закрыта на уик-энд. Я подъехал к ней и припарковал свой пикап носом к улице, чтобы облегчить себе бегство.

По другой стороне шоссе тянулся решетчатый забор с натянутой над ним в два ряда колючей проволокой. Вдалеке я разглядел диспетчерскую вышку и луч прожектора, который медленно бороздил вечернее небо. Вдоль взлетных полос мерцали красные и зеленые огоньки.

Я выбрался из машины и, обойдя ее, откинул задний борт. В багажнике, с самого края, лежал чемодан Джекоба; его я загрузил последним, когда вывозил вещи брата из квартиры. Я быстро открыл крышку и, запустив руку в чемодан, начал ощупывать банные полотенца, бритвенный прибор, бейсбольные рукавицы, пока не коснулся холодного металлического лезвия мачете.

Я осторожно вытащил нож и положил его на крышу багажника. Потом начал шарить по коробкам. В первой я отыскал лыжную маску Джекоба, во второй — спортивный свитер с капюшоном.

Я быстро переоделся, скинув куртку и облачившись в этот свитер. Он оказался мне слишком велик — рукава доходили до кончиков пальцев, а капюшон, подобно монашескому клобуку, почти полностью прикрывал лицо, но я, по сути дела, именно этого и добивался: теперь я мог спокойно зайти в магазин и проверить, нет ли там кого из посетителей. Потом Можно будет надеть и лыжную маску.

Я засунул мачете в правый рукав, рукояткой вперед. Острие ножа, больно кольнув кожу, уперлось мне в ладонь. Запихнув в карман брюк лыжную маску, я захлопнул багажник и быстрым шагом направился к магазину.

Было без четверти шесть; солнце только что зашло. Автомобили, следовавшие по шоссе, зажгли фары.

Когда я подошел к автостоянке, над моей головой, на высоте менее ста футов, сотрясая воздух, с ревом пронесся самолет — стальная громадина. Его посадочные огни отбросили мерцавшие блики на асфальт, и он устремился вперед, через шоссе, к зовущим далям летного поля; двигатели его заныли, уменьшая обороты, опустились закрылки, и шасси жадно потянулись к земле. Я дождался, пока самолет приземлится.

Когда я толкнул дверь магазина, над головой звякнул колокольчик, возвещая о моем появлении. Кассир сидел за прилавком слева от входа и читал газету. За его спиной говорило радио, настроенное на евангелистскую волну.

— Вы должны осторожно относиться к тому, что слышите, — поучал по радио мужской голос. — Потому что наряду со словом Божьим живет и слово сатаны. И звучит оно так же. В точности так же.

Кассир поднял на меня взгляд, кивнул и снова углубился в Газету. Он оказался именно таким, как описала его Сара: большим, мускулистым, бородатым. На нем были джинсы и белая тенниска, а на руке я разглядел татуировку: черно-зеленую птицу с распростертыми крыльями.

Я прошел мимо него в самую середину торгового зала. Правую руку я прижимал к боку, придерживая мачете. Магазин был скорее длинным, нежели широким, и, углубившись в зал, я оказался вне поля зрения кассира.

Сняв капюшон, я огляделся по сторонам.

Задняя стена магазина сплошь состояла из стеклянных шкафчиков, в которых стояли банки с содовой и пивом, рожки мороженого, коробки с полуфабрикатами.

Я окинул взглядом соседние ряды. Посетителей в магазине не было.

По радио все продолжалась проповедь. Теперь уже читали из Библии:

— «Великое приобретение — быть благочестивым и довольным. Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него. Имея пропитание и одежду, будем довольны тем…»

В дальнем углу магазина, за холодильными шкафами, я разглядел дверь. Она была приоткрыта и терялась в темноте. Я предположил, что она ведет в кладовку.

— «…Ты же, человек Божий, убегай сего, а преуспевай в правде, благочестии, вере, любви, терпении, кротости…»

В самом конце центрального ряда были выставлены огромные бутыли с красным вином — шесть штук, они стояли на полу в два ряда, по три в каждом. Сверху был проложен лист картона, и на нем стояли еще шесть бутылей. Я насчитал пять таких уровней, то есть в общей сложности тридцать бутылей. Сооружение это по высоте доходило мне до подбородка.

— «…Завещаю тебе соблюсти заповедь чисто и неукоризненно…»

Я достал лыжную маску и натянул ее на голову. От маски пахло моим братом, его потом, и меня замутило, так что я был вынужден дышать ртом.

— Таковы библейские заповеди. Слово Божие. Как-то мне позвонила одна из наших слушательниц… — продолжал вещать по радио проповедник.

Я вытащил из рукава мачете.

— «…Кто написал Библию?» — спросила она меня.

Когда я развернулся и пошел обратно к прилавку, я был на удивление спокоен, и это спокойствие словно питало само себя и крепло с каждым мгновением — так, случается, в подобных ситуациях нарастает паника.

Кассир по-прежнему читал газету. Он сидел на стуле, облокотившись на прилавок. Мужчина был на добрых шесть дюймов выше меня и, наверное, футов на девяносто потяжелее. Я сразу же пожалел о том, что не взял с собой пистолет Карла. Мне пришлось несколько секунд простоять перед этим детиной, прежде чем он соизволил оторваться от газеты. Уставившись на меня, мужчина продолжал все так же спокойно сидеть на стуле. Он, казалось, не только не испугался, но даже нисколько не удивился. Очень медленно он свернул газету.

Я угрожающе замахнулся мачете и кивком головы указал на кассу.

Кассир перегнулся через прилавок и приглушил радио.

— Какого черта вы себе воображаете? — спросил он.

— Открывай кассу, — приказал я. Голос мой прозвучал грубо, нервно. Именно так и должен был говорить тот самый злоумышленник, которого я изображал.

Кассир улыбнулся. Он был не так уж молод, как мне показалось вначале; вблизи он выглядел даже старше меня.

— Вон из моего магазина, — спокойно произнес он.

Я изумленно уставился на него. Лыжная маска, что была на мне, казалось, стала вонять еще сильнее — к горлу подступила тошнота. Я вдруг понял, что дело принимает неожиданный оборот, и почувствовал еще большую слабость.

— Ты что, собираешься рубануть меня? — спросил кассир. — Вот этой штуковиной? — В голосе его зазвучали гневные нотки.

— Все, что мне нужно, — это деньги.

Он почесал татуировку на руке, затем, схватив рукой бороду, задумчиво поднес ее к носу.

— Я дам тебе шанс, — сказал он, указывая на дверь. — Ты сейчас скроешься, и я не стану тебя преследовать.

Я не шелохнулся, а продолжал стоять, молча уставившись на него.

— Хочешь беги — хочешь оставайся, — проговорил кассир. — Тебе решать.

Я поднял мачете и занес его над головой, словно собираясь нанести удар. Мне самому этот жест показался глупым: я сознавал, что действую непрофессионально. Я помахал мачете в воздухе.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал я, рассчитывая, что это прозвучит как угроза, но вышло так, что в словах моих было больше мольбы. — Мне уже приходилось убивать людей. Я — преступник.

Кассир опять улыбнулся.

— Так ты остаешься?

— Давай деньги.

Он слез со стула и непринужденно вышел из-за прилавка. Я отступил в торговый зал, держа мачете перед собой. Он прошел к двери, и у меня мелькнула мысль, что он собирается уходить, но кассир вдруг достал из кармана ключи и закрыл замок. Все это время он стоял спиной ко мне, словно давая понять, что нисколько меня не боится.

— Давай же, — сказал я. — Ты только зря теряешь время.

Он сунул ключи в карман и шагнул мне навстречу. Я отступил еще дальше. Мачете я держал обеими руками, прямо перед собой. Я пытался казаться свирепым, пытался обрести утерянный было контроль над ситуацией, но чувствовал, что у меня это плохо получается.

— Все, что я сейчас с тобой сделаю, — произнес кассир, и голос его внезапно налился злобой, — будет считаться мерой самообороны. Именно так на это посмотрит полиция. Ты зашел сюда с этим ножом, угрожал мне, пытался украсть мои деньги. Ты сам поставил себя вне закона.

Мужчина медленно надвигался на меня, на губах его блуждала ухмылка. Он явно был в восторге от самого себя. Я же продолжал пятиться.

— Я давал тебе шанс убежать, потому что знал: это по-христиански. Но ты не захотел им воспользоваться. Так что теперь я намерен сделать все, чтобы отбить у тебя охоту вытворять впредь подобные штучки. И мне плевать на полицию. Я научу тебя уважать чужую собственность.

Этот человек продолжал наступать на меня. Нас разделяли какие-то десять футов. Я взял мачете в правую руку и опять взмахнул им, но он, казалось, даже не заметил этого. Он оглядывал полку, что тянулась справа от него, словно искал там что-то. Протянув руку, мужчина снял оттуда банку горошка. Взвесив ее на ладони, он очень спокойно, без лишней суеты, отступил на шаг и швырнул ее в меня. Банка с глухим треском влетела мне в грудь; удар пришелся чуть ниже левого соска. Задохнувшись от боли, я неуверенно попятился назад. Мне показалось, что он сломал мне ребро.

