Михаил Ахманов

Первый после бога

Ключ к будущему человечества надо искать в его прошлом.

Часть I

Прошлое и настоящее

Магелланов пролив.

Март 1685 года, начало осени в южном полушарии

Запись № 006322.

Код «Южная Америка. Питер Шелтон».

Дата просмотра записи: 15 августа 2302 г.

Эксперт: Мохан Дхамендра Санджай Мадхури.

Темная волна в серебряных разводах пены приподняла «Амелию», и на миг показалось, что корабельные мачты проткнут затянувшую небо облачную пелену. Вода, заливая палубу, с шипением хлынула через шпигаты[1], жадно облизала доски, орудия, якорные цепи, ноги вахтенных и под хор проклятий откатилась в море. Корабль содрогнулся, застонал, вскрикнул, как человек под ударом бича; скрип дерева, хлопанье парусов и голоса людей сливались в симфонию страха. Ей аккомпанировал грохот валов, разбивающихся о скалы неприветливого берега. Этот край уже давно забыл о лете, и на клыкастых прибрежных утесах тут и там виднелся снег.

Снег! Питер Шелтон мог поставить гинею против фартинга[2], что большая часть его команды в жизни такого не наблюдала. Сам он трижды пересекал Атлантику, ходил в Плимут, Лондон и Роттердам и как-то попал в Северном море под снегопад. Валившие с неба хлопья, что тут же таяли в ладонях, мнились чудом, божьим наказанием или происками дьявола, но Батлер сказал, что для северных широт это дело обычное. На то он, мол, и север, чтобы сыпать снегом и покрывать моря и реки льдом… Но сейчас они были на юге! На таком далеком юге, что едва ли дюжина судов плавала когда-нибудь в этом проклятом проливе, открытом некогда португальцем Магелланом! Впрочем, подумал Шелтон с философским смирением, всё в руке Господа, и если ему пожелалось, чтобы юг походил на север, спорить не приходится. И удивляться тоже – не более, чем при мысли о том, что Земля кругла, словно апельсин.

«Амелия», бриг доброй плимутской постройки, девятый день шла под кливерами, медленно прокладывая путь в этих опасных водах. За нею, повторяя каждый маневр Шелтона, плыли «Радость холостяка» и «Пилигрим». Их голые мачты и реи, покорные движению волн, прыгали вверх-вниз на фоне серых облаков, пушечные порты были задраены, а фигурки мореходов, суетившихся на палубах, казались мурашами, облепившими в поисках спасения древесную щепку. Оба фрегата принадлежали Дэвису, признанному вожаку флотилии – во всяком случае, пушек и людей у него было больше, чем у других капитанов. По этой причине его суда двигались сразу за «Амелией», игравшей роль проводника, а дальше раскачивались на волнах «Утенок» Свана и большой барк Таунли. Корабли Кука, Рикса и Бамфилда, а также барк «Три песо» и шлюп «Москит» Питер вообще не видел и мог лишь надеяться, что они идут в кильватерном строю, не приближаясь к скалистым берегам.

Батлер, первый помощник, стоявший рядом с Шелтоном на квартердеке, повернул к нему суровое лицо.

– Вздернем грота-трисель, капитан? На такой волне рулить будет надежнее и быстрее выберемся из этой чертовой щели.

Шелтон на секунду задумался, потом покачал головой.

– Нет. Сейчас мы идем так, как плыл когда-то сэр Френсис[3]. Я не стану рисковать, Дерек.

Батлер насупил брови, и его лоб прорезала вертикальная морщина.

– Пожалуй, ты прав. Где спешка, там убытки.

В убытках старый моряк разбирался неплохо – плавал с Морганом, Олоне и прочими великими людьми, а в компанию «Шелтон и Кромби» пришел с пустым карманом. Зато в мореходном искусстве равных ему не было. Половине того, что знал и умел капитан Питер Шелтон, он научился у Батлера.

«Амелию» снова швырнуло к небесам. Тоннаж у брига был солидный, трюмы забиты порохом, мукой и солониной, десять пушек на борту и молодцов в команде больше пяти дюжин… Но волны играли кораблем, точно сухой кокосовой скорлупкой.

Взглянув на небо, Батлер почтительно перекрестился и пробормотал:

– Хвала Творцу, что бури нет и ветер слабый. Не то…

Поток воды захлестнул палубу, снова вызвав крики, проклятия и ругань. Особенно изощрялся Ник Макдональд, рыжий ирландец. Он вопил, кашлял, хрипел, пока боцман не сунул ему под нос кулак. Ника и семнадцать других головорезов наняли в Порт-Ройяле на случай драки с испанцами, и была эта братия буйной, хвастливой и на язык невоздержанной. Шелтон богохульства не любил. Люди, плававшие с ним годами, это знали, как и то, что гневить капитана лучше не стоит.

Но сейчас ему было не до рыжего ирландца-сквернослова. Он смотрел на темную воду, на скалы в пенных кружевах, на кливер, трепетавший под ветром, и вспоминал лоцию старого Чарли. Старого, так как Чарли Шелтон жил столетие назад и приходился Питеру прадедом, но если разобраться, старым он не был, просто не успел состариться, когда испанское ядро раздробило ему кости. Он погиб на корабле адмирала Френсиса Дрейка, пал в бою с армадой, плывшей покорять Британию, и оставил вдове свои записки, домик в Портленде, двенадцать крон серебром и малолетнего сына Питера. Если подумать, не так уж мало.

– Ветер и правда слабый, – промолвил Шелтон, глядя на парус. – Наше счастье, Дерек! Здесь бывают смерчи, внезапные и очень сильные. Кладбищенский ветер, как написано у Чарли.

– Да минует нас участь сия! – Батлер снова перекрестился. – Но Дрейк с твоим прадедом все же тут прошли. И мы пройдем!

– Пройдем, – кивнул капитан и покосился на своих офицеров, стоявших плотной кучкой позади рулевого. Их было трое – второй помощник Мартин Кинг, Руперт Кромби, кузен Питера и судовой казначей, и хирург Стив Хадсон. У штурвала – Пим, сын Пима, потомственный моряк, самый надежный рулевой «Амелии». Штурвал в его огромных лапах был, что младенец в колыбели.

Некоторое время Питер размышлял, сказать ли им, что может случиться через день-другой, когда корабли покинут эти теснины и выйдут в океан. Пожалуй, говорить не стоило, слишком уж тягостные дни описывал предок в своих дневниках, слишком тяжелые и пугающие. Сэр Френсис Дрейк прошел здесь на «Золотой лани» и еще с двумя кораблями, прошел, не потеряв ни единого человека, но только очутился в Южном море[4], как грянул шторм. Штормом моряка не испугаешь, однако говорилось в записях Чарли, что буря была такая, какой не видел никто и никогда. Разметала она корабли, один из них погиб, другой вернулся в Англию, и только «Золотая лань» продолжила свой кругосветный бег. И длилась та буря пятьдесят два дня, больше семи недель!

Сказать – не поверят, а если поверят, то устрашатся и ослабнут духом… Лучше не говорить, решил капитан. Даже самые доверенные люди, Батлер, Мартин Кинг и братец Руперт, в глаза не видели лоцию старого Чарли и его записки; все это хранилось в морском сундучке в поместье деда Картахена, завещанном Питеру. Но не было нужды лезть в тот сундук, тревожить хрупкие страницы, брать записи с собой; каждое слово и фразу, каждый чертеж Питер помнил наизусть. В том была заслуга не только его памяти, но и деда Питера Шелтона-старшего. Сам он не добрался до Южного моря, эта удача выпала внуку. Сомнительное счастье! Хотя, с другой стороны, кто знает, где найдешь, где потеряешь…

– Право руля, Пим, – произнес капитан, вытаскивая из-за пояса подзорную трубу. – Так держать!

Наплывал остров с остроконечным скалистым мысом. Согласно лоции Чарли, полагалось обогнуть его с севера, так как другой рукав пролива вел на юг, к десяткам мелких островков, служивших лежбищами для тюленей. В этой каше, где воды перемешаны с землей, легко заблудиться, потерять время, а то и разбить корабль о скалу, невидимую под волнами. Оба рукава были миль восемь в ширину, но Шелтон знал, что северный сузится вскоре до трех миль и течение там будет быстрое. Такие узости, грозившие бедой, они уже проходили дважды; в этих разломах между высокими горами буйствовал ветер, постоянно менявший направление. Казалось, что ветров там не счесть, будто с каждой горы, с каждого острова дул особый ветер, и, сталкиваясь над морской поверхностью, они заставляли волны пускаться в неистовый танец. Опасные места! Не зря в старой лоции рядом с их описанием был нарисован холмик с могильным крестом.

Шелтон снова сунул трубу за пояс и выкрикнул:

– Том! Слышишь меня, Том!

– Да, сэр! – отозвался боцман. Глотка у Тома Белла была луженая, и грохот волн не заглушал его голос.

– Спустить бом-кливер! Вымпел на мачту!

Палубная команда засуетилась, подгоняемая ревом боцмана:

– Смарт, Макдональд, Нельсон, убрать парус! Шевели костылями, джентльмены! Костакис и Бэнкс, тряпку на грот-мачту! Остальные козлы стоят, где стояли, и слушают меня! И держитесь крепче, сучьи дети!

Треугольное полотнище бом-кливера резво поползло вниз, а на грот-мачте взвился узкий алый флаг, сигнал опасности. Прошли три-четыре минуты, и Дэвис ответил – над «Холостяком» тоже затрепетало красное полотнище. Следом поднялись вымпелы на «Пилигриме», «Утенке» Свана и «Старине Нике», посудине Таунли. Эти сигналы были ясно видны другим кораблям, и смысл их не оставлял повода для сомнений – каменные стены с двух сторон пролива сближались, течение вод ускорилось, а ветер, еще недавно слабый, стал налетать яростными порывами.

– Дым, – раздался голос за спиной капитана. – Дым, дьявол меня побери!

Питер обернулся. Кузен Руперт, Мартин и хирург передавали друг другу трубу, разглядывали берег. Над северными скалами поднималась тонкая струйка дыма, едва различимая на фоне серых низких туч. Ветер раскачивал ее, словно стебель гигантского невидимого цветка.

– Вот еще, – хриплым голосом молвил Хадсон. – Три дыма по правому борту и один – по левому.

– Неужели тут кто-то живет, – пробормотал второй помощник. – Хотя тюленей много, можно прокормиться…

– Тюлений жир очень полезен, – сообщил Хадсон. – Если у кого чахотка, то…

– Я пока еще здоров, – отозвался Мартин Кинг. Затем передернул плечами и пробормотал: – Не хотелось бы тут задержаться… Край мира, гиблые места!

– Гиблые, – согласился кузен Руперт, расправляя кружевной воротник. – Но, клянусь кошельком, здесь безопаснее, чем, к примеру, в Ист-Энде! Туда без шпаги и пары пистолетов лучше не соваться. Однажды я… – И он пустился травить байки о своем пребывании в Лондоне.

Шелтон кузена не слушал, а буравил взглядом рулевого. Но его загорелая рожа казалась бесстрастной, он не зыркал глазами по сторонам, не отвлекался на дымы, тюленей и разговоры офицеров. Видно, Пим, сын Пима, понимал, что в его руках – жизнь корабля и всех других судов, плывущих за «Амелией». Такое рвение стоило поощрить. Кивнув рулевому, Шелтон сделал характерный жест, будто зачерпывал кружкой ром из бочонка. Но Пим даже не облизнулся.

Теперь «Амелия» шла только под кливером, тянувшим ее вперед, как добрый конь. Временами, когда направление ветра менялось, парус хлопал, обвисал, волны начинали подталкивать корабль к берегу, их пенные гребни вздымались то над одним, то над другим бортом, заливая палубу ледяной водой. В такие моменты Пим, сын Пима, наваливался на штурвал вместе с Кингом, вторым помощником, а Руперт Кромби, бледнея, смолкал, позабыв о своих приключениях в Лондоне. Вероятно, Ист-Энд, где грабили безоружных джентльменов, был все-таки не столь опасен, как пучина холодных вод и скалы, засыпанные снегом.

Внезапно облака на северо-западе вспыхнули, серебряное пламя рассекло небеса и застыло рваной полосой, испускавшей искры яркого света. Казалось, там встали шеренгой безликие исполины в сияющих шлемах, легион гигантов, пристально следивших за пришельцами и ожидавших команды, чтобы обнажить мечи. Грозный блеск этого небесного пожара был так силен и яростен, что на палубе послышались испуганные крики, кузен Кромби снова смолк, а Дерек Батлер чертыхнулся.

– Что это, капитан? Что за дьявольское наваждение?

Питер Шелтон, прищурившись, окинул взглядом небеса.

– Горы, Дерек. Тучи разошлись, и солнце освещает горные вершины, покрытые льдом. Огромный хребет, каких мы не видели по эту и другую стороны океана. Я читал про эти горы в записках прадеда. – Перегнувшись через планшир, капитан повысил голос: – Боцман, пусть люди успокоятся! Это всего лишь горы и лед, что сверкает под солнцем!

Тучи сомкнулись, и пугающий небесный пожар угас. «Амелия» миновала узость, проскользнув между темными изрезанными утесами, словно корабль Одиссея меж Сциллой и Харибдой. Эта мысль развлекла Шелтона; он подумал, что те опасности были всего лишь измышлениями греков, а реальность прозаичнее и страшнее: бурные воды, обледеневшие скалы, мрачные острова на краю света и восемь тысяч миль, что отделяют его от дома. Но хоть реальный мир казался совсем не похожим на древние мифы, в нем тоже было нечто сказочное, нечто такое, что возбуждало разум и горячило кровь. Странствия Дрейка, Магеллана и Колумба… новые острова и континенты, целый Новый Свет, земли, полные сокровищ, отвоеванные испанцами у индейских владык… сами эти владыки, грозные, таинственные, правившие в Перу и Мексике… их богатства, скрытые от жадных глаз и рук испанцев…

Питер вздохнул. Судоходной компании «Шелтон и Кромби» эти богатства пришлись бы очень кстати! Клад инков, о котором говорится в записках прадеда, или город Эльдорадо, где крыши жилищ из золота, а полы из серебра… Но про Эльдорадо ходили только неясные слухи, и коль испанцы не нашли сей град за полтора столетия, был он, вероятно, чистым вымыслом. А вот сокровища инков – дело другое! Это не миф, не легенда, так как…

Мысленно перелистав прадедовскую рукопись, Питер Шелтон-младший нашел нужную страницу и повторил знакомую с детства историю. Старый Чарли был человеком дотошным и аккуратным, как и положено младшему штурману, – что ему поведали, то и записано слово в слово. О великом инке Атауальпе, о выкупе, что дал он вождю испанцев Писарро, и о смерти несчастного инки от рук захватчиков… И еще – о священном городе Мачу-Пикчу, сложенном из циклопических глыб, о подвесных мостах над ущельями и о реке со странным названием Урубамба… Точно рев трубы и удар колокола – урру!.. бамб!..

Воспоминания не отвлекали Шелтона от вида пенных волн, далеких гор и скалистых утесов. В эти минуты будто бы два человека жили в нем: мальчишка, склонившийся над рукописью прадеда, и капитан корабля, прокладывающий путь в самых опасных водах мира. У мальчишки, разбиравшего текст, написанный выцветшими от времени чернилами, сердце замирало в восторге, но капитан был спокоен; двадцать лет пролегло между ними, и годы эти, полные далеких странствий и тяжких трудов, одарили Шелтона силой, терпением и верой. Вера его была своеобразной; нельзя сказать, что так уж крепко он полагался на Господа, однако считал, что Бог помогает сильным духом и упорным в замыслах. До сих пор так оно и было.

Дымов за прибрежными скалами становилось все больше. Покосившись на эти сизые струйки, Батлер произнес:

– Время трапезы у местных людоедов… Что они жрут, капитан? Друг друга? Путники вроде нас в этой дыре встречаются нечасто.

– Они не каннибалы, – возразил Шелтон. – У Чарли записано, что народец этот мирный и боязливый. Люди сэра Френсиса видели их, одарили, как водится, бусами и никого не обидели. А что до еды, так здесь полно тюленей, птиц и рыбы.

– Разве Дрейк высаживался на этих берегах? – с сомнением молвил Батлер, озирая обрывистые скалы. – Будь я проклят, если здесь найдется место для якорной стоянки!

– Их в самом деле нет. Но «Золотая лань» шла проливом две недели, и я думаю, что на ночь корабль ложился в дрейф, а к берегу посылали шлюпки.

Батлер помолчал, затем прищурился на солнце. Диск светила смутным призраком висел за пеленою облаков.

– Как думаешь, до темноты выйдем в океан?

Питеру была понятна его тревога. Старый пират бороздил соленые воды уже тогда, когда наследник рода Шелтонов качался в колыбели и пачкал пеленки. Но Дерек Батлер не только рыскал по морям в поисках испанских галионов, он брал Панаму и дважды – Маракайбо, с Олоне и Морганом. Он знал берега, заливы и бухты Нового Света от Бостона до устья Ориноко, а в юности, еще до каторги, плавал на британских и голландских торговых судах. Повидать ему пришлось многое, но в этих водах Батлер был впервые и от того чувствовал неуверенность.

Палуба «Амелии» раскачивалась под ногами. Обогнув с севера безымянный остров, бриг очутился в водном пространстве миль двенадцать в ширину. Из этого внутреннего эстуария к Южному морю вели пять или шесть рукавов, распадавшихся на множество других, узких и более широких, петлявших среди островов и скал, бесчисленных, как небесные звезды. Сзади подтягивались к «Амелии» два фрегата, «Пилигрим» и «Радость холостяка», а за ними – барк Таунли и другие корабли. Питер уже мог различить высокую фигуру Эдварда Дэвиса на квартердеке «Холостяка» – тот махал шляпой, подтверждая, что все в порядке.

– Держать точно на юг, правее скалы, похожей на птичий клюв, – распорядился Шелтон, кивнув рулевому. Потом сказал Батлеру: – Мы будем в открытом море еще до вечера, Дерек. Примерно пятнадцать миль по этому рукаву, затем поворот на запад и еще двадцать миль между мелкими островами. Будет узкое место, но только одно, и скалы там невысоки. Корабль Дрейка прошел без помех.

– Жаль, что у нас нет точной карты, – хмурясь, отозвался Батлер.

– Карта у меня в голове, Дерек. Иди к себе, поешь и отдохни. Сменишь меня ближе к ночи. – Капитан оглянулся и понизил голос: – Кто знает, как встретит нас океан?.. Я усну со спокойной душой, если на вахте будешь ты, а не Мартин.

– Парень неплохой моряк, – буркнул Батлер и спустился на палубу.

«Будет когда-нибудь», – добавил про себя Шелтон. Мартин Кинг был младше его и плавал лишь семь или восемь лет, с тех пор как семейство Кингов почти разорилось на спекуляциях табаком и ромом. Но при всем недостатке опыта была причина, чтобы взять Мартина в этот поход, и не просто взять, а назначить вторым помощником. Мартин был человек верный, преданный до гроба, и капитан не сомневался, что в любой сваре, какие не редки среди буйного Берегового братства, Мартин встанет за его спиной с клинком и парой пистолетов. А вот о кузене Руперте такого не скажешь! Трусоват кузен! Зато в товарах и звонкой монете разбирается отлично.

Шелтон велел поставить бом-кливер и спустить алый вымпел, знак опасности. Флотилия двигалась в кильватерном строю по довольно широкому, миль шесть или семь, проходу, и волны здесь были более длинными и пологими. Они уже не плясали бешеный танец, не швыряли бриг, не заливали палубу, а катились в размеренном ритме одна за другой, привычно покачивая «Амелию». Два десятка вымокших матросов палубной команды спустились вниз, новая вахта встала на смену, но боцман Том Белл в отдыхе не нуждался. Питер плавал с ним шестнадцать лет, еще на старой «Амелии», мирно догнивавшей нынче у ямайских берегов. Проплавав с человеком столько лет, уже не удивляшься, что он двужильный, что может скатать серебряный пиастр в трубочку и свалить быка одним ударом. Что до быков, то с ними у боцмана был богатый опыт – перед тем как сменить сушу на море, Белл трудился буканьером на Эспаньоле.[5]

Поворот. Пим и Мартин навалились на штурвал, «Амелия» почти легла на бакборт и сразу выпрямилась, мачты прочертили зигзаг в низком сизом небе. Корабли флотилии повторили маневр. На повороте Шелтон разглядел каждое судно – фрегаты Дэвиса и Свана, барк Таунли и три брига. Кук шел на «Леди Джейн», Джонас Рикс – на «Фортуне», а Бамфилд – на «Мэйфлауэре», и у них, кажется, потерь не наблюдалось. В аръергарде тащились «Три песо», небольшой барк Пата Брэнди, и шлюп «Москит» Самуэля Лейта с командой четырнадцать человек. Но общее число экипажей было внушительным – почти восемьсот бойцов на десяти кораблях. Пушек, правда, маловато, меньше семидесяти, но артиллерию Дэвис хотел пополнить в Южном море, за испанский счет. К тому же не все участники экспедиции добирались морем – Гронье и Ле Пикар пожелали идти сушей, сквозь джунгли панамского перешейка, отделявшего Карибский бассейн от Южного моря. Дэвис надеялся, что они приведут сотен шесть корсаров, и тогда хватит людей, чтобы взять самые крупные и богатые города: Панаму, Гранаду, Гуаякиль, даже, возможно, Лиму, столицу вице-короля Перу. У Эдварда Дэвиса были обширные планы, но Шелтона это не касалось – по контракту с Береговым братством он считался свободным волонтером. Еще до ночи флотилия будет в Южном море, и это конец его обязательствам: Дэвис отправится в Панамскую бухту на встречу с Гронье, а он со своим кораблем – куда душа пожелает. Надо думать, на остров Мохас[6], к индейцам, сбежавшим из Перу. Может быть, найдется среди них потомок Атауальпы и Пиуарака, надежный, знающий горы проводник.

После поворота ветер сменил направление, и «Амелии» пришлось идти в галфвинд. К счастью, места для маневров хватало, и Шелтон велел поднять стаксель, а затем и фок. Теперь судно двигалось быстрее, разворачиваясь в трех-четырех кабельтовых от скалистых берегов. Реи фрегатов, барков и бригов уже не были голыми, на всех кораблях, дополняя кливера, вздувался светлым пузырем прямой парус на фок-мачте. В воздухе тоже произошли едва уловимые перемены, он будто бы посвежел, намекая на близость океана.

Команда и офицеры оживились. За спиной Шелтона спорили Хадсон и Кромби: хирург утверждал, что король Карл[7] сильно недужен и месяца не протянет, а у кузена Руперта мнение было другое, не верилось ему, что такой веселый монарх, любитель женщин и вина, скончается на пятьдесят пятом году жизни. Спорили они яростно, но сошлись на том, что герцог Йоркский, братец и наследник Карла, личность ничтожная и на троне долго не усидит.

Эти рассуждения Шелтона не трогали, никак не волновали. Правда, подумал он мельком, что при всех королях и правителях, какие были у Британии за сто последних лет, отчет о плавании Дрейка оставался тайной. Не списки награбленного у испанцев и не истории о подвигах сэра Френсиса и его людей, описанные Флетчером, хронистом экспедиции, а те документы, что нужны морякам: вахтенный журнал, штурманские карты и чертежи далеких, неведомых британцам берегов. Должно быть, все это лежит в секретном сундуке у первого лорда Адмиралтейства и будет там лежать еще столетие, пока королевский флот не появится в южных морях, чтобы разведать острова и земли, какие еще не прибрали к рукам испанцы, португальцы и голландцы. Размышляя временами на такие темы, Питер Шелтон сделал верный вывод: старый Чарли, славный его предок, был, несомненно, государственным преступником. Ибо срисовал он для себя кое-какие карты, включая и этот пролив, сделал записи, полезные навигатору, и не представил свой дневник в Адмиралтейство. Как и почему так вышло, Питер не знал, но склонялся к мнению деда, считавшего, что дело в тех страницах, где описана дорога к кладу инков. Не мог же Чарли выдрать их и отдать дневник в таком сомнительном виде! А отдавать целиком ему не хотелось, ибо Чарли был небогат и сильно манило его инкское золото. Возможно, он собирался найти компаньонов в Плимуте, снарядить корабль и отправиться на поиски сокровищ. Собирался, да не успел… Такие мысли были у Питера Шелтона-старшего. Впрочем, он мог ошибаться.

Скомандовав очередной оверштаг, капитан приставил к глазу подзорную трубу и осмотрел выход из пролива. За ним уже маячило огромное пространство вод, тянувшихся словно бы в бесконечность, к едва знакомым землям и вовсе неведомым островам. Где-то за линией горизонта, в тысячах миль от его корабля, лежали Китай и Япония, Индонезийский архипелаг, Индия, Аравия и Африка, Черный континент. Столь же загадочные и манящие, как южная часть Нового Света… Шелтон со вздохом опустил трубу и поглядел на Пима и своих офицеров.

– Так держать! Выйдем в открытое море на две-три мили и тогда повернем. Не хочется мне болтаться у берега.

– Небо в облаках, но сильной волны нет, – заметил Мартин.

– Успели до осенних штормов, – с важным видом произнес Руперт Кромби.

– Однако путь еще дальний, – добавил хирург и зябко повел плечами. – Я уже скучаю по теплу. Не хотелось бы зимовать на диких берегах, в какой-нибудь бухте, среди скал и тюленей.

Он испытующе уставился на капитана, но Шелтон промолчал. В истинные цели экспедиции были посвящены только Кромби и Кинг, да и то не во всех подробностях. Основания для такого выбора ясны: Руперт – близкий родич и, как сам Шелтон, наследник созданной их отцами компании, а Мартин почти родич, жених Лиз, младшей сестры Питера. Элизабет была единственной женщиной в семье Шелтонов, так как матушка, урожденная Амелия Кромби, скончалась от родильной горячки, произведя ее на свет, а отец больше не женился, хотя на Ямайке считали его завидной партией. Выросла Лиз девицей своенравной, баловали ее отец и брат, а потому, когда ей пожелалось замуж, особых возражений не последовало. Тем более что девятнадцать лет – самый возраст для юной леди, чтобы влюбиться в достойного человека. Мартин, избранник Лиз, всем был хорош, только беден, но Питер и Джон Шелтон, его отец, считали, что это дело поправимое. Если, конечно, поход в Южное море увенчается успехом.

Двум другим офицерам, Батлеру и Хадсону, а также Тому Беллу и самым надежным людям в экипаже, были обещаны наградные и дан намек – не пиратствовать идет «Амелия», а с другой, более заманчивой целью, так что верность их окупится. Хотя, конечно, «добыть испанца» не возбранялось, если пушек у добычи не очень много, а в трюме найдется серебро. В конце концов, «Амелия» была боевым кораблем, и ее команда знала, как нужно орудовать саблей и мушкетом.

Фрегат Дэвиса вышел из каменной теснины, за ним потянулись другие суда. Внезапно левый борт фрегата озарило пламя; грохот пушечного залпа раскатился над водой, поплыли клочья темного дыма, поднялась пальба из пистолетов и мушкетов. Потом грохнуло снова – на этот раз с правого борта.

– С половины орудий бьют и пороха не жалеют, – сказал Мартин.

– Салют в нашу честь, – с ухмылкой откликнулся кузен Руперт. – Ведь мы… э-э… можно сказать, провели их в этот океан, и совершенно бесплатно!

Может быть, Дэвис и впрямь салютовал «Амелии» или приветствовал Южное море, где корсары, не считая Дрейка, еще не появлялись. Но Питер Шелтон давно уже понял, что Дэвис – человек непростой, честолюбивый и властный, так что салют «Холостяка» можно было счесть напоминанием, у кого больше людей и пушек и кто командует походом. Фрегат Дэвиса был мощным кораблем с тридцатью шестью орудиями, тогда как «Утенок» Свана располагал лишь шестнадцатью пушками небольшого калибра. На барке Таунли и других судах, кроме «Амелии» и «Леди Джейн», пушек вообще не имелось, так как их капитаны стремились взять не пушки, ядра и порох, а побольше припасов и людей. Корабли и пушки можно отнять у испанцев, а люди были незаменимой частью экспедиции.

Берег медленно удалялся. Облака над океаном поредели, и в лучах вечернего солнца Шелтон видел горный хребет, протянувшийся с юга на север. Горы исполинской высоты сверкали ледяными шапками, и казалось, что они вырастают прямо из моря. Но это была иллюзия; вдоль всего континента, между океаном и горами, пролегала прибрежная низменность, иногда пустынные и безлюдные земли, иногда районы с плодородной почвой, засаженные злаками и фруктовыми деревьями. В этих оазисах стояли города Перу, столь богатого заморского владения Испании, что оно управлялось не губернатором, а, как Мексика, вице-королем. В Мексике, что была много ближе к Ямайке, правил Антонио де ла Серра, граф де Паредес, маркиз де ла Лагуна, а кто сидел в далекой Лиме и с какими титулами, об этом в Порт-Ройяле в точности не ведали. Впрочем, Дэвиса, Таунли, Свана и других пиратских вожаков это совсем не беспокоило, когда они собирали флот и людей для похода в Южное море. Другое дело, спуститься к югу на тысячи миль, проплыть мимо патагонских берегов, миновать бурные воды пролива, а затем добраться до мест обетованных, где растут пальмы и поджидают сундуки испанцев, набитые серебром и золотом. Это было опасной затеей!

Риск столь дальней экспедиции можно было бы уменьшить, собрав сведения о Перу, Патагонии и, главное, о проливе. Но ничего полезного в Порт-Ройяле не нашлось, ни карт, ни записей, ни свидетельств очевидцев – ровным счетом ничего, кроме слухов, фантазий и выдумок, что ходят обычно среди моряков. Дэвис, однако, проявил упорство и докопался до семейной тайны Шелтонов. Как, о том имелись некие соображения у Джона, отца Питера и главы судоходной компании «Шелтон и Кромби». Джон был близок к сэру Генри Моргану и, как многие купцы Ямайки, содействовал ему в разных делах, о которых лучше промолчать. Их отношения были не столько приятельскими, сколько полезным сотрудничеством негоцианта с местной властью, ибо сэр Генри, оставив свой разбойный промысел, стал на Ямайке видным человеком, вице-губернатором, а временами и полновластным владыкой острова. Водился за старым пиратом грех, тяга к ямайскому рому, и крепить с ним дружбу чаще приходилось за столом с бутылками и кружками. В подпитии Джон и проговорился – тем более что сам он не придавал значения запискам Чарли. Морган, вложивший кое-какие средства в южный поход, надоумил Дэвиса обратиться к Шелтонам. Тут все и закрутилось.

– К повороту готовсь! Курс норд-вест! – скомандовал Питер. – Поднять все паруса!

Боцман взревел, поминая чуму и холеру, мореходы резво полезли на мачты, Пим, сын Пима, плавно развернул корабль, Мартин Кинг проверил курс по компасу. Кузен Руперт, уверившись, что никакие опасности «Амелии» не угрожают, спустился с квартердека в свою каюту, хирург последовал за ним. Над головой капитана развернулось широкое полотнище грота-триселя. Паруса взяли ветер, зашипела за кормой вода, палуба под ногами стала мерно покачиваться, и Шелтон, вдохнув свежий морской воздух, прикинул, что скорость брига не меньше десяти узлов.

Солнечный диск тускло просвечивал сквозь облака и висел не выше ладони над горизонтом. Появился отдохнувший Батлер, принял вахту, велел Пиму убираться прочь, а к штурвалу поставил Джеффа Престона. Неторопливо подступили сумерки. Боцман зажег фонари на носу и корме, велел юнге бить в колокол. Над палубой брига поплыл протяжный звон. Другие корабли флотилии тут же откликнулись; вспыхнули огни, отразившись в темной воде, зазвучала привычная ночная мелодия.

Шелтон спустился вниз, на орудийную палубу, озаренную слабым светом масляных лампадок. Здесь висел густой запах пота, смолы и пороха; утомленная вахта храпела в гамаках, Пим, сын Пима, прихлебывал ром из кружки и заедал сухарем, пушки – четыре слева, четыре справа – были прочно принайтованы и мирно дремали в объятиях дубовых станин. Добрые шестнадцатифунтовые орудия, отлитые в Бирмингеме, и еще два восьмифунтовых на верхней палубе… клыки и когти корабля…

Довольно кивнув, он отправился в свою каюту, стянул сапоги, снял камзол из бычьей кожи и лег в койку. Море баюкало его, и, засыпая, Питер Шелтон слышал, как скрипит дерево, щелкают паруса и отвечают этим тихим звукам мерные удары колокола.

* * *

Звуки таяли, исчезали, растворялись в безграничной пустоте, затопившей его разум. Он не осознавал себя, и это было ужасно! Кто он такой? Питер Шелтон, правнук старого Чарли, капитан «Амелии»?.. Нет, точно нет! Он никогда не командовал судном, тем более парусным! И не был в Магеллановом проливе, хотя вид припорошенных снегом утесов, выраставших из темных вод, казался смутно знакомым. Он видел раньше этот пейзаж, определенно видел, но не пребывая в тех местах, не чувствуя порывов ветра, не ощущая, как тают на коже снежинки… Могло ли быть такое? Конечно, могло, ведь есть масса способов, чтобы увидеть дальние края, оставаясь в собственном жилище… Не только увидеть, но говорить с людьми, которые там живут! Это привычное дело, однако не в мире Питера Шелтона… А в каком?

На этот вопрос у него не было ответа. Но вскоре он ощутил под руками мягкие подлокотники кресла, потом ноздри втянули воздух, пахнувший не соленой морской водой, а свежими лесными ароматами. Он в лесу?.. Нет, ответила пробуждавшаяся память, это не лес, и запах искусственный. Всё окружающее его не имеет отношения к природе и далекому прошлому, в котором остались Питер Шелтон, бриг «Амелия», десять орудий и шестьдесят восемь мореходов. Просто он был Шелтоном какое-то время, думал и размышлял как Шелтон, вспоминал о не случившемся с ним, жил чужой жизнь. Это всего лишь ментальная запись. А на самом деле он…

– Мохан! – позвал его кто-то встревоженным голосом. – Мохан, ты очнулся?

Мохан Дхамендра Санджай Мадхури, эксперт ИНЭИ, поднял веки. Милое женское лицо парило над ним в облаке темных локонов; подрагивали длинные ресницы, трепетали губы, повторяя его имя, в волосах, над левым ухом, блестела заколка из серебра. Старинное украшение, его подарок…

– Мохан, ты меня слышишь? Ты узнаешь меня?

Он глубоко вздохнул.

– Я тебя узнаю, даже вернувшись из преисподней. Лиззи, счастье мое! Я…

– Помолчи. – Ее пальцы коснулись висков, потом затылка, отсоединяя датчики контактного шлема. – Помолчи и сиди спокойно. Нельзя вставать сразу после сеанса.

– Я помню. – Он посмотрел вниз и сказал: – Пол качается, словно палуба корабля. И ноги… Такое ощушение, будто я провел на ногах много часов.

– Это пройдет, но тебе нужно отдохнуть. Пойдем в обзорную галерею, милый. Апельсиновый сок, кофе и вид звездного неба… Это успокаивает.

Когда пол перестал раскачиваться, Мохан осторожно поднялся. Елизавета поддерживала его, но в этом не было нужды: он пребывал уже здесь, в реальности двадцать четвертого века, на космической станции, висевшей над Марсом.

Створки люка разошлись перед ними, и Мохан, остановившись на секунду, окинул взглядом контактную камеру. Удобное мягкое кресло с широкими подлокотниками, шлем на его сиденье, кабель, протянувшийся к считывающему агрегату… Под прозрачным кожухом мерцали огоньки и виднелась тонкая нить с ментальной записью. Целый мир хранился сейчас в этом устройстве, мир, канувший в прошлое: неизведанные просторы суши и моря, девственные равнины и острова, народы, которых больше нет, забытые языки и обычаи, странные одежды, примитивные орудия, корабли, плывущие по воле бурь и ветров… И в этом исчезнувшем мире спал в своей каюте Питер Шелтон, спал, покачиваясь на волнах и, возможно, видел счастливые сны. Капитан, первый после бога на борту «Амелии»…

Прощаясь с ним, Мохан поднял руку и улыбнулся.

Станция ИНЭИ над поверхностью Марса. 2302 год

Внешняя стена, пол и потолок обзорной галереи были прозрачными. Она занимала примерно шестую часть окружности гигантского диска, тянулась метров на двести пятьдесят, и в той ее стене, что граничила с жилым сектором, устроили ниши с кафе, игровыми автоматами, терминалами связи с Авалоном или просто скамьей под кустами жасмина. В одном из таких крохотных отсеков и устроились Елизавета с Моханом. Это место им очень нравилось – кроме жасминовых кустов здесь росла лаванда и стоял круглый аквариум с пестрыми пучеглазыми рыбками. К тому же их семейный модуль находился рядом: выход с галереи в Лунный коридор, семнадцать шагов, поворот в коридор Цереры, и вот оно, их гнездышко, под номером сорок шесть. Спальня, зона отдыха и санблок, кубатура сто двадцать, стандартная для семейных пар. Мохан, родившийся в Бомбее, на берегу Аравийского моря, еще не привык к тесноте и к тому, что приют их любви именуется модулем. Елизавета, для которой станция была как дом родной, утешала супруга русскими пословицами – мол, с милым рай и в шалаше.

– Как прошел контакт с идентом[8]? – спросила она, наливая кофе в чашку Мохана.

Вопрос был не праздный – успех слияния определялся в какой-то мере подобием героя записи и изучающего ее эксперта. Опытные аналитики могли подавить отторжение, возникавшее при несходстве характеров, но Мохан, эксперт-стажер, таким искусством еще не владел. Одиссея Шелтона стала вторым эпизодом, предложенным ему для исследования, а первая работа была связана с плаванием в Библ египтянина Ун-Амуна[9]. Этот бедолага, заброшенный в Финикию и тоскующий по дому, неприятия у Мохана не вызывал – скорее, сочувствие. Ун-Амун оказался человеком мирным, богобоязненным, и если кого и мог зарезать, так только жертвенного барашка. А вот капитан Шелтон был ягодкой с другого поля. За краткий период контакта Мохан еще не распознал, кто он, этот Питер Шелтон, корсар, купец, или то и другое в одном флаконе. Со временем это прояснится, а сейчас, размышляя о его статусе, полагалось учесть нюансы торговли в вест-индских водах, звон испанского серебра, такой чарующий и соблазнительный, количество пушек «Амелии» и свирепые рожи ее команды. Вероятно, на совести Шелтона была не одна жизнь и не одно потопленное судно, и все же Мохан симпатизировал ему. От того, пожалуй, что ощущался в капитане некий стержень, крепкий, как закаленная сталь. Такие люди всегда внушают уважение.

– Крутой парень этот идент, – сказал Мохан, прихлебывая кофе. – Настоящий морской волк. Авантюрист, искатель сокровищ! И примерно в моем возрасте. – Он помолчал и добавил: – Мне такие нравятся.

– Рыбак рыбака видит издалека, – промолвила Елизавета. – Ты, дорогой мой, тоже авантюрист.

Мохан поперхнулся кофе.

– Это еще почему?

– Вспомни, как ты здесь оказался и чем это кончилось. Сокровище ты тоже нашел – меня! – Сделав строгое лицо, она сообщила: – На свою голову!

«Всё верно», – подумал Мохан. Он прилетел на Марс, чтобы взять интервью у Сергеева, главы ИНЭИ и деда Лиззи. Сергеев трудился в Институте экспериментальной истории чуть ли ни целый век, был одним из его столпов и ситуацию с посланиями из иного мира знал во всех подробностях. Без разговора с ним задуманная Моханом книга была что дом без фундамента. Со времен Первой марсианской экспедиции, обнаружившей межвселенский канал, появилось море книг, но Мохан считал, что сумеет сказать нечто новое – не о фактах и гипотезах, а о людях, добывающих факты и измышляющих гипотезы. К тому же он имел преимущество перед другими авторами, в своем большинстве историками, археологами и этнографами. Мохан же являлся не ученым, а писателем и знал, что и как подается публике. Даже великие события не вызовут интереса, если нет интриги, тайны, драматических подробностей – словом, всего того, что придает изложению занимательность.

Итак, четыре месяца назад он прилетел на Марс и, просидев неделю в Авалоне, удостоился встречи с Сергеевым, был приглашен к обеду и представлен Лиззи. Случайно ли она появилась в этот день либо имелся в том какой-то умысел, Мохану не было известно. Она упала в Авалон со своей станции, точно звезда с небес, упала прямо в сердце Мохану, и он уже не вспоминал об иных вселенных, о тайнах мироздания и еще не написанной книге. Кстати, о возвращении на Землю он тоже не думал.

Был писатель Мохан Мадхури, уроженец Земли, житель Бомбея и свободный человек, не помышляющий об узах брака, был, да весь вышел! Зато появился Мадхури-марсианин, эксперт ИНЭИ и счастливый супруг Елизаветы, трудившейся в том же заведении… Чем не авантюра? И разве Лиззи не сокровище?..

Он улыбнулся и поцеловал жену. Наверное, ответ был правильный – Лиззи вернула поцелуй с большой охотой. Некоторое время они предавались этому занятию.

Потом Елизавета сказала:

– Ты не стал просматривать всю запись. Почему?

– Так посоветовала Жаклин. Мой поиск требует тщательности, и лучше знакомиться с ситуацией постепенно, изучая фрагмент за фрагментом. Посмотреть, подумать, получить дополнительную информацию и снова подумать… Я ведь ищу аномалии и нестыковки с нашей земной историей, нечто такое, чего не заметили прежде. И к тому же…

Он замолчал, размышляя об увиденном.

– К тому же?.. – повторила Лиззи.

– Этот период близок к точке развилки. Ты знаешь, что с началом Нового времени история Земли-2 пошла по-другому, но с какого момента? Предполагается, что расхождение произошло в восемнадцатом веке, может быть, в эпоху Северной войны и Войны за испанское наследство. Но вдруг раньше? Скажем, в конце семнадцатого? Моя задача в том и состоит, чтобы найти отличия. Как говорится, на свежий писательский глаз.

Елизавета кивнула, затем поинтересовалась:

– Эту запись уже многие смотрели?

– За четырнадцать лет – с полсотни специалистов. Жаклин говорила об историках, географах, даже метеорологах.

– И они не нашли ничего?

Мохан покачал головой.

– Ничего, что не соответствовало бы сохранившимся документам. Поэтому я должен быть очень внимательным.

Он посмотрел вниз, где, расплываясь радужными бликами в прозрачном пластике пола, сияло световое кольцо. То был висевший под станцией знак реальности канала, соединявшего две вселенные – возможно, не две, а множество измерений, в которых была своя Земля, своя Солнечная система, свой Мохан Мадхури и своя Лиззи. Но пути этих Земель разошлись, что делало историю экспериментальной наукой, а потому существовала вероятность, что где-то Мохан и Лиззи не встретились и ничего не знали друг о друге. Мысль была неприятной, и он постарался ее прогнать.

Световое кольцо окружало микроскопическую щель, сквозь которую приходили ментаграммы из параллельной вселенной. В 2036 году, когда звездолет «Колумб», достигнув Марса, завис над рифтовым каньоном Долин Маринера[10], этот эффект был обнаружен. Первооткрывателем стала Лаура Торрес, корабельный врач и природный телепат – в той степени, в какой этот паранормальный дар был доступен людям. В ближайшие годы Т-излучение, названное в ее честь, породило множество гипотез и, соответственно, споров; дело усугублялось тем, что человеческий мозг не был приспособлен к приему ментальных посланий тех параметров, какие использовались отправителем. Нечеткое и отрывочное восприятие картин не позволяло интерпретировать их однозначно.

Ситуация изменилась в начале двадцать третьего столетия: первые земные корабли отправились исследовать Галактику, и один из них нашел Терею, обитаемую планету Альтаира. Населявшие этот мир гуманоиды не владели звуковой речью, зато третья сигнальная система плюс сложный язык знаков были у них привычным способом общения. Тереянцы не создали техническую цивилизацию, не имели машин сложнее колодезного ворота и не летали к звездам, зато оказались существами мирными, доброжелательными и склонными к сотрудничеству. Их помощь была бесценна; теперь на станции дежурили три-четыре представителя их расы, живые преемники, воспринимавшие ментальные сигналы без всяких искажений. Затем ментограммы переводили в электромагнитный код, что позволяло формировать запись в виде фильма полного присутствия.[11]

Информация, полученная таким путем, включала сюжеты из земной истории, иногда относившиеся к эпохе палеоцена, но в большей части – к знаковым событиям, связанным с деятельностью человека. Строительство пирамид, храмов, дорог и других сооружений, экспедиции, что привели к открытию мира, битвы, штурмы крепостей, походы огромных армий – все это было узнаваемо, вплоть до исторических персонажей, таких, как Цезарь, Архимед, Рамсес, Наполеон, Вольтер и другие личности помельче рангом. В результате возникла гипотеза о загадочных иномирянах, которые наблюдает Землю миллионы лет; предполагалось, что их эмиссары или технические средства зафиксировали ряд важнейших событий и теперь возвращают человечеству память о его свершениях. Чтобы принять и осмыслить такой дар (были в нем чудовищные сцены), необходим высокий уровень развития, и потому источник сигналов размещен у поверхности Марса. Иначе говоря, дарители считали, что человечество, дотянувшись до Марса, будет вполне цивилизованным.

Эта гипотеза рухнула при изучении записей из девятнадцатого века – точнее, его второй половины. Ни свирепых войн в Европе и Америке, ни разграбления колоний, ни массовых убийств индейцев, ни вывоза черных рабов, ни прочих жестокостей не наблюдалось и в помине. Зато средства транспорта, включая воздушный, были много совершеннее, города освещались электрическими фонарями, а первый ламповый компьютер был собран в 1860 году. Это была не земная реальность, а некий другой мир, чья история совпадала с известными фактами и событиями, но только в прошлые века. Затем что-то случилось – или не случилось, и исторический процесс пошел иной дорогой, наверняка более выигрышной и перспективной – ведь Земля явно отставала от своего аналога.

Но этот вопрос не волновал специалистов, важнее было понять: зачем?.. Зачем Они шлют картины своей реальности, как похожей, так и не похожей на земную? Какого отклика ожидают? Адекватных сведений по земной истории? Как использовать полученную информацию, о чем говорят факты сходства и различия? Наконец, откуда взялись тысячи сюжетов, уже отправленных с Земли-2 и продолжающих поступать по каналу? Являются ли они инсценировкой, театральным действом, воссоздающим былое точно и достоверно, или получены другим путем? Каким же? С помощью машины времени?

Ответ находился на рубеже физики и истории. В 2219 году Римек и Саранцев, специалисты из Маунт-Паломар[12], высказали гипотезу о строении Большой Вселенной как совокупности параллельных пространств, разделенных ничтожно малым интервалом времени. Примерно через сорок лет Жак Колиньяр создал теорию пробоя, в принципе позволявшую открывать тоннели между мирами, что подтвердило гипотезу множественности вселенных. Физики установили, что бесконечное их число сосуществует в мировом континууме, в его гранях-реальностях, образуя то, что понимается под Мирозданием. Любая из этих вселенных – параллельный мир, где существует такая же Галактика, как наша, те же звезды, туманности, планеты и та же Земля. Более того, на каждой из этих Земель живут такие же или почти такие же люди, но судьбы их, как и ход истории материнских планет, могут различаться. До какого-то момента, до развилки между двумя мирами, имеет место их адекватность, но затем, после неких событий, она нарушается: люди-аналоги те же, но жизни их различны, у них другие свершения, другие социальные процессы, другая история. Следовательно, ход истории в разных мирах можно сравнить, что, в свою очередь, дает возможность предвидения будущего. Не исключалось, что при этом будет получен ответ на главный вопрос: конечен ли срок человеческой цивилизации, и если конечен, то как его продлить?..

Лиззи притихла, не желая нарушить раздумья Мохана. Внезапно непроницаемая тень закрыла часть звезд над верхней полусферой; нечто огромное, вытянутое, медленно и плавно спускалось к шлюзовому сектору в центре гигантского диска. Мигнули и зажглись огни, вспыхнули прожекторы, выхватив из темноты серебристый корпус корабля; затем в обзорной галерее раздался мелодичный звон. Приятный женский голос произнес: «Прибывает лайнер «Кампанелла» сообщением Земля – Марс – Земля. Рейс вне расписания. Время стыковки – двадцать два семнадцать».

– Кто-то прилетел, – сказала Елизавета. – Кто-то важный, раз рейс вне расписания.

Мохан очнулся.

– Важный? К нам?

– Наверняка. Лайнер не лег на орбиту и не пристыковался к причалам Фобоса. Значит, к нам. Но кто?

– Завтра узнаем, – промолвил Мохан и поднялся. – Пойдем домой, в наши небесные чертоги, прекрасная моя апсара[13]. Устал я сегодня. Желаю отдохнуть.

– И это все, мой господин? – Елизавета лукаво прищурилась.

– Не все. Еще желаю вкусить мед твоих губ, – ответил Мохан и подхватил ее на руки.

* * *

– Ну, какие впечатления? – спросила Жаклин Монтэ, когда на следующий день Мохан вошел в ее крохотный кабинетик и опустился на жесткое сиденье.

– Я готов работать с этой записью, Жаклин. Думаю, на третьем или четвертом сеансе слияние с идентом будет полным.

– Когда хочешь продолжить?

– Завтра.

Она кивнула, взметнув рыжие локоны с проблесками седины.

– Только не торопись, mon petit. Лучшие результаты достигаются терпеливыми и неспешными усилиями. Кстати, это касается и семейной жизни.

Жаклин Монтэ, стройная улыбчивая дама за семьдесят, была историком и куратором Мохана. Характер у нее легкий, и она направляла своего подопечного с истинно французским изяществом и тактом. Что, однако, не мешало ей отпускать фривольные шуточки о причинах утренней бледности эксперта-стажера и его глаз с темными кругами.

Под ее внимательным взором Мохан потупился и потер ладонью щеки, дабы вернуть им естественный цвет. Затем сказал:

– Я бы не прочь познакомиться ближе с семейством Шелтонов. Помнится, вы говорили о документах, сохранившихся с тех давних лет?

Изысканным жестом Монтэ пригладила волосы.

– Оригиналы я тебе смотреть не дам. Я подготовила краткий реферат об их фамилии, его и проглядишь. Будет вполне достаточно.

– Почему нельзя ознакомиться с первоисточниками? – спросил Мохан. – Ведь чем больше я узнаю, тем теснее будет контакт с идентом. И мне не придется сканировать его воспоминания, чтобы…

Историк прервала его движением руки.

– Это ошибка, mon petit. Ты должен знать не более того, что знает и помнит идент. Особенно нежелательны сведения о его дальнейшей судьбе, о том, когда и почему он умер. Хотя во время просмотра записи ты – Шелтон, но информация о подобных вещах хранится в твоей памяти и создает негативный фон. Поверь, это очень мешает контакту. – Опершись подбородком о ладошку, Жаклин Монтэ устремила на Мохана взгляд серых, чуть выцветших глаз. – Все мы смертны и все об этом знаем, но точная дата и причина… о-ла-ла, не хотела бы я вдаваться в такие подробности! Даже намека не нужно!

Минуту-другую Мохан обдумывал ее слова.

– Верно ли я понимаю, – промолвил он наконец, – что в период контакта мой разум не отключается полностью? Что мои разум и память как бы играют роль подсознания для идента? Нет, это неверно… не для него, а для меня, когда я – Питер Шелтон или персонаж другой записи… Так?

– Соображаешь ты неплохо, хотя ночь, мне кажется, была утомительной, – заметила его куратор, поднимаясь. – Теперь садись на мое место и ознакомься с рефератом. В нем ровно столько, сколько тебе положено знать. А я прогуляюсь в «Шоколадную улыбку». Твой истомленный вид вызывает желание подкрепиться.

Мохан хмыкнул, отвел глаза и перебрался за стол куратора. Монтэ была уже на пороге, когда он произнес:

– Кажется, у нас гости, Жаклин? Вчера прилетел «Кампанелла»… И кого нам привез?

– Колиньяра с группой сотрудников, – сказала историк и грациозно выпорхнула в коридор.

«Надо же! Самого Колиньяра!» – подумал Мохан, поудобнее устраиваясь в кресле. Жак Колиньяр был из породы гениев, какие рождаются раз или два в столетие. Как многие люди такого сорта, он отличался странностями – в частности, вел себя довольно резко с репортерами, иногда атаковавшими знаменитость, проявлял полное равнодушие к премиям и наградам, любил ловить в океане рыбу и, как знающие его люди утверждали, ни разу в жизни не удалялся от родных берегов далее пятидесяти километров. А родиной его был прекрасный остров Гаити, где в Порт-о-Пренсе, специально для Жака Колиньяра, создали институт темпоральной физики. Ибо этот гений, разработавший некогда теорию межвселенского пробоя, был уже много лет одержим идеей путешествий во времени.

Более трех минут Мохан не размышлял на эту тему; все же он был гуманитарием, а не физиком, так что визит Колиньяра его, по всей вероятности, не касался. Взмахнув рукой, он дал команду считывающему блоку, поглядел, как в крышке стола плывут текст и объемные картины, прищурился и решил, что так разглядывать их неудобно. Затем увеличил изображение и передвинул его в вертикальную позицию, расположив у дальней стены. Пробормотав: «Начнем с прадеда…» – он облокотился на столешницу и приступил к работе.

«Чарльз Шелтон (1550—1588) родился в Плимуте, портовом городе Южной Англии (Корнуолл) в правление короля Эдуарда VI. Четвертый сын небогатого судовладельца и торговца Генри Шелтона. В основном его жизнь прошла в период царствования Елизаветы I, в эпоху, когда начался расцвет британского флота и мореходного искусства. Впервые вышел в море в двенадцать лет юнгой на корабле отца, затем служил в качестве матроса, боцмана и к двадцати пяти годам овладел штурманской профессией. Дрейк, набирая экипажи для своей экспедиции, определил его помощником штурмана на флагманский корабль «Пеликан» (затем переименованный в «Золотую лань»). Являлся офицером и спутником Дрейка в кругосветном плавании 1577—1580 гг. По возвращении продолжил службу в королевском флоте. В 1581 г. женился на Мэри Вильямс, дочери пастора одного из плимутских приходов, которая через год подарила ему сына. Погиб в 1588 г. (в 38 лет) во время сражения с испанской Непобедимой армадой. Оставил тайные записки, касавшиеся плавания Дрейка и, в частности, навигации в районе Магелланова пролива.

В дневнике Шелтона описана длительная стоянка «Золотой лани» у острова Мохас (расположен у побережья Чили, примерно 38 градусов южной широты), где обитали индейцы, в том числе знатные, сбежавшие из Перу после того, как империя инков была захвачена испанцами. Чарльз Шелтон подружился с Пиуараком, сыном верховного инки Атауальпы от одной из его многочисленных жен. По неясным причинам Пиуарак сообщил Шелтону о так называемом «кладе инков», история которого излагается ниже.

16 ноября 1532 г. инка Атауальпа был пленен испанцами в битве при Кахамарке. Опасаясь, что его казнят, Атауальпа предложил Франсиско Писарро, предводителю захватчиков, выкуп за свою жизнь. Согласно письменным свидетельствам очевидцев (документы сохранились до настоящего времени), это произошло в довольно большом помещении, которое инка обещал наполнить золотом и серебром на высоту своей вытянутой руки. Индейцы, для которых Атауальпа продолжал оставаться верховным владыкой, собрали выкуп, однако Писарро нарушил обещание, и инка был казнен (26 июля 1533 г.). Неизвестно, как возник слух о том, что выкуп является лишь частью сокровищ инков, и остальное сокрыто в тайном месте, в неприступных Андах или в амазонской сельве. Специалисты полагают, что источником слуха мог быть сам Атауальпа, догадавшийся о неизбежности казни и в отчаянии обещавший своим убийцам еще большие богатства – вероятно, мифические, так как клад инков найден не был. Что до сведений, которые Пиуарак сообщил Чарльзу Шелтону, то они весьма расплывчаты и не могут служить руководством для поисков тайника.

Источники:

лоция, карты и дневник Чарльза Шелтона (хранятся в Морском архиве, Вашингтон);

письмо Чарльза Шелтона к жене (1588), которое можно рассматривать как его завещание (хранится в городском музее Плимута);

документы Исторической библиотеки Британского Адмиралтейства;

записки священника Ф.Флетчера, летописца похода Дрейка».

– Очень достойный джентльмен. Герой, путешественник! – одобрительно произнес Мохан, разглядывая портрет бравого тридцатилетнего мужчины с аккуратной шкиперской бородкой, изображенного на фоне морского пейзажа. Он не имел понятия, где Жаклин Монтэ раздобыла портреты старого Чарли и его потомков – не таким уж значительным было это семейство, чтобы художники писали Шелтонов, их жен и дочерей. Скорее всего, он видел реконструкцию, обобщенный образ английского морского офицера конца шестнадцатого века.

Разглядев сомнительный портрет старого Чарли, Мохан убрал картину и двинулся дальше.

«Питер Шелтон-старший (1582—1664), дед Питера Шелтона-младшего, также был рожден в Плимуте. Как и отец, пошел по морской части, плавал на многих кораблях и дослужился до чина капитана королевского флота. Вышел в отставку в 1623 г. (в 41 год) по причине тяжелых ранений и потери правой руки в битве с французским фрегатом. Переселился в вест-индские колонии (Ямайка, Порт-Ройял), где приобрел судно, вооружил его и выправил патент капера. В одиночку и в содружестве с другими флибустьерами грабил испанские поселения, весьма разбогател и получил среди Берегового братства прозвище Однорукий Пит. Мечтал найти сокровища инков по сведениям из записок отца, но ему не удалось организовать экспедицию в Южное море. В 1625 г., во время налета на Картахену, похитил девушку-испанку Исабель Сольяно (21 год) и женился на ней. Несмотря на большую разницу в возрасте и драматические обстоятельства знакомства, они прожили в счастливом браке около сорока лет. В 1626 г. Исабель произвела на свет сына Джона – в поместье Шелтонов на Ямайке, которое Питер, в память о первой встрече с супругой, назвал Картахеной. Там они оба и скончались, дожив до весьма преклонных лет: Питер Шелтон – в 1664 г. (82 года), Исабель – в 1676 г. (72 года).

Источники:

документы Исторической библиотеки Британского Адмиралтейства;

запись о крещении Питера Шелтона в церковной книге (хранится в Генеральном каталоге англиканской церкви, Лондон);

различные счета, бухгалтерские реестры и записи о распределении награбленной добычи. Хранятся в нескольких местах: Музей флибустьеров на Тортуге, Карибский архив (Майами), Национальный кубинский архив (Гавана), Мемориальная библиотека им. Э. Хемингуэя (Гавана) и т. д.»

Полюбовавшись Исабель Сольяно (какие глаза!.. какая осанка!.. красавица!.. и на Лиззи похожа!..), Мохан уставился на портрет Питера Шелтона-старшего. Капитан королевского флота, авантюрист и пират ответил ему высокомерным взглядом. Было ясно, что этому типу палец в рот не клади – всю руку отхватит, а то и в горло вцепится. Дубленая кожа, хищная физиономия, шрам на щеке, приподнимающий верхнюю губу, – поэтому казалось, что Питер пренебрежительно усмехается. В то же время он был красив, хотя на портрете лет ему было немало, семьдесят или около того. Изрядный возраст для семнадцатого века.

– С вами, сэр, я не рискнул бы делить добычу, – промолвил Мохан. – Можно без штанов остаться или без головы. Очень у вас грозный вид! И эти пистолеты за поясом… Думаю, вы тот еще живодер!

Питер Шелтон не произнес в ответ ни слова. Его глаза сверлили Мохана, губы кривились, будто говоря: попался бы ты мне в былые годы! Я бы наладил тебя по доске в море! Или продал полковнику Бишопу на Барбадос![14]

Чуть поежившись под этим взглядом, Мохан принялся изучать следующее поколение семейства Шелтонов.

«Джон Шелтон, 1626 года рождения (для справки: он на девять лет старше Генри Моргана), единственный сын Питера Шелтона-старшего и его супруги Исабель. Человек прагматичный, не склонный к авантюрам; по стопам отца не пошел, чем очень его разочаровал. Тем не менее Шелтон-старший вложил крупные средства в судоходную компанию, созданную Джоном в 1650 г. совместно с Реджинальдом Кромби. Вскоре они породнились: Джон женился на Амелии Кромби, сестре Реджинальда, и в ее честь был назван первый корабль новообразованной компании – бриг «Амелия», приобретенный в Плимуте. Амелия подарила мужу двух детей: сына Питера-младшего в 1652 г. и, спустя четырнадцать лет, дочь Элизабет. Однако вторые роды прошли неудачно, и она скончалась…»

Тут Мохан остановился, скользнул взглядом по изображениям Джона, Амелии, Питера-младшего и начал разглядывать Элизабет, бормоча:

– Надо же, тоже Лиззи! Но на мою не похожа… нет, совсем не похожа, однако хорошенькая… Волосы светлые, глазки голубые… Должно быть, в Амелию пошла, а не в бабку-испанку… А моя Лиззи, наоборот, – вылитая донья Пилар… Чудеса генетики, и только!

Пилар была супругой Сергеева и бабушкой Елизаветы. Мохан очень ее любил – за сходство с Лиззи, за приветливый нрав и за то, что Пилар была сердечной подругой Амриты, его собственной бабки. В детстве они улетели на Терею вместе с родителями, потом вернулись, и Амрита поселилась на Земле, а Пилар начала работать с тереянцами в проектах ИНЭИ. Тут они с Сергеевым и встретились.

– В общем, симпатичная у Питера сестрица, – подвел итог Мохан и принялся читать дальше.

«Питер еще при жизни матери большую часть времени проводил не в Порт-Ройяле (столица Ямайки, где жили родители), а в поместье деда. Питер Шелтон-старший, обнаружив у внука природную склонность к морской профессии и всяческим авантюрам, был чрезвычайно доволен этим открытием и надеялся, что Питер-младший исполнит его мечту – доберется до Южного моря и сокровищ инков.

Компания «Шелтон и Кромби» расширялась и процветала в течение трех десятилетий. Ее многочисленные шхуны и бриги плавали среди вест-индских островов и добирались до восточного побережья, до Джеймстауна в Виргинии[15], богатейшей из британских колоний. Бриги, приобретенные на верфях Плимута и Бристоля, крупные и хорошо вооруженные суда, регулярно ходили через океан за товарами, которые пользовались в колониях особым спросом: изделия из металла, мушкеты, ткани, посуда, предметы роскоши. Вывозились же сахар и ямайский ром, жемчуг, табак, красители и ценные древесные породы, фернамбук и кампешевое дерево[16]. На Карибах торговля велась в основном в поселениях англичан, французов и голландцев, а при случае – в испанских городах Панамы и Мексики. Но отношения с испанцами были сложные: случалось, они топили или захватывали торговые суда, и в этих случаях капитаны «Шелтон и Кромби» не церемонились – ответный налет на один из прибрежных городов рассматривался как возмещение убытков.

В первой половине восьмидесятых годов дела компании пошатнулись. Причины этого известны из предыдущих просмотров записи № 006322, но в данном контексте не важны. Суть в том, что компании «Шелтон и Кромби» предстояло выплатить в 1687—1690 гг. крупные суммы, взятые ранее в лондонских банках для расширения флота и деловых операций. Предчувствуя неизбежный крах, Джон Шелтон и Реджинальд Кромби искали источник быстрого дохода. Именно в этой связи всплыла история с дневником Чарльза и кладом инков, малая часть которого могла бы спасти компанию. Но послать в Южное море один корабль, даже хорошо снаряженный, было явной авантюрой – если бы судно преодолело столь долгий путь, с ним бы расправились испанцы. Поэтому экспедиция Дэвиса – Гронье пришлась очень кстати: во-первых, «Амелия» шла в составе большого каравана и могла рассчитывать на помощь, а во-вторых, вторжение корсаров наверняка бы дестабилизировало ситуацию в западных колониях испанцев и облегчило поиски сокровищ. С другой стороны, Эдвард Дэвис нуждался в лоцмане, который провел бы его суда через Магелланов пролив. Таким образом, интересы компании и предводителей пиратов совпали; в результате Питер Шелтон, лучший капитан на лучшем корабле, отправился в Южное море с корсарской флотилией.

Примечание: Карибские пираты и раньше добирались до западного побережья, совершая пешие набеги в районе Панамского перешейка, но это были сравнительно кратковременные и локальные экспедиции (например, захват Гранады Морганом в 1664 г.). Имелся ряд причин, мешавших крупному морскому походу: дальность расстояния, опасности, подстерегающие в Магеллановом проливе, недостаток сведений об испанских поселениях и охраняющих их воинских силах и кораблях. Кроме того, Карл II (правил в 1660—1685 гг.), один из последних английских королей-католиков, заключил мир с Испанией и повелел губернаторам колоний не поощрять, но всемерно карать пиратов. Он умер 16 февраля 1685 г., передав власть своему брату Якову II, который усидел на троне меньше четырех лет (свергнут осенью 1688 г., английский престол достался Вильгельму Оранскому). Но еще до смерти Карла II, в 1684 г. и ранее, было известно о плохом самочувствии монарха и о том, что дни его сочтены. Плохое здоровье правителя и отсутствие достойного наследника всегда ведут к ослаблению власти, особенно в краях, далеких от метрополии. Пираты осмелели.

Источники. Каких-либо документальных свидетельств о жизни Джона Шелтона практически не сохранилось, так как Порт-Ройял, столица Ямайки и резиденция губернатора, был разрушен в результате сильного землетрясения и смыт в море в 1692 г. Информация о Джоне Шелтоне получена только из записи № 006322, т. е. извлечена из воспоминаний идента – Питера Шелтона, сына Джона. Дата его смерти также неизвестна, но можно предположить, что он погиб в катастрофе 1692 года».

Запись оборвалась, паривший в воздухе призрачный экран был пуст. Ни текста, ни изображений… О самом иденте, о Питере Шелтоне-младшем, капитане брига «Амелия», Жаклин Монтэ сообщила Мохану на одной из встреч, что он благополучно добрался до Ямайки и, надо думать, прибыл домой не пустым – компания «Шелтон и Кромби» не разорилась и перешла в свое время к Питеру и его потомкам. Больше – ничего.

Она права, думал Мохан, это мудрое решение. Люди плывут в потоках времен, уносятся из прошлого в будущее с каждым часом, минутой, секундой, и для огромной вселенной, не различающей столь мелких созданий, все дни их и годы одинаковы. Но человеку все представляется иначе, ибо утекающие мгновения для него неощутимы. Человек проживает жизнь от даты к дате, от события к событию, и есть среди них самые важные: день появления на свет и день смерти. А последнему из его дней предшествуют время обретений и потерь: навсегда уходят близкие и рождаются те, кто продлит цепочку жизни. Так было со всеми, и Питер Шелтон, умерший столетия назад, не исключение; и так будет с ним, с Моханом Мадхури, и со всеми, кто близок и дорог ему. Но лучше не знать об этих годах, о потерях и обретениях, пока не наступит должный срок. Лучше не знать, ибо книгу с конца не читают.

Экран погас, не дождавшись новой команды.

* * *

Пунктов питания на станции было сорок семь, по одному на десяток сотрудников. Когда-то они числились под номерами, но склонная к юмору ученая братия наградила именем каждое кафе, ресторанчик или бар, связав его с особой кухней, с каким-то происшествием либо с памятным местом на Марсе или Земле. Так появились «Славянский базар», пивная «У чаши», кабачок «Старый Пью» и таверна «Треска в маринаде». В это заведение Мохан с Елизаветой наведывались каждые пять или шесть дней, так как «Треска» была рыбным рестораном, а Лиззи считала, что писателям фосфор особенно необходим. Кроме рыбы, здесь предлагали белое вино, мороженое и фруктовые десерты, вполне подходившие для тереянцев. Они обожали авалонские дыни и виноград из Долин Маринера – каждая ягода величиной с земное яблоко.

Сегодня Лиззи привела двух своих подопечных, Абигайль и Роксану, членов семейной группы, в которую входили еще одна женщина и пятеро мужчин. Вообще-то звуковых идентификаторов у тереянцев не имелось, и каждую личность распознавали по ментальному узору, непостижимым для человека способом. Так что приходилось давать им имена и украшать их одежду каким-нибудь знаком, ибо сильный и слабый пол внешне почти не различались. Если не считать носовых клапанов, огромных глаз и крохотных заостренных ушей, терянцы походили на детишек в том нежном возрасте, когда до пубертации еще немало лет и не всегда отличишь мальчишку от девчонки. Часто их вид обманывал землян, забывавших, что эти создания живут два века и в сто пятьдесят выглядят так же, как в двадцать.

Елизавета и Мохан наслаждались салатом с креветками, фирменным блюдом, которое на станции умел готовить лишь повар-автомат «Трески». Абигайль увлеклась дыней – резала ломтик на мелкие кусочки, подхватывала их лопаточкой и аккуратно отправляла в рот. Роксана пила апельсиновый сок – к нему тереянцы тоже были неравнодушны. Их меню состояло из плодов, произраставших на Терее в невиданном изобилии, но не всегда подходящих человеку. Они охотно ели земные фрукты, однако микроэлементный состав такого рациона все же отличался от привычного, и кое-что завозили с Тереи специально для инопланетных гостей.

Абигайль отложила лопаточку, достала платочек и вытерла рот. На ее комбинезоне был вышит кролик, а у Роксаны – цветок шиповника. Елизавета и Мохан, закончив с креветками, принялись за мороженое. Они походили сейчас на счастливую семью: отец, мать и две очаровательные большеглазые дочки. Только немые.

– Знаешь, – произнес Мохан, – сестру Питера тоже звали Лиззи. Но ты на нее не похожа, она в мать пошла, в англичанку. А вот Исабель Сольяно…

Вызвав в памяти ее портрет, он подумал, что хитроумная Жаклин Монтэ могла скопировать это изображение с Пилар. Или – далеко ходить не надо! – с Елизаветы.

– Кто такая Исабель Сольяно? – спросила Лиззи.

– Бабка Питера. – Окинув взглядом маленький зал таверны, тихий и пустой, Мохан добавил: – Испанка из знатной семьи, которую его дед-пират похитил в Картахене. Увез на Ямайку и там с ней обвенчался.

Елизавета хихикнула.

– Должно быть, она не слишком возражала?

– Может, и возражала. Но куда ей было деваться!