— Это большая удача, — продолжал детина. — Нечасто выпадает возможность измордовать кого-нибудь так, как я это сделаю сейчас с тобой, и при этом избежать неприятностей с полицией.

Я совершенно растерялся. Все складывалось не так, как я рассчитывал. Он ведь должен был просто отдать мне деньги, после чего я бы уложил его на пол и заставил считать до ста, а сам тем временем бежал бы к машине.

— Меня даже отблагодарят за это, — сказал он. — Урву себе кусочек за собственное злодейство. Прослыву героем.

Я все отступал в глубь торгового зала. Я предположил, что здесь где-то должен быть черный ход — возможно, через кладовку, которую я приметил до этого. Я подумал, что, если мне удастся удержать кассира на расстоянии и подобраться к выходу, можно будет воспользоваться моментом и, выскочив на улицу, добежать до машины.

Детина снова потянулся к полке, схватил банку с оливками и тоже швырнул ею в меня. На этот раз задетым оказалось плечо. Банка отскочила на пол и треснула у моих ног. Тупая боль пронзила руку, и пальцы, словно повинуясь собственному желанию, разомкнулись и выронили мачете. Оно приземлилось прямо в оливки. Мне пришлось поднять его левой рукой.

— Довольно, — сказал я. — Теперь я, пожалуй, пойду. Можешь оставить деньги себе.

Он рассмеялся, покачав головой.

— Ты упустил свой шанс. Дверь была открыта, теперь же она заперта.

В самом конце ряда я за что-то зацепился. Не спуская с кассира глаз, я попытался высвободиться. Быстро обернувшись, я увидел ту самую пирамиду из бутылей с красным вином. Из куска картона, который отделял третий ряд бутылей от четвертого, торчала проволока — именно за нее я и зацепился рукавом свитера.

Я метнул взгляд в сторону кассира. Он был футах в шести от меня. Еще один шаг — и он сможет протянуть руку и схватить меня. Охваченный паникой, я дернул рукой, но, вместо того, чтобы освободиться, потянул за собой кусок картона. Бутыли, стоявшие на нем, задрожали и с грохотом начали сыпаться на пол. Пирамида рушилась у меня на глазах.

На миг в магазине воцарилась тишина, в которую вторгся приглушенный голос проповедника:

— И есть ли разница, — вопрошал он, — между грехом оплошности и грехом сознательно совершенного злодеяния? Одинаково ли Господь карает за них?

Пол под моими ногами стал темно-красным от вина. Мириады стеклышек, словно крошечные островки в океане, были разбросаны в этом грязном месиве. Я отступил назад, наблюдая, как разливается по полу огромная лужа.

Кассир присвистнул и покачал головой.

— И кто, ты думаешь, будет теперь платить за все это? — спросил он.

Мы оба уставились на разбитые бутылки. Кусок картона так и висел у меня на рукаве. Я оторвал его и бросил на пол. Пальцы мои по-прежнему ныли, и грудь больно сдавливало при дыхании. Я хотел было продолжить свое отступление к складу, но ноги отказывались двигаться. Они удерживали меня на месте, и я застыл, как парализованный, прижатый к ледяной дверце холодильника.

Кассир шагнул вперед, ступая по краю лужи. Он остановился в трех футах от меня, повернулся ко мне спиной и нагнулся, выискивая уцелевшее горлышко от бутылки. Оно лежало как раз посреди лужи, и ему пришлось, присев на корточки, податься вперед, чтобы дотянуться до него.

Я понимал, что это станет его оружием. И, поднявшись, он тут же убьет меня.

Я покосился в сторону кладовки. У меня почти не было сомнений в том, что если я брошусь сейчас туда, то смогу спастись. Кассир еще не обрел равновесия, и я вполне мог сыграть на внезапности. И когда я оторвался от стенки холодильника, то рассчитывал ринуться к заветной двери. Но я этого не сделал. Сам того не ожидая, я шагнул навстречу своему противнику. Мои руки сжимали мачете, как бейсбольную биту. Я занес его над головой, сфокусировав свой взгляд на затылке кассира. И со всей силой опустил нож.

Только когда я сделал это, когда услышал, как со свистом рассекло воздух смертоносное лезвие, я вдруг понял, что именно об этом и мечтал до сих пор.

Он, казалось, почувствовал приближение удара. И начал подниматься, уклоняясь вправо. С этой стороны его и настиг нож, лезвие которого рассекло ему подбородок и вонзилось в горло. Рана была глубокой, но не настолько, чтобы оправдать мои надежды. Наверное, это звучит зверски жестоко, но я хотел одним ударом снести ему голову, покончить с ним в один момент. Однако силы изменили мне, или, быть может, нож был недостаточно острым, потому что, зарывшись в шею дюйма на два, он остановился. Пришлось вырвать его обратно — кассир тем временем повалился на пол.

И снова тишина, еще одна пауза. Проповедь эхом разносилась по пустынному магазину:

— И Христос сказал: «Еli, Eli, lama sabachtani?» Что означает: «Бог мой, Бог мой, почему они покинули Меня?»

Кассир лежал на животе, подобрав под себя руки, словно готовился к рывку. Все кругом было залито кровью; меня поразило ее обилие, казалось невероятным, чтобы человеческое тело могло выплеснуть такое ее количество. Она хлестала из горла толстыми струями, ритмично, смешиваясь на полу с лужей вина.

Судя по всему, я попал в сонную артерию.

— Итак, если даже Иисус Христос в момент своей смерти взывал к Господу, что же мешает и нам, простым смертным, грешникам, обращаться к Всевышнему?

Я все стоял, наблюдая за тем, как истекает кровью моя жертва. Мачете я отвел чуть в сторону, чтобы капли крови не попали мне на брюки. Я с облегчением подумал о том, что теперь мне остается лишь дождаться, пока наступит конец. Я очень устал и был слишком слаб, чтобы наносить повторный удар.

— Что-то не ладится в вашей жизни. Вы заболели, лишились работы, так спросите себя: «Может, в этом есть провидение Господне?»

Я шагнул вперед, прямо в лужу, перекладывая мачете в левую руку. Кровь все хлестала из раны, но кассир был абсолютно неподвижен. Я допускал, что он еще может быть жив, но уже не сомневался в его скорой кончине. И подумал: «Ты наблюдаешь, как он умирает».

Но вдруг, к моему величайшему удивлению, очень медленно, словно его тянули откуда-то сверху невидимыми тросами, он приподнялся, опираясь на руки и колени.

Я был настолько шокирован этим зрелищем, что даже забыл отступить назад. И так и стоял возле него, нагнувшись, склонив голову набок.

Каким-то чудом, после неловких и беспорядочных телодвижений, ему с трудом, но все-таки удалось подняться на ноги. Он стоял, положив руки на бедра, чуть наклонившись вперед, и пульсирующая рана все выплескивала кровь. Его тенниска уже насквозь пропиталась ею, став темно-красной, и липла к телу. Я даже разглядел форму его сосков сквозь намокшую ткань. Лицо мужчины было белым как полотно.

— Спросите себя: «Означает ли это, что Господь покинул меня, или Он сознательно насылает на меня невзгоды?» И увидите, что нет причины, по которой вы могли бы заслужить Его кару. Вы праведны, благочестивы, преуспеваете в любви, кротости, терпении, и тем не менее на все воля Божья…

Я отступил на шаг, попятившись к холодильнику, и кассир поднял голову и уставился на меня, часто моргая. Дыхание его было сиплым, в груди что-то клокотало; очевидно, легкие его наполнились кровью. Он обхватил руками горло.

Я сделал еще шаг назад. Я чувствовал, что нужно снова ударить его, убить, знал, что это будет гуманнее, чем заставлять этого несчастного так страдать, но у меня не было уверенности в том, что хватит сил поднять мачете. Я иссяк.

Он попытался заговорить: рот его беззвучно открывался и закрывался. Слышно было лишь клокотание в груди. И вдруг, очень медленно, он отнял левую руку от горла и протянул ее к полке. Пальцы его обхватили горлышко бутылки с кетчупом, что стояла с краю, и он не бросил, а, скорее, пихнул ее в мою сторону.

Удар пришелся по ноге. Мне не было больно; бутылка отскочила и, упав на пол, разбилась на три, почти равных, осколка. Я уставился на еще одну красную лужицу.

— И вы задаетесь вопросом: «Действительно ли неисповедимы пути Господни? И как мне это понимать?» Вы спрашиваете: «А не является ли это своего рода уловкой? Попыткой уклониться от ответа, когда вы, проповедники, не находите объяснений постигшим меня несчастьям?» Вы справедливо недоумеваете: «Где же Ответственность? Где Справедливость?» Вы возмущены, потому что чувствуете, что заслуживаете ответа…

Он вновь поднес руку к горлу. Кровь просачивалась меж его пальцев, но текла уже не так сильно.

Он начал падать, но как-то постепенно, словно колеблясь перед каждым последующим движением, как актер, переигрывающий роль. Он упал на колени, приземлившись на осколок стекла от бутыли с вином, с ужасающим хрустом измельчив его своей массой в пыль. Потом на мгновение замер и присел на ягодицы, опять замер и наконец рухнул на пол. Голова его ударилась о нижнюю полку и, отскочив от нее, как-то нелепо свесилась; руки наконец разжали горло.

Все это произошло как в замедленной съемке.

— Предположим, кто-то вас утешает: «Бог дал, Бог взял». Что значат для вас эти слова?

Я уставился на свою жертву и, как и при убийстве Педерсона, начал мысленно считать. Я дошел до пятидесяти, перед каждой цифрой делая небольшую паузу, чтобы набрать в легкие побольше воздуха. Пока я считал, кровь уже перестала хлестать из раны.

Я заткнул мачете за пояс, как пират. Потом снял лыжную маску. Воздух приятно охлаждал кожу, но запах тела Джекоба так и стоял у меня в носу. Он, словно грязь, въелся в мою кожу. Я снял свитер через голову. Спина моя взмокла от пота, и я чувствовал, как он тонкими ручейками струится по позвоночнику, впитываясь в пояс брюк.

— Или вам скажут: «Человек предполагает, а Бог располагает…»

Я хотел пощупать его пульс, но мысль о том, что придется касаться его запястья, вызвала новый приступ тошноты, и я оставил эту затею. Кассир был мертв. Я мог судить об этом хотя бы по обилию крови на полу; это была огромная лужа, разлившаяся вдоль задней стены магазина и уже начавшая расползаться по центральному проходу. Смешавшись с вином, кетчупом и битым стеклом, она являла собой омерзительное зрелище сродни ночному кошмару.

— Или говорят: «Господь определил каждому его предназначение, даже нечестивцам уготована участь сеять зло…»

Я стоял, вслушиваясь в голос проповедника. Очевидно, передача шла из какой-то студии: время от времени проповедь прерывалась возгласами слушателей «Аминь!» или «Слава!» или «Аллилуйя!». И, кроме того, сотни или даже тысячи людей — в Огайо, Мичигане, Индиане, Иллинойсе, Кентукки, Западной Вирджинии, Пенсильвании — слушали ее: кто дома, кто сидя за рулем автомобиля. И все они были соединены незримой нитью — голосом проповедника, — которая тянулась и ко мне.

«И они не знают, — думал я. — Даже ни о чем не догадываются».

Я почувствовал, что, хотя и Медленно, но приходит успокоение. Пульс мой вошел в нормальный ритм; руки перестали дрожать. Я чуть было не погубил все дело, наведавшись в этот магазин, но сейчас ситуация была спасена. Мы опять были вне опасности.

Я задрал рубашку и осмотрел грудную клетку. На ребрах уже обозначился темно-пурпурный кровоподтек.

— Братья и сестры, позвольте мне поговорить с вами о судьбе. Что значит для вас это слово? Если я скажу, что вам суждено однажды умереть, найдется ли среди вас хоть один человек, кто осмелится поспорить со мной? Конечно же, нет. А вот если я скажу кому-либо из вас, что ему суждено умереть в назначенный день и час да еще назову причину его смерти, человек этот наверняка покачает головой и скажет, что я болван. И все же я говорю вам…

Я заставил себя встряхнуться, выйти из состояния ступора и быстро прошел по центральному ряду к прилавку, перегнулся через него и выключил радио. На входной двери висела табличка «Извините, закрыто», и я перевернул ее так, чтобы надпись была обращена к улице. Я хотел погасить свет, но, потратив почти минуту на поиски выключателя, в конце концов отказался от этой идеи и вернулся к задней стене магазина.

Без голоса проповедника в помещении стало пугающе тихо. Звуки, сопровождавшие любое мое движение, эхом отражались от окружавших меня полок с продуктами и возвращались ко мне вороватым шорохом, какой обычно издают грызуны.

Я взял кассира за ноги и потащил его к кладовке. Обескровленный, он оказался легче, чем я ожидал, но все равно справиться с ним оказалось нелегко. Тело его было громоздким, неуклюжим, и к тому же сложно было передвигаться по залитому кровью полу.

Каждое мое движение отдавалось тупой болью в груди.

Кладовка представляла собой крохотную узкую комнатку прямоугольной формы. Здесь стояли ведро, швабра, на полке лежали какие-то тряпки и щетки. В самом углу я разглядел умывальник и замызганный унитаз. В воздухе витал тяжелый запах дезинфицирующих средств. Выхода на улицу не было. Если бы я убежал сюда, то оказался бы в ловушке.

Я втянул кассира за ноги; потом пришлось сделать передышку и высвободить его руки, застрявшие в узком дверном проеме. Сложив их ему на груди, как покойнику в гробу, я протащил тело в глубь комнатки, подтянув его ноги к унитазу, чтобы можно было закрыть дверь. Я забрал у кассира бумажник, часы, кольцо с ключами и положил их себе в карман.

Надежно спрятав труп, я вернулся в торговый зал. Подойдя к прилавку, открыл кассу. Стодолларовая банкнота лежала в самом низу ящичка. Она была единственная. Я сложил ее пополам и засунул в передний карман джинсов.

На прилавке валялось несколько бумажных пакетов. Я схватил один, раскрыл его и высыпал туда все содержимое кассы.

Когда я уже закрывал ящик, оглядывая окружавшие меня полки, выискивая, что бы еще мог украсть бродяга, к магазину подъехала машина. Увидев ее, я застыл как вкопанный, рука моя так и зависла над кассовым аппаратом. Машина подкатила к самому входу, в окна ударил слепящий свет фар.

Свитер и лыжная маска лежали передо мной на прилавке. Я схватил свитер и судорожно начал натягивать его, но запутался в рукавах и никак не мог просунуть голову. В конце концов я отказался от этой затеи и прижал свитер к груди, словно рассчитывал спрятаться за ним.

Фары погасли, мотор затих. Из машины вышла женщина.

Я вытащил из-за пояса мачете и положил его на прилавок, прикрыв газетой, которую читал кассир.

Лужа крови и вина хорошо просматривалась от двери. К тому же по всему полу тянулись кровавые следы, оставленные подошвами моих сапог; они вели прямо к прилавку и были еще влажными, удивительно четкими, ярко-красными и напоминали мозаичный узор на полу в танцклассе. Глядя на них из-за прилавка, я почувствовал, как от волнения сдавило грудь. Я понял, что был неосмотрителен. И оставил после себя улики.

Пока женщина шла к двери, в небе пронесся еще один самолет, спешащий на посадку; от рева его двигателей задрожали стены. Женщина обернулась, провожая его взглядом, и инстинктивно пригнулась. Она была пожилой — судя по всему, далеко за шестьдесят, элегантно одетой — в темной шубе, черных туфлях на высоких каблуках, в ушах посверкивали жемчужные серьги, в руках она сжимала крохотную черную сумочку. Несмотря на толстый слой румян на ее лице, она выглядела очень бледной, как бывает после перенесенной болезни. Женщина была сосредоточенна и серьезна, словно опаздывала куда-то и дорожила каждой минутой.

Она толкнула дверь, убедилась, что та закрыта, и, приложив к стеклу руку в черной перчатке, попыталась заглянуть внутрь. Она тут же заметила меня, застывшего за прилавком, и красноречивым жестом указала на часы. Потом подняла вверх два пальца. Я разглядел, как она старательно выводит губами:

— Без… двух… минут… шесть!

Я замотал головой.

— Закрыто, — прокричал я в ответ.

В сознание стучался настойчивый шепот, он чуть ли не вопил: «Пусть она уйдет. Она ничего не запомнит. Все выглядит так, будто ты закрываешься и уже готов покинуть магазин. Пусть она уйдет».

Я положил руки на прилавок и вновь покачал головой, моля Бога о том, чтобы она вернулась в машину.

Женщина начала барабанить в дверь.

— Мне нужна лишь бутылка вина, — прокричала она сквозь стекло. Я слышал, но голос ее звучал как будто издалека. Он показался мне знакомым, но я так и не смог вспомнить, кому он мог принадлежать.

— Мы уже закрылись, — рявкнул я.

Она застучала кулаком по стеклу.

— Пожалуйста.

Я осмотрел свои руки — внимательно, каждый палец, проверяя, нет ли на них следов крови. Когда я поднял взгляд, то увидел, что женщина все еще стоит в дверях. Я понял, что она просто так не сдастся; уходить она явно не собиралась.

Женщина опять начала колотить в дверь.

— Молодой человек!