– Ты не понимаешь. – Елизавета энергично воткнула ложку в шарик шоколадного мороженого. – Всякая женщина мечтает о том, чтобы ее похитили. Это так романтично!

– Надо же! А я и не знал! Но если ты желаешь…

– Поздно, – со вздохом сказала Лиззи. – Мы уже супруги.

Маленькие ручки Абигайль стремительно задвигались. Тереянцы не могли различать отдельные звуки, речь людей сливалась для них в мелодию, но мимику, выражение лица, язык тела они улавливали с поразительной остротой. Они были очень общительны, что отвечало их способу межличностной связи – ведь телепатам гораздо проще беседовать друг с другом. Сейчас Абигайль хотела, чтобы с ней поговорили. Мохан не уловил всех ее жестов, но понял: она о чем-то спрашивает.

Елизавета ответила. Ее руки словно ткали паутину почти с той же быстротой, что у Абигайль, а лицо вдруг стало пластичным, и, не теряя своей прелести, менялось и менялось в непрерывном странном танце. Эти метаморфозы всегда чаровали Мохана. Пилар и его бабка Амрита, улетевшие к звездам детьми, освоили язык знаков на Терее, но Лиззи тоже владела им в совершенстве. Лиззи и ее сестра Инесса были лучшими переводчиками на станции.

Носовые клапаны Абигайль и Роксаны дернулись и мелко задрожали, что было признаком веселья. Мохан полагал, что три девицы сейчас перемывают ему косточки. В детстве Амрита учила его читать знаки, но при такой скорости обмена он едва ли мог что-то понять.

– О чем вы сплетничаете? Или это девичья тайна?

– Я рассказала им про Исабель Сольяно. На Терее нет понятий о воровстве, но существует традиция похищения девушек, созревших для брака. Как бы похищения, – уточнила Лиззи. – Абигайль говорит, что первую женщину в семейной группе обычно не похищают, она главная, а вот вторую и третью можно украсть. Советует тебе не теряться.

– Я это обдумаю, если главная жена не возражает, – сказал Мохан. – Кстати, по бабке я индиец. В нашем национальном обычае…

Дверь в «Треску» распахнулась, и ресторанчик вдруг наполнился народом. В нем было четыре столика: три – у овальной стены, расписанной морскими звездами, рыбами и каракатицами, и четвертый, где сидел Мохан, под иллюминатором-экраном, в глубине которого покачивался на волнах старинный сейнер. Вошедшие, семь или восемь человек, направились к свободным столам, сдвинули их и стали рассаживаться. Все – незнакомые и явно не из персонала станции: лица загорелые, вместо комбинезонов – светлые просторные одежды у мужчин, а темнокожая, с пухлыми губами девушка – в ярком летнем платье.

– Загорали они не под нашим марсианским солнышком, – пробормотал Мохан.

Но Елизавета его не слушала, она смотрела во все глаза на вновь прибывших – не на всех, а на старшего. Он был уже немолод, невысок и полноват; кожа еще темнее, чем у девушки, на запястье – широкий браслет, губы под длинными усами грустно поджаты. Широкое лицо, безволосый череп и эти усы делали его похожим на моржа, чем-то сильно опечаленного. Может быть, по той причине, что покинул он берег моря и пустился странствовать в небеса, где нет ни воздуха, ни света, ни привычного рокота волн.

Девушка улыбнулась, помахала рукой Елизавете и Мохану.

– Простите нас за вторжение, но доктор хочет рыбы. Что здесь можно заказать?

– Русскую уху, стейк из лососины, форель, треску в кляре или под маринадом, – перечислил Мохан. – Но я бы советовал судака по-польски. Судак тут выше всяких похвал.

– Пусть будет судак, – с отрешенным видом произнес усатый доктор. – Значит, по-польски… Вполне виртуальное событие, раз есть Польша и есть судаки.

Темнокожая девица и молодой белобрысый парень направились к повару-автомату. Остальные о чем-то беседовали, но Мохан понимал их не больше, чем тереянцев – каждое второе слово было математическим термином, неведомым ему. Доктор молчал и с унылым видом слушал своих спутников.

– Я пойду, милый, – тихо шепнула Елизавета. – Надо отвести девочек к их семейству и связаться с дедом. Ему уже наверняка сообщили, но все же…

– О чем сообщили? – спросил Мохан.

– Об этих… – Лиззи покосилась на доктора и его свиту. – О том, что они прилетели и, вероятно, завтра будут в Авалоне.

Она сделала быстрый жест рукой – приглашение, отметил Мохан – и поднялась. Обе тереянки послушно встали.

– Я с вами. Я уже освободился и могу…

– Нет, нет! – Елизавета наклонилась к нему и зашептала: – Если ты сейчас уйдешь, это будет знаком неуважения, словно бы они пришли, а мы сбежали… Посиди пять минут, съешь мороженое и тогда уходи. Если что-то спросят, отвечай. Будь с ними приветлив, дорогой. Это важные гости.

Она одарила усатого ослепительной улыбкой, обняла тереянок за хрупкие плечи и исчезла. Мохан, как было велено, стал доедать мороженое. На столах гостей уже исходил паром судак и позвякивали вилки.

– Ваши коллеги ушли, – промолвила девушка. – Может быть, переберетесь к нам?

– С удовольствием, – сказал Мохан. Его мучило любопытство.

– Я – Мадлен Жубер, секретарь доктора, а остальные – его ассистенты, – пояснила темнокожая девица. – Каспер, Иван, Панчо, Ник, Лю Чэн и Михаил.

– Замечательно, я тоже Михаил, – отозвался Мохан. – Вообще-то, Мохан Мадхури, но можно Михаил. Сотрудник Института экспериментальной истории.

Белобрысый, которого назвали Иваном, придвинул ему стул, и Мохан уселся. Каспер, явный европеец, но загоревший дочерна, спросил:

– А кто ваша очаровательная спутница?

– Переводчик. Моя жена! – с гордостью произнес Мохан.

– Прелестная женщина, – заметил Панчо. – Высший звездный класс в любой галактике. Абсолютно без всякой небулярности.[17]

Мохан счел это комплиментом и благодарно улыбнулся.

– Жаль, что она ушла, – сказал Иван.

– Дела службы, – пояснил Мохан. – Накормила тереянцев, теперь надо их прогулять.

– Они тоже едят рыбу? – полюбопытствовала Мадлен, энергично расправляясь с судаком.

– Нет, фрукты.

– С Земли?

– В основном с Марса. В Долинах Маринера растут яблоки, слива, виноград и много чего еще. – Мохан чувствовал себя настоящим марсианином, просвещающим неофитов. – Под Авалоном есть плантации прекрасных дынь.

– В самом деле? Нужно попробовать! – Мадлен порхнула к автомату. – Мальчики, вам принести?

«Мальчики» с энтузиазмом закивали. Аппетит у них был явно на высоте – у всех, кроме доктора. Тот печально ковырялся в тарелке и уже перемазал усы сметанным соусом.

– Кажется, вашему шефу не понравился судак, – тихо промолвил Мохан Ивану. – Почему бы вам не заглянуть в «Арагви»? Там подают шашлыки.

– Доктор не ест мясо, только рыбу, и желательно ту, которую сам выловил, – шепнул Каспер.

– Почему?

– Он островитянин. Мы все тут островитяне. Что водится в море, то и едим.

– Не удивляйся на шефа, он всегда такой, – зашептал с другой стороны Иван. – Человек не от мира сего. Сплошная сингулярность!

Мохан уже понял, с кем сидит за столом – с Жаком Колиньяром, гигантом мысли, творцом теории пробоя, продолжившим труды Саранцева и Римека. Он было удивился, что сразу его не узнал, но тут ему вспомнилось, что Колиньяр не жалует прессу, и ни один журнал не может похвастать его фотографией. Колиньяр был из тех служителей знания, что не терпели шумихи, суеты и дальних странствий. «Какая причина могла подвигнуть его на межпланетный перелет?.. Кажется, Лиззи уже догадалась», – подумал Мохан и решил, что расспросит жену.

Посидев за столом еще немного, он встал и откланялся. Больше встретиться с Колиньяром ему не довелось.

* * *

Не довелось, хотя пересечение их путей, как многое в жизни, лишь казалось случайным. Такие пересечения или контакты судеб вовсе не требуют личных встреч и происходят обычно в иной плоскости, не связанной с конкретным местом на Земле, городом на Марсе или космической станцией. Это ноосфера, ментальное пространство, обитель образов, слов и идей, где ничто не умирает, не забывается и никогда не пропадет, пока существует человечество. Там можно встретить давно почивших гениев и прикоснуться к их мыслям, услышать их голоса, взглянуть в их лица; можно перенестись в другую вселенную, в прошлое, будущее, куда угодно, ибо нет предела человеческой фантазии; можно пообщаться с существами, совсем не похожими на землян, даже с богами и адскими тварями, с любым, кто рожден воображением людей. Каждый из нас вносит в ноосферу вклад, большой или маленький, и чем он значительнее, тем сильнее и чаще влияет на миллионы жизней – прямым ли убеждением, подсказкой или неясным намеком. Вклад Колиньяра был велик – так стоит ли удивляться, что Мохан Мадхури, писатель и эксперт-стажер, соприкоснулся с его идеями и даже, не будучи математиком, сумел их в каком-то смысле овеществить.

Но об этом – потом. А сейчас Мохан перешагивает порог контактной камеры, садится в кресло, натягивает шлем и ощущает, как присоски датчиков холодят лоб и шею. Под пальцами его правой руки – контактная панель. Отмерив время очередного эпизода – пятнадцать дней, что пролетят для него в немногие минуты, – он нажимает пусковую клавишу. Под кожухом считывающего агрегата перемигиваются огоньки, нить с ментальной записью входит в воронку уловителя, и лицо Мохана застывает. Он больше не эксперт ИНЭИ, живущий в двадцать четвертом веке, он капитан Питер Шелтон, первый после Бога на борту «Амелии». И вокруг него – не стены космической станции, а пространство, полное соленых вод, яркого света и холодного воздуха. Под ногами – палуба корабля, за бортом – волны, а над головой – широкое полотнище грота-триселя.

Волны качают «Амелию» и несут, несут ее на север…

Часть II

Прошлое

Южное море. Март 1685 года.

Примерно пятьдесят два градуса южной широты

Запись № 006322.

Код «Южная Америка. Питер Шелтон».

Даты просмотра записи: 17—28 августа 2302 г.

Эксперт: Мохан Дхамендра Санджай Мадхури.

Море штормило. То был явный предвестник осенних бурь и еще более свирепых зимних, ибо здесь, по другую сторону экватора, сезоны менялись местами: время весны превращалось в осень, а лета – в зиму. Стоило поспешить, чтобы добраться до благодатных краев, где всегда тепло, где вечно зеленеют деревья, а с полей и садов снимают в год по два урожая. Добраться до Лимы, Гуаякиля, Гранады, Панамы, до испанских амбаров, полных зерна, до пастбищ с тучными стадами, до сундуков с сокровищами и чернооких женщин. Ради этого стоило поторопиться!

Однако не получалось. С попутным ветром флотилия могла идти со скоростью четырнадцать узлов, одолевая в сутки больше трехсот миль. Но ветер был переменчивый, задувал то с севера, то с юга, а временами налетали ураганы с гор, отбрасывая фрегаты и бриги в открытое море. Оставив позади пролив, корабли продвигались к экватору трудно и медленно. Лежавший на востоке берег был неприветлив и безлюден – скалы, каменистые пустоши, покрытые льдами горные вершины на горизонте, и никаких признаков людского поселения. Никакой жизни, кроме птиц да плескавшихся в прибрежных водах тюленей.

Стоя на квартердеке «Амелии», Питер Шелтон мысленно листал прадедовскую лоцию. Но, описав страшную бурю, в которой едва не погибла «Золотая лань», старый Чарли сообщал об этих берегах немногое. Возможно, потому, что ничего знаменательного не случилось; стоит ли рассказывать о камнях, утесах и тоскливых неделях плавания в пустынных водах?.. Питер его понимал, но не ленился делать записи в своем судовом журнале. Были они однообразными и довольно скучными, но все же, подсчитав дни и пройденное расстояние, он мог прикинуть, что судно удалилось от пролива всего на четыре сотни миль. Не очень много, если вспомнить о времени, которое занял этот переход! Навигационные наблюдения тоже подтверждали, что флотилия двигается медленно и в лучшем случае пересекла пятидесятую параллель.

«Амелия» плыла в походной колонне вслед за фрегатами Дэвиса и Свана, за нею шел «Мэйфлауэр» Джона Бамфилда и остальные корабли. Караван растянулся на целую милю; временами суда сближались на четверть кабельтова, и Шелтон мог без трубы разглядеть разбойные рожи на борту «Мэйфлауэра» или «Утенка». Впрочем, на палубе «Амелии» тоже не наблюдалось благородных дам и кавалеров.

– Приготовиться к повороту, – распорядился он, наблюдая за маневрами флагмана. Сегодня ветер был не противный, дул в левый борт, и корабли двигались галсами, поворачивая то к земле, то в открытое море.

Том Белл повторил команду. Голос у него был зычный, слух – отменный; хоть шепотом говори, а ни единое слово капитана не пропадет. Белл давно плавал с Питером и считался в компании «Шелтон и Кромби» одним из самых надежных людей, а к тому же отличным канониром. Как многие на «Амелии», в былые годы он принадлежал к Береговому братству, прощание с которым обычно кончалось пулей в лоб или петлей на шее. Были, однако, парни поумнее прочих – эти, сколотив капиталец в тысячу-другую песо, оседали на берегах Барбадоса и Ямайки, покупали землю и рабов, разводили сахарный тростник и гнали на продажу ром. Белл выбрал другое: завязав с пиратским промыслом, открыл в Порт-Ройяле таверну, а заодно женился. Но оказалось, что к сухопутной жизни он не приспособлен, так что пришлось оставить заведение на оборотистую супругу и опять пуститься по волнам, уже в качестве честного морехода. Но как резать глотки, Томас Белл не позабыл и доказал это многократно, когда «Амелии» случалось не поделить море с испанцами.

– Живее, каторжные вши! – ревел он сейчас, гоняя палубную команду. – Все на бакборт! Брасы тяни, поворачивай на ветер! Ты, чертов ирландец! Тяни, говорю, или расстанешься с зубами!

Ирландцев на борту было двое, Ник Макдональд и Ник Макконехи, оба нанятые Батлером вместе с другими молодцами, пополнившими экипаж «Амелии». Парни неуживчивые и хвастливые, но Шелтон питал надежду, что в драке они себя покажут. Для управления кораблем и пальбы из пушек ему хватало пяти десятков человек, но в дальнем походе могло случиться всякое, от абордажа до боя на суше и штурма укреплений. Так что Батлеру, имевшему опыт в подобных делах, поручили набрать дюжину-другую искателей удачи из того лихого люда, что ошивался в гавани Порт-Ройяла. Теперь на борту «Амелии» было восемнадцать висельников, и капитан присматривал за ними в три глаза. Он не собирался допускать их к сокровищам инков, если такие найдутся, и твердо решил положить эту банду под испанскими пулями. Но желательно с толком.

Пим, сын Пима, крутанул штурвал, захлопали, принимая ветер, паруса, и «Амелия» повернула к далекому берегу. Колокол пробил два пополудни, утренняя вахта кончилась, и на квартердек поднялся Мартин Кинг – как всегда, подтянутый и аккуратный. «Хорошая пара для Лиз, – подумал Шелтон, – такой же светловолосый и голубоглазый. Милые будут у них детишки – если, конечно, Мартин не сложит голову в этом походе».

За вторым помощником шел Дик Сазерленд, рулевой на смену Пиму. Приложив к виску два пальца, он буркнул: «Сэр…» – и направился к штурвалу. Сазерленд был человеком основательным, приятелем боцмана; поговаривали даже, что таверну «Дон Дублон» в Порт-Ройяле они открыли на паях.

– Посматривай на «Пилигрима», – сказал капитан Мартину, – там Рокуэлл, опытный моряк. Начинай маневр одновременно с ним, не жди, пока Сван вильнет задницей. Его «Утенок» слишком неповоротливая лоханка.

– Слушаюсь, сэр, – произнес Мартин и, на правах будущего родича, тихо добавил: – Не беспокойся, Пит, иди отдыхай. Я справлюсь.

– Разумеется. – Шелтон похлопал его по спине и спустился на палубу.

Его вахта, в которой многие были из недавно нанятых, сменялась. В вахту Кинга он поставил надежных парней, плававших с ним не первый год, – Найджела Мерфи, Керти Донелла, Билла Хендлера по прозвищу Фартинг, Брукса – просто Брукса, который вроде бы имени не имел или не счел необходимым сообщить такую мелочь. Сменившиеся люди собрались на баке, и кок Райдер Мур раздавал уставшим морякам сухари, солонину и по трети кружки рома на нос. Огонь на «Амелии» не разводили и горячего на борту не варили даже для офицеров, так что своим поварским искусством Мур мог похвастать только на берегу, во время стоянки. Он неплохо готовил, но лишь три блюда: маисовые лепешки, кашу с солониной и рыбную похлебку. Еще умел жарить дичь на вертеле, но это дело было нехитрым, доступным любому в команде.

– Капитан, сэр, – раздалось за спиной Шелтона. Он обернулся.

Никос Костакис протягивал ему завернутую в чистую тряпицу книгу. Этот Никос был крепким мужчиной лет сорока и довольно странным, попавшим на Ямайку неведомо как – во всяком случае, его не сослали в колонии за какую-то провинность, и с корсарами он тоже не плавал. Помнилось Шелтону, что, когда нанимали Никоса, тот назвался греком с какого-то островка у турецких берегов. На английском он говорил хорошо, с почти незаметным акцентом, и знал толк в морском ремесле. Но Батлер, не очень сведующий в средиземноморской географии, о греках имел смутные понятия как о язычниках или даже сарацинах, чтущих лжепророка Магомета; таким, конечно, не было места на борту «Амелии». Никос, однако, оказался христианином, вытащил крестик из-под рубахи и принялся цитировать Святую Библию прямо с первых строк: «В начале сотворил Господь небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою…» Шелтон был изумлен и удивился еще больше, когда Никос, подглядев, что в капитанской каюте есть книги, почтительно спросил что-нибудь почитать. Невероятно! Большая часть команды ставила крест вместо подписи и книгу в руках не держала. Шелтон дал греку сочинение сэра Томаса Мэлори, а после устроил экзамен и убедился – да, прочитано!.. Никос был допущен к сундучку с книгами и, пока шли вдоль берегов Патагонии, познакомился с Мильтоном и «Кентерберийскими рассказами» Чосера.[18]

– Что теперь? – спросил Питер, принимая сверток.

– Что угодно вашей милости, – отозвался Никос. – Кажется, сэр, в вашем сундуке есть Сервантес? Я бы перечитал с удовольствием.

– Эта книга на испанском, – произнес Шелтон.

– Я читаю на испанском, – скромно заметил Никос Костакис. – Еще на французском, итальянском и латыни. Мы, греки, очень способны к языкам.

– Но, похоже, тебе это приносит мало пользы. – Капитан сунул книгу за обшлаг рукава. – Такой грамотей мог бы сидеть в канцелярии губернатора, а ты пошел матросом в опасный рейс.

– Сидеть в канцелярии – это так скучно! – пояснил грек. – Со всем уважением, сэр… Могу я рассчитывать на Сервантеса?

– Загляни ко мне вечером, – сказал Шелтон и направился в свою в каюту.

Она была невелика, но уютна, ибо Питер, проводивший тут восемь-девять месяцев в году, удобствами не пренебрегал. Узкая койка, под нею – два сундучка, с книгами и с корабельной казной; напротив, у переборки, сундук побольше, где хранились одежда, оружие и навигационные инструменты. Прочный стол с прикрепленными к полу ножками, небольшое кресло и бюро из ореха доброй английской работы – там лежали Библия, карты, судовой журнал и разные мелочи. Нижняя половина бюро отводилась, по задумке мастера, для винного погребка, но Питер держал в ней только три бутылки, одну с ромом и две с дорогой португальской мадерой. Еще здесь нашлось место для фонаря, хорошо заточенного тесака в ножнах, пары пистолетов и кожаной сумки с порохом и пулями. Шелтон-старший многому научил внука, и всю свою сознательную жизнь Питер старался следовать его советам. Первый из них звучал так: оружие всегда должно быть под рукой.

Сняв сапоги и расстегнув пояс, он устроился в кресле, вытащил книгу и бережно провел пальцем по корешку. Затем положил ее рядом с Библией. Пока, на время! Не очень подходящее соседство для Священного Писания – книга, сочиненная неким Эксквемелином[19], повествовала о корсарах Вест-Индии и жестокостях, творимых ими на суше и в море. Этот Эксквемелин – вероятно, голландец, раз книга вышла в Амстердаме, – будто бы плавал хирургом на пиратском корабле, в чем Шелтон сильно сомневался. Плавал несомненно, но вот хирургом ли?.. И что это за имя – Эксквемелин?.. Было у Питера подозрение, что этот тип – тайный недоброжелатель из моргановской шайки, ибо сэра Генри он так расписал, что хоть сейчас на плаху. Основания к неприязни имелись у многих – четырнадцать лет назад Морган взял в Панаме огромную добычу, прикарманил миллионы песо, а людям досталось по две сотни. Этот Эксквемелин мог быть одним из обиженных…

Он потянулся к книге, раскрыл ее и, усмехаясь, прочитал несколько страниц. Трудно поверить, что Морган, этот жирный пьяница, этот боров, таскавшийся по кабакам Порт-Ройяла, был когда-то лихим капитаном! И не стар он еще, младше отца… Нет, не к пользе моряку богатство и сытая жизнь, решил Питер, закрывая книгу. Это было не голландское издание, а выпущенное в Лондоне и привезенное братцем Рупертом на Ямайку год назад. Привезенное тайно, ибо сэр Генри при имени Эксквемелина исходил слюной, ревел, тряс брюхом и ярился так, что едва не лопались жилы. И хоть не сидел он уже в губернаторском кресле, но власть имел большую, и на Ямайке, и даже в Лондоне.

Внезапно Шелтон замер. Палуба под его ногами плавно покачивалась, по-прежнему мельтешили в иллюминаторе волны, и никаких признаков, что «Амелия» ляжет сейчас на другой галс, он не ощущал. А пора бы! Пора! Его природный дар, способность точно рассчитывать время, подсказывал, что наступает срок маневра. Корабль шел к береговым утесам, а это, учитывая скорость и паруса, поднятые все до единого, было небезопасным.

– Какого черта! – пробормотал Шелтон, поднимаясь с кресла. – Куда Дэвиса несет? На рога к дьяволу?

В дверь грохнули кулаком. Это был Джефф Миллер, молодой парень из вахты Мартина.

– Сэр, мистер Кинг просит вас на квартердек.

– Иди, Джефф. Я сейчас буду.

Натянув сапоги и сунув за пояс пистолеты, он вышел в салон на юте, затем – на палубу. Когда он поднимался по трапу на кормовую надстройку, грохнула пушка – раз, другой, третий. Стреляли с корабля Дэвиса, и это был сигнал лечь в дрейф. Флотилия двигалась к суше, к мысу, похожему на согнутый палец; за ним открывалась бухта, где под защитой скал могли разместиться все десять кораблей. Берег по-прежнему выглядел неприветливым – скалы, полоска усыпанного галькой пляжа, а за нею – невысокие, поросшие кустарником холмы.

– Паруса долой! Все, кроме кливера! – скомандовал Шелтон и бросил взгляд на помощника. – Как оценишь скорость, Мартин? И расстояние до суши?

– Скорость пять-шесть узлов, расстояние… – Кинг прищурился, – девять кабельтовых, я полагаю.

– Семь с половиной, – уточнил капитан. – Мы идем слишком быстро. Что будешь делать?

– Положу лево руля, сэр, чтобы пройти с полмили вдоль берега. Еще промер глубин… Может, найдется место для якорной стоянки.

– Командуй, Мартин.

С этими словами Шелтон отошел к фальшборту. Марсовые полезли на мачты, принялись увязывать паруса, остальной экипаж высыпал на шкафут – стоянка у берега была редким развлечением, обещавшим к тому же горячую пищу. Появились офицеры – Дерек Батлер, отсыпавшийся после ночной вахты, Хадсон и кузен Руперт. Братец был, как всегда, щеголеват: синий камзол, рубаха с кружевами, синие бархатные штаны, трость и вместо сапог – туфли с латунными пряжками. Питер мог поставить пенс против кроны, что наряд кузена не из Лондона, а из Гавра или даже из Парижа.

– Ложимся в дрейф? – спросил хирург.

– Необязательно. – Батлер всматривался в воду, слушал рокот волн, глядел, как прибой мотает длинные плети водорослей на камнях. Наконец он произнес: – Можем бросить якорь – вон у той скалы, что похожа на козью морду. Клянусь своим ночным горшком, там будет футов двадцать.

За Батлером был опыт плаваний в бурных водах и многих высадок на дикие берега. Шелтон вполне ему доверял, однако не распорядился отставить промеры глубин. На «Радости холостяка», «Пилигриме» и «Утенке», идущих впереди, тоже бросали в воду канаты с грузом. Шелтон молчаливо согласился, что место для стоянки выбрано удобное – мыс, похожий на согнутый палец, круто заворачивал к югу, и в бухте почти не ощущалось волнения.

– Я вижу, в холмах чертова прорва птиц, – промолвил кузен Руперт, разглядывая берег. – Не послать ли людей за яйцами?

Хирург захохотал.

– За яйцами! Кромби, вы в своем уме? Здесь осень, а не весна! Птенцы давно вывелись!

– Раз вывелись, их можно поджарить, – заметил Руперт. – Помнится, ел я перепелов в одном французском ресторанчике на Пэлл-Мэлл…

– Это не перепела, а провонявшие рыбой чайки, – возразил Хадсон.

– Если вымочить к красном вине и как следует приготовить, толк будет, – отозвался Руперт. – Можно и с солониной потушить. Кстати, ее подают в лучших домах Лондона, где я…

Они было заспорили, но капитан прикрикнул:

– Заткнитесь, джентльмены! Я не слышу вахтенного!

Слышал он отлично, но братец и его воспоминания о Лондоне, Гавре, Париже и прочих местах, где Руперт кутил и развлекался, Шелтона раздражали. Тем более что Руперт был там торговым агентом компании, платившей за него по счетам кабаков и модных лавок.

– Тридцать восемь футов… тридцать шесть футов… тридцать пять… – отсчитывал матрос, осторожно вытягивая веревку с грузом.

Большой фрегат Дэвиса, «Пилигрим» и «Утенок» миновали скалу, похожую на козью морду, – очевидно, глубины позволяли за нею встать на якорь. Вслед за «Амелией» двигались «Старина Ник» Френсиса Таунли и «Фортуна» Джонаса Рикса, потом остальные суда. Шлюп Лейта, имевший малую осадку, плыл у самого берега, и его команда – всего-то полтора десятка человек! – веселилась, выплясывая на палубе и стреляя из мушкетов в птиц. В воздух взмыла туча чаек, носившихся над сушей и водой с негодующими криками.

– Двадцать два фута под килем!

Кливер спустили, и теперь «Амелия» двигалась не быстрее лодки с парой гребцов. «Холостяк» отдал якоря, потом загрохотали цепи на двух других фрегатах. Боцман, дождавшись команды Кинга, тоже взялся за якорь вместе с Бруксом и дюжим Мэтом Уэллером, но облюбованную Батлером скалу бриг проскочил. Стоянка под «козьей мордой» досталась Таунли.

Причина задержки в пути была известна – еще по другую сторону пролива решили посовещаться в подходящем месте. Разумеется, на корабле Дэвиса, который назначил себя предводителем похода. Не все были с этим согласны, но Шелтон, в отличие от задиристого Таунли, спорить с Дэвисом не собирался. Так что он велел спустить ялик, добавил, что команда, кроме вахтенных, может отдыхать, и спустился с квартердека. Он уже занес ногу над штормтрапом, когда его догнал братец Руперт.

– Кажется, Пит, ты хочешь ехать один? Полагаю, это неправильно. Это ущемляет мои… э-э… прерогативы. Я должен знать о всех ваших решениях!

– Ты будешь знать ровно столько, сколько я сочту нужным, – вымолвил Шелтон.

Щека Руперта дернулась.

– Не забывай о коммерческой стороне этой экспедиции и наших семейных интересах! Я здесь, чтобы…

– Я не забуду. – Питер окинул кузена холодным взглядом. – И ты не забудь, Мисси: я – капитан. В дела капитана лезть не стоит.

Руперт Кромби побагровел.

Шелтон спустился в ялик и велел грести к фрегату Дэвиса.

Однажды, когда ему было восемь, а Руперту – девять, братца привезли в Картахену, поместье деда. Для чего, Питер уже позабыл; то ли отдохнуть от зноя в тенистых садах усадьбы, то ли познакомиться с Шелтоном-старшим и услышать его поучения, столь полезные для юного джентльмена. Месяц Руперт прожил в одной комнате с Питером, но это не стало залогом дружбы и братской любви. Кузен боялся змей и крыс и не хотел охотиться на них, не умел точить ножи, не знал, сколько пороха надо засыпать в мушкет и как забить пулю, в море купался только у берега и с камней не прыгал, не желал играть в пиратов, жечь в лесу костер и жарить мясо, украденное Питером на кухне. Словом, компаньон из него был никудышный, а к тому же он обладал нежным румяным личиком в светлых кудряшках. Простодушные негры в дедовом поместье принимали его за девчонку и обращались, как положено: «мисси».

Обидное детское прозвище… Возможно, не стоило дразнить кузена, размышлял Питер. Они давно повзрослели, и Руперт уже не тот ангелок с золотыми локонами, а зрелый мужчина. Кстати, опытный торговец и неплохой фехтовальщик – тому и другому учился во Франции… У него, конечно, преувеличенное мнение о собственной персоне, но до сих пор он не совался под руку. Впрочем, и повода не было – плыли и плыли вдоль берегов Патагонии, справа – суша, слева – океан, а сверху – небеса Господни…

Лодка причалила к борту фрегата, и мысли Шелтона прервались.

* * *

Капитанский салон на фрегате Дэвиса был просторен, с широкими окнами, врезанными в обшивку кормы, – сквозь них струился солнечный свет и синело небо с метавшимися в вышине птицами. Обшитые фернамбуком стены салона, стол, кресла, шкафы и посеребренные светильники еще помнили не столь далекое прошлое, когда корабль носил другое имя и плавал под флагом Кастилии в составе Золотого флота[20]. Нынче мебель на бывшем испанском галионе потеряла свой нарядный вид, стол покрывали винные пятна, кое-где виднелись следы ножа, ковер на полу, некогда яркий и пышный, поблек и прохудился. Но два бронзовых орудия, глядевших в сторону кормы, сияли, точно облитые золотом, а развешанные по стенам тесаки и шпаги были начищены до блеска.

Эдвард Дэвис сидел во главе стола, в резном кресле, нежившим когда-то испанского адмирала. По обе стороны от него – Сван и Таунли; эти трое были признанными главарями, и пять сотен из восьмисот корсаров находились под их командой. Остальные капитаны, и Шелтон в их числе, устроились кто у стола, кто у стены; Пат Брэнди оседлал орудие, а Лейт, которому тоже не хватило кресла, уселся на бочонок с порохом. Шелтон выбрал место рядом с Грегором Рокуэллом, давним своим знакомцем; когда-то, еще плавая на старой «Амелии», он помог Грегору отбиться от трех испанских кораблей. Нынче своего судна у Рокуэлла не было, он пошел в подручные к Дэвису и командовал «Пилигримом», вторым его кораблем.

– Выпьем, джентльмены! – Эдвард Дэвис широким жестом указал на стол. – Выпьем за успешное начало предприятия! Мы в Южном океане!

Рома не было, только испанское вино в двух не очень объемистых кувшинах. Зато вместо кружек – серебряные кубки. Правда, разнокалиберные, награбленные неведомо где.

Вино оказалось слабым и кисловатым. Питер заметил, как Таунли сморщился и отставил недопитый кубок. А затем буркнул:

– Проклятье! Что ты считаешь успешным началом, Эд? То, что мы прошли четыреста миль за половину месяца?

На длинной сухощавой физиономии Дэвиса не отразилось ничего, лишь дрогнули ноздри костистого носа.

– Мы в Южном океане, – спокойно повторил он. – Мы добрались от Ямайки до пролива и миновали его. Наши корабли целы, а наши люди живы.

– В этом дьявольском краю скоро зима. Никакой добычи окрест! – Таунли махнул в сторону окна. – Надо скорей выбираться отсюда! И брать первый же испанский город!

– Насчет выбираться – согласен, – с прежним ледяным спокойствием произнес Дэвис. – А брать город обождем. Сначала – в Панаму, где ждут Гронье с Пикардийцем.

Таунли воинственно уставился на Дэвиса:

– Это еще зачем? К чему нам французы?

– Напоминаю, так мы с ними договорились. Договор есть договор! Кроме того, у нас будет больше людей, и мы сможем…

Капитан «Старины Ника» грохнул кулаком по столу.

– Ха, людей! Лягушатников, ты хочешь сказать!

Таунли был вспыльчив, сварлив и жаден и считал, что всякие договора писаны не для него. Дэвис относился с большим уважением к обычаям Берегового братства, показывая это при любом удобном случае. Его можно было бы считать неплохим предводителем, но слова Дэвиса часто скрывали его намерения и мысли – точно крышка ларца, в котором спрятан острый нож или заряженный пистолет. Властолюбивый, но осторожный, Дэвис никогда не забывал обид и не любил возражений, однако не торопился с ликвидацией несогласных. Соединившись с Пикардийцем и Гронье и увеличив свои силы, он мог отделаться от Таунли многими способами – переманить к себе его людей, или отпустить весь отряд, или всадить несговорчивому капитану пулю в лоб. Но здесь и сейчас он проявлял терпение.

Пожилой Чарли Сван, экипаж которого был больше, чем у Таунли, а на фрегате имелось шестнадцать пушек, примирительно молвил:

– У французов пятьсот человек, и драться они умеют. С таким пополнением мы можем взять даже Лиму! Лиму, где любой бедняк-испанец ест на серебре! – Сван поднял серебряный кубок, и его глаза под нависшими бровями жадно сверкнули. – А их вице-король, их гранды и попы жрут с золотых тарелок! Нам не хватит кораблей, чтобы увезти добычу!

– Добыча велика тогда, когда в дележке нет лишних, – заметил Джонас Рикс, капитан «Фортуны». – Но я согласен с адмиралом, договор есть договор. Нужно идти в Панаму, как мы обещали.

Согласен с адмиралом! Щекастая физиономия Таунли перекосилась, он яростно вцепился в отвороты своей потрепанной куртки. С адмиралом! Дэвиса впервые так назвали, о чем, вероятно, условились заранее – Сван ухом не повел, а Кук и Бамфилд одобрительно кивнули. Мнение Пата Брэнди и Лейта было неинтересно – по причине незначительности их отрядов и отсутствия пушек на кораблях. На барке Таунли орудий тоже не имелось, и потому он скрипнул зубами, но смолчал.

Шелтон наклонился к Рокуэллу, сидевшему рядом, и произнес чуть слышно:

– Итак, у нас уже есть адмирал? И когда мы его выбрали?

Грегор усмехнулся:

– Господь сказал: когда есть пушки и мушкеты, выборы не нужны.

Таунли, заметив, что они шепчутся, мрачно уставился на обоих – должно быть, решил, что ему перемывают кости. Не обращая на него внимания, Питер потянулся к кувшину, плеснул себе в кубок и выпил. Захмелеть от этого вина было нельзя, разве что от целой бочки. Хитроумный Дэвис не зря его выставил.

Поглядев на капитана «Амелии», Эдмунд Кук тоже хлебнул, утерся рукавом рубахи и прочистил горло. Потом воскликнул:

– Разрази меня гром, я тоже за Панаму! С городами долгое дело, а вот если Золотой караван подстережем… По ту сторону перешейка его не взять, охрана большая, а здесь, думаю, поменьше.

– Опять же, нас не ждут, – добавил Рикс. – Загоним их в Панамскую бухту, чтобы перетащили груз на берег, а с суши навалится Гронье… Можно взять больше, чем в Лиме!

– Здравая мысль. Взять больше всегда хорошо. – Дэвис ухмыльнулся.

Его рот походил на трещину под бушпритом носа, и, несмотря на усмешку, никакого веселья в глазах не замечалось. Наоборот, они смотрели холодно и настороженно.

– Итак, – произнес адмирал, задержавшись взглядом на Таунли, – идем в Панаму, джентльмены! Есть возражения?

Возражений не нашлось, но Френсис Таунли смотрел волком. Пожалуй, он мог считаться самым опасным, самым жестоким из собравшихся здесь, но до Монбара ему все же было далеко. Как, впрочем, и остальным; эти пиратские главари не обладали такой известностью, как Рок Бразилец, Олоне и де Грамон[21], и, конечно, ни один из них не мог тягаться с великим Генри Морганом. О подвигах этих героев рассказывал дед, а Моргана Питер видел сам и в пору расцвета, и в нынешнем жалком состоянии. И все же, не будь сэр Генри вечно пьян, не страдай он от старческих недугов, он и в свои годы обскакал бы всех, и Дэвиса, и Таунли, и Свана. Эти трое не отличались особой удачей, тогда как главари французов, добравшихся до Южного моря пешком, снискали больше славы в Береговом братстве. Питер знал, что Франсуа Гронье уважают за рассудительность и справедливость, а что до Пьера Ле Пикара по кличке Пикардиец, тот ходил с Олоне на Маракайбо и Гибралтар, а позже – снова на Маракайбо, но уже с Морганом.

Потягивая кислое винцо, чтобы не сохло в глотке, капитаны обсуждали план дальнейших действий. Говорили о том, что продовольствие на исходе и нужно быстрее добраться до мест обетованных, пошарить в Панаме по деревням и пастбищам, по винокурням и амбарам; говорили, что не хватает пушек, и взять их надо вместе с галионами испанцев; говорили, что нужно лечь костьми, но пересечь экватор до зимних штормов; говорили, что лезть к укрепленным городам пока не стоит, дабы не терять времени и не спугнуть Золотой караван; еще говорили, что хоть не будет высадок на сушу, но ежели пошлет Господь испанца в море, добыть его не грех. Шелтон слушал вполуха, так как его служба под командой Дэвиса закончилась. Он свой контракт выполнил и в Панаму не пойдет.

За пару часов завершили дела, и Дэвис велел нести тушенную с жиром солонину, сухари и ром, а на закуску – сухие фрукты. Капитаны, соскучившись по крепкому, пили с большой охотой. Вскоре в салоне повисли едкие ароматы пота и перегара; ветер, задувавший в раскрытое окно, не мог разогнать эту вонь и лишь добавлял к ней запах соленой воды. Булькало горячительное, стучали кубки, шаркали сапоги, голоса людей сливались в нестройный хор; трое-четверо говорили разом, вспоминали удачные дни и веселые ночи, хвастались, сквернословили, горланили. Ром горячил мозги и тела; кое-кто, сбросив куртку из бычьей кожи, уже добирался до рубахи или стаскивал заляпанный жиром и вином жилет. Эти люди пили, ели и держались так, как было им привычно в кабаках Тортуги или Порт-Ройяла, где капитан разбойничьей посудины всегда желанный гость. Шелтон, представив в их компании братца Руперта с его кружевами, тростью и щегольскими туфлями, невольно усмехнулся. Пожалуй, здесь он остался бы без трости, без кружевной рубашки и – очень вероятно! – без камзола и штанов.

– Ты! – Таунли, вскочив и брызгая в ярости слюной, вытянул к Питеру руку. – Ты, краб вонючий, что пасть раззявил? Ты над чем смеешься?

Шелтон, не моргая, смотрел на него, молчал, кривил губы. Это взбесило Таунли еще больше.

– Клянусь святыми угодниками! – Он приподнялся с кресла. – Проглотишь свою ухмылку вместе с зубами!

Капитан «Амелии» тоже встал. Голос его был негромок, однако за столом сразу воцарилась тишина.

– Никто не запретит мне смеяться, когда я того пожелаю. Хотите сказать что-то еще, сэр?

– Да! – Взревев, Таунли выхватил нож и с размаха всадил его в столешницу. – Да, порази меня Господь! Кто смеется над Френсисом Таунли, того отсюда понесут вперед ногами!

Пальцы Шелтона сомкнулись на рукояти ножа. По обычаям Братства, первым обнаживший клинок бросал противнику вызов.

– Я могу выйти сам. На шканцах достаточно места, чтобы решить наш маленький спор.

Грегор Рокуэлл коснулся его локтя и тихо произнес:

– Он злится на Дэвиса и ищет, на ком бы сорвать гнев. Берегись, Питер!

Шелтон только повел плечами. Он был моложе и сильнее Таунли; кроме того, капитан «Старого Ника» изрядно нагрузился ромом. Впрочем, поговаривали, что Таунли пьяный еще опаснее Таунли трезвого – под хмельком он старался непременно зарезать или изувечить противника. А ножом он владел очень неплохо.

Флибустьеры зашумели, предчувствуя развлечение, но длинное лицо Дэвиса стало мрачным. Хлопнув по столу ладонью, он произнес:

– Остыньте, дьявол вас побери! Остыньте и спрячьте ножи! Я не позволю, чтобы мои капитаны перерезали друг другу глотки!

– Я не твой капитан! – рявкнул в ответ Таунли. – Чья глотка мне нравится, ту и режу! Его! – Он выдрал из столешницы нож и ткнул им в сторону Питера.

– Френки в своем праве, Эд, – вымолвил Чарли Сван, поглаживая седоватую бороду. – Юноша был непочтителен. Кто он такой, чтобы спорить с любым из нас?

– Он тот, кто вел корабли через пролив и сделал это отлично, – напомнил Дэвис. Его глаза сузились, пальцы сжались в кулаки. – Хотел бы я, чтобы среди вас, мошенники и воры, было побольше таких мореходов!

– Он взялся за н-нож и, значит, п-принял вызов! – выкрикнул Джон Бамфилд, возбужденно потрясая кубком и разбрызгивая ром. – Н-негоже мешать дж… дж… джентилменам, коль з-захотелось им пустить друг дружке кровь! Т-ты наш адмиррал в б-бою, но сейчас-то м-мы отдыхаем! И желаем… это… рразвлечений!

За столом одобрительно загалдели. Таунли, сопя и чертыхаясь, уже протискивался к выходу, а Питер Шелтон, посматривая на крепкую шею и побагровевшее лицо противника, все еще пребывал в раздумьях. Зарезать эту скотину?.. Пожалуй, неверное решение. Нет, неверное! Повод мелкий, а Таунли все же капитан, и не из последних в Береговом братстве… Кончишь его, скажут – пьян был, а то порвал бы этого Шелтона в клочья! Но и спускать нельзя. Как говаривал дед, сел обедать с дьяволом, запасись длинной ложкой.

Он размышлял об этом, а ноги сами несли на шканцы, где гудела толпа в сотню человек. Команда тоже желала развлечься, и те, кому не досталось места на палубе, лезли на реи, седлали фальшборт, цеплялись за снасти, стояли на трапах кормовой надстройки. Дэвис, гоняя по щекам желваки, распорядился, чтобы «проклятые бездельники» убрались на шкафут, и толпа отхлынула к грот-мачте, освободив место для поединка. Таунли сбросил засаленную куртку из бычьей кожи, завернул рукава рубахи и дважды рассек воздух ножом. Шелтон тоже разоблачился, сунув кому-то свой камзол и пояс с пистолетами. Оказалось, Пату Брэнди, капитану барка «Три песо». Пат, пьяный в стельку, все-таки держался на ногах и шевелил языком, даже стал давать советы, что и где у Таунли лишнее, и как это лишнее отхватить половчее.

Под свист и улюлюканье корсаров поединщики начали сходиться. Питер заметил, что нож в руке противника не дрожит и двигается он вполне уверенно, будто не нагрузился ромом до бровей. Глаза Френсиса Таунли смотрели остро и зорко, и мерцал в них нетерпеливый жадный блеск, словно у пса при виде кости. «Не в усмешках дело, что-то он ко мне имеет, – мелькнуло у Шелтона в голове. – Но что?..» По пути от Ямайки до пролива он не ссорился ни с Таунли, ни с кем другим; флотилия большей частью находилась в море, высадки на берег были недолгими, ром отпускали скупо, и если случилась пара драк, то без поножовщины. Дрались больше свои со своими, вспоминая старые обиды; никто из экипажа Таунли не цеплялся к людям с «Амелии» и наоборот. Однако…

Сверкнул клинок. Шелтон перехватил запястье врага. Его правую руку с ножом точно так же стискивали пальцы Таунли. Ломая друг друга, они закружились на досках палубы под выкрики и гогот зрителей.

– Я тебе печень вырву, моча козлиная, – пробормотал Таунли, обдавая капитана «Амелии» густым перегаром. Но похоже, выпил он меньше, чем казалось – во всяком случае, ром не убавил ему ни силы, ни резвости.

– Чего тебе надо? – спросил Питер, глядя противнику в глаза. – Что ты ко мне привязался?

– А ты как думаешь?

Взгляд у Таунли был совершенно трезвый, и даже особой злости в нем не замечалось. Холодный изучающий взгляд. Так смотрит опытный боец, а не подвыпивший забияка.

– Не догадался, чистоплюй? Так я тебе объясню, но не сейчас. Позже, когда кишки на нож намотаю.

«Мой корабль, – подумал Шелтон. – Мой корабль, экипаж и пушки, вот что ему нужно! Просто необходимо, чтобы встать вровень с Дэвисом! Ну, если не вровень, так вторым главарем вместо Свана…»

Он резко оттолкнул врага, освободив запястье. Теперь они двигались в пяти футах один от другого, пригнувшись, вытянув руку с клинком в сторону, выбирая момент для атаки.

«Чтобы стать сильнее, нужны люди, корабли и пушки, – размышлял Шелтон, не спуская глаз с противника. – Не убив капитана, это не возьмешь. А кого выбрать?.. Того, кто не совсем из своих, кто пристал на время к Береговому братству и не сегодня-завтра уйдет, исчезнет вместе с судном и командой. Таунли наверняка знал о контракте Дэвиса с компанией «Шелтон и Кромби», знал и не торопился. А вот теперь, когда пролив позади, а впереди – сокровища испанцев, самое время подсуетиться!»

Они снова сошлись. Замелькали, зазвенели клинки, и через минуту Питер понял, что он не только сильнее, но и быстрее Таунли. Тот был старше лет на десять, пониже ростом и легче на добрых пятнадцать фунтов. Таунли знал про контракт, а кто такой Питер Шелтон, внук Однорукого Пита, ему известно не было. Шелтоны являлись для него купцами, пусть английскими, но все же купцами. Купец же корсару не соперник, не те у купца умения и дух не тот. Купец, даже рослый и сильный, баран под корсарским ножом!

Он ошибался. Правда, драться Таунли умел, и если бы не уроки деда и многолетний опыт, Питер уже бы лег на палубные доски с распоротым животом. Его учили владеть шпагой, но к этому благородному искусству дед относился с презрением, утверждая, что в бою куда полезнее топор, тесак и нож. Само собой, речь шла о схватке на палубе, в тесноте и толчее, когда ноги скользят в лужах крови, трупы валятся со всех сторон, и проще столкнуть противника за борт, чем нанести удар длинным клинком. Шелтон-старший был несомненно прав, в чем Питер убедился в первом же плавании. А в море он вышел в шестнадцать лет.

Внезапно Таунли перебросил нож в левую руку и попытался воткнуть его Питеру под ребра. Не удалось – молодой и ловкий противник отпрянул, лезвие скользнуло мимо, и капитан «Старины Ника», не удержав равновесия, упал на колено. Ямка между шеей и плечом так и просилась под клинок, но Питер знал, что этот удар станет смертельным – лезвие рассечет сонную артерию, и тут ни один хирург не поможет. Убивать Таунли он не хотел, но проучить его стоило.

Нож опустился, и шею Френсиса Таунли украсила длинная царапина. Как раз за ухом, под волосами; несколько срезанных прядок закружились в воздухе, тонкая струйка крови обагрила плечо.

Таунли вскочил. Холод в его глазах сменился яростью и изумлением; то ли его удивляло, что он еще жив, то ли ловкость, с которой враг доказал свое превосходство. С громким криком он прыгнул к Шелтону, целясь в горло острием ножа, но тот опять увернулся. Правда, на этот раз не так удачно – нож распорол рубаху, задев кожу на плече.

– Джентльмены пустили друг другу кровь! – выкрикнул Рокуэлл.

– На этом можно и закончить, – произнес Дэвис. – Как ты считаешь, Чарли? Или подождем, когда Френки лишится ушей?

– Это было бы печально, – отозвался Сван. – Он и так у нас не красавец, а без ушей…

Конец фразы был перекрыт яростным воплем Таунли. Его лицо налилось кровью, жилы на шее вздулись, в глазах сверкало бешенство. Он снова бросился на противника, и Питер снова отступил, но ухитрился кольнуть ножом в ягодицу. В толпе корсаров загоготали.

– Я сказал – закончить! – рявкнул Дэвис, озирая свой экипаж. – Ну-ка, парни, растащите этих идиотов! Боб, Сэм, Дик, Джонни! Растащите их, живо!

«И правда пора кончать», – решил Шелтон. Схватка не утомила его, были в жизни Питера баталии посерьезнее – не раз и не два старый его бриг, прежнюю «Амелию», пытались ограбить то испанцы, то французы, а однажды пришлось померяться силами с португальским галионом – к счастью, неповоротливым, а то бы ног не унести. С нынешней «Амелией» такие казусы происходили реже – корабль большой, быстроходный, калибр пушек тоже не маленький… Убеждает!

Перехватив руку Таунли с ножом, он прижал его к мачте. Крепко прижал и, надавив всей силой, стукнул затылком о дерево. Зубы Таунли лязгнули, глаза померкли. Клинок Питера щекотал его под правым ребром.

– Дернешься, получишь пять дюймов железа в печень, – тихо промолвил Шелтон. – Это всё, чем могу быть полезен. А про «Амелию» не мечтай. Корабль мой!

– Сообразил… – хрипло вырвалось у Таунли. – Ничего, жизнь еще не кончилась… Я тебя достану!

– Но не сейчас, – сказал Питер и ударил его коленом в пах. Потом сунул клинок в ножны и сделал шаг назад, оставив Таунли корчиться на палубе.

– Хваткий юноша, – подвел итог Сван. – Клянусь сатаной, мы еще о нем услышим!

– В будущем – вполне возможно, – согласился Дэвис. – А сейчас прошу джентльменов очистить палубу и вернуться к своим кораблям. Ночуем здесь, завтра выступаем и, как решили, идем в Панаму. Этого, – он ткнул пальцем в Таунли, – грузите в его шлюпку. Поосторожнее с ним, а то яйца оторвутся!

Ранка на плече Шелтона немного кровоточила. Он прижал к порезу ткань рубахи, дождался, когда кровь засохнет, и стал оглядываться в поисках Пата Брэнди и своего камзола. Но Брэнди уже и след простыл – шлюпки и ялики капитанов двигались к кораблям, весла пенили воду, кто-то веселился и, радуясь грядущим барышам, палил в воздух, кто-то орал дурным голосом, но в шлюпке Таунли молчали. Сам он сидел на корме, мрачно разглядывая берег.

– Ваша одежка, сэр.

Матрос протягивал Шелтону камзол и пояс с пистолетами. Кивнув, он сунул руки в рукава, застегнул пояс и направился к фальшборту и своему ялику.

– Стой, Шелтон! Подожди!

К нему быстрыми шагами приближался Эдвард Дэвис. Лицо его было озабоченным, как и положено адмиралу, которого ждут сокровища Лимы, Панамы и Золотого флота. Всё погрузить, пересчитать, вывезти и разделить… «Видит бог, изрядные хлопоты!» – подумал капитан «Амелии».

– Твой дед мог бы тобою гордиться, – молвил Дэвис, положив руку на плечо Питера. – Таунли – крепкий орешек!

Питер молча кивнул, ожидая продолжения. Наверняка у Дэвиса было что сказать, кроме пары лестных слов.

– Ты мог бы отправиться с нами, – произнес адмирал после недолгой паузы. – Здесь хватит богатств на всех. Загрузишь корабль серебром по самую палубу! Так и будет, клянусь преисподней!

– Нет. Я свой контракт выполнил, – отозвался Шелтон. – Панама в мои планы не входит.

– А что входит? – Дэвис уставился на него испытующим взглядом, но капитан «Амелии» молчал. – Ну что ж, – сказал вождь корсаров, – твои тайны – это твои тайны, и я в них лезть не стану. Однако жаль терять такой корабль и такого капитана. Может быть, ты останешься со мной, пока мы не встретим испанский флот? Твои пушки очень пригодились бы.

Питер покачал головой.

– Сожалею, сэр, но у меня есть точные предписания хозяев, которым я обязан подчиняться. С пятидесятого градуса широты они вступили в силу.

Дед преподал ему много полезного, но кое-что досталось и от отца. Джон Шелтон был мирный человек, не корсар, а предприниматель и купец, но люди этих занятий имеют изощренный ум. Совет, данный им сыну, звучал так: если нужно отговориться, вали все на компанию. Неважно, что ты наследник и будущий ее владелец; сейчас ты – капитан на службе у фирмы «Шелтон и Кромби». Что велели, то и делаешь, а о сути приказов – молчок, ибо таково распоряжение хозяев.

– Тебе все равно придется плыть с нами, пока ты движешься к экватору, – заметил Дэвис. – Если мы встретим испанцев и вступим в бой, ты ведь не убежишь? Не забудь о добыче и о том, что я тебя не обделю.

– Безмерно благодарен, сэр. – Питер отвесил изящный поклон. – Клянусь Господом, я был бы счастлив плавать под командой такого адмирала, как вы! К сожалению, я не могу дольше оставаться с вами. Я снимаюсь с якоря немедленно и беру курс в океан.

– В океан? – Дэвис в изумлении приоткрыл рот. – Черт возьми, в океан! Что там тебе нужно?

Питер потер висок. Врать не хотелось, но, кажется, другого выхода не было.

– Видите ли, сэр, компаньон моего отца – человек богобоязненный. Его тревожит, что в мире полно язычников, не узревших света истинной веры. Так что мы должны найти подходящий остров в океане и поведать его диким обитателям о Сыне Божьем, который принял муки за нас и за этих несчастных туземцев, которые даже не знают про Господа, Иисуса Христа и Святую Библию.

Дэвис упер руки в бока и расхохотался. А отсмеявшись, произнес:

– И когда ты придумал эту сказочку?

– Почему сказочку, сэр? Мой предок, как вам известно, плавал с Френсисом Дрейком, посетившим многие острова в южных морях. На них произрастают пряности и другие полезные злаки, ценность которых выше, чем у золота и серебра. Если мы случайно наткнемся на такой остров, можно совместить обращение язычников с другим полезным делом. В конце концов, мы несем им свет веры, а за это нужно платить! Скажем, мускатным орехом, корицей и перцем!

– Вот это я понимаю, – произнес Дэвис. – Что ж, плыви к дикарям за перцем, а я поплыву в Панаму за золотом. Каждому свое!

Спустившись в ялик, Питер бросил прощальный взгляд на «Радость холостяка» и его капитана. Дэвис задумчиво глядел ему вслед. Похоже, он оставался в твердой уверенности, что славный предок рода Шелтонов оставил потомкам не только сведения о проливе, но еще и о каком-то острове в южных морях, полном сказочных сокровищ. На рынках Лондона и Парижа пряности в самом деле стоили изрядно.

Гребцы навалились на весла. Дюжий Мэт Уэллер сказал:

– Ловко вы разделались с этим типом, капитан. Будет неделю кровью мочиться.

– Лучше две, – добавил Найджел Мерфи.

– Да сгноит Господь его душу! – с чувством произнес Билл Хендлер по прозвищу Фартинг, а Брукс – просто Брукс – кивнул одобрительно. Этот Брукс был известный молчальник.

Проплывая мимо «Старины Ника», Шелтон заметил на палубе суету. Самого Таунли не было видно, но люди его словно собирались в бой: разбирали мушкеты, топоры и шпаги, готовили шлюпки к спуску на воду, вязали к канатам железные крюки. Хотят на берег съехать и поохотиться на птиц?.. «Нет, не на птиц, – подумалось Питеру, – для этого не нужны топоры и крючья». Он велел гребцам поднажать, и через несколько минут ялик стукнулся о борт «Амелии».

– Выбрать якорь! – выкрикнул Шелтон, взлетев по трапу на палубу. – Ставить паруса! Мартин, выводи корабль из бухты! Мы уходим. Немедленно!

Лязгнула якорная цепь, боцман погнал матросов к снастям, на реи и мачты, четверо гребцов подняли шлюпку, рулевой, прислушиваясь к командам Кинга, начал осторожно разворачивать «Амелию». Хлопнули, забирая ветер, паруса, и бриг будто ожил, ощутил свою мощь в борьбе с волнами и течениями. Скалистый берег, над которым кружили чайки, все быстрее и быстрее поплыл мимо, и вместе с ним уходили назад силуэты кораблей: фрегаты Дэвиса и Свана, большой барк Таунли, крохотный «Москит» Самуэля Лейта, суда Кука и Рикса, Брэнди и Бамфилда. Ветер спускался на незримых крыльях с далеких гор, и когда «Амелия» обогнула мыс, похожий на согнутый палец, лихо вздул паруса и погнал корабль в море.

Подошел Дерек Батлер – как раз тогда, когда капитан ухитрился стащить камзол. Заметив окровавленную рубаху Питера с разрезанным рукавом, первый помощник окликнул хирурга, велел нести бинты и воду. Затем полюбопытствовал:

– С чего шумели на «Холостяке»? Ром в башку ударил? Решили слегка капитанов порезать?

– Нет, – промолвил Питер, наблюдая, как хирург бинтует царапину. – Таунли повеселиться захотел. Пришлось его охолонить.

– Таунли? Лихой моряк, но скандалист! – Батлер с осуждением хмыкнул. – А уходим почему?

– Чтобы веселье не продолжилось. На «Амелии» пушки, зато у него народа вдвое больше. Свара нам ни к чему.

– Это верно, – согласился помощник. Затем бросил взгляд на мыс, над которым торчали мачты пиратской флотилии, и добавил: – Чем выше заборы, тем лучше соседи. Так уж от праотца Адама повелось, и так, думаю, будет до скончания веков.

Резвая волна приподняла «Амелию» и покачала на своей упругой спине. Красный солнечный диск плыл над горизонтом, но еще не коснулся морской поверхности. Распустив паруса, бриг плыл прямо к солнцу, словно мошка, что летит на яркий свет костра.

Южное море. Апрель 1685 года.

Сорок три градуса южной широты. Испанский галион

Осенью погода капризна – подул внезапно южный ветер, попутный для «Амелии» и для корсарских кораблей. Быстроходный бриг мог бы обогнать флотилию, но Шелтону этого не хотелось; кто первым плывет, тому и грозят неприятности. Скажем, встреча с испанцами, чьи галионы, вероятно, болтаются в прибрежных водах… Уходить в океан на многие мили он тоже не хотел – координаты острова Мохас были известны с большим приближением, и главными ориентирами являлись заросшие сосной холмы да пироги индейцев на берегу. То и другое не разглядишь издалека, и Шелтон решил вести корабль милях в двадцати от перуанских берегов, примерно на том же расстоянии, что отделяло остров от континента. В записках прадеда сообщалось, что островок невелик, всего-то двенадцать-пятнадцать миль в окружности, но плодороден и населен воинственным племенем, а также инками и другими индейцами, сбежавшими из Перу. Знатные инки очень почитались у местных обитателей и ненавидели испанцев со всей свирепостью порабощенного народа.

Ночью корабль странствовал в океане, продвигаясь на север с попутным ветром на скорости в девять узлов. Когда взошло солнце, «Амелию» и бухту, где встали на якорь корсары, разделяло уже не меньше сотни миль, и с каждым часом это расстояние увеличивалось. Но, не желая плыть впереди корсарской флотилии, Шелтон, сменивший на вахте Дерека Батлера, велел зарифить паруса на фок– и грот-мачте и поворачивать на восток, к близкому берегу. Здесь, на границе между сушей и океанскими водами, было великое множество островов, населенных лишь стаями птиц да тюленями, выползавшими на камни, множество извилистых протоков и скрытных бухточек, где даже взор Господень отыскал бы «Амелию» с большим трудом. Выбрав подходящее место, капитан приказал бросить якоря и спустить шлюпки, которых на бриге было две, не считая ялика. Вскоре шлюпки закачались на мелких волнах, и команда, кроме вахтенных, съехала на берег – размяться и добыть пару нагулявших жир тюленей. Бивак был разбит на островке, в той его части, что обращена к материку и скрыта от океана утесами. На самой высокой скале залегли наблюдатели, Дик Сазерленд и Керти Донелл; им полагалось следить за морем и судами корсаров, если те появятся.

Когда спустились сумерки и дым стал незаметен, разложили костры и начали жарить сочное тюленье мясо. Оно пованивало рыбой, но после солонины и черствых сухарей моряки поглощали его с жадностью; жир капал на бороды, пачкал одежду, челюсти работали без перерыва, лица раскраснелись, а ром, выданный коком, пролился в глотки освежающим дождем. Кто-то, осоловев от выпивки и обильной еды, развалился на гальке и уже похрапывал или дремал вполглаза, другие сидели и лежали у костров, толкуя о прошлых делах, былых товарищах, удачных и неудачных набегах, а главное о том, какая добыча ждет их в нынешнем походе и где ее лучше взять – в Панаме, где дома испанцев крыты серебром, или же в Лиме, где из золота льют дверные ручки, а в окна вместо стекол вставляют изумруды.

Шелтон поднялся и зашагал вдоль линии костров, озирая свой маленький лагерь. На вершине утеса мерцал едва заметный огонек – Донелл и Сазерленд не спали и сейчас, должно быть, высматривали в океане свет корабельных фонарей. Такие же фонари зажглись на баке и юте «Амелии» – там несли вахту Пим и Никос Костакис. Остальные грелись или спали у костров, и Питер видел, что каждый, повинуясь привычке либо инстинктивной потребности, выбрал место рядом с близкими людьми. Те, кого он знал не первый год, с кем плавал у побережий Мексики и Новой Англии, пересекал Атлантику, ходил на Санто-Доминго, Гренаду, Сент-Винсент[22] и другие острова, те сидели по трое-четверо, ибо связи между ними давно определились, и было всем известно, кто кому компаньон и товарищ. Что, однако, не разобщало экипаж «Амелии», являясь лишь традицией опасного морского ремесла: нынче ты жив, а завтра смыт волною за борт или погиб под испанским клинком. В этой печальной ситуации есть наследник, который приголубит твою женщину и о детишках не забудет, а коли нет ни жены, ни детей, то уж долю твою получит непременно и пропьет в кабаке, вспоминая верного товарища[23]. Таков обычай. И неудивительно, что он соединяет и разделяет, ибо люди, даже одних занятий и одной судьбы, так непохожи друг на друга!

Новички, нанятые в Порт-Ройяле, сидели отдельно у большого костра. Не все восемнадцать, а чертова дюжина – оба драчливых ирландца, бывшие каторжники Дигби, Кейн и Престон, буканьеры Смарт и Нельсон и шестеро других. Стоя в темноте, Шелтон оглядел их с особым вниманием, запомнив имена и речи, а говорили здесь о том, что отделяться от Дэвиса не стоило, что слишком мало на «Амелии» людей и пушек, город богатый не взять и не ограбить караван торговцев, а если встретится испанский галион, так всем конец – не устоять «Амелии» против его орудий. Заводилой в этой компании считался Ник Макдональд, и Шелтон решил, что с рыжим ирландцем еще будут неприятности.

С этой мыслью он возвратился к костру, где его поджидали Батлер, Кинг и Хадсон. Братец Руперт на берег не съехал, сидел в своей каюте на «Амелии» и, очевидно, дулся на Питера; он был злопамятным и за день, прошедший после стычки, не сказал капитану ни слова. Его отсутствие Шелтона не печалило; здесь, на диком берегу, Руперт Кромби выглядел бы неуместным, как и среди разбойных соратников Дэвиса.

Присев у костра, капитан кивнул Мартину Кингу.

– Позови Тома. Пусть придет с Джонсом, Айрлендом и Муром. Нужно поговорить.

Они подошли один за другим и опустились на камни. Отблески пламени играли на суровых бородатых лицах, делая морщины более глубокими, кожу – более темной, что прибавляло Беллу, Джонсу и Муру, людям отнюдь не в преклонных годах, по доброму десятку лет. А вот Айрленд был уже немолод, старше всех в команде, старше даже Батлера, с которым плавал с тех времен, когда случилась смута в Англии и короля отправили на эшафот.[24]

Хотя торговля в вест-индских морях шла рука об руку с разбоем, «Амелия» не считалась капером или тем более пиратским судном. То был боевой корабль для перевозки ценных грузов и сопровождения других судов компании, когда те нуждались в защите – например, по пути в Старый Свет, где вечно бушевали войны. Слово капитана было на «Амелии» законом, но любая власть крепка, когда ее поддерживают не словом, а оружием. Поэтому Шелтон не отвергал кое-каких обычаев Берегового братства, признавая их практическую ценность.

Том Белл был боцманом и лучшим канониром на «Амелии», Райдер Мур не только готовил пищу, но отвечал за все запасы продовольствия, включая ром, масло и воду. Сорокалетний Палмер Джонс являлся корабельным плотником, прошедшим школу на верфях Бристоля; еще в молодые годы он перебрался с семьей на Барбадос, а затем на Ямайку. Берт Айрленд, старый пират, оружейник и парусный мастер, сумел бы оснастить любое судно от яхты и кеча до фрегата. Но на этом его таланты не кончались: хоть было Берту за шестьдесят, с тесаком в руках мог он уложить любого, кто на сорок лет моложе.

Было у этих людей еще одно, самое важное назначение: эти четверо, да еще Дик Сазерленд, рулевой и подельник боцмана, стояли между капитаном и командой. Не офицеры, но те, без которых трудно управлять лихими людьми, особенно в море и в сражении; те, кто следит, чтобы слова капитана дошли до каждого и были исполнены точно и быстро. Им, по обычаю Берегового братства, полагалось знать, куда и зачем плывет корабль.

– Быть может, кто-то удивился, что мы покинули Дэвиса, – произнес Шелтон, всматриваясь в лица моряков. – Напомню: у нас своя цель. В Порт– Ройяле команде была обещана награда, и я еще раз это подтверждаю. Есть вопросы?

Айрленд зашевелился, потер колени, разгоняя кровь в ногах.

– Со всем уважением, сэр… Нельзя ли подробнее об этой цели?

– И о награде, – добавил Мур. – Мы все тут, сэр, честные парни, клянусь котлом и черпаком! Будет обидно, если висельники Дэвиса получат больше нас!

Питер переглянулся с Мартином Кингом, посвященным в планы экспедиции. Объяснить что-то людям, сохранив тайну, было нелегкой задачей.

– Мы ищем богатство, но возьмем его не в городах Перу или Панамы, – промолвил он. – И нам не придется грабить испанцев и резать им глотки.

– Приятно слышать, – откликнулся Стив Хадсон. – У меня будет меньше работы. Я всегда считал, что резать глотки – крайне негуманное занятие. Даже для хирурга.

– Как бы они до наших не добрались, – буркнул Палмер Джонс. – И что тогда?

– Господом сказано: всякий вправе встать на защиту живота своего, – заметил Дерек Батлер. – И если злодей-испанец нанес тебе ущерб, то можешь разбить ему башку и возместить свои потери хоть серебром, хоть золотом, хоть овнами и козлищами. В этом нет греха.

– Так и сказано? – восхитился плотник.

– Не только сказано, но и в Библии записано, – сообщил Батлер. – Капитан у нас книгочей, Святую Книгу знает от корки до корки, он подтвердит. Верно я говорю?

– Хм… верно, – с запинкой произнес Шелтон. – Только не помню, где написано об этом, в Послании к Коринфянам или во Второзаконии. Может, в Притчах Соломоновых?

Боцман Том Белл запустил пятерню в густую бороду.

– Очень мудрено, сэр, хотелось бы попроще. Козлы и овны нам вроде ни к чему. А вот за какой ущерб можно золотом взять?

– Если встретим проклятых папистов на земле или в море и они пальнут первыми, то вот и ущерб. Это значит, что все их добро будет нашим, – сказал первый помощник. – Так, капитан? Мы ведь не должны с ними объясняться?

– Так, – согласился Питер. – Не помню, чтобы мы кому-то объясняли, какие мы мирные люди. Особенно после первого выстрела.

– И я не помню, – подтвердил Батлер. – Кто не рискует, не ест ветчины.

Они помолчали, глядя, как огонь пожирает сухие ветви кустарника. Потом Райдер Мур сказал:

– А что там с добычей, сэр? Много ли придется на долю честному матросу?

– Сколько тебе надо?

Кок почесал в затылке.

– Пятьсот песо у меня отложено. Еще пятьсот, и я бы открыл кабак и женился.

– И будешь дурак дураком, – пробормотал Том Белл, имевший опыт в подобных делах.

Капитан с горечью усмехнулся. Пятьсот пиастров каждому, тридцать пять тысяч на весь экипаж – неплохая добыча… Но это было много, много меньше, чем задолжала компания «Шелтон и Кромби» лондонскому Ллойду и другим воротилам с Корнхилла и Бонд-Стрит[25]. Брали на расширение торговли, на новые фактории и корабли, на ссуды плантаторам, растившим табак и сахарный тростник, брали на другие нужды, столь же необходимые – сколько золота ушло в карманы губернаторов Ямайки, в сундуки сэра Модифорда, сэра Воугана, сэра Линча! Платили грабительский процент, зато компания росла, и мнилось, что этому росту и процветанию ничто не угрожает. Забыли, что, кроме лондонских негоциантов, есть еще один партнер, самый ненадежный и коварный – море! Ему проглотить корабль с людьми и товаром, что бродяге почесаться!

Питер стер с лица усмешку и сказал:

– Если будет нам удача, вернешься с деньгами, Мур, даже с большими, чем просишь. Не нужно сейчас загадывать, ибо жадные не угодны ни Богу, ни людям. – Сделав паузу, он продолжил: – Мы останемся тут на несколько дней, пока Дэвис со своими кораблями не удалится к северу. Поплывем следом за ним, на остров, до которого отсюда миль семьсот или восемьсот. Там можно перезимовать, но если ветер и море позволят, уйдем и спустимся в низкие широты, примерно до пятнадцатого градуса.