Я уже знал, что последует дальше, предвидел, чем все кончится. События последних трех месяцев закалили меня, приучили реагировать на любую неожиданность; тяжкий груз содеянного не позволял мне допускать ни малейшей оплошности, заставлял действовать, устраняя любые препятствия, не гнушаясь крайними мерами. Я только что в течение трех часов общался с полицией. Если женщина сможет описать, в чем я был одет, полиция сразу же установит мою личность. И тогда мне грозит арест, тюрьма. Я сознавал весь ужас предстоящего, сознавал, что это будет самым жутким преступлением — даже в сравнении с убийством родного брата, — что я буду жалеть о содеянном всю оставшуюся жизнь, и все же добровольно пошел на это. Я был напуган, нервничал, я оказался в западне. Только что я убил человека, зарезал его мачете. Мои брюки и сапоги были в крови, и при каждом вдохе я ощущал запах Джекоба.

Я шагнул из-за прилавка.

— Всего одну бутылку вина, — кричала женщина через стекло.

Я открыл дверь ключом кассира. Распахнул ее и посмотрел на машину, чтобы убедиться, что женщина одна. В машине никого не было.

— Я только на минутку, — сказала она, чуть задыхаясь. — Мне нужно лишь бутылку столового вина для подарка.

Она вошла, и я закрыл за ней дверь, щелкнув замком. Ключи я положил обратно в карман. Обернувшись, она взглянула на меня.

— Вы ведь продаете вино?

— Конечно, — ответил я. — Вино, пиво, шампанское…

Она ждала, что я продолжу, но я замолчал. Я стоял, улыбаясь, между ней и дверью. Теперь, приняв решение, я был на удивление спокоен. Как и при убийстве Сонни, когда мне казалось, что я всего-навсего лишь играю роль.

— Ну? И где же оно? — Она еще не заметила кровавые следы на полу.

— Сначала нам нужно договориться об одной услуге.

— Услуге? — смутилась она. И посмотрела на меня, теперь уже внимательнее, улавливая выражение моего лица, глаз. — У меня нет времени для шуток, молодой человек, — сказала она, чуть вскинув голову — воинственно, как ястреб.

— Я только что сшиб полку с красным вином. — И я указал в сторону лужи у задней стенки магазина.

Она заглянула в центральный ряд.

— О, Боже, — произнесла она.

— У меня тряпка лежит на полке в кладовке, и нужно взбираться по лестнице. Но кто-то должен подержать мне ее.

Она опять уставилась на меня.

— Так вы хотите, чтобы я подержала вам лестницу?

— Я оказал вам любезность, впустив вас в магазин.

— Любезность? — фыркнула она. — Вы закрылись раньше положенного времени, чтобы улизнуть домой. Не думаю, чтобы ваш босс оценил ваш поступок как большую любезность.

— Вам всего лишь нужно будет подержать…

Женщина постучала пальцем по циферблату часов.

— Было без двух минут шесть. Любезность! Никогда не сталкивалась ни с чем подобным.

— Послушайте, — сказал я. — Я не могу убрать все это без тряпки. А тряпку не могу достать без вашей помощи.

— Слыханное ли дело — держать тряпку на полке!

— Я не отниму у вас много времени.

— Я одета к званому ужину. Взгляните на меня! Не могу же я держать лестницу в таком виде.

— Что, если я дам вам вино бесплатно? — предложил я. — Любую бутылку, какую выберете. А за это вам придется лишь пройти в кладовку и подержать мне лестницу.

Она заколебалась; на ее лицо легла тень задумчивости. За окном, одна за другой, проносились машины — нескончаемый поток огней.

— Вы говорили, что у вас есть шампанское?

Я кивнул головой.

— «Дом Периньон»?

— Да, — ответил я. — Конечно.

— Тогда я выбираю его.

— Хорошо, — сказал я. — Вы его и получите. — Я отошел к прилавку и прихватил с него мачете, прикрытое сверху газетой. Потом вернулся к женщине и взял ее под локоть. — Давайте пройдем по крайнему ряду, чтобы не угодить в лужу.

Она послушно пошла за мной. Каблучки ее туфель звонко стучали по кафельному полу.

— Я не испачкаюсь? Я не стану ничего делать, если там грязно.

— Там очень чисто, — заверил я ее. — От вас потребуется лишь подержать лестницу.

Мы двигались по дальнему ряду торгового зала. Я окидывал взором полки, подмечая, что на них выставлено: хлеб, гренки, соусы для салатов, туалетная бумага, носовые платки «Клинекс», губки, консервированные фрукты в банках, рис, крекеры, сухие соленые крендельки, чипсы.

— У меня не так много времени, — предупредила женщина. И, пригладив мех шубы, быстро взглянула на часы. — Я уже опаздываю.

Я все еще держал ее за локоть. Мачете был у меня в левой руке. Я чувствовал его острое лезвие под газетной бумагой.

— Я только заберусь наверх, тут же спущусь, найду вам шампанское, и потом… — Я убрал руку с ее локтя и щелкнул пальцами. — Потом вы свободны.

— Более нелепой ситуации не придумаешь, — фыркнула она. — В жизни не сталкивалась ни с чем подобным.

Я вновь взял ее под локоть; женщина взглянула на меня и язвительно добавила:

— Знайте же: ноги моей больше не будет в этом заведении. В последний раз я удостаиваю вас вниманием. Вот к чему приводит неучтивое обращение с покупателями, молодой человек. Оно их отпугивает.

Я кивал головой, едва вслушиваясь в то, что она говорит. Я вдруг излишне занервничал. Кровь прилила к голове и бешено пульсировала, словно мои вены были слишком узки для ее бурного потока. Мы уже подходили к кладовке. Лужа залила все пространство у стены и подступила к двери. По ее краю тянулись кровавые следы и шлейф, оставленный телом кассира, когда я волочил его за ноги. Увидев это, женщина остановилась.

— Я не смогу переступить.

Я крепче сжал ей руку и прижался к ней, толкнув ее вперед, к кладовке.

— Что вы себе позволяете? Молодой человек?

Я зажал сверток с мачете под мышкой и, схватив женщину обеими руками, не то пронес, не то пихнул ее прямо в темно-красную лужу. Она, высоко поднимая колени, словно пританцовывая, пересекла ее.

— Это неслыханно, — взвизгнула она. Возникла пауза, пока я возился с дверной ручкой.

Уронив взгляд, я разглядел ее туфли, забрызганные кровью. Ножка у нее была крошечной, как у ребенка.

— Я… не… потерплю… чтобы… — задыхаясь, произнесла она, пытаясь освободиться от моей хватки. Но я крепко держал ее за меховой рукав. — … со мной… так обращался… какой-то…

Я наконец открыл дверь и, обхватив женщину за спину, втолкнул ее в кладовку. Свободной рукой я взмахнул мачете, стряхивая с него бумажную оболочку. Газета с тихим шелестом опустилась в лужу.

Женщина начала было разворачиваться, открыв рот, чтобы заявить очередной протест, как вдруг взгляд ее упал на пол, где, прямо у ее ног, лежал труп кассира.

— Боже, — вымолвила она.

Я рассчитывал проделать то, что задумал, как можно быстрее и аккуратнее, покончив с ней одним тяжелым ударом, но звук ее голоса остановил меня. Я с ужасом осознал, почему ее голос показался мне таким знакомым. Это был голос Сары — тот же тембр, разве что слегка измененный возрастом; та же твердость, самоуверенность и решимость. Я вдруг подумал: «Так будет звучать голос Сары, когда она состарится».

Женщина воспользовалась моим замешательством и гневно обрушилась на меня. В лице ее смешались страх, отвращение и смятение, что повергло меня в еще большую растерянность.

— Я не… — начала она, но вдруг замолчала, покачав головой. В комнате было темно; свет проникал лишь в дверной проем, где как раз стоял я. Моя тень падала на женщину. Я держал мачете перед собой, словно обороняясь от нее.

— Что все это значит? — спросила она. Голос ее чуть дрогнул, но все равно был на удивление твердым и спокойным. Я видел, как она осторожно переступила одной ногой через тело кассира, чтобы развернуться и смотреть мне прямо в лицо. Подол ее шубы лег на бездыханное тело.

Я понимал, что должен убить ее, что, чем дольше я здесь остаюсь, тем большей опасности подвергаю себя, но выработанная с годами привычка следовать правилам хорошего тона и отвечать на заданный вопрос оказалась сильнее. Машинально, не задумываясь, я сказал:

— Я убил его.

Она посмотрела на лицо кассира, потом опять на меня.

— Этим? — спросила она, жестом указав на мачете. Я кивнул.

— Да. Этим.

Секунд десять или даже пятнадцать мы стояли, уставившись друг на друга. Мне показалось, что прошла вечность. Мы оба ждали, кто же сделает первый шаг.

Я крепче, сжал мачете. Мозг мой отдавал команды руке: бить точно, прямо, наверняка. «Ударь же ее», — подсказывал он. Но рука словно онемела.

— Что вы за человек? — спросила наконец женщина. Вопрос ее застал меня врасплох. Я задумался. Мне казалось важным ответить искренне.

— Вполне нормальный человек, — сказал я. — Такой же, как все.

— Нормальный? Только чудовище способно на…

— У меня есть работа. Жена, маленькая дочь.

Она отвела взгляд, когда я произносил это, словно ей было противно меня слушать. Она заметила, что ее шуба касается тела кассира, и попыталась сдвинуть подол, но шуба была слишком длинной. Женщина вновь подняла на меня взгляд.

— Но как вы могли это сделать?

— Я был вынужден.

— Вынужден? — переспросила она таким тоном, словно находила это объяснение абсурдным. И с отвращением посмотрела на мачете. — Вынужден убить его этой штукой?

— Я украл деньги.

— Совсем необязательно было убивать из-за этого. Вы могли бы…

Я покачал головой.

— Я украл не у него. Я нашел их в самолете.

— В самолете?

Я кивнул.

— Да. Четыре миллиона долларов.

Теперь уже растерялась она.

— Четыре миллиона долларов?

— Это был выкуп. За похищенного ребенка.

Она нахмурилась, решив, видимо, что я лгу.

— А при чем здесь он? — сердито спросила она, кивнув на кассира. — Или я?

Я попытался объяснить.

— Мы с братом убили человека, который мог догадаться о том, что мы нашли деньги. Потом мой брат убил своего друга, чтобы спасти меня, а я убил подружку того парня и хозяина их дома, чтобы спасти брата, но потом у него сдали нервы, и мне пришлось убить и его, чтобы спастись самому, а потом похититель ребенка…

Она молча смотрела на меня, и страх, отразившийся на ее лице, заставил меня остановиться, осознать, насколько бредовым кажется мой рассказ. Это был рассказ безумца, психопата.

— Я не сумасшедший, — произнес я, пытаясь казаться спокойным, уравновешенным. — Все это вполне логично. Каждое преступление неизменно влекло за собой другое.

Последовала долгая пауза. В конце концов ее нарушил рев очередного самолета, который эхом отозвался в стенах магазина.

— Я пытался заставить вас уйти, — проговорил я, — но вы продолжали стучать в дверь. Вы не хотели меня слушать.

Женщина щелкнула замочком сумочки. Поднесла руку к серьгам, сняла их и бросила в нее.

— Вот, — сказала она, протягивая сумку мне.

Я недоуменно уставился на нее. Мне было непонятно, что она от меня хочет.

— Возьмите, — добавила она.

Я протянул левую руку и взял сумку.

— Я убивал не из-за денег, — объяснил я. — Я лишь спасался от тюрьмы.

Она промолчала, явно не понимая, о чем я говорю.

— Это как в старинных преданиях о тех, кто продает свою душу дьяволу. Я совершил один грех, и он привел меня к еще более тяжкому, и еще, и еще, и еще, пока, наконец, я не оказался здесь. Это уже предел. — Я махнул мачете в сторону трупа. — Самое худшее. Страшнее уже не придумаешь.

— Да, — ухватилась она за эту последнюю фразу, словно надеялась, что она спасет ей жизнь. — Страшнее уже не придумаешь.

Женщина начала протягивать мне руку, и я инстинктивно попятился.

— Мы на этом остановимся, — сказала она. — Правда ведь?

Она пыталась встретиться со мной взглядом, но я отвернулся и уставился на кассира. Широко открытыми глазами он смотрел в потолок.

— Давайте на этом и остановимся, — повторила она. И, неуверенно ощупав ногой пол, как будто проверяла прочность льда на замерзшем пруду, сделала шаг вперед.

Мне все еще слышался голос Сары в ее словах. Я пытался прогнать прочь эту назойливую идею, но безуспешно. Зажав в левой руке сумочку, а в правой — мачете, я застыл на месте, наблюдая за движениями женщины.

— Я помогу вам в этом, — говорила она.

Она уже поравнялась со мной и теперь двигалась к открытой двери — медленно, словно боялась вспугнуть и рассердить дикого зверя.

— Все будет хорошо, — успокаивала она.

Сделав еще один неуверенный шаг, она оказалась в дверях. Я обернулся и посмотрел ей вслед.

На какое-то мгновение мне действительно показалось, что я ее отпускаю. Я как будто готов был вверить ей свою судьбу, позволить ей положить конец моему безудержному злодейству.

Но вот передо мной возникла ее спина. Женщина ступала на цыпочках по луже, впереди ее ждало избавление, и все, что до сих пор меня сдерживало, ушло. Я шагнул следом за ней, занес над головой мачете и размахнулся. Как и кассир, она почувствовала приближение удара. Она обернулась, подняла руку, коротко взвизгнула, как будто — нелепое сравнение — пыталась подавить смешок, но тут ее настигло лезвие ножа, и она рухнула влево, прямо на полки, сметая с них банки с супом.

С ней все оказалось проще. Не было тех душераздирающих предсмертных конвульсий, что я был вынужден наблюдать у кассира. Смерть ее была мгновенной. Банки с супом со звоном покатились по кафельному полу. Когда же они наконец остановились, тишина в магазине стала еще более звенящей.

Все замерло.

Было уже около семи, когда я добрался до дома. Я запарковал машину во дворе и — из предосторожности, дабы не увидели соседи из окон — оставил в ней мачете и шубу.

Уже у самого дома я уловил витавший в воздухе резковатый, но такой родной запах горящих поленьев. Сара развела огонь в камине.

Я снял сапоги на крыльце и занес их в дом.

В прихожей было темно, дверь в гостиную плотно закрыта. Из дальнего конца коридора доносились шорохи. Сара суетилась на кухне. Раздался мягкий, причмокивающий звук — открылась дверца холодильника; потом звякнули стаканы. Сара выглянула в коридор — она была в халате, с распущенными волосами — и приветливо улыбнулась мне.

— Подожди, — крикнула она. — Не входи, пока я не скажу.

Свет на кухне погас, и я расслышал, как она прошмыгнула в гостиную. Я стоял не шелохнувшись в темной прихожей, в одной руке сжимая сапоги, в другой — бумажный пакет, полный денег. Судя по голосу, Сара была взволнована, счастлива. Она думала, что отныне мы свободны, свободны и богаты, и ей хотелось отпраздновать это событие. Я даже не мог представить, как сказать ей о том, что на самом деле все пошло прахом.

— Все готово, — оповестила она. — Входи.

Я сделал шаг вперед — почти беззвучно, поскольку был в одних носках, заткнул бумажный пакет под мышку и распахнул дверь.

— Voila![1] — торжествующе воскликнула Сара.

Она лежала на полу, опираясь на локти и обернувшись медвежьей шкурой, что раньше устилала пол возле камина. Кроме шкуры, на Саре ничего больше не было. Волосы соблазнительно падали ей на лицо, скрывая его выражение, но по тому, как она держала голову, я догадался, что она улыбается. На полу стояла бутылка шампанского. И рядом — два бокала.

Свет был погашен; комнату освещали лишь полыхавшие в камине поленья; язычки пламени отражались в зеркале на противоположной стене, и казалось, что оно чуть заметно подрагивает, как будто кто-то колотил сзади Него по стене дома. Окна были плотно зашторены.

Рюкзак я увидел раньше, чем сами деньги. Он валялся у двери, ведущей на кухню, — перевернутый, пустой. Деньги были разложены на полу — аккуратно, пачка к пачке, — и выделялись на поверхности ковра ровной зеленой лужайкой. Сара лежала на деньгах.

— Послушай, что я придумала, — прорвался из-за маски волос, скрывавшей лицо, ее хрипловатый голос. — Мы выпьем, захмелеем, а потом займемся сексом прямо на этих деньгах. — Шутливые, сексуальные интонации ее голоса на последних словах заметно потускнели, и, внезапно смутившись, она хихикнула. — Мы уже соорудили себе ложе, — она жестом указала на лежавшие под ней деньги, — и теперь имеем полное право поспать на нем.

Я, все еще оставаясь в шапке и куртке, продолжал неподвижно стоять в дверях. Возникла долгая пауза — Сара ждала, что я заговорю, но сознание мое притупилось, в голове было пусто.

— Может, ты хочешь сначала поесть? — участливо спросила она. — Ты ведь еще не обедал? — Она присела, и медвежья шкура соскользнула с ее плеча, обнажив одну грудь. — В холодильнике есть холодная курица, — добавила она.

Я захлопнул за собой дверь и повернулся к Саре спиной. Я не знал, как сказать ей о том, что произошло; даже не мог сообразить, с чего начать. Возникло такое ощущение, будто мне предстоит совершить нечто очень жестокое.

— Где Аманда? — спросил я, так и не придумав более подходящего вступления.

Сара откинула волосы с лица.

— Наверху. Спит, — сказала она. И после паузы добавила: — А почему ты спрашиваешь?

Я пожал плечами.

Она еще немного посидела, опершись на руку. Потом посмотрела на меня долгим вопросительным взглядом.

— Хэнк? Что-то не так?