Все молчали и глядели на него, все, кроме Мартина, который знал маршрут и конечную цель. Взор второго помощника был обращен к небесам, а мысли блуждали среди звезд, сиявших в эту ночь над Порт-Ройялом и домом его возлюбленной Лиз. На мгновение Шелтон представил сестру и отца, веранду с накрытым к ужину столом, горящие свечи, запах цветов, которым веяло из сада, представил все это, вздохнул и произнес:

– Добравшись до нужного места, высадимся на берег. Затем я поведу отряд в горы. Это будет трудное путешествие, джентльмены. Возможно, триста миль или более того.

– Что мы будем искать, капитан? – спросил хирург. – Сказочную страну Эльдорадо? Я слышал, что многие пытались до нее добраться, но сгинули в диких лесах, среди людоедов, кайманов и ядовитых змей. Как бы нам не разделить их судьбу!

– Мы не будем искать Эльдорадо и царство пресвитера Иоанна[26] тоже, – промолвил Шелтон. – У меня более определенная цель.

Глаза Хадсона блеснули.

– Клад, сэр?

– Если угодно. Сейчас у этих сокровищ нет хозяина. Кто найдет их, тот и возьмет.

Боцман пошевелил носком сапога сучья в костре. Вспыхнувшее пламя озарило лица сидящих алыми сполохами.

– Что сказать команде, сэр? – Томас Белл поднял взгляд на капитана. – Наши парни надежны и пойдут за вами хоть в преисподнюю, но теперь на «Амелии» полторы дюжины висельников. Испанцев пограбить, пожечь, кишки выпустить, это они мастаки. А клад… Будь в нем ржавый фартинг, я бы и того не стал искать с этими ворами!

– Том верно говорит, – согласился Дерек Батлер. – Если бросил камень в выгребную яму, кто знает, куда полетит дерьмо.

Вопрос боцмана не был праздным. Взять в море испанца, захватить прибрежный город, высадиться на берег и совершить марш в тридцать-сорок миль – все это являлось для корсаров делом привычным, знакомой частью разбойного ремесла. Они были искусными воинами и ради добычи могли преодолеть джунгли, реки и болота, штурмовать укрепления и схватиться с врагом, превосходившим их вдвое или втрое. Но всему существует предел. Долгое странствие в горах, среди снегов, ущелий и покрытых льдом вершин непривычно для морехода – тем более что на берегу, в любом испанском поселении, можно найти вино и мясо, золото, серебро, сколько угодно пленных и даже черноглазых сеньорин для потехи. Это было много ближе и доступнее, чем подпиравший небеса горный хребет. В горы их могла погнать только одна из двух причин: преданность своему капитану или алчность. Для кого-то одно, для кого-то другое, но лучше, если оба повода сойдутся.

– Скажите людям, что мы постараемся до времени избегать встреч с испанцами, – промолвил Шелтон. – Скажите также о походе в горы и о том, что со мной отправится большая часть команды. И еще скажите, что пойдем мы брать Потоси, серебряный рудник.[27]

Наступило молчание. Наконец Батлер ухмыльнулся и кивнул головой.

– Потоси! Ловко придумано! Околеть мне от чумы, если это их не соблазнит! Ходят слухи, что за год там добывают миллион песо серебром!

– Миллион! Разрази меня гром! Это сколько же в фунтах будет? – Боцман вцепился в бороду, наморщил лоб, но сосчитать не смог.

– Тысяч двести или около того, – подсказал образованный Хадсон. Затем бросил взгляд на темный берег, где, сейчас невидимый, вздымался горный хребет, таивший в своих недрах несметные сокровища. – Если разобраться, Потоси ничем не хуже Эльдорадо, – пробормотал хирург. – Только где этот рудник? Как туда добраться?

– Дьявол знает, – молвил капитан. – К чему нам это, Стив? Потоси где-то в горах, а нам и нужно в горы.

С этими словами он придвинулся ближе к огню, лег на спину и уснул. И снилось Питеру Шелтону, будто его корабль взмыл в небеса и летит над землей к горам в сверкающем льдистом убранстве, к далекому городу Мачу-Пикчу и реке со странным названием Урубамба… Точно рев трубы и удар колокола – урру!.. бамб!..

* * *

Утром, в девятом часу, появилась флотилия Дэвиса. Появилась и прошла на всех парусах, подгоняемая свежим ветром. Шелтон следил за кораблями с вершины утеса, прикидывал скорость; получалось, что плывут быстро, делая не меньше двенадцати узлов. Можно было бы переждать сутки, пропустить флотилию вперед на пару сотен миль, но беспокоил капитана ветер – вдруг переменится?.. Попутный ветер при ясном небе – счастье моряка и, как правило, недолгое… По этой причине Шелтон решил, что сорокамильной дистанции хватит, и в полдень «Амелия» подняла паруса.

Три дня и три ночи шли хорошим ходом, одолев изрядное расстояние и не видя ни чужого паруса, ни вымпела на мачте. Море повсюду было пустынным; катились чередой валы к земле, темневшей по правому борту, а за левым распластался серо-синий океан, уходивший в бесконечность, светлую днем и непроницаемо-черную, смоляную ночью. В темноте чудилось, что поверхность вод смыкается у горизонта с небесами, заворачивается над миром огромным звездным плащом, и корабль плывет к этим созвездиям, к огням тысяч и тысяч неведомых городов, что сияют по другую сторону океана. Питер Шелтон, стоявший ночную вахту, глядел на звезды и вспоминал названия земель, находившихся так далеко на западе, что запад там становился востоком. Острова, такие огромные, что Ямайка в сравнении с ними казалась жалким клочком земли… таинственный Китай, сказочная Индия… а дальше, за двумя океанами – Африка, Черный континент, и там тоже край света, подобный тому, который они обогнули недавно… Плыть в эти дальние дали месяцы и месяцы; как сообщал старый Чарли в своем тайном дневнике, «Золотая лань» шла на запад от берегов Калифорнии шестьдесят восемь дней, не встретив признаков суши. Представляя это, Шелтон думал о ничтожности собственных свершений, и хотелось ему повернуть бриг к закату, пересечь океан вслед за предком и взглянуть на чудеса Востока. Что эти испанцы! Видел он испанцев и индейцев тоже! А вот какие люди живут в Китае, в Индии, в Аравии?.. Какие у них города, какие одежды, как звучит их речь, красивы ли их женщины, пьяны ли напитки, сладки ли плоды?.. Но тут вспоминались Питеру отец и компания «Шелтон и Кромби», и он, вздыхая, отводил взгляд от тонувшего в ночи запада и поворачивался к северу. Над горами вставало солнце, Батлер или Кинг принимали вахту, и капитан, сделав утренний осмотр корабля, мог отдохнуть. Иногда не спалось, и он лез в сундук за подходящей книгой; обычно – за сочинением мессира Марко Поло о странствиях в землях великого хана. Давно уже канули в вечность и этот хан, и его империя, но читать было интересно.

На заре четвертого дня Шелтон определился с положением «Амелии», выяснив, что корабль достиг сорок третьего градуса южной широты. Берега континента здесь отступали к востоку, образуя большой залив протяженностью в сотню миль, огражденный со стороны океана довольно крупным островом или, возможно, полуостровом – во всяком случае, капитан и его помощники решили, что хоть эта земля меньше Эспаньолы, но вполне сравнима с Ямайкой[28]. Бриг двигался мимо нее с самого утра до времени обеда, и Питер не только успел выспаться, но и просмотрел зарисовки берегов, сделанные Хадсоном. У хирурга, обладавшего острым глазом и твердой рукой, был недюжинный дар рисовальщика.

В пятом часу пополудни Никос Костакис из вахты Кинга приблизился к квартердеку и, склонив голову, встал так, чтобы быть замеченным капитаном. Пожалуй, из всех завербованных в Порт-Ройяле только он внушал Шелтону симпатию – человек образованный и явно не разбойник, он выделялся среди людей Берегового братства, как породистый пес среди волков. Обстоятельства, что привели его в Вест-Индию, оставались тайной – впрочем, как и у многих переселенцев из Старого Света. Одни покинули родину по долгу службы или по собственной воле, другие – в трюмах каторжных кораблей, но вспоминать о прошлом не любил никто.

Сделав Никосу знак подняться, капитан спросил:

– Прочитал Сервантеса? Хочешь новую книгу?

– Нет, сэр. Историями дона Мигеля нужно наслаждаться не торопясь, читать их вдумчиво, чтобы увидеть за смешным трагическое. Я, сэр капитан, беспокою вас по иной причине. – Никос склонил голову к плечу, и на его смуглой, с впалыми щеками физиономии изобразилась задумчивость. Помолчав недолгое время, он произнес: – Кажется, я различаю звуки канонады. Где-то на севере, сэр.

Шелтон прислушался. Гудели канаты, поскрипывало дерево, иногда хлопал парус, и все эти звуки являлись таким же обыденным голосом корабля, как рык боцмана и перекличка между матросами. Еще раздавался плеск волн и вопли метавшихся над морем чаек. Больше капитан не слышал ничего.

– Ты уверен, Никос?

– Да, сэр. – Заметив недоумение Шелтона, грек быстро произнес: – У меня отличный слух, капитан. Я с Родоса, где обитает особое племя – моряки, торговцы и мошенники. Но честные люди тоже попадаются.

– С Родоса?

– Это остров в Эгейском море, сэр, у турецкого берега. Про родосцев говорят, что мы за милю слышим звон денег в чужом кошельке. Ну а пальбу из пушек… – Костакис усмехнулся. – Этот звук мы узнаем и за сорок миль.

– Выходит, кроме склонности к языкам, у тебя есть и другие таланты, – произнес капитан, оглядывая пустынные воды. Не заметив ни паруса, ни мачты, он подозвал боцмана и распорядился: – Том, пошли Донелла в воронье гнездо! Пусть смотрит, не появятся ли клубы дыма. И тишина на палубе! Всем заткнуть рты!

Кивнув греку, Шелтон поднялся на квартердек и встал рядом с Мартином Кингом. Скосив глаз на капитана, тот нерешительно передернул плечами и пробормотал вполголоса:

– Что случилось, Питер?

– Никос, этот грек, слышит канонаду, и я думаю, это ему не приснилось. Корабли Дэвиса могли встретить испанцев.

Мартин приложил ладонь к уху, и его лицо напряглось.

– Но я ничего…

– Я тоже. Должно быть, греки слышат лучше других людей.

– Зато англичане пьют больше джина и рома, – заметил помощник Шелтона и добавил: – Чайки орут как грешники в чистилище. Я по-прежнему не…

Керти Донелл, сидевший на верхушке грот-мачты, закричал, замахал руками:

– Вижу дым! Много дымов! Прямо по курсу!

Кулаки Шелтона сжались. На мгновение он замер, всматриваясь в северный горизонт, над которым плыли то ли мелкие темные облака, то ли клочья дыма, потом выкрикнул:

– Офицеров – на квартердек! Мартин, правь ближе к берегу! Это не наш бой. Найдем подходящий залив и бросим якорь.

Если прислушаться, уже можно было различить едва заметные звуки пушечных залпов. Вероятно, битва происходила милях в двадцати-двадцати пяти, но приглушенный грохот орудий далеко разносился над водой, сопровождаемый паническими стонами чаек. Питер вытащил из-за пояса подзорную трубу, но не увидел ничего, кроме дымных клубов, уносимых ветром в небеса. Но такое зрелище было ему знакомо – не в первый раз он наблюдал за морским сражением, происходившим где-то за линией горизонта, когда не видны ни мачты, ни корабли, а лишь пороховой дым, плывущий над морем.

По трапу торопливо поднялись Батлер, братец Руперт и хирург; двое первых – при шпагах и пистолетах, безоружный Хадсон тащил свой лекарский сундучок. На лице Дерека Батлера змеилась хищная улыбка – должно быть, старый пират представлял, как ревут пушки, летят обломки дерева и горят паруса, как крючья впиваются в планшир и сотня разбойных молодцов, потрясая тесаками, лезет на вражескую палубу. Его глаза сверкали, ноздри раздувались, будто с расстояния многих миль Батлер чувствовал запах пороха; принюхавшись, он оглядел горизонт и рявкнул:

– Чтоб мне лизать сковородку в аду! Похоже, Дэвис сцепился с испанцами! Не терпится ему набить сундуки серебром!

Этот возглас услышали на палубе, где уже столпилась вся команда брига. Люди из старого экипажа «Амелии» молча ждали приказов капитана, но среди новобранцев, заметивших, что корабль идет к берегу, поднялся ропот:

– А мы куда?.. Вместо драки – рожей в дерьмо?..

– Я тоже хочу звенеть испанским серебром!

– Что за хрень? Куда прется наша лоханка?

– Навоз козлиный! Похоже, будем без навара!

– Так дело не пойдет, капитан!

– Говорят, он на серебряный рудник собрался… Так до рудника далеко, а тут пожива близко!

– Капитан! Эй, капитан!

– Капитана сюда!

Громче всех звучал голос Ника Макдональда, рыжего ирландца. Сделав знак Кингу, Питер спустился на палубу. Мартин шел следом. Руки его лежали на пистолетах.

– Кажется, звали капитана? – негромко молвил Шелтон, разглядывая крикунов. – Кто? Ты, Макдональд?

– Мы все! – Ирландец с дерзким видом расправил плечи. – Гроб и могила! Мы хотим знать…

Подзорная труба в руках капитана уперлась ирландцу в челюсть, заставив его захлопнуть рот.

– На этом корабле нет «мы», а есть «я», наместник божий на борту, – произнес Шелтон. – На этом корабле слушают капитана и выполняют его приказы. А если кому-то нужно обратиться к капитану, он не забывает добавить «сэр». Боцман! Дюжину линьков ему!

Том Белл уже стоял наготове, вместе с молчальником Бруксом и Диком Сазерлендом. Ирландца скрутили, бросили на палубу ничком, задрали рубаху. Сазерленд придавил коленом его шею, Брукс сел на ноги. Свистнула веревка. Вопль Макдональда перекрыл далекий гул орудий.

– Еще вопросы, джентльмены? – Питер окинул взглядом свою команду. Его старые товарищи ухмылялись, наемники из береговых братьев смотрели мрачно и отводили глаза. Кивнув, он вернулся на квартердек, к Батлеру, проворчавшему с довольным видом:

– Этот сукин сын давно нарывался. Я бы протащил его под килем, капитан. Соленая водица отменно прочищает мозги.

– Некогда. Хватит линьков, – отозвался Шелтон и приставил к глазу трубу. «Амелия» шла сейчас у северной оконечности большого острова или, быть может, полуострова, за которым лежал просторный залив. Берег здесь оказался гористым, зубья утесов вставали прямо из кипящих пеной волн, и удобного места для скрытной стоянки не было. Впрочем, Питеру мнилось, что звук канонады стихает или, во всяком случае, удаляется. Дымы над северным горизонтом тоже как будто развеялись, что могло быть признаком конца баталии. Возможно, люди Дэвиса, Таунли, Свана и других вожаков уже тащат добычу с испанских судов, вяжут пленных и гонят их в трюмы, а тех, кто ранен, швыряют за борт. Труд недолгий, подумал капитан, решив, что искать стоянку на ночь нет нужды.

– Если это остров, – он вытянул руку к берегу, – то севернее найдется пролив, отделяющий его от континента. Войдем туда, бросим якорь, если повезет, и переждем до заката. А там опять в море.

– В проливе, должно быть, сильное течение, – заметил Дерек Батлер.

Питер пожал плечами:

– У нас хорошая скорость. Но если не справимся, просто ляжем в дрейф.

– Мы в кабельтове от суши, – молвил Мартин Кинг, бросив тревожный взгляд на воду, кипящую у скал. – Не хотелось бы лечь в дрейф рядом с этими камнями.

– Удалимся от них. Хватит половины мили.

С минуту капитан и его офицеры молчали. Три морехода всматривались в очертания берега, ожидая, когда появится пролив и нужно будет отдать команду рулевому. Руперт Кромби, облаченный в камзол из розового атласа, принимал воинственные позы, выпячивал подбородок, поглаживал то рукоять пистолета, то эфес французской шпаги. Хирург Хадсон с озабоченным видом изучал северный горизонт. Наконец он произнес:

– Я ничего не слышу, джентльмены. Ни орудийных раскатов, ни иных звуков, кроме воплей птиц. Что бы это значило?

Дерек Батлер ухмыльнулся:

– Испанцы кормят рыб. А Господь, как известно, сделал рыбок молчаливыми.

– Откуда такая уверенность? – полюбопытствовал Кромби. – Почему вы полагаете, что рыб кормят испанцы, а не наши приятели из Берегового братства?

– Сейчас я тебе объясню, красавчик. Мы ведь на сорок третьей параллели, так?

– И что с того?

– Он не понимает! – Батлер окинул кузена Руперта пренебрежительным взглядом, затем произнес: – Отсюда очень далеко до Лимы, верно? Может, две тысячи миль, а может, три… Края здесь пустынные, городов не видать, полей и дорог тоже, и если бродит кто по этим берегам, так только дикари. С чего бы испанцам посылать сюда флот? За птичьим дерьмом и перьями?.. Это вряд ли! Поэтому я думаю, встретилась Дэвису мелкая лоханка, дозорный корабль, что ходит вдоль побережья – так, на всякий случай. Встретилась, и Дэвис утопил папистов во славу Господа.

Неожиданно встрепенулся Хадсон.

– Вам, морякам, виднее, куда и зачем пошлют галионы, но я бы и другое не забывал. А если в Лиме уже знают о нашей экспедиции? Если вице-король отправил корабли, чтобы отвратить угрозу от своих богатых городов и плодородных земель?

– Будь он хоть трижды вице-король, а всё не святой провидец, – буркнул Дерек Батлер. – Откуда ему знать? Разве что наши парни в Панаме… – Он нахмурился и смолк.

– Гронье с Пикардийцем могли уже там нашуметь, – продолжил Шелтон. – Возможно, испанский губернатор послал весть в Лиму и запросил о помощи, так что сомнения Хадсона справедливы. А это значит…

– Мачты! Вижу мачты! – раздался крик из вороньего гнезда. – Три мачты, сэр! Полтора румба на ост!

Шелтон потянулся за подзорной трубой. Земля, вдоль которой шел его корабль, оказалась островом, и пролив, куда он собирался повернуть, был на месте, только место это уже заняли – из-за темных прибрежных утесов выплывал испанский галион. Не мелкое сторожевое суденышко, а фрегат под кастильским флагом, с высокими надстройками на носу и корме, с распахнутыми орудийными портами и мачтами в белой пене парусов. Возможно, он очутился тут по воле случая, отбившись в пылу сражения от эскадры; возможно, поджидал в засаде корабли пиратов, плывущие вслед за Дэвисом. Так или иначе, он был здесь, и стволы его пушек глядели прямо на «Амелию».

– Испанцы! Мой бог, испанцы! – простонал Руперт Кромби, бледнея на глазах.

– Они, это уж точно, – подтвердил Дерек Батлер, разглядывая фрегат в трубу. – Двадцать пушек с каждого борта, и калибр не меньше, чем у нас. Что прикажешь, Питер?

Но Шелтон уже распоряжался.

– Томас, на пушечную палубу! Айрленд, раздать оружие! Пим – к рулю! Готовить крючья и веревки!

Толпа на баке и шкафуте зашевелилась, забурлила. Берт Айрленд, открыв оружейный чулан, совал в руки морякам мушкеты и гранаты, боцман со своей командой спустился вниз, к пушкам, ядрам и набитым порохом рукавам, Уэллер и Брукс встали с помощниками к палубным орудиям, кок и плотник Джонс потащили из ящиков веревки с крючьями, Пим, сын Пима, сменил Сазерленда у штурвала. Всё свершалось быстро, споро и без суеты. В эти мгновения команда «Амелии» была едина и не делилась на прежних и новых моряков, на мелкие кучки компаньонов и товарищей; под пушками врага все они были друг другу братьями.

– Мы на ветре, а испанцы идут галфвинд, – произнес Мартин. – У нас преимущество в скорости. Может, проскользнем?

– Нет, – ответил Шелтон, изучая испанский корабль в трубу. – До них еще три мили. Успеют перекрыть нам дорогу. Подойдут на пару сотен ярдов и разнесут нас в клочья.

Три мили, десять минут быстрого бега «Амелии»… Капитан покосился на Батлера. Первый помощник был абсолютно спокоен и занят делом: следил, как экипаж готовится к драке, покрикивал, поторапливал. Но блеск глаз и пальцы, ласкавшие рукоять тесака, его выдавали: мысленно старый пират уже рубился с испанцами на скользкой от крови палубе.

– Стрелки, на правый борт! Палубная команда, на реи и к снастям! Остальным приготовиться к абордажу! – скомандовал Шелтон и подмигнул первому помощнику. – Поведешь их, Дерек?

Батлер ощерился:

– Как бог свят!

Дистанция сократилась до двух миль, потом до мили. Галион лег на ветер, набрал скорость и развернулся бортом к «Амелии». В подзорную трубу казалось, что пушечные жерла целят Питеру прямо в лоб.

– Похоже, удрать не получится… – пробормотал хирург. – Что будем делать, капитан?

– Маневрировать. – Питер пожал плечами. – Маневрировать и стрелять. Наши пушки бьют дальше испанских, наше судно поворотливее, а там – все в руках Божьих!

– Но они не стреляют, – молвил дрогнувшим голосом кузен Руперт. – Может быть, они…

Борт испанского корабля окутался огнем и дымом, грохот залпа прервал Руперта Кромби. Свистнули ядра, и в шести кабельтовых от «Амелии» поднялись фонтаны зеленоватой воды. Расстояние было еще слишком большим для прицельного огня – галион просто демонстрировал свою мощь.

– Пресвятая Троица! – Батлер с радостным видом перекрестился. – Хвала Господу, они пальнули первыми! А ведь мы их трогать не собирались! Так ведь, капитан?

– Несомненно, – подтвердил Шелтон и, взглянув на Мартина, добавил: – Уверен, помощник Кинг тоже так считает.

Мартин усмехнулся и молча склонил голову.

– А раз они начали свару и нанесли нам… гм… ущерб, то, как я давеча говорил, мы вправе возместить свои потери. Так, Питер?

– Не буду спорить, – согласился капитан и крикнул: – Эй, на пушечной палубе! Заряжай!

– Какие потери, какой ущерб! – Лицо кузена Руперта пошло красными пятнами. – Они же в нас не попали! Щепки от планшира не откололось!

– Ущерб нанесен нашей чести и нашему флагу, – важно подбоченившись, сообщил Дерек Батлер.

– Но мы не поднимали флаг!

– И не поднимем. На кой черт он сдался? Верно, капитан?

Шелтон подтолкнул старого пирата к трапу.

– Что-то ты разболтался, Дерек. Иди к абордажной команде и объясни им про флаг, про честь и корабельную казну. На таком галионе должен быть хоть один сундук с пиастрами… Верно, старина?

Кивнув, Батлер направился к своему отряду, а Питер Шелтон, не забывая следить за испанским фрегатом, осмотрел с квартердека корабль. Люди были готовы к бою. Почти два десятка стрелков под водительством Айрленда уже выстроились вдоль бакборта, и еще столько же, с гранатами и факелами в руках, стояли за спинами мушкетеров. Дюжина пушкарей Тома Белла ожидала команды на орудийной палубе, и еще десяток висел на реях и вантах, чтобы спустить паруса за миг до того, как корабли соприкоснутся бортами. Восемь шестнадцатифунтовых орудий, две легкие пушки на верхней палубе и семьдесят без малого человек… Это были все силы, на которые Питер мог рассчитывать. Он знал, что испанцев втрое больше и что одним-единственным залпом они могут сбить мачты «Амелии» и продырявить корпус его корабля. Конечно, если он им это позволит.

Веселая злость охватила Шелтона, злость и одновременно пьянящее чувство собственного могущества. Здесь, на борту «Амелии», он был повелителем жизни и смерти, был божеством, державшим в руках судьбы множества людей; он мог послать врагу громы и молнии, пламя и свинцовый град, ответить на враждебное деяние точно таким же ударом, жестоким, грозным и неотвратимым. Он будто слился со своим кораблем, ощущая, как раскачивается под ногами палуба, как режет волну форштевень, как паруса, наполненные силой ветра, несут «Амелию» вперед и как, насытив утробу порохом, пробуждаются от сна ее орудия.

Сверкнул огонь, фрегат вновь окутался дымом. Ядра вспенили воду в кабельтове от «Амелии», и это означало, что испанца можно достать. Английские пушки были дальнобойнее и перезаряжались вдвое быстрее; бриг имел меньше орудий, но мог ответить двумя залпами на каждый вражеский. Испанский корабль шел сейчас в бейдевинд на северо-запад, опережая «Амелию» ярдов на пятьсот и развернувшись к бригу бортом, чтобы вести огонь мощью всей бортовой батареи. «Амелия» упрямо двигалась по ветру на север, и вражеские канониры могли видеть только ее бушприт, кливера и паруса на фок-мачте. Для испанцев площадь обстрела была невелика, но и Шелтон не мог пустить в ход свои шестнадцатифунтовые орудия.

Дождавшись, когда на шкафуте и шканцах фрегата построятся мушкетеры в кирасах и блестящих шлемах, он велел рулевому взять четыре румба к весту. «Амелия» развернулась, хлопнули паруса, волна приподняла корабль, и в этот миг Шелтон выкрикнул:

– По мачтам и палубе… правым бортом… огонь!

Бриг содрогнулся, дым и едкий запах пороха поплыли в воздухе, и четыре ядра, под свист и улюлюканье команды, обрушились на галион. Строй мушкетеров сломался, часть фигурок в шлемах попадала, другие укрылись за фальшбортом. Одно из ядер ударило в надстройку на юте, проломив толстые доски обшивки.

– Всё… Теперь нам конец… – уныло пробормотал кузен Руперт.

Приказав ему заткнуться, Шелтон вернул корабль на прежний курс. Испанцы снова дали залп бортом, и их снаряды опять ушли в воду – на этот раз в двухстах футах от «Амелии». Капитан прикинул, что орудия на фрегате перезаряжают куда медленнее, чем канониры Белла; кроме того, галион был неповоротлив и уступал его кораблю в маневренности. Пожалуй, распустив все паруса и двигаясь по ветру, фрегат смог бы угнаться за «Амелией», но лавировать с тем же изяществом и легкостью испанцам мешал громоздкий, тяжелый и неуклюжий корпус их галиона.

– Мы готовы, капитан! – долетел до Шелтона голос Томаса Белла.

– Четыре румба влево, Сазерленд! – скомандовал Питер. – Сбей им мачту, боцман! Правым бортом… огонь!

Не дожидаясь, пока снаряды долетят до фрегата, он велел развернуть «Амелию» к осту и стрелять с левого борта. Эти залпы были еще удачнее: ядра сшибли стеньгу на грот-мачте вместе с грот-бом-брамселем, проредив заодно строй мушкетеров. Стеньга с реями и парусом свалилась вниз, повиснув на снастях такелажа над головами испанских моряков. Питер видел, как разбегаются испуганные стрелки, как на мачту полезли марсовые – резать и рубить канаты.

– Отличный выстрел, – одобрительно произнес Мартин Кинг за спиной капитана. Мартину еще не приходилось управлять кораблем в сражении, и он большей частью наблюдал да помалкивал.

– Отличный, – согласился Шелтон, прислушиваясь, как люди Тома Белла заряжают пушки. Потом спросил: – Скажи, как нам действовать теперь, Мартин? Что бы ты сделал на моем месте?

– Зашел бы с кормы, – сказал второй помощник. – А затем – борт к борту, и на абордаж!

– Верное решение, но мы поступим еще хитрее – дождемся залпа. Они долго возятся с пушками… За это время можно обедню отслужить.

Питер отдал команду рулевому. Теперь «Амелия», подгоняемая ветром, двигалась на всех парусах прямо на испанский галион – четыреста ярдов… триста… двести… Решив, что пушки на фрегате перезаряжены, капитан велел повернуть вправо на восемь румбов, подставив на мгновение борт корабля под вражеские выстрелы. Над морем раскатился гром, засвистели ядра, вздымая фонтаны брызг, но бриг развернулся снова, оказавшись в половине кабельтова за кормой противника. Корма и высокая надстройка с вычурной резьбой и большими застекленными окнами стремительно надвигались на «Амелию», и тут заговорили палубные орудия. Стекла разлетелись, обломки дерева взмыли в воздух, фальшборт из фигурных столбиков рухнул на палубу, и Питер услышал, как вопят раненые – должно быть, задело рулевых или кого-то из испанских офицеров.

– Спустить паруса! Три румба влево! – выкрикнул он. Бриг скользнул в дюжине ярдов за кормой испанца, и тут же – новая команда: – Три румба вправо! Бросай крюки! Тяни!

Над высоким бортом фрегата замаячили головы в шлемах, Айрленд велел стрелять, но звук мушкетного залпа перекрыли рев и грохот пушек – канониры «Амелии» послали ядра прямо в распахнутые порты вражеского корабля. Там, на орудийной палубе, что-то рвануло, взметнулся рыжий язык огня, в страхе закричали люди; борт фрегата приблизился на расстояние протянутой руки, раздался скрежет трущейся обшивки, потом – голос Батлера:

– Гранаты! Поджигай… бросай!

Три десятка снарядов пронеслись над головами стрелков «Амелии» – они, побросав мушкеты, уже карабкались на палубу испанца, упирались ногами в крутой борт и подтягивались на канатах. За ними подступал отряд Батлера – клинки в зубах, пистолеты за поясами. Боцман высунулся из люка, и Питер помахал ему рукой – мол, с пушками дело закончено, пора браться за тесак. Белл осклабился, выскочил на палубу, гурьба канониров полезла следом. Паруса «Амелии» упали, и теперь фрегат тащил ее за собой, медленно разворачиваясь под ветер. Сидевшие на реях матросы скользили по снастям вниз, прыгали на палубу испанца. Сухой треск пистолетных выстрелов, звон стали и оглушительный рев: «На абордаж! Бей, бей!» – раскатились над морем, откликнувшись эхом в прибрежных утесах.

Шелтон повернулся к братцу Руперту.

– Хочешь почесать клинок об испанские ребра? Тогда за мной!

Квартердек «Амелии» был чуть выше палубы фрегата. С тесаком и пистолетом в руках Питер пролетел над узкой полоской воды, зная, что Мартин Кинг и Пим прыгнули за ним. Выстрелив в испанского солдата, он ударил тяжелым клинком смуглого усача в шляпе и малиновом камзоле – видимо, из офицеров, – выбил у него шпагу и рубанул поперек шеи. Почти вся команда «Амелии» была уже здесь и резала ошеломленных испанцев. Питер видел яростные лица Ника Макдональда, Престона, Дигби, Смарта и других; они шли по трупам мушкетеров, погибших от гранат и ядер, добивали раненых, рубились с выжившими, но таких было немного, десятков пять или около того. Прямо перед ним Айрленд сцепился с двумя мушкетерами; его тесак мелькал с такой скоростью, словно у старого пирата было четыре руки, и в каждой – по клинку. Левее, оттесняя испанцев к носовой надстройке, рубился Дерек Батлер со своим отрядом; сквозь звон стали, выстрелы и топот Шелтон расслышал его рев: «Вперед, джентльмены! Бей псов-папистов! Во имя Царя Небесного! Клади их рожами в дерьмо!»

Увлекая за собой Мартина, Пима и две дюжины бойцов, Шелтон повернул направо, к бизань-мачте и квартердеку. Его люди рассекли толпу врагов надвое: большая часть откатилась на бак, меньшая – и среди них офицер в блестящей кирасе и шлеме с султаном – защищала подступы к кормовой надстройке. Похоже, испанцы уже справились с ошеломлением и бились теперь с упорством обреченных, медленно, шаг за шагом, отступая по залитой кровью палубе. У них, как и у моряков с «Амелии», не было времени перезарядить пистолеты, и сейчас над галионом разносился только лязг клинков, хриплое дыхание сражавшихся и проклятия тех, кого ужалила шпага или достал тесак.

Питер уже видел за спинами испанцев высокую, в три этажа, надстройку, трапы, что вели на квартердек, и балкон с перилами на резных столбиках, когда испанские солдаты вдруг подались назад. Его люди, словно по команде, тоже остановились; никто из них не был убит или серьезно ранен, а у врагов потери были изрядные – на палубе валялись три покойника и еще трое истекали кровью. Прикончить десяток оставшихся в живых – дело времени, и не очень долгого.

Перед ним с обнаженной шпагой в правой руке и кинжалом в левой стоял офицер в кирасе. Шлем с испанца сбили, и его темные, с проседью волосы падали на плечи; по каплям пота на висках и тяжелому дыханию Шелтон понял, что противник утомлен, но взор его был твердым, и сдаваться он не собирался.

– Хорхе де Сабато, – прохрипел испанец. – Я главный сеньор… главный командовать на этот судно. Какой ваше имя? Мой меч – для ваших услуг.

Английский у него был хуже некуда.

– Не затрудняйтесь, капитан, я говорю по-испански, и меня зовут Шелтон, негоциант с Ямайки, – молвил Питер. – Прикажите вашим людям прекратить сопротивление. Я не стану бросать их связанными в море, а просто высажу на берег. Клянусь в том Девой Марией и Сыном Божьим, в которого мы оба веруем!

– А корабль? Мой корабль? – каркнул де Сабато.

– Уже не ваш. Корабль – мой.

– Не бывать тому! Не бывать, проклятый еретик!

Шпага де Сабато нацелилась в грудь Шелтона. Он отбил выпад, увернулся от кинжала и стукнул плашмя тесаком по кирасе испанца. Глухой лязг металла раскатился над палубой.

– Возможно, я еретик, но Господь сегодня на моей стороне, – произнес Питер, раз за разом отбивая удары шпаги. – Смиритесь, дон Хорхе! Ваша жизнь и жизни ваших людей – хорошая цена за этот корабль.

Испанец не ответил, берег дыхание и по-прежнему пытался достать Шелтона клинком или лезвием кинжала. «Длить схватку – слишком опасная игра», – подумал Шелтон. Они сошлись в ближнем бою на пятачке между бизанью и кормовой надстройкой, места для маневра не хватало, а де Сабато мастерски владел кинжалом. Обезоружить его не удавалось.

– Последний раз предлагаю… – начал Питер, и тут за его спиной раздался выкрик Дерека Батлера:

– Кончай с ним, капитан! У них пробоина, и в трюме полно воды! Лоханка потонет, и мы не успеем ее обшарить!

Должно быть, де Сабато понял Батлера – оскалился, что-то злобно прохрипел и попытался ткнуть Шелтона кинжалом в ребра. Отступив, капитан нанес удар тесаком. Конец длинного тяжелого клинка пришелся точно над кирасой, между шеей и плечом; глаза испанца закатились, и он без звука рухнул на палубу.

– Слишком несговорчивый… – пробормотал Питер и махнул солдатам окровавленным лезвием. – В шлюпки, живо! И убирайтесь отсюда к дьяволу!

Повторять ему не пришлось – три шлюпки с плеском упали в воду, в них полезли уцелевшие испанцы, а победители принялись торопливо обыскивать галион. Мартин, не принимавший участия в этом увлекательном занятии, доложил о потерях: раненых – восемнадцать, но все выживут, убитый – один, ирландец Ник Макконехи. Жаль, что не Макдональд, мелькнуло у Питера в голове. Впрочем, Макконехи тоже был не подарок.

Появился Стивен Хадсон со своим лекарским сундучком и бутылью рома для прижигания ран, но никто не спешил к нему на перевязку – все, здоровые и раненые, рылись в офицерских каютах и трюме, ворочали убитых, сдирали одежду и украшения, тащили на «Амелию» шпаги и мушкеты, бочки с вином, корзины с сушеными фруктами и маисом, соленую рыбу в мешках, бутыли с маслом, шляпы, ремни, сапоги и прочее, что подвернется под руку. Взрыв на пушечной палубе, куда угодило ядро с «Амелии», разворотил обшивку галиона, и он уже начал опасно крениться. Заметив это, Шелтон велел перебираться на бриг и отцепить абордажные крючья. Подняли паруса и не успели отойти на три кабельтова, как мачты испанского корабля скрылись под водой.

Батлер и Том Белл приступили к осмотру добычи, но, если не считать оружия и мелких вещиц из золота и серебра, ничего ценного на галионе не нашлось. Корабль явно снаряжали для боя, а не для перевозки грузов; в трюме – порох, ядра, пресная вода и продовольствие, в каютах офицеров – личные вещи и кошельки со скудным содержимым. Правда, Брукс и Найджел Мерфи разыскали сундук – вероятно, с корабельной казной, – который прятался под койкой капитана. Сейчас его стерег Руперт Кромби – стоял в своем розовом камзоле над сундучком, не подпуская к нему любопытных. Среди толпы полуголых моряков с почерневшими от пороха лицами он был похож на попугая в стае воронов.

Питер Шелтон кивнул боцману.

– Открывай, Том. Надеюсь, тут хватит, чтобы отслужить заупокойную по Макконехи.

Боцман сбил замок и откинул крышку. Поверх всего в сундучке нашелся широкий плоский ларец из кампешевого дерева, под ним – шляпа, сапоги и парадный мундир покойного Сабато, отороченный золотым галуном, а на самом дне поблескивали талеры. Но не очень много, решил Питер, заглянув в сундук.

– Тут и тысячи песо не будет, – промолвил он и покосился на первого помощника. – Нельзя сказать, что мы разбогатели.

– Дьявол с деньгами, не в них дело, – отозвался Батлер. – Ублюдки стреляли первыми, и мы их порешили! Пустили на дно вместе с лоханкой! Укокошить папистов – заслуга перед Господом!

– Тут еще шкатулка, – заметил братец Руперт, с надеждой поглядывая на ларец. – Может, в ней изумруды или жемчуг… Изумрудов сюда влезет на сто тысяч фунтов… даже на сто пятьдесят, если камни хорошего качества.

– Ну, поглядим, – сказал Шелтон, изучая содержимое ларчика под алчными взорами команды. Там были многократно сложенные листы из плотной бумаги, и, развернув первый, Питер присвистнул. – Карты! Острова и побережье до самой Панамы! Для нас это подороже изумрудов!

– Нет ничего дороже камней, – с кислым видом произнес кузен. – Разве только карта с прямым маршрутом к…

Локоть Мартина врезался Руперту в ребра, и он прикусил язык.

Моряки, разочарованно вздыхая, разошлись, за борт полетели ведра на веревках, люди стали мыться, чистить оружие, вспоминать недавний бой и спорить, кто прикончил больше испанцев. По палубе деловито сновал хирург, перевязывая раненых и оделяя их ромом: три глотка внутрь и один – на порезы и ссадины. Берт Айрленд пересчитывал испанские мушкеты и прятал их в кладовку, Белл и Джонс осматривали реи – нет ли перебитых случайным ядром. Мур, спросив у капитана разрешения, распечатал винную бочку и щедро наливал в подставленные кружки.

– Что делать с этим? – Мартин взглядом показал на серебро, их жалкую добычу.

– Пусть Батлер и Кромби подсчитают и раздадут команде, – распорядился Шелтон. – Надеюсь, выйдет по десять песо на душу. Тратить монеты все равно негде.

– Проиграют, – ухмыльнулся первый помощник. – То есть кто-то проиграет, кто-то выиграет, а потом пропьет пиастры в Порт-Ройяле. Все одно, останется с ветром в кармане! И поделом. Господь азартных игр не одобряет.

– Вспоминай об этом почаще, старина, – посоветовал капитан.

– Я помню, помню всегда, и после игры молюсь об отпущении грехов, – откликнулся Батлер и подмигнул братцу Руперту. – Раздадим монету, а потом и сами можем перекинуться в картишки… Что скажешь, красавчик?

Оставив их, Питер поднялся на квартердек, прижимая к груди ларец с драгоценными картами. «Амелия» шла быстро и ровно, будто бы бриг тоже очнулся от горячки боя и выполнял теперь привычную и главную задачу – нести людей по неверным водам морским, хранить их жизни в своей деревянной утробе, дружить с попутными ветрами и сражаться с бурей. В краткий миг прозрения Шелтон понял, какое это чудо – корабль под парусами, способный за несколько недель пересечь океан… конечно, если будет на то божье соизволение. И подумалось ему, что Бог направил ум и руку человека на строительство судов, дабы люди открывали мир, заселяли все его острова и континенты, чтобы мог мореход без боязни плыть из одной страны в другую, узнавать новое и делиться своим знанием. Вот для чего, а не для битв надоумил Господь строить корабли! И выходит, что корпус «Амелии», и ее вместительный трюм, киль и шпангоуты, палуба и мачты с парусами – всё от Бога, а пушки и порох, мушкеты и сабли, видно, от дьявола. Ибо лишь враг рода человеческого мог приохотить людей ко взаимному уничтожению и смерти!

«Зря я перебил испанцев, зря! – мелькнула мысль у Питера Шелтона. – Испанцы тоже люди, тоже божьи твари… А что поделаешь? Они ведь начали первыми…»

Остров Мохас. Апрель – май 1685 года.

Тридцать восемь градусов южной широты

Осень брала свое – с материка, с ледяных вершин, налетел знобящий ветер, море всколыхнулось, воды забурлили, из туч, окутавших небо, пролились холодные дожди. То был знак, что скоро грянут зимние шторма, и хоть в этих широтах не падал снег, льды не покрывали реки и листва не осыпалась с деревьев, приятным этот сезон не назовешь. Тем более подходящим для мореплавания.

Но схватка с бурным морем была проблемой Дэвиса, который ушел на тысячу миль вперед и, очевидно, уже пересек экватор или даже добрался до Панамского залива, где поджидали его Гронье с Пикардийцем. Наверняка не просто ждали, а шарили окрест, добывая в городках испанцев скот, вино, зерно и остальное пропитание. Разумеется, первый интерес был к звонкой монете, к слиткам серебра, к жемчугу и самоцветам, и не приходилось сомневаться, что их искали с большим усердием, подпаливая испанцам пятки и свершая над ними иные, столь же неприятные деяния. Так что пришедшие в ужас жители слали просьбы о защите вице-королю Перу, умоляя, чтобы тот снарядил войска и корабли – и, надо думать, этот владыка внял желаниям подданных. Иначе как объяснить отправку на юг флотилии, с которой бился Дэвис? И галион дона Сабато, встретивший, на свою беду, «Амелию»? И хоть лежали те корабли на дне морском, можно было ставить фунт против фартинга, что они у испанцев не последние, что пушек, пороха и солдат у вице-короля хватает и намыленных веревок тоже. Но это так же, как зимние шторма, было проблемой Эдварда Дэвиса, ибо «Амелия» пряталась в безопасном и укромном месте, в бухте на острове Мохас, где обнаружить ее без помощи чаек или особой божьей милости испанцы не могли.

К островку бриг подошел в последних числах апреля, гонимый волнами и ветром, изрядно потрепавшими корабль. Карты из сундука де Сабато были точны, и Питер Шелтон, взирая на прибрежные утесы, пальмы и отмель с индейскими челнами, пожелал испанскому капитану вечного блаженства – или хотя бы не больше сотни лет в чистилище. Он сделал это от всей души, так как понимал, что по записям старого Чарли мог искать островок неделями и не найти ничего, кроме бед, подстерегающих корабль в бурном море – в лучшем случае, сломанных рей и порванных парусов. Поэтому он испытывал к покойному Сабато искреннюю благодарность.

– Невелика земля, клянусь Господом, – заметил Батлер, изучая береговую линию в трубу. – Если не секрет, что мы тут будем делать?

– Зимовать, – ответил Шелтон. – Перезимуем, а заодно поищем проводника, чтобы отвел нас к нужному месту.

– На рудники Потоси? – Первый помощник ухмыльнулся.

– Именно туда, Дерек, именно туда.

Вместе с Кингом, Хадсоном и Кромби они стояли на квартердеке «Амелии», разглядывая островок. Команда, кроме управлявших парусами марсовых, рулевого Пима и Мэта Уэллера, который промерял глубину, столпилась по левому борту; все уже знали, что на этом клочке земли будет стоянка, а сколь долгая – зависит от божественного провидения и погоды. Впрочем, даже в осеннюю пору остров радовал глаз моряка – в отличие от безлюдных пустошей на континенте, мимо которых еще недавно плыл корабль, здесь росли пальмы и другие деревья, за отмелью и галечным берегом виднелся луг с сочной зеленой травой, а на лугу паслись какие-то твари, похожие на овец, но с длинными шеями. Но главное, остров был населен! Это сулило массу удовольствий, от свежего мяса и плодов до сговорчивых туземных девушек.

– Три румба влево, – скомандовал Шелтон рулевому и пояснил: – Здесь плохое место для стоянки, слишком открытое и рядом с индейской деревушкой. Обогнем остров. На севере есть бухта, защищенная скалами. Бросим якорь там.

Хадсон в удивлении уставился на капитана.

– Откуда вы это знаете, сэр? Про бухту, скалы и поселение индейцев? Разве вы бывали здесь?

– Я – нет, но мир полнится слухами. То, что видел один моряк, со временем становится известно всем.

– Значит, мы тут не первые, – удовлетворенно произнес Хадсон и, вытащив альбом, принялся зарисовывать виды острова.

Бриг неторопливо двигался в кабельтове от берега, а команда с увлечением обсуждала, съедобны ли твари, что пасутся на лугу, и будет ли их мясо похоже на баранину. Другой темой для разговоров были женщины; мореходы надеялись, что индеанки здесь не слишком уродливы, а их мужья не слишком ревнивы. Прислушавшись к этой болтовне, капитан нахмурился и крикнул:

– Боцман, заткни им рты! Пусть замолчат и слушают, что я скажу.

Кулаки у Белла были увесистые, и гул голосов быстро стих. Шагнув на верхнюю ступеньку трапа, Питер оглядел свою команду. Белл, Джонс, Айрленд, Сазерленд стояли впереди, за ними – еще пять десятков молодцов и дюжина марсовых, оседлавших реи… Брукс, Мерфи, Флетчер, Дигби, Кейн, Хокинг, Баррет, Хендлер по прозвищу Фартинг, Престон, Костакис, Бэнкс… Глядя на дерзкую рожу Ника Макдональда, Шелтон произнес:

– Никакого грабежа и никаких насилий над женщинами. Здесь живут араваки, искусные воины, и их в десять раз больше, чем нас. Все, что нам нужно, мясо, рыбу и овощи, мы обменяем. В трюме – ящики с ножами, тканями и ожерельями.

Том Белл повернулся к команде, упер пудовые кулаки в бока и гаркнул:

– Слышали, что сказал капитан? Все слышали, джентльмены, псы помойные? До каждого ублюдка дошло?

Джефф Престон, бывший каторжник, поднял руку.

– Вопрос, сэр.

Боцман уставился на него, поигрывая линьком.

– Какие вопросы, харя уголовная? Или ты слышал капитана, или я тебе зубы в пасть вобью!

– Полегче, Том, – сказал Шелтон. – Сегодня вопросы разрешаются. Говори, Джефф.

Престон поскреб темя.

– Если случится оплошка, сэр… ну там случайно…

– Если, сэр, случайно индейскую девку оседлаешь, – добавил Дигби.

– Или овца ихняя под ножик подвернется, – поддержал Кейн.

– Или в цене за морковь не сойдемся, и придется пальнуть из мушкета прямо в рыло, – пробормотал Макдональд.

– Да, сэр, именно так, – кивнул Престон. – И что тогда? Будет нам наказание?

Шелтон усмехнулся. Моряк, проделавший долгий путь в соленых водах, жаден до всего… Он понимал этих людей, знал их мелкие хитрости, и на всякую имелся у него ответ.

– Если, Престон, ты провинишься случайно, я тебя наказывать не буду, – молвил он, стерев с лица улыбку. – Бог не простит, если я повешу доброго христианина за индейскую девку или овцу… Нет, не простит, и я это не сделаю! – Питер выдержал паузу и продолжил: – Придется отдать ослушника аравакам. Пусть разбираются.

Мореходы зашумели. «Разбираются? А как?» – выкрикнул кто-то. «Да, сэр, скажите нам!» «Скажите, чего ждать от этих нехристей!» «Не тронут они нас, чтоб мне рома не пить! Что я, индейцев не видал!» «Верно, не тронут! Хоть язычники, а понимают, что испанцам мы враги!» «Ну, ежели девку там случайно… ну, бусы дать или зеркальце…»

– Тихо, – произнес капитан, и выкрики тотчас прекратились. Он бросил взгляд на берег, на скалистый мыс, который сейчас огибала «Амелия», и продолжил: – Разве испанец похож на англичанина, а англичанин – на голландца или француза? Нет, конечно, нет! Так и у индейцев. Араваки совсем не похожи на тех, что живут в Панаме или в Маракайбо. И наказание у них одно: виновника привязывают к столбу, вырезают печень и бросают ее псам. Но если кому-то больше нравится рея с веревкой, я не возражаю.

Мартин, стоявший за его спиной, хихикнул. Мартин всегда был рядом, когда приходилось сообщать команде что-то неприятное. Питер мог поклясться жизнью сестры, что руки Кинга сейчас лежат на пистолетах.

Он показал на близкий берег подзорной трубой.

– Мы будем жить с араваками всю зиму, так что ведите себя пристойно, джентльмены. И еще одно… Многие из вас знают испанский, и есть соблазн говорить на этом языке, так как индейцы его понимают. Так вот: ни слова на испанском! Испанцев здесь не любят, а про англичан, их врагов, не знают ничего. Если решат, что мы – сородичи тех, кто отнял у них страну и свободу, начнется свара. А это нам ни к чему.

– Со всем почтением, сэр, – сказал Берт Айрленд. – Не проще ли дать залп из мушкетов? Или пальнуть из пушки? Все индейцы, которых я повидал на своем веку, страх как боялись огнестрельного оружия.

– Думаю, эти не боятся. Среди них есть те, кто сбежал от испанцев, и они знают, что белый человек с мушкетом тоже смертен. Лучше нам не гневить бога и не искушать судьбу.

С этими словами Питер дал знак команде разойтись и вернулся на квартердек. Хирург с увлечением делал зарисовки, Батлер вел корабль вокруг острова, прислушиваясь к Уэллеру, промерявшему глубину, а братец Руперт, как обычно, скучал. Кроме дележа скромной добычи с галиона Сабато, у корабельного казначея других занятий пока не намечалось.

Впрочем, вид у него был обеспокоенный.

– Ты, кузен, говорил, что туземцы на этом острове весьма свирепы, – произнес Руперт Кромби. – Вырезают печень, швыряют собакам и все такое… Это правда или выдумки?

Шелтон молча пожал плечами. Понимай как хочешь!

– Если даже капитан немного сгустил краски, это сделано с благой целью, – заметил Мартин. – Власть капитана велика, но полезно добавить к ней каплю страха. Это удержит людей от необдуманных поступков.

– Но все же я хотел бы знать про печень. – Руперт приложил руку к животу. – Печень у меня одна, и это очень ценный орган. Когда я был в Лондоне, один знающий врач говорил мне, что печень насыщает телесные ткани особой желчью, без которой невозможны дыхание и пищеварение. А потому…

– Мошенник этот ваш врач, – молвил Хадсон, на миг оторвавшись от альбома. – Печень очищает кровь, и если ее вырезать, человек не проживет и минуты.

– Моя кровь не нуждается в очистке, – гордо заявил Руперт. Затем он склонился к уху капитана и прошептал: – Этот варварский обычай с вырезанием печени… Я не помню, чтобы в дневнике твоего предка об этом говорилось… Признайся, Питер, ты все выдумал, чтобы припугнуть наших голодранцев?

– Откуда ты знаешь, что написано у Чарли? – возразил Шелтон. – Ты его дневник не читал и судишь о нем с моих слов.

Руперт обиженно оттопырил губу.

– Не читал, это верно. Ты и твой отец поделились с Кромби, вашими компаньонами, не всем, что написал Чарли Шелтон.

– Не всем, но самым важным, теми сведениями, что могут спасти компанию от бакротства, – заметил капитан. – Остальное вас не касается.

Про печень, которую скармливают псам, старый Чарли ничего не сообщал, как и о других злодейских обычаях араваков. По его свидетельству, они были воинственным племенем, каждый мужчина отлично владел дубинкой, луком и копьем, и мореходы Дрейка испытали это на себе. Приняли их с миром, но затем у араваков возникло подозрение, что к ним заявились испанцы, и в результате стычки погибли люди из экипажа «Золотой лани» и несколько индейских воинов. Дрейк мстить не пожелал, и конфликт разрешился – каким образом, в дневнике Чарли не сообщалось. Он писал лишь о том, что подружился с индейцем Пиуараком, рассказавшим ему о таинственном городе среди неприступных вершин, от которого лежит путь к реке Урубамбе и дальше, по мостам над ущельями и через перевал, к джунглям и огромному водопаду, что низвергается с подпирающих небо утесов. Этот Пиуарак был не из местного племени, а являлся одним из беглецов, что приплыли на Мохас, устрашившись испанской власти и бога, которого привезли захватчики. Все обитатели острова относились к нему с благоговением, ибо он вел род от великого инки Атауальпы, предательски казненного испанцами. И был Пиуараку известен тайный путь, ведомый лишь немногим благородным инкам, а почему говорил он об этом с Чарли Шелтоном, в дневнике не было ни слова. Так ли, иначе, но он перечислил семь подвесных мостов, ведущих от Урубамбы к перевалу, где стоит каменный страж, воин с ликом ягуара; это изваяние – начало дороги к большой реке и водопаду, найти который нетрудно, так как грохот слышен за много миль. И если проникнуть за стену падающей воды…

«Амелия» обогнула скалистый мыс, за которым открылась небольшая бухта. Утесы, поднимавшиеся по обе стороны, прикрывали ее от ветров с континента и с океана; в глубине прятался неширокий, усеянный галькой пляж, упиравшийся в громадные валуны высотой пять-шесть ярдов, а над ними мотались на ветру кроны пальм и еще каких-то деревьев, похожих на разлапистые сосны. Судя по скудным описаниям прадеда, здесь бросила якорь «Золотая лань», и сэр Френсис устроил на берегу бивак, дав отдых своей команде. С той поры прошло столетие, но кто знал – может быть, на Мохасе живут потомки Пиуарака, хранящие тайну пути к сокровищнице инков. И, может быть, они поделятся этим секретом с правнуком старого Чарли…

– Глубина сорок три фута, сэр! – выкрикнул Мэт Уэллер.

– Спустить паруса, – распорядился первый помощник. – Белл и Сазерленд, к якорям! Бросать по моей команде!

Волны с шумом катили на берег, покрывая гальку белым кружевом пены, тут же таявшим на камнях. С утесов свисали буро-зеленые бороды лишайников, в лесу за скалами щебетали птицы, и им вторили чайки, метавшиеся над темной водой. Солнце, уже перевалившее зенит, казалось неясным призраком за пеленою туч, что громоздились на западном небосклоне. Было ветрено и прохладно; тучи, надвигавшиеся с океана, сулили дождь – возможно, сильное волнение или бурю. Но «Амелия» уже нашла надежную гавань; бриг неторопливо двигался к берегу, его паруса были плотно увязаны на реях, экипаж замер у шлюпок, поглядывая на твердую землю с опаской и вожделением. Остров Мохас приветствовал их птичьими трелями, рокотом волн, шелестом деревьев, но в этом хоре не было человеческого голоса. Впрочем, Питер Шелтон полагал, что за ними следит не одна пара глаз.

– Двадцать футов глубины! – доложил Уэллер, вытягивая линь с грузом.

До берега было рукой подать – примерно сорок ярдов. Первый помощник бросил взгляд на капитана, Шелтон кивнул, и тут же раздались слова команды:

– Отдать носовой якорь! Отдать кормовой якорь! Том, Дик, шевелитесь! Живее, черти!

Загрохотали цепи, корабль вздрогнул и, слегка покачиваясь, замер на темных водах бухты.

* * *

Индейцы пришли в тот же день, ближе к вечеру. Солнце еще висело над скалами, команда «Амелии» еще не успела разбить бивак, еще кипела в котлах похлебка, и Райдер Мур, прохаживаясь с важным видом у костров, пробовал варево и добавлял соли и перца, когда из зарослей выступили вооруженные копьями мужчины. Их было с полсотни, но Шелтон заметил колыхание ветвей позади отряда – там, очевидно, скрывались лучники. Что до копьеносцев, то они были мускулистыми и рослыми, в набедренных повязках из кожи, позволявших разглядеть сложную татуировку на груди и предплечьях. Эти люди не походили на краснокожих, обитавших в Панаме, устье Ориноко и других местах, где доводилось бывать Питеру Шелтону; он решил, что они крупнее и сильнее туземцев из тех племен и явно более искусны в обращении с оружием. В их глазах не читалось страха или опаски, они смотрели на пришельцев настороженно, но копья держали остриями вверх. Многие наконечники были железными, сделанными из ножей, другие – каменными или костяными.

Кивнув Мартину, Шелтон твердым шагом направился к середине шеренги, к сухощавому пожилому воину в пышном уборе из перьев грифа. За спиной капитана Батлер строил экипаж, негромко давая наставления: тесаки не вынимать, из мушкетов не целиться, но держать их наготове. С корабля, где остался боцман с пятью моряками, долетел характерный скрип – там разворачивали восьмифунтовое палубное орудие.

В пяти шагах от воина в перьях – очевидно, вождя – Шелтон и Кинг остановились. Капитан вытащил из-за пояса пистолеты и положил их на землю. Затем расстегнул ремень с тесаком и кинжалом, бросил его рядом с пистолетами и вымолвил на искаженном испанском:

– Приходить с миром. Просить: остаться на остров, пока соленая вода не будет снова тихой. Тогда плыть дальше.

Черты вождя были бесстрастны. Заметив это, Питер добавил:

– Мы не испанцы. Другой народ, совсем другой.

– Не испанец? – произнес аравак с гортанным акцентом. – Кожа белая, волос на лице, но не испанец?

– Нет, – подтвердил капитан. – Испанец наш враг.

За спиной вождя стоял человек, не похожий на других воинов. Он был на голову ниже рослых араваков, безоружен и стар – вероятно, ему исполнилось не меньше семидесяти, и годы прорезали морщины на его лице. С плеч старика спадала накидка из хлопковой ткани, но грудь была открыта, и на коже Шелтон не увидел татуировок. Его черты тоже казались другими, более утонченными – маленький рот с узкими губами, прямой нос, впалые щеки. Местный колдун, мелькнула мысль у Питера, колдун и, скорее всего, не аравак.

Старец коснулся руки вождя, затем показал на моряков с «Амелии» и что-то произнес. Кивнув в знак согласия, вождь снова заговорил на испанском:

– Пусть они поют. Твои люди. Пусть поют.

Питер переглянулся с Мартином. Они оба были в недоумении.

– Поют? Что?

– Бог белых людей любит песни, – уточнил вождь. – Пусть поют.

Повернувшись к Батлеру, капитан спросил:

– Ты знаешь какой-нибудь псалом, Дерек?

– По крайней мере, два или три, – ответил его помощник. – На старости лет я сделался очень богомольным.

– Пой, что вспомнится, а команда пусть подпевает.

– Разрази меня гром! Это еще для чего?

– Индейцы хотят послушать. Пой! Вдруг ты обратишь язычников в христианство.

– Это было бы великой заслугой перед Господом, – произнес Батлер и перекрестился.

Краем глаза Шелтон заметил, что вождь и старец в накидке внимательно следят за разговором. Знакомы с английским?.. Нет, вряд ли; на их лицах он не прочел понимания. Они внимали звукам чужого языка так, как слушают мелодию.

– Господь – Пастырь мой, – заревел Батлер, – я ни в чем не буду нуждаться!

– Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, – подхватил хирург. – Подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего…

Запели и другие – сначала Костакис, а за ним еще дюжина мореходов – в основном жители Порт– Ройяла, из старого экипажа «Амелии». Их резкие грубые голоса не походили на церковный хор, искусства им явно не хватало, зато пели с воодушевлением. Над водами бухты и каменистым берегом неслось:

– Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь я зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня.

Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих, умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена.

Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни.

Мно-огие дни![29]

Псалом отзвучал. Старец, не похожий на аравака, внезапно выступил вперед, приблизился к Шелтону и положил ладонь на его плечо. У него были странные глаза – не черные, не карие, а скорее, густого янтарного цвета.

– Ты не солгал – вы другие белые, не испанцы. Возможно, те, кто приплыл на этот остров в старину. Говорят, среди них были люди со светлыми волосами, вот такими.

Старик показал на Мартина. Его испанский был настолько хорош, что Шелтон даже не уловил акцента. И речь его не походила на невнятный простонародный говор – он произносил слова четко, подобно священнику или образованному кабальеро.

Питер в изумлении приподнял брови.

– Ты поверить? Мы пели, и ты поверить? Но почему?

– Другой язык, не испанский, – пояснил старик. – Испанский знают вождь Кондор и еще несколько воинов. Все слышали, как вы говорили и пели на своем языке.

– Мудро… – пробормотал Кинг за спиной капитана. – Ушлый дед… С ним бы поосторожнее…

Вождь воткнул в землю копье, и воины-араваки повторили его жест. Очевидно, это являлось ритуальным знаком мира и добрых намерений, но Шелтон, помня о затаившихся в лесу лучниках, не велел своим людям отложить мушкеты. Путь к доверию долог, непрост и вымощен не словами, а делами.

Ткнув себя в грудь, вождь произнес что-то гортанное, длинное, непонятное. Потом перевел на испанский:

– Кондор, Парящий над Облаком, вождь араваков. Как твое имя, старший над белыми людьми?

– Шелтон. Я – Шелтон, а это – мой большой лодка и мой матрос. – Питер показал на бриг и столпившуюся у воды команду.

– Шел-та? – Губы Кондора дрогнули в усмешке. – Очень короткое имя, плохое для вождя. Будешь Шел-та, Пришедший с Моря. Будешь гостем на этом берегу.

Кондор раскинул руки, потом взялся за копье и что-то крикнул своим воинам. Араваки один за другим потянулись в лес. Странный старец, то ли колдун, то ли советник вождя, все еще стоял напротив Шелтона, не таясь разглядывал его, косился с любопытством на Кинга, на корабль и мореходов, уже сложивших оружие, нюхал воздух, в котором витали запахи похлебки. Наконец он спросил:

– Как называется твой народ, Шел-та, Пришедший с Моря? И чем вы отличны от испанцев? Живете иначе? Верите в другого бога? Не в того, который умер на кресте?

– Мы англичане. Жить на островах, там, за большой землей, – Шелтон вытянул руку на восток. – Верить в бога, умершего на кресте, но верить по-другому. Не похоже, как испанцы.

– Ты мне об этом расскажешь. – Старик не сводил с Шелтона испытующего взгляда. – Надеюсь, тебе хватит слов, ибо ты плохо говоришь на языке испанцев. Или скрываешь свое умение? Но зачем?

Стараниями доньи Исабель из благородной семьи Сольяно Питер мог общаться на испанском не хуже любого профессора из Саламанки. После недолгих колебаний он решил оставить притворство и молвил:

– Я знаю испанский так же хорошо, как свой родной английский. Я опасался, что вы примете нас за испанцев, и запретил своим людям говорить на этом языке. Там, откуда я родом, известно, что испанцы – ваши враги, казнившие великого инку Атауальпу.

При этом имени старик поднял руки к солнечному диску, что просвечивал из-за туч, и зашептал молитву. Потом произнес:

– Ты молод, но предусмотрителен, и это хорошо. Будь таким и впредь, Шел-та, Пришедший с Моря. Как сказал вождь Кондор, ты и твои люди – гости на этой земле. Если вы не начнете нас убивать, не станете трогать наших женщин и резать наших лам, не захотите, чтобы мы молились вашему богу, мы поймем, чем англичане отличаются от испанцев.

Он склонил говову в знак прощания и скрылся за деревьями.

* * *

Следующую неделю экипаж «Амелии» обустраивал лагерь. Стан разбили ближе к лесу, под защитой каменной гряды: возвели десяток крытых пальмовым листом хижин и склад для оружия и продовольствия, сложили очаги, сколотили стол и лавки, прикрытые навесом, выкопали яму для отхожего места и обнесли все это частоколом. Вероятно, здесь они были не первыми – трудясь над ямой, Брукс и Флетчер наткнулись на старинную пуговицу из позеленевшей меди. Эта находка вдохновила хирурга Хадсона, и он принялся осматривать пляж, искать у камней и ковырять лопатой землю у лесной опушки. Через несколько дней у него набралась целая коллекция: шесть круглых свинцовых пуль, еще одна пуговица, ржавый обломок ножа, осколки стеклянной посудины – похоже, бутыли из-под джина, дырявый котелок и груда костей, которые Хадсон определил как свиные. Теперь не было сомнений, что люди Дрейка тоже останавливались здесь, жгли костры, варили пищу и провели у бухты месяц или больше. С той поры прошло сто семь лет, лес наверняка изменился, но защищавшие бухту утесы и огромные валуны за галечным пляжем были неподвластны времени; взирая на них, Питер Шелтон знал, что старый Чарли, его прадед, видел то же самое.

Все живое меняется, меняется куда быстрей, чем камни, подумалось ему. Теперь здесь другие деревья, другой кустарник и трава, и он, потомок Чарльза Шелтона, плоть от его плоти, во многом не похож на предка. Старый Чарли был младшим штурманом, подневольным человеком, у которого десять начальников, а он, Питер, – капитан! Только Бог над ним, и он волен плыть куда захочет, в Индию, Китай или на поиски сокровищ инков. Должно быть, Чарли очень хотелось отправиться к древнему городу Мачу-Пикчу, к перевалу, где стоит воин-ягуар, и к загадочному водопаду… Хотелось, но сделать этого Чарли не мог. Зато оставил потомкам завещание, и теперь он, Питер Шелтон, пройдет дорогой инков и отыщет их богатства. Бог молчит – значит, не запретно его желание!

Два дня ушло на перевозку с «Амелии» необходимых припасов. Склад набили солониной, мукой и вяленой рыбой, вином и маслом, взятыми на испанском корабле, бочками для воды, бочонками с порохом и мешками с пулями, запасными мушкетами и инструментами, бутылями рома и кухонной утварью. Еще там были ящики с расхожим товаром, какой всегда держали на судах компании, плававших у населенных индейцами берегов. Краснокожие испанцев не любили и с охотой помогали их врагам, особенно если те не скупились на подарки. Бусы из цветного стекла, дешевые пестрые ткани, стальные ножи и топорики, одеяла и фляжки, огниво для разжигания костра, маленькие зеркальца, серьги и медные браслеты – все это стоило недорого, а пользу приносило большую. Конечно, враг моего врага – друг, но тот, кто делает подарки, друг вдвойне.

Когда поставили частокол из неошкуренных стволов, Шелтон с Батлером и Беллом отправились на корабль. Нужно было проверить, хорошо ли закреплены орудия на пушечной палубе, надежно ли укрыты от дождей порох, парусина, крупа, мука и другие припасы, прочно ли держат якоря, и нет ли в трюме следов воды. Заодно они собирались пройти на шлюпке вдоль берега бухты и выбрать место для кренгования корабля – дело обязательное перед отплытием с острова, но терпящее до весны. В лагерь Питер вернулся только вечером и не успел добраться до хижины, где устроили офицерскую кают-компанию, как хлынул ливень. Усталый и промокший, он сбросил камзол, повесил его у печки и сел к столу, на котором его и Батлера уже ждали котелок с рыбной похлебкой, свежеиспеченный хлеб и кувшин испанского вина. Мур стоял за его спиной с подносом: две чарки рома, два сухаря на закуску и подсвечник с толстыми свечами.

Они выпили, и первый помощник промолвил:

– Господь к нам милостив. В очаге – огонь, над головою – крыша, а на столе – еда и выпивка. Милостив, клянусь всем серебром Потоси!

Принялись за похлебку, запивая ее кислым испанским. Вошел Мартин Кинг и, пожелав приятной трапезы, подсел к столу. Вид у него был озабоченный.

– Что случилось? – поинтересовался Шелтон между двумя глотками вина.

– Явился старик – тот, что в советниках у Коршуна.

– У Кондора, – поправил капитан. – Имя вождя надо помнить. Кондор, Парящий над Облаком. Он здесь главная шишка, как губернатор на Ямайке.

Мартин улыбнулся:

– А старик, должно быть, его генерал и первый заместитель. Пришел с четырьмя воинами, и они слушались его, как новобранцы сержанта. Только что каблуками не щелкали.

– Щелкать каблуками – это признак… как ее… цивилизации, – заметил Батлер. – У нас есть каблуки, а у индейцев – только голые пятки.

Шелтон отставил пустую чарку и повернулся к Мартину.

– Значит, приходил старик… И что ему надо?

– Тебя. Как он выразился, ему хочется услышать новости из большого мира. О Британии, Испании и других странах белых людей, о том, почему мы враждуем с испанцами, и о боге, погибшем на кресте. Очень его интересует, как одному и тому же богу можно поклоняться по-разному. Я стал объяснять ему, чем наша церковь отличается от католической, но не уверен, что он понял.

– Я вижу, у вас был очень содержательный разговор, – промолвил капитан, пережевывая краюху хлеба. – Зажги свечи, Мур… что-то стало темновато, ложку до рта не донести…

Кок выполнил распоряжение. Задумчиво глядя на пламя свечи, Шелтон произнес:

– Старик видел наш лагерь, видел, что мы уже устроились. Пора нанести визит вежливости и вручить подарки. Завтра я отправлюсь к вождю. Мартин, ты пойдешь со мной. Еще Айрленд, Джонс, Пим и Брукс. Лагерь останется на Батлера.

– Что я должен делать, если вы не вернетесь? – спросил первый помощник.

– Мы вернемся, Дерек. Ты же сам сказал, что Господь к нам милостив.

Они закончили ужин в молчании. Мур получил разрешение удалиться, за ним ушел Батлер, ворча, что его старые кости требуют покоя. Шелтон подбросил хвороста в очаг. От его камзола валил пар.

– Когда-нибудь я стану, как ты, капитаном, – негромко произнес Мартин Кинг. – Я буду плавать на судне компании, нести ответственность за груз и команду, и слово мое будет точно божий глас… К этому нужно подготовиться, и потому ответь мне, Питер: как ты выбрал парней для опасного дела? Для этого похода к вождю?

– Ты не спрашиваешь, почему первым я выбрал тебя? – с улыбкой сказал Шелтон.

– Не спрашиваю. Пока мы вместе, я всегда буду стоять за твоей спиной.