Я прошел в комнату и, обойдя разложенные на полу деньги, присел за спиной у Сары на стульчик возле рояля. Я нагнулся, чтобы поставить сапоги на пол, но потом передумал и оставил их на коленях, положив на бумажный пакет с деньгами. Он хрустнул под их тяжестью. Подошвы сапог были черными. От них мерзко воняло вином.

— Ты что, выпил? — спросила Сара. Ей пришлось развернуться, чтобы видеть меня, и сейчас она сидела напротив, скрестив ноги.

Я медленно покачал головой.

— Деньги помечены, — сказал я.

Она пристально посмотрела на меня.

— Ты выпил, Хэнк. Я чувствую по запаху.

Она подтянула шкуру и накинула ее на плечи, прикрыв грудь. Внизу тут же обнажилось левое колено; при свете огня оно казалось твердым и бледным, словно мрамор.

— Они помечены, — повторил я.

— Где ты был? В баре?

— Если мы начнем их тратить, нас поймают.

— Да ты весь провонял, Хэнк. От тебя пахнет так же дурно, как от Джекоба. — На этой последней фразе голос ее повысился и стал раздраженным. Я явно испортил ей праздник.

— Я ничего не пил, Сара. Я совершенно трезв.

— Но я чувствую запах.

— Это от моих брюк и сапог, — сказал я, протягивая ей сапоги. — Они насквозь пропитались вином.

Сара посмотрела сначала на сапоги, потом — на темные пятна на моих джинсах. Она мне не верила.

— И где же ты их так увозил? — с осуждением в голосе произнесла она.

— Там, возле аэропорта.

— Аэропорта? — Сара посмотрела на меня так, будто не сомневалась в том, что я лгу. Она все еще никак не могла понять, в чем дело.

— Деньги помечены, Сара. Нас тут же вычислят, если мы начнем их тратить.

Она уставилась на меня, и постепенно сердитое выражение исчезло с ее лица. Я словно видел, как крутятся мысли в ее голове, как выстраивает она логическую цепочку.

— Деньги не мечены, Хэнк.

Я не стал спорить; я знал, что в этом нет необходимости. Теперь Сара уже понимала, о чем идет речь.

— Как можно было их пометить? — спросила она.

Мысленно я все прокручивал свои действия после того, как убил женщину. Я был измотан до предела, голова раскалывалась, и мне опять стало казаться, что я упустил из виду что-то очень важное.

— Ты становишься параноиком, — сказала Сара. — Если бы они были мечеными, об этом написали бы в газете.

— Я разговаривал с агентами ФБР. Они сами мне это сказали.

— Может, они подозревают, что деньги взял ты. И пытаются запугать тебя.

Я печально улыбнулся ей и покачал головой.

— Они бы обязательно упомянули об этом в газете, Хэнк. Я просто уверена.

— Нет, — сказал я. — Это ловушка. Именно так они рассчитывают найти тех, кто присвоил себе эти деньги. Перед тем как отдать выкуп, они переписали серийные номера, и все банки уже начеку. Как только мы начнем тратить деньги, нас тут же разоблачат.

— Но это просто физически невозможно. Ведь там было сорок восемь тысяч банкнот. И жизни не хватит, чтобы их все переписать.

— Они переписали не все. Только пять тысяч.

— Пять тысяч?

Я кивнул.

— Так, значит, с остальными все в порядке?

Я догадался, куда она клонит, и покачал головой.

— Их ведь не различишь, Сара. Один шанс из десяти, что банкнота, которую мы потратим, окажется меченой. Мы не можем так рисковать.

Огонь, полыхавший в камине, отбрасывал мерцающие блики на ее задумчивое лицо.

— Я могла бы устроиться на работу в банк, — проговорила она. — И выкрасть список номеров.

— В обычном банке ты его не найдешь. Он может храниться лишь в Федеральном резервном банке.

— В таком случае я могла бы устроиться в один из его филиалов. Скажем, в Детройте?

Я вздохнул.

— Остановись, Сара. Все кончено. Ты лишь усугубляешь тяжесть ситуации.

Нахмурившись, она уставилась на матрац из денежных пачек.

— Я уже разменяла одну бумажку, — печально сказала она. — Сегодня днем.

Я полез в карман и достал стодолларовую банкноту. Развернув, я передал ее Саре.

Она на несколько секунд замерла, уставившись на нее. Потом перевела взгляд на мои сапоги.

— Ты убил его?

Я кивнул.

— Все кончено, любимая.

— Как ты это сделал?

Я рассказал ей, как все произошло: как позвонил в полицию и заявил о подозрительном типе; как кассир гнался за мной, когда я попытался его ограбить; как я ударил его мачете. Задрав рубашку, я хотел показать ей синяк, но при тусклом свете она не разглядела его. Сара прервала меня до того, как я подобрался к убийству женщины.

— О, Боже, Хэнк! — воскликнула она. — Как же ты мог это сделать?

— У меня не было выбора. Я знал одно: мне необходимо вернуть деньги.

— Нужно было оставить все как есть.

— Он бы обязательно вспомнил тебя, Сара. Вспомнил ребенка, твою историю о подаренной банкноте. И нас бы очень быстро вычислили.

— Он не знал, кто…

— Тебя показывали по телевизору на похоронах Джекоба. Он бы дал твое описание, и кто-нибудь непременно бы вспомнил тебя. И сопоставил все факты.

Сара задумалась. Шкура опять соскочила с ее плеча, но она не обратила на это внимания.

— Ты мог бы принести ему пять двадцаток, — сказала она, — попросить вернуть тебе стодолларовую банкноту, объяснить, что жена потратила, а тебе эта бумажка дорога как память.

— Сара, — возразил я, начиная терять терпение, — у меня не было времени разыскивать пять двадцаток. Мне пришлось бы тащиться обратно домой. А нужно было успеть попасть в магазин до закрытия.

— Ты мог бы зайти в банк.

— Банк был закрыт.

Она попыталась было еще что-то сказать, но я оборвал ее:

— В любом случае это уже не имеет значения. Дело сделано.

Она с открытым ртом уставилась на меня. Потом закрыла рот и кивнула.

— О'кей, — прошептала она.

Минуту-другую мы оба молчали, думая о том, в какой ситуации оказались и что делать дальше. В камине треснуло полено, взметнув искорки огня и выплеснув на нас легкую волну тепла. Слышно было, как тикают каминные часы.

Сара подняла с пола пачку денег, подержала ее на ладони.

— Что ж, хорошо хотя бы то, что нас не поймали, — проговорила она.

Я промолчал.

— Я хочу сказать, что это не конец света. — Выдавив из себя улыбку, она посмотрела на меня. — Мы просто вернулись к тому, с чего начинали. К тому же мы можем продать кондоминиум, рояль…

При упоминании о кондоминиуме я почувствовал приступ острой боли в груди, как будто меня пронзила стрела. Кончиками пальцев я коснулся груди. Я ведь совершенно забыл о кондоминиуме, — вернее, заставил себя забыть.

Сара продолжала:

— Мы совершили грех, но лишь потому, что были вынуждены его совершить. Мы оказались заложниками ситуации, когда каждое злодеяние неизменно влекло за собой другие.

Я покачал головой, но она не обращала на меня внимания.

— Но самое главное, что действительно имеет значение, это то, что нас не поймали.

Она пыталась оправдать наши поступки, представить их в выгодном свете. Это была ее обычная манера поведения в экстремальных ситуациях; я сразу же узнал ее. Раньше я восхищался этим ее качеством — мне и самому становилось от этого легче, — но сейчас этот подход казался мне слишком уж упрощенным; Сара словно забыла о том, что мы совершили. Девять человек убиты. Смерть шестерых из них — на моей совести. Это казалось невероятным, но это было правдой. Сара пыталась спрятаться от этой страшной реальности, не замечать того, что все эти люди мертвы по нашей вине, из-за наших бесконечных планов, жадности и страха. Она хотела избежать мук совести, которые неизменно последуют за этим признанием и в конце концов отравят нашу дальнейшую жизнь. Но избежать расплаты было невозможно; я понял это уже давно.

— Мы не сможем перепродать их, — сказал я.

Она взглянула на меня так, словно ее удивило то, что я подал голос.

— Что?

— Рояль я приобрел на распродаже. — Я потянулся к его клавишам и нажал одну, самую высокую. Она жалобно взвизгнула. — Обратно его не возьмут.

— Можно поместить объявление в газете и продать самим.

— А кондоминиум я и вовсе не покупал, — закрыв глаза, произнес я. Когда я открыл их, то увидел, что она в недоумении уставилась на меня. — Это была афера. Меня попросту надули. Украли мои деньги.

— Я… — начала было Сара. — О чем ты говоришь?

— Это был фальшивый аукцион. Они взяли у меня чек и получили по нему деньги. Кондоминиум на самом деле не существует.

Она покачала головой, открыла рот, пытаясь что-то сказать, потом закрыла его и открыла опять. Наконец она вымолвила:

— Как?

Я выровнял сапоги на коленях. Кровь на них уже высохла, и они теперь стали жесткими, негнущимися.

— Не знаю.

— А ты сообщил в полицию?

Я улыбнулся ей.

— Да что ты, Сара.

— И ты вот так запросто позволил им забрать твои деньги?

Я кивнул.

— Все наши сбережения?

— Да, — ответил я. — Все.

Она прижала руку ко лбу, продолжая сжимать пальцами пачку денег.

— Теперь мы завязнем здесь навсегда, — сказала она, — так ведь? Мы никогда не сможем уехать отсюда.

Я покачал головой.

— У нас есть работа. Мы можем начать копить заново.

Я пытался утешить ее, но смысл ее слов и на меня давил тяжким грузом. В один день мы из миллионеров превратились в нищих. На нашем счете в банке лежала тысяча восемьсот семьдесят восемь долларов; это было ничто. С каждым днем мы будем все глубже увязать в бедности, расходуя наши мизерные накопления на ежемесячные платежи за аренду дома и машин, телефон, электричество, газ, воду. А еще предстоит расплачиваться за кредиты. Покупать еду и одежду. Впереди нас ожидала борьба за существование, постоянная битва за то, чтобы свести концы с концами. Отныне мы были бедны; и, хотя всю свою сознательную жизнь я клялся себе в том, что с нами этого не произойдет, мы стали такими же, как мои родители.

Мы никогда не сможем покинуть Форт-Оттова; к тому времени как мы скопим достаточно денег для переезда, встанет проблема дальнейшей учебы Аманды, или покупки новой машины, или моего ухода на пенсию. Нам суждено остаться здесь навсегда, и мы никогда не очистим этот дом от смрада содеянного. Его комнаты будут вечно хранить страшные воспоминания, которые в любой момент смогут обрушиться на нас гневными обвинениями. Пол под нашей кроватью навсегда останется местом, где мы прятали рюкзак с деньгами, комната для гостей будет напоминать о Джекобе, кухня — о том, как мы упаковывали деньги в детский рюкзачок, рояль станет символом нашей мечты о новой жизни, которую мы пытались начать, предавшись на нем пьяному акту любви.

И мы вовсе не возвращались к тому, с чего начинали, как утверждала Сара. Мы потеряли все, что имели, отказались от этого в первый же день и теперь никогда, сколько бы ни прожили, уже не сможем вернуть былого.

— Но все-таки у нас есть деньги, — сказала Сара. И протянула мне пачку, что держала в руке.

— Это всего лишь бумага. Ничто.

— Но это наши деньги.

— Нам придется сжечь их.

— Сжечь? — удивленно переспросила она. И, опустив пачку на колени, подобрала упавшую с плеч шкуру. — Мы не можем сжечь их. Не все же они меченые.

— И от сапог мне тоже нужно избавиться. — Я поднес их к огню, покрутил в воздухе. — Как бы мне от них избавиться?

— Я не позволю тебе сжечь деньги, Хэнк.

— И от бутылки шампанского, что ты купила, и от его бумажника, часов, ключей…

Сара, казалось, не слышала меня.

— Мы можем убежать с ними, — сказала она. — Можем уехать из страны, отправиться в Южную Америку, Австралию, куда-нибудь подальше. Мы можем жить как бродяги, как Бонни и Клайд. — Она замолчала, уставившись на пачки денег, разбросанные вокруг нее. При свете огня они казались глянцевыми, блестящими. — Не все ведь они помечены, — прошептала Сара.

— И от сумочки тоже, — продолжал я, — и шубы…

— Может, пройдет много времени, и они забудут об этих номерах. Мы сможем хранить деньги до старости.

— Как мне избавиться от шубы?

Она перевела на меня взгляд и пристально посмотрела прямо в лицо.

— От шубы?

Я кивнул головой, почувствовав легкую тошноту. Я с утра ничего не ел. Тело мое было таким уставшим и голодным, что даже ныло. Я ощупал синяк на боку, проверяя, не сломаны ли ребра.

— Где ты раздобыл шубу?

— Пожилая женщина… Она зашла в магазин, когда я там находился.

— О, Боже, Хэнк.

— Я уже был без маски. Я пытался заставить ее уйти, но она все не уходила.

Наверху, прямо над нашими головами, раздался детский плач.

Я уставился на огонь. Мысли мои путались, и я уже утратил контроль над ними. Мне почему-то вдруг вспомнился мертвый пилот, брат Вернона, и то ощущение, которое я испытал, впервые увидев его тело, — тогда меня странным образом потянуло к нему, возникло непреодолимое желание до него дотронуться. Потом перед глазами встал магазинчик «Александерс», вспомнилось, как я перед самым уходом пытался стереть с пола отпечатки своих подошв; казалось, что чем больше я тру, тем ярче становится кровь, теряя черный налет, все более приближаясь к розовому оттенку. Следующим в памяти всплыл образ Джекоба, стоящего на снегу в своей красной куртке, с разбитым носом, рыдающего над телом Дуайта Педерсона. И, как только растаяло это последнее видение, я почувствовал, как дрожью пронизало мое тело дурное предчувствие. Я вдруг понял, что впереди не только долги денежные. Мне еще предстоит очень многое осмыслить и объяснить самому себе, и этот моральный долг окажется гораздо весомее.

«Мы лишились всего, — подумал я. — Мы лишились всего».

— О, Боже, — вновь прошептала Сара.

Поднявшись, я поставил сапоги на стульчик возле рояля и, старательно обходя покрывало из банкнот, направился к камину. Сара, обернувшись, наблюдала за мной.

— Хэнк, — позвала она.

Я отодвинул каминную решетку и быстрым движением швырнул бумажный пакет с деньгами на горящие поленья.

— Давай оставим деньги, — проговорила она. — Оставим и посмотрим, что будет дальше.

Пакет быстро занялся огнем, съежившись, как кулак. Когда бумага уже растворилась в пламени, одна за другой на цементный пол камина с мелодичным звоном стали сыпаться монеты. Одна из них, почерневший двадцатипятицентовик, лениво покатилась по кирпичам. Я ногой загнал ее обратно в огонь.

— Хэнк! — воскликнула Сара. — Я не позволю тебе сжечь их.

Аманда все громче заявляла о себе, теперь уже криками, которые эхом разносились по лестнице. Мы никак не реагировали.

— Мы должны это сделать, Сара. Это последняя улика.

— Нет, — взмолилась она с дрожью в голосе, словно готова была разрыдаться. — Не надо.

Я присел на корточки возле огня. Я чувствовал его жар на своем лице; от него, казалось, раскрывались поры.

— Я обещал тебе, что сожгу их в случае, если ситуация выйдет из-под контроля, — сказал я. — Так ведь?

Она не ответила.

Я протянул руку за спину и стал шарить по полу, пока не нащупал одну из пачек. Подняв ее и заставив себя отвести от нее взгляд, я швырнул пачку в огонь. Она загорелась не сразу: бумага была плотно спрессована. Сначала она лишь слегка обуглилась по краям, надписи почернели, а язычки пламени приобрели зеленоватый оттенок. Я потянулся за другой пачкой, которую отправил вслед за первой. Мне стало ясно, что процедура займет немало времени. Потом предстоит избавиться от пепла — закопать его на заднем дворе или спустить в унитаз. А своей очереди еще ждали сапоги и лыжная маска, свитер, сумочка, шуба, мачете, драгоценности женщины, часы кассира, его бумажник и ключи.

Я услышал шорох за спиной. Сара поднимала с пола деньги.

Аманда продолжала кричать, но ее вопли казались отдаленными, как шум транспорта за окном.

Я обернулся и взглянул на Сару. Она сидела, обхватив руками колени; в медвежьей шкуре, накинутой на плечи, она была похожа на старую индианку. Взгляд ее был устремлен мимо меня, на огонь.

— Пожалуйста, — попросила она.

Я покачал головой.

— Мы должны это сделать, Сара. У нас нет выбора.

Она обратила свое лицо ко мне, и я увидел, что она плачет; кожа ее блестела от слез, к щеке прилипла тоненькая прядь волос. Пока я смотрел на нее, шкура упала с ее плеч, обнажив колени. Сара сложила на них двадцать пачек, словно в надежде спасти их от пламени.

— Но что у нас останется? — вымолвила она и всхлипнула.

Ничего не ответив, я наклонился вперед и очень медленно отвел ее руки от пачек банкнот. Я по одной убрал их с коленей и отправил в огонь.

— Все у нас будет хорошо, — пустился я в откровенную ложь, пытаясь хоть как-то утешить ее. — Вот увидишь. Мы будем теми, кем были всегда.

Мне понадобилось четыре часа, чтобы сжечь деньги.

Первая полоса воскресного выпуска «Блейд» живописала подробности убийства Карла. Были помещены фотографии самолета, мешка с деньгами, трупа Вернона. Впрочем, ни словом не упоминался «Александерс»; тела убитых были обнаружены лишь в пять утра в воскресенье, так что им суждено было стать темой вечерних новостей.