Улыбка Шелтона стала еще шире.

– С пистолетами в руках, брат?

– Или с клинком и кинжалом. Клянусь в том жизнью Лиз!

Питер стиснул его запястье:

– А я клянусь, что пока мы вместе, ты будешь возвращаться к Лиз целым и невредимым. – Помолчав, он добавил: – Постарайся, чтобы так было всегда – и в те дни, когда ты станешь капитаном.

В хижине воцарилась тишина. Они редко говорили о своих чувствах – в семье Кингов и у мужской половины в роду Шелтонов это было не принято. В отличие от их женщин, словоохотливой и открытой испанки Исабель и нежной тихой Амелии, скончавшейся от горячки после рождения Лиз. Питер никогда не говорил сестре, как дорога она ему и как он ее жалеет – ведь она росла без заботы матери, без ее поцелуев и ласковых прикосновений ее рук… Но Лиз, возможно, в этом не нуждалась – нравом она пошла в бабку-испанку, была своевольной, острой на язык, и если кого и слушалась, так только донью Исабель. Бабка умерла, когда Лиз было десять, и вот тогда она по-настоящему осиротела.

Мартин нарушил тишину.

– Я хочу спросить, почему ты выбрал Берта Айрленда, Пима, Брукса и Палмера Джонса, – промолвил он. – Почему именно их, Питер?

– Потому что они не будут пялиться на индейских девиц, даже если те бегают голышом, – ответил Шелтон. – Берт стар, не слишком интересуется женщинами и хорошо знает индейские обычаи. Брукс тоже не молод, ему почти пятьдесят, он молчалив и сдержан. У Палмера Джонса семья на Ямайке, и он никогда не бегает к девкам – боится подхватить французскую болезнь. Ни один из них не станет заигрывать с индеанками, не оскорбит их мужей, отцов и братьев.

– А Пим? Пим ведь молод и хорош собой!

– Пим мне предан, как и ты. Я плавал с его отцом еще на старой «Амелии»… Достойный был человек! Пим такой же. Если я велю ему глядеть только на носки сапог, он так и сделает.

– Я понял, – сказал Мартин после недолгой паузы. – Капитан должен знать своих людей, знать, на что они способны и к чему пригодны. Знать, на кого можно положиться… Ибо мы странствуем в дальних краях, а это – дело опасное.

– Тогда запомни еще одно. – Питер прислушался к шелесту дождя, встал и набросил на плечи камзол. – У капитана, Мартин, должны быть близкие люди в команде. Лучше пять-шесть, а если стольких нет, то хотя бы один. Тот, кто стоит за его спиной и держит руки на пистолетах.

Будто подтверждая его слова, где-то в лесу протяжно вскрикнула птица.

* * *

За валунами, торчащими у лесной опушки, нашлась тропинка. Капитан шагал первым, за ним – Мартин Кинг и четверо матросов, тащивших корзины и мешки с подарками. Утро выдалось погожее, но в лесу было сыро и зябко после ночного дождя. Где-то наверху, в кронах деревьев, щебетали птицы, на камнях грелись ящерицы, но других проявлений жизни Шелтон не заметил. Здесь явно не водились крупные животные, кроме принадлежащего индейцам домашнего скота. Остров был невелик – слишком малая территория для хищников и травоядных, но вполне подходящая людям. Скорее всего, их кормило море.

– Мы обогнули остров с востока, а тропа ведет на запад, – сказал Кинг. – Странно!

– Я думаю, здесь не одно поселение, – бросил, не оборачиваясь, Шелтон. – Хотя в записках прадеда об этом не сказано, там говорится только о деревне на восточном берегу.

– Прошел уже целый век… – пробормотал Мартин. – Индейцы могли переселиться или их стало больше…

– Или к ним прибилось много беглецов, – добавил капитан. – Если в Перу те же порядки, что в Панаме и Новой Испании, индейцам живется несладко.

– Я слышал, сэр, что у этих индейцев была такая же великая держава, как в Новой Испании, – подал голос Пим. – Что у них был король, и каменные дворцы, и неприступные крепости, и тысячи воинов… Это правда?

– Да, – подтвердил Шелтон. – Так и было – полтора столетия назад.

– Чем же их взяли испанцы?

– Пушками, порохом и стальными клинками, – ответил капитан. – А более того – обманом, хитростью и наглостью. И теперь нет великих инков, а в Лиме сидит испанский вице-король.

Они миновали два ручья с чистой водой и прошли еще около мили, преодолев вброд неширокую речку. Сразу за ней деревья и заросли кустарника расступились, открывая вид на западное побережье острова. Тут и там на вытоптанной земле были разбросаны хижины, загоны для скота, сложенные из валунов грубые очаги, навесы, под которыми сушились сети и вялилась рыба, сараи на столбах, укрывавшие большие пироги и рыболовное снаряжение. За деревней лежала луговина, где паслись животные, похожие на крупных овец с длинными шеями, в загонах на дальней окраине хрюкали свиньи, а рядом виднелись огороды – во всяком случае, там что-то росло и зеленело, и в земле копались женщины[30]. Со стороны океана деревню прикрывала такая же каменная гряда, как в бухте, где бросила якорь «Амелия»; должно быть, эти нагромождения камней были типичной деталью берегового пейзажа.

– Не двигайтесь, – сказал Шелтон. – К нам идут араваки.

Должно быть, их заметили еще в лесу – из-за деревьев выступили шесть лучников, а со стороны поселка приближалось несколько дозорных с копьями и дубинками. Их вел воин в наголовной повязке с перьями грифа. Когда он приблизился, Питер разглядел татуировку на его груди – морду ягуара с оскаленными клыками.

– Мы пришли к вашему вождю, к Кондору, Парящему над Облаком. Я хочу закрепить нашу дружбу, вымолвить слова почтения и поднести подарки, – произнес капитан на безукоризненном испанском. – Эти храбрые воины отведут нас к вождю?

– Если вождь пожелает вас видеть, – также по-испански ответил старший из араваков. – Ждите здесь.

Он ушел со своими воинами, но лучники остались. Шелтон разглядывал обитателей деревни – тащивших легкое каноэ рыбаков, женщин, разжигавших костры, пожилого аравака, который плел сеть из волокон лианы, ребятишек, с криками бегавших среди загонов и хижин, кормившую свиней старуху, юношу-пастуха и удивительных животных на лугу – кажется, старый советник вождя назвал их ламами?.. Поселение выглядело многолюдным, в нем жили пять-шесть сотен человек, и не все принадлежали к племени араваков. Те выделялись ростом, татуировкой и крепкой мускулатурой, но были и другие люди, коренастые и невысокие или более стройные, тонкие в кости и с кожей посветлее, чем у араваков. «Беглецы и потомки беглецов, – подумал Шелтон. – Они бегут сюда, на край света, бегут от жестокости испанцев, как некогда убежал Пиуарак, благородный инка. Есть ли среди них его потомок?.. Знает ли он дорогу к сокровищам?.. Захочет ли поделиться этой тайной с правнуком старого Чарли?..»

– Они разные, – произнес Мартин, прервав размышления капитана. – То есть я хочу сказать, что есть араваки и есть те, кто выглядит иначе.

– Что удивительного, сэр? – буркнул Айрленд. – Уж я-то повидал индейцев на своем веку! В Вирджинии, Новой Испании и Юкатане всяких племен, что блох на собаке, и различны они видом, речью и обычаем. Есть такие уроды, что не приведи господь! А есть пригожие, и девки у них…

Капитан прочистил горло. Парусный мастер стушевался и замолк.

– Насчет девиц все помнят? Ни у кого не чешется в штанах?

– Что нам их девки, сэр, – степенно молвил Палмер Джонс. – А вот с хрюшками ихними я бы пообщался! Страсть как хочется свежатинки!

– Надеюсь, наши дары не останутся без ответа, – усмехнулся капитан. – Если будет свинья, ты, Палмер, ее понесешь.

– Только не слопай по дороге, – добавил Пим. – Я тоже не откажусь от свининки.

Они болтали и пересмеивались в некотором напряжении, помня о лучниках и нацеленных в спину стрелах. Если не считать ножей, оружия не было ни у кого. Так приказал капитан, пообещав, что все вернутся целыми и невредимыми. Они верили своему капитану.

Возвратился воин с ягуаром на груди и знаком приказал следовать за ним. Моряки зашагали по запутанным тропкам между жилищами и загонами; взрослые обитатели деревни с изумлением смотрели им вслед, дети с визгом разбегались. Должно быть, у белых бородатых людей, закутанных в странные одежды, была в этих краях дурная слава.

– Мы, как хорьки в курятнике… – пробормотал Мартин.

– Не переживайте, сэр, – откликнулся Айрленд. – Клянусь Господом, бусы и сережки поправят дело!

В центре селения была овальная утоптанная площадка со следами кострищ. По ее краю полукругом стояли несколько хижин и большой навес на резных столбах с изображениями каких-то фантастических животных. Пол из грубых досок – или, точнее, помост, приподнятый на половину ярда – был устлан циновками и яркими шерстяными коврами; красные, оранжевые и коричневые полосы и узоры чередовались на них в строгом, освященном традицией порядке. Навес, открытый с трех сторон, с четвертой имел плетенную из лозы стену, на которой были развешаны копья, гарпуны, луки, набитые стрелами колчаны, ножи и дубинки со вставленными в утолщение каменными или костяными остриями. В этом первобытном арсенале Шелтон с удивлением разглядел обломок шпаги и два старинных испанских мушкета – правда, ржавых и без запальных кремней.

Вождь, обнаженный до пояса, расположился, скрестив ноги, на невысоком табурете, и такой же был приготовлен для Шелтона. Устроившись на нем, капитан склонил голову и, глядя в суровое непроницаемое лицо Кондора, произнес:

– С твоего позволения, вождь, мы устроили лагерь у соленой воды, где стоит мой корабль. Теперь, когда у нас есть жилища и защита от ветра и дождя, я пришел в твой дом с дарами. Прими их в знак моего уважения.

Что-то промелькнуло в глазах индейца – усмешка?.. намек на веселье?.. Как бы стирая его, Кондор провел по щекам широкими ладонями и молвил:

– Вижу, Шел-та, Пришедший с Моря, ты уже гораздо лучше знаешь речь испанцев. Сейчас я слышу голос мужчины, а прежде ты говорил, как дитя, не ведающее многих слов. Или то была хитрость?

– Хитрость, – подтвердил Шелтон. – Думаю, твой шаман сказал тебе о ее причинах.

– Шаман?.. – Вождь на секунду задумался. – А, Уильяк Уму! Его ты назвал шаманом! Нет, он не из тех, кто бьет в бубен и прыгает у костра! Он просто мудрый человек – разум его быстр, как прыжок ягуара, а потому к его советам стоит прислушаться. И он утверждает, что у тебя, Шел-та, Пришедший с Моря, один язык, не знающий лжи. – Кондор вдруг усмехнулся. – Конечно, когда ты не хитришь!

Две юные девушки принесли большой глиняный кувшин и деревянные чаши. Напиток – вероятно, местное пиво – был кисловатым, с резким запахом, и содержал немного алкоголя. Одна из девиц, не удержавшись, потрогала светлые волосы Мартина и прыснула в кулачок.

– Акату и Асана, мои глупые дочери, еще не подарившие мне внуков, – сказал вождь. – Только и умеют смеяться и разливать кашири. А это, – Кондор повернулся к человеку с мордой ягуара на груди, молча сидевшему за его спиной, – это Оропана, один из тех, кто ведет в бой моих воинов. У него твердое сердце и сильная рука.

– Я рад, что встретил его, – произнес Шелтон и назвал имена своих спутников. Впрочем, Мартин Кинг тут же сделался Кину, Чьи Волосы из Облака, а Берт Айрленд – Ара-сибо Нож в Крови. По своим прошлым контактам с индейцами Шелтон знал этот обычай давать прозвища, иногда удивительно точные и меткие. Каким-то образом Кондор распознал в Айрленде воина, лишившего жизни многих врагов, а потому наградил почетным именем.

Пришло время для подарков. Самым ценным считались изделия из металла, и Шелтон не поскупился: большой котел, три котелка поменьше, полдюжины топоров и двадцать ножей. К этому были добавлены пара рулонов пестрой ткани, латунные браслеты, ожерелья и серьги из цветного стекла, а также особый дар для вождя – тяжелый тесак в ножнах и перевязь, расшитая серебряной нитью. При виде этого оружия глаза Кондора сверкнули, он обнажил лезвие, проверил его остроту и довольно кивнул. Потом вместе с Оропаной принялся разглядывать топоры и ножи, постукивая их друг о друга и прислушиваясь к звону стали.

– Ножи лучше испанских и длиннее на два пальца, – одобрительно произнес он. – Хорошие клинки! Их делают там, где ты живешь?

– Нет, вождь. Мой предок переселился с большого острова за океаном на остров поменьше, что лежит в теплом море за этим материком. – Шелтон показал на восток. – Теперь мы живем там, а ножи и топоры делают на нашей старой родине. И они в самом деле лучше испанских.

– Ты щедр, – молвил Кондор, оглядывая разложенные перед ним богатства. – Чего ты хочешь за эти дары?

– Ничего. Мы отдаем их тебе в знак уважения и дружбы и еще за то, что ты позволил мне и моим людям жить на твоей земле, пока море не станет спокойнее. Но нам нужна пища, плоды, маис, мясо, рыба и напиток, который ты назвал кашири. Я готов платить за это. У нас есть украшения, ткани, одеяла, железные инструменты и много других полезных вещей. Хочешь ли ты их получить?

Некоторое время вождь размышлял и обменивался с Оротаной короткими фразами. Затем повернулся к стене с висевшим на ней оружием, вытянул руку к неисправным мушкетам и, прищурившись, сказал:

– Гром-палки ты тоже готов обменять на плоды и мясо?

– Твои воины умеют стрелять из этого оружия?

– Да. Некоторые.

Шелтон удивленно приподнял бровь. Кинг за его спиной с сомнением хмыкнул.

– Тогда ты знаешь, что мушкет бесполезен без пуль и пороха.

– Знаю, – подтвердил вождь. – Знаю и дам много мяса, рыбы и маниоки за боевой припас. Три свиньи за бочонок пороха величиной с этот кувшин. – Он поглядел на сосуд с кашири и заметил: – А почему мы не пьем? Это виноваты мои ленивые дочери! Загляделись на тебя, Шел-та, Пришедший с Моря, и на Кину, Чьи Волосы из Облака! Совсем забыли, что гостей нужно угощать!

Девушки с темными глазами лани тут же наполнили чаши. Им было, видимо, лет шестнадцать-семнадцать, и Шелтон с трудом отвел взгляд от нагих упругих грудей и стройных бедер. Куда смотрели его спутники, лучше было не проверять. «Слаб человек! – подумалось ему. – Особенно после нескольких месяцев в море».

– Ты получишь десять мушкетов, – произнес он, глотнув из чаши. – По две свиньи за мушкет, три – за порох, и две – за мешок с пулями. Но свиньи должны быть большими.

Кондор совсем развеселился.

– Очень большими? Величиной с яботу? Или с итаубу?

Что такое итауба и ябота, Питер не знал, а потому, хлопнув себя по груди, внес уточнение:

– Моего веса. Этого хватит.

Девушки принесли небольшие низкие столики, два блюда с запеченными поросятами, вареную маниоку и тазы с водой для омовения рук. Судя по всему, араваки отнюдь не являлись примитивным племенем; возможно, кое-какие обычаи они восприняли от более цивилизованных беглецов с севера. На вопрос Шелтона вождь пояснил, что его племя живет оседло с давних времен и занимается земледелием, отличаясь от кочевых охотников джунглей. Другими важными промыслами были рыболовство и разведение скота; кроме того, араваки часто посещали материк – ради мяса и шкур животных, меда диких пчел и ярких птичьих перьев.

Мореходы набросились на жаркое, запивая свинину кашири. Маниока была им знакома, и Берт Айрленд, попробовав ее, кивнул и буркнул, что можно есть, сок отжат и приготовлено отлично. Что до капитана, то он на еду не налегал, ибо была еще тема для беседы: за трапезой они с вождем обсудили, сколько рыбы, маниоки, маиса и сушеного мяса отдадут араваки за нож, котелок, топор и другие изделия. Кондор не спешил; похоже, ему нравилось торговаться. Временами он что-то подсчитывал с помощью камешков, советовался с Оротаной или посылал Акату, старшую из дочерей, к каким-то людям, и она, вернувшись, шептала ему в ухо.

Солнце давно уже перевалило за полдень, а девушки всё несли и несли новые яства: жареную рыбу и моллюсков, мед с кукурузными лепешками, творог из молока лам. Айрленд, Джонс и Брукс не пропускали ничего, но Мартин уже постанывал от сытости, а веки Пима смежились. Внезапно он повалился на бок и тихо засопел – под едкие замечания Берта Айрленда, что молодежь пошла не та, дрыхнет с кувшина индейского пива, от коего он даже в младенчестве не захмелел бы. Молчальник Брукс кивнул, а Палмер Джонс поддержал мысль Берта довольным урчанием и навалился на кукурузные лепешки.

Лепешки и правда были хороши. Сжевав одну и закусив медом, Питер осведомился, где же мудрый Уильяк Уму – ведь старик приходил в их лагерь и хотел с ним повидаться. Это в будущем, произнес Кондор и неопределенно повел рукой. Оротана рассмеялся и заметил, что мудрый человек знает то, что еще не случилось: Уильяк Уму понимал, что вождь иноземцев вначале придет к вождю араваков, и они будут торговаться из-за ножей, ожерелий и свиных хвостов, а это мудрецу неинтересно. Ибо глаз орла не видит корма собаки, добавил Кондор, но собаке тоже надо есть и пить. С этими словами он подмигнул Акату, и та наполнила чашу отца.

Ближе у вечеру воины принесли ответные подарки: двух только что заколотых свиней, корзины с маниокой и копченой рыбой, пять больших горшков кашири, кувшинчик с медом. Еще – длинный яркий ковер из шерсти ламы и плетеные циновки для пола.

– Твоя щедрость не рассчитана на наши руки и спины, – сказал Шелтон. – Нам не донести все это.

– Нести не надо, – откликнулся вождь и велел пригнать лам. Когда их нагрузили корзинами, горшками и мешками и индейцы-погонщики взялись за ремни поводьев, Кондор бросил взгляд на солнце, низко висевшее над горизонтом, и прошептал в ухо Шелтону: – Не хочешь ли заночевать в хижине моих дочерей? Ты им очень понравился.

– Как? Обеим сразу? – пробормотал ошеломленный капитан.

– Если ты не уверен в своих силах, можно оставить Кину Чьи Волосы из Облака. – Вождь усмехнулся. – В таком деле два молодых воина надежнее, чем один.

– Не думаю, что мне нужна помощь, когда девушки так юны и прекрасны, – сказал Питер. – Однако я должен смирить свои желания и отказаться от них.

– Почему? – Кондор был явно огорчен.

– Потому что мои люди скажут: наш вождь получил девушек, и мы тоже хотим. Они долго были в море и изголодались по женскому телу… Хорошо ли будет, если они примутся тащить в кусты жен, сестер и дочерей араваков?

– Будет плохо. К нам придет Канаима, дух вражды и мести. – Вождь сделал странный жест – должно быть, отвращающий беду. Потом сказал: – Ты молод, Шел-та Пришедший с Моря, но ты мудр. Пусть сегодня Акату и Асана поскучают в своей хижине. Но что ты станешь делать, если они наткнутся на тебя в лесу? Или в укромном месте в скалах?

– На помощь точно звать не буду, – ответил Шелтон и покинул селение.

Погонщики вели лам по узкой тропе, животные терпеливо тащили груз, перебирались через ручьи, расплескивая копытами воду. Мартин Кинг и четверо мореходов, отдуваясь и еле шевеля ногами после сытной трапезы, шагали налегке, только Пим нес драгоценный кувшинчик с медом. Капитан замыкал процессию. Он был бодр и доволен собой – во-первых, потому, что дружба с индейцами укрепилась, а во-вторых, он смог не поддаться искушению, хотя было оно сильным. И теперь, куда бы Питер Шелтон ни бросил взгляд, мерещились ему в лесной чаще нагие груди и темные страстные глаза юных дочерей вождя араваков.

Остров Мохас. Июнь – август 1685 года

Текли дни, проходили ночи, улетали недели, месяц сменялся месяцем. Временами на остров налетал шторм, ветер с океана гнул деревья, проливались дожди, волны с грохотом накатывали на берег. Жизнь замирала. Мореходы грелись у очагов, играли в кости, вспоминали походы в Панаму, плавания у берегов Эспаньолы, гостеприимные кабаки Тортуги и Порт-Ройяла. Только вахтенная команда на мокрой палубе брига была начеку – следили, чтобы в шторм «Амелию» не сорвало с якорей.

В другие дни погода была прохладной, но ясной, море мирно рокотало у скал, по небу плыли сизые облака, но дождем не проливались, уходили на северо-запад, чтобы напитать влагой далекие земли Китая или, может быть, Индии. В лесу щебетали птицы, скользили меж бугристых корней ящерицы, какие-то мелкие животные – возможно, мыши – возились в опавшей листве, а иногда высоко в небесах парил пернатый хищник, гриф или орел. В такие дни араваки спускали в воду большие лодки-итаубы, гребли в океан, на закат, били острогами крупную рыбу. С малых лодок, что назывались ябота, тоже рыбачили, но в прибрежных водах и проливе, отделявшем Мохас от большой земли. Пролив был шириною семнадцать миль и изобиловал рыбой, в том числе мелкими акулами. Крупные водились в океане, и эта опасная добыча считалась у араваков самой почетной. Несомненно, они были народом вод, а не гор и лесов, и обращались с веслом с ловкостью прирожденных мореплавателей.

Море кормило их с неизменной щедростью, и араваки не знали голода, хотя жителей в трех деревушках на маленьком острове насчитывалось больше тысячи. Кроме поселений на восточном и западном берегах, около питающего речку подземного ключа стояли два десятка строений, совсем не похожих на аравакские хижины. Приподнятые на сваях, с полами и стенами из вытесанных вручную досок, с каменными очагами и просторными верандами, которые зимой закрывали циновки, эти дома словно перенеслись на далекий остров из более цивилизованных и благодатных мест. В них была мебель – старая, но сделанная с большим искусством и явно не на Мохасе; были глиняная посуда с причудливой росписью и ковры из птичьих перьев; были изображения бога Солнца – небольшие золотые диски, украшенные изумрудами и рубинами. Обитатели этих домов носили белые туники, сандалии и наголовные повязки и в отличие от араваков обходились без татуировок. То был поселок изгоев – не просто сбежавших от жестокости испанцев, но тех, кто не желал примириться с их властью, помня о своем былом могуществе. Здесь жил старый Уильяк Уму, один из потомков Пиуарака.

Через пару недель Питер Шелтон знал каждый поворот тропы, ведущей к его дому. Сначала – до мелководной речушки, затем – вверх по течению до переправы из плоских камней; там – на другой берег, и дальше, через пальмовую рощицу, которую речка огибала широкой дугой, к темному глубокому водоему среди скал – со дна его били родники, единственный надежный источник пресной воды на острове. Зимой, в сезон дождей, были еще ручьи, и река поднималась на фут сравнительно с жарким периодом, но водоем был всегда одинаков: полная прохладной влаги базальтовая чаша шестнадцати ярдов в диаметре. За нею лежала вымощенная камнем квадратная площадка, и с трех ее сторон поднимались дома. Двадцать два строения, но только в девяти обитали люди.

Память Уильяка Уму была превосходной, и временами, сидя с Шелтоном на веранде, он перечислял родословные тех, кто некогда жил в селении, чей род угас или положил начало новому роду, но уже аравакскому. Первые беглецы с севера были в основном сыновьями Атауальпы от его многочисленных жен; они явились на Мохас со своими женщинами и слугами, прихватив кое-какое добро. Их потомки роднились между собой, но девушек брачного возраста не хватало; одни искали подруг инкской крови на континенте, другие, забыв о былом величии, шли к аравакам. Три из девяти семей, оставшихся в селении, происходили от Пиуарака, другие – от его сводных братьев Виракочи, Уамана и Отаномы, но все они, включая старого Уильяка Уму, уже не были чистокровными инками – аравакская кровь, хоть капля, текла в их жилах, делая скулы шире, кожу – темнее, сложение более крепким и мускулистым. Что, однако, не мешало этим людям чтить своих богов и хранить свои обычаи и свой язык. Многие из них отправлялись в Лиму, Гуаякиль и другие города испанцев, втайне жили среди них, и причин к тому было множество: лучше узнать врага, поклониться могилам предков, вознести молитвы в святых местах, отыскать родичей или найти супругу. Но с каждым годом в колонию на Мохасе приплывало все меньше и меньше людей с материка – за полтора столетия инки растворились среди племен, некогда покоренных ими, а девушки самых знатных семейств стали женами и наложницами испанцев.

Об этом рассказывал Уильяк Уму долгими зимними вечерами. Еще он говорил об араваках, о том, что этот народ включает много разных племен, обитающих большей частью на северо-востоке, у большой реки, о которой в стране инков только слышали, но не видел ни единый человек – Шелтон решил, что это Ориноко. Араваки жили там еще до появления испанцев, строили лодки, ловили рыбу, возделывали поля в джунглях и сражались с дикарями карибами. Но была у этого народа и южная ветвь, чьи земли входили в империю инков, а воины считались одними из лучших в инкских армиях. Кондор и его соплеменники принадлежали к этим южным аравакам, к тем, кто покинул большую землю ради островов в океане. Берег материка, стиснутый горами и солеными водами, не слишком гостеприимный – дожди редки, плодородных земель немного, только в долинах рек, разделенных каменистыми пустошами. Выше, в горах, жизнь тоже тяжела – лишь привычный человек способен дышать там полной грудью и трудиться на полях и в рудниках. Климат островов более мягкий и влажный, но не все они годятся людям, так как не всюду есть пресная вода; Мохас – это дар богов для араваков и тех изгнанников, которых они приютили. Но надолго ли?.. Пока испанцы их не трогают, зная воинственность араваков, но что случится в будущие годы?.. Боги инков умерли, и не приходится ждать от них защиты…

Так говорил Уильяк Уму, потомок великого инки, но чаще он расспрашивал Шелтона о вере и обычаях белых людей, об их городах и строительном искусстве, о землях, которые им подвластны, и о различиях между народами, живущими за океаном. Мир обширен, и разве вашим племенам не хватает земель и богатств на востоке? – спрашивал Уильяк Уму. Зачем вы приплыли сюда на своих огромных лодках с высокими мачтами? Почему отняли власть у инков, захватили их сокровища и земли, перебили ради золота тысячи индейцев, не отличая мужчин от женщины, воина от мирного землепашца? Испанцы, и англичане, и все другие белые поклоняются Богу, погибшему страшной смертью на кресте и потом восставшему из мертвых… Это добрый справедливый Бог, как утверждают испанские священники, и еще говорят, что принял он муки за всех людей, дабы очистить их от алчности, гордыни и жестокости и от других грехов, таких, как убийство, зависть, предательство и тяга к плотским наслаждениям. Но правда ли это?.. Ведь испанцы предают и убивают ради золота, и не только великий инка был ими убит, но и собственный их предводитель[31], тот, кто захватил Атауальпу. Почему же Бог терпит их бесчинства? Может, не бог это вовсе, а злобный демон, коего тешат убийства и страдания?.. Демон, которому приносят золото, окропленное кровью индейцев…

Питер не отличался религиозностью, но бывало, что после таких бесед он молил Господа укрепить его душу и просветлить разум. Ибо сказанное стариком было правдой – Бог не вмешивался в земные дела, не карал жестоких и не наказывал алчных – к примеру, лондонских банкиров, желавших разорить компанию «Шелтон и Кромби». Возможно, на том свете они будут гореть в аду, но на этом деньги, власть и сила были в их руках. Идея о посмертном воздаянии не слишком утешала капитана; он, конечно, являлся добрым христианином, но к тому же прагматиком. Символ его веры был прост: если не станешь трудиться и не поможешь себе сам, Господь не явит тебе милости.

Трудиться приходилось ежедневно, так как люди нуждались в его постоянных заботах. Жизнь текла по корабельным порядкам: дюжина часовых всегда находилась при оружии, еще пятеро несли вахту на корабле, и за охрану лагеря отвечали Батлер, Кинг и Белл, каждый в свой черед. Остальные занимались сбором хвороста, подносили воду из ближнего ручья, помогали коку, чистили котлы, укрепляли хижины или копали канавки для стока вод на случай ливней. У ручья стояли стражи из самых надежных людей, ибо заходить дальше в лес и беспокоить индейцев строго возбранялось; к ним наведывались раз в неделю, меняя товары из трюма «Амелии» на свиней, маниоку и рыбу. В эти походы Шелтон отправлялся сам, не забывая прихватить подарки для вождя, его семейства и старейшин племени. Очень пригодились испанские мушкеты, захваченные на корабле покойного Сабато; Шелтон обменял десяток, потом еще столько же на свиней, но пороха дал немного, пообещав, что, отплывая с острова, выделит Кондору три бочонка и мешки с пулями. Кроме полученного от индейцев, мореходы пополняли рацион охотой на птиц, а в ясные дни рыбачили в бухте. Питер старался занимать людей работой, памятуя, что праздность ведет к скуке, а скука – к недовольству и мятежу. Пока все было спокойно; даже задира Ник Макдональд и его дружки не давали повода к тревоге. Возможно, боялись расстаться с печенью у пыточного столба араваков.

Только хирургу Хадсону разрешалось ходить в любое время в индейские деревни на западном и восточном берегах. Стив Хадсон был человеком особенным, жадным до всего нового: новых пейзажей, новых животных, растений и птиц и, разумеется, до новых, еще невиданных людей, их быта и жилищ, ремесел, обычаев, еды и питья и способов, какими они добывали то и другое. Глядя на его зарисовки, индейцы решили, что он колдун, и укрепились в этом мнении, узнав, что он целитель. Кому-то он вправил вывихнутую лодыжку, кому-то залечил рану, кого-то избавил от лихорадки, в какой-то семье принял тяжелые роды, и теперь его слава была не меньшей, чем у вождя Шел-та, Пришедшего с Моря. Возможно, и большей – индейцы не раз просили Хадсона призвать добрых духов перед рыбной ловлей и сплясать магический танец. Правда, были трудности в общении – Хадсон плохо знал испанский. Но вскоре он выпросил себе в помощники Костакиса, а тот, не прошло и двух недель, заговорил на аравакском.

Теперь, с разрешения капитана, они бродили по острову и трем индейским деревушкам, и всюду были желанными гостями: хирург рисовал и лечил, грек расспрашивал стариков о былом величии их племени. Однажды он сказал Шелтону, что под рукой Кондора лишь малая часть араваков; тысячи пали в битвах с испанцами и двух восстаниях, которое поднял некогда великий вождь по имени Манко. После разгрома этих мятежей многие бежали в лес, что лежит на востоке за снежными пиками, и лес этот так велик, что тянется до атлантического побережья, и есть в нем большие реки, несущие воды в самую огромную из них, а та уже впадает в океан. Ориноко?.. – спросил Шелтон. Нет, поколебавшись, ответил Костакис. По словам араваков, эта река – мать всех рек, и так велика, что с одного ее берега не видно другого. Она течет в джунглях, полных ягуаров, ядовитых змей, водяных чудовищ, и на ее берегах живут люди тысячи племен. К этой реке ушли араваки, но, возможно, все они погибли, ибо там, кроме диких людей и чудовищ, обитают страшные лесные духи.

Шелтон решил, что это сказки. Правда, когда плыли на юг вдоль берегов материка, вблизи экватора в океан словно вливался мощный поток, отбросивший флотилию к востоку; воды там были желтыми, мутными и не очень солеными, так что какая-то река, пусть не столь огромная, в тех краях имела место. Так ли, иначе, но капитан, выслушав рассказ Костакиса, вскоре о нем позабыл; из всех рек, что текли в горах и лесах, его интересовала лишь одна, чье название было точно рев трубы и удар колокола. Урру-бамб! Урубамба, таинственная Урубамба… Должно быть, сотню раз он собирался спросить Уильяка Уму об этой реке, о подвесных мостах, перевале с грозным стражем и водопаде, скрывающем сокровище, но что-то останавливало Питера. Предчувствие неудачи?.. Страх, что старец, хоть был он потомком Пиуарака, не знает ничего о тайне инков?.. Или знает, но не захочет сказать?.. Лишь посмотрит на него с презрением и гневом, снова убедившись, что у белых людей, испанцев ли, англичан, бог и правда один, и имя ему – золотой телец!

Прежде всё казалось просто: доплыть до Мохаса, найти потомка Пиуарака и спросить… Скажет – ладно, а нет, поищем сокровища без него… Вот и нашел он этого потомка, видится с ним едва ли не каждый день, слушает его истории, рассказывает свои… Может встать прямо сейчас и отправиться к нему, ибо путь недолог: до речки, потом вверх по течению к переправе из плоских камней, и дальше, через пальмовую рощу, до водоема у скал и селения изгнанников… Миля, не больше! Подойти к Уильяку Уму и спросить… Но как?..

И мнилось Питеру, что как ни спроси, будет это предательством. Будет так, словно он втирался в доверие к старику, чтобы выведать секрет, слушал его истории, рассказывал свои, но делал это с тайным умыслом, ради золота. Точно как те испанцы, что полтора столетия назад обещали Атауальпе жизнь, а потом обманули его, ограбили и убили.

Он думал об этом, чувствуя себя Иудой, который вскоре продаст Христа за тридцать сребреников.

* * *

А время не стояло на месте, дни бежали, на смену июню пришел июль, затем последний зимний месяц в южном полушарии – август. Бури стихли, с неба уже не лило, словно из перевернутой бочки, и Шелтон велел приступить к кренгованию. Корабль разгрузили, подогнали в прилив к берегу, а когда морские воды отступили, бриг наклонился и лег бортом на вкопанные заранее бревна. Команда, вооружившись скребками, принялась удалять водоросли и ракушки, облепившие дно «Амелии», а Батлер, Белл и Палмерс Джонс осматривали корпус – не загнили ли доски, не разошлись ли где-то швы и нет ли других повреждений. Затем плотник развел костер, расплавил в котле смолу и, призвав на помощь пару расторопных мореходов, начал конопатить днище.

Корабль на суше – необычное зрелище, и Уильяк Уму пропустить его не мог. Он нечасто бывал в лагере и всегда с почетной стражей из трех-четырех воинов. Видимо, араваки считали, что потомок столь знатного рода должен выглядеть достойно перед белыми людьми, и ему, как и вождю, необходима свита. Может быть, этим воинам полагалось переносить старика через речку или поддерживать на лесной тропе, но Питер в этом сомневался – невзирая на годы, Уильяк Уму был бодр, энергичен и во всех домашних делах обходился без посторонней помощи. Так ли, иначе, но сейчас он пришел один, встал в дюжине ярдов от трудившейся в поте лица команды и долго смотрел, как чистят и конопатят корабль. Потом произнес:

– Искусная работа! Мои предки так не умели.

– Инки не плавали в океане? – спросил Шелтон.

– Плавали, но не на таких огромных лодках, как твоя, а на плотах из бальсы. Возили вдоль побережья скот, зерно и другие товары, чтобы в любой части страны было все нужное и никто не голодал. А однажды…

Уильяк Уму замолк, с интересом глядя, как корабельный плотник осторожно черпает из котла расплавленную смолу.

– Однажды?.. – переспросил Питер.

– Много, много лет назад, в правление великого инки Пачакути, его сын Тупак Юпанки отправился в море на заход солнца. Он плыл с большим флотом – десятки плотов, двадцать тысяч мужчин, опытные мореходы, отважные воины… Их не было целый год, и не все из вышедших в плавание вернулись. Тупак Юпанки рассказал, что они побывали на множестве островов, больших и малых, и одни были пусты, а на других жили темнокожие дикие люди, не всегда мирные, и потому приходилось с ними сражаться. Великий подвиг совершил Тупак Юпанки! За это инка Пачакути назвал его своим преемником.

Шелтон недоверчиво покачал головой:

– Ты хочешь сказать, что многие тысячи людей взошли на плоты и отправились в бурный океан, к таким далеким островам, что мой корабль плыл бы к ним два или три месяца? Но это невозможно! Плот не парусное судно, и первая же буря…

Старик усмехнулся:

– Не суди с поспешностью, Шел-та, Пришедший с Моря. Те плоты были огромны, длиннее и шире твоего корабля, и двигались силой ветра, с помощью мачт и парусов, хотя мачты не походили на эти. – Он вытянул руку к «Амелии». – Корабли белых людей твердые и пустые, словно ореховая скорлупа, и в бурю волны переворачивают их или разбивают. Плот из бальсы гибок, он поднимается и опускается вместе с волнами, а когда перетрутся веревки, соединяющие бревна, их можно заменить. Правда, есть другая опасность… Бальса – очень легкое дерево, но в долгом плавании бревна впитывают воду и тяжелеют. Плот становится неповоротливым.

Питер слушал, не веря своим ушам. В той стране, которую уничтожили испанцы, в сказочной державе, полной сокровищ и тайн, свершались океанские плавания! На долю секунды в его воображении возникла бесконечная череда плотов из гигантских бревен; один за другим они плавно всходили на крутую волну, вздымали к небесам мачты с парусами, ткань которых в ярких солнечных лучах казалась то алой, то розовой… Огромные плоты, связанные прочными канатами, и на каждом – целый поселок, сотни и сотни людей, больше, чем на самом крупном галионе…

Мираж промелькнул и растаял. Все же, подумалось Шелтону, мореплавание не такое простое занятие, и с помощью одних мачт и парусов океан не одолеешь. Кивнув в сторону брига, уже начавшего приподниматься на волнах прилива, он сказал:

– Конечно, и мой корабль двигается силой ветра, но плывет туда, куда я захочу. Я могу повернуть его в нужную сторону – для этого есть руль и особые снасти. Я могу увеличить или уменьшить скорость, подняв или спустив паруса. И с помощью карт, компаса и астролябия я знаю, где нахожусь, где земли, окружающие море, и каково расстояние до них. Люди Тупака Юпанки тоже умели это делать?

– Наверное. – Старик пожал плечами. – Но я не мореход и не могу объяснить, как поворачивали они плоты и управлялись с парусами. Думаю, Шел-та, теперь никто не ответит на твой вопрос. Больше нет огромных плотов, и искусство плавания на них – тайна. Потерянное знание.

– Одна из многих тайн инков? – спросил Шелтон. Сердце его дрогнуло.

– Одна из многих тайн, – повторил Уильяк Уму.

– Очевидно, есть и другие? Те, что известны тебе?

– Есть, Шел-та, но не будем о них говорить. – Бросив взгляд на корабль, старик произнес: – Слышал я, что у испанских галионов есть названия. У твоего судна тоже?

– Да, «Амелия».

– Это имя святой, которой вы поклоняетесь?

Шелтон покачал головой.

– Амелия была моей матерью.

– Была?

– Скоро уже двадцать лет, как ее нет с нами. Она не святая, но я знаю – она в раю и сидит у престола Божьего. – Питер перекрестился. – Она умерла, дав жизнь моей сестре, и в ее память назвали один из наших кораблей. Я был на нем капитаном… А этот бриг – новый, и тоже «Амелия».

– Достойно дать такому прекрасному судну имя матери, – промолвил Уильяк Уму после недолгих раздумий. – Но ты сказал – один из наших кораблей… Значит, у тебя их много?

– Не у меня, у моего отца. Он владеет торговыми судами, которые перевозят за океан ром, табак, сахар, ценное дерево и другие грузы. Он занимается этим много лет – покупает и старается продать с выгодой.

– Должно быть, твой отец – человек богатый и уважаемый. Да будет бог Солнце благосклонен к нему! – Старик поднял руки к заходящему светилу. – Но скажи, Шел-та, Пришедший с Моря, что делает сын такого почтенного торговца в наших краях? Ты объявил себя врагом испанцев… Хочешь воевать с ними? Хочешь топить их корабли? Хочешь отнять у них золото и серебро?

– Если придется, не откажусь, – ответил Шелтон. Душу его терзали сомнения – спросить?.. не спросить?.. Он открыл было рот, но Уильяк Уму опередил его и, кивнув на корабль, произнес:

– Это судно – не торговое, это боевой корабль. Прощай, Шел-та, Пришедший с Моря. Я должен поразмыслить над тем, что ты рассказал.

Старик повернулся и зашагал к лесу.

Следующий день, выпавший на конец августа, был воскресным, и капитан решил отслужить благодарственный молебен и дать команде отдых. Зимовка завершилась без конфликтов с индейцами, люди были здоровы, корабль – в порядке; скоро, скоро «Амелия» распустит паруса, покинет Мохас и отправится на север, к берегам Перу. А там – в горы, к реке Урубамбе и перевалу с каменным воином-стражем… «Будет ли у него проводник?.. – думал Шелтон. – Или придется идти, полагаясь лишь на записки прадеда?..»

Службу провел Дерек Батлер, который лучше других разбирался, как и за что благодарить Господа. Закололи двух свиней, Мур приготовил праздничный обед, команде выдали испанского вина и рома; хмельное, как обычно, развязало языки, начались похвальба и пьяные песни. Кто плясал, едва переставляя неверные ноги, кто мерялся силой, бросая камни и перетягивая канат, кто не мог оторваться от вертела с жарким или от кружки горячительного. Вахтенные, которым рома досталось лишь губы омочить, смотрели с завистью на подгулявших приятелей, освежались кислым вином, но службу несли исправно: четверо – у частокола, двое – на пляже у шлюпок. Том Белл, хоть прикладывался со всеми наравне, каждый час обходил лагерь, проверяя посты; впрочем, он принадлежал к тем счастливцам, кого даже ром, поднесенный дьяволом, с ног не свалит.

К ночи веселье утихло, сменившись раскатистым храпом, треском поленьев в догоравших кострах и мерным негромким рокотом волн. Капитан, сбросив камзол, сидел в своей хижине, вслушивался в перекличку часовых, смотрел, как тает воск в свечах. Он выпил совсем немного; эта привычка проистекала из заповеди Питера Шелтона-старшего, гласившей, что капитан всегда должен быть трезв – особенно когда другие пьяны. Он вспоминал вчерашний разговор со старым инкой, размышляя о причинах нерешительности, столь не свойственной ему. Чем-то старик походил на деда, под твердой рукой которого вырос Питер, и эта мысль не давала ему покоя. Уильяк Уму и Шелтон-старший были такими разными! Жизнь инки проходила в изгнании на краю света, хотя он, возможно, посещал Лиму и другие города – ведь испанский он знал превосходно! Но в любом случае он провел на Мохасе долгие годы, и его существование было таким же тихим, таким же лишенным ярких событий, как бытие затворника-монаха.

Офицер королевского флота Питер Шелтон жил будто в ином измерении, столь не похожем на Мохас, что казалось: общее между этими мирами лишь твердь земная да окружающий ее морской простор. Возможно, еще солнце, луна и звезды – впрочем, звездное небо на Мохасе очень отличалось от того, что украшает ночи Англии, Франции, Испании и прочих стран Европы. Шелтон-старший служил королеве Елизавете, а затем королю Якову[32], вышел в отставку лет в сорок, лишившись руки в сражении с французами, и переселился в колонии, в Порт-Ройял на Ямайке. Он прибыл туда с небольшим капиталом и патентом капера, то есть королевского пирата, купил подходящее судно, набрал команду головорезов и грабил испанцев на суше и на море с большим успехом. Со временем он разбогател и сделался уважаемым членом Берегового братства, получив прозвище Однорукий Пит. В 1625 году, во время налета на Картахену, Шелтон похитил девушку-испанку Исабель Сольяно, женился на ней, не спрашивая согласия невесты, и вскоре стал счастливым отцом. Хоть Исабель пошла за него не по собственной воле, брак оказался удачным; жили они в любви и достатке, в поместье, которое Шелтон назвал Картахеной, и случившиеся в Англии бурные события их не коснулись[33]. Должно быть, Шелтон-старший родился под счастливой звездой, ибо судьба одарила его богатством, женой-красавицей, сыном, а со временем и внуками. Во всем была ему удача, кроме одного: хотел он добраться до Перу и сокровищ инков, но эта мечта не исполнилась.

«Уильяк Уму и дед такие разные… – думал Питер. – В чем же их сходство?.. В том, что оба стары?.. Но и в этом они отличались: дед умер в восемьдесят два, а Уильяк Уму было меньше семидесяти. И он совсем не походил на дряхлого старца».

На миг лицо Шелтона-старшего явилось Питеру: короткие седые волосы, опаленная солнцем и ветрами кожа, набрякшие веки, борода… Он словно всматривался в свое отражение, в то, каким он будет через сорок или пятьдесят лет. Конечно, если не упокоится до срока на дне морском или не рухнет на палубу брига с пробитой свинцом головой… Но глаза старика были спокойны, будто дед намекал Питеру: с тобой, малыш, этого не случится.

Черты старика дрогнули и расплылись, превратившись в лицо Уильяка Уму, и Питер тихо рассмеялся. Он понял, понял!.. Не было в них иного сходства, кроме таившегося в глубине его души, в собственных его чувствах и памяти! Старый Шелтон ценил удачливость и храбрость, и мальчишкой Питер старался доказать, что он удачлив и отважен. Высшей наградой за детские подвиги была усмешка старика или одобрительный кивок, и больше всего юный Шелтон страшился не кары, не розги, не темного чулана, а презрения деда. Так и с Уильяком Уму… Он не хотел предстать в его глазах стяжателем и обманщиком, бесчестным, жадным до золота ловкачом. Таким же, как испанцы, сгубившие Атауальпу.

Сходство было только в этом. Как в детстве, он боялся потерять лицо.

Чья-то рука откинула циновку, прикрывавшую вход.

– Не помешаем, сэр капитан? – раздался знакомый голос.

Поморщившись, Питер промолвил:

– Входи, Руперт. Кто там с тобой?

– Еще один член семейства, будущий наш братец.

Кузен шагнул в хижину, за ним – Мартин Кинг. Кромби был только чуть навеселе – ром, по его мнению, не являлся напитком, подобающим джентльмену. Мартин выглядел совершенно трезвым, он вообще не любил спиртного. Шелтону показалось, что второй помощник как будто смущен или чувствует себя неуверенно.

Оба сели к столу. Пламя свечей озаряло их лица неверными отблесками.

– Бриг на плаву, – произнес Руперт. – Я бы сказал, что кроме погоды и одного маленького дельца, ничто не держит нас на этом забытом богом острове.

– С погодой мне ясно. – Шелтон кивнул. – А о каком дельце ты говоришь?

Кромби неторопливо расправил кружева на вороте рубашки.

– О семейном, разумеется, о том, ради чего затеян наш поход. Старый пень, которому ты так благоволишь… Он в самом деле потомок этого Пи… Пию…

– Пиуарака, – мрачно поправил Питер, уже догадавшись, о чем пойдет речь. – Уильяк Уму его внук по прямой линии.

– Выходит, должен знать дорогу к этой реке с варварским названием, которое я не в силах запомнить. Ты спрашивал его?

– Не твое проклятое дело! – буркнул капитан с непривычной резкостью. – Что бы я ни спросил и что бы он ни сказал, это останется здесь!

Он хлопнул себя по лбу. Временами кузен раздражал его больше, чем Ник Макдональд и все задиристые ирландцы, сколько их есть на белом свете.

– Я же не выспрашиваю у тебя подробности, – заметил Руперт. – Я всего лишь хочу убедиться, что нужные сведения получены. Или не получены, но индеец согласен плыть с нами в качестве проводника. Ты говорил с ним об этом?

Питер молчал, сознавая, что на сей раз кузен прав. У них были общие интересы; крах компании означал, что они, и их отцы, и Мартин с Лиз – все останутся нищими. Такая перспектива не радовала.

– Значит, не говорил, – со вздохом произнес Кромби. – Могу я узнать причину, сэр капитан?

– Я и впрямь капитан. – Питер скрестил руки на груди и уставился на братца Руперта холодным взглядом. – Это означает, что здесь я задаю вопросы и выслушиваю ответы. Только я. Капитан никому не дает отчета.

– Но я не оспариваю твою власть. Речь идет совсем о другом, о семейном деле. Как принято среди джентльменов в Лондоне, семейные дела превыше всего. – Кузен ухмыльнулся. – Разумеется, кроме верности королю, но его величество очень далеко от нас.

Мартин, понурив голову, глядел в пол. Было заметно, что этот разговор ему неприятен. Шелтон догадался, что братец Руперт притащил Кинга едва ли ни силой, рассчитывая на его поддержку. Как-никак, у второго помощника тоже был интерес в семейном бизнесе.

– Не хочешь мне отвечать, так и не нужно, – не без ехидства промолвил Кромби. – Но позволено ли мне сделать предложение? Сэр капитан не возражает?

– Слушаю, – проронил Шелтон, стараясь не выказать гнева.

– Я заметил, что этот индейский старичок весьма любопытен. Отчего бы тебе не показать ему «Амелию»? Держу пари, он никогда не бывал на корабле и будет рад осмотреть судно и выпить с тобою вина в капитанской каюте. Предположим, это совпадет с нашим отплытием… – Изящным движением Кромби взбил локоны у висков. – Как тебе мой план?

Питер помолчал с минуту, сдерживая ярость.

– Ты предлагаешь, чтобы я заманил Уильяка Уму на корабль, напоил его и увез насильно? А что потом? Подвесим его над жаровней или будем рвать ногти, чтобы разговорился?

– Ну, это совсем не обязательно! – Руперт скривил рот. – Хотя, если старец проявит упорство, кто-нибудь из наших молодцов, Кейн или Престон к примеру, может показать, чему обучился на каторге.

– А сам заняться не хочешь? Кости ломать, ножом резать, жечь огнем? Не хочешь попробовать? – прорычал Шелтон и грохнул кулаком по столу. – Я этого не сделаю! Никогда! Разговор закончен, братец!

– Закончен? О нет! Мы еще не знаем, что думает наш почти родственник! – произнес Руперт с явной насмешкой и повернулся к Мартину. – Если наши семьи разорятся, готов ли ты взять бесприданницу? Твой отец небогат, и все ваше имущество – старый дом в Порт-Ройяле и дряхлая прислуга-негритянка… На что ты будешь жить?

Мартин пошевелился.

– Я женюсь на Лиз с приданым или без него, – произнес он, и его голос звучал глухо. – Пусть у нас не будет денег, зато я имею голову на плечах и знаю морское ремесло. Как-нибудь проживем! Проживем, не роняя чести, не свершая подлости!

Наступила тишина. Одна из свечей в подсвечнике догорела и погасла, оставив лужицу растопленного воска. В наступившем полумраке Шелтон видел лишь блеск глаз Мартина. Лицо Кромби скрывала тьма.

– Что ж, – молвил кузен, нарушив молчание, – я понял вас – тебя, капитан, и тебя, помощник. Но все же позволь, Питер, задать тебе вопрос: с чего ты так носишься с этим индейцем?

– Он мой друг, – сказал Шелтон. – Друзей не предают, не неволят.

– Друг! – фыркнул Кромби. – Старый грязный индеец – друг! И ради него ты ставишь на карту благополучие наших семей! Ты с ума сошел, мой милый!

Он поднялся и вышел вон. Вторая свеча угасла, и хижину окутал мрак.

– Прости, что я пришел с ним, – раздался голос Мартина. – Он был очень настойчив.

– Принимаю твои извинения. Но запомни, Мартин, капитан не подчиняется чужой воле. Капитан ведет, но его не ведут.

– Благодарю. Я запомню.

Кинг покинул хижину.

Питер Шелтон сидел в темноте, вспоминая – нет, не разговор с кузеном, а свои слова. Он мой друг… Впервые он думал о старом инке как о друге и впервые назвал его так. Безусловно, это что-то значило. Он будто бы взял на себя обязательства перед Уильяком Уму – быть верным тем узам, что соединили их, ибо верность – первый и непременный знак дружбы. И, думая об этом, он решил, что лучше расстаться со стариком, не бросив тень на свое имя. Пусть вспоминает о Шел-та, Пришедшем с Моря, которому не нужно было ровным счетом ничего, кроме свиней, маиса и сушеной рыбы. Может быть, еще пары занимательных историй…

Он сидел в темноте и улыбался.

Остров Мохас. Сентябрь 1685 года.

Дон Сармиенто

Утром первого дня весны, едва взошло солнце, дежуривший на вершине прибрежного утеса Дэн Баррет заорал:

– Корабль, сэр! Парус с норд-оста! Ходко идет!

Шелтон с первым помощником поднялись на скалу.

– Шлюп под прямым парусом, – сказал Дерек Батлер, разглядывая суденышко в подзорную трубу. – Кого это дьявол к нам принес? Испанца?

– Людей еще не разглядеть, – откликнулся Питер. – Подождем, когда он приблизится.

– Посудина невелика, так что на ней всего-то дюжина бездельников. Если это испанский торговец… – Глаза старого пирата хищно сверкнули.

– Могут быть наши, – заметил капитан. – Не «Москит» ли это Самуэля Лейта? Скажем, Дэвис послал его в разведку на юг, и он слегка отклонился от курса.

– Этот Лейт – хитрый хорек! Не думаю, Питер, что он поплывет туда, где нет добычи. Да и лоханка поменьше, чем у него.

Они снова принялись разглядывать кораблик.

– Определенно идет к острову, – сказал Шелтон. Затем подкрутил трубу и добавил: – Ты прав, это не Лейт. Я вижу людей на палубе, их десятка полтора. И выглядят они странно!

– Я тоже вижу. Какие-то полуголые оборванцы, – прокомментировал Батлер. – Похожи на индейцев, однако…

Он замолк, в сомнении покачивая головой. Шлюп огибал остров в трех-четырех кабельтовых от берега, явно держа курс к селению на западном берегу.

– Мне кажется, что это не индейцы, а метисы, – молвил Шелтон. – И они одеты…

– Одеты в штаны, – подхватил Батлер. – В лохмотья от штанов! Но, клянусь господом, штаны испанские!

– А что скажешь насчет сеньора, который разглядывает «Амелию» в подзорную трубу? Того, что стоит на юте рядом с рулевым?

– Это точно проклятый папист! В камзоле, сапогах и даже в шляпе! И у него борода… так, жидкая бородка… Смотрит теперь прямо на нас!

– Очевидно, купец, торгующий с араваками, – решил Питер. – Вождь и Уильяк Уму мне об этом не говорили, но индейцы, несомненно, поддерживают связь с кем-то из испанцев. Я полагаю, тайную и взаимовыгодную.

– Выходит, нам его не пощупать, – произнес Дерек Батлер с сожалением. – Или все же соберем людей и отправимся в деревушку?

Капитан не успел ответить, как Джефф Миллер, стоявший на страже у частокола, замахал тесаком с нацепленной на острие тряпицей.

– Кто-то еще к нам пожаловал, – сказал Батлер и вздохнул, провожая взглядом шлюп, почти скрывшийся за северным мысом. – Пойдем поглядим? Может, индейцам помощь нужна, и нам что-нибудь обломится?

Они торопливо спустились со скалы и прошли через лагерь к воротам в частоколе. Здесь уже стоял Мартин, обмениваясь приветствиями и вежливыми замечаниями о здоровье с Фуюди, одним из младших вождей араваков. Татуировка на груди индейца изображала черепаху, на предплечьях извивались зубастые мурены, за наголовной повязкой торчали три пера грифа. Собираясь к вождю белых людей, Фуюди принарядился – его талия была обернута желтой тканью с розовыми цветочками, вытканной в Манчестере, а на поясе висел английский нож.

Решив, что наговорился о пустяках с Мартином, Фуюди сразу перешел к делу.

– Шел-та, Пришедший с Моря, и его люди уже видели большую итаубу с парусом, что идет с севера?

– Да, – Шелтон кивнул.

– Мы только не понимаем, чей это корабль, – добавил Батлер. – Хозяином там вроде бы испанец, но остальные… – Он с сомнением хмыкнул.

– Остальные такие же, как их вождь: рождены индейскими женщинами от испанцев, – сообщил Фуюди и приосанился: – Теперь слушайте слова Кондора, Парящего над Облаком, что исходят из моих уст: итауба и люди с этой итаубы – под нашим покровительством. Нельзя их трогать и чинить им вред.

– Но говорить с ними можно? – спросил Мартин. Его глаза возбужденно блестели.

– Можно, если они сами того захотят. – С этими словами Фуюди сделал жест прощания и скрылся в лесу.

– Точно, купец-полукровка, – произнес после недолгого молчания первый помощник. – Наверняка возит контрабанду, пороховое зелье и свинец для пуль. Хорошо бы пощупать его – не здесь, а в море, когда он поплывет на материк.

– Зачем? – Капитан пожал плечами. – У нас хватает пороха и пуль, а мясо, рыбу и зерно мы выменяем у индейцев. На этом шлюпе нет ничего нужного нам.

– Как знать! – возразил Батлер. – Вдруг араваки платят ему золотом, добывая его на материке. Не так они глупы, чтобы рассказать нам об этом!

– Я проверю. Сегодня же, – сказал Шелтон. – Готовьте корабль к плаванию, а я наведаюсь в поселок.

Он отправился в индейскую деревушку ближе к вечеру, прихватив на этот раз тесак и пистолеты. Но в селении не наблюдалось никакой торговой суеты – шлюп покачивался у берега, четыре метиса мыли палубу, черпая ведрами морскую воду, а жители деревни занимались своими делами, доили лам, разжигали костры и чинили сети. Стоя на окраине поселка, Шелтон высматривал мужчину в испанском одеянии, но тщетно: навес, где Кондор вел беседы с важными гостями, пустовал, и площадка перед ним тоже была безлюдной. Удивившись, Питер уже решил навестить вождя, но тут из-за кустов, бесшумно ступая, появился Оротана со своими воинами и поднял в знак приветствия копье.

– Чего желает Шел-та, Пришедший с Моря?

– Увидеть того, кто тоже пришел с моря, – ответил Питер. – Вдруг у него есть нужный мне товар – скажем, хорошее вино и сушеные фрукты.

Оротана покачал головой:

– Уайнакаури ничем не торгует, и на его итаубе нет фруктов и вина. Разве только для него самого.

Брови Питера поднялись в изумлении.

– Как ты его назвал?

– Уайнакаури. Под этим именем он известен нам и богу Солнца, а как его зовут испанцы, я не запомнил. Очень, очень длинное имя! Длиннее моего копья!

– Я вижу его корабль и его людей, – сказал Шелтон. – А где же он сам?

– В жилище своих предков. – Оротана вытянул руку к лесу и реке. – Там, где из скал бьет родник.

– В деревне Уильяка Уму?

– Я сказал, ты слышал, – произнес Оротана и повел своих воинов в обход селения.

Шелтон вернулся на лесную тропу и зашагал к речке. Любопытство по поводу странного визитера и его связей с араваками не так уж мучило капитана, важнее было другое: Уайнакаури приплыл с севера, может быть, из Лимы, и наверняка что-то знал о флотилии и подвигах Дэвиса. Прошло почти пять месяцев, как Шелтон его покинул, и за этот срок самозваный адмирал мог натворить немало. Скажем, потопить двадцать галионов, ограбить десять городов и вселить в испанцев такой ужас, что они выставили стражей на берегу через каждую милю. Не исключалось, что в прибрежных водах патрулирует испанский флот, что с фортов палят по всякому чужому судну без предупреждения, а в глубине страны все дороги и перевалы охраняются солдатами. Такие подробности, учитывая предстоящий поход в горы, были бы совсем не лишними.

Добравшись до деревушки у скал, капитан обнаружил там почти всю команду шлюпа. Здесь было необитаемое строение побольше прочих, на высоких сваях и с галереями по обе стороны дома; около него и суетились мореходы – кто очищал стены от лозы и лиан, кто сгребал и жег мусор, кто тащил в дом корзины и сундуки, а двое, забравшись на крышу, стелили свежие пальмовые листья. За работой наблюдал высокий темноволосый мужчина в бархатном, с кружевами камзоле; золотая цепь, сверкавшая на его груди, дорогие перстни и шпага, рукоять которой была отделана изумрудами, ясно намекали, что он человек небедный и тут было бы чем поживиться старому пирату Батлеру.

Завидев Шелтона, незнакомец упругой походкой двинулся ему навстречу, учтиво склонил голову, изящным жестом развел руки в стороны и произнес на превосходном испанском:

– Дон Антонио Луис Мигель Педро де Сармиенто к вашим услугам. Вы, должно быть, с того судна, которое бросило якорь в северной бухте. Англичанин, я полагаю?

– Англичанин, – подтвердил Питер и после паузы промолвил: – Что же вы, кабальеро, не хватаетесь за шпагу и не зовете на помощь своих людей? Кстати, мои пистолеты заряжены.

– Мои тоже, – с усмешкой сообщил предполагаемый враг. – Но вы ошибаетесь, принимая меня за испанца. Я одет на их манер, как они, я говорю на их языке, хожу к мессе и владею клинком не хуже любого испанского дворянина, но я испанец только наполовину. А это большой грех, сеньор! Гораздо больший, чем просто не быть испанцем!

Он стоял в свободной позе, позволяя Шелтону разглядывать себя, ничуть не смущенный этим осмотром. Лицо с широковатыми скулами, смуглая кожа и прямые черные волосы были свидетельством индейской крови; ястребиный нос, редкая бородка клинышком и большие темные глаза являлись знаком испанского происхождения. Шелтон решил, что этот человек – его ровесник или чуть постарше; метиса можно было бы назвать красивым, но впечатление портили узкие губы и слишком близко посаженные глаза. Он смотрел на Питера с легкой насмешкой, не проявляя, впрочем, никакой враждебности.

– Кажется, ваша индейская половина не очень любит испанскую и всех остальных испанцев тоже, – заметил капитан.

– Можно сказать и так, мой драгоценный сеньор, чье имя я не знаю до сих пор.

– Питер Шелтон, капитан брига «Амелия». Что до вас, кабальеро… Я был в селении вождя, и там вас назвали совсем иначе.

– Ну, если угодно… – Сармиенто сложил ладони перед грудью. – Уайнакаури, потомок Уамана, сына великого инки. Много, много лет назад Уаман с родичами сбежал на этот остров, но двое из шести его детей решили вернуться в Куско и покориться испанцам. Близнецы Катари и Иллья, юноша и девушка… Уаман, уважая их выбор, дал им золота, чтобы купить расположение испанцев. Но Катари был убит, а Иллью, вместе в золотом, взял себе убийца брата, некий Луис Сармиенто. Она была очень красива, так что этот испанец женился на ней и стал моим дедом. К счастью, он давно уже мертв, и я надеюсь, – тут метис перекрестился, – что Господь воздал ему за все грехи.

– Интересная история, – произнес Шелтон. – Но вы не одиноки, дон Сармиенто, у многих жителей Нового Света предки – убийцы, пираты или каторжники. Кто, не важно; важнее, какие мы.

– Полностью согласен, сеньор Шелтон, и рад знакомству. – Сармиенто с изяществом поклонился. – Скажите, могу ли я посетить вас в вашем лагере? Мне пришло в голову… Впрочем, об этом позже.

– Приходите. Мы пробудем здесь еще около недели. – Питер огляделся, лишь сейчас заметив нечто странное: остальных обитателей селения не было видно. Ни Уильяка Уму, ни других мужчин, ни женщин, ни детей. Похоже, они затворились в своих жилищах, не желая приветствовать потомка Уамана и помочь ему устроиться в заброшенном доме. Дом приводили в порядок только люди Сармиенто, крепкие ловкие молодые парни. Среди них было трое-четверо индейцев, но совсем не похожих на араваков, а остальные – метисы. На одной из галерей лежало их оружие: боевые топорики, мушкеты и полдюжины пистолетов.

Отметив эту странность, Шелтон спросил:

– Часто бываете на Мохасе, дон Сармиенто?

Метис неопределенно пожал плечами.

– Не слишком. Приплываю сюда, чтобы поклониться праху Уамана и провести несколько дней в его доме. Последний раз был здесь… – он на мгновение задумался, – да, года два назад. Это священное место, здесь обитают духи предков – не испанцев-убийц, а тех, кого я считаю своими истинными предками. – Сармиенто отступил на шаг, снова поклонился и сменил тему: – Если вы не против, я приду в ваш стан завтра, после полудня.

– У меня найдутся ром и доброе вино. До встречи, – молвил Шелтон и зашагал к тропе, что пролегала по речному берегу. Там он обернулся и посмотрел на жилище Уильяка Уму. Но на веранде, где обычно поджидал его старик, не было никого и ничего, даже табуретов и циновок. Дом казался словно вымершим.

* * *

Дон Антонио Луис Мигель Педро де Сармиенто явился в лагерь на следующий день, и часовые, предупрежденные Шелтоном, провели его в капитанскую хижину. Очевидно, метис получил хорошее воспитание, так как раскланялся с Питером с изяществом кабальеро, знакомого со всеми тонкостями испанского этикета. Ему хотелось осмотреть лагерь и судно; капитан же в свою очередь рассчитывал получить вести о Дэвисе и пиратской флотилии. Поэтому он кликнул Батлера и Кинга, представил их Сармиенто, и они вчетвером совершили краткую прогулку среди хижин, навесов и сараев. Затем отправились на берег – понаблюдать, как экипаж «Амелии» перевозит на корабль бочки с пресной водой и провиант.

– Полагаю, вы приплыли сюда с корсарами, что наводят сейчас ужас на берега Панамы и Перу? – спросил Сармиенто. – Я слышал, что часть из них – кажется, французы – прошли через перешеек к Панамскому заливу, а англичане обогнули континент на кораблях. Вы были с ними?

Шелтон кивнул.

– Да.

– Но сейчас, как может заметить сеньор, нас с ними нет, – уточнил Батлер, с жадностью посматривая на перстни и золотую цепь дона Антонио.

Тот задумчиво погладил редкую бородку.

– Но вы не похожи на пиратов. Ваш корабль содержится прекрасно, ваши люди – трезвые и работящие, и лица у них не такие, как бывают у разбойников. Из этого я делаю вывод, что сеньор капитан и его офицеры, – он поклонился, – лишь попутчики тех корсаров, что творят чудовищные дела в испанских городах.

– Ваше мнение делает нам честь, – произнес Мартин. Похоже, манеры и вежливость Сармиенто пришлись ему по душе.

– Могу я узнать о цели вашего плавания? – снова спросил метис, глядя, как разгружают шлюпки у борта «Амелии».

– Цель – познавательная, – промолвил Шелтон. – Мы служим в торговой компании, которая хотела бы наладить сношения с Перу. К взаимной выгоде вице-королевства и негоциантов с Ямайки.

– Сейчас не лучший момент для этого, – откликнулся де Сармиенто. – Власти в Лиме раздражены и напуганы нашествием корсаров. Любой англичанин для них враг. Тем более что у вас, сеньор капитан, боевой корабль.

– Боевой, и команда отлично владеет оружием, – согласился Шелтон и смолк. Питеру казалось, что дон Сармиенто – или, возможно, Уайнакаури, потомок Уамана, – испытывает особый интерес к «Амелии» и к нему самому. Если так, стоило подождать; Сармиенто явно был небедным человеком – вдруг у него возникнет какое-то предложение. Разумеется, взаимовыгодное.

Но метис не торопился, разглядывал борт «Амелии», распахнутые порты, в которых темнели жерла пушек, мачты и реи со свернутыми парусами, команду, таскавшую в трюм корзины с вяленой рыбой и маисом. Наконец он сказал:

– Конечно, торговля не признает наций и границ, а одну лишь выгоду. Но, дон Шелтон, что бы вы ни привезли, вам не удастся распродать свои товары. Скорее всего, их конфискуют вместе с кораблем, а команду отправят на рудники. Мой печальный долг сообщить вам об этом. В лучшем случае вам удастся избежать жестокости испанцев и вы возвратитесь домой, но без всякой прибыли.

– Это в самом деле печальный исход, – произнес Дерек Батлер, пожирая взглядом камни на рукояти шпаги Сармиенто. То были крупные изумруды чистейшей воды, и каждый стоил более тысячи фунтов.

– Неужели флот и воинские отряды испанцев блокировали все побережье? – спросил Шелтон, изображая удивление. – Мы могли бы купить мулов и перевезти товары в более спокойные места, в какой-нибудь город в глубине страны.

– Побережье нельзя блокировать, сеньор капитан, оно тянется на тысячи лиг, до Панамы и дальше, до Калифорнии, – пояснил де Сармиенто. – Кое-где есть бухты у диких берегов, и там можно спрятать корабль, но вам ведь для торговли нужны города, рынки и, кстати, разрешение алькальда[34]. Что же до поселений в глубине… – Он вытянул руку на восток, к большой земле, и усмехнулся: – Эта страна не имеет глубины, сеньоры! Точнее сказать, она узкая, словно кожа, содранная с питона. В нескольких лигах от берега вздымается горная цепь, а за нею – другая, и жизнь возможна только в высокой сьерре[35], что лежит между ними. Мои предки умели выживать в горах, и там еще стоят древние города… Но без проводников и носильщиков вы туда не попадете. Да и зачем? Там мало испанцев, а индейцы обнищали, и ваших товаров им не купить.

– Значит ли это, что мы должны повернуть домой? – самым похоронным тоном спросил Мартин.

– Нет, почему же, сеньор… – Сармиенто прищурился. – Страна инков… бывшая их страна… бедна плодородными землями, но богата золотом, серебром и драгоценными камнями. Умный человек знает, где их найти.

– И где же?

– Об этом я хочу побеседовать с сеньором капитаном. Наедине.

– Что ж, – промолвил Шелтон, – я готов. Нам нельзя вернуться без прибыли.

Покинув берег, они направились к хижине капитана. Мореходы, таскавшие к шлюпкам оружие, порох, котлы и прочее корабельное имущество, провожали их любопытными взглядами. Каждый из них замечал блеск золота на груди Сармиенто, отделку его пистолетов и шпаги, брошь с жемчугами, что украшала широкополую шляпу, перстни и тонкой работы кружева. По пути они наткнулись на кузена Руперта, знавшего толк в одежде и драгоценностях. Завистливо покосившись на Сармиенто, тот молча склонил голову и уступил дорогу. «Представитель компании, – шепнул капитан. – Отвечает за грузы». – «Приятный сеньор», – так же шепотом ответил гость.

В хижине их поджидали бутылка рома, кувшин с вином, мед и свежеиспеченные лепешки. От рома Сармиенто отказался. Выпили вина. Оно было терпким и прохладным, – очевидно, кок держал кувшин в ближнем ручье.

– У вас хороший корабль и отличная команда, дон Шелтон, – промолвил метис. – Крепкие бравые молодцы… Корсарам ничем не уступят.

Ожидая продолжения, капитан подпер кулаком подбородок и равнодушно уставился на бутыль с ромом.

– У меня есть к вам предложение. – Сармиенто омочил узкие губы в вине. – Но суть его будет понятнее, если я поведаю о некоторых тайнах и событиях своей жизни. Печальных событиях, видит бог!

Он перекрестился и, вытащив из-за ворота медальон с изображением Девы Марии, поцеловал его.

– Я не охотник до чужих тайн, – произнес Шелтон, все еще не спуская взгляда с бутылки. Его отец говаривал: кто первым проявляет к сделке интерес, тот и проигрывает.

– Простите, сеньор капитан, но без этого не обойтись. – Гость спрятал медальон и прикоснулся к висевшей на шее золотой цепи. – Должно быть, вы заметили, что моя семья богата, весьма богата! Поместья под Ольеросом, Чинчей и Писко, промыслы соли, доходные дома в Лиме… Мой дед Луис был, конечно, мерзавцем, но очень оборотистым! Отец приумножил наши богатства, женился на девушке-полукровке из благородного семейства де Сомоса, округлил свои владения и стал настоящим кабальеро. А я… я вырос в усадьбе в двенадцати лигах от Писко.

– Это мне ничего не говорит, – заметил капитан.

– Писко – город на прибрежной равнине у реки с тем же названием. Отсюда до него более пятисот лиг… Там, сеньор, прошло мое детство, а после я учился в Лиме. Мог остаться при дворе вице-короля, но вернулся в долину Писко, ибо там жила Соледад.

– О! – произнес Шелтон, слегка оживляясь. – Я полагаю, любовная история?

Дон Сармиенто тяжко вздохнул. Лицо его было грустным.

– Я мечтал на ней жениться, но воспротивился ее отец. По его мнению, кровь нашего рода нечиста, и потомок великого инки – не пара для испанской девушки. Старый высокомерный болван! – Кулаки Сармиенто сжались, глаза сверкнули яростью. – Он отдал мою Соледад мужлану, который был старше ее на тридцать лет! Зато дворянин и чистокровный испанец! – Его глаза погасли, и он прошептал: – С той поры, дон Шелтон, я ненавижу испанцев. Они мнят себя избранным народом, а в сущности – люди жестокие и жадные, без чести и совести!

Тут Питеру вспомнились лондонские воротилы, старина Морган и губернаторы Ямайки, покрывавшие морской разбой. Хмыкнув, он сказал:

– Ну, таких и среди моих соплеменников хватает. Но продолжайте, дон Сармиенто! История интересная, и я весь внимание.

– Отец Соледад вскоре умер, и ее муж Хуан де Орельяна сделался хозяином поместья. Я говорил, что их владения граничат с нашими? Нет, кажется, нет… Иногда мы встречались, и он, зная о моей любви к Соледад, грозил мне хлыстом и выкрикивал оскорбления…

– Вы могли решить это дело с помощью шпаги, – заметил Шелтон.

– И стать убийцей мужа Соледад?.. Нет, о нет! Она была бы навсегда потеряна для меня! А я все еще питал надежду… ведь Орельяна был гораздо старше ее… И Господь сократил его дни без моего вмешательства.

Капитан скептически приподнял бровь.

– Каким образом? Сжег молнией? Или сбросил на голову камень?

– Нет, сеньор, все было много прозаичнее. Этой осенью, когда прошел слух о бесчинствах пиратов, в Писко прислали драгун из столицы. Их полковник отправил полсотни всадников вверх по речной долине, и этот отряд встал в индейском селении Канива, как раз между поместьями моим и Орельяны. Командиром у них некий капитан Руис, молодой родич вице-короля… Его с охотой принимали в усадьбах местных энкомьендо[36]. Считали это большой честью.

– Энкомьендо – это помещик? – перебил Шелтон. – Я верно понимаю?

– Да, сеньор. Владелец земли и рабов-индейцев, что трудятся на полях. Так вот, Руис побывал в усадьбе Орельяны, ему приглянулась Соледад, и завязалась ссора. Орельяна вызвал его на дуэль и был убит. Теперь женщина, которую я люблю, вдова, и это случилось без моего участия.

– Вам повезло, – заметил капитан.

– Если бы! Соледад не только красива, но и богата, и Руис не оставляет ее без внимания.

– Убейте его и женитесь с чистой совестью, – посоветовал Питер. – Ведь этот Руис не супруг вашей возлюбленной, и вы ничем не провинитесь перед нею.

Лицо де Сармиенто потемнело, он снова стиснул кулаки.

– Я провинюсь перед вице-королем, – глухо пробормотал метис. – Не важно, что дуэль была бы честной, с секундантами и свидетелями… нет, совсем не важно! Важно то, что я – наполовину индеец, сомнительный христианин, а потому должен сидеть тихо, не задевая испанцев… Убить Руиса! Родича вице-короля! Видит бог, с какой радостью я всадил бы шпагу в его сердце! Но в лучшем случае меня повесят, а в худшем – сожгут! Я его пальцем тронуть не смею, не то что убить!

Шелтон хмыкнул и покосился на гостя:

– Хотите, чтобы это сделал я?

Сармиенто не произнес ни слова, и Питер, всматриваясь в его лицо, продолжил:

– То, что вы нашли меня на Мохасе, дело случая. Не думаю, чтобы весть о моем корабле и зимовке на этом острове дошла до Лимы, а тем более до Писко… Зачем же вы сюда явились, кабальеро? Только затем, чтобы поклониться праху предков?

– Нет, – выдохнул метис, – конечно же нет! Я хотел нанять араваков… сотню, полторы сотни воинов… Таков был мой план: араваки уничтожают драгун вместе с Руисом, а я в это время пью кофе в Лиме. Я ни при чем! Трагическая случайность, набег немирных индейцев… И через месяц мы с Соледад обвенчались бы в церкви Писко.

– Неплохая идея, – согласился Шелтон и склонил голову к плечу, прислушиваясь. Ему показалось, что за тонкой стеной хижины раздаются шорохи – возможно, крыса пробежала к помойной яме. – Да, идея неплохая, – повторил капитан, – но она как-то плохо вяжется с представлением о чести. Хотя я понимаю… любовь, любовь… ради любви можно сделать многое…

– Оставим честь в покое, – произнес де Сармиенто. – Испанская честь и не такое дозволяет. Известно ли вам, что Писарро, завоевавший эту страну для испанцев, был предательски убит своими же людьми, теми, кто клялся ему в верности?

– Слышал об этом, – сказал капитан. – Что дальше?

– Полагаю, что для задуманного мной вы подходите гораздо лучше араваков. Не примите за обиду, сеньор капитан, но для испанцев все англичане в этих краях – пираты и разбойники. Представьте, что один их отряд высадился на берег, Писко штурмовать не стал, а прошел несколько лиг вдоль реки и уничтожил испанский гарнизон в Каниве. Затем разграбил поместья, что лежат поблизости… Очень правдоподобно, не так ли?

– Очень, – кивнул Шелтон, опять различая за стеной подозрительные шорохи. – И вы даже не будете против, если я наведаюсь в усадьбу покойного Орельяны и растрясу сундуки его богатой вдовушки?

– Вот это – в первую очередь! – воскликнул Сармиенто. – В тех сундуках не меньше двухсот тысяч талеров золотом и серебром, а моей Соледад не нужны эти проклятые деньги! Берите всё, дон Шелтон, ибо я возьму лишь свою женщину! Берите, жгите усадьбу, наведайтесь к соседям Орельяны, где тоже немало богатств! И это еще не все, далеко не все! Я могу…

Внезапно Шелтон коснулся ладонью губ, призывая к молчанию. Затем встал, вытащил нож и бесшумно покинул хижину. Лагерь словно вымер: люди трудились на берегу и на судне, готовя «Амелию» к походу, и только за воротами дежурил часовой да Райдер Мур возился у котлов с похлебкой. Обогнув свое жилище, капитан увидел человека, приникшего к стене; его поза выдавала напряженное внимание, и походил он на пса, унюхавшего лакомую кость. Еще бы, подумал Шелтон, двести тысяч талеров! Вздохнув, он сунул нож за пояс и тихо произнес:

– Так, так, Престон… Подслушиваешь?

Бывший каторжник вздрогнул, отскочил от стены и в изумлении уставился на капитана. Шелтон тоже глядел на него, неторопливо разминая пальцы.

– Сломать тебе шею или только зубы выбить?.. – молвил он в задумчивости. – А на кой ты мне в команде без зубов или, скажем, со сломанной шеей? Лучше уж связать и в воду…

Джефф Престон побледнел и рухнул на колени.

– Виноват, сэр! Проклятое любопытство! Дьявол попутал! Я…

– Тише! – прошипел капитан. – Опозоришь меня перед гостем… Что он скажет?.. Что в команде моей сплошь олухи с длинными ушами? Которых я учу кулаком, не стесняясь важного сеньора, сидящего в хижине? – Сделав паузу, Шелтон пообещал: – А проучу непременно, но не сейчас. Иди, Джефф, работай и смотри, чтобы шкура твоя от тебя не убежала. С ней будет серьезный разговор.

Шелтон вернулся в хижину, к встревоженному дону Сармиенто.

– Что-то случилось? – спросил тот.

– Ничего, кабальеро. Ваш рассказ очень занимателен, и я забыл, что должен снять пробу с похлебки. Таков, знаете ли, морской ритуал… – Капитан усмехнулся, побарабанил пальцами по столу и напомнил: – Вы говорили о том, что двести тысяч песо – еще не все. Сумма не столь уж крупная, если вспомнить, что мои люди и я сам рискуем головами.

Опершись локтями о стол, метис наклонился к Шелтону и понизил голос почти до шепота:

– Я дам вам вдвое, втрое больше, дон Шелтон! Дам золото и камни, что ценятся еще дороже! Клянусь Девой Марией и Иисусом Христом, вы получите столько, сколько пожелаете! Сколько сможете унести и увезти на ламах!

Шелтон внезапно стал серьезным. До этих слов Сармиенто он относился к его рассказу с легкой иронией, будто бы к одной из историй в книге дона Сервантеса, который так занимательно описывал приключения идальго, студиозусов, испанских грандов и прекрасных дам. Даже сумма в двести тысяч песо не вызвала у него особых эмоций, поскольку компания отца и Джека Кромби нуждалась в гораздо больших деньгах – они задолжали почти двести тысяч фунтов или, считая в песо, около миллиона. Хоть обещанное Сармиенто не покрывало долг, это были уже приличные средства – разумеется, если золото и драгоценности не являлись фантазией метиса. Видимые свидетельства его богатства, перстни, шпага, цепь и остальное, могли оказаться лишь приманкой. Питеру мнилось, что его гость в полном отчаянии, а в таких обстоятельствах человек готов на всё.

Он налил вина себе и дону Сармиенто и произнес:

– Хотелось бы уточнить: вы обещаете вдвое или втрое больше? Согласитесь, кабальеро, тут есть небольшая разница.

– Для меня это значения не имеет. Желаете больше в пять раз?.. В десять?.. Я согласен, сеньор капитан! Я же сказал, сколько сможете унести и увезти!

Питер Шелтон медленными глотками выпил вино, не спуская с метиса настороженного взгляда. Затем поинтересовался:

– Могу я спросить об источнике этих огромных средств? Видите ли, кабальеро, мы, англичане, прагматичный народ, и есть у нас пословица о морковке перед носом осла. Мне нужно убедиться, что морковка настоящая и у вас их целый ящик.

– Я понимаю и не в обиде на вас. – Сармиенто заговорил еще тише: – Известно ли вам о выкупе, который великий инка предложил испанцам за свою жизнь? – Дождавшись кивка Шелтона, метис продолжил: – То было не все золото Атауальпы, сеньор капитан. Многое, очень многое, хранится в тайнике, который Писарро и его шакалы так и не смогли найти. Там больше богатств, чем у его католического величества короля Испании!

– Откуда вы знаете? – спросил Шелтон, стараясь, чтобы голос его не дрогнул. Ему стало трудно дышать; казалось, что ворот камзола слишком туго стискивает шею, а сердце забилось так, словно он пробежал без передышки пару миль.

– Знаю! – молвил Сармиенто, и его глаза сверкнули поистине дьявольским пламенем. – Знаю, ибо о тайнике было известно лишь четверым сыновьям Атауальпы, сбежавшим на Мохас! Как вы думаете, почему они приплыли сюда, на край света? Они боялись, дон Шелтон, они боялись! Пиуарак, Виракоча, Отанома и мой предок Уаман… Все боялись! И страшило их то, что под пытками они выдадут испанцам место тайника. Только бегство могло их спасти.

– Дальше, – сквозь зубы произнес капитан. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, но кулаки он стиснул так, что костяшки побелели.

– Тайну передавали из поколения в поколение, но не всегда успешно. Кто-то из стариков внезапно умирал или лишался разума и памяти, кто-то решил, что те сокровища прокляты и лучше о них позабыть… – Лицо метиса неуловимо изменилось, и Шелтон понял: сейчас с ним говорит не дон Антонио Сармиенто, а Уайнакаури, потомок Уамана, сына великого инки. – Не уверен, – продолжал его гость, – что даже Уильяк Уму, старейший из нас, что-то знает об этом кладе. А я – я его видел! Видел и прикасался к золотым изваяниям богов, к жертвенным чашам, к лику Солнца и лику Луны, столь огромным, что эта хижина их не вместила бы. Еще видел сосуды, полные неограненных изумрудов и других камней, которые ценятся еще больше – они тверды, бесцветны, но сияют ярче звезд… Я видел все это и зачерпнул малую толику. Ибо это – богатства предков, и кому ими владеть, как не их потомку!

– Дальше, – промолвил Питер. – Я хочу услышать что-нибудь еще.

– Но что, сеньор капитан? Я все сказал. Вы можете верить мне или не верить.

– Опишите дорогу к тайнику. В общих чертах, без подробностей. Где начинается путь и где кончается. Что можно увидеть, странствуя в тех местах. Какие там реки и горы, ущелья и водопады.

Бросив на капитана острый взгляд, дон Сармиенто погладил бородку.

– Что ж, пожайлуста! Я ничем не рискую, так как без проводника любой человек заблудится и погибнет в сьерре и джунглях по ту сторону гор. – Он глотнул вина и продолжил: – Путь начинается в руинах Мачу-Пикчу, древнего города, возведенного не инками, а другим, ныне неведомым народом. Тропа идет от него по семи подвесным мостам над ущельями, тянется к перевалу во второй цепи гор, что отделяют сьерру от восточных джунглей. Затем нужно выйти к реке, очень бурной реке, сеньор капитан, и найти другую тропу, ведущую к водопаду. Там огромный поток падает со скал, но под водной завесой есть карниз, вырубленный каменотесами инков, и по нему можно добраться до пещеры. В ней и находится тайник. – Сармиенто смолк, выждал некоторое время и спросил: – Этого достаточно, дон Шелтон?

Питер слушал его речи, будто хор ангелов Господних, слушал, прикрыв глаза и успокаивая бешеный стук сердца. Всё приходит к тому, кто умеет ждать! – вертелось в его голове. Он был честен с Уильяком Уму, и вот Бог послал ему другого проводника, молодого, сильного и обуянного страстью. Такой страстью, что он готов поделиться древней тайной и частью богатств своих пращуров! Что ж, это будет хорошей сделкой, выгодной обеим сторонам: де Сармиенто получит свою женщину, а Питер Шелтон – золото на двести тысяч фунтов… Столько, и ни единой унцией больше! Ибо не надо гневить Господа, который шлет помощь попавшим в беду, но может и наказать за грех алчности… Капитан уже видел, как входит в эту полную сокровищ пещеру с весами в руках и отмеряет ровно столько драгоценного металла, сколько нужно для спасения компании. А коль будет она спасена, остальное приложится! Тех, кто живет своим трудом, Бог не оставит!

В этот миг он не думал об испанских драгунах и их командире, ибо дон Руис и его всадники были взвешены, исчислены и приуготовлены для адских сковородок. Питер Шелтон ни на миг не сомневался, что вырежет этот испанский отряд и, если нужно, предъявит дону Сармиенто труп его врага. Дело оставалось за малым: расспросить о диспозиции испанцев и их вооружении, о том, бдительны ли караульные и сколько их бывает по ночам, где лежат ближайшие поместья, включая, разумеется, усадьбу вдовы Хуана Орельяны. «Нелишним будет и описание внешности мерзавца Руиса, – подумал капитан. – Вероятно, он ночует в лучшем доме в этой деревушке… как ее?.. Канива?.. но это надо уточнить. А еще подумать, где встанет на якорь «Амелия» и как ее спрятать на время похода…»

Занятый этими мыслями, Питер вдруг обнаружил, что дон Сармиенто пристально смотрит на него и будто бы тоже что-то просчитывает в уме. Но, очевидно, гость думал не о деньгах, не о золоте и серебре, а о материях более тонких и возвышенных – например, о поцелуях доньи Соледад, ее пленительных губках или, скажем, стройном стане и персях, достойных песен Соломоновых. Уверившись в этом, капитан усмехнулся, протянул де Сармиенто руку и сказал:

– Я заключаю с вами контракт, кабальеро. Вы получите свою возлюбленную, а я – сумму в миллион песо. Если у вас не хватит золота, отведете меня к тайнику. Такие условия вам подходят?

– Вполне, – с облегченным вздохом промолвил Антонио Сармиенто.

Они скрепили договор рукопожатием.

* * *

Едва дон Сармиенто исчез за деревьями, как Шелтона окружили офицеры, все четверо – Батлер, Кинг, Хадсон и братец Кромби.

– О чем вы толковали с этим щеголем? – спросил первый помощник. – Помнится, он проговорился, что поля здесь тощие, зато полно золота, серебра и драгоценных камешков. О чем мы и без него знаем.

– Он сказал не так, – возразил Мартин Кинг. – Он сказал, что здесь полно богатств, но только умный человек знает, где их взять.

– Должно быть, себя он считает умным, – заметил Хадсон, а кузен Руперт воскликнул, закатив глаза:

– Еще бы! Цепь из чистого золота весом в двадцать песо, не меньше! А какие в перстнях изумруды! В Лондоне герцоги таких не носят! Да что там герцоги! У особ королевской крови нет таких камней!

– Я бы его немножко ощипал, – произнес Дерек Батлер. – А еще лучше взять его на «Амелию», слегка попугать и назначить выкуп. Эдак тысяч пятьдесят пиастров.

– Или сто, – добавил Кромби.

– Джентльмены, о чем это вы! – возмутился хирург. – Взять, попугать, ощипать… Так не обращаются с благородным человеком!

– С благородным – бесспорно, а этот парень – полукровка, – уточнил Руперт. – Интересно, откуда у метиса такое богатство? Я бы…

– Успокойтесь, джентльмены, успокойтесь, дайте сказать капитану, – вымолвил Мартин, делая примиряющие жесты. – Так о чем вы толковали с этим доном Сармиенто? Он что-то рассказал о Дэвисе, его кораблях и людях?

– Нет, – отозвался Питер. – Он поведал мне очень трогательную историю, на которой можно заработать. Речь идет о налете на богатые испанские поместья в районе Писко. Но перед тем надо разобраться с солдатами, что их охраняют.

– Много солдат? – спросил Батлер деловым тоном.

– С полсотни. Драгуны.

– Ну, это, клянусь господом, мелочь… А щеголю этому что за выгода?

– Не любит испанцев, – пояснил Шелтон. – Еще хочет заполучить одну вдовушку, но к этому есть препятствия. Если мы ему посодействуем…

– Погоди, кузен, а какая цена вопроса? – Руперт даже подпрыгнул на месте. – Сколько можно взять в этих испанских поместьях? И в чем? Золото и серебро в слитках или камни и драгоценности?

Капитан уже собрался ответить, но тут с берега долетели выкрики и гул возбужденных голосов. Казалось, там гомонит целая толпа, чуть ли не весь экипаж «Амелии», бросивший работу. Брови Шелтона сурово сдвинулись, и он пробормотал:

– Это что еще такое! За мной, джентльмены. Посмотрим, что творят наши бездельники.

Он широким шагом направился к морю. Галька скрипела под сапогами, ветер развевал волосы, а желваки на щеках и блеск глаз капитана не сулили команде ничего хорошего.

На берегу и правда собралась толпа – все, кроме часовых и вахтенных на судне. Шелтон сунул ладони за пояс, оглядел моряков и негромко произнес:

– По какому случаю сборище? Почему оставили работу? Белл, Джонс, Айрленд, отвечайте!

Боцман выступил вперед, за ним – плотник и парусный мастер, тащившие под руки Джеффа Престона. Тот, казалось, не был испуган и сопротивления не оказывал.

– Со всем почтением, сэр, – промолвил Томас Белл, – тут такое дело… Этот придурок говорит, что красавчик в цепях и перстнях, с которым вы давеча толковали, готов заплатить двести тысяч песо за одну маленькую услугу. Ежели доберемся до какого-то Паско или Пуско и свернем шеи дюжине-другой испанцев… Верно это или как?

– Верно, – подтвердил капитан, озирая свою команду. – И что с того?

– Хотим знать ваше решение! – выкрикнул Ник Макдональд и, спохватившись, добавил: – Сэр!

Моряки зашумели – особенно те, что были наняты в Порт-Ройяле.

– Такие деньжищи на дороге не валяются!

– Может, и больше в этом Пуско соберем!

– А всех делов – собак папистских перерезать!

– Мы их в землю втопчем и джигу на костях спляшем!

– За двести тысяч можно и похоронить по-христиански!

– А после пошарим по усадьбам, баб пощупаем! Истосковались!

– Ох, повеселимся в этой Паске!

– У тех, что с Дэвисом, небось карманы лопнули от золота, а мы сидим на острове, где радость одна – кусок свинины да лепешка! Добыча где, сэр капитан?

– Рудник в Потоси далеко, а поместья испанские близко. Их и надо взять!

– Это что, бунт? – спросил Шелтон и оглянулся на офицеров. Руперт Кромби исчез, Хадсон был в явной растерянности, но второй помощник стоял за капитаном – при оружии и в полной готовности. Что до Дерека Батлера, тот чесал за ухом со смущенным видом. Видно, и ему хотелось сплясать джигу на костях драгун и пошарить по усадьбам.

– Бунт? – повторил капитан, делая шаг к толпе.

– Никак нет, сэр, – отозвался боцман. – Что еще за бунты? Только укажите на бунтовщика – вмиг закачается на рее!

– Просто парни хотят знать, что вы скажете, – добавил Берт Айрленд и так встряхнул Престона, что у того лязгнули зубы. – Добыча, сэр, сама в руки идет, и немалая! Вот у всех и загорелось… А решать вам.

– Кто думает иначе, тот до вечера не доживет, – раздался звонкий голос, и из толпы выступил Пим, сын Пима, с тесаком в руках. За ним маячила мощная фигура Сазерленда, а дальше виделись капитану лица молчальника Брукса, Дэна Баррета, Мерфи, Хокинга, Билла Хендлера по прозвищу Фартинг и остальных. И смотрели они на него с полным доверием.

Дерек Батлер откашлялся и прочистил горло.

– Гррмм… Я бы сказал, капитан, что парни только любопытствуют. Очень им хочется знать ваше решение… так хочется, будто задницы им дьявол подпекает. Понятное дело! Столько отмахали по морю, а испанца еще и не видели! Конечно, если не считать той лоханки, что сама на нас поперла. Но видит бог, сундуки на ней были тощими.

Выслушав помощника, Питер Шелтон окинул моряков холодным взглядом.

– Все правильно, джентльмены, решение за мной, и вот что я вам скажу. Первое: до этого Писко плыть и плыть, примерно полторы тысячи миль в сторону экватора. Так что неизвестно, что ближе, испанские поместья или рудники. Второе, насчет двухсот тысяч песо: эти деньги обещаны нам человеком, с которым я познакомился вчера. Честен ли он? Не нарушит ли своих обещаний? Этого я не знаю. Про драгун я верю, а вот богатые усадьбы и золото в сундуках… Возможно, это существует лишь в его воображении. И третье: насилий я не потерплю! – Сделав паузу, он положил ладонь на рукоять пистолета. – Мы отправися в Писко, перебьем испанских солдат, возьмем добычу в поместьях… может быть, где-то еще… Но убивать мы будем только тех, кто окажет вооруженное сопротивление. Всякий, кто учинит насилие над беззащитным существом, будь то мужчина, женщина или ребенок, получит пулю в лоб. Господь слышит! – Питер перекрестился и поднял руку к небесам. – Так и будет!

– Всем ясен приказ капитана? – Боцман в свой черед оглядел команду. Затем произнес: – Вопросов нет, сэр.

– Это хорошо. Теперь последнее: дюжина плетей Престону – за то, что подслушивал. И еще дюжина за длинный язык. Принимайся за дело, Том, но не усердствуй – трудов у нас много, работники нужны.

Он повернулся и зашагал в лагерь, бросив на ходу первому помощнику: «Продолжать погрузку». Питер не успел добраться до своей хижины, как на берегу раздались вопли Престона. Тот орал с чувством, но не очень громко – боцман, как было велено, не усердствовал.

Шелтон усмехнулся. Возможно, любопытство Престона и его длинный язык сослужили сегодня неплохую службу – ведь люди почти заставили его плыть в Писко! Вряд ли они будут довольны, если добыча окажется невелика – ведь обещания Сармиенто могут и оказаться лишь обещаниями! Что ж, тем охотнее команда пойдет за ним в горы, к перевалу, реке и сокровищам инков… Нужно лишь позаботиться о том, чтобы Сармиенто не исчез, заполучив свою Соледад. С венчанием ему придется подождать.

* * *

Подготовка к выходу в море заняла еще четыре дня. За это время Питер дважды встречался с доном Сармиенто, уточняя детали операции: расположение испанского гарнизона, дороги и тропы, ведущие к поместьям энкомьендо, укрытие, в котором можно оставить корабль, путь в горы, к Мачу-Пикчу, до которого, по словам метиса, было не меньше двухсот пятидесяти миль. Это означало, что до сокровищ нужно добираться недели три-четыре, и столько же займет обратная дорога. В этот поход капитан не хотел брать больше двух десятков человек, самых испытанных и надежных; остальную команду и бриг придется доверить Батлеру. Шелтон уже тосковал, понимая, что расстанется с «Амелией» на два месяца, но обернуться быстрее было не в его власти. Опыт странствий подсказывал ему, что в горах и джунглях важны не расстояния, а препятствия; у обледеневшей скалы или реки с кайманами можно застрять на день, а то и на два.

Кроме встреч с Сармиенто он посетил вождя Кондора, Парящего над Облаком, преподнес прощальные дары и отведал кашири из нежных ручек Акату и Асаны. Девушки смотрели на него с такой надеждой! Наверное, им очень хотелось подарить вождю пару бледнолицых внуков, таких же красивых и умных, как Шел-та, Пришедший с Моря. Но капитан мог утешить их лишь ожерельями, браслетами и свертком яркой ткани.

Погода тем временем становилась лучше, солнце все сильнее грело землю, наползавшие с океана тучи проливались теплыми недолгими дождями. Наконец с юго-востока подул свежий ветерок, позволявший идти к экватору в бейдевинд. Не желая пропустить такую удачу, Шелтон назначил отплытие на завтрашний день, который пришелся на среду. По договоренности с Сармиенто его шлюп должен был идти параллельным курсом ближе к берегу; условились также, что сигналом опасности будет троекратный выстрел из мушкета. Метис, однако, считал, что вряд ли они повстречают какое-то судно – испанский флот собрался у Лимы, чтобы защищать столицу, а все морские торговые перевозки были прерваны по приказу вице-короля. Видно, Дэвис, Гронье и Пикардиец внушили такой страх испанцам, что те боялись высунуть нос за пределы укрепленных городов.

Корабль был готов к плаванию, прощальные визиты отданы, и лишь одно лежало камнем на душе капитана: в эти последние дни он нигде не видел Уильяка Уму. Деревня у источника словно вымерла, ее немногочисленные обитатели куда-то исчезли, а вместе с ними и старик; вождь Кондор не дал этому никаких объяснений, только заметил, что у людей с севера свои обычаи и давние счеты друг с другом. Шелтону подумалось, что Уайнакаури, он же – дон Антонио Сармиенто, не стал желанным гостем у других потомков Атауальпы; возможно, они презирали его испанскую кровь или то, что он был католиком.

Утром среды вся команда, кроме вахтенных, собралась на берегу у шлюпок. Помолились, пропели псалом, причастились ромом и взялись за весла. Шлюпки дважды возвращались к берегу, забирая людей и последние грузы. Наконец у галечной россыпи остался только капитанский ялик, а при нем – Питер Шелтон и четверо гребцов.

Капитан уже занес ногу над бортом, когда из леса появился Уильяк Уму. Обычно он ходил босым, в длинной белой рубахе, напоминавшей тунику, но в этот раз на плечах старика был полосатый плащ из шерсти ламы, на ногах – прочные сандалии, на спине – небольшая сумка, а у пояса – нож и высушенная полая тыква, заменявшая флягу. Судя по всему, Уильяк Уму собрался в дальний путь.

Быстрым твердым шагом он приблизился к Питеру и сказал:

– Я отправляюсь с тобой, Шел-та. Твой корабль велик, как десять самых больших итауб, даже еще больше. Надеюсь, для меня найдется место?

Капитан, ошеломленный этими словами, замер.

– Место найдется, – произнес он, справившись с изумлением. – Ты решил посетить могилы предков? Или помолиться Солнцу в каком-то древнем святилище?

Старик сделал отрицательный жест.

– Могилы и молитвы подождут. Причина другая, Шел-та: я вижу, ты не такой мудрый и осторожный человек, как мне казалось. Прошел слух, что ты отправляешься в Писко с потомком Уаманы, соблазнившись его обещаниями. Это так?

– Да. Но что в этом плохого? – молвил Шелтон в недоумении.

– Лучше с честным потерять, чем со лжецом найти. – Уильяк Уму резво забрался в лодку и сел на корме. – Боюсь, Шел-та, тебя ждут неприятности. Ты хороший человек, и я должен за тобой присмотреть.

Питер последовал за стариком, его люди взялись за весла.

– Чего ему надо, сэр? – спросил Пим, один из гребцов.

– Собирается плыть с нами, – ответил капитан и перешел на испанский: – Объясни, Уильяк Уму, о чем ты говоришь? Ты хочешь сказать, что Сармиенто недостоин доверия? Так я не очень-то ему доверяю. Его шлюп под прицелом моих пушек, а когда мы высадимся на сушу и пойдем к месту, куда он хочет нас отвести, мои парни не спустят с него глаз.

– Мои глаза тебе тоже не помешают, – произнес старик. – Большего я не скажу, ибо есть у нас пословица: не говори, что зерно гнилое, – вдруг возьмет да прорастет.

Он в самом деле не сказал больше ни слова, а, поднявшись на палубу «Амелии», сел у кормовой надстройки и принялся с интересом наблюдать, как марсовые ставят паруса.

Бриг выплыл из бухты, служившей ему пристанищем в зимние месяцы. Паруса хлопнули и приняли ветер, волны, словно приветствуя, качнули «Амелию», подтолкнув ее к северу. День выдался солнечный, и ход корабля был легок.

Южное море. Конец сентября 1685 года.

Двадцать два градуса южной широты

Капитан на корабле – первый после Бога, но истинными повелителями «Амелии» были ветер, течения и волны. Оставалось лишь гадать, снисходит ли Создатель к такой мелочи, как руководство погодой в Южном море, или оставляет это на волю Провидения. При сильном попутном ветре скорость судна доходила до четырнадцати узлов, и за сутки корабль одолевал более трехсот миль. Но в иной ситуации, когда ветры не благоприятствовали, а море штормило, плавание на те же триста миль могло занять неделю, или две, или целый месяц. Это не зависело от желания и усилий людей, от искусства капитана, от точности карт и наблюдения солнца и звезд; волны и ветер либо несли корабль в нужную сторону, либо гнали его к черту на рога. Так что Питер Шелтон был очень доволен, когда «Амелия» и шлюп Сармиенто прошли более тысячи миль вдоль побережья за девятнадцать дней.

Берега здесь выглядели удивительно. Не было островов, столь обильных в более южных водах, не было заливов и бухт, подходящих для корабельной стоянки, не было крупных рек, чьи устья удобны для портовых городов. Изредка встречавшиеся небольшие и не очень полноводные реки текли с высоких гор, и только их долины казались обитаемыми. В подзорную трубу можно было разглядеть индейские селения, редкие городки и усадьбы испанцев, темные, еще не зеленеющие поля и скот на прибрежных лугах. Эти оазисы разделялись пустынными безжизненными землями, где не было воды и плодородной почвы, не было даже песка, а только камень – или скалы, или каменные россыпи. Берег континента выглядел так, словно его обрезали гигантским тесаком – едва ли не прямая линия, без привычного мореходам чередования заливов и мысов. Горные пики и мрачноватая расцветка побережья с серыми, коричневыми и черными оттенками добавляли этой картине уныния и безысходности. Совсем не похоже на роскошную природу Ямайки, джунгли Панамы, плантации Виргинии и зеленые поля старой доброй Англии! Питер взирал на этот берег и думал: нет другого места, столь неподходящего для людей да и для любых других созданий тоже. Мнилось ему, что ни единая тварь из тысяч и тысяч сотворенных Господом не согласится по доброй воле жить в таких краях, на узкой полоске пустыни, у подножия грозных гор. Однако полтора столетия назад здесь была процветающая империя, чьи владения тянулись от экватора до южного пролива, и, по словам Уильяка Уму, никто в ней не голодал; у всех имелись земля, одежда и кров над головой. Правда, земли и воды принадлежали великому инке, но он был милостив и дозволял подданным кормиться от их щедрот, собирать урожай и свозить зерно в государственные амбары.

Как это получалось?.. Как народ, разбросанный в долинах рек и по горным плато, подчинялся единой воле, сеял и жал, пас скот, трудился в рудниках, строил города, мосты, дороги и даже свершал походы в океан, достигая земель, еще неведомых в Европе?.. Как говорил Уильяк Уму, в этом нет заслуги прибрежных жителей. Инки пришли к океану с востока, с огромного плоскогорья, что лежит между двумя горными цепями, из мест, называемых сьеррой. Пришли, покорив множество племен, кечуа, аймара, чанка и других, пришли с многотысячными армиями, с медным оружием и твердым порядком. Пришли, завоевали берег океана, правили, по воле богов, землями низин, но сами жили в горах, в городах, возведенных из камня, Кито на севере и Куско на юге. Как утверждал старик, Куско – родовая вотчина великих инков; древний город Мачу-Пикчу находится к северо-западу от Куско примерно в пятидесяти милях, а на двести миль южнее лежит священное озеро Титикака, столь обширное, что его не обойти даже за десять дней. Слушая Уильяка Уму, капитан пришел к мнению, что плато огромно – вероятно, не меньше Англии. И по этой земле гор и ущелий ему предстояло странствовать! Воистину нелегкая задача!

Кроме Шелтона, вниманием старика пользовались только хирург и Никос Костакис. Последний учил язык кечуа, на котором говорили инки, и жаловался, что он скорее подходит для ягуаров и львов, чем для людей; звуки этого наречия были взрывными, гортанными, рычащими, так что чудилось, будто говорящие на нем ссорятся в страшном гневе. Хадсон беседовал с Уильяком Уму при посредстве Костакиса, расспрашивая старика о медицинских приемах инков и целебных травах, растущих на побережье и в горах. От него Шелтон узнал, что воздух сьерры разрежен, и непривычным к этому людям путешествовать по плоскогорью трудно. Верным оказалось и обратное – армии инков, чьи воины были горцами, всегда останавливались на высоте нескольких тысяч футов, чтобы бойцы привыкли к густому воздуху низин.

Уильяк Уму был неприхотлив и быстро обжился на корабле. Его любимым местом стала нижняя ступенька трапа, ведущего на квартердек; здесь, под гиком и кормовой надстройкой, он сидел часами, глядя то на полные ветра паруса, то на вахтенных, тянувших брасы и шкоты, то на море и шлюп дона Антонио Сармиенто. Об этом человеке он не желал говорить, но относился к нему с явной и большой неприязнью. Все попытки Шелтона выяснить, чем провинился Уайнакаури перед другими потомками инков, отчего они не пожелали принять его как родича и, может быть, даже покинули свою деревню, кончались ничем; старик лишь отделывался поговорками, порицавшими злословие. Возможно, здесь крылась тайна, нечто постыдное, о чем Уильяку Уму было неприятно вспоминать – тем более поведать человеку другого племени. «Что ж, неудивительно, – думал капитан, – совсем неудивительно; сам он тоже не стал бы рассказывать о подвигах деда, перебившего тьму испанцев». В старости Однорукий Пит был вполне достойным человеком, но лет за двадцать до рождения Питера-младшего он перерезал бы дюжину глоток за горсть талеров.

Сентябрь, первый весенний месяц в южном полушарии, близился к концу, когда в безлюдном море вдруг возникли на встречном курсе паруса и устремились прямиком к «Амелии». Сыграли тревогу, зарядили пушки, разобрали топоры и мушкеты, но опасения были ложными – в одном из кораблей Дерек Батлер опознал «Москит» Самуэля Лейта. Другое судно выглядело более крупным – двухмачтовый галион, явно испанской постройки, напоминавший неуклюжий сундук под парусами. Определив, что «Амелия» не подходит под разряд добычи, команды галиона и шлюпа салютовали мушкетными выстрелами, затем суда сблизились и легли в дрейф. «Амелия» ответила грохотом палубных орудий. Капитан велел спустить паруса и идти к кораблям на кливере, подав Сармиенто успокоительные сигналы.

Спустя четверть часа бриг встал борт о борт с галионом, и на палубу «Амелии» перебрались Грегор Рокуэлл и Самуэль Лейт. Рокуэлл загорел до черноты и оброс бородой, а у хитроглазого юркого Лейта прибавился шрам под правым ухом, зато камзол сиял серебряным шитьем и сапоги были лучшей кордовской кожи. Капитаны обнялись с Шелтоном и Батлером, кивнули трем другим офицерам «Амелии» и проследовали в салон к столу с копченой рыбой и свининой, ромом, испанским вином и сухими маисовыми лепешками.

– Где же твой «Пилигрим»? – спросил Шелтон, придвигая Рокуэллу блюдо с мясом. – Отменный был фрегат… На дно пошел? Иначе с чего тебе плавать на этом испанском сундуке?

– Ничего с ним не сделалось, был и есть, – отозвался Грегор Рокуэлл. – Только, Питер, это не мой корабль, а Дэвиса. Когда мы пришли в Панамский залив, к поджидавшим нас французам, у них, кроме индейских пирог, ничего не было…

– И те дырявые, как башмаки нищего, – молвил Лейт и приложился к рому.

– Не было, – продолжил Рокуэлл, – и Гронье уговорил Дэвиса продать ему «Пилигрим». Половина моей команды ушла на борт к Дэвису, а тем, что остались со мной, была обещана лохань поменьше. Этот гроб, – он махнул в сторону окна, где покачивались мачты галиона, – попался нам через пару месяцев. Чума, а не судно! Но – спасибо Дэвису! – другого нет.

– Похоже, ты на него в обиде, – заметил Батлер.

– Я ушел. – Глотнув рома, Грегор ухватил кусок свинины, прожевал и добавил: – Ушел от Дэвиса. Разрази меня гром, слишком он любит командовать!

– Многие ушли, – сказал Лейт, окинув завистливым взглядом просторный салон «Амелии». – Кто к Гронье и Пикардийцу, а кто так, сам по себе. Меньше жадных харь, больше пиастров в карманах.

– Ну, ты-то пристроился к Таунли, – произнес Рокуэлл.

– А что? Он своих не забывает, клянусь преисподней! – Лейт потряс рукавами шитого серебром камзола. – Не один я с ним ушел, еще Пат Брэнди и с полсотни лягушатников, те, что от Пикара откололись. У Френка теперь три корабля и пара сотен молодцов!

Грегор Рокуэлл пожал плечами и подмигнул Шелтону.

– Молодцы! Висельники и грабители могил! Очень подходящая команда для Таунли! – Он снова отхлебнул из кружки и, вытерев губы, заметил: – Но главная новость не эта, главное – мы взяли Гуаякиль![37]

И он принялся рассказывать, сколько золота и серебра досталось победителям, сколько вывезли из города драгоценных предметов, богатых одежд и церковной утвари, статуэток, изображавших святых, шитых жемчугом облачений, серебряных подсвечников, чаш и сосудов для причастия, крестов и цепочек, колец и ожерелий с изумрудами, сколько взяли знатных пленных и какой получен выкуп с них. Всю добычу свезли на пустынный берег к югу от города, где разложили богатства на парусине или прямо на песке, и делили их несколько дней, а потом еще меняли серебро на золото, золото – на украшения и драгоценные камни, и при дележах и обменах пролито было немало крови. Ибо мнения Береговых братьев о цене тех или иных вещиц не всегда сходились, и в таких случаях никак нельзя договориться без пистолета и клинка, особенно если один из спорщиков англичанин, а другой лягушатник-француз. Повествуя о всех этих славных делах, Грегор Рокуэлл раскраснелся, и хоть был он человеком разумным и в питье умеренным, опустошил четыре кружки рома. Что до Самюэля Лейта, тот пил немного, зыркал глазами по сторонам и однажды спросил, чем занимались Шелтон и его команда в минувшие месяцы и велика ли их добыча. Дерек Батлер только хмыкнул, а капитан пояснил, что большое дело требует долгой подготовки. Это какое же дело? – поинтересовался Лейт, и Шелтон, состроив серьезное лицо, ответил: серебряный рудник в Потоси, в сотне миль от берега, а может, в ста пятидесяти.

Рокуэлл, уже изрядно пьяный, грохнул по столу кулаком.

– Удачи тебе, Пит, и тебе, Дерек… А я ухожу! Я теперь богат и мои парни тоже. После Гуаякиля… ик… мы все богаты… Так что не надо искушать Господа и разевать рот шире, чем акулья пасть. Мне… ик… хватит.

– Идешь на юг, к проливу? – переспросил Шелтон и, дождавшись ответного кивка, бросил взгляд на Лейта. – Ты тоже уходишь?

– Я? Нет, с чего бы! Я тут, как праведник в раю, – ухмыльнулся капитан «Москита». – Когда выгребем у папистов все добро, тогда рай и кончится. Тогда я и уйду, не раньше!

– Что же ты тут делаешь, Лейт?

– Присматриваюсь, Шелтон. Не только у тебя есть большое дело.

Просидев за столом до середины дня, они расстались. Лейт первым перебрался на палубу галиона, а затем на свое малое суденышко. Но Грегор Рокуэлл не спешил. Дождавшись, пока Лейт не окажется на шлюпе, он крепко стиснул руку Шелтона и прошептал:

– Не знаю, Питер, зачем этот хитрый лис увязался со мной… Говорит, что Таунли послал его в эти воды на разведку. Может, правда, может, нет… Смотря что разведывать.

– О чем ты, Грегор?

Рокуэлл бросил на капитана многозначительный взгляд. Казалось, не так уж он пьян, как можно было думать, – на ногах держится крепко, глаза без хмельной поволоки и лишь дыхание отдает перегаром.

– Помнишь схватку с Таунли на «Холостяке»? – произнес он. – Ты его при всех опозорил, а Френк злопамятен… И еще одно: ему нравится твой корабль. Берегись, Пит, берегись!

С этими словами Грегор перелез через фальшборт. Отдали концы, суда закачались на мелких волнах, полоса воды между ними становилась все шире и шире. Рокуэлл поднялся на высокую кормовую надстройку галиона, помахал Шелтону рукой. На «Амелии» начали ставить паруса, мачты галиона и обоих шлюпов тоже оделись белой пеной. Ветер дул с берега, с высоких гор, и корабли шли в галфвинд: «Амелия» и шлюп Сармиенто – на север, «Москит» Лейта и неуклюжий галион – на юг, к далекому проливу.

Опершись о планшир, Питер долго смотрел им вслед и думал, что к предостережениям Грегора стоит прислушаться. Пожалуй, из всех людей на флотилии Дэвиса только его он мог назвать добрым приятелем; он знал, что Рокуэлл не питает к нему ни злобы, ни зависти, а лишь одну благодарность. Ему можно было верить.

За спиной Шелтона раздалось покашливание, и, обернувшись, он увидел Уильяка Уму.

– Кто эти люди? Из твоего племени? – спросил старик.

– Да, англичане, с которыми я прошел в Южное море. Враги испанцев.

Уильяк Уму с задумчивым видом уставился на далекие паруса.

– Один из них мне не понравился. В нем живут жадность и хитрость, две змеи, что таятся в его сердце. Он твой друг, Шел-та, Пришедший с Моря?

– Нет. Друг тот, который с бородой, и он предупредил меня об опасности.

– Какая опасность?

Шелтон коснулся рукояти кинжала.

– У меня случилась ссора с другим капитаном, с человеком по имени Френсис Таунли. Мы дрались на ножах, и я пустил ему кровь… Он хочет мне отомстить.

– Врагу не пускают кровь, врага убивают, – промолвил Уильяк Уму. – Раненый ягуар страшнее, чем тот, в которого ты не пустил стрелу. Разве ты не знаешь об этом?

– Знаю. То же самое говорил мой дед.

– Он мудрый человек, познавший обе стороны жизни, светлую и темную. Жаль только, что вы, молодые, не слушаете стариков… – Повернув голову, Уильяк Уму взглянул на шлюп дона Сармиенто, плывущий в пяти-шести кабельтовых от бакборта «Амелии». – Если Уайнакаури обманет тебя, убей его. Убей сразу, не размышляя, как, не раздумывая, убивают ядовитую уруту![38]

Все, что касалось Антонио Сармиенто, очень занимало Шелтона. Решив воспользоваться случаем, он изобразил недоумение и произнес:

– Ты думаешь, что потомок Уамана – лжец? Но почему?

– Потому что происходит от лжецов и нечестивцев, оскорбивших Солнце. Бог это видит! – Нахмурившись, старик поднял руки к небу.

– Он поведал мне о своей любви к женщине, которую зовут Соледад Орельяна, – сказал капитан. – Еще говорил о сопернике и оскорблениях, чинимых ему испанцами… Он не может на них ответить по законам чести, ибо для него, потомка инков, нет справедливости в этой стране… Клянусь Богом, он говорил все это искренне, от души! Он не лгал!

Закончив свою речь, Шелтон в ожидании уставился на Уильяка Уму. Что-то ведь должен ответить старик! Вдруг расскажет о тайне, связанной с потомками Уамана! Хотя услышать о Мачу-Пикчу, подвесных мостах, бурной реке и каменном страже перевала было бы интереснее.

Старец долго молчал, посматривал то на небо и яркий солнечный диск, то на одетые парусами мачты «Амелии», то на корабль Сармиенто. Лицо Уильяка Уму приняло непривычно жесткое выражение, пальцы скрючились, точно когти хищника. Усмехнувшись, он промолвил:

– Ты говорил мне, что должен отомстить испанцам за унижения Уайнакаури и помочь ему с той женщиной, так? Но ведь ты делаешь это не даром? Обещано нечто нужное тебе – я думаю, золото, ведь вы, белые люди, измеряете золотом всё, дружбу и любовь, смерть и жизнь и даже милость своего бога. Я прав, Шел-та?

– Прав и не прав, – хмурясь, ответил Шелтон. – Да, обещано золото, много золота, но оно для меня ничего не значит. Мне дороги благополучие семьи, жизнь и здоровье отца, счастье сестры и ее избранника. Если для этого нужно золото, я его добуду! И брошу тем, кто хочет сделать Шелтонов нищими! Швырну так, как швыряют корм собаке!

Старик что-то вымолвил на кечуа – звуки походили на грозный рык ягуара. Затем перевел:

– У маиса и золота один цвет, но маис насыщает, а золото лишь украшает… Похвально, что в твоем сердце нет алчности и твоя забота – благо родичей. Но мы, Шел-та, говорили о другом, о том, что Уайнакаури должен тебе заплатить. Но заплатит ли? Обещания – птицы, и улетают они так быстро, что лучник не успеет натянуть тетиву.

– Я постараюсь это учесть, – медленно произнес капитан. – Благодарю тебя, Уильяк Уму. Правду сказал мне вождь Кондор – к твоим советам стоит прислушаться. И еще сказал, что твой разум быстр, как прыжок ягуара.

– Боги видят, я давно уже не ягуар, – со вздохом молвил Уильяк Уму. – Всего лишь старая черепаха, которая помнит о ловушках, расставленных лживыми людьми и злыми духами.

– Говорили мне, что черепахи живут целое столетие, – отозвался Шелтон. – Надеюсь, и твой век будет долгим.

Прикоснувшись к плечу старика, он шагнул к трапу и поднялся на квартердек. Была вахта Мартина Кинга; второй помощник подавал команды рулевому, прислушиваясь к Батлеру, – тот пересказывал Хадсону и Кромби историю штурма и захвата Гуаякиля. Описание богатств, попавших в руки корсаров, заставило Кромби вздохнуть; он начал что-то подсчитывать на пальцах, потом заявил, что добыча, судя по всему, составила несколько миллионов песо, пять, или восемь, или даже десять, и значит, взявшие Гуаякиль, хоть была их целая тысяча, сказочно обогатились. Дерек Батлер возразил – по его мнению, если кто обогатился, так капитаны и ближние к ним, а прочая братия, сколько ни дай, все прогуляет, пропьет в кабаках и спустит на девок, так что толка от добычи никакого. Но Хадсон не согласился, напомнив, что содержатели подобных заведений платят налог, и потому частица испанских сокровищ перетечет, на всех законных основаниях, в казну его величества. И в губернаторские сундуки, добавил братец Руперт, а потом стал перечислять губернаторов, что правили Ямайкой последние лет двадцать: полковник Эдвард Дойли, барон Виндзор, сэр Чарльз Литтлтон, полковник Томас Линч, сэр Томас Модифорд, незабвенный сэр Генри Морган, лорд Воуган и граф Карлайл. Все они, как считал Руперт, были ворами и покровителями разбойников, а Морган разбойничал сам и с таким размахом, какой не снился ни Гронье, ни Дэвису. Даже книгу о нем написали, которую читает вся Европа! Тут он взглянул на Питера, в чьем сундучке хранился труд Эксквемелина, и капитан кивнул, подтвердив, что такая книга есть. Выслушав Кромби, хирург заметил, что в доброй старой Англии развелось разбойников не меньше, чем в Вест-Индских колониях – ведь как назвать парламент, казнивший короля? Что до воровства, то и оно процветает, чему он лично был свидетелем, когда учился в Кембридже. Повара при трапезной воровали сыр и мясо, оставляя студиозусов голодными, клерки воровали бумагу и чернила, а студенты-медики – трупы, прямо с кладбища. «Воровали и ели, вконец оголодав?» – с интересом спросил Батлер. «Воровали и резали, постигая науку», – ответил хирург. Иначе откуда ему знать, что у мистера Батлера печень справа под ребрами, а мозги в голове?.. Хотя в последнем он сильно сомневается.

Слушая их, капитан размышлял о сказанном Рокуэллом и старым Уильяком Уму. Два предупреждения за один день! Такое бывает нечасто… Знаки грядущего, если правильно их прочитать и понять… Шелтон-старший говорил в таких случаях: наточи тесак, нос держи по ветру, а порох – сухим… Не только сухим, но поближе к пушкам и мушкетам, а при них пусть будут верные люди. Пим, Айрленд, Белл, Уэллер, Брукс… Он разглядывал моряков на палубе брига, соображая, кого оставит стеречь корабль, а кого возьмет с собой. Но кто бы ни охранял «Амелию», им нужен командир, твердый, опытный и такой, которому они привыкли подчиняться. Это означало, что Дерек Батлер не пойдет в деревню Канива резать драгун, и не судьба ему щипать испанских энкомьендо. Он останется на бриге, сядет у заряженных орудий и каждый божий день, месяц или два, будет разглядывать в трубу сушу и море, чтобы враг не подобрался незамеченным. Неважно, испанские солдаты или банда Френка Таунли…

«Дерек останется на судне, и с ним – полная вахта, двадцать парней, – подумал капитан. – Что поделаешь, останется! Но как сказать ему об этом?.. Господи, надоумь! А лучше пошли ему знамение – ангела, херувима или, на худой конец, русалку…»

Он представил, как из вод морских выплывает, прямиком к Батлеру, хвостатая грудастая красотка, и усмехнулся.

* * *

Не приплыла русалка из моря и других знамений Бог не послал, но вмешательства вышней силы не понадобилось. Дерек Батлер лишь молча кивнул, узнав, что придется ему стеречь корабль, а не шарить по испанским сундукам. Наверняка он это предвидел, составляя свой расклад грядущей экспедиции, и было ему ясно, что главное сокровище – «Амелия». Не просто корабль, не просто обитель для семи десятков мореходов, не склад для не найденных пока сокровищ, а нечто большее – залог возвращения домой. Они должны вернуться. Богатыми или нищими, с полным или пустым трюмом, с добычей или без нее… Должны вернуться!

Дон Сармиенто обещал, что найдется для брига хорошее укрытие. И правда, из ровного, словно обрезанного ножом берега выпятился полуостров, напоминавший стиснутый кулак. По обе его стороны были небольшие бухты, и Шелтон выбрал северную – она казалась попросторнее, около мили в ширину. Полуостров был скалистым, и кроме колючих кустов, вцепившихся корнями в камень, здесь не росло ничего. Выступающий в море мыс с высокими утесами прикрывал корабль, а в глубине бухты, ближе к материку нашлась удобная стоянка. Берег, насколько видел глаз, казался таким же каменистым, унылым и безлюдным. По словам Сармиенто, эта пустыня, лежавшая к югу от Писко и речной долины, тянулась чуть ли не на сотню миль, и с востока над ней нависали неприступные горы. Неприступные для тех, кто не знает о мостах и дорогах, проложенных инками, о тайных тропах и перевалах, о местах, удобных для лагеря, и источниках воды. Но если знать об этом и двигаться прямо на восток, то через пятнадцать дней окажешься у стен Мачу-Пикчу, а затем, пройдя мостами над ущельями, у реки Урубамбы.

Сармиенто говорил об этом, стоя на пустынном берегу, у больших, окатанных морем камней, к которым причалили оба корабля, бриг и шлюп. Слушая его, Питер глядел на льдистые вершины, закрывавшие восточный небосклон, щурился от солнца и представлял, как сияет золото в пещере под завесой водопада. Двести тысяч фунтов! Понадобятся лошади и мулы, чтобы увезти такое богатство!

Он сказал об этом Сармиенто, но тот усмехнулся, заметив, что мулы в горах бесполезны. Разреженный воздух сьерры и скудные пастбища плохо подходят для мулов и лошадей, так что лучше взять полсотни лам и десяток опытных погонщиков. Потом добавил, что, быть может, им не придется лезть в горы и вести с собою целый караван. Возможно, он соберет нужную сумму в своих поместьях, в золоте и в камнях, что много удобнее для сеньора капитана – ведь изумруды легче металла, а ценятся дороже.

Пока они беседовали на такие темы, команда шлюпа спустилась на берег, а моряки «Амелии» начали переносить с корабля оружие, боеприпасы и продовольствие. Мартин Кинг, Белл, Пим и Айрленд были зачислены в отряд, который шел с капитаном; Хадсон, Палмер Джонс, Сазерленд и еще десяток надежных парней из прежней команды «Амелии» оставались с Батлером. Ватагу, нанятую в Порт-Ройяле, Шелтон разделил, отдав первому помощнику семерых менее буйных. Престон, Кейн и Дигби, три бывших каторжника, буканьеры Смарт и Нельсон и, конечно, Ник Макдональд отправятся в поход, а присматривать за ними будет Айрленд. Всего, считая Уильяка Уму, с капитаном шли сорок пять человек. Кузен Руперт не пожелал отправиться в экспедицию и тоже остался на судне – в ожидании, когда доставят набитые золотом сундуки и будет что пересчитывать. Кромби не соблазнял поход в пустыню, хотя до реки Писко, по расчетам дона Сармиенто, было всего пятнадцать миль. Отряду предстояло пересечь северную оконечность пустынных земель, потом пройти еще миль двадцать краем речной долины до индейского селения. К западу от него лежали земли вдовы Орельяна, за ними – поместье Сармиенто и, по обе стороны реки, владения его соседей-испанцев.

– Сколько их? – спросил Шелтон, наблюдая, как на палубу «Амелии» выносят бочки с порохом и наполняют им кожаные сумки. – Сколько этих энкомьендо в речной долине?

– Тридцать или сорок, и земли их тянутся до самого города, – ответил Сармиенто. – Но вам не стоит… – он усмехнулся, – не стоит наносить визиты всем и каждому, чтобы не наткнуться на драгун. В городе – полк, триста всадников, слишком много для ваших людей.

Капитан кивнул.

– Я помню и сделаю так, как мы договорились. Перебьем испанцев в Каниве, возьмем ценности у Орельяны и в двух-трех ближайших усадьбах, покинем берега реки, уйдем в горы и будем ждать вас с погонщиками и ламами. Надеюсь, счастливая невеста вас не задержит, дон Сармиенто. Я бы не хотел возвращаться к реке и навещать ее в вашем собственном доме.

– Не беспокойтесь, дон Шелтон, Соледад на редкость разумная женщина. Она понимает, что долг – прежде всего, особенно долг денежный. Я приеду с золотом, а если его не хватит, мы отправимся в Мачу-Пикчу. Соледад потерпит месяц, пока я не выполню обещанное. Мы с нею ждали дольше… Соледад! О, моя Соледад!

Метис прикрыл глаза, его щеки порозовели, а на лице появилось мечтательное выражение. Должно быть, он грезил о Соледад и ее поцелуях или о более веских свидетельствах любви, какие предъявляются ночами в темной спальне и мягкой постели. Питер Шелтон взглянул на него, хмыкнул, пожал плечами и отправился на корабль – проверить, все ли припасы сгрузили на берег.

Долина Писко. Октябрь 1685 года.

Четырнадцать градусов южной широты. Набег

– Часовой задремал, – произнес Мартин Кинг. – И тот, что на лугу, спит не таясь.

– Я вижу, – отозвался Шелтон.

Они лежали за кустами на краю недавно вскопанного поля – видимо, маисового. Отсюда можно было разглядеть все хижины, загоны и сараи индейской деревушки, сгрудившиеся в живописном беспорядке на речном берегу. Хижины казались небогатыми – сказать по правде, просто жалкими, и испанские солдаты разбили лагерь на краю селения, воздвигнув пять палаток для рядовых и еще одну, поменьше, для своего капитана. Прежде, слушая Сармиенто, который описывал этот стан, Питер удивлялся, отчего испанцы выбрали индейский поселок, а не усадьбу какого-то богатого энкомьендо. Но теперь, осматривая скудные остатки зерна и плодов под навесами, загоны, в которых было лишь десятка два свиней, и общинный луг, где паслись испанские лошади, он сообразил, в чем причина. Драгуны прибыли сюда как бы для защиты от разбойников, а на самом деле объедали Каниву, чьи жители, оставшись без скота и зерна, скорее всего, не доживут до следующего урожая. Это был очень действенный способ уничтожения индейцев – если только они не перейдут по доброй воле в рабство к испанским энкомьендо.

– Смарт, прикончи часового, – негромко промолвил капитан. – А ты, Нельсон, разберись с парнем при лошадях. Только аккуратнее, не перепугай табун.

Два буканьера, опытные охотники, поползли по земле, прячась за кустами и пожухлой травой: Нельсон – к лугу, Смарт – к крайней палатке лагеря. Там, опираясь на мушкет, маячил часовой, и его голова то и дело падала на грудь. Солдат, который стерег лошадей, храпел в траве у погасшего костра. Словом, караульная служба у дона Руиса была поставлена из рук вон плохо.

Край солнца только-только появился над горными вершинами, но света хватало, чтобы разглядеть селение и лагерь в подзорную трубу. Индейцы уже поднимались, кое-где начинали дымить очаги, но лагерь спал – солдатам не приходилось заботиться о пропитании. Две палатки слева, три справа, а между ними – капитанский шатер… В палатках, должно быть, по десять человек, решил Шелтон, чуть приподнялся и махнул рукой. Его люди, притаившиеся на краю маисового поля, зашевелились.

Часовой мешком свалился на землю, в его горле торчал нож. Тот, что стерег лошадей, внезапно булькнул и перестал храпеть. Скакуны вроде бы не встревожились – все так же пофыркивали и щипали травку.

– Вперед, – негромко сказал капитан.

Три с половиной дюжины бойцов, растянувшись цепочкой, зашагали к палаткам. Шли не скрываясь, в полный рост; все уже было предрешено, и черти в аду наверняка уже точили вилы и смазывали салом сковородки.

– Стой! – скомандовал Шелтон в десяти ярдах от палаток. – Поджечь фитили! Бросай и ложись!

Полетели гранаты. Грохот взрывов расколол утреннюю тишину, палатки охватило пламя, в деревне взвыли псы, закричали в ужасе люди. Кони на лугу с диким ржанием понеслись к реке, подальше от страшных звуков.

– Пим, Миллер и ты, Смарт, – на луг! – распорядился капитан. – Помогите Нельсону успокоить лошадей, они нам еще пригодятся. Остальные – за мной!

Вытащив пистолеты, он направился к лагерю. Крики, что доносились из деревушки, теперь заглушали хрип умирающих испанцев, стоны раненых и обожженных. Те, кто еще мог двигаться, выползали из объятых огнем палаток, бились в агонии на земле, звали товарищей, молили о помощи. Смрадные запахи горящей кожи, пороха, крови и фекалий насытили воздух, превращая стан испанцев в преисподнюю. Раны от пороховых зарядов были ужасны; кто сразу стал месивом костей и плоти, кто лишился конечностей, кто вопил, зажимая дыру в животе.

Загремели выстрелы. Прошло недолгое время, крики и стоны смолкли, и только мертвые тела да мерзкий запах напоминали о побоище. Сунув за пояс разряженные пистолеты, Шелтон подошел к палатке командира, вытащил клинок и откинул полусгоревшую ткань. Перед ним лежал человек с золотистой бородкой и того же оттенка усами; глаза у него были серые, немного выкаченные, полные губы приоткрыты, светлые волосы залиты кровью, сочившейся из огромной раны на виске. Он умер мгновенно – взрыв гранаты снес чуть ли не половину черепа.

– Молодой, – раздался сзади голос Уильяка Уму, – совсем молодой. Но испанец, так что было бы лучше ему не родиться или умереть. Что он и сделал.

Приблизился Мартин Кинг, посмотрел на покойника, сказал хриплым голосом:

– Светлые волосы и серые глаза… Редкость для них!

Оглядев старого инку и Мартина, капитан заметил, что старец невозмутим, а вот второй помощник бледноват. Его ладони и пальцы были в крови, и он нервно потирал их, словно алые пятна жгли ему кожу.

Воздев руки к небесам, Уильяк Уму что-то зашептал на кечуа – видимо, молитву. Смысл ее остался для Шелтона загадкой; то ли старик простил недругов, сокрушивших его страну, и молился за их души, то ли проклинал, обрекая на вечные мучения.

Мартин прочистил горло.

– Точно ли это дон Руис? Как думаешь?

– Серые глаза, светлые волосы и борода… Подходит под описание, – буркнул Шелтон, наклонился и стащил с пальца погибшего перстень с крупным рубином. Затем произнес: – Сармиенто нужны доказательства… Ну не рубить же голову этому Руису! Хватит кольца.

– Быстро мы их… – Краски жизни постепенно возвращались на лицо Мартина. – Быстро и жестоко…

Шелтон пожал плечами:

– Это тоже нужно уметь, братец. Лучше мы их, чем они нас.

Подошел боцман, помахивая тесаком, доложил:

– Все покойники, сэр, и большинство в полном раздрае – без рук, без ног. Боюсь, дьяволу придется собирать их по частям.

– Дьяволу такая работа привычна, – сказал капитан, озирая разгромленный лагерь и замершую в ужасе деревню. – Седлайте лошадей, Томас, тут все закончено. Теперь поедем в усадьбу Орельяны.

Но боцман со смущенным видом переминался с ноги на ногу.

– В чем дело, Том?

– Парни хотят пошарить в лагере и по карманам испанцев. Просят вашего дозволения, сэр. Покойникам монета ни к чему.

– Хорошо, пусть заберут деньги и все ценное. Я свою долю уже получил. – На раскрытой ладони Шелтона лежало кольцо с рубином. – Пусть шарят, только побыстрее!

– Блоха помочиться не успеет, – молвил Томас Белл и махнул рукой команде: – За работу, ублюдки! Все в общий карман, потом поделим!

Начался торопливый грабеж. С луга привели лошадей. Они изгибали шеи, ржали, косились на трупы, и капитан велел отогнать их на полсотни шагов. Уильяк Уму направился к крайним хижинам селения, снова вскинул руки к небу и испустил протяжный вопль. Индейцы тут же успокоились – вероятно, поняли, что схватка случилась меж белых людей, а их не тронут. Да и брать в деревушке после испанцев было нечего.

Солнечный диск вышел из-за гор, когда отряд Шелтона помчался вдоль реки на запад. Река была неширокой, но полноводной – видимо, в горах начали таять льды и снега. Чего-то похожего на дорогу не нашлось, но берег покрывал слой мелких камешков, принесенных потоком – удобный путь для конных. За этой каменной россыпью простиралась равнина, частью распаханная и пересеченная канавками, в которых струилась вода, частью поросшая травой и деревьями; пейзаж по другую сторону реки был точно таким же. Эта мирная картина и привычное движение успокоили лошадей, они уже не храпели в панике, не прядали ушами, а подчинялись узде. Звонкий цокот копыт по камням сливался с журчанием реки; иногда ножны или приклад мушкета стучали о седло, или кто-то из всадников погонял лошадь хриплым криком.

Расстояние до усадьбы Орельяны было небольшим, шесть с четвертью миль, как говорил Сармиенто. Так и оказалось. Границу поместья отмечали пара столбов и оливковая роща, за нею лежал виноградник с зеленеющей лозой, а дальше виднелись хозяйственные постройки – конюшня, кузница, сараи с прессами для отжима масла, навес, под которым стояли винные бочки. Несмотря на ранний час, там уже копошились люди, замершие на месте при виде всадников.

Господский особняк, называвшийся в этих краях каса, высился тремя милями дальше. Дом стоял на невысоком холме у реки – массивная квадратная постройка из бревен и досок на каменном фундаменте, о двух этажах, крытая черепицей. Еще не заглянув внутрь, Питер Шелтон знал, что там увидит: внутренний дворик-патио с непременным крохотным бассейном, окружающие двор галереи, защищенные от солнца плотными тростниковыми циновками, лестницы, ведущие на второй этаж, и двери в комнаты, в двадцать или тридцать прохладных комнат, скрытых в глубине строения. Таким был дом деда, в котором он вырос, и точно такими же были другие дома, возведенные на испанский манер, что больше всего подходило для жаркого климата Вест-Индских островов.

От реки на холм вела плотно утоптанная дорога. Одолев ее, отряд спешился; люди настороженно озирались, держа клинки и мушкеты наготове и ожидая приказов. Каса встретила их мертвой тишиной: ни шарканья ног, ни звона посуды, ни человеческого голоса. Шелтон хмурился, глядел на дом в недоумении: легкие изящные ворота, сорванные и изломанные, валялись под входной аркой, коновязь слева от нее явно разбита в схватке, цветник справа растоптан, а в стене засело не меньше дюжины мушкетных пуль. Вид у дома был такой, словно он подвергся осаде и штурму. Эта картина никак не могла стать фоном для долгожданного соединения двух любящих сердец.

– Странно… что-то здесь не так… – пробормотал капитан, переглянувшись с Кингом. – Смарт, ты и Нельсон осмотрите окрестности, поищите следы на дороге и у реки. Айрленд, твоя команда пусть оцепит дом. Брукс и Миллер, останетесь при лошадях. Остальные – за мной!

Он нырнул под арку, сделал два шага и чуть не споткнулся о труп чернокожего – негр лежал на спине, его шея и лицо были залиты кровью. В патио, у бассейна, валялись стулья, сорванные циновки и тонкой работы столик из фернамбука, а среди них – трое мертвых мужчин, два индейца с топорами и повар-испанец, судя по фартуку и тяжелому секачу. На верхней галерее тоже виднелись неподвижные тела, а на лестницах и каменных плитках патио – кровавые отпечатки сандалий.

Люди Шелтона заполнили дворик, молча взирая на эти следы яростной схватки. Потом кто-то чертыхнулся, кто-то засвистел, а Дэн Баррет, стукнув о камень прикладом мушкета, произнес:

– Тут, парни, была знатная резня. Клянусь Иисусом Христом и всеми святыми в придачу!

– Точно, – поддержал Флетчер. – Вон, на галерее, мертвяки лежат…

– Вроде бы девки, – добавил Найджел Мерфи и повернулся к капитану: – Поглядеть, сэр?

Шелтон стиснул рукояти пистолетов, но, похоже, оружие тут не требовалось, как и любая помощь: мертвые были мертвы, а убийцы исчезли. Оглядев еще раз дворик и погрузившись в самое мрачное состояние духа, он распорядился:

– Том, осмотри первый этаж и подвалы. Все проверить – кухню, кладовые, винный погреб, комнаты прислуги! Мерфи, раз сам захотел, позаботься о мертвых: все тела спустить во двор и уложить у водоема. Я займусь верхними покоями. Мартин, пойдешь со мной. Возьми Пима, Донелла и Хокинга.

С этими словами капитан зашагал к лестнице, поднялся на галерею второго этажа, перешагнул через труп индейской девушки-служанки и начал осматривать богато обставленные комнаты. Это заняло четверть часа, так как спальни, гардеробная, гостиная и хозяйский кабинет были в полном порядке: никакой перевернутой мебели, никаких следов борьбы и никаких ценностей – по крайней мере, денег и дорогих украшений люди Питера не обнаружили.

Он спустился вниз, к бассейну, у которого лежали четырнадцать мертвых тел, шесть мужчин и восемь женщин. Одних застрелили, других закололи ножами, а старой индианке просто сломали шею. Кровь была совсем свежей – очевидно, негр-привратник, повар и слуги погибли час-другой назад. Осмотр нижнего этажа и подвала не принес ничего нового – во всяком случае, двести тысяч песо, обещанные Сармиенто, испарились вместе с хозяйкой и грабителями. «Если тут были какие-то деньги», – мрачно подумал капитан.

Около него собрались Мартин Кинг, Томас Белл и Айрленд. Шелтон еще раз оглядел патио, покосился на трупы и задумчиво произнес:

– Так, джентльмены, выглядит, как налет разбойной шайки. Нашей, я полагаю! Сначала перебили испанский гарнизон в Каниве, затем нагрянули в ближайшую усадьбу, ограбили дом, прикончили слуг и служанок, а хозяйку куда-то увезли… Очень правдоподобно!

– Выходит, нас подставили, сэр, – проворчал Берт Айрленд.

– Не исключаю. Но если это сделал Сармиенто, кое в чем он ошибся. Смарт и Нельсон неплохие следопыты, и у нас есть лошади. Мы можем передвигаться гораздо быстрее, чем пешком.

– А вот и Джейсон, – Белл повернулся к арке входа. – Торопится… Похоже, они с Нельсоном что-то нашли.

Увидев трупы, лежащие у бассейна, бывший буканьер нахмурился и покачал головой. С его одежды текла вода, в сапогах хлюпало на каждом шагу.

– Сэр, следы на дороге затоптали наши кони, – молвил Джейсон Смарт, приблизившись. – Но у воды камни придавлены, будто колесом проехали. Здесь есть брод, и мы перекинулись на другую сторону речки. Там точно отпечатки колес. Колес и копыт от дюжины лошадей, не меньше.

– Куда ведут следы? – спросил капитан.

– На северо-запад, сэр.

– Но поместье Сармиенто на западе, на этом берегу реки, – с недоумением произнес Мартин. – Значит, это не он? Кто-то другой разграбил усадьбу?

– Ты ошибаешься, Кину, Чьи Волосы из Облака, – раздался голос Уильяка Уму. – Я думаю, это сделали псы, которых прикормил Уайнакаури. И теперь они едут к побережью.

– А что там? – Капитан нахмурился. – Город Писко, как я представляю, лежит к югу от реки.

– Там, – старик вытянул руку на север, – там древняя дорога, проложенная инками. Она идет вдоль морского берега через Чинчу, Инкауаси и другие города. Идет прямо на Лиму.

Пару секунд Питер Шелтон размышлял, поглядывая то на лица товарищей, то на голубое весеннее небо, совсем уже посветлевшее. Было нелегко смириться с мыслью, что его обманули, что пещера сокровищ столь же далека от него, как если бы он остался на Ямайке. По его понятиям, нарушение договоренности, причем не случайное, а умышленное, каралось быстро и жестоко; тут британский закон целиком и полностью смыкался с традицией Берегового братства. Контракт священен! В той же степени, как Библия.

– Джейсон, выбери лучших лошадей, – произнес капитан. – Со мной отправятся Айрленд, Пим и вы с Нельсоном. Мартин и Том, вы поведете остальных за нами. Едем!

Через несколько минут пятеро всадников перебрались через реку. Течение было сильным, вода плескалась выше стремян, но кони были хороши – два жеребца, судя по богатым седлам, принадлежали покойному дону Руису. Следы колес и копыт ясно отпечатались на мелких влажных камнях; за ними лежал луг, где трава была заметно примята. По ширине колеи Питер понял, что здесь, кроме всадников, проехала карета или другой довольно тяжелый возок. «С ними женщина», – подумал он и пришпорил лошадь.

Через пару миль начались пустынные земли, где росли кактусы и колючий кустарник, а обезвоженная почва ссохлась до каменной твердости. В этом диком жутковатом месте не было даже змей и ящериц, но, очевидно, какая-то живность все же водилась – высоко в небе, высматривая добычу, парил кондор. Ветер стих, солнце неторопливо ползло к зениту, и утренняя свежесть сменилась духотой и зноем. Копыта лошадей выбивали пыльное облако из твердой земли, солнце выжимало пот, а горы глядели с насмешкой на прибрежную равнину, не желая делиться с ней льдом и прохладой.

Покачиваясь в седле, Шелтон размышлял о женщине, об этой Соледад Орельяна. Теперь он уже не был уверен, что ее увезли силой – в комнатах второго этажа не замечалось беспорядка и следов борьбы. Вполне возможно, что вдовушка в сговоре с Сармиенто, и разгром касы устроен с ее согласия, дабы свалить все на пиратов. Если так, решил капитан, эта женщина – настоящая ведьма. Четырнадцать трупов на ее совести! Две служанки совсем молодые, девушки лет шестнадцати…

Но об этом он раздумывал недолго, так как имелся повод для других, гораздо более тревожных мыслей. Сармиенто заранее знал, что не исполнит договор, и, конечно, мог сообразить, что с сеньором Шелтоном шутки плохи; значит, он как-то обезопасился от возмездия. Способ же был только один – навести на дона капитана испанских драгун из Писко – скажем, после того, как он побывает в поместье Орельяны. На ровной местности триста драгун изрубили бы людей Шелтона минут за пять, и на мертвых корсаров легли бы все вины, и уничтоженный отряд Руиса, и усадьба вдовушки Соледад.

«Но Сармиенто просчитался. В чем?» – думал Питер, твердо зная, что должен раскрыть планы врага.

Просчитался во времени, мелькнула мысль. Антонио Сармиенто был, безусловно, умен, но не мог представить, что солдат Руиса они уничтожат за несколько минут и доберутся до усадьбы Орельяны ранним утром. Возможно, он забыл про лошадей, решив, что до поместья наемникам придется идти два или три часа, уставшими после схватки, да еще с наверняка появившимися в бою ранеными, для которых этот путь тяжел. Скорее всего, метису казалось, что в усадьбе они будут в полдень, и с таким расчетом он отправил гонца в Писко.

«Если отправил…» – подумал капитан, прищурился и поглядел на солнце. До полудня было далеко – минимум часа три-четыре. Жесткая усмешка скользнула по губам Шелтона. Вряд ли дон Сармиенто рассчитывал, что дела пойдут с такой скоростью!

Они выехали на дорогу и повернули на север. Местность по-прежнему была неприветливой и мало отличалась от каменистой пустыни к югу от Писко. На мгновение Шелтон вспомнил о своем корабле, услышал рокот волн и хлопки парусов, но зной и пыль прогнали наваждение. До моря было далеко – эта древняя дорога инков шла милях в десяти или пятнадцати от берега. Во всяком случае, Питер не ощущал ни соленых морских запахов, ни порывов свежего ветра.

– Вижу их, сэр, – сказал Пим спустя недолгое время. – Вон они, крысы поганые! Три кабельтовых, и ни ярдом больше!

Впереди поднималось к небу серое пыльное облако, и в нем мелькали то фигуры всадников, то темный задок кареты. Ехали быстро, но кони преследователей были все же порезвее.

– Приготовить оружие, – велел Шелтон. – Стрелять без моей команды. Если какой ублюдок поднимет мушкет, так и стреляйте. Нужно уложить всех, кроме Сармиенто.

– Уложим, сэр, – мрачно пообещал Берт Айрленд. – Икнуть не успеют, как всех уложим.

Не прошло и десяти минут, как моряки нагнали карету. Очевидно, это был возок из поместья Орельяны – большой, украшенный гербами на дверцах, но неуклюжий и тихоходный. Его, выбиваясь из сил, тащили две лошади.

– Стой! – выкрикнул Шелтон. И добавил потише: – Кто шевельнется, пуля в лоб.

– Вы уверены, дон капитан? – Сармиенто, сидевший на прекрасном иноходце, обогнул карету. – С вами четверо, а у меня тут пятнадцать вооруженных слуг. Сила на моей стороне.

Его всадники развернулись по обе стороны возка, и Шелтон их пересчитал. Точно, пятнадцать.

– Не ожидал увидеть вас так быстро, – с кислой улыбкой молвил метис, играя висевшей на груди золотой цепью. – Чему обязан, сеньор Шелтон?

Капитан развел руками. В каждой было по пистолету.

– Недоразумению, дон Сармиенто, исключительно недоразумению! – Он сунул пистолет под мышку, достал кольцо и бросил его на дорогу. – Вот перстень покойного дона Руиса. Мои обязательства исполнены, но сундука с золотом мы в усадьбе Орельяны не нашли. Там вообще какой-то непорядок. Даже воды напиться не вынесли.

– Что поделаешь, дон Шелтон, такова жизнь, – произнес Сармиенто, тоже доставая пистолеты. – Кому-то достается красавица и золото, а кому-то – ничего. Даже воды, чтобы напиться.

Шелтон бросил взгляд на карету. Ее дверцы были закрыты, на окнах – плотные темные шторки. Лошади, тащившие этот возок, тяжело поводили боками, с их губ падали клочья пены. Возницы капитан не видел из-за высокого верха кареты, но тот, очевидно, тоже был вооружен.

Наблюдая за Шелтоном, Сармиенто держал пистолеты у коленей. Один из его всадников вскинул мушкет, другие тоже потянулись к оружию.

– Будьте благоразумны, капитан, нас втрое больше! Возвращайтесь назад и навестите моих испанских соседей. Уверяю вас, в их усадьбах немало добра. Вам хватит! Так что…

– Опусти мушкет, моча черепашья! – вдруг рявкнул за спиной капитана Берт Айрленд. – Не хочешь? Ну, получай!

Загремели выстрелы, и Шелтон, мгновенно соскользнув с седла, тоже разрядил пистолеты. Оглянувшись, он увидел, что моряки спешились и стоят за лошадьми, две из которых были ранены и панически ржали, задирая морды. Восемь или девять слуг Сармиенто валялись в пыли, кто недвижимым, кто корчился и вопил от боли. По равнине мчался обезумевший конь, но вдруг споткнулся, рухнул в кусты и замер. Уцелевшие – из тех, кто окружал возок, – тоже спрыгнули на землю; кто стоял в ошеломлении, кто торопливо возился с мушкетом, кто схватился за нож.

– Добейте их, – велел Шелтон, осмотрел своего жеребца и убедился, что тот не пострадал. Его люди устремились вперед, послышался лязг клинков, затем глухие удары и вопли. Всё было кончено в несколько минут. Капитан в это время перезаряжал пистолеты и посматривал на дона Сармиенто. Тот всё еще оставался на лошади, но, кажется, стремительная схватка и гибель слуг потрясли его – он выглядел, подобно человеку, пораженному молнией.

– Теперь сила на моей стороне, – произнес Питер Шелтон. – Мне чудится, я слышу слабый стук в карете… Сойдите с коня, Сармиенто, и откройте дверь. Я хочу познакомиться с вашей прелестной вдовушкой.

– Нет! Никогда! – выкрикнул метис, но Смарт и Нельсон, повинуясь кивку капитана, стащили его с лошади и отобрали пистолеты, а Пим отворил дверцу возка и помог выбраться даме. Кисти ее рук были связаны, нижняя половина лица обмотана шарфом, и она, вероятно, не могла позвать на помощь. Но ее глаза сверкали, словно у разъяренной львицы.

Капитан усмехнулся:

– Вы своеобразно выражаете любовь, дон Сармиенто… Пим, развяжи ее.

– Вы не понимаете! – выкрикнул метис, сжимая кулаки. – Вы ничего не понимаете, капитан! Я люблю ее, а она любит меня! Меня, и никого иного!

– Он лжет, – выплюнув кляп, хрипло промолвила пленница. Женщина выпрямилась, отбросила назад волосы, и ее голос вдруг стал звонким и обрел силу: – Ты был лгуном в детстве, Антонио, и ты лжешь сейчас! Я никогда не любила тебя! А теперь, когда ты ворвался в мой дом, когда посмел меня связать, я тебя ненавижу!

Шелтон глядел на нее в полном остолбенении. Не потому, что она была высока, стройна и поразительно красива, не потому, что гнев красил ее еще больше; нет, причина была другая! Перед ним стояла его бабка Исабель Сольяно – такой, какой, наверное, она была в молодости, лет в двадцать или двадцать пять. Сходство, с поправкой на возраст, казалось поразительным: те же яркие карие глаза, изящный носик, темные, чуть вьющиеся волосы, тот же рисунок рта и скул, тот же голос, те же жесты – и, кажется, тот же нрав. Когда донья Исабель гневалась, не стоило попадаться ей под руку.

Справившись с первым ошеломлением, капитан шагнул к пленнице и спросил:

– Ваше имя, сеньора?

– Соледад Мария Исабель де Орельяна, – произнесла она, гордо вскинув голову.

– Имя вашего покойного супруга меня не интересует. Как вас звали до замужества? Откуда происходит ваша семья? Может быть, из Картахены?

Тонкие брови сошлись, выдав ее удивление.

– Я из рода Сольяно, и наша семья прежде жила в Картахене. Но мой прадед перебрался в Перу, когда его дочь похитил какой-то проклятый разбойник… страдал, корил себя за это, не мог оставаться в том городе… Вы тоже разбойник, сеньор? И вы, как Антонио, тоже хотите сделать меня своей наложницей?

Питер Шелтон расхохотался.

– Только с вашего согласия, леди! Только так и не иначе! – Он стиснул рукоять тесака и повернулся к Сармиенто. – Я забираю эту женщину. Наш контракт расторгнут.

– Клянусь всеми святыми, я вам этого не позволю! – Побледнев, Сармиенто шагнул ближе к карете. – Признаюсь, я виноват, но лишь в том, что сеньора пожелала отправиться в Лиму, а я решил ее сопроводить… Но наш договор в силе, дон Шелтон! Вы получите свое золото! В той пещере, куда я вас отведу…

– Оставим в покое пещеры с золотом. То, что происходит здесь, – вопрос чести. Семейной чести, – уточнил капитан. – Я полагаю, вы, дон Сармиенто, намерены взять эту леди в жены?

– Да! Да! Тысячу раз – да!

Метис схватил молодую женщину за руку. Она попыталась вырваться – молча, со стиснутыми губами.

– На брак нужно согласие родственников, – сказал Шелтон, поглядывая, как Смарт и Нельсон тащат из кареты ларцы и сундучки. – Но отец леди уже в лучшем мире, и здесь только один ее родич и защитник – я, ее брат.

– Брат! Ха! – со злобой выкрикнул Сармиенто.

– Брат! – повторила Соледад и вырвала руку из пальцев метиса. – Но каким образом, сеньор?

Капитан поклонился:

– Питер Шелтон, внук того проклятого разбойника, который похитил Исабель Сольяно из Картахены. Прошло шестьдесят лет, и они оба давно лежат на кладбище в Порт-Ройяле… А я здесь, сеньора Соледад! И хоть наше родство не очень близкое, вам, похоже, не приходится выбирать.

Щеки молодой женщины порозовели, она стиснула руки перед грудью.

– Благодарю тебя, Дева Мария! Ты не оставила меня в беде! Послала помощь и утешение!

– Я твое утешение, Соледад! Я и только я! – хрипло выдохнул Сармиенто. – Я, потомок королей, а не этот английский выродок!

– Пистолеты у вас отобрали, но шпага осталась, – сказал Шелтон, освобождая тесак из ножен. – Мы быстро договоримся о том, кто утешит леди. Согласия на брак с вами я не даю. Вы скользкий тип, Сармиенто!

– Тогда умри, собака!

С обнаженной шпагой метис ринулся на Шелтона. Сталь зазвенела о сталь, клубы пыли взметнулись под ногами сражавшихся. Древняя дорога инков повидала многое: по ней мчались гонцы-скороходы, шли индейские армии, караваны лам везли зерно, шагали закованные в сталь конкистадоры. Перипетии их судеб были такими же причудливыми, как судьбы этих двух людей, внука английского пирата и потомка великого инки. Испанская кровь тоже текла в их жилах, но один ее ненавидел, другой вспоминал об этом лишь от случая к случаю.

Дон Сармиенто оказался опытным фехтовальщиком, и его боевая шпага была на ладонь длиннее клинка Питера. В юности капитана учили владеть благородным оружием, но дед этих уроков не поощрял, утверждая, что шпага – для джентльменов, а тесак и палаш – для мужчин. В той жизни, что предстояла Шелтону-младшему, широкое рубящее лезвие было много полезнее тонкого изящного клинка; им рубили тростник и ветки, обстругивали колья, рассекали канаты и туши быков и, разумеется, сносили головы. Владение этим тяжелым оружием требовало силы и выносливости, а приемы не походили на грациозный танец шпажистов итальянской и французской школ. У тесака было другое назначение, чем у шпаги: не доказать, кто лучше фехтует, а попросту убить. И как можно скорее.

Отразив пару атак Сармиенто, Питер начал теснить его к краю дороги, за карету – не хотелось убивать противника на глазах женщины. Но Соледад, стиснув руки, с застывшим лицом, шла за ними в нескольких шагах. Должно быть, не в первый раз мужчины сражались из-за этой красавицы, но Питер чувствовал, что зрелище схватки ее не привлекает. Кажется, она понимала, что стоит на развилке судьбы: прежняя жизнь кончилась, а что сулит новая, о том известно только Господу. Поистине ее грядущее висело на острие клинка!

Легкими движениями метис направлял шпагу то в сердце, то в шею, то в плечо Питера, тот отбивал выпады своим тяжелым тесаком. Возможно, была у Сармиенто мысль, что эти удары измотают противника, но он ошибался: вскоре его правая рука онемела, а Шелтон выглядел полным сил. Его клинок словно танцевал в воздухе; раз, другой, третий, острие разрезало рукав Сармиенто, превращая в клочья дорогую ткань. На лбу метиса выступила испарина, по предплечью струилась кровь, он жадно хватал ртом сухой горячий воздух. Споткнувшись о труп мертвого слуги, он едва не упал, но удержался, привалившись спиной к стенке кареты. На краткий миг взгляды противников встретились, и Шелтон вспомнил: если Уайнакаури обманет тебя, убей его!.. убей сразу, не размышляя, как, не раздумывая, убивают ядовитую уруту!..

Яростно вскрикнув, Сармиенто бросился к нему, и острая сталь, нацеленная в горло, змеей скользнула над плечом капитана. Он ударил своим тяжелым клинком в бок; лезвие с хрустом сокрушило ребра, рассекло печень и дотянулось до позвоночника. Еще не успев упасть на землю, дон Антонио Сармиенто был уже мертв. Он рухнул на спину, шпага отлетела в пыль, золотая цепь сползла с груди. Незрячие глаза уставились на солнце, божество его предков.

Шелтон вытер кровь с клинка и, вздохнув, сунул его в ножны. Видение священного города Мачу-Пикчу таяло перед мысленным взором капитана. Мачу-Пикчу, подвесные мосты над ущельями, перевал с каменным стражем и река Урубамба… Увидит ли он когда-нибудь все это?.. Найдет ли нового проводника?.. Доберется ли до сказочной пещеры?..

Урру!.. бамб!.. – прозвучало в его ушах ударом похоронного колокола.

Соледад опустилась на колени рядом с убитым и, закрыв ему глаза, стала читать молитву. Потом шепнула:

– Мы знали друг друга с детства, дон Педро… Злой человек, лживый, ожесточившийся, но в этом не только его вина – прости его Господь! Первый раз он попросил моей руки, когда мне исполнилось шестнадцать, а ему было двадцать четыре…

– И что же вы, сеньора?.. – спросил Шелтон.

– Отказала. Он не был мне приятен.

– А ваш муж? Хуан де Орельяна, если не ошибаюсь?

Она поднялась, покачала головой.

– Хуан был достойным человеком, но много старше меня. Я вышла за него по воле отца, знавшего Орельяну много лет. Вышла, когда отец заболел лихорадкой и понял, что дни его сочтены… Он боялся оставить меня одну. – Соледад вдруг лукаво улыбнулась. – До сей поры, дон Педро, у меня не было братьев.

– Сестрица тоже найдется – там, на Ямайке, – сказал Питер и увел ее от убитого. К телу тотчас пристроились Айрленд и оба буканьера, принялись снимать перстни и цепь. Пим стоял на страже по другую сторону возка, охраняя большой сундук, сундук поменьше, корзину с припасами, ларец и шкатулку. Капитан покосился на это имущество.

– Ваши вещи, донья Соледад?

– В сундуках моя одежда, в корзине еда, в ларце деньги, шестьсот песо серебром. – Она говорила, не глядя на Питера, растирая запястья, где виднелись следы веревок. – В шкатулке мои драгоценности – то, что осталось от матери… Если позволите, дон Педро, я хотела бы их сохранить.

Шелтон усмехнулся:

– Я, конечно, внук пирата, но разбойничаю только по большой нужде и стараюсь не грабить сестер. У моего отца судоходная компания на Ямайке. Торгуем со Старым Светом – табак, ром, кампешевое дерево, фернамбук, жемчуг… Не знаю, что вам наговорил Сармиенто, но я не такой уж страшный злодей.

– Я уже почти верю, что мы родичи, – промолвила Соледад. – И что вы собираетесь со мной делать?

Капитан открыл было рот, но Пим, сын Пима, вытянул к нему руку. На раскрытой ладони лежало кольцо с кроваво-красным рубином.

– Сэр, я его подобрал. Перстень того испанца…

– Дона Руиса. – Взяв кольцо, Шелтон повернулся к Соледад. – Это правда, что Руис убил на дуэли вашего супруга?

Побледнев, она кивнула.

– Он домогался вас?

– Да.

– Простите мой вопрос… У него была надежда на взаимность?

Соледад так завертела головой, что взметнулись темные локоны.

– Он мерзавец! Он племянник вице-короля и потому решил, что ему всё позволено! Бесчестить девушек и женщин, убивать их отцов и мужей! Хуан ведь не был первым, кого он заколол! Мерзавец, еще хуже Сармиенто! Тот хотя бы не сделал меня вдовой!

– Теперь он мертвый мерзавец, – произнес капитан, возвращая кольцо Пиму. – Возьми, продашь в Порт-Ройяле… Итак, Сармиенто не оговорил Руиса, и моя совесть чиста. Грех прикончить хорошего человека… Но Господь не допустил.

– Странные у вас понятия о Божьей милости, дон Педро, – сказала Соледад. – Но спрошу еще раз: что вы хотите со мной делать?

Вдалеке вспухло на дороге пыльное облако и быстро покатилось к ним. Шелтон взглянул на солнце – до полудня было еще часа два. Зной усилился, воздух был недвижим, ледяные горы на востоке не хотели овеять равнину прохладным ветром.

Капитан снял с седла флягу с водой и протянул женщине.

– Пейте, донья Соледад. Скоро здесь будут мои люди, тогда решим, что делать.

«Что угодно, – подумал он, – но с тобой я не расстанусь. Не расстанусь, нет! Разве не Бог привел нас друг к другу? Пожелалось Ему наказать мерзавцев, и Он это сделал моими руками… А за все, что творишь для Господа, бывает награда, и часто такая, о которой не просишь, даже не задумываешься. И мне Господь послал не золото, а тебя! Не просто послал, а дав знамение: ты – из рода Сольяно, ты – моя сестра! К счастью, не такая близкая, чтобы нас не обвенчали на Ямайке… Но все равно это чудо – проплыть тысячи миль и встретить в этой земле родную кровь! Чудо, чудо Господне!»

– Почему вы так на меня смотрите, дон Педро?

– Потому, что вы похожи на мою бабку донью Исабель.

– Благодарю, сеньор! Вы уже разглядели мои морщины и седые волосы? Пересчитали бородавки на носу?

– Я помню, что у доньи Исабель бородавок и морщин не было, ни в пятьдесят, ни в семьдесят. Седые волосы… да, в старости седина попадалась. Но какой она была красавицей!

– И я?..

– И вы. Только на много лет моложе.

Молчание. Соледад опустила глаза, потом ее ресницы взметнулись, и Шелтон услышал:

– Дон Педро, вы меня смущаете.

– Я тоже в смущении, донья Соледад.

– И в чем причина?

– В том, что я неловок с женщинами и не знаю, что им приятно слышать.

– Вы не женаты?

– И никогда не был.

Соледад вздохнула:

– А я вот была замужем… Это плохо?

– Это не имеет никакого значения, моя сеньора.

Взметнулась пыль, загрохотали копыта, заржали лошади. Их окружили всадники; кто остался в седле, кто, спрыгнув на землю, разглядывал возок, Сармиенто и его мертвых головорезов.

– Отлично справились, сэр, – молвил Томас Белл, приблизившись к капитану.

За широкой спиной боцмана, словно тень, маячил старый инка.

– Вижу, Уайнакаури уже на пути к демонам, – пробормотал он. – Кончился проклятый род… Хорошо, Шел-та, что ты меня послушал. Слушай чаще, и Солнце тебя не оставит!

Подошел Мартин Кинг.

– Вот еще один ваш родич, сеньора, – сказал капитан, представив Мартина. – Избранник моей сестры Элизабет. Она поджидает нас в Порт-Ройяле.

На губах Соледад расцвела улыбка.

– Ночью, когда Сармиенто ворвался в мой дом, я решила, что грядет день печали… Но он оказался днем радости! Дон Мартин, дон Педро! У меня два брата и сестра! Надо вернуться в мою усадьбу и отпраздновать это!

Капитан и его помощник переглянулись.

– Не стоит торопиться, сеньора, – произнес Мартин. – В вашем доме… хм… словом, в усадьбе вам не очень понравится.

Улыбка Соледад растаяла. Она обвела взглядом мужчин, но те, даже Томас Белл, уставились в землю.

– При каких обстоятельствах вы покинули свой дом? – наконец спросил Шелтон. – Вы отправились в дорогу с одеждой, едой и ценностями… В собственной карете и будто бы добровольно, а потом вас связали и заткнули кляпом рот… Как это было, сеньора?

Соледад казалась растерянной.

– Сармиенто явился ночью, пришел с вооруженными людьми, и они выломали ворота. Слуги хотели меня защищать, но в доме было лишь шестеро мужчин, только шестеро… Сармиенто сказал, что никого не тронет, если я поеду с ним. Он хотел добраться до своих поместий в Ольеросе, под Лимой… Что я могла сделать? Служанки собрали вещи, и мы поехали… Когда он увидел, что нас догоняют, велел меня связать… – Глаза Соледад вдруг расширились, и она вскрикнула: – Дева Мария! Что там случилось, дон Педро? Он ведь обещал, что никого не тронет… Никого!

– Все мертвы, сеньора, – промолвил капитан. – Шесть мужчин и восемь женщин, испанцы, индейцы и один чернокожий. Свидетели ему не требовались.

Соледад закрыла лицо ладонями.

– Долорес!.. – глухо простонала она. – Долорес!.. Камилла, Паула!.. Санчо, Манко, Луис!.. Каталина! О, Каталина, моя кормилица!.. Убиты, все убиты! Все, с кем я росла, кто помнил отца и Хуана! Проклинаю тебя, Антонио! Вечные муки тебе на том свете, вечные муки, и чтобы не ждал ты прощения от Господа!

Уильяк Уму кивнул Шелтону.

– Отойдите, оставьте ее. Пусть плачет! Женское горе выходит со слезами, и разделить его вам не дано. Только боги пошлют ей утешение. Ваши боги или наши, неважно.

Мужчины повиновались, но Уильяк Уму остался с Соледад, что-то шептал ей, поглаживал по плечу. Ее рыдания смолкли. Она опустилась на колени около возка, сложила руки перед грудью, склонила голову. Губы женщины беззвучно шевелились.

– Пусть молится, – сказал Шелтон, – молитва облегчает душу. А мы тем временем… – Он оглянулся. – Айрленд, где ты? Иди сюда, Берт. Нужно посовещаться.

Появился Айрленд. На груди старого разбойника сверкала золотая цепь Сармиенто, за пояс была заткнута шпага с изукрашенной изумрудами рукоятью.

– Ваша добыча, капитан, – промолвил он, но Шелтон отмахнулся.

– Оставим это. Никакая добыча не стоит жизни.

– Двести тысяч нам улыбнулись, – буркнул боцман. – Может, наведаемся в другие усадьбы? Собрать бы хоть горстку серебра…

– Нет, джентльмены. – Капитан прищурился, взглянул на солнце. – Скоро полдень. Я думаю, Сармиенто хотел навести на нас солдат, и они уже скачут в поместье Орельяны. Нам нужно добраться до корабля и уносить ноги. Всё остальное – потом.

– Наш проводник мертв. – Мартин бросил взгляд на неподвижное тело Сармиенто. – Как же мы разыщем…

Он смолк, заметив, что Шелтон хмурится.

– Я сказал, всё остальное – потом! – повторил капитан в раздражении. – Думаю, драгуны сейчас на востоке, где-то около Канивы. Надо пересечь долину западнее, ближе к городу, доехать до пустыни и свернуть к берегу. Всего миль двадцать или тридцать… Лошадей у нас хватает, и они еще не устали.

– Можем наткнуться на испанские разъезды, – напомнил Мартин Кинг.

– С разъездами мы справимся. Том, возьмешь троих парней и поскачешь впереди, а ты, Берт, прикроешь нас с тыла. Остальное – в воле Господа.

– Что делать с ней? – боцман покосился на Соледад, все еще стоявшую на коленях.

– Поедет с нами. Я возьму ее на корабль, – сказал Шелтон и, заметив огонек сомнения в глазах Белла, резко добавил: – Это не обсуждается, Том! За дело, джентльмены!

Повернувшись, он зашагал к карете.

– Донья Соледад, послушайте меня. Не время предаваться горю.

Женщина поднялась, смахнула с ресниц слезы.

– Да, сеньор. Что вы хотите мне сказать?

– Я возвращаюсь на корабль. Хотите поехать со мной?

Она не колебалась ни секунды.

– Да.

– Придется бросить карету и большой сундук. Возьмем тот, что поменьше, ваши деньги и драгоценности.

Соледад пожала плечами.

– Я обойдусь без нарядов. Но это платье, – она провела по лифу из серого атласа, – не подходит для верховой езды.

– У меня хороший конь. Увезет и меня, и вас.

На секунду она задумалась. Потом сказала:

– Мне кажется, дон Педро, нет греха ехать на коне с родичем.

– Но не очень близким, – напомнил Питер Шелтон и улыбнулся.

* * *

Соледад хорошо знала окрестности, и всадники перебрались через реку в указанном ею месте, милях в шести от города. Левобережный край долины проехали быстро, не встретив испанских патрулей, и углубились в засыпанную камнями пустошь. Шелтон велел перейти с галопа на рысь, чтобы не утомлять лошадей. Миновал полдень, жара усилилась, но с гор потянуло свежим ветром. Неторопливо и упорно отряд пробирался к морскому берегу, то по участкам открытой, растрескавшейся от зноя земли, то среди зарослей кустарника и высоких, похожих на гигантские подсвечники кактусов.

Прошло минут двадцать, и Соледад прошептала:

– У вас такие сильные руки, дон Педро… Но…

– Но?.. – повторил капитан.

– Вы слишком крепко прижимаете меня к себе.

– Простите, сеньора. Я не хотел причинить вам неудобство.

Через недолгое время она шепнула опять:

– Дон Педро…

– Слушаю, донья Соледад.

– Ваш предок… тот, который похитил девушку из Картахены… как его звали?

– Питер Шелтон. Так же, как меня.

– И как это было?

– Что, сеньора?

– Ну, похищение… Может быть, донья Исабель пошла с ним добровольно? Увидела, полюбила и…

Капитан рассмеялся. Волосы Соледад щекотали ему щеку, а кожа пахла так, словно он очутился в райском саду.

– Мой дед был пиратом, без правой руки, далеко не красавцем и старше доньи Исабель на двадцать лет. Не думаю, что она влюбилась в него с первого взгляда. Может быть, со второго или с третьего, когда он привез ее в Порт-Ройял.

– И они прожили вместе?..

– Тридцать девять лет, сеньора. Я не слишком крепко прижимаю вас к себе?

– Нет, дон Педро, так хорошо. А ваша матушка – она тоже испанка?

– Она была англичанкой и умерла почти двадцать лет назад от родильной горячки.

– Я сожалею, дон Педро, я сожалею… Ваша сестра осталась без матери…

– Ее заменила бабушка Исабель. Лиз не была сиротой.

Молчание. Потом:

– Дон Педро…

– Донья Соледад?..

– Скажите, она была счастлива? Ваша бабушка Исабель? Там, на Ямайке?

Немного подумав, Шелтон произнес:

– У деда был крутой нрав, но ее он любил до безумия. Может ли быть несчастной женщина, которую так любят?

– А вы, дон Педро? Вы ее тоже любили?

– Конечно, донья Соледад.

Больше она не сказала ни слова. Должно быть, размышляла о том, откуда у мужчин из рода Шелтонов пристрастие к женщинам из рода Сольяно.

Берег океана южнее Писко.

Октябрь 1685 года

Близились сумерки, которые в этих широтах быстро переходили в непроглядный мрак. По расчетам Шелтона, до бухты, где поджидал их корабль, оставалось мили две или две с половиной; значит, к ночи они будут на борту и отплывут с началом прилива. Куда, он еще не решил, но Питеру мнилось, что верная мысль придет к нему только в море, на палубе, привычно качающейся под ногами, мысль, навеянная запахом соли и смолы, посвистом ветра и хлопками парусов. Ему было о чем подумать. Со смертью Сармиенто он лишился проводника, но не надежды добраться до сокровищ инков – он все еще мог сделать это сам. Возможно, без потомка Уамана экспедиция будет успешнее, ведь сомнительный проводник намного хуже, чем никакого. Если бы Сармиенто исполнил свое обещание и повел их в горы, то, вероятнее всего, их трупы сгнили бы в каком-нибудь ущелье или достались грифам-падальщикам. Горы – не место, куда стоит идти со лжецом и предателем, таким, как Сармиенто! Он, Питер Шелтон, поверил ему, но доверчивость не грех, а только ошибка. И он всего лишь первый после Бога на своем корабле! Есть Бог, который перечеркнул его планы, не дал ему погибнуть и повести на погибель людей!

Так размышлял он, полный непривычного смирения, и временами его ладонь соскальзывала с талии Соледад, сдвигалась чуть выше, и капитан ощущал, как бьется ее сердце. Это напоминало Шелтону, что хоть в долине Писко он не нашел ни дублонов, ни талеров, зато обогатился иным, более ценным сокровищем. Правда, донья Соледад и благополучие семейной компании были теперь крепко-накрепко повязаны – Соледад стала новой заботой, добавившейся к судьбам сестры, отца и Мартина. Он не мог привести жену в дом, которому грозило разорение; мысли о нищете и о том, что бедность может лишить их всего, корабля, свободы и достоинства, возмущали гордость Питера. Он знал, что скорее умрет, чем согласится на это, но вопрос стоял иначе: не умереть и выполнить задуманное.

– Не прошло и трех дней, как мы возвращаемся, – сказал ехавший рядом Мартин Кинг. – Батлер будет удивлен.

– Верно, – согласился капитан. – Еще примет нас за испанцев и встретит залпом из пушек. С него станется! – Он повернулся и крикнул: – Пим, скачи вперед! Предупредишь мистера Батлера, что мы близко!

– Да, сэр!

Пим погнал лошадь галопом и скрылся в зарослях кактусов. Люди ехали по двое, по трое в ряд следом за капитаном, дремали или негромко переговаривались, пили теплую воду из фляг, жевали сухари. День выдался утомительный – пятнадцать часов на ногах или в седлах, стрельба, скачки, беготня, и за все хлопоты почти никакого прибытка. Лошади тоже устали, плелись, опустив морды, фыркая и роняя пену с губ. Близился вечер, солнце палило уже не с прежним неистовством, но нагретые камни и земля отдавали жар воздуху, и дышать было тяжело. Каждый мечтал о том, чтобы оказаться в море, где ветер дарит прохладу, где под ногами не камни, а палуба, а вокруг – не знойная пустыня, а соленые воды до самого горизонта.

– Хотите пить, донья Соледад? – спросил Шелтон.

– Нет, дон Педро.

– Вы устали?

– Устала, но, должно быть, не так, как ваши люди. Здешний климат мне привычен.

– Скоро мы будем на корабле, леди. Моя каюта – в вашем распоряжении.

– Благодарю, дон Педро.

Всадники обогнули несколько каменных плит, наклонно торчавших из почвы. Они походили на мотыги, которыми племя гигантов пыталось вскопать в этих гиблых местах поля и посеять что-нибудь пригодное для пропитания. Но ничего у них не вышло – мотыги сломались, из земли вылез колючий кустарник, и великаны умерли от голода. Возможно, думал Питер, если выкопать траншею, найдется где-то огромный скелет или хотя бы челюсть с зубами размером с палец… Но вероятнее, что здесь нет и не было жизни, так как Господь не предназначил эту землю для людей и зверей. Зачем Он вообще ее сотворил?.. Может быть, для того, чтобы люди, поглядев на эту пустыню и ужаснувшись, оценили Его щедрость в других местах, таких благословенных, как Ямайка, Барбадос или Виргиния.

Мартин Кинг повернулся к капитану.

– Помнишь тот вечер на Мохасе, когда Кромби затеял с тобой неприятные разговоры? Когда он притащил меня к тебе? Помнишь, Пит?

Шелтон молча кивнул.

– Я думаю, не так уж плохо обернулось дело. Конечно, Сармиенто обманул нас, но с нами старик. Он пришел на корабль без принуждения, пришел по своей воле, и твоя совесть чиста. Он питает к тебе дружеские чувства, и временами мне кажется, что ты ему дорог, как сын. Ты был прав, что не согласился с Кромби… то, что он предлагал, – мерзость!

– Ты к чему ведешь? – спросил капитан.

– Ну-у, разве непонятно? – смущенно пробормотал Мартин. – Проводник-негодяй мертв, так почему бы нам не найти другого, честного и достойного? Почему не спросить Уильяка Уму о нашем деле? Он здесь, рядом с тобой…

Соледад беспокойно зашевелилась. Она не знала английского и могла подумать, что речь идет о ней.

– У меня случился спор с кузеном, и Мартин напоминает о нем, – пояснил капитан на испанском. – С нами старый индеец, и кузен отнесся к нему без должного уважения.

Повернув темноволосую головку, Соледад взглянула на Питера.

– Кузен? Еще один брат? Но вы говорили только о сестре, дон Педро!

– С этим братцем вы скоро познакомитесь, – усмехаясь, сказал Шелтон. – Он прирожденный джентльмен, учился в Европе, бывал в Париже и Лондоне. Уверен, его гардероб и манеры приведут вас в восторг.

– Вы насмешничаете, дон Педро?

– Отнюдь, донья Соледад. Братец Руперт из тех людей, которые…

Продолжить Шелтон не успел – из-за очередной плиты-мотыги показался Пим на взмыленной лошади. Он безжалостно погонял коня, на лице его пот смешался с пылью, глаза были ошалевшие.

– Капитан!.. Сэр!.. Там… там… наши… корабль… там, сэр!..

Он тянул руку, показывая на близкий уже берег, на бухту, где поджидала свой экипаж «Амелия», и Питер Шелтон внезапно понял, что на щеках его не только пот и пыль – из глаз Пима катились слезы. Сердце Шелтона замерло, он хлестнул поводьями коня и крикнул:

– Гоните лошадей! Готовьте оружие! За мной!

Отряд помчался к морю, чей свежий солоноватый аромат уже витал в воздухе. Еще здесь пахло порохом.

* * *

Дерек Батлер лежал в кустах, в сотне ярдов от воды, и на его животе расплывалось кровавое пятно. Рядом скорчился мертвый Стивен Хадсон – мушкетная пуля пробила ему легкое. Два матроса, Ингел и Мэт Брюс, еще дышали и хрипели, но говорить не могли, и, взглянув на них, Шелтон понял: оба уже шагают вслед за Хадсоном к долине смертной тени. Но Батлер был еще в сознании.

Моряки столпились вокруг раненых товарищей, Мартин хотел приподнять Дерека, но тот выдохнул сквозь воспаленные губы:

– Не трогай… печень пробита… воды… только воды…

Айрленд, встав на колени, полил ему в рот воду из фляги. Батлер закашлялся, выплюнул кровавый сгусток.

– Пит… где Пит…

– Я здесь, Дерек, – произнес Шелтон. – Я держу твою руку. Чувствуешь?

– Н-нет… Но ты держи, все равно держи… Дозор к б-берегу…

– Уже послан. Пошли Том и Брукс… Кто это сделал, Дерек? Испанцы?

– Не испанцы, – внятно молвил Батлер. – Не испанцы, мой мальчик, Френк Таунли, черная душа! Выследил нас… атаковали с суши… рано утром… мы не успели из пушек выстрелить… не успели… моя вина…

Шелтон слушал, стискивал зубы, и картина схватки являлась ему точно оживший ночной кошмар. Этот полуостров вдавался в море, словно огромный кулак, и с юга тоже была бухта. Очевидно, Таунли высадил в ней сотню своих головорезов, прошел перешейком и напал на «Амелию», стоявшую близко к берегу. Рано утром, по словам Дерека… Утром, подумал Шелтон, когда мы перебили испанцев в Каниве… А здесь резали моих людей! Моих людей на моем корабле!

Ярость жгла его сердце. Ярость и боль; он понимал, что корабль потерян. «Амелия», его бриг, носивший имя матери! Не разбит бурей, не брошен волнами на скалы, не исчез в пучине морской, не сгорел в схватке с врагом, а значит, не принял честную смерть, какая положена кораблю… Отнят хитростью и коварством! Чужие руки лягут на планшир, чужой голос прикажет поднять паруса, и будут те руки и голос принадлежать мерзавцу Таунли! Исчезнет «Амелия»… Назовут бриг иначе, забудется прежнее имя, и будет служить корабль новому хозяину… Не как друг станет служить ему, а как закованный в цепи невольник…

Айрленд опять смочил водой запекшийся рот Батлера. Тот впал в забытье, бредил, хрипел: «Парни, к оружию!.. бей ублюдков!.. стреляй, Дик!.. Джонс и Мур, к пушке!.. не пускать их на борт!..» Дерек Батлер вел свой последний бой, и был тот бой кровавым, беспощадным и уже проигранным.

Питер Шелтон выпрямился, вытер испарину со лба и оглядел свою команду. Люди были угрюмы. Пыль, осевшая на лицах, делала их похожими на приспешников сатаны.

– Берт, останься с Дереком, – велел капитан. – Мартин, выставь часовых, и пусть люди отдыхают. Лошадей привязать, чтобы не разбежались. Я пойду на берег, взгляну, что с кораблем.

– У нас мало воды, – сказал помощник, уже первый, а не второй.

– Мало. Воду беречь. Лошадей мы напоить не сможем.

Кинг поглядел на умирающего.

– Мы можем его спасти?

– Нет. Был бы жив Хадсон, тоже не смог бы. Печень, Мартин, печень… Мы бессильны.

Шелтон повернулся, кликнул Пима и подошел к своей лошади. Рядом с конем, держась за седло, стояла Соледад. Луч заката упал на ее лицо, и Питеру почудилось, что перед ним ангел. Ангел, посланный Богом, чтобы напомнить ему: нет смысла в гневе и отчаянии.

Глубоко вздохнув, он сказал:

– Мой корабль захвачен, леди. Пим позаботится о вас. Он добрый малый и немного говорит по-испански.

Она протянула руку и коснулась щеки капитана.

– Я понимаю, дон Педро, я понимаю… Вам сейчас не до меня.

– Нет, не понимаете. – Шелтон прижал ее ладонь к губам. – Что бы ни случилось, это ничего не изменит… не изменит для вас и для меня. Теперь, потом и до самой смерти.

Он зашагал к морю, высматривая своих разведчиков. Белл и Брукс нашли укрытие за скалами; Брукс держал наготове мушкет, а боцман приник к подзорной трубе и осматривал бухту.

– Что ты успел разглядеть, Том?

– На берегу – там, слева – навалена куча камней, сэр. – Белл протянул капитану трубу. – Бьюсь о заклад, под камнями покойники – те, кому парни Батлера расчистили дорожку в ад. Большая куча!

– Наши где?

– Наших бросили у воды. За этой кучей, сэр… Там сидят эти чертовы грифы.

В наступающих сумерках Шелтон различил сваленные грудой полунагие тела и огромных птиц с кривыми клювами. Он вспомнил лагерь испанцев у Канивы, трупы с оторванными конечностями, запах крови и горящей плоти; вспомнил все это и пробормотал:

– Как сотворишь, так же тебе и воздастся… Господи, быстро мелют мельницы Твои!

– Вы что-то сказали мне, сэр? – спросил боцман.

– Нет, Том. Я не уберег наших парней и прошу у них прощения.

Шелтон перевел взгляд на бухту. У ее горловины покачивался на волнах «Старина Ник», трехмачтовый барк Френсиса Таунли, и по его палубе вышагивали часовые с мушкетами. До барка никак не добраться – четыре-пять кабельтовых с любого берега, вплавь не одолеешь. «Амелия» стояла ближе, всего в ста пятидесяти ярдах, и к ее корме был причален шлюп Сармиенто, а рядом виднелся еще один – несомненно, «Москит» Самюэля Лейта. Разглядев его, капитан вспомнил слова Рокуэлла, скрипнул зубами и выругался. Лейт, вонючий хорек! Вот кто выследил «Амелию»!

Сумерки сгущались, и силуэты кораблей быстро таяли в надвигавшейся темноте. Шелтон, однако, успел заметить, что на его плененном судне тоже несут вахту, и часовые бдительны. Орудийные порты были открыты, из них выглядывали жерла пушек, и стоявшая близко к берегу «Амелия» казалась приманкой – попробуй сунься, и попадешь под огонь! Несколько минут он размышлял, как добраться до корабля, но тут не имелось вариантов – только ночью и только вплавь. Лодок нет и нет деревьев, чтобы связать плоты; к тому же люди устали, и вести их сейчас в бой – чистое безумие.

Он снова выругался и произнес:

– Судно захвачено утром. Почему Таунли не ушел? Чтобы похоронить убитых, много времени не нужно, а он все еще здесь.

– Поджидает нас? – предположил боцман. – Ему ведь неизвестно, когда мы вернемся. Думаю, сэр, ублюдок хочет всех порешить.

– Тогда бы он устроил засаду на суше, – возразил Шелтон. – Была схватка, наших перебили, а Дереку и трем полумертвым удалось скрыться и доползти до кустов. Их даже не стали искать, не пожелали прикончить! Как считаешь, почему?

Белл помотал головой.

– Не знаю, сэр. И правда странно.

– Таунли умеет считать, – пояснил капитан. – С Дереком было два десятка, и значит, большая часть команды на берегу. Где же? Возможно, где-то поблизости. Наткнешься на них, и будет бой до смерти, с большими потерями. Он не хотел рисковать. Он и так потерял многих.

– Ясно, сэр.

– Нет, не совсем. Таунли взял корабль и мог бы уйти. Однако не ушел… В чем же причина?

Молчальник Брукс что-то буркнул.

– Что? Что ты говоришь?

– Перец к мясу, сэр.

– Перец? И что это значит?

– Ждет нас, – промолвил Брукс. – Желает покуражиться. Это как перец к мясу. Приправа.

Некоторое время Шелтон обдумывал эту мысль и решил, что толк и смысл в ней имеются. Он унизил Таунли, теперь Таунли хочет унизить его… Приправа к блюду, точно! Обернуть бы ее к пользе дела! Вызвать мерзавца на поединок?.. Он на это не пойдет или предложит драться на корабельной палубе, в кругу своих головорезов… А те всадят нож в спину…

Впрочем, нож уже сидел, и не в спине, а в сердце. Шелтон старался не глядеть на мертвые тела за кучей камней, на трупы своих моряков, на которых пировали грифы. Завтра, когда «Амелия» уйдет – ведь должно это когда-нибудь случиться! – он их осмотрит и попрощается с ними. Там, должно быть, Палмер Джонс, Мэт Уэллер, Дик Сазерленд и книгочий Костакис с Родоса… и там братец Руперт Кромби, хоть хвастун и фанфарон, однако родич…

Нож повернулся в ране, Питер прикусил губу и пробормотал проклятие. Потом сказал:

– Том, вернешься со мной, а ты, Брукс, сиди тут и смотри в оба. В середине ночи тебя сменят.

Они шагали обратно почти в полной темноте. На небе висел месяц, похожий на ладью с загнутыми вверх носом и кормой, и созвездия были знакомыми, почти такими же, как на Ямайке. Начало холодать. Шелтон уже испытал эти резкие перепады – в пустыне дневная жара ночью сменялась знобящим холодом. Обернувшись, он увидел, как над водой и в самой воде вспыхивают новые звезды – на кораблях зажигали фонари.

В лагере тоже светились костры, совсем крохотные – сухие ветви кустов были скудным топливом. У огня, горевшего рядом с лежащим Батлером, сидел Берт Айрленд; морщины змеились по его лицу, и казалось, что он постарел на десять лет.

Капитан опустился у костра, кивнул на Батлера.

– Дерек что-нибудь говорил?

– Бредил и ругался, прости его Господь, а теперь в беспамятстве, – ответил Айрленд. – На них, сэр, целая сотня навалилась. Я так понимаю, его послушав: когда стало ясно, что корабль не удержать, мистер Батлер велел, чтобы прыгали в воду. На берег вышли четверо. Лекаря он сюда дотащил, а Ингел и Брюс сами приползли.

– Что с ними?

– Отмучались. – Парусный мастер перекрестился. – А мистер Хадсон, думаю, умер еще утром – грудь пробита навылет.

– Он был хорошим лекарем, – сказал Том Белл и перекрестился тоже. – Понимал, что самое верное лечение – ром снаружи и ром внутрь.

Подошел Мартин Кинг, сел к огню, доложил:

– Мерфи и Кейн в охранении, остальные поели и спят. Воды еще немного осталось, есть ром и сухари… Что на море, капитан?

– Барк Таунли – у входа в бухту, стоит, должно быть, на плавучих якорях и далеко от берега. А наше судно и два шлюпа – близко. От пляжа кабельтова не будет.

– Два шлюпа? Откуда?

– Там еще «Москит» Лейта.

– Крыса помойная! Гаденыш! – выругался Айрленд. – Пил наш ром, жрал нашу свинину, а потом продал! Наверняка он!

Глаза Мартина сверкнули.

– Значит, «Амелия» близко стоит… Атакуем? Прямо сейчас?

– Нет. Стерегут крепко. Нам не проплыть полторы сотни ярдов незамеченными. Всех положат, прямо в воде.

– Что же делать?

– Пока не знаю, – с угрюмой гримасой молвил капитан. – Нужно выспаться. Хорошие мысли приходят во сне.

У костра воцарилось молчание, только потрескивали ветки в пламени да хрипло, с присвистом, дышал Батлер. Внезапно Шелтону показалось, что он раскрыл глаза. Потом в горле умирающего заклекотало, и он выдохнул:

– Ррр… р-рому…

Питер склонился к нему.

– С такой раной спиртное убьет тебя, Дерек.

– Я… и так… умираю… Р-рому!

– Он хочет что-то сказать, и ром его поддержит, – молвил боцман, доставая флягу. – С вашего дозволения, сэр… пусть глотнет… в последний раз…

Батлер смог сделать четыре глотка и вроде бы приободрился. Его глаза раскрылись шире, голос стал ясным.

– Темно, плохо вижу… Пит… Ты здесь, Пит?

– Да, Дерек, я рядом.

– Наш корабль… не отдавай Таунли… лучше пусть сгорит… сам сожги…

– Я бы сделал это, но еще не знаю, как.

– «Амелия»… близко к берегу… Пит, Пит!.. Я слышал это?.. Или бредил?..

– Ты все услышал верно, Дерек. До «Амелии» полторы сотни ярдов, не больше.

– Дистанция мушкетного выстрела, – отчетливо проговорил Батлер. – У палубных пушек стоят бочонки с порохом. По два у каждой, ближе к корме. Если их не убрали… – На губах умирающего показалась кровь, и он прохрипел: – Рому… еще рому…

Том Белл поднес к его рту флягу, но теперь Батлер пил с трудом и сделал только один глоток.

– В Порт-Ройяле… в церкви… помолитесь за меня… за нас всех… – прохрипел он. – Просите, чтоб не держали нас долго в чистилище… Cто лет… сто лет хватит по грехам нашим… Так я думаю, а прочее… прочее – в воле Господа…

Он вздохнул, закрыл глаза и умер.

Четверо мужчин сидели над его телом в оцепенении, что всегда охватывает свидетелей смерти. Человек, который только что дышал и говорил, мучался, но все же был живым, вдруг превращается в ничто, в мертвую груду костей и плоти. Несомненно, в этом таился секрет, ведомый лишь Богу; лишь Он знал, чем отличается жизнь от смерти и почему люди не вечны, а должны уходить. Но кроме этой тайны имелась и другая: если уж сделал Господь человека смертным, то почему не только старость была причиной гибели?.. Смерть в преклонном возрасте – судьба, а остальное – случай, и им, по недосмотру божества, распоряжались люди, несущие друг другу гибель при помощи свинца и стали, воды, огня, веревки, яда и разными иными способами. Бог был милосерд и всеведущ, однако это допускал. Возможно, хотел проверить, сколь долго и как сильно люди будут тешить дьявола.

В темноте раздался резкий гортанный голос. Молитва или песня была короткой и оборвавшейся так же внезапно, как началась. Подняв голову, Шелтон заметил лишь неясный силуэт во мраке – старый индеец стоял спиной к костру, делая какие-то странные жесты. Будучи мудрецом, посвященным во множество тайн, он, вероятно, мог увидеть, как отлетают души умерших, и разглядеть предстоящую им дорогу. Куда она вела для Дерека Батлера? Вряд ли в рай, но хорошо бы не в ад.

Чувство огромной потери охватило Питера Шелтона. Он наклонился, поцеловал Батлера в лоб и встал, озираясь. Где-то во тьме была Соледад, и скоро он ее нашел, у другого костра, рядом с ее сундучком и ларцами. Она сидела на земле, завернувшись в плащ. Капитан опустился рядом.

– Почему вы не спите, донья Соледад?

– Мне нужно подумать, дон Педро.

– О чем же?

– О ваших словах. Вы сказали: теперь, потом и до самой смерти… Такие речи много значат для женщины.

– Для мужчины тоже.

– Вы правы. Но у вас, наверное, есть опыт в том… в том, что происходит между… – Внезапно она смутилась и спрятала лицо в ладонях. – То есть я хочу сказать, что вы, наверное, не мне одной говорили такие слова. А я… я боюсь вас разочаровать. – Глубоко вздохнув и не отнимая рук от лица, Соледад шепнула: – Дон Педро, я должна признаться… я… я не очень опытна в постели. Дон Орельяна, мой супруг, корил меня за это.

Она не знала любви, понял Питер Шелтон. А женщине соитие без любви не дарит счастья.

– Я не последую примеру вашего покойного супруга и ни в чем вас не упрекну, – сказал он. – Но прошу вас, дорогая, следить за поваром или кухаркой, кто там у нас будет. Я не люблю слишком пережаренного мяса.

– Дон Педро! Вы опять насмешничаете!

– Отнюдь, донья Соледад! Кстати, откуда у вас этот плащ? Он кажется мне знакомым.

– Его дал мне ваш индеец. Что он делает в вашей команде?

– Присматривает за мной. И кажется, вы ему понравились.

Они смолкли, но эта тишина, в которой слышались только треск веток в костре и дыхание Соледад, была целительной. Проходили минуты, и Шелтон все яснее, все отчетливее ощущал, как горечь уходит из сердца, как стихает гнев, как неуверенность сменяется чувством собственной силы. Жизнь предстала перед ним чередой потерь и находок; сегодня он потерял Батлера и многих своих товарищей, но нашел Соледад, и если завтра он распростится со своим кораблем, то, возможно, найдет что-то другое. В сундуках судьбы есть черные камни, но есть и белые.

Соледад пошевелилась, прошептала:

– Дон Педро, это теплый плащ из шерсти ламы, и он очень большой…

– Я рад, леди, что вы не замерзнете этой ночью.

– Его хватит вам и мне, дон Педро. Я не могу уснуть, но если вы сядете ближе… и если вам будет угодно меня обнять…

Костер угас, и Питер не видел лица Соледад. Но ее губы были теплыми и нежными.

* * *

– Со мной пойдут лучшие стрелки, – сказал капитан. – Ты, Смарт, и ты, Донелл. Каждый возьмет по три мушкета. Остальные укроются за камнями у бухты. Все, что принесет к берегу, выловить. Разумеется, кроме совсем уж лишнего.

Лица людей озарились мрачными ухмылками.

– Что из лишнего приплывет, на то, сэр, пули не потратим, – сказал Ник Макдональд и провел по горлу ребром ладони.

– Тогда пошли. Мистер Кинг командует на левом фланге, мистер Белл – на правом. Не высовываться, пока не прикажу!

Позиция у камней, откуда Шелтон вчера наблюдал за пляжем и бухтой, его вполне устроила. Слабый ветер рябил поверхность воды, солнце только поднялось над горами и светило в спину, не мешая целиться и стрелять. Вид был отличный, всё, как на ладони: «Амелия» и два шлюпа вблизи берега, моряки на их палубах, открытые пушечные порты и в отдалении большой трехмачтовый барк. Корсаров на «Амелии» было много – должно быть, Таунли перевел на бриг половину своей команды.

Пока Смарт и Донелл заряжали мушкеты, Питер, приподняв подзорную трубу, осматривал борт «Амелии». По словам Батлера, бочонки должны стоять около орудия, ближе к корме – значит, справа… За фальшбортом их не было видно, и капитан всматривался в отверстия шпигатов. От трубы не стоило ждать чудес, но все же он разглядел справа от пушки нечто темное – возможно, бок дубового бочонка.

– Целься в шпигаты, Керти, – сказал он, поворачиваясь к стрелкам. – Я и Смарт попробуем пробить фальшборт.

– Да, сэр. – Остроглазый Керти Донелл был самым метким в команде, мог сбить шляпу с головы на дистанции в сто ярдов. Любовно погладив ствол мушкета, он промолвил: – Пороха засыпано больше, и отдача будет сильная. Зато пуля не застрянет в досках… – Сделав паузу, Керти добавил: – Я надеюсь, сэр.

– Хорошо. Если дело выгорит, я твой должник. И твой, Джейсон.

С этими словами Шелтон покинул укрытие и, встав почти у самой воды, принялся разглядывать «Амелию» в подзорную трубу. Увидев его, на корабле засуетились, кто-то бросился к кормовой надстройке, и не прошло и минуты, как на палубу вылез Френсис Таунли. Широко шагая, он подошел к трапу, поднялся на квартердек и в свой черед уставился в трубу на берег – должно быть, хотел убедиться, что перед ним бывший владелец «Амелии».

Они глядели друг на друга, и Питер видел, как на лице Таунли расцветает торжествующая улыбка.

– А вот и наш чистоплюй! – рявкнул он. – Я надеялся, что ты придешь, красавчик! Полюбуйся на мой корабль! Правда, совсем неплох?

«Брукс-молчальник прав, – подумал Шелтон, – этот мерзавец сожрал мясо, но хочет еще и приправы».

Он опустил трубу и громко произнес:

– Ты вор, Френсис Таунли! Вор и убийца! Ты нарушил обычай Берегового братства!

– Ничего я не нарушил, купчишка, ведь ты мне не брат! – донеслось с «Амелии». – Я обещал, что достану тебя, и я тебя достал! Зачем тебе корабль? Ты ведь в Потоси собирался, на рудник! Вот и отправляйся туда и грызи там камни!

Таунли захохотал. Его люди ржали, грозили тесаками, выкрикивали ругательства; один из корсаров встал на планшир и помочился в сторону берега. Потом раздались выстрелы и по камням защелкали пули. Шелтон понял, что стрелки не целятся в него, хотят лишь попугать и отогнать, точно назойливого пса.

Его челюсти свело от гнева. Он медленно попятился к укрытию, где поджидали Донелл, Смарт и заряженные мушкеты.

– Господь мне поможет, – тихо прошептал он. – Господь укрепит мою руку. Ты, ублюдок, не будешь плавать на моем корабле!

Шелтон лег и устроил тяжелый мушкет на плоском камне. Рядом лежали еще два.

– Я могу снять эту гадину, – промолвил Донелл. – Если пожелаете, сэр.

– Нет, Керти. Стреляй в шпигаты. Стреляйте оба и не ждите моей команды.

Капитан прицелился и нажал на спуск. Приклад так ударил в плечо, словно лошадь лягнула – Донелл не пожалел пороха. Грохнули мушкеты его стрелков. Он почти физически ощущал, как пули таранят воздух и впиваются в доску фальшборта. Пробьют ли?..

Они быстро сменили оружие и выстрелили во второй раз. Керти уже потянулся к заряженному мушкету, бормоча: «Бог троицу любит…», как над бортом «Амелии» вдруг взметнулось пламя. Вслед за первым фонтаном огня тотчас поднялся второй, а мгновениями позже – третий и четвертый. Полетели обломки дерева, рухнула грот-мачта, восьмифунтовое орудие птицей взмыло в воздух, а вместе с ним – два десятка человеческих тел. Раздались испуганные вопли, уцелевшие корсары метались по горящей палубе, обожженные с криками прыгали в море. Густой дым окутал корабль, и Шелтон уже не мог разглядеть фигуру Таунли на квартердеке.

– Дерек не ошибся, четыре бочонка, – мрачно сказал он, поднимаясь. – Теперь черед за орудийной палубой и трюмом. Там у нас полно пороха.

На шлюпе Лейта тоже заметались люди, едва заметные сквозь дым – кажется, рубили причальные канаты и ставили кливер. С палубы «Амелии» пираты посыпались в воду, как горох.

– Плывите, плывите, крысы, – молвил Джейсон Смарт со зловещей улыбкой. – Уж мы вам задвинем трап в задницу!

Шелтон глядел на свой пылающий бриг, и казалось ему, что этот огонь жжет его сердце. С прежней «Амелией» было иначе – ветхое судно поставили на прикол в Порт-Ройяле и при нужде использовали, как склад. А этот его корабль погибал в пламени, погибал от его руки! Зато вместе с врагами, напомнил он себе. Значит, не подвела его «Амелия»! Он послал ей пулю и приказ не подчиняться захватчику. Так и исполнено! Но горько, как горько… Будто он вновь стоит у могилы матери и смотрит, как в разверстую землю опускают гроб.

Снова грохнуло. Этот взрыв был намного сильнее, чем первые, и Шелтон понял, что огонь добрался до запасов пороха в трюме. Жаркое рыжее облако поглотило «Амелию», но ненадолго – корабль уже исчез, рассеявшись обломками дерева, обрывками канатов и клочьями парусов. То, что осталось тяжелого – пушки, перебитые шпангоуты, киль, металлический рангоут, – ушло в морскую пучину; на месте взрыва плавали доски, бочки, корзины и ящики. Со злобной радостью Шелтон видел, что огненное облако накрыло «Москит» и шлюп Сармиенто, оба суденышка запылали, и почти сразу же на «Моските» загремели взрывы. Команда барка, как он разглядел в трубу, пыталась спустить шлюпки, но от горловины бухты до стоянки «Амелии» было мили полторы. Те, кто уцелел, ждать помощи не собирались и плыли прямиком к близкому берегу.

Когда первый корсар, пошатываясь, выбрался из воды, Шелтон махнул рукой и крикнул:

– Вперед! Кончайте мерзавцев, парни!

– Ату их, ату!.. – взревели за камнями, и четыре десятка разъяренных моряков устремились к воде. Ник Макдональд успел первым, вцепился человеку в волосы, запрокинул голову и полоснул ножом по горлу. Ближайшие три четверти часа над берегом неслись вопли, стоны и мольбы о пощаде, затем прибой стал выносить на каменистый пляж мертвые тела, и Шелтон понял, что с людьми Таунли покончено. Труп Таунли не нашли – очевидно, взрыв уничтожил его останки, зато тело Лейта с оторванной рукой волнами выбросило на берег.[39]

На «Старине Нике» видели жестокую расправу и идти к берегу не рискнули. Там, должно быть, еще осталось человек пятьдесят, но одно дело – неожиданная атака, и совсем другое – высадка под огнем и схватка с обозленным противником. Опять же все награбленное, что было на барке, теперь делилось на большие доли – к утешению скорбящих о гибели товарищей. Так ли, иначе, «Старина Ник» поднял паруса и вскоре исчез за северным мысом. Кто бы ни стоял теперь на месте Таунли, это был благоразумный человек.

Прибой гнал к берегу обломки, и Шелтон велел выловить все до последней доски. Главным приобретением стали несколько бочек с водой, бочка испанского вина и подмоченный провиант, а также одежда и обувь, содранные с трупов. В этой пустыне все имело ценность: дерево шло в костер, вода – людям и истомившимся лошадям, и даже драные сапоги могли защитить от острых камней и нагретой почвы.

Ближе к вечеру ножами и тесаками выкопали неглубокую яму и опустили в нее Батлера, Хадсона и истерзанные грифами тела погибших. Птицы потрудились с таким усердием, что на покойников было страшно смотреть – почти все безглазые, с рваными ранами на шее и щеках, с плотью, расклеванной до костей. Их завернули в остатки одежды, засыпали комьями сухой землей, поверх нее завалили камнями, и Питер произнес краткую молитву. Лицо его было бесстрастным, на душе царила тьма. Джонс и Сазерленд, братец Кромби и силач Уэллер, Ингел, Кокс и Брюс, Батлер, Хадсон и еще дюжина моряков легли в эту неприветливую землю. Треть экипажа «Амелии»… Утешало одно: врагу корабль не достался и лежал на морском дне, в пятистах ярдах от братской могилы.

В этих хлопотах прошел день, и Шелтон не мог припомнить, видел ли он хоть раз Соледад. Вроде бы она поила лошадей… вроде бы сидела у костра, пекла лепешки на плоских раскаленных камнях… вроде бы бросила ком земли на могилу и долго стояла там на коленях – должно быть, молилась за своих домашних и за погибших моряков… Он чувствовал, что должен поговорить с ней, ободрить ее, сказать еще раз те волшебные слова: теперь, потом и до самой смерти… Но в душе его не было мира, не было света, а только тьма. Он был капитаном без корабля, нищим предводителем нищей команды, человеком, заброшенным с кучкой товарищей на дикий берег. Позади – камни и прокаленная солнцем земля, впереди – море, но оно не обещало, как прежде, свободы; без судна море было преградой, а не дорогой к дому. А что ждало его там, на Ямайке, которую он считал родиной?.. Долги, судебные иски, отчаяние отца и сестры и неизбежное банкротство… Он не мог с этим смириться! Он должен найти выход!

…Он сидел в одиночестве на камне у моря. Крупные яркие звезды сияли в небесах, и среди них плыл полумесяц, ладья с изогнутыми носом и кормой. Шелтон глядел на нее и представлял, что это его новый корабль, бриг с распущенными парусами, вместительным трюмом, пушками на орудийной палубе и капитанской каютой, отделанной тиковым деревом. Такой каютой, в которую не стыдно привести Соледад и сказать: вот, милая, твое жилище, а на Ямайке тебя ждет каса в зеленом саду, столь же уютная, как в твоей усадьбе, и каса эта – наше общее наследие от доньи Исабель. Там мы будем жить в любви и мире, там вырастут наши дети, и дочери будут красавицы, как ты, а сыновья, наверно, станут моряками… Два сына для двух кораблей, «Амелии» и «Соледад»…

За спиной Шелтона послышались шорох одежд и скрип гальки под подошвами сандалий. Уильяк Уму приблизился к нему и сел рядом на камень.

– Много твоих людей погибло, – произнес старый инка.

– Да, это так.

– Ты уничтожил свой корабль. Жаль!

– Зато на нем не будет плавать недостойный.

– Твои потери велики. Я сожалею.

– Спасибо, друг мой.

Они помолчали. Затем Уильяк Уму сказал:

– Ты многое потерял, но приобрел еще больше. Ты нашел свою женщину. Это великое счастье, Шел-та.

– Верно. Я радуюсь и в то же время горюю из-за нее.

– Почему?

Шелтон глубоко вздохнул.

– Там, на Ямайке, у моей семьи есть дома, есть земли и плантации, есть корабли и товары, но мой отец должен много денег. У нас заберут всё, и мы останемся нищими. Что я могу предложить Соледад?.. Жизнь в бедности и убожестве?.. Она такого не заслужила.

– Вот как… – задумчиво произнес Уильяк Уму. – И поэтому ты ищешь золото здесь? Поэтому связался с Уайнакаури? Что он тебе обещал?

– Обещал отвести к тайному кладу инков, – сказал Шелтон. – В пещеру, полную сокровищ.

– И ты поверил, что он знает к ней дорогу? Ты простак, Шел-та!

– Нет, я не столь легковерен. – Питер устремил взгляд на море и небеса, усыпанные звездами. – Это давняя история, друг мой. Столетие назад один английский капитан пустился в плавание вокруг света. На его корабле служил мой предок Чарли Шелтон, и когда судно причалило к Мохасу, он встретил там Пиуарака, сына великого инки Атауальпы. Не знаю, чем он ему полюбился, только Пиуарак поведал Чарли, как добраться до пещеры. От предка моего остались записи с этими тайными знаками, и Сармиенто их повторил. Это ведь не могло быть совпадением, верно? – Сделав паузу, Шелтон закончил: – Приметы есть, но лучше, если будет проводник. Для этого я и приплыл на остров… Я думал, что найду потомка Пиуарака и уговорю его стать моим провожатым.

– Я потомок Пиуарака, и я этого не скрывал, – молвил старый инка. – Ты мог бы спросить у меня и не идти в наемники к Уайнакаури. Почему ты этого не сделал, глупый Шел-та?

– Потому, что я дорожу нашей дружбой. Не хочу, чтобы ты думал, будто язык мой лжив и я подружился с тобою лишь затем, чтобы выведать дорогу к золоту.

Уильяк Уму долго молчал, глядя, подобно Шелтону, на море и звезды. Где-то там, в безмерных далях небес и вод, их взгляды соприкасались, скрещивались и будто передавали их облики, выражение лиц и глаз. Смотреть прямо друг на друга не было нужды.

Наконец старик произнес:

– Нет, Шел-та не глупый, просто он человек с благородным и чутким сердцем. Для него дружба дороже золота… Но скажи мне, сын мой, о каких знаках говорил тебе потомок Уамана и что записано твоим предком Чар-ли?

Сын мой! Впервые Уильяк Уму так его назвал! Это ободрило Шелтона, и он пустился перечислять хранившиеся в памяти приметы:

– Путь к сокровищам идет от древнего города Мачу-Пикчу, сложенного из огромных глыб. Нужно пройти по семи подвесным мостам над ущельями, что держатся на канатах, и добраться до бурной реки под названием Урубамба…

Старый инка издал странный звук, то ли всхлипнул, то ли рассмеялся, и хлопнул капитана по колену.

– Дальше я продолжу, Шел-та… Путь ведет к перевалу с каменным стражем, воином в обличье ягуара, верно? Там начинается тропа, по которой нужно спуститься в лес и найти другую реку с водопадом, что струится со скал. Это не сложно – водопад велик, и его грохот слышен издалека. Там, за завесой воды, пещера, а в ней…

Питер Шелтон вздрогнул, повернулся к Уильяку Уму и прошептал:

– Так ты знаешь?.. Знаешь, отец мой?.. Про город, мосты, реки и водопад? Про пещеру с богатствами Атауальпы?

– Многие знают, и многие из нас рассказывали это белым людям, – спокойно произнес Уильяк Уму. – Рассказывали, да… кто под пыткой, а кто добровольно, чтобы отвязались… Правды тут немного, но Мачу-Пикчу в самом деле сложен из огромных глыб, семь мостов еще висят, и река Урубамба довольно бурная. Остальное – сказки.

На лбу капитана выступил холодный пот.

– Сказки? Что это значит, отец мой? Твой предок обманул моего? Нет никакой пещеры за водопадом и нет никаких сокровищ?

– Почему же, есть водопад и есть пещера, только путь к ним другой. А что до обмана, то откуда нам знать, что случилось у наших предков столетие назад? Пиуарак поведал Чар-ли забавную историю, и тот ее записал… Это всё, Шел-та, Пришедший с Моря. – Крепкие сухие пальцы стиснули плечо Шелтона. – Будь благодарен богам за другое, сын мой! Воистину они тебя хранят! Если бы лживый потомок Уамана повел тебя в горы, кости твои унесла бы Урубамба! Или другая река с бурным течением. А так ты жив, хотя и не совсем благополучен.

Уильяк Уму встал, оглянулся и протянул руки к океану. Там, у самых волн морских, виднелся в лунном свете тонкий силуэт.

– Должно быть, Шел-та, ты угоден нашим богам, они не только тебя хранят, но и одаривают, – молвил старик. – Вот женщина, она пришла к тебе и ждет, когда ты скажешь ей слова любви… Она – дар богов! И боги, наверное, желают, чтобы ты получил и другие дары. Я выполню их волю, сын мой… А сейчас иди к ней и скажи, что она прекрасна, как дева Солнца. Скажи ей это, Шел-та, если ничего не можешь придумать сам.

Часть III

Прошлое и настоящее

Авалон, Марс. 2302 год

Звуки, запахи, видения таяли, исчезали, растворялись во тьме, затопившей его разум. Но ощущение безграничной внутренней пустоты было недолгим и уже не пугающим; приобретенный опыт позволял ему отделить свое «я» от личности идента. Капитан Питер Шелтон, правнук старого Чарли, ушел в прошлое, остался на каменистом берегу рядом с красавицей Соледад, старым индейцем и своими людьми, а эксперт Мохан Мадхури уже пребывал в настоящем, в 2302 году, на огромной космической станции, висевшей над поверхностью Марса. Такой была реальность, и все же Мохан испытывал странное чувство вины: ему казалось, что он бросил Питера в миг душевной слабости, в момент, когда тот нуждается в участии и поддержке. Правда, ни того ни другого Мохан предложить не мог, так как, с точки зрения Шелтона, являлся призрачной тенью далекого грядущего. С другой стороны, сам Питер Шелтон и весь его мир были всего лишь ментальной записью на тонкой нити, сделанной к тому же не на Земле, а в иной Вселенной. Но какое это имело значение? Четырнадцать дней Мохан изучал жизнь другого человека и так сроднился с ним, что привычное бытие казалось сновидением. Правда, это чувство проходило быстро, так как в реальном бытии была Елизавета, не дававшая ему расслабляться и грезить.

Вот и сейчас:

– Мохан! Очнись!

– Уже, милая.

– Тогда посиди спокойно. Я сниму датчики и шлем.

– Не торопись, Лиззи. Пожайлуста, не торопись.

Тишина, прохлада, свежие лесные запахи… Аромат хвои и сосновой смолы…

– Почему ты так на меня смотришь, Мохан?

Он вздохнул:

– Вот и она об этом же спросила… Почему вы так на меня смотрите, дон Педро…

– Кто – она?

– Соледад, испанка из Перу. Я же говорил тебе о ней. Мы встретились на прошлом сеансе и с первого взгляда влюбились… то есть я имею в виду Шелтона. Эта Соледад – весьма решительная особа.

– Я не Соледад, я Елизавета, твоя жена.

– Она тоже очень красивая. Может быть, и ты из рода Сольяно? Ты ведь испанка, счастье мое!

– Я марсианка. Я родилась в Авалоне, а не в Перу. Совсем недавно родилась, а не шестьсот лет назад.

Терпение у Лиззи кончилось, и она стала отсоединять датчики. Мохан блаженно жмурился. Ее пальцы порхали у висков, их прикосновения были легкими, нежными. За ее спиной мерцали огни на считывающем агрегате и серебрилась нить с ментальной записью. Нелепая, но соблазнительная мысль мелькнула у Мохана – он представил, что Питер Шелтон в самом деле живет в этом устройстве и что сейчас его обнимает Соледад – там, под лунным светом на морском берегу. Подхватить бы Лиззи на руки и ринуться туда, в прошлое, в темную пустыню, где нет ничего, кроме скал и кактусов!

Мохан снова вздохнул. Среда обитания на станции была превосходной, но романтики здесь не хватало.

– Что? – строго спросила Елизавета. – Грустишь по своей Соледад?

– Увы! Судя по всему, она через несколько месяцев станет миссис Питер Шелтон. Мой куратор не разрешает знакомиться с их судьбами в подробностях, но общий ход событий ясен: Шелтон вернулся в Порт-Ройял с испанской красавицей, которая стала его супругой.

– И они жили долго и счастливо, что предстоит и нам, – промолвила Елизавета. – Поднимайся, милый. Я тебе помогу.

Люк контактной камеры бесшумно закрылся за ними. Лиззи вела Мохана по широкому проходу с мозаичными стенами, заботливо поддерживая и даже подпирая плечиком на поворотах. Из коридора Нептуна, где расположены камеры, на галерею Юпитера, потом через сквер Меркурия – к лестнице на жилой ярус, в коридор Тритона, а за ним – в Лунный…

– Меня совсем не качает, – сказал Мохан. – Я ведь не с корабельной палубы явился, я странствовал по твердой земле. А наш бриг… Брига, к сожалению, больше нет.

– Почему?

– Шелтон его взорвал, чтобы не достался плохому парню. Теперь он капитан без корабля.

– Как же он поплывет на Ямайку? – всполошилась Лиззи. – Да еще с женщиной! Она, должно быть, неженка, эта Соледад?

– Отнюдь, – возразил Мохан. – А как и на чем они поплывут, ты узнаешь, заглянув в отчеты других исследователей. Только мне не говори, это не по правилам. Жаклин рассердится.

– Не буду я никуда заглядывать, – упрямо промолвила Елизавета. – Я, конечно, за них переживаю, но лучше подождать, пока ты мне не расскажешь.

– Может быть, дело прояснится на завтрашнем сеансе, и тогда… – начал Мохан, но Лиззи его прервала.

– Завтра не прояснится. Завтра утром мы летим в Авалон. Дед приглашает.

Некоторое время Мохан обдумывал эту новость, потом спросил:

– Счастье мое, нельзя ли поконкретнее? Кто нас приглашает, твой дед или глава ИНЭИ? В последнем случае я должен подготовиться к отчету.

Лиззи сделала загадочное лицо.

– Не знаю. Но дед встречался с Колиньяром и его сотрудниками, встречался несколько раз, и они обсуждали что-то серьезное. Потом Колиньяр улетел на Землю, а в Авалоне начали совещаться. Дед вызвал со станции в институт трех начальников отделов, и я слышала, что ждут еще кого-то – кажется, Ферейру. Возможно, он уже на Марсе.

– Вот как! – сказал Мохан, подумав, что погружение в чужую жизнь все-таки выбило его из привычного бытия. По словам Жаклин, его куратора, это являлось неизбежным и отчасти положительным эффектом – во время работы эксперт-исследователь должен отрешиться от мира и своей эпохи и сделаться отшельником, чтобы слияние с изучаемой реальностью стало полнее. По этой причине Мохан не слишком интересовался новостями, зато Елизавета была в курсе всего, что происходит на станции.

Они вышли на обзорную галерею и устроились в своем любимом месте, на скамье под жасминовым кустом, около аквариума с пестрыми рыбками. За прозрачной стеной сияли звезды, и это напомнило Мохану берег, где он расстался с капитаном – там тоже были тьма, звезды и прекрасная женщина. «Соледад его утешит», – подумал он, придвинувшись к Лиззи и вдохнув запах ее волос.

Спустя некоторое время – может быть, час или больше – Мохан вспомнил о завтрашнем визите и спросил:

– Кто этот Ферейра? На станции такого я не помню.

– Он не отсюда. – Елизавета повела рукой, обозначив висевший в космосе сателлит. – Он с Земли, с Сицилии, где открыт филиал института. Я слышала, там занимаются новым проектом.

– Каким?

Лиззи пожала плечами:

– Дед называет их кладоискателями.

– Тогда понятно, зачем меня вызвали, – сказал Мохан. – Я ведь тоже ищу клад, и Уильяк Уму обещал мне, что…

Елизавета обняла его за плечи и слегка встряхнула.

– Не ты, а капитан Шелтон! Он ищет, и ему обещали! Милый, очнись! Ты кого сейчас целовал, меня или эту красотку Соледад?

Мохан устыдился:

– Да, Жаклин предупреждала… ложное отождествление… Странно, когда я работал с Ун-Амуном, такого не было. Не потому ли, что Древний Египет очень далек от нас? Шелтон и его эпоха гораздо ближе, жизнь людей понятнее, а их чувства…

– Эпоха тут ни при чем, – перебила Лиззи. – Ты, милый, эксперт, хотя и начинающий. Пора бы знать, что уровень отождествления зависит от сходства исследователя с идентом. Кто этот Ун-Амун? Мелкий храмовый чиновник, не склонный к авантюрам, краснобай и изрядный враль… Ты совсем не таков, ты больше похож на Шелтона.

– На пирата? – Мохан приподнял брови.

– Ну ты сам же говорил, что он не совсем пират… скорее, авантюрист, моряк, торговец… один из тех людей, что открывали мир, чертили карты, искали земли в океане…

– Да, очень похоже на то, что делаем мы в Галактике, – согласился Мохан. – Мы тоже ищем, ибо нас одолевает любопытство.

Прикрыв глаза, он представил корабли, что летят сейчас из Солнечной системы к звездам. Они не походили на парусные суда, когда-то бороздившие земные океаны, на них не имелось мачт, рангоута и такелажа, и ветер с волнами значили для них не больше, чем буря в стакане воды. Они были такими огромными, что «Амелия» могла поместиться в небольшом ангаре на борту любого корабля и проделать путь в миллиарды миль, до морей другого мира, где тоже дует ветер и катятся волны. Однако, при всей мощи этих звездных ковчегов, они происходили от хрупких деревянных суденышек, назывались кораблями, делились на палубы, каюты и отсеки, и вел их в океане мрака капитан. Первый после Бога! Может быть, просто Первый, так как существование Бога было сомнительным.

* * *

Они приземлились на одном из верхних карнизов, нависавших над гигантским рифтовым ущельем. Город уходил вниз, к реке и набережной, тонувшей в зелени каштанов; серебрились нити подвесных дорог, здания на уступах и переброшенный над каньоном мост казались с высоты игрушечными, а противоположная сторона ущелья – пестрым, расцвеченным яркими красками ковром. Три невысоких корпуса Института экспериментальной истории возвели на самом краю, рядом с площадкой для авиеток и малых кораблей; отсюда начинался сад с яблонями, вишнями и сливами, а у жилых домиков, которых тут было несколько десятков, рос жасмин вперемешку с шиповником и сиренью. Дом Сергеевых был побольше и стоял в глубине карниза, шагах в сорока от уходившей вверх отвесной каменной стены. Эту древнюю марсианскую скалу облюбовали плющ и карликовые сосны, а перед домом Пилар, бабка Лиззи, устроила пышный цветник. Его украшением являлись розы, большая редкость на Марсе и космических станциях. В мире, где свет, тяготение были отличны от земных, с розами происходили перемены, очень забавлявшие Пилар: алые цветы превращались в фиолетовые, белые – в кремовые, а желтые принимали оттенок охры.

Сергеев ждал их у стола в саду, где на лавке уже расположился один гость, высокий моложавый мужчина за пятьдесят. У него было смуглое лицо с серыми глазами, крепкий подбородок, намекавший на изрядное упрямство, сильные мускулистые руки и плечи; смотрел он с прищуром, словно привык к яркому солнцу и соленому морскому ветру. Увидев его, Мохан вздрогнул – ему показалось, что ожил Дик Сазерленд, рулевой с «Амелии» и приятель боцмана Белла. Но этот человек, вероятно, не имел британских корней; у него было арабское имя и португальская фамилия.

– Амад Ферейра, археолог и руководитель нашего сицилийского филиала, – представил его Сергеев. – А это Лиза, моя внучка, и Мохан, наш новый эксперт-исследователь. Писатель! – Сергеев многозначительно поднял палец. – Писатель, человек с фантазией, как раз то, что вам нужно, Амад. Он сейчас занимается пиратской экспедицией, которая вас интересует – запись 6322, код «Южная Америка. Питер Шелтон».

– Счастлив познакомиться, – произнес археолог-сицилиец, галантно поцеловал руку Лиззи и обменялся с Моханом рукопожатием. – Если координатор позволит, – вежливый поклон Сергееву, – мы будем работать вместе, причем в скором будущем и в самых заповедных уголках Земли.

– Отчего же не позволить, – молвил глава ИНЭИ, неторопливо разливая по стаканам вишневый сок. – Позволяю! Сегодня мы, Амад, обсудим ваше предложение, но перед этим я хотел бы кое-что рассказать. Ваш проект взаимосвязан еще с одной идеей, не археологической, а из области темпоральной физики… – Он сделал глоток из стакана. – Недавно у меня побывал Жак Колиньяр с целой компанией своих ассистентов…

– О! – уважительно произнес Ферейра. – Колиньяр! Новая теория пробоя? Мы сможем создать межпространственный канал и наконец ответить Им? – Он поднял взгляд к небу, где висела над Долинами Маринера станция ИНЭИ.

– Нет, – Сергеев покачал головой, – пока нет. Идея Колиньяра касается другой проблемы, частной, но очень важной. Мы регистрируем массу записей с Земли-2, но до сих пор неизвестно, каким образом они там получены. Существует два предположения. Первое, которое кажется более реальным: это фильмы, воссоздающие некоторые исторические события. Иными словами, реконструкция, созданная с величайшим тщанием, с учетом всех деталей, с живыми актерами, которые не просто играют роли, а, очевидно, подверглись особой ментальной обработке. Последнее – слабое звено данной гипотезы. Мы не можем вообразить ситуацию, когда разум актера заблокирован, и в его мозг внедрена другая личность – скажем, римский центурион второго века. Да и как эту личность… хм… произвести? Можно выстроить древний город, соорудить корабли и повозки, одежды, оружие, предметы быта, но реконструкция сознания, того «я», которое мы ощущаем у идента, это нечто невероятное! – Сергеев хлопнул ладонью по столу, выдержал паузу и произнес: – Поэтому самым естественным путем возникла вторая гипотеза.

– Машина времени… – прошептала Елизавета, округлив глаза.

– Темпоральные перемещения, – добавил Мохан.

– Или некий способ регистрации событий в прошлом, – уточнил Амад Ферейра.

Сергеев кивнул.

– Вот именно. Если бы мы точно знали, что такой вариант возможен, это стало бы огромным достижением. Неважно, как и с помощью каких устройств это делается, важнее принципиальная осуществимость. Вот вам логика Колиньяра: если можно перемещаться во времени, он трудится не зря, а если нельзя, он попусту тратит свою жизнь на химерический проект. И это очень его беспокоит.

– Я понимаю, – сказал археолог после недолгого молчания. – Талант такого масштаба нужно прилагать к реальным целям. Ни один гений не построит вечный двигатель.

Лицо Колиньяра вдруг явилось Мохану: темная кожа, безволосый череп, длинные усы и печаль в глазах… Таким Мохан увидел его на станции, и теперь ему стало ясно, отчего у физика такой тоскливый вид. Этого человека терзали сомнения; зная, какой дар отпущен ему свыше, он не желал ловить сказочных фениксов. Но вдруг феникс все же существует!

Залпом выпив сок, Мохан спросил:

– Ему удалось что-то придумать? Нечто такое, что подтвердило бы гипотезу или ее опровергло?

– Да. Он слишком хитроумен, чтобы сдаться на милость природы или хотя бы отступить. – Сергеев усмехнулся. – Представьте некий элемент в принимаемых нами записях, который в принципе нельзя воссоздать, какие-то сокровища и раритеты, утерянные навсегда у нас и в мире-дубле. Колиньяр взял примером Александрийскую библиотеку – она сгорела в обеих реальностях. И вот мы получаем запись, в которой идент читает пропавшие тексты из этого древнего книгохранилища или любуется таким чудом света, как Родосский колосс… видит шедевр великого мастера, уничтоженный варварами, или те изделия из серебра и золота, которые собрал для выкупа Атауальпа, а испанцы переплавили… Словом, речь идет о предметах и явлениях, не поддающихся реконструкции. Если они появились в записи, значит, их извлекли из прошлого, а уж как это сделано, вопрос десятый. Вы поняли мысль Колиньяра, коллеги?

– Вполне, – сказал Мохан, а Ферейра с одобрением произнес:

– Придумано очень изящно! Но пропавшие раритеты в фильмах могут оказаться подделками. Неизвестно, как в точности выглядел Родосский колосс, но изобразить что-то похожее и даже весьма правдоподобное не составит труда.

– Разумеется, – согласился глава ИНЭИ. – Мы с Колиньяром обсудили эту часть проблемы и пришли к таким выводам. Во-первых, за все десятилетия исследований в записях не найдено подделок – в тех случаях, когда сохранился земной аналог и есть с чем сравнивать. Хотя теоретически подделки возможны – мы действительно не знаем, как выглядели Родосский колосс, Александрийский маяк и другие древние сооружения. Во-вторых, мы убедились, что в ряде случаев подделки невозможны. Было бы нелепо подделывать тысячи рукописей, которые до нас не дошли – скажем, вторую книгу «Мертвых душ», сожженную Гоголем. Наши корреспонденты имеют свободу в выборе тем, и такие эпизоды просто не появятся. А вот если появятся…

– Это докажет, что они способны проникнуть в прошлое! – с энтузиазмом воскликнула Елизавета.

– Возможно, юная леди, возможно, – пробурчал ее дед и повернулся к Ферейре. – Вы понимаете, что нашим исследователям придется изучить массив записей под таким углом – довольно долгое, но реальное дело. У их работы будет побочный выход, пересечение с вашим проектом, и я прошу обратить на это внимание. А теперь выпьем сока… выпили?.. нальем еще… Вам слово, Амад.

Сицилиец выглядел взволнованным, и Мохан его понимал – не всякий день соприкасаешься с мыслью гения. Колиньяр сформулировал то, к чему аналитики ИНЭИ могли прийти через пять лет или через десять: речь шла о целенаправленном поиске старинных артефактов, которые невозможно дублировать при любом уровне технологии. Если такие уникумы найдутся в записях, сомнения исчезнут, и – кто знает? – вероятно, Колиньяр справится с задачей, придумает, как заглянуть в прошлое.

– Мой проект гораздо скромнее, – молвил наконец Амад Ферейра. – То, что пропало, что сожжено, переплавлено и разрушено, нас, разумеется, не будет занимать. Однако на Земле есть сокровища, запрятанные человеком или природными стихиями так искусно, что мы их пока не нашли. При всем техническом оснащении нашей цивилизации мы не можем исследовать каждый квадратный метр на дне океанов и просветить интравизором все земные недра. Но записи с Земли-2 временами содержат подсказку, позволяя найти место… как бы это сформулировать без лишней романтики…

– Клада, – негромко подсказала Елизавета. Ее глаза горели, на щеках вспыхнул румянец. Она была чудо как хороша.

– По сути верно, – согласился Ферейра, – но я стараюсь избегать такой терминологии. Я археолог, а не кладоискатель.

Мохан бросил на сицилийца вопросительный взгляд.

– Полагаю, вас интересуют сокровища инков? Те, которые ищет Питер Шелтон, мой герой? И вы хотите найти подсказку в записи, которую я исследую?

– Верно, абсолютно верно! – оживился археолог. – Мы знаем, и координатор об этом упомянул, – поклон в сторону Сергеева, – что собранные Атауальпой ценности были переплавлены испанцами. Погибли уникальные предметы перуанского искусства, статуэтки божеств, посуда, украшения, детали одежд… Что там было, можно лишь гадать! Остались только краткие описания сподвижников Писарро, дошедшие от той эпохи. Но эта потеря восполнима, если будет найдено тайное хранилище инков. Легенды о нем бытуют около восьми столетий, но до сих пор неясно, правдивы ли они или являются чистой фантазией. Клад инков не найден, и, если он существует, то, вероятно, спрятан на восточном склоне Анд или в лесах Амазонки, в заповедной зоне, где нельзя вести масштабные раскопки. Но если вы укажете место…

– Простите, но я не уверен, что моему иденту удастся добраться до сокровищ, – промолвил Мохан. – Я ведь еще не изучил запись до конца.

– Удастся, не сомневайся. – Сергеев нажал клавишу под столом, раскрыв экран информатора. – Видишь, до тебя с этой записью работали сорок восемь человек… Из их отчетов следует, что твой капитан побывал в тайном хранилище. Мы можем попытаться его найти, обратившись к любому из этих специалистов. Но твои впечатления самые свежие.

– Мохан очень толковый наблюдатель, – промолвила Лиззи, ерзая на скамье. – Он рассказывает о таких деталях, таких подробностях, что…

Дед внимательно посмотрел на нее.

– Кажется, ты решила отправиться в дебри Амазонки и поучаствовать в поисках клада? Учти, я не могу приказать Амаду, чтобы он взял тебя с собой.

– Я буду только счастлив, – произнес археолог. – Присутствие юной дамы украсит экспедицию. – Он перевел взгляд на Мохана. – Как вы считаете, друг мой, можно ли опознать место по тем впечатлениям, которые останутся у вас после просмотра записи?

– Не буду обещать, но я постараюсь, – сказал Мохан.

– Он очень постарается, – добавила Елизавета, незаметно толкнув его коленкой. – Очень-очень!

– Тогда я спокоен. – Ферейра выпил сок и одобрительно кивнул. – Скажите, Мохан, когда вы закончите работать с записью?

– Думаю, понадобятся еще три-четыре сеанса, плюс две недели на отчет.

– Хорошо. Я буду ждать вас на Сицилии в конце сентября. Мы переберемся в Анды, сразу на место хранилища, или, если возникнет необходимость, повторим путь вашего идента. Есть ли какие-то знаки, связанные с его маршрутом?

Мохан усмехнулся и заговорил низким торжественным голосом, будто читая молитву:

– От древнего города Мачу-Пикчу, сложенного из огромных глыб, по семи подвесным мостам над ущельями, что держатся на канатах, до бурной реки Урубамба… Потом к перевалу с каменным стражем, воином в обличье ягуара… Найти тропу и спуститься в лес, к другой реке с водопадом, что струится со скал… Там, за завесой воды, пещера, а в ней…

– Да-да, это я знаю, – пробормотал археолог. – Сказочка, некогда сочиненная индейцами… К сожалению, в двадцать первом веке на склонах Анд возвели отели для туристов и кое-где перепланировали местность. Отели снесены столетие назад по решению ВЭО[40], но осталась масса пещер и водопадов, большей частью искусственных. Вид весьма живописный, но совершенно нереальный с точки зрения истории.

Он встал:

– Разрешите откланяться, координатор?

– Ни в коем случае, – отозвался Сергеев. – Через час нас ждут обед и авалонская дыня. Сейчас мы с вами заглянем в наши лаборатории, а молодые люди тем временем могут помечтать о дебрях Амазонки, водопадах и таинственных пещерах. Но к обеду прошу не опаздывать.

Мохан и Елизавета остались одни. Глаза Лиззи сияли.

– Клад! – мечтательно протянула она, потом забеспокоилась: – А ты уверен, милый, что капитан его не унес? Если он добрался до этой пещеры со своими разбойниками, то…

– Он не жаден, – заметил Мохан. – Не думаю, что он подмел всё подчистую.

– Но с ним еще сорок человек!

– Счастье мое, у них нет гравитационной платформы и даже примитивного вертолета. Они могут унести лишь то, что поместится в их мешках и на спинах лам.

– И правда, – промолвила Лиззи, – это мне как-то не пришло в голову… Кстати, я никогда не видела живую ламу. В нашем зоопарке их нет.

– Я… то есть Шелтон… встретил их на острове, у араваков, – сказал Мохан. – Сядь поближе, дорогая, и я расскажу тебе о ламах. У них чарующие глаза, прямо колдовские… похоже на твои… у них тонкая мягкая шерстка… в точности, как твои волосы… И они очень, очень ласковые…

Ароматы роз и жасмина плыли в воздухе. В саду пел, заливался соловей. Губы Лиззи были теплыми и нежными.

* * *

Пилар оставила их ночевать. Вечером она долго шепталась с Елизаветой на веранде, и Мохан уснул, не дождавшись жены. Спал он тревожным сном – виделась ему пещера с огромными сундуками, что были доверху набиты дублонами, а может, британскими фунтами, кронами или гинеями. Он пытался вытащить сундук и приспособить его на спину ламы, но тяжесть была неподъемной, и лама с нежным взглядом молила его голосом Лиззи не грузить на нее золото, а поискать что-нибудь полегче. Скажем, пару кувшинчиков с вишневым соком или авалонскую дыню.

Утром по расписанию был дождь, и Сергеев повел Мохана в свой кабинет с огромной прозрачной стеной, терминалами связи и множеством развернутых у потолка экранов. Они уселись в удобные кресла и, глядя на дождевые струи и мокрые кроны яблонь и слив, принялись толковать о проекте Амада Ферейры, о пиратских кладах и галионах, ушедших на дно, о не найденных до сих пор могиле Чингисхана и библиотеке Ивана Грозного, о пропавших рукописях Леонардо, золоте Колчака и прочих занимательных вещах. Под силовым щитом, прикрывавшим Долины Маринера, посверкивали молнии, иногда рокотал гром, и это делало атмосферу в кабинете особенно уютной.

Часа через полтора, когда дождь пошел на убыль, Сергеев произнес:

– Что-то прояснилось с этой записью? Никаких несоответствий, ничего странного на твой писательский взгляд?

– В событиях, связанных с идентом, ничего – в той мере, в какой нам известно о его судьбе и о походе Дэвиса в Южное море. Материалов о самом Питере Шелтоне и всей их фамилии очень немного, и я по совету куратора еще не знакомился с оригинальными источниками. Когда займусь отчетом, просмотрю их. Но кажется мне, что поразительных новостей не будет.

Мохан замолчал, размышляя, стоит ли говорить Сергееву о своих смутных предчувствиях, о том, что было в записи вторичным, не касавшимся реальных событий и личности Шелтона. Он находился в тесном контакте с идентом, разделял его мысли и чувства, но мир психики все же был слишком зыбкой почвой для серьезных гипотез. Шелтон мог ошибаться, и мог ошибаться он сам, Мохан Мадхури, толкуя в неверном ключе воспоминания Шелтона.

– Ты что-то хочешь сказать, но не решаешься, – произнес Сергеев. – Говори, Мохан. Две головы лучше, чем одна.

– Мне кажется, есть несоответствие в фактах, связанных с экспедицией Дрейка… – Мохан задумчиво глядел на прозрачную стену в струйках воды. – Но эта экспедиция состоялась веком ранее, и Питер Шелтон знает о ней из всевозможных слухов, морских побасенок и записок старого Чарли, своего предка. Я даже не уверен, знаком ли он с отчетом Флетчера[41]… Возможно, кто-то допустил ошибку – Чарли, Питер или я сам.

– То есть ты говоришь о данных, не имеющих отношения к записи 6322, а извлеченных из памяти Шелтона?

– Именно. Но он может ошибаться.

Сергеев коснулся клавиатуры в подлокотнике кресла, и на ближайшем экране высветилось:

Кругосветная экспедиция Френсиса Дрейка, краткая хронология:

Вышел в море из Плимута, Англия, 15 ноября 1577 г.

В Магеллановом проливе – с 23 августа по 6 сентября 1578 г.

Достиг берегов Перу (остров Мохас) 25 ноября 1578 г.

В гавани Вальпараисо – 4 декабря 1578 г.

Пересек экватор 28 февраля 1579 г.

Покинул американский берег 23 июля 1579 г.

Прошел мимо Филиппин 21 октября 1579 г.

Обогнул мыс Доброй Надежды 15 июня 1580 г.

Прошел мимо Канарских островов 22 августа 1580 г.

Вернулся в Плимут 26 сентября 1580 г.

– Хм… – пробормотал Сергеев. – Если уже тогда не было адекватности, это опускает точку развилки на полтора столетия… Но не будем спешить, Мохан. Ты, безусловно, прав в одном – все могут ошибаться. Но в чем? Что вызвало твои сомнения?

– Например, стоянка Дрейка на Мохасе. В нашей реальности «Золотая лань» бросила якорь у острова 25 ноября, индейцы встретили корабль дружелюбно, но потом случилась стычка, два матроса были убиты, Дрейк ранен, и 27 ноября он покинул Мохас. А Питер Шелтон вспоминает об этом эпизоде так, как написано в дневнике прадеда. Стычка была, но потом с индейцами помирились, и корабль находился у острова гораздо дольше – возможно, две-три недели или целый месяц. Во всяком случае, Чарльз успел подружиться с Пиуараком, сыном великого инки.

Сергеев задумался, потом отключил экран с хронологией плавания Дрейка и молвил:

– Что ж, твои резоны ясны, и я поручу историкам заняться данным вопросом. Но почему никто не заметил этого раньше? Странно… Ведь до тебя с записью 6322 работала масса народа… сорок восемь человек… Отличные, между прочим, специалисты!

Мохан покраснел.

– Вероятно, я достиг более высокой степени отождествления… В силу сходства характеров, по утверждению Лиззи. Ей чудится, что я авантюрист.

– Не самое плохое качество при твоих занятиях, – произнес Сергеев. – Я уважаю авантюристов – как-никак, это именно авантюристы открыли мир.

Они сидели в уютном кабинете, глядя на дождевые капли, медленно ползущие вниз по прозрачной стене. Под ними, в пятикилометровой пропасти, несла тихие воды река, а на ее берегах раскинулись города, каких на Земле давно уже не было или никогда не существовало: Авалон и Ниневия, Камелот и Помпеи, Саркел и Китежград. Города не Земли, но Марса… «Мог ли Питер Шелтон поверить в такое, мог ли представить?.. – мелькнула мысль у Мохана. – Рассказать бы ему… Вот бы удивился!»

Но в единстве их тел и разумов Мохан был обречен на молчание. Говорил только Питер Шелтон, капитан, первый после Бога.

Восточные склоны Анд. Декабрь 1685 года

Запись № 006322.

Код «Южная Америка. Питер Шелтон».

Даты просмотра записи: 30—31 августа 2302 г.

Эксперт: Мохан Дхамендра Санджай Мадхури.

Горы высились подобно гигантским столпам, подпирающим небо. Очевидно, сам Господь воздвиг их здесь, дабы небесная твердь не упала на землю, уничтожив всё сущее, леса, луга, долины рек и населяющих их божьих тварей. Но, с другой стороны, эта горная цепь могла оказаться творением дьявола, ибо лишь он мог измыслить подобное место, пустынное, холодное и бесплодное, в котором в изобилии был только лед и даже воздуха не хватало. Шагая во главе отряда, Шелтон временами оборачивался, смотрел на снежные вершины и вспоминал долгий и ужасный путь, который они прошли. Долина Писко была самой легкой частью их странствия; затем пришлось перебраться через первую стену гор, преодолеть засушливое плато, называемое сьеррой, и вторую каменную стену, которая казалась еще выше первой. Правда, древние дороги инков и подвесные мосты над ущельями облегчали путь, но не слишком – самая хорошая тропа не могла добавить легким воздуха, а желудкам – пищи. Что до мостов, чуда строительного искусства, то канаты на многих сгнили, доски рассыпались, и всякий переход был связан с риском для жизни. Случалось, что мост рушился в пропасть, не выдержав тяжести людей и животных; так потеряли несколько лам и двух моряков, Мейсона и Дигби. Зато испанцы их не преследовали – ни один человек не сумел бы пройти за отрядом Шелтона, не выстроив заново дюжину мостов.

Лошадей пришлось оставить на высоте шести тысяч футов, на перевале первой горной цепи. Лошадям нужны воздух, вода и трава, а с этим в сьерре было скудно. Неприхотливые ламы охотно жевали колючий кустарник, могли не пить три дня, но были упрямее ослов и груз тащили гораздо меньший, чем добрый конь. Однако два десятка лам стали большим подспорьем в странствиях; без них, скорее всего, не удалось бы пересечь каменистую сьерру. Уильяк Уму утверждал, что в прежние годы, еще до испанцев, дорога была намного легче и короче. Во-первых, потому, что военные отряды отправлялись с плоскогорья, из Куско или поселений вблизи огромного озера Титикака, а во-вторых, все мосты и тропы содержались в идеальном порядке приставленными к этому делу людьми. И все же инкам не удалось продвинуться в восточные леса и покорить племена дикарей, населявших джунгли, – слишком непривычен был им этот мир болот и рек, гигантских деревьев, кайманов, ядовитых змей и каннибалов, пускавших отравленные стрелы. Временами Шелтон думал о том, что и ему предстоит столкнуться с этими трудностями, и в такие моменты в груди у него холодело. Правда, он не желал никого покорять, только добраться до атлантического побережья.

Но после перехода через горы дремучий лес, раскинувшийся внизу, казался землей обетованной, полной молока и меда. Люди Шелтона, оборванные, грязные и исхудавшие, стосковались по зелени и теплу, по воде, в которой можно искупаться, по свежему мясу и плодам; много, много дней они ели лишь провонявшую солонину да сухие лепешки из маиса. О зубах кайманов никто не думал, вспоминали скорее о том, что мясо у этих тварей вполне съедобное, как и у питонов и обезьян, водившихся в джунглях в изобилии. Лес не очень-то их пугал; Айрленд, Белл, Брукс и другие моряки постарше плавали к устью Ориноко, в места опасные, гибельные, где земля смешалась с водой и было полно всяких чудищ, ягуаров, кайманов и водяных удавов.

Отряд спускался по склону горы в строгом порядке: впереди – капитан с Уильяком Уму, за ними – пятнадцать моряков с мушкетами под командой Тома Белла, ламы с грузом, за которыми присматривали Флетчер и Мерфи, еще двадцать человек во главе с Мартином Кингом и небольшой арьергард – Айрленд, Смарт и Нельсон. Соледад шла вслед за Беллом, и за нею присматривал Пим. Впрочем, она редко нуждалась в помощи; эта молодая женщина, выросшая в сельском поместье, умела ездить на коне, доить лам, печь лепешки на раскаленных камнях и неплохо стрелять из мушкета. Одетая в камзол, штаны и сапоги, она почти не отличалась от своих спутников; щеки ее были обветрены, руки огрубели, и на лицо легла печать усталости. Но, оборачиваясь, Шелтон ловил ее спокойный взгляд, а временами – улыбку. Она ни о чем не сожалела; покинув свой уютный дом, свой мир, своих соотечественников, она подчинялась только велению сердца. Два месяца нелегких странствий лишь добавили ей очарования, и Шелтон уже видел ее в белом подвенечном платье в церкви Порт-Ройяла, видел, как сияют ее глаза и как дают они обеты перед алтарем. «В горе и в радости, – шептали его губы, – в горе и в радости, в болезни и здравии, в богатстве и бедности, и так – до самой смерти…» Но пока это были только мечты.

– Здесь остановимся, – молвил Уильяк Уму, вытянув руку к площадке под нависшими скалами, а с другой стороны обнесенной невысокой стеной. В ее центре было углубление со следами старого кострища.

Шелтон прищурился на солнце, висевшее над зубчатой чередою гор.

– Мы успеем спуститься пониже, отец мой.

– Ниже не надо, – сказал старик. – Здесь бьют теплые ключи, и здесь останавливались всегда. На этой высоте пробудем ночь, день и еще одну ночь, как делали мои предки. Нужно привыкнуть к воздуху низин.

Кивнув, Питер ступил с едва заметной тропы на площадку.

– Разбиваем лагерь, джентльмены! Снимайте груз с наших скотинок, соберите хворост, готовьте еду. Где тут вода, Уильяк Уму?

– За скалами. Там выдолблено углубление, можно мыться. Воины великого инки смывали пот и молились Солнцу, перед тем как войти в лес. Бог Солнце защищал их от злобных лесных духов.

С этими словами старик опустился на землю у каменной стенки, сложенной в давние-давние времена, и вытащил из своей сумы нечто похожее на веник, связанный из цветных веревочек. Веник назывался кипу, и его веревки с завязанными на них узлами указывали верный путь. Это совсем не походило на привычные Шелтону записи – каких-либо словесных сведений в кипу не содержалось, только числа. Количество шагов от привала до привала по той или иной тропе, расстояние до поворота, до моста или источника – всё это старик узнавал по узелкам, цвету и длине веревочек. Питеру это напомнило лаглинь, с помощью которого определялась скорость судна, но кипу было гораздо сложнее. Глядя, как внимательно Уильяк Уму ощупывает узлы, он думал о том, что этот странный инструмент был уложен в сумку еще на Мохасе – значит, уже тогда старец знал, что кипу пригодится.

Тем временем моряки развьючили лам и разложили костер. Вода в большом котле уже грелась, у огня стоял мешок с маисом, и Нельсон, взявший на себя обязанности кока, резал солонину. Соледад помогала ему. Люди откладывали оружие, сбрасывали сапоги и камзолы, наполняли фляги свежей водой и пили с жадностью. Кто ложился на землю, кто сидел у костра, с нетерпением посматривая на закипающий котел, кто бежал полуголым к скале с источником.

Приблизился Керти Донелл, без рубахи, мокрый с ног до головы, отвесил поклон.

– Сэр, там здоровенная яма в камне, там, за скалой… И в ямине полно воды. Теплой!

– Вижу, ты окунулся, Донелл. Рад за тебя.

Керти почесал в затылке.

– Вы бы взглянули, сэр. Думаю, вашей леди это понравится.

Подошел Мартин Кинг, тоже мокрый.

– Наверняка понравится, Пит! Вода, похоже, целебная и на вкус хороша. Чудо природы!

И правда нужно посмотреть, решил капитан и направился к скале. В ее изножье был выдолблен маленький бассейн глубиною в пару футов и поперечником футов двенадцать; стекавшая в него вода переливалась через край, давая начало крохотному водопаду и ручью. Шелтон опустил руку в этот водоем – вода была теплой, почти горячей, и слегка пузырилась.

Он вернулся на площадку. В котле уже кипело варево, Нельсон помешивал его большим черпаком, а Соледад сидела у костра с закрытыми глазами. Щеки ее запали, и на них легли тени длинных ресниц.

Капитан опустился на землю.

– Донья Соледад…

– Да, дон Педро, – отозвалась она, не открывая глаз.

– Здесь можно принять теплую ванну. Хотите?

– Очень. Но я подожду до темноты. – Она вздохнула. – И попрошу вас посидеть рядом.

– Конечно, моя дорогая. Вы устали, но сможете отдохнуть. Мы выйдем только послезавтра.

Слабая улыбка скользнула по ее губам.

– Конечно, я устала… Но я вспоминаю о донье Исабель, думаю о тех днях, что она провела на судне вашего деда, не зная, что с ней будет… Как ей было страшно! Она плыла в неизвестность с грозным пиратом, который ее похитил… Страшно, страшно! А я, дон Педро, не боюсь. Не боюсь! Я устала, но ничего не боюсь!

* * *

Было новолуние, и узкий серп месяца не мог рассеять темноту. Мрак казался плотным, даже твердым; лучи, протянувшиеся от звезд, тонули в нем, словно стальные клинки в ночных океанских водах. Невидимые во тьме ледяные вершины хранили молчание, но снизу, из леса, доносились птичьи выкрики, шелест листвы и иногда грозный рык ягуара.

Шелтон, в одной рубахе и штанах, сидел на краю бассейна, свесив в воду босые ноги. Звездная полусфера вращалась над ним, но бег ее был нетороплив, словно духи стихий, крутившие небесный глобус, хотели дать ему время для раздумий или для чего-то еще более важного, чем мысли о пройденном и предстоящем пути. В конце концов, путь в горах и в лесу измеряется футами, милями или просто шагами, но есть ли мера сближению душ и сердец?

В лагере спали после сытной трапезы, оттуда наплывал мощный храп и треск горевших в костре ветвей. Прислушиваясь к этим успокоительным звукам, Шелтон высек огонь, зажег свечу в фонаре и утвердил его на камне у бассейна. Свет падал небольшим пятном на землю и воду, но по другую сторону углубления царила темнота. Там раздавался тихий шорох одежд.

Потом плеснула вода, и в круге света возникло лицо Соледад. Она прикрывала ладонями груди и блаженно щурила глаза; длинные волосы расплылись, ушли за границу круга, и казалось, что мрак тоже состоит из ее локонов и прядей – чудесная прическа, какая бывает только у волшебниц и сильфид. Ее черты тоже мнились Шелтону волшебными; отблески слабого света делали ее лицо то старше, то моложе, и он с радостным изумлением видел, какой была Соледад в семнадцать лет, и какой она будет в тридцать пять.

– Дон Педро…

– Да, донья Соледад.

– Вы говорили мне о цели нашего похода, о том, что Уильяк Уму ведет нас к сокровищам инков… говорили, что возьмете ровно столько, сколько нужно, чтобы покрыть долги вашей семьи… Еще говорили, что у вашего отца и дяди случилась полоса неудач – погибло несколько судов с ценными грузами, и доход, на который они надеялись, обернулся убытком.

– Я рассказал вам об этом, не желая, чтобы вы сочли меня искателем сокровищ, – промолвил капитан. – Такие люди обычно страдают легкомыслием и алчностью, и доверять им нельзя.

Соледад улыбнулась:

– Вам я доверяю безгранично, дон Педро. Я доверила вам свою честь. – Вода снова плеснула – она повернулась на бок, подняв лицо к Шелтону и глядя на свет фонаря. – Но хочу сказать о другом. Мне временами кажется, что наши странствия и лишения не нужны, что дело можно было бы уладить иначе. Конечно, у меня нет сокровищ инков, но все-таки…

– О чем вы, донья Соледад?

– Скажите, дон Педро, велик ли долг вашей семьи?

– Сумма очень крупная – около двухсот тысяч фунтов.

– Фунтов?

– Английских фунтов. Это около миллиона песо.

– О! – Ее губы беззвучно зашевелились, лоб прорезали морщинки. Потом Соледад огорченно сказала: – Я думала, если продать поместье, мои драгоценности и дом в Лиме, который я унаследовала от Орельяны, этого хватит… Но за всё не выручить и трети суммы, нужной вам.

Шелтон смотрел на нее и чувствовал, как теплеет в груди. Однажды она уже спасла его, спасла их всех – там, на пустынном берегу, когда он потерял корабль. Она сказала, что нельзя странствовать в горах без пищи, снаряжения и лам, без запасов пороха, теплой одежды и крепкой обуви, без котлов, веревок, топоров и сотни других вещей. Без этого путь к богатствам инков станет дорогой к смерти! И потому нужно вернуться в усадьбу, в дом, заваленный телами ее слуг, оплакать их, похоронить и подготовиться к походу. В поместье есть всё нужное, маис, вино и масло, ламы, инструменты и одежда, даже порох, а главное – верные люди, ее индейцы, работники и арендаторы. Они не любят белых людей, сказала она, но солдатам никого не выдадут, солдаты для них – самые ненавистные среди испанцев. Так что нужно вернуться и спрятаться в касе и других постройках, где хранят оливки и зерно, а лошадей отогнать к горам, на дальние пастбища. Она сказала это Шелтону и Уильяку Уму, и старый инка склонил голову и произнес: у этой женщины есть мужество и здравый разум. Слушай ее, сын мой!

Однажды она уже спасла его и хочет спасти опять…

– Дон Педро, что же вы молчите? Я обидела вас своим предложением? Вы не хотите вспоминать о деньгах?

– Милая, – промолвил он, – лучше вспомним то, что было в твоей касе. Я говорил, что если даже мы найдем сокровища, придется идти через лес, а это долгий и опасный путь. В Писко твой дом, Перу твоя родина… Я просил тебя подумать, моя леди.

– И я сказала, что уже подумала. Я ведь не сомневалась, что вы уйдете в горы и в лес навсегда… Навсегда! Уплывете потом на Ямайку, и я вас больше не увижу!

Свет окружал лицо Соледад волшебным ореолом. Питер наклонился и поцеловал ее.

– Так вы не обиделись, дон Педро? – прошептала она.

– Обиделся. Не называй меня доном Педро. Я Питер Шелтон, Пит. Просто Пит.

Внезапно она приподнялась в воде и обхватила его шею обеими руками. На секунду груди Соледад, две серебряные чаши, мелькнули перед Питером, и в следующий миг ее губы были на его губах. Он не видел ее глаз, скрытых тьмой и их близостью, но чувствовал, как бьется ее сердце, как трепещет жилка на виске, как покорны ладоням ее плечи. Это длилось долго-долго, целую вечность.

– Пит… – раздался едва слышный шепот, – Питер, любимый…

– Ты совсем не так неопытна, как считал твой покойный супруг. – Он снова прижался к губам Соледад, потом поднял голову. – Нет, совсем не так неопытна… И знаете, что я скажу вам, сеньора? Ваша честь под угрозой!

Она тихо рассмеялась.

– Честь женщины – в любви мужчины. Мне ли заботиться об этом – теперь, когда я встретила тебя?

Ее пальцы распустили завязки рубахи Шелтона.

* * *

Рев водопада был слышен за десять миль. Сначала он казался только одним из множества звуков лесной симфонии; шелест листвы, птичий щебет, шарканье ног и людские голоса почти заглушали его, и лишь чуткое ухо могло уловить этот негромкий монотонный гул. Но по мере того как отряд приближался к реке, гул делался громче, превращаясь сначала в рокот, а затем в грозный рык, не позволявший расслышать другие звуки. Это рычание растекалось над округой, напоминая о том, что есть силы, в сравнении с которыми мощь человека и его орудий – писк комара, попавшего в тайфун. Чудилось, что от этого грохота колышется земля, качаются деревья и что он сейчас расколет небо.

Люди и ламы двигались в заросших лесом скалистых предгорьях, пересекая наискосок склон высокой горы и постепенно спускаясь вниз. Когда-то тут была дорога, засыпанная плотно утоптанным щебнем, но время и джунгли почти уничтожили ее следы; сквозь щебенку проросли деревья, чья опадающая год за годом листва превратилась в толстый слой почвы. Теперь никто не нашел бы эту дорогу, заброшенную полтора столетия назад, но Уильяк Уму шагал уверенно, посматривая на скалы. Каждые сто пятьдесят или двести ярдов встречался утес с выбитыми на нем значками; они были едва заметны, и Шелтону чудилось, что знаки походят на птиц или, возможно, на солнечный диск с крыльями. Иногда их закрывали кроны лесных гигантов, и старик просил срезать ветви или свалить дерево.

Походный порядок изменился – теперь все главари, Кинг, Белл и Айрленд, собрались рядом с капитаном в голове колонны. Соледад тоже была здесь, глядела в изумлении на огромные деревья и свисавшие с них лианы толщиной с мужскую руку. Но идущие следом моряки не любовались чудесами природы; каждый уже мнил себя богачом, и, перекрикивая грохот водопада, они обсуждали, как распорядиться тысячами песо, что вскоре попадут в их карманы. За отрядом гнали лам, груженных провиантом и снаряжением; грохот воды пугал животных, они задирали головы и тревожно нюхали воздух.

Сюда, показал жестом Уильяк Уму, и люди повернули в сторону от скал. Теперь они двигались вниз без всяких признаков дороги и знаков, помогающих ее найти – очевидно, сейчас их проводник ориентировался лишь по шуму падающих вод. Шелтон слушал этот победный грохот и чувствовал, как его охватывает нетерпение. Шагая по опавшей листве среди гигантских стволов, заросших мхами и папоротниками, прорубаясь временами сквозь подлесок, он ждал, что вот-вот появится река с падающим со скал потоком, а за ним – пещера, полная сокровищ. Сами по себе эти богатства не очень его занимали, но то, что он добрался до них, тешило его гордость. Пусть не по семи мостам, не через перевал с каменным воином, пусть река, водопад и пещера совсем в другом месте, но все-таки он здесь! Можно погрузить золото на лам, набить им мешки моряков и помечтать среди этого изобилия о погашенных векселях и спасенной компании «Шелтон и Кромби». А еще – о встрече с лондонскими заимодавцами. Какие лица у них будут! Жаль, братец Руперт не увидит! Не суждено… Однако здесь, в двух шагах от сокровищ, смерть Руперта, Батлера, Джонса и других моряков «Амелии», гибель корабля, долгий путь через горы и сьерру, жертвы и перенесенные лишения – всё это приобретало смысл. Господь сказал: кто не теряет надежды и трудится, тому воздастся.

Грохот сделался оглушительным, деревья расступились, открывая вид на реку. Уильяк Уму не поминал ее названия; вероятно, оно существовало лишь на языке инков, и знать его Шелтону было незачем. Он и его мореходы стояли на выступе скалы, что тянулся дальше, к воде, и исчезал за падавшим в пропасть потоком. Воды рушились почти отвесно с широкого карниза в сотне футов над их головами, а двумястами футами ниже ярилась и бесновалась река, одетая пеной, туманом и мерцающими в воздухе радугами. Посреди водопада, ближе к левому краю, торчал каменный клык размером с крепостную башню; около него вода бурлила, точно в кипящем котле, веками – а может, тысячелетиями – пытаясь одолеть преграду. Тут не было мира и покоя, но вечное борение стихий, где грозный рокот вод спорил с неподвижностью и молчанием камня; тут Бог, Творец всего сущего, являл свою силу и власть. Место это, полное необузданной мощи и грома труб апокалипсиса, было явно не для людей.

Но казалось, что старый инка этого не замечает. Приблизившись к Шелтону и напрягая голос, он заговорил; до капитана долетело: «Поведу тебя… твою женщину… еще двоих… чтобы взглянуть… остальные потом…» Кивнув, Шелтон показал на Мартина и Тома Белла, развел руки и резко опустил их вниз. Его жест был истолкован правильно – люди стали снимать заплечные мешки и опускаться на землю. Айрленд, прохаживаясь среди них, награждал пинками особо нетерпеливых.

Старец, поманив за собой Шелтона, быстро зашагал к водопаду. В двадцати ярдах от него скальный выступ делался уже, превращаясь в тропу, явно вырубленную в горном склоне человеческими руками. Эта перемычка вела к воде, падавшей сверху широким веером; разлетавшиеся брызги осели на лице и волосах капитана, заставив его прикрыть ладонью глаза. Он шел за Уильяком Уму, точно по лезвию ножа: слева – отвесный склон, справа – пропасть, а под ногами – мокрый скользкий камень. Соледад вцепилась в рукав его камзола, сзади ее поддерживал Мартин. Том Белл, замыкавший процессию, нес фонарь со свечой, связку факелов и прочные кожаные мешки.

Они ступили под водную завесу. Теперь река и пропасть были не видны, скрытые потоком; лишь солнце просвечивало сквозь него, и лучи светила, дробясь в мириадах капель, заставляли их сиять, словно парящую в воздухе тучу невесомых бриллиантов. Тут и там по скале стекали струи, проточившие за много лет канавки, но главный поток низвергался справа от путников и довольно далеко, рукой не дотянуться. Они двигались под этим зыбким полупрозрачным покрывалом, не замечая стремительного падения воды; чудилось, что скалу прикрывает огромный купол из толстого стекла. Тропа была достаточно широкой, чтобы шагать уверенно, и Шелтон подумал, что здесь, должно быть, прошли сотни людей – каменотесы, носильщики, воины и знатные инки, следившие за наполняющими пещеру богатствами. Если так, то это место известно многим, мелькнула мысль. Было известно, поправился он, хотя с уверенностью утверждать нельзя. Возможно, внизу, на дне реки, лежат кости строителей и носильщиков, уничтоженных ради сохранения тайны.

Уильяк Уму исчез, скрывшись в пересекавшей склон расщелине. Вслед за ним капитан шагнул в непроглядную тьму, ощущая под ногами шероховатый, однако вполне ровный пол. Говорить еще было нельзя, но Томас Белл без всякой команды запалил свечу и принялся зажигать факелы. Вспыхнуло пламя, по сводам пещеры заметались тени, но кроме грубо отесанных стен и валявшихся под ними каменных рубил и молотов, Шелтон не заметил ничего. Очевидно, этот грот являлся только преддверием к сокровищнице; в дальнем его конце пол будто бы понижался, и там виднелось сгущение мрака. Старик молча показал на него факелом.

Там находился тоннель, довольно широкий и высокий, в котором можно было двигаться, не наклоняя головы. Теперь Соледад шла рядом с капитаном, и, коснувшись ее руки, Питер почувствовал, что она дрожит. Камень под ногами сотрясался, сзади накатывал гул водопада, и воздух все еще был влажным; водяная взвесь, оседавшая на стенах, заставляла их поблескивать в свете факелов. Тоннель вел вниз, участки крутого спуска перемежались с почти горизонтальными, и Шелтон решил, что это все-таки творение природы, а не человека. Хотя на полу и стенах замечались следы рубила, он не представлял, как можно высечь подобный ход в твердой скале под водопадом – тем более что тоннель не кончался, а, поворачивая то в одну, то в другую сторону, по-прежнему шел в недра горы.

По мере спуска грохот ярившихся снаружи вод делался все слабее и слабее и, когда они удалились на пару сотен ярдов, смолк совсем. Проход вывел их в небольшую округлую камеру, стены которой тоже носили следы человеческих рук; здесь Уильяк Уму остановился, поднял факел повыше и оглядел пещеру. Путь еще не был закончен – три тоннеля вели отсюда дальше.

– Это сделано инками? – благоговейно прошептал Мартин, тоже озирая подземелье.

– Нет. Это русло потока, в котором иссякла вода, – откликнулся старик. – Стены и пол выровняли, и, по словам моих пращуров, только над этим трудились сотни и сотни людей, трудились много лет. Давно, очень давно, во времена великого инки Пачакути.

– Ты бывал здесь прежде, отец мой? – спросил Шелтон.

– Нет, никогда. Но память о дороге, знаках на скалах и подземных ходах сохранялась, только… – Уильяк Уму вздохнул и закончил: – Только я – последний из помнивших.

Он повернулся и зашагал к среднему проходу.

– У него нет детей и внуков? – тихо молвила Соледад, прижимаясь к плечу Питера.

– Насколько мне известно, нет. На Мохасе, где мы зимовали, еще живут его соплеменники, но их немного, и в жилах у них больше крови араваков, чем инков. Видимо, он никому не хочет поведать свою тайну.

– Сами мы никогда не найдем это место, – пробормотал Мартин Кинг. – Для этого нужно сделаться птицей и пролететь над всеми водопадами и реками, что текут с гор.

Вслед за стариком они вошли в новый тоннель. Этот ход оказался коротким – через двадцать пять или тридцать шагов капитан и его спутники очутились в другой пещере, гораздо более обширной. Пламя факелов отразилось в полированном золоте и серебре, в великом множестве блестящих металлических поверхностей, рассеяв мрак, царивший тут веками. Огромные кувшины и вазы стояли у стен, пластины золота длиною два-три фута были сложены аккуратными штабелями, на каменных выступах, словно на полках, высились статуи богов, подобных змеям, ягуарам и окрыленным чудищам с клювами и выпученными глазами, грудами лежали украшения, мелкие сосуды, чаши, золотые маски, наголовные обручи, бляхи, пояса… Но самым великолепным в этом собрании богатств был огромный шестифутовый диск, изображавший солнце – его лучи, отчеканенные в металле, расходились из середины, где сиял лик божества. Зачарованный видом сокровищ, Питер Шелтон не сразу понял, что большая часть этих предметов была неподъемно тяжелой. Не для спин лам и людей, не для мешков, висевших на плече боцмана… И уж во всяком случае не для долгого пути к морским берегам! Для странствий в джунглях гораздо важнее были топор, мушкет и порох.

Молчали люди, потрескивали факелы, насмешливо сверкал драгоценный металл… Звероподобные боги взирали на пришельцев с неприязнью, пучили глаза, скалили клыки, грозили кривыми клювами. Только бог Солнце был спокоен – должно быть, понимал, что из пещеры его не извлечь всей команде «Амелии».

– Пресвятая Троица! – произнес наконец Томас Белл. – Как мы это вытащим?.. Как это увезем?..

Уильяк Уму негромко рассмеялся:

– Я не хотел, чтобы ваши люди увидели сокровища – они могли сойти с ума. Никто не обуздает жадность человеческую… Но ты, сын мой, – он повернулся к Шелтону, – ты ведь не станешь разбивать наших богов на бесполезные куски золота? Не станешь ломать священные сосуды? Не набьешь в мешки украшения великих инков?

– Я не свершу такого святотатства, – сказал капитан. – Ты прав, золото бесполезно, это слишком тяжкий груз, и я не довезу его до Ямайки. Но скажи, что же мне делать?

– Взять то, что легче.

С этими словами старик шагнул к большому серебряному кувшину, с усилием наклонил его, и на пол пещеры пролился поток неограненных изумрудов. Здесь были камни невероятной величины, такие, что не обхватить двумя ладонями; были камни поскромнее, размером со сливу, и ни один из них не был меньше грецкого ореха. Камни все сыпались и сыпались, а Шелтон, Кинг и Белл в изумлении взирали на груду сокровищ, падавших к их ногам. Куча росла, достигла щиколотки, потом середины голени, потом стала выше колена. В это мгновение капитан понял, что может скупить всё лондонское Сити.

– Очнитесь, – промолвила Соледад, – очнитесь, мужчины! Наш друг, – она склонила темноволосую головку перед стариком, – одарил вас с небывалой щедростью. Это перуанские изумруды, лучше которых в мире нет.

– Леди дело говорит, – буркнул Томас Белл, опустился на колени и стал сгребать изумруды в мешок. Мешков у него было четыре, и камни еле поместились в них.

Уильяк Уму вытянул руки к золотому солнечному диску и зашептал молитву. Потом обвел взглядом пещеру, вздохнул и произнес:

– Смотрите, дети мои, смотрите… Вы и я – последние, кто это видит. За мной – пустота, и никому, ни индейцам, ни белым людям, не найти этих сокровищ. Здесь, глубоко под землей, они будут лежать до скончания времен. – Посмотрев на боцмана, который возился с мешками, старик добавил: – Не я, а боги дали богатство тебе, Шел-та, и твоим людям, но боги требуют возмещения. Не сделаешь чего-нибудь для них, они возьмут сами, и это может быть страшным. Возьмут жизнь близкого человека или все ваши жизни… Так что ты должен расплатиться.

– Чем? – спросил Шелтон.

– Порохом. Думаю, бочонка хватит.

– Но зачем тебе порох, отец мой?

– Не мне, а богам. Мы шли сюда тропой, что ведет к водопаду от скалы, где остались твои люди. Взорви ее! Уничтожь! Так, чтобы никто не мог попасть к расщелине, ведущей в пещеру!

– Я это сделаю, – сказал Шелтон. – Сделаю, хотя пороха у нас осталось немного.

– Хватит половины бочонка, сэр, – заметил боцман, поднимаясь. – Богам ведь не порох нужен, а хорошая дыра в скале. Обещаю, ямина будет широкая!

Он повесил на плечо два связанных вместе мешка и два протянул Шелтону и Кингу. Мешки были увесистые.

– Благодарю тебя, отец мой, – произнес капитан и поклонился старому инке. – Мы приняли дар твоих богов, и больше ничего нас тут не держит. Вернемся на свет божьего дня.

Они покинули пещеру сокровищ и стали подниматься по тоннелю вверх. Соледад, как и прежде, шла рядом с Питером, и он чувствовал своим плечом ее плечо. Отблески факелов метались по влажным стенам, пакля, пропитанная смолой, догорала, распространяя едкий запах.

– Я этого не забуду… – вдруг прошептала Соледад. – О, Питер, Питер! Бог Солнца из золота, статуи, вазы, кувшины, груды украшений… Словно видение из волшебного сна!

Шелтон усмехнулся:

– Память об этом тебе пригодится – для сказок нашим детям. Только не говори им, что это правда. Я не хочу, чтобы мои сыновья тратили жизнь на поиски сокровищ.

– Очень разумно, сэр капитан, – с улыбкой ответила Соледад и прикоснулась к мешку. – Тем более что здесь хватит всем, и детям, и внукам.

Миновав тропинку под водопадом, они возвратились на скальный выступ. Люди загомонили, окружив вернувшихся с нетерпеливым блеском в глазах; вероятно, многим думалось, что сейчас капитан поведет их к золоту инков, и мысль об этом уже оттягивала им карманы и наполняла кошельки призрачным звоном монет.

Шелтон повел их в лес. Пришлось прошагать милю, пока не стих немного рев падающих вод. Убедившись, что его услышат, капитан остановился и, требуя внимания, поднял руку.

– Порадую вас, парни, там, – он махнул в сторону водопада, – больше золота, чем у короля и всей палаты лордов. Но мы его не возьмем.

– Почему, сэр? – спросил Джефф Престон, воинственно выпятив челюсть. – Это большой грех – не взять золото, когда оно рядом.

– Золото слишком тяжелое, и нам его не увезти. Предстоит путь в тысячи миль на лодках и плотах, и золото, да еще огромными кусками, скорее всего окажется на дне реки. Вместе с тобой, Престон, если ты вцепишься в какую-нибудь штуковину весом тридцать фунтов. Поэтому мы не возьмем золото. У нас есть это!

Он поднял мешок над головой, затем кивнул Беллу:

– Покажи им, Том. Пусть эти люди знают, как богаты они теперь.

Раскрыв один из мешков, боцман зачерпнул камни обеими руками. Они лежали на его ладонях – два больших изумруда размером с яблоко и десяток помельче. Любой из мелких стоил пару тысяч фунтов.

– Клянусь преисподней! Да это же… – пробормотал Берт Айрленд. – Гроб и могила! Камешки! Очень хорошие камешки! Я бы взял себе два или три, жил безбедно и еще осталось бы на отпевание!

– Ты получишь больше, Берт, – сказал капитан. – Все вы получите больше, если мы довезем до Ямайки хотя бы два мешка. А теперь спустимся к реке и пройдем вниз по течению. Надо выбрать место, где поменьше шума. Там разобьем лагерь и будем строить плоты.

– С вашего разрешения, сэр, я задержусь здесь ненадолго, – промолвил Томас Белл. – Мне нужен порох и два помощника – скажем, Брукс и Донелл. Мы тут отслужим обедню индейским богам, будут довольны!

Кивнув, Шелтон повернул к реке. Будто крылья несли его, ибо в этот миг он был счастлив: рядом шла Соледад, дальше двигались плотной толпой его люди, а за ними гнали лам, и на их спинах покачивались драгоценные мешки. Он помнил, что путь на Ямайку лежит через лес и море, что это долгая дорога, и опасностей в ней не меньше, чем в горах, помнил, что ждет его странствие по рекам и джунглям, схватки с дикарями, лишения и голод; он помнил об этом, но не испытывал страха.

* * *

Безымянная река была полноводной и бурной, но милях в трех от водопада обнаружилась заводь невероятной, фантастической красоты. В ее тихих водах застыли огромные белые цветы размером в фут[42], а на берегу росли араукарии[43] и еще другие деревья, мощные, похожие на скалы, с выступающими из земли корнями[44]. Стволы, обвитые лианами, поросшие папоротником и мхом, тянулись вверх, к солнцу, а сплетенные наподобие гамака ветви служили опорой для висячих садов с крупными яркими цветами. Их форма заставляла вспомнить то о сказочных птицах, то о бабочках и других насекомых, а тонкий аромат плыл над берегом точно церковный фимиам[45]. Соледад взирала на них в немом восторге.

Здесь разбили лагерь, и пока моряки снимали с лам снаряжение и корзины с провиантом, пока поили животных и разжигали костер, капитан прошел по речному берегу к большому плоскому камню, торчавшему на границе земли и вод. Только Уильяк Уму был с ним; шли они молча и в молчании поднялись на камень.

С него был виден весь водопад, от широкого карниза, с которого поток струился в пропасть, до кипящей внизу воды. Шелтон и старый инка смотрели на него, пока над скалами, рядом с ведущей к пещере тропой, не вспухло облако грязно-серого дыма. Взрыва, заглушенного рокотом вод, не было слышно, но им удалось разглядеть, как рушатся в реку камни, и ощутить, как едва заметно содрогнулась почва под ногами. Затем старик достал из сумки кипу с привязанным тяжелым камнем, что-то произнес на кечуа и швырнул свой талисман-указатель в речные воды.

– Прах к праху… – пробормотал капитан и повернулся к Уильяку Уму. – Я знаю, отец мой, что здесь ты нас покинешь. Но если бы ты решил остаться со мной… если бы захотел плыть на Ямайку…

Старец сделал жест отрицания.

– Там, – он показал на горы, – родина моих предков, Шел-та. Когда я умру, вождь Кондор отвезет мое тело на большую землю, а дух мой поднимется в небеса, к богам, в которых я верил, которых почитал… Я не могу плыть с тобой, не могу покинуть свой остров, свое племя. В твоей земле я не буду знать покоя.

– Но обратный путь далек, а ты пойдешь один, – произнес Шелтон. – Пересечь горы и сьерру будет нелегко.

– За меня не тревожься. Эти горы и сьерра не безлюдны, и я знаю, кто и где даст мне кров, еду и новые сандалии.

Они опять замолчали, потом Уильяк Уму заговорил, объясняя, какие деревья лучше рубить для плотов, какие плоды в лесу съедобны, каких хищников, змей и пауков надо опасаться и что делать при встрече с племенами дикарей, поедающих человечину. Шелтон слушал, запоминал; память у него была отличной. Когда иссякли советы старика, он бросил взгляд на горы, стоящие стеной на границе страны инков, и молвил:

– Прости мое любопытство – хочу спросить о том, что ты мне не рассказывал.

– Спрашивай, – откликнулся Уильяк Уму.

– Когда Сармиенто пришел в ваше селение, никто не приветствовал его, никто не помог устроиться в доме предков, даже не взглянул на своего сородича. Почему? Он был плохим человеком и обманул меня, но в чем его вина перед вами? В испанской крови, которой он обязан предку-насильнику?

Старик покачал головой:

– Среди испанцев тоже есть хорошие люди, и Луис Сармиенто, дед Уайнакаури, точно насильником не был. Вспыльчивым, гордым – да… Но в том, что случилось, нет его вины. Почему же ты назвал его насильником? Что рассказывал тебе лживый потомок Уамана?

– Что двое детей Уамана, близнецы Катари и Иллья, решили вернуться на большую землю и жить с испанцами. Уаман дал им золота, но в Куско или где-то еще увидел близнецов Луис Сармиенто и польстился на их богатство и на красоту девушки. Катари он убил, а Иллью сделал своей женой.

Голова Уильяка Уму снова качнулась.

– Всё произошло не так, сын мой, совсем не так… Эти двое, Катари и Иллья и правда были очень красивы и склонились к любви меж собой. А это грех, святотатство! Только великий инка мог взять в жены свою сестру, только великий инка! Для остальных это каралось смертью! – Старик разволновался, стиснул руки, вспоминая позор своих далеких родичей. – Зная о наказании, брат и сестра бежали с острова, а золото им дал не Уаман, золото они забрали в храме, похитили священные сосуды и изваяния богов…

– В храме? – удивленно переспросил Шелтон. – В каком храме?

– Тот большой дом в нашей деревне, куда вселился Уайнакаури, он и был храмом… уже целый век мы обходим его стороной, ибо храм опоганен… осквернен братом и сестрой… Но кары они не избежали. В Куско встретился им Луис Сармиенто, пожелал взять Иллью в жены, и она согласилась, решив, что так ее судьба и судьба брата устроятся. Но они продолжали грешить, и Сармиенто, проведав об этом, в гневе убил Катари. Он и жену бы убил, но она ждала дитя… родила сына, и боги послали ей смерть. Так это было, Шел-та, сын мой. С тех пор проклят род Уамана, и теперь иссяк он полностью!

Успокаиваясь, старик глубоко вздохнул и промолвил:

– Это все, что тебе хотелось знать?

– Да, отец мой. То, что случилось с Катари и Илльей, с братом и сестрой… – Помянув имя Божье, Шелтон перекрестился и продолжил: – Наша вера тоже считает это великим проступком. Но все же мне жаль их – ведь стали они жертвой любви, пусть и греховной.

– Думаю, в те дни, что мы провели на Мохасе, ты бы их не пожалел, – произнес Уильяк Уму. – Расскажи я об этом прежде, ты бы только возмутился… Должно быть, что-то в тебе изменилось, Шел-та.

– И что же?

Старый инка усмехнулся:

– Ты встретил женщину и познал силу любви. Это бывает не со всеми, Шел-та, и если случается, не всегда ведет к благу… Но твоя женщина – она ведь не сестра тебе?

– Ну, как сказать… – ответил Шелтон. – Ее дед был братом моей бабки.

– Это дальнее родство, и боги карать вас не станут, – сказал Уильяк Уму, пристально глядя на рокотавший вдали водопад. – Тем более что ты и твой порох сослужили им службу. Теперь никто не потревожит наших богов, и они умрут в тишине и покое…

Река, блистая на солнце, струилась на восток, покачивались в тихой заводи кувшинки, в лагере дымили костры, ревели ламы, гомонили люди. Потом раздался женский голос. «Соледад, – подумал Питер Шелтон, – моя Соледад…»

Кажется, она его звала.

Восточные склоны Анд. 2302 год

– Ну как, похоже? – спросил Амад Ферейра, глядя на бурный поток, падавший со скал. – Я не думаю, что здесь что-то могло измениться. Для таких природных явлений шесть веков – миг в череде миллионолетий.

– Похоже, – неуверенно произнес Мохан. – Общий вид, размеры водопада, лес на берегах реки – всё совпадает. Но я точно помню, что в воде был огромный камень, похожий на клык, – вон там, метрах в тридцати от верхнего карниза. Здесь его нет.

Николай Завьялов, смотритель заповедника, сопровождавший их, негромко рассмеялся.

– Вот опровержение ваших слов, Амад. В природе и впрямь многое не меняется, но нам, людям, надо все переделать, переиначить. Скалы в потоке сейчас нет, но она была.

– И куда же она делась? – спросила Елизавета.

– Срезана в… – Завьялов вытыщил из-под рубахи медальон и развернул экран информатора, – срезана лазером в 2087 году. По нашим данным, тогда был построен санаторный комплекс, ныне не существующий. Отель возвели в горах, в нескольких километрах отсюда, и водопад стал одной из приманок для туристов. К нему проложили подвесную дорогу, и какой-то дизайнер решил, что без скалы вид будет живописнее.

Они расположились у экспедиционного глайдера, приземлившегося на речном берегу. Водопад был виден отсюда как на ладони: поток в пене и брызгах обрушивался в пропасть со скального карниза, над ним играли радуги, река бурлила в тесном ущелье, но, вырвавшись из него, разливалась шире и становилась спокойнее. «Где-то там заводь с кувшинками, – подумал Мохан. – Надо будет показать их Лиззи…»

Акустический купол, созданный глайдером, сводил рев и грохот потока до вполне приемлемого уровня; напоминая о своем присутствии, водопад не мешал беседе. Тельме Хасс, геологу экспедиции, приходилось хуже – она висела на гравиплатформе под карнизом, и защитой ей служил только шлем. С берега, где стоял Мохан, геолог походила на крохотного паучка, парившего на древесном листке у края падающих вод. Ли Нгуен, кибернетик и оператор силовых экранов, сидел в глайдере и взирал на мир глазами многоногого робота-жука. Три таких устройства дожидались команды на скале – там, где обрывалась ведущая к водопаду древняя тропа. Мохану казалось, что он узнает путь, которым Уильяк Уму вел Питера Шелтона, но кто мог в точности знать об этом? Шесть веков – это все же шесть веков…

Зато теперь он уверился, что водопад – тот самый, с огромным камнем, напоминавшим драконий клык. Его вырвали, но память, к счастью, сохранилась; всё свершенное тут по людскому неразумию было зафиксировано в файлах заповедника Восточных Анд. Река, у которой после долгих поисков сел их глайдер, носила имя Уарако и являлась истоком Амазонки; на ее берегу Шелтон разбил лагерь и строил плоты. Возможно, если поискать у заводи, найдется что-то пережившее века – ржавый обломок ножа, медная пуговица от камзола или прохудившийся котел… Скромные свидетельства прошлого, но в своем роде не менее ценные, чем сокровища инков.

– Значит, мы на нужном месте, – с довольным видом произнес Ферейра. – Тельма, у тебя есть новости?

– Никаких, – прозвучал из микрофона голос геолога. – Если здесь что-то взрывали, то вслед за взрывом последовал обвал, так что я наблюдаю обычный естественный сброс – такие бывают после землетрясений. В камнях могли сохраниться следы пороховых газов, но думаю, что камни эти на дне реки. Во всяком случае, мои приборы ничего не показывают.

– Тогда не будем возиться с химическими анализами. Мохан узнал местность, так что попытаемся найти вход в пещеру. – Археолог махнул рукой сидевшему в глайдере Ли Нгуену. – Ли, приступай! Приподними для нас завесу тайны!

Широкий раструб над кабиной глайдера повернулся, целясь в водопад. Воздух в стороне от платформы Тельмы Хасс вспыхнул, затмевая мерцающие над потоком радуги; фиолетовое сияние, в форме изогнутого веера, неторопливо поплыло к воде, коснулось падавших сверху струй и отбросило их, озарив аметистовым блеском. Фонтаном полетели брызги, и под силовым щитом обнажилась поверхность скалы – темная, мокрая, изрезанная трещинами.

– Ниже, – сказал Мохан. – Там должна быть тропа… узкая тропка, ведущая к расщелине. Вход примерно в сорока шагах от левого края водопада.

– Отсюда мы тропу не разглядим, – произнес Ферейра. – Ли, пусть один из роботов транслирует изображение сюда – и покрупнее, на большой экран. Тельма, тебе ни к чему там висеть. Возвращайся к нам.

– Здесь интереснее, – возразила геолог и осталась на прежнем месте. – Здесь я вижу все своими глазами.

– Ладно, только в пещеру не лезь. Туда пойдут роботы.

В воздухе, почти закрыв глайдер, развернулся большой экран. Силовой щит поплыл ниже, опускаясь плавно и медленно; отвесная скала влажно поблескивала в лучах солнца. Вскоре появился неширокий выступ, и Лиззи, стиснув руку Мохана, прошептала:

– Тропинка? Это она?

– Да. Теперь нужно переместиться вдоль нее направо. Там будет расщелина наподобие треугольной арки. Скала вокруг нее отесана… Стоп! Вот это место!

– Надо же! – с озадаченным видом промолвил смотритель. – А я-то думал, что знаю тут каждый камень! Хотя, с другой стороны, всяких трещин и пещер в этих горах что дырок в сыре… Не пересчитаешь!

Щит замер в неподвижности. Аметистовые струи скатывались с него, тут же теряя цвет, исчезая в водах, падавших в пропасть. Чудилось, что над входом в пещеру вдруг выросла крыша из темно-фиолетового стекла.

– Ли, запускай роботов, – сказал Ферейра. – Второго и третьего, а первый пусть показывает скалу под силовым щитом.

Два многоногих жука поползли по скале над провалом, следом давнего взрыва, затем спустились на тропу и пропали из вида, скрытые завесой вод. Но не прошло и минуты, как Мохан увидел их на экране: один за другим роботы скользнули в расщелину. Она тотчас озарилась светом – вероятно, вспыхнули прожекторы.

– Переключаю трансляцию на второй номер, – послышался голос кибернетика.

Скала с расщелиной стремительно съежилась и заняла место в левом верхнем углу; на экране поплыли темные стены, пол и свод подземелья. Затем высветилось его схематическое изображение: трапеция с прихотливо изломанными сторонами, которая суживалась от входа в глубину горы. Свет туда не проникал, и вершина трапеции не имела четких контуров, линии на плане дрожали и расплывались.

– Пусто, – прокомментировал Завьялов, с интересом глядя на экран. – А где же сокровища? Где дукаты и дублоны? И эти… как их… пиастры?

– Инки монет не чеканили, а делали из золота и серебра статуэтки богов, ритуальные сосуды и украшения, – откликнулся Мохан и добавил: – Эта пещера всегда была пустой. За нею ход к другим подземельям, и в последнем из них хранилище.

Он покосился на Ферейру. Лицо археолога было спокойным, но чуть порозовевшие щеки и блеск глаз выдавали его напряжение. Амад Ферейра был на пути к своей мечте, к поиску сокровищ, еще не найденных на Земле, но, очевидно, разысканных его коллегами из другой Вселенной. Должно быть, сейчас ему грезился Чингисхан в золотых латах, упокоенный неведомо где в просторах Великой степи, или он представлял, как поднимает с морского дна исчезнувший флот Неарха.[46]

– Пусть второй номер идет в тоннель, а третий останется в пещере как ретранслятор, – распорядился археолог. – Скажите, Мохан, какова длина подземного хода? Кажется, там будут две камеры?

– Да. Первая – небольшая, с разветвлением на три тоннеля. Нужно двигаться по среднему – он короткий и ведет прямо в хранилище. А основной и более длинный ход… – Мохан задумался, пытаясь освежить в памяти ощущения Шелтона, затем покачал головой. – Иденту он показался бесконечным, но я думаю, что в нем не больше трехсот метров. Этот ход спускается в недра горы, и он довольно широк. Не помню, чтобы там были какие-то препятствия.

Робот под номером два, связанный с третьим тонким кабелем, уже двигался в тоннеле, освещая его прожекторами. Стены этого подземелья плавно переходили в округлый свод, и все поверхности казались сглаженными, без заметных выступов и впадин. Не прошло и минуты, как Тельма Хасс, следившая за роботом по своему экрану, вынесла вердикт:

– Это русло подземной реки, давно иссякшей. Вероятно, ее питала водяная линза, скрытая где-то под горами. Судя по текстуре стен, вода текла под приличным давлением. – Помолчав, она добавила: – Возьмем пробы, и я выясню, когда река исчезла. Но на первый взгляд это случилось давно.

– Как давно? – спросил Ферейра.

Тельма хихикнула:

– Без анализов ответ будет таким: когда по Земле бродили динозавры.

Робот выбрался в небольшую пещеру и, оставляя за собой нить кабеля, тут же нырнул в средний проход. Он действовал сейчас не в автономном режиме, а подчиняясь командам оператора; его оптическая система была глазами Ли Нгуена, гибкие манипуляторы – продолжением человеческих рук. Непростая задача – управлять такой машиной в тесном подземелье! Но Ли был настоящим мастером.

На экране раскрылся знакомый Мохану грот. Он ощутил, как дрогнули пальцы Лиззи на его плече; она охнула и прошептала: «Чудо! Какое чудо!» Смотритель Завьялов тоже казался потрясенным, его взгляд был прикован к экрану, губы беззвучно шевелились. Наконец он выдавил:

– Не счесть алмазов пламенных внутри пещеры каменной… Да тут на пять музеев хватит! В Лиму отправим, в Боготу, Вашингтон, в Париж, и еще останется для Эрмитажа!

Робот, точнее, Ли Нгуен, осматривался, направляя луч прожектора по кругу. Перед глазами Мохана плыли то изваяния богов, то аккуратно сложенные золотые бруски, то кувшины и вазы в рост человека, то маски, украшенные самоцветами, массивные ожерелья и браслеты, пластины со сложным орнаментом. Наконец появился огромный солнечный диск с расходящимися из центра лучами, а за ним еще один, не замеченный когда-то Шелтоном, – серебряное изображение луны.

– Это же огромная тяжесть… – прошептала Елизавета.

– По предварительным замерам вес каждого диска более тонны, – бесстрастно сообщил кибернетик.

– Больше тонны! Как их сюда затащили! По горным тропам и этим подземным ходам… Не представляю!

– Однако затащили, – сказал Ферейра, улыбаясь. – Затащили! Так же, как воздвигли пирамиды и статуи на острове Пасхи, как сложили стены Мачу-Пикчу и Баальбекскую террасу… Даже без машин люди способны на многое.

Археолог был счастлив. Его глаза сияли, но это был восторг не кладоискателя, а ученого. В двадцать четвертом веке золото, серебро и самоцветы не представляли реальной ценности, но любой раритет давно исчезнувших цивилизаций являлся истинным сокровищем. Картины, статуи и манускрипты, ткани, одежды и украшения, орудия и предметы быта, а от более поздних времен – книги, фильмы, записи на магнитных носителях и старинные приборы собирались и хранились с тщанием и заботой. Миновали тысячелетия, остались в прошлом войны, эпидемии, природные катаклизмы, и человечество осознало цену своих потерь, того, что было разрушено, сожжено, уничтожено тысячей способов или спрятано и не найдено. Никакие чудеса науки не могли возместить этих утрат, вернуть не только память о былом, но и материальные свидетельства давних времен. Они были уникальны, неповторимы и принадлежали не одной нынешней эпохе, а всем грядущим временам.

– Ли, как глубоко залегает эта камера? – произнес Ферейра. – Можешь измерить?

– Разумеется. У робота есть эхолокатор, – отозвался кибернетик и через пару минут сообщил: – Четыреста тридцать семь метров. Солидная глубина!

– Наверху гора, скальный щит, а полости слишком небольшие, – сказала Тельма Хасс. – Интравизор тут бесполезен.

– Но на Земле-2 пещеру все же отыскали. И теперь мы знаем, что это не инсценировка, – возразил археолог.

– Значит, их приборы лучше, – откликнулась Тельма.

– Или у них есть машина времени, – прошептала Елизавета.

Наступила тишина. Потом Ферейра пожал плечами и молвил:

– Не будем измышлять гипотез. Мы нашли то, что искали, и на этом остановимся. – Он повернулся к смотрителю заповедника: – Николай, спасибо за сотрудничество. Дальше мы справимся сами.

– Как? – удивился Завьялов. – У меня же целая бригада подготовлена и грузовой глайдер на всякий случай. Я думаю, придется расширить тоннель, чтобы вывезти это добро. – Он махнул рукой в сторону экрана. – Нужен горный комбайн с лазерными резаками, гравиплатформы и роботы-грузчики, более мощные, чем ваши жучки… Еще жилые блоки и пара авиеток – на тот случай, если понадобится слетать в Лиму или в Ла-Пас за снаряжением.

– У нас есть палатки и все необходимое, – сказал Ферейра. – А что до вывоза… Николай, мы ничего не будем вывозить. Ценность представляют не толька предметы искусства, но также их расположение в хранилище, сама пещера, система ходов под водопадом и ведущие к нему тропы. Поэтому план таков: мы картируем все найденное с привязкой к точным координатам, затем потребуется укрепить стены, своды, все поверхности в пещерах и тоннелях консервантами и силовыми щитами – на случай прорыва вод и тектонических подвижек. После этого каждый предмет вернется на свое место. Не исключаю, что будут изготовлены копии некоторых вещей, но это уж дело музеев.

– Вот как… – произнес Завьялов. – А я был о вашем брате другого мнения… Мне казалось, что все, что находят при раскопках, в руинах древних городов, на кладбищах и в захоронениях, все сразу тащат в музей, вешают таблички и суют в витрины, чтобы публика глядела и удивлялась. Разве не так?

Ферейра насупился и гордо вскинул голову.

– Мы археологи, а не грабители могил! Мы не воруем мумии из погребальных храмов, не трогаем древние кости, не выламываем росписи во дворцах и святилищах! Это аморально! Каждый артефакт должен быть сохранен на том месте, где его обнаружили – вот наш девиз! Разумеется, если это технически возможно, – добавил он, смягчившись. – Какой-нибудь клад викингов, горшок с монетами или новгородскую берестяную грамоту можно и в витрину поместить… Но прах людей и всякие редкости должны оставаться на месте. Вы знаете, Николай, где теперь Тутанхамон и его сокровища? Где мумии Рамзеса, Тутмоса, царицы Хатшепсут?

– В Каирском музее, полагаю, – смущенно пробормотал Завьялов.

– Ошибаетесь! Все возвращено туда, откуда взято! В погребальные камеры, а если их нет, сделана имитация – там, где когда-то лежал умерший. Это касается не только народов древности. В период двух мировых войн и позже практиковались массовые захоронения – братские могилы на поле боя, рвы, в которые сбрасывали расстрелянных и погибших в лагерях… Тысячи, десятки тысяч безымянных могил! Мы ищем их, исследуем, описываем и, больше не тревожа праха, закрываем навсегда. Ориентируясь на наши данные, муниципальные власти воздвигают памятники… Такова практическая археология в текущую эпоху, и я хотел бы, друг мой, чтобы вы об этом знали. А теперь…

Ферейра и Завьялов принялись обсуждать восстановление взорванной перемычки и тропинок, проложенных некогда инками, и Мохан, потянув за собой Лиззи, отошел в сторону. Они укрылись в траве между корнями огромной сейбы. Экран, паривший перед ними, сиял как солнце в ясный день – робот по команде Нгуена подвесил в пещере световые шары. Сейчас кибернетический археолог шустро ползал среди груд сокровищ, ничего не касаясь, только фиксируя каждый предмет и его положение в хранилище. Это было непременной процедурой перед тем, как люди приступят к осмотру находок.

– Мы там побываем? – спросила Лиззи, показывая взглядом на водопад. – В нашей пещере сокровищ?

– Обязательно, милая. Слышишь, о чем договорились Амад и смотритель? Сегодня к вечеру проложат мостки над провалом и установят ограждение на тропе. Робот будет картировать хранилище весь день и ночь, так что завтра мы сможем туда пробраться… На правах первооткрывателей.

– Это твоя заслуга, – пробормотала Елизавета, прижавшись губами к щеке Мохана. – Я обязана тебе сказочным приключением!

– Можешь меня поблагодарить.

– А я что делаю?

Лиззи снова его поцеловала, и некоторое время они сидели, прижавшись друг к другу и не замечая ничего, даже мелькавших на экране заманчивых картин. Потом Мохан вымолвил:

– Мне вспомнились слова Уильяка Уму, когда он прощался с Шелтоном на берегу реки. Он сказал: теперь никто не потревожит наших богов, и они умрут в тишине и покое… Но так не случилось. Мы помним об инках, их правителях и божествах, помним об их державе и ее трагическом падении… Их потомки здравствуют сейчас, и в жилах чилийцев, перуанцев, боливийцев больше крови кечуа и аймара, чем испанской. Их память не умерла, значит, древние боги тоже живы. Вот они! Мы их вернули!

Он вытянул руку к экрану, на котором сиял в ярком свете золотой солнечный диск. Казалось, бог Солнце улыбается Елизавете и Мохану или, во всяком случае, смотрит на них благосклонно, не возражая против того, чтобы его опять явили миру, всем людям, потомкам тех, кто верил в него, и тех, кто его сверг. Сейчас это уже не имело значения, ибо время терпеливо плавит души и тела, соединяя в своем горниле победителей и побежденных. Вера, язык, цвет кожи, разрез глаз не важны для времени, нет у него предпочтений и нет избранников. И никто не знает, кому с течением лет и веков улыбнутся боги.

Вздохнув, Лиззи шепнула:

– Ты вспоминаешь Уильяка Уму, а я – Шелтона и Соледад… Где они? Канули в вечность, исчезли навсегда? Или в какой-то другой вселенной, на другой Земле, они все еще существуют? Что они делают в своей реальности? Любят друг друга и хотят, чтобы мы знали об этом?

Она подняла глаза к ясному синему небу, но там не было ответа.

Эпилог

Амазонка. Май 1686 года

Питер Шелтон и Соледад плыли по огромной реке, которая станет известна миру под именем Амазонки. Четыре плота, на которых разместилась команда «Амелии», были собраны из толстых бревен и соединены канатами, чтобы не потерять спутников в быстрых водах, когда придет ночная тьма. Плоты получились тяжелыми и неуклюжими, но прочными; течение, весла и примитивные паруса несли их из одной реки в другую, еще более широкую и полноводную. Если не считать таких отличий, пейзаж не баловал разнообразием: вокруг вода, на берегу – деревья, и казалось, что реки здесь текут до края света, а мир заполняют леса, непролазные и нескончаемые дебри, в которых не место человеку.

Но люди тут попадались – не очень часто, однако даже эти гиблые места без них не могли обойтись. Как будто лесу не хватало ягуаров, змей, пауков и всяких странных чудищ, а рекам – кайманов и хищных рыб! Одни лесные жители были робки, пугливы и доверчивы, другие – воинственны; первые взирали на пришельцев с изумлением, щупали их одежду и волосы, гладили кожу, сомневаясь, что перед ними люди, вторые грозили копьями и, спустив на воду пироги, плыли к плотам – явно за свежим мясом. Их челны, подгоняемые дюжиной весел, были быстрее и поворотливее плотов, и не всегда залп из мушкетов останавливал атакующих; приходилось отбиваться тесаками и топорами и нести потери. Два моряка были убиты, третьего ужалила змея – крохотная, толщиною в палец, но смертельно ядовитая, еще одного живьем сожрали рыбы, страшнее которых Шелтон ничего не видел на своем веку. Были они небольшими, но охотились стаями, чуяли кровь и могли обглодать любую тварь за считаные мгновения.

Долгий путь, однако, подходил к концу. Река разлилась так широко, что с одного берега не было видно другого, течение сделалось более плавным, и над водой закружили чайки. В воздухе тоже ощущались перемены – влажная духота отступила под натиском морского бриза, пахло соленым ветром и гниющими водорослями. Белл и Айрленд, бывалые мореходы, утверждали, что до моря миль двадцать-двадцать пять, и не ошиблись – вскоре лес отступил, горизонт раздвинулся, и бесконечную зелень сменила синева. Плоты причалили к берегу, люди сошли на сушу и разбили лагерь, огородив его для надежности частоколом. Шелтон не знал, сколько придется тут сидеть, поджидая случайное судно; в этих водах корабли были редкими гостями. Но все же в этих широтах плавали голландцы и испанцы, англичане и французы, так что оставалось лишь набраться терпения и ждать.

Прочее зависело от того, кто заметит их сигнальные костры. Связываться с испанцами, даже с торговым барком, не стоило – ни за какую плату они не взяли бы на борт разбойного вида англичан, желающих попасть в Порт-Ройял. Британские или французские корсары были лучшим вариантом – разумеется, пока не узнают про мешки с изумрудами. Дальнейшее представить нетрудно: схватка за обладание богатством, какого не найдешь в испанских сундуках. Бой можно и выиграть, но половина моряков «Амелии» не возвратится на Ямайку, а такой исход не устраивал капитана. Самым подходящим был бы честный голландский торговец, из тех, что возят в колонии посуду и сукно. Шелтон мог бы откупить его корабль за двойную цену, но о такой улыбке судьбы неведомый голландец пока не помышлял и болтался где-то в северных водах со своим грошовым товаром. Приходилось надеяться, что Бог вразумит его поискать удачу южнее или пошлет бурю, чтобы направить корабль в нужное место.

Шелтон терпеливо ждал и всякое утро прогуливался у моря, вооружившись подзорной трубой и пистолетами. Два выстрела означали, что показался корабль, и судно подходящее; значит, пора зажигать костры, мчаться на берег и махать тряпкой, привязанной к длинному шесту. Один выстрел был тревожным сигналом; тут полагалось вооружиться и залечь вдоль берега в кустах. Шелтон и в этом случае предполагал вступить в переговоры, выдав себя за моряка, спасшегося с разбитого судна. Сорок человек с мушкетами были последним и самым веским его аргументом.

Но пустить его в ход пока не случилось. День за днем капитан бродил у моря, иногда в одиночестве, иногда с Соледад или Мартином Кингом, слушал крики чаек, рокот волн и озирал пустынный горизонт. Время шло, но он не падал духом, памятуя, что океан велик и Господу не присмотреть за всей огромной акваторией и не послать на выручку корабль так скоро, как хотелось бы. У Него много других дел, особенно в Европе, где каждый год чума или война, где полно народа, и каждый просит Бога о своем, где умирают важные персоны, цари и короли, и должен Творец определить кого-то на их место. Много трудов, большие хлопоты!

Но Питер Шелтон был уверен, что Бог о нем не позабудет.

* * *

– Питер, глаза меня не обманывают? Это в самом деле парус?

– Да, милая.

– Стреляй скорее! Пусть зажигают костры!

– Не будем торопиться, Соледад. Я должен разглядеть их флаг.

– Но судно слишком далеко!

– Не тревожься. Ветер гонит его к земле.

Молчание. Потом:

– Я ужасно выгляжу… волосы свалялись, руки в царапинах, кожа обгорела под солнцем… Меня примут за ведьму, дорогой!

– Ты самая прекрасная ведьма из всех, какие мне попадались.

Тихий журчащий смех.

– Дон Педро, вы мне льстите!

– Отнюдь, донья Соледад.

Звук поцелуя и снова тишина.

– Питер, они уже близко! Я вижу матросов на палубе!

– Теперь я взгляну на их флаг. Хм… Флаг на месте и виден отчетливо… Вот что, моя дорогая, иди в лагерь и собери свои вещи. И скажи Кингу, Беллу и Айрленду, чтобы они… Нет, ничего не говори! Как-то я разволновался и забыл про наши сигналы… только бы порох не отсырел…

Крики чаек, шорох волн, посвист ветра. Потом – два выстрела.

Послесловие

Пиастры, пиастры, пиастры!..

Именно так кричал попугай Джона Сильвера из «Острова сокровищ», и вопль разбойной птицы был предельно ясен: романтику побоку!.. даешь финансы!.. Конечно, коммерческая сторона вопроса интересовала морских разбойников прежде всего, но авторы «пиратских» романов об этом, как правило, умалчивают, повествуя о битвах, абордажах и о захваченных благородными корсарами прекрасных пленницах. Я же не считаю возможным умолчать о финансовых интересах и потому сопроводил свою книгу этим послесловием. Было бы любопытно выяснить доходы пиратов – сколько ими захвачено, как поделено и на что потрачено. Тема эта необъятна, и потому ограничусь рамками XVII века и районом Вест-Индии – то есть эпохой расцвета «классического» англо-французского пиратства у берегов Центральной и Южной Америк.

Вероятно, многие читатели познакомились с тонкостями пиратского ремесла по роману Сабатини «Одиссея капитана Блада», но мы обратимся к более достоверным источникам – знаменитым книгам Эксквемелина, Архенгольца и Жоржа Блона (см. Приложение 2). Эти авторы уделяют внимание коммерческой стороне морского разбоя, указывая, как делилась награбленная у испанцев добыча. Часть ее шла на возмещение расходов устроителей экспедиции, владельцев кораблей, пушек, пороха и провианта. В качестве этих лиц обычно выступали известный пиратский главарь масштаба Генри Моргана и его теневые компаньоны, вест-индские губернаторы и негоцианты. Затем отчислялась десятина тому губернатору, который «крышевал» корсаров, обычно правителю Тортуги или Порт-Ройяла[47], и выдавалась компенсация за увечья: 600 талеров за потерю правой руки, 500 – за потерю левой руки или правой ноги и так далее вплоть до глаза и пальца, которые оценивались в 100 талеров. После этого, собственно, и начинался дележ, причем рядовым головорезам полагалась одна доля, капитану – шесть, а офицерам и корабельным мастерам (плотнику, оружейнику и т. д.) – две-три. Погибших пиратов не исключали из дележа, а выплачивали долю их наследникам. Обычно трое, четверо или большее число рядовых бойцов заключали партнерское соглашение, по которому они являлись наследниками друг друга. Кроме того, не все разбойники были голью перекатной; у некоторых имелись дома и семьи на Тортуге, Гаити, Ямайке или в других британских, французских или голландских колониях.

В истории карибского пиратства известны десятка два громких имен и особо удачных набегов, когда добыча была оценена в звонкой монете той эпохи. Но, знакомясь с финансовыми результатами этих экспедиций, мы чаще всего приходим в недоумение. Вот, например, некий Джон Дэвис с Ямайки с отрядом 90 человек захватил город Гранаду в Никарагуа и собрал там 40 000 пиастров, а другой труженик ножа и мушкета ограбил испанский галион с товарами на 100 000 песо. Много это или мало? Каково соотношение валют, песо, талеров, пиастров, дукатов, ливров, крон и фунтов? Как, наконец, выглядели эти монеты? Современная нумизматика позволяет ответить на эти вопросы, и в дальнейшем мы будем производить пересчет в песо (они же – талеры или пиастры).

Жорж Блон сообщает, что песо примерно равно доллару США, но это неверно. Если пересчитать песо через золотой стандарт (1/2 дуката, 1,7 грамма золота), получим 15—20 долларов, а на самом деле еще более крупную сумму, так как стоимость золота и серебра в XVII веке была больше, чем сейчас. Можно предполагать, что 50 песо равны одной-двум тысячам долларов или еще больше. Для подтверждения приведу такой исторический факт. В 1326 г. флорентийская Синьория наняла мастера Ринальдо ди Вилламагна для отливки пушек и производства пороха. Жалованье этому дефицитному специалисту было положено тридцать золотых дукатов в год, что в пересчете на серебро дает пять песо (талеров) в месяц.

Перейдем к наиболее ярким грабительским эпизодам, настолько успешным, что они поразили современников и сохранились в памяти потомков.

В 1666 г. Олоне, один из самых жестоких французских пиратов, направился к побережью Венесуэлы на восьми кораблях с экипажем 660 человек. Захватив два испанских судна с богатым грузом, он высадился на берег и разграбил города Маракайбо и Гибралтар. Добыча составила 240 тысяч песо, доля рядового – 100 песо. Итого на всех живых и убитых 66 тысяч, и если учесть «губернаторскую десятину», выплаты офицерам, капитанам и изувеченным бойцам, то неясна судьба по крайней мере ста тысяч песо. Скорее всего, они пошли персонам, финансировавшим экспедицию и пожелавшим остаться неизвестными.

Генри Морган, «властелин флибустьерского моря»[48], был самым удачливым из пиратов; стяжав огромные богатства, он в завершение своей карьеры стал губернатором Ямайки (см. Приложение 2). В 1668 г., на девяти кораблях с экипажем 460 бойцов он взял Пуэрто-Бельо, портовый город в Панаме, захватив добычу в 250 тысяч песо, драгоценные камни и дорогие товары. В 1669 г., примерно с теми же силами, он ограбил Маракайбо (через три года после Олоне), добыв там золота, серебра и драгоценностей еще на четверть миллиона песо, а также товары и невольников. В 1671 г. Морган собрал целый флот, 36 кораблей, 2000 человек экипажа, около 250 пушек и захватил богатейший город Панаму. Добыча оценивалась в 4—6 миллионов песо, официальная доля Моргана составила четыреста тысяч песо, а рядовые получили по две сотни, хотя рассчитывали на тысячу. Историки считают, что Морган со своим ближайшим окружением прикарманил многие ценности, в результате чего назрел бунт. Утихомирить пиратское воинство удалось с большим трудом.

Шарп был более честным командиром; в 1680 г., устроив грабеж в окрестностях Панамы, он выдал сотоварищам почти по шестьсот песо. Чтобы яснее представить эту сумму, вспомним, что вес песо 25 граммов, и значит, на долю рядового корсара пришлось 15 килограммов серебра! Ни в одном кошельке такое не унесешь, тут нужен прочный мешок, а лучше – сундук и мул. Не менее удачливым оказался и Грамон, устроивший с отрядом в 1200 пиратов кровопускание мексиканскому городу Веракрусу. Взяли золото и серебро в монете, самоцветы, кошениль и другие товары, содрали выкуп за пленников и добились лучшего результата Моргана – 4—6 миллионов песо. А что такое четыре миллиона песо? Это сто тонн серебра! Ну, у Грамона было семь кораблей, чтобы увезти такое богатство.

Впрочем, это достижение меркнет перед последующими великими грабежами. В 1685 г. известные пиратские вожаки Эдвард Дэвис[49], Франсуа Гронье и Пьер Ле Пикар, бывший сподвижник Моргана по кличке Пикардиец, отправились сушей и морем на еще неощипанную территорию, к тихоокеанским берегам Южной Америки, в Перу (см. Приложение 2). Корабли Дэвиса прошли Магеллановым проливом, затем он разгромил испанскую флотилию у берегов Перу и соединился с Гронье и Пикаром в районе Панамы. Пираты рассеялись отрядами от полусотни до трехсот человек по побережью от Перу до Калифорнии, на расстоянии 6—7 тысяч километров. Грабили больше двух лет и, как правило, с успехом. Взяли Гуаякиль в Эквадоре, Гранаду в Никарагуа, Текоантепекуа и другие города. Дэвис отделился, отправился на корабле назад через Магелланов пролив с добычей 5000 пиастров на нос (125 кг серебра!). Другой отряд, состоявший примерно из 300 человек, решил пробиваться к Карибскому морю по суше, через Панамский перешеек, но тут корсаров поджидали некоторые трудности – добыча в 500 000 песо была тяжеловата. Поделили серебро, а на золото, жемчуг и драгоценные камни устроили аукцион, причем за последний товар, дорогой, но легкий, давали полуторную цену. Разобравшись с добычей, отправились в путь и прибыли в 1688 г. к Вест-Индским островам. Неоднократно сражались с испанцами, да и дорога в джунглях была нелегкой, из-за чего многие потеряли все захваченное.

Апофеозом явилось ограбление в 1697 г. Картахены, богатейшего колумбийского города. Правда, эту экспедицию нельзя считать пиратской; хотя корсары в ней участвовали, инициатива и ведущая роль принадлежали французам, их королю-солнцу Людовику XIV и барону де Пуэнти. Условия похода на Картахену были таковы. Королем предоставляются корабли и экипажи (17 судов, 3000 моряков и десантный корпус 1800 солдат), за что ему следует пятая часть добычи. Командир и организатор экспедиции барон де Пуэнти получает десятую долю, офицерский состав – тоже десятую долю, а остальное, после вычета расходов, идет коммерсантам-вкладчикам. В походе приняли участие 650 корсаров на восьми кораблях, которых де Пуэнти обманул, выделив им ничтожную часть добычи. В результате они были вынуждены еще раз ограбить Картахену.

Не считая уворованного Пуэнти и другими французскими офицерами, картахенская добыча в драгоценных металлах, камнях и товарах составила 40 миллионов ливров (13 миллионов песо). Эту сумму приводит Архенгольц, а у Блона она скромнее и равна только трем миллионам песо.

Конечно, итоги, о которых сказано выше, были рекордными, но доля в 40—50 песо (1 кг серебра) не являлась редкостью. В Европе это была крупная сумма. В России аналогом песо (талера) был серебряный рубль, весивший несколько меньше (18 граммов), и, чтобы пропить этот рубль в кабаке, нужно было очень постараться. За 5—6 рублей можно было купить корову, а за 50—100 – целую лавочку. Однако пираты ухитрялись прокутить такие деньги за один-два дня, а за неделю гульбы могли истратить столько, что хватило бы на богатый особняк в Лондоне.

В чем же тут дело? Как минимум в двух обстоятельствах. Во-первых, далеко не всегда доля выдавалась в звонкой монете, хотя оценивали добычу в песо. «Заработная плата» могла быть выдана продуктом или изделием, точно так же, как это практикуют некоторые безденежные российские предприятия, которые рассчитываются с рабочими шоколадом или, предположим, фарфоровой посудой. Корсар мог получить рулон ткани, пистолет с серебряной насечкой, украшение или три мешка бобов-какао, и это добро сбывалось перекупщикам за полцены, как всегда бывает с краденым предметом. В результате 50 песо могли превратиться в 30, 20 или 10.

Это одна причина, а вторая состояла в ценах на товары и услуги, которые предлагались корсарам в Вест-Индии. Цены, скажем прямо, были атомные! Это в Европе на песо, талер или рубль можно было гулять по кабакам всю ночь, а на Тортуге или в Порт-Ройяле бутылка рома стоила два песо. К сожалению, ни у Блона, пересказавшего книгу Эксквемелина, ни у Архенгольца нет сведений о стоимости тех или иных вещей в заокеанских колониях. Но из других источников известно, что она была несоразмерно высока и определялась не только дороговизной транспортировки товаров через Атлантику, но и желанием получить сверхприбыль в пятьсот-тысячу процентов. Испанцы делали то же самое, запрещая производить в колониях целый ряд предметов обихода, которые надлежало ввозить из метрополии. Поэтому не только спиртное, но ткани, одежда, инструменты и всевозможные железные изделия, порох, свинец, оружие стоили бешеных денег. Бешеных, когда их покупал пират, а когда продавал награбленное, ситуация была прямо противоположной.

Большой ценностью были люди и особенно немногочисленные в колониях женщины. В России за крепостного крестьянина давали десять-пятнадцать рублей, а невольник на сахарных плантациях Ямайки или Барбадоса стоил сотню песо. Стоит ли удивляться, что портовые девки в этих краях требовали по двадцать пять песо за «сеанс»?

Поистине, жизнь флибустьеров была нелегка! Они грабили один раз, а их самих обкрадывали трижды: нечестные начальники, лихоимцы-скупщики и торговцы с проститутками. А была ведь еще и «губернаторская десятина», что отчислялась светлейшим королям за покровительство… Резонный вопрос: почему же пираты транжирили золото и серебро или зарывали деньги в землю, хоронили в кладах? Почему они не возвращались в Англию, Францию или Голландию, где сумма в тысячу награбленных песо сделала бы их если не богачами, то состоятельными людьми? Ответ прост: ничего, кроме каторги или виселицы, в Европе их не ожидало. Уголовный элемент высылали в заморские земли, а вот обратная дорога была ему заказана.

Был, правда, один случай со счастливым финалом. В 1635 г. Пьер Легран из Дьеппа захватил с двадцатью восемью товарищами большой испанский галион, который отстал от Золотого каравана, перевозившего ценности в Испанию. Легран сделал это в первом же своем рейсе и, не желая искушать судьбу, привел корабль в Дьепп, продал, обогатил себя и всю свою команду и зажил жизнью состоятельного буржуа.

Но он был не пиратом, а капером, то есть имел королевский патент на грабеж.

Приложение 1

Словарь некоторых терминов

Корабельные термины

Фрегат – трехмачтовое судно с полным парусным вооружением. От носа к корме располагались фок-,грот– и бизань-мачта. Фок-и грот-мачты обладали четырьмя прямыми парусами, на бизани три верхних паруса были прямыми, а нижний, называвшийся косой бизанью, был косым (то есть примерно таким же, как на обычной яхте, но большего размера). Этот парус крепился между двумя элементами рангоута, отходившими от мачты: гафелем (вверху) и гиком (внизу). Гик, имевший в длину 10—15 метров, нависал над кормовой надстройкой, но под ним можно было свободно ходить – расстояние от гика до палубы составляло не менее двух метров. Самые верхние паруса, поднимаемые на фок-, грот– и бизань-мачте, называются бом-брамселя. Между передней мачтой (фоком) и носовым рангоутом (бушпритом) имелись три треугольных паруса: бом-кливер, кливер и фор-стеньги-стаксель. Бом-утлегарь – часть носового рангоута, крепившаяся вместе с утлегарем к бушприту; в свою очередь к бом-утлегарю крепилась нижняя часть бом-кливера.

Бриг – двухмачтовое судно с фок– и грот-мачтами, причем парусное вооружение грот-мачты на бриге примерно такое же, как бизань-мачты на фрегате. Нижний косой парус на грот-мачте назывался грота-триселем и был растянут между гафелем и гиком. Размер этого паруса был больше, чем косая бизань на фрегате.

Шлюп – небольшое одномачтовое судно с парусным вооружением, подобным грот-мачте брига: два верхних прямых паруса на горизонтальных реях плюс грота-трисель. Кроме того, между бушпритом и мачтой ставились два треугольных кливера. Такое судно называлось шлюпом с реями, в отличие от гафельного шлюпа, на котором не было прямых парусов. При небольшом корпусе площадь парусов шлюпа была велика, что сообщало судну изрядную скорость и маневренность; кроме того, шлюп имел небольшую осадку и его можно было использовать на мелководье. Эти особенности сделали шлюп излюбленным типом судна у карибских пиратов.

Барк – название, которое относится к судам разных типов, с двумя или тремя мачтами, с латинским или прямым парусным вооружением. Большой трехмачтовый барк имел примерно такое же парусное вооружение, как фрегат. Интересно отметить, что свое первое плавание Джеймс Кук совершил именно на барке «Индевор».

Галион – испанское или португальское судно, обычно трехмачтовое и с полным парусным вооружением. Размеры галионов довольно сильно варьировались; среди этих кораблей были как сравнительно небольшие, так и огромные суда водоизмещением до 1500 тонн и с сотней орудий.

Палубное пространство. Шкафут – пространство на верхней палубе судна между фок– и грот-мачтами. Шканцы – часть верхней палубы между грот-мачтой и бизанью; на кораблях с полным парусным вооружением это место обычно использовалось для торжественных построений экипажа. Ют – кормовая часть верхней палубы, бак – носовая часть. Каюты офицеров находились на юте, в кормовой надстройке, кубрик рядовых моряков – на баке, где качало гораздо сильнее. Квартердек – часть верхней палубы на юте, над кормовой надстройкой.

Штирборт – левый борт, бакборт – правый борт. Фальшборт – часть корабельного борта выше верхней палубы; фактически – палубное ограждение. Поверх фальшборта идет брус (перила), называемый планширом. Шпигаты – отверстия в фальшборте для удаления с палубы воды.

Рангоут – деревянные и металлические элементы судна, которые используются для постановки парусов (мачты, реи, стеньги и т. д.). Часто упоминаются: гафель и гик, особые реи, закрепленные на мачте одним концом под углом к ней и служащие для крепления косого паруса; стеньга – верхняя часть наставной мачты, удлиняющая ее; бушприт – брус, выставленный вперед с носа судна и предназначенный для крепления кливеров; нок-рея – оконечность горизонтального рея. Пиратов и других преступников обычно вешали на нок-рее.

Такелаж – снасти (тросы), служащие для управления парусами и крепления мачт. Тросов на парусном корабле больше сотни, и у каждого свое название. Фалы – тросы для подъема рей; брасы служат для поворота парусов на ветер; шкоты позволяют подтянуть нижние углы паруса к бортам или палубе; ванты – тросы-оттяжки, которыми производится боковое крепление мачт и стеньг.

Марс – площадка на верху мачты, с которой осуществляются наблюдения и управление парусами. Марсовый – матрос, который дежурит на верхних реях и наблюдает за морской поверхностью.

Направление ветра и маневры. Фордевинд – ветер, дующий в корму, или курс судна, который совпадает с направлением ветра. Бейдевинд – курс судна, при котором направление ветра не совпадает с линией курса, а составляет с ней угол меньше девяноста градусов. Галфвинд – курс парусного судна, когда ветер дует в борт, и корабль вынужден лавировать, идти галсами с частыми поворотами. Оверштаг – поворот парусного судна с одного галса на другой. Траверз – направление, перпендикулярное курсу судна.

Измерение расстояния и скорости. Миля: морская миля равна 1850 м и отличается от сухопутной мили, равной примерно 1610 м. Кабельтов – морская мера расстояния, 185 м, одна десятая морской мили. Лига – мера расстояния, используемая в старину; равна трем морским милям или примерно 5,5 км. Принятое на море измерение скорости в узлах исторически связано с тем, что с судна спускали канат с завязанными на фиксированном расстоянии узлами и наблюдали, сколько узлов уйдет за борт в течение определенного времени. Скорость в один узел соответствует одной морской миле в час. При сильном попутном ветре скорость парусного корабля могла составлять 14 узлов, так что за сутки он проходил 340 миль. Если ветер не был попутным, приходилось лавировать, и тогда за две недели корабль мог одолеть сотню-другую миль в нужном направлении.

Румб – морская единица угловой меры, 1/32 полной окружности. Таким образом, румб примерно равен одиннадцати градусам.

Оружие

Мушкет – фитильное ружье, затем ружье с колесцовым и кремневым замками, распространенное в XVI—XVIII вв. в Европе и заокеанских колониях. Ружье заряжалось с дула, и из него стреляли круглой свинцовой пулей. Дальность стрельбы из мушкета конца XVII века – 200 метров.

Кремневый пистолет – по конструкции замка аналогичен мушкету, стрелял такой же круглой свинцовой пулей, заряжался с дула. Как и мушкет, это однозарядное оружие. Иногда рукоять пистолета утяжелялась (например, металлическим шаром величиной с небольшое яблоко), чтобы после выстрела его можно было использовать как дубинку.

Тесак – рубяще-колющее клинковое оружие с прямым или изогнутым клинком. Фактически тесак – укороченная тяжелая широкая сабля, удобная в схватках на тесной корабельной палубе.

Абордажная сабля – широкая изогнутая сабля с укороченным клинком, более легкая, чем тесак.

Корабельная артиллерия. Пушки отливались из чугуна, меди и бронзы и устанавливались на деревянных лафетах на верхней и орудийной палубах (на линейных парусных кораблях были две-три орудийные палубы). Орудия заряжались с дула, а их калибр определялся весом ядер. Пушки, стрелявшие 3-, 4-, 6– и 8-фунтовыми ядрами, относились к легким. Чугунное восьмифунтовое ядро (калибр 108 мм, вес 4 кг) было размером примерно с мужской кулак. Более крупные калибры имели вес ядер 12 (6 кг), 16 (133 мм, 8 кг), 18 (9 кг), 24 (12 кг), 30 (15 кг), 36 (172 мм, 18 кг) фунтов. Орудия были очень тяжелы – например, 12-фунтовая пушка весила тонну, 30-фунтовая – около трех тонн. Впоследствии корабли оснащали каронадами, имевшими большой калибр (от 12—18 до 42—68 фунтов), но весившими вдвое-втрое меньше, чем обычные пушки. Дальность стрельбы из пушки конца XVII века такая же, как у мушкета, – 200 метров.

Монеты Испании и Англии

Песо – старинная испанская серебряная монета весом 25 граммов, известная также под названием испанского талера. Слово «песо» означает «кусок» – примерно на такие куски рубили серебро, и название «песо» происходит от этой операции точно так же, как «рубль» от слова «рубить». Реал – более мелкая монета весом 3 грамма; в песо (талере) считали восемь реалов. Дукат – золотая монета, которую начали чеканить в Италии в XII—XIII веках, распространившаяся затем по всей Европе под различными названиями и весившая 3,5 грамма (венецианский дукат назывался цехином). Кроме дукатов, в Испании чеканили золотые монеты двойного веса (примерно 7—7,5 грамма), называвшиеся дублонами. Также использовались гульден или флорин – золотая монета весом 2,5—3,5 грамма или ее серебряный эквивалент весом 24 грамма, имевшие хождение в Нидерландах, Германии и в других европейских странах.

В России первая золотая монета являлась весовой копией дуката и называлась червонцем (выпущена в петровские времена, в 1701 г.). В ту эпоху соотношение между золотым и серебряным стандартами составляло 1:12 – 1:16, так что золотой дукат был примерно равен двум серебряным песо. Сейчас ситуация иная – в XIX веке серебро резко подешевело, и в начале XX века соотношение цен между золотом и серебром составляло порядка 1:30.

Фунт стерлингов – самая крупная английская денежная единица, равная 120 граммам серебра или двадцати серебряным шиллингам по 6 граммов серебра (не путать с фунтом как мерой веса – этот фунт в России составлял 0,41 кг). Название «фунт стерлингов» (pound sterling) происходит от латинского «pondus»» – вес, тяжесть и от наименования «стерлинг» английского серебряного пенни, который начали чеканить в 1180 г. На нем изображалась звезда, и, возможно, слово «стерлинг» происходит от «star» – звезда. Шиллинг равен двенадцати пенсам-стерлингам. Фартинг – самая мелкая британская монета, четверть пенса. Кроме фунтов и шиллингов в Англии использовались кроны и гинеи. Золотая английская крона весом около 3 граммов была равна пяти шиллингам. Выпускалась в 1526—1663 гг., а в 1663 г. уступила место гинее. Серебряная английская крона весом 28—31 граммов была равна пяти шиллингам и соответствовала песо (талеру). Гинея – английская золотая монета весом 8,4 грамма, равная по стоимости двадцати одному шиллингу. Впервые отчеканена в 1663 г. из золота, привезенного из Гвинеи, чему обязана своим названием.

Приложение 2

Исторические персонажи и события

Краткая справка по истории Англии во второй половине XVII – начале XVIII века. Гражданская война между королем и парламентом 1642—1646 гг. завершилась казнью короля Карла I в 1649 г., установление республики и протектората Кромвеля до его смерти в 1658 г. Затем, в 1660—1688 гг., наступила эпоха Реставрации. На трон был призван Карл II Стюарт, старший сын казненного короля Карла I из династии Стюартов. Карл II правил Англией четверть века (1660—1685) и умер 16 февраля 1685 г. Яков II (Джеймс), второй сын Карла I, унаследовал корону от своего бездетного брата Карла II, но правил менее четырех лет, с февраля 1685 г. до 11 декабря 1688 г., и был весьма непопулярен (именно в этот период слабости королевской власти и состоялся Южный поход карибских корсаров). Яков II был свергнут в результате бескровного переворота осенью 1688 г., когда на английский престол пригласили из Нидерландов принца Вильгельма Оранского. Он правил Англией в 1689—1702 гг., а после его смерти трон достался дочери Якова II Стюарта королеве Анне (время правления 1702—1714 гг.), которая, по свидетельству современников, отличалась изрядной глупостью. После нее английский престол занимали первые короли ганноверской династии Георг I (1714—1727) и Георг II (1727—1760), которые тоже не блистали умом.

Выдающиеся владыки конца XVII – начала XVIII в.: в России – Петр I, 1672—1725 гг., начал править страной в 1689 г.; в Швеции – Карл XII, 1682—1718 гг., король Швеции с 1697 г.; во Франции – Людовик XIV, 1639—1715 гг., «Король-солнце», один из самых могущественных монархов Европы, современник Петра I. Единолично правил Францией 54 года (1661—1715) после смерти кардинала Мазарини.

Великие люди того времени, чьи имена и достижения характеризуют описанную в романе эпоху:

Исаак Ньютон (1642—1727), великий физик и математик.

Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646—1716), великий математик, соперник Ньютона.

Яков Бернулли (1654—1706), швейцарский математик, один из создателей теории вероятностей.

Жан Бернулли (1667—1748), математик, брат Якова.

Николай Бернулли (1687—1759), математик, сын Якова.

Жан Батист Люлли (1632—1687), французский композитор.

Джованни Доминико Кассини (1625—1712), французский физик и астроном, открывший кольца и спутники Сатурна.

Христиан Гюйгенс (1629—1695), голландский математик, физик и астроном, создатель волновой теории света.

Антонио Вивальди (1678—1741), итальянский музыкант и композитор.

Роберт Бойль (1627—16991), английский физик и химик.

Джон Локк (1632—1704), английский философ.

Джон Мильтон (1608—1674), английский поэт.

Дэниэль Дефо (1659—1731), английский писатель.

Джонатан Свифт (1667—1745), английский писатель.

Открытие Америки Христофором Колумбом (1451—1506) произошло в конце XV века. Первое плавание Колумба: отплыл из Палоса 3 августа 1492 г., 12 октября высадился на Сан-Сальвадоре, 28 октября» – на Кубе, 6 декабря – на Гаити; 4 января 1493 г. пустился в обратный путь и 15 марта прибыл в Палос. Жизнь и путешествие Колумба многократно описаны, одно из самых впечатляющих произведений на эту тему – роман испанского писателя Бласко Ибаньеса «В поисках Великого Хана (Христофор Колумб)».

Первое кругосветное плавание свершилось в 1519—1522 гг. под испанским флагом. Фернандо Магеллан (1480—1521), португальский дворянин на испанской службе, отправился к Америке на пяти кораблях с экипажем 265 человек и 21 октября 1520 г. достиг мыса у оконечности Южной Америки, названного им Cabo de las Virgines – мысом Дев. В ту эпоху географические объекты часто именовались по святым, которым был посвящен тот или иной день христианского календаря. 21 октября – день памяти великомученицы Урсулы и одиннадцати тысяч дев, составлявших ее свиту. За мысом открылся пролив, названный Магелланом, в соответствии с указанной выше традицией, Todos los Santos – пролив Всех Святых; в будущем его переименуют в Магелланов пролив (длина – около 600 км). Исследование пролива заняло больше месяца, и только 28 ноября корабли Магеллана вышли в Тихий океан. Сам великий мореплаватель не дожил до завершения экспедиции – погиб в случайной стычке с туземцами в 1521 г. Его жизнь описана Стефаном Цвейгом – «Магеллан. Человек и его деяние».

Второе кругосветное плавание совершил в 1577—1580 гг. британский мореплаватель и пират Френсис Дрейк (1545—1618), разграбив по дороге испанские колонии в Новом Свете. За этот подвиг он был возведен в рыцарское достоинство Елизаветой, королевой Англии. Дрейк вышел в море из Плимута 15 ноября 1577 г., достиг берегов Южной Америки и 23 августа – 6 сентября 1578 г. прошел Магеллановым проливом. После бури он добрался до берегов Перу и бросил якорь у острова Моча (в романе – Мохас), где англичане общались с индейцами из Перу, сбежавшими от испанцев. Произошла стычка, несколько матросов были убиты и ранены, но мстить Дрейк не стал и покинул остров. 4 декабря 1578 г. он захватил испанское судно в гавани Вальпараисо, отремонтировал свой корабль («Золотая лань») и в феврале 1579 г. появился около Лимы, столицы Перу, изрядно перепугав испанцев. Затем он двинулся вдоль побережья Южной и Северной Америк, проплыл до современного Ванкувера и 23 июля 1579 г. покинул американский берег. Его корабль шел по Тихому океану 68 дней, нигде не останавливаясь, и только 30 сентября 1579 г. моряки увидели землю – какие-то острова. 21 октября Дрейк прошел мимо Филиппин, 3 ноября был у Молуккских островов и 12 декабря, после ремонта судна, очутился в Индийском океане. 9 января 1580 г. «Золотая лань» наскочила на подводную скалу и села на мель. Пришлось облегчить корабль, избавившись от части груза. 12 марта 1580 г. Дрейк достиг Явы, 15 июня миновал мыс Доброй Надежды, 22 августа прошел мимо Канарских островов и 26 сентября 1580 г. бросил якорь в Плимуте. В дальнейшем он совершил еще один подвиг, разгромив в июле – августе 1588 г. Непобедимую армаду, посланную испанским королем Филиппом II на завоевание Англии. Это морское сражение длилось две недели, и, кроме Дрейка, британским флотом командовали Хокинс, Фробишер и лорд-адмирал Хоуард. Жизнь Дрейка и его плавания описаны в книге К.В. Малаховского «Пять капитанов» («Кругосветный бег «Золотой лани»).

Основные открытия и завоевания испанцев в Новом Свете:

25 сентября 1513 г., Панама – Васко Нуньес де Бальбоа добрался по суше до берега Тихого океана.

1519 г. – завоевание Мексики Эрнаном Кортесом.

16 мая 1532 г. – Франсиско Писарро вступает на землю империи инков. С учетом восстаний индейцев завоевание длится до 1539 г.

1539—1542 гг. – Франсиско Орельяна спускается по течению Амазонки.

1541 г. – убийство Писарро в его дворце в Лиме.

1545 г. – открытие серебряных рудников в Потоси.

История завоевания подробно описана в книге Джона Хемминга «Завоевание империи инков». О государстве инков до испанского нашествия см. Луи Боден «Инки. Быт. Культура. Религия».

Генри Морган (1635—1688) – самый знаменитый из британских корсаров XVII века, стяжавший огромные богатства и в заключение своей карьеры ставший дворянином и губернатором Ямайки. Точнее, он несколько раз исполнял эту обязанность, будучи в должности заместителя губернатора и генерал-лейтенанта.

Экспедиция корсаров к берегам Перу состоялась в 1685—1688 гг. До Южного моря (так назывался тогда Тихий океан) они добирались двумя путями.

Первый путь. Отряд французов, примерно четыреста человек под командой Франсуа Гронье и Пьера Ле Пикара (Пикардийца), приплыл на кораблях в залив Ураба (юг Карибского моря, граница Панамы и Колумбии). Они бросили корабли и с помощью индейцев-проводников добрались до верховьев реки Чика, а потом перешли к другой реке, впадающей в Тихий океан в Панамском заливе. Тем же путем прошла еще одна группа – около сотни англичан.

Второй путь. Флотилия из примерно десяти кораблей с экипажем семь-восемь сотен англичан отправилась из Порт-Ройяла (Ямайка), миновала Магелланов пролив в феврале или марте 1685 г. и прошла вдоль берегов Южной Америки до Панамского залива, проделав путь в 12 000 морских миль. Эту флотилию, вероятно, вел Эдвард Дэвис. По дороге от Магелланова пролива к Панаме были захвачены два-три испанских судна.

22 марта 1685 г. все пираты, французы и англичане, собрались в Панамском заливе. Считая с мелкими бандами, их было примерно 1200—1400 человек. Состав флотилии Дэвиса точно неизвестен. Блон сообщает, что было десять кораблей, восемь – с прямым парусным вооружением и два – грузовые барки. У Архенгольца указано иначе: два фрегата с вооружением 36 и 16 пушек, пять меньших военных судов без пушек и три барка. Блон и Архенгольц излагают в основном историю французской группы пиратов, так как один из ее участников оставил записки: Равено де Люссан «Дневник путешествия, совершенного в Южное море с флибустьерами Америки в 1684 и последующие годы».

У французов не было кораблей, и Дэвис продал Гронье одно боевое судно и грузовой барк. На совете пиратских предводителей было решено перехватить галионы испанцев, которые должны доставить ценности из Перу в Панаму (их затем переправляли сушей в Веракрус и Пуэрто-Бельо, откуда Золотой флот вез сокровища в Испанию). Через шесть недель выяснилось, что эти корабли пираты проспали. Начались ссоры; Дэвис объявил себя главарем, Гронье с этим не согласился, но они разошлись без драки.

К Панаме 7 июня 1685 г. явился испанский флот из Перу: семь больших кораблей, в том числе два линейных и один семидесятипушечный (по описанию Архенгольца). Начался морской бой, который из-за неравенства сил пираты выиграть не смогли. Их потери были незначительны, но морское волнение, начавшееся во время битвы, рассеяло пиратские и испанские корабли. Затем часть англичан уплыла с Дэвисом.

Гронье промышляет грабежом мелких городков, затем решает взять Гранаду, богатый город на озере Никарагуа. В начале апреля 1686 г. предводитель французов выходит в море на корабле и барке с отрядом 250 человек, и к нему присоединяется барк под командой Френсиса Таунли с отрядом англичан 115 человек (неуживчивый Таунли откололся от Дэвиса). Они высадились на сушу и взяли Гранаду без большого боя, но сокровища из города были уже вывезены, так что пришлось согласиться на незначительный выкуп. На обратном пути на них напали пятьсот испанских пехотинцев и всадников, но пираты отбились и сели на корабли. Начались споры. В результате 13 мая 1686 г. отряд разделился: 150 французов с Гронье поплыли в Мексику, англичане и часть французов во главе с Таунли и Ле Пикаром отправились в Панаму.

Группа Таунли – Пикара грабит в Панаме. В одной из стычек Таунли погиб, и отряд возглавил Ле Пикар. Требуют выкуп с Панамы, получают десять тысяч песо и уходят. Что делает Гронье в Мексике и чем занимается Дэвис – неизвестно.

Испанские власти запретили судам выходить в море, и пираты не могут добыть себе новые корабли. Морская связь между Перу и Чили прервалась, вместо этого открыт более дорогой, но безопасный сухопутный путь.

Весной 1687 г. корсары собираются у мыса Святой Елены (мыс Париньяс, граница Перу и Эквадора) – вероятно, без отряда Дэвиса. На совете капитанов решено взять Гуаякиль (ныне – в Эквадоре). 30 апреля 1687 г. захватывают Гуаякиль с небольшими потерями, но при этом погибает Гронье (умер от ран 2 мая), и французов возглавляет Ле Пикар. Пираты перебили множество испанцев, взяли огромную добычу и 16 мая удалились на остров Пуна в Гуаякильском заливе, так как в городе – жара и масса разлагающихся трупов. Получили некоторый выкуп. В конце мая появился Дэвис на своем фрегате и сообщил о приближении испанского флота. Корсары вышли в море и вступили в сражение с кораблями перуанской флотилии. Им удалось отбиться – возможно, с помощью Дэвиса, который получил за это долю от богатств Гуаякиля. Добычу (золото, серебро, жемчуг, камни – видимо, изумруды) делили на пустынном берегу в пятидесяти милях к северу от мыса Святой Елены. Всего взяли 200 000 песо, на долю каждого пришлось не меньше 400 песо (10 кг серебра).

В начале лета 1687 г. Дэвис ушел на Галапагосские острова кренговать свои корабли, а затем через Магелланов пролив отправился в Карибское море. Корабли французов и остальных англичан не позволяли пуститься в долгое плавание вокруг Южной Америки, и они решили пересечь Панамский перешеек пешком. Отряд примерно в триста человек высадился на берег Панамы в конце декабря 1687 г. и направился к Сеговии. 8 января 1688 г. город был захвачен, но оказался пустым – ни ценностей, ни провианта. Покинув его, пираты через два-три дня столкнулись с испанцами и разбили их. На шестнадцатый день они добрались до реки Сеговии и спустились по ней к берегам Карибского моря. Там нашлось английское торговое судно, и их группами перевезли на Санто-Доминго (Гаити). Равено де Люссан сообщает в своих записках, что оказался на Гаити 8 апреля 1688 года.

Примечание. В романе «Первый после Бога» состав флотилии Дэвиса, названия кораблей и имена капитанов большей частью вымышлены. Однако следует заметить, что пиратские корабли с такими названиями действительно существовали – например, «The Batchelor’s Delight» («Радость холостяка») и «The Cygnet» (дословно – «Молодой лебедь»; в романе» – «Утенок»).

Золотой флот – испанская морская армада, которая один или два раза в год перевозила драгоценные металлы и камни из заокеанских колоний в Испанию. Местом сбора и погрузки ценностей, добывавшихся в Мексике, Перу, Венесуэле и других местах, служили два портовых города: Веракрус и Пуэрто-Бельо. Погрузив золото, серебро и самоцветы, флот шел в Гавану на Кубе, затем к Азорским островам, а оттуда поворачивал в Испанию. Подсчитано, что только золота испанцы вывезли из Америки в 1521—1668 гг. 220 тонн (в среднем – полторы тонны в год), тогда как годичная добыча этого металла во всех рудниках Европы составляла 75 кг.

Книги о пиратах. «Пираты Америки» А.О. Эксквемелина – знаменитая книга неизвестного автора (Эксквемелин – вероятно, псевдоним), плававшего на корсарских судах в качестве хирурга и оставившего заметки о пиратах Вест-Индии. Первое издание – Амстердам, 1678 г.; издание на немецком – 1678 г.; три издания на испанском – 1681—1684 гг.; четыре издания на английском и три на французском – 1685—1705 гг. В конце XVII – начале XVIII в. книга пользовалась в Европе огромной популярностью; ее читали Петр I и многие сановники и литераторы Петровской эпохи и екатерининских времен. Книга Эксквемелина переиздана на одиннадцати языках около шестидесяти раз и пересказана в значительной части Жоржем Блоном в 1969 г. в его «Истории флибустьеров». Труд Архенгольца, который в оригинале также называется «История флибустьеров», не менее ценный раритет – книга вышла в 1803 г. в Германии, а в 1848—1851 гг. была переведена на русский и озаглавлена «История морских разбойников Средиземного моря и океана».

Примечания

1

Морские термины, относящиеся к парусным судам, даны в Приложении 1.

2

Названия и вес английских и испанских монет даны в Приложении 1.

3

Речь идет о Френсисе Дрейке, совершившем второе после Магеллана кругосветное плавание (см. Приложение 2).

4

Южным морем в те времена называли Тихий океан вблизи западных берегов Южноамериканского континента.

5

Эспаньола – старинное название Гаити, одного из крупнейших островов Большого Антильского архипелага, отделяющего Карибское море от Атлантического океана. У северо-западной оконечности Гаити находится Тортуга – небольшой островок, долгое время служивший главной базой корсаров в местной акватории. Эспаньола известна стадами диких быков, которых промышляли буканьеры, охотники французского и английского происхождения. Многие из них пополняли ряды Берегового братства.

6

Речь идет об острове Мо’ча, на котором некогда останавливался Френсис Дрейк. Ныне этот остров принадлежит Чили и объявлен заповедной территорией. Так как «Моча» на русском звучит неблагозвучно, автор романа упоминает этот остров как Мохас.

7

Король Англии Карл II Стюарт (см. Приложение 2).

8

Идент – сокращение термина «идентификант», персонаж, с которым отождествляет себя лицо, просматривающее ментальную запись (от «identify» – отождествлять).

9

Ун-Амун был послан в финикийский город Библ за кедровым лесом для священной ладьи Амона, главного божества Фив. Его странствие датируется примерно 1100 годом до н. э. и описано в папирусе, дошедшем до наших времен.

10

Долины Маринера – часть рифтовой системы западного полушария Марса, примыкающая к каньону Титонус Часма. Названа в честь автоматической станции «Маринер-9», благодаря которой этот объект был открыт земными учеными в 1972 г. Долины Маринера представляют собой систему гигантских ущелий, ширина которых достигает 75—150 км, а глубина – до 6 км. В XXIII веке, в процессе освоения Марса, Долины были перекрыты силовым куполом, терраформированы и заселены. По их дну протекают реки, на берегах которых стоят города (крупнейший – Авалон).

11

Фильмы полного присутствия – электромагнитная запись, которая воздействует непосредственно на мозг и создает иллюзию участия в событиях фильма (вплоть до тактильных ощущений). При этом может быть реализована столь глубокая связь с определенным персонажем, что зритель на время отрешается от собственной личности и как бы живет жизнью другого человека, существуя в ином темпе времени (за час проходят месяцы и годы). Последний вариант обычно используется в фильмах, которые созданы на базе ментальных посланий, пришедших с Земли-2, так как сотворение подобных миражей требует огромного объема информации, если кодировать ее электромагнитным способом.

12

Маунт-Паломар – одна из крупнейших обсерваторий на Земле. Расположена в горах Калифорнии. Специалисты обсерватории традиционно занимаются исследованиями внегалактических объектов, червоточин и черных дыр, параллельных пространств и мегафизикой Вселенной.

13

Апсара – в индийской мифологии – небесная дева, услаждающая богов танцами и музыкой.

14

Тем, кто читал «Одиссею капитана Блада» Сабатини, не нужно объяснять, кто такой полковник Бишоп с Барбадоса.

15

Благодаря выращиванию и экспорту табака Виргиния в XVI—XVII вв. была самой процветающей британской колонией в Северной Америке. Джеймстаун – ее столица.

16

Кампешевое дерево – дерево семейства бобовых, растущее в Центральной и Южной Америке, из его древесины получают ценную краску – синий сандал; кампешевый экстракт также применяется как дубитель. Фернамбук – красное дерево, произрастающее в Южной Америке. Ценная порода; отличается очень твердой древесиной, которая идет на изготовление мебели и производство красной краски.

17

Небулярность – неопределенность.

18

Сэр Томас Мэлори (1417—1471 гг.), создатель эпопеи «Смерть Артура», в которой собраны легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Джон Мильтон (1608—1674), выдающийся английский поэт XVII века, автор огромной поэмы на библейские сюжеты «Потерянный рай». Дж. Чосер (1340—1400) – английский литератор, более всего известный своими «Кентерберийскими рассказами».

19

См. Приложение 2, раздел «Книги о пиратах».

20

Золотой флот, Золотой караван – см. Приложение 2.

21

Монбар по прозвищу Губитель, Рок Бразилец, Олоне, де Грамон – знаменитые карибские пираты, отличавшиеся, как правило, изощренной жестокостью.

22

Санто-Доминго – еще одно, кроме Эспаньолы, старинное название Гаити. Гренада и Сент-Винсент – довольно крупные острова, каждый около 30 км в поперечнике, расположенные на границе юго-восточной части Карибского моря и Атлантического океана, вблизи побережья Венесуэлы. Между ними на расстояние в сто километров протянулись малые острова Гренадины (Балисо, Мюстин, Саван и другие), которые, как и Сент-Винсент, принадлежат в настоящее время Англии.

23

Экипаж пиратского корабля состоял из вахт и команд, которыми предводительствовали офицеры и их помощники-сержанты. Но кроме этих групп, существовали более мелкие неформальные объединения из двух, трех и более человек, связанных дружескими узами. Если кто-то из них погибал и не имел семьи на берегу, остальные считались наследниками его имущества, делили его оружие, деньги, одежду.

24

Речь идет о казни короля Карла I Стюарта в 1649 г. (см. Приложение 2).

25

Корнхилл, Бонд-Стрит – улицы Лондона, где традиционно располагались банки и другие финансовые учреждения.

26

Пресвитер Иоанн – владыка сказочного и безмерно богатого христианского царства где-то в Индии или в еще более дальних восточных землях. Европейские страны в Средние века полнились легендами об этой державе; предполагалось, что пресвитер Иоанн вот-вот явится в Европу с несметным войском, сокрушит мусульман и язычников и установит навеки торжество Христа. Его царство считали оплотом справедливости и добродетели.

27

Богатейшие серебряные рудники в Потоси начали разрабатываться испанцами в 1545 г.

28

Остров Чилоэ у берегов Чили, протяженностью с юга на север более 150 км.

29

Псалтирь, псалом 22.

30

Араваки отнюдь не являлись примитивными дикарями, были знакомы с земледелием, рыболовством, ткачеством, гончарным делом и всевозможными другими промыслами. Этот народ состоял (и состоит) из ряда родственных племен – гуахиро, кампа, банива, собственно араваки, – обитающих до настоящего времени в бассейне Карибского моря и в других регионах Южной Америки. В странах этого континента, согласно переписи 1992 г., проживает около четырехсот тысяч араваков. Араваки с острова Мохас принадлежали к южной ветви этого многочисленного народа.

31

Правитель Перу Франсиско Писарро был убит 26 июня 1541 г. в Лиме сторонниками Диего де Альмагро, недовольными тем, как были поделены сокровища инков. Группа из двадцати человек, возглавляемая Хуаном де Эррада, ворвалась в незащищенный дворец правителя, который с немногими своими соратниками вступил с ними в схватку. Несмотря на возраст (Писарро было уже намного больше шестидесяти лет), он убил одного из нападающих, прежде чем сам погиб от многочисленных ранений.

32

Елизавета I (время правления 1558—1603 гг.), дочь короля Генриха VIII и Анны Болейн, великая королева, в правление которой состоялось кругосветное плавание Френсиса Дрейка и была разгромлена испанская Непобедимая армада. Также известна тем, что казнила свою соперницу Марию Стюарт. Яков I, он же Яков VI Шотландский (время правления 1603—1625 гг.), сын Марии Стюарт, унаследовавший английский трон после смерти Елизаветы I.

33

Имеется в виду гражданская война в Англии 1642—1646 гг. между парламентом и королем, казнь короля Карла I, установление республики и протектората Кромвеля (см. также Приложение 2).

34

Алькальд – в Испании и странах Латинской Америки – судья, который также возглавляет полицейскую службу.

35

Сьерра – плоскогорье с окружающими его вершинами, лежащее между двумя горными хребтами Анд.

36

Энкомьендо – в истории испанской колонизации Америки так назывались люди, получавшие от властей землю вместе с индейским населением, над которым они осуществляли опеку (от испанского «encomienda» – поручение). Фактически индейцы становились рабами энкомьендо.

37

Это авторская вольность. На самом деле Гуаякиль был захвачен пиратами не в 1685 году, а 30 сентября 1687 года.

38

Уруту или полулунный ботропс – одна из самых ядовитых змей в мире, ее укус смертелен. Обитает в джунглях Южной Америки.

39

Френсис Таунли – реальное историческое лицо, как и Эдвард Дэвис, Гронье и Ле Пикар. Таунли действительно погиб в Южном походе, но это случилось во время схватки с испанцами.

40

ВЭО – Всемирная экологическая организация.

41

Священник Френсис Флетчер был участником и хронистом экспедиции Дрейка.

42

Кувшинка Victoria regia (Виктория регия), растет в