Пожилую женщину звали Дайана Бейкер. В тот день она, проводив сына в аэропорту, спешила на званый ужин в Перрисберг. Не дождавшись ее на приеме, хозяин дома позвонил ей и, не получив ответа, обратился в полицию. Проезжавший по шоссе патрульный заметил ее машину возле магазина «Александерс» ранним утром следующего дня. Полицейский остановился, чтобы выяснить, в чем дело, и, заглянув внутрь через стекло входной двери, увидел кровавые разводы на полу, оставшиеся после того, как я попытался стереть свои следы.

Кроме сына, юриста в Бостоне, у женщины была еще дочь и четверо внуков. Муж ее умер семь лет назад; правда, в некрологе не было сказано, что послужило причиной его смерти.

Кассира звали Майкл Мортон. Родители его проживали в Цинциннати; ни братьев ни сестер, как и жены и детей, у него не было.

Полиция составила фоторобот подозреваемого, основываясь на описании, которое я дал по телефону. Он выглядел именно так, как и подобает бродяге, отпетому типу, промышляющему грабежами. Сын убитой женщины разослал объявления во все крупные газеты Флориды, умоляя звонившего в тот вечер в полицию явиться с более подробной информацией; откликнулись многие, своими показаниями еще более запутывая следствие. Как только кассир и пожилая женщина были похоронены, ажиотаж вокруг этой истории поутих.

После сожжения денег я спустил пепел в унитаз. Но оставались другие улики: рюкзак, мачете, лыжная маска, свитер, сумочка женщины, ее драгоценности и шуба, бумажник, часы и ключи кассира. Я планировал заехать куда-нибудь подальше в лес и закопать вещи в глубокой яме, засыпав щелоком, но вот прошло уже пять с половиной лет, а я все никак не сделаю этого, так что теперь вряд ли и соберусь. Я храню весь этот скарб на чердаке, в чемодане Джекоба. Знаю, что это опасно, глупо, но, если когда-нибудь случится так, что в дверь мою постучат и мне предъявят ордер на обыск, я предпочту, чтобы эти вещественные доказательства были найдены и был положен конец этой зловещей истории.

Несколько месяцев спустя после убийства я прочел в газете, что Байрон Макмартин подал в суд на Федеральное бюро расследований, обвинив его сотрудников в халатности, приведшей к гибели его дочери, но я так и не слышал, чем закончилось это дело.

Через два года в нашей семье родился еще один ребенок, мальчик. Иначе чем потребностью в покаянии это не объяснишь, но я предложил назвать его в честь моего брата, и Сара, еще не вполне оправившаяся от родов, к моему удивлению, согласилась. Иногда я жалею об этом, но не так часто, как вы можете подумать. Мы зовем мальчика Джеком; Джекобом — гораздо реже.

В июне, шесть недель спустя после рождения малыша, Аманду постигло несчастье. На заднем дворе мы соорудили для нее маленький надувной бассейн, и каким-то образом за то время, что я отлучился в дом, чтобы принять ванну, она умудрилась упасть лицом в воду так, что никак не могла выбраться. Я подоспел, когда она уже была без сознания; руки и губы ее посинели, а тело было холодным. Я крикнул Саре, чтобы она вызвала «скорую помощь», а сам начал делать Аманде искусственное дыхание, и к моменту приезда медиков мне удалось вернуть ее к жизни.

Девочку отвезли в больницу, где она пробыла две недели. У нее было обнаружено гипоксическое поражение мозга, хотя врачи и затруднялись сказать, насколько обширное. Ей рекомендовали пройти курс лечения в Колумбусе, в клинике мозговой травматологии, заверяя нас в том, что это ускорит процесс выздоровления, но наша страховка не могла покрыть суммы предстоящих расходов. Когда известие о постигшем нас несчастье просочилось в Ашенвиль, церковь Сэйнт-Джуд начала сбор средств в помощь нам. Было собрано шесть тысяч долларов; этой суммы оказалось вполне достаточно, чтобы оплатить месячное пребывание в клинике. Каждый, кто жертвовал деньги, расписывался в послании с пожеланиями скорейшего выздоровления нашей дочери, препровождавшем чек. Я нашел в нем подписи и Рут Педерсон, и Линды Дженкинс.

Трудно сказать, насколько благотворным оказалось лечение, но все доктора, похоже, были довольны его результатами. И даже сейчас, когда нам с Сарой уже ясно, что Аманда обречена на инвалидность, они все говорят о жизнеспособности молодого организма, обнадеживая нас примерами внезапного, на грани чуда, выздоровления. Они подбадривают нас, призывая не терять надежды, но физическое развитие Аманды остановилось: до сих пор она выглядит той самой девочкой двух с половиной лет, которую я вытащил в тот день из бассейна; у нее все те же тоненькие ножки и ручки, большая круглая голова, с нетерпением ожидающая, когда же начнет расти тельце. Речь у нее так и не развилась, координация движений слабая, контроль над дефекацией и мочеиспусканием нарушен. Она до сих пор неразлучна с медвежонком Джекоба. Иногда она просыпается ночью и заводит его, так что я судорожно вскакиваю в постели, едва заслышав пробивающуюся в нашу спальню мелодию «Братца Жака». Аманда спит в бывшей комнате для гостей, в старой кровати Джекоба.

Сара восприняла случившееся с удивительной покорностью. Уже не раз она намекала на то, что считает это своего рода наказанием, расплатой за наши грехи, и, видя, как она трясется над Джеком, я понимаю: она опасается, что и с ним может произойти беда, если только мы оставим его своим вниманием и не защитим от возможной напасти.

Я по-прежнему работаю в магазине «Рэйклиз», на той же должности. За эти годы мне несколько раз повышали жалованье, но этого хватало лишь на то, чтобы угнаться за инфляцией. Сара вернулась в библиотеку, теперь уже на полный рабочий день, поскольку мы нуждались в деньгах. Болезнь Аманды съела все те скромные накопления, которые нам удалось сделать.

Вам, наверное, захочется узнать, как проходят наши дни, как нам удается жить со столь тяжким бременем совершенных злодеяний. Мы с Сарой никогда не говорим ни о деньгах, ни об убийствах; даже когда мы наедине, стараемся делать вид, что ничего этого не было. Бывает, конечно, что мне хочется поговорить, но только не с Сарой. Я бы предпочел общество незнакомых людей, которые могли бы предложить мне непредвзятую оценку моих поступков. Это не потребность в оправдании — ничего подобного я не испытываю, — а, скорее, желание пройти вместе со своим беспристрастным собеседником мой грешный путь, шаг за шагом, чтобы мне могли подсказать, где я впервые оступился, помочь отыскать тот момент, за которым уже следовала неизбежность.

Дети мои никогда ни о чем не узнают, и в этом я нахожу некоторое утешение.

Иногда мне удается совсем не думать о наших преступлениях, но такие дни бывают очень редко. Когда же я все-таки начинаю вспоминать — себя, стоящего в «Александерс» с занесенным над головой мачете, или в дверях дома Лу с ружьем в руках, — все это кажется мне нереальным. В душе я знаю, что такое было, знаю точно, на что способен, знаю, как никто другой, свои пороки и слабости. И понять меня может, наверное, только тот, кто побывал в подобной ситуации, когда самому предстоит сделать роковой выбор.

Было время, когда я представлял в мечтах, что отпускаю пожилую женщину, даю ей возможность добежать до машины и уехать, но сейчас подобные фантазии меня уже не посещают.

Поскольку мы избегаем разговоров на эту тему, я не могу с уверенностью сказать, какие чувства испытывает Сара. Они лишь проскальзывают в отдельных ее поступках и жестах: так, она согласилась назвать сына именем моего брата; а однажды я застал ее на чердаке, сидящей на чемодане Джекоба, в глубокой задумчивости; на коленях у нее лежала шуба с засохшими пятнами крови на воротнике. Думаю, что чувства ее схожи с моими, и она так же, как и я, считает, что жизнь наша теперь — это лишь жалкое существование, бесконечная вереница унылых дней, исполненных единственным желанием — увы, несбыточным — забыть о том, что мы натворили.

Когда становится уже совсем невмоготу, я заставляю себя думать о Джекобе. Я вспоминаю его таким, каким он был в тот день, когда возил меня на отцовскую ферму. В серых фланелевых брюках, кожаных ботинках, ярко-красной куртке. Его лысоватой голове, наверное, холодно без шапки, но он словно не замечает этого. Он крутится по сторонам, показывая мне места, где когда-то находился сарай, навес для тракторов, бункеры для зерна. Вдалеке при порывах ветра поскрипывает отцовская мельница. Я вновь и вновь возвращаюсь к этим воспоминаниям, потому что они всегда вызывают у меня слезы. А когда плачу, я чувствую себя — несмотря на все то, что совершил, — человеком. Таким же, как все.

Примечания

1

Вот! (Франц.)

Content

Скотт Смит
Простой план

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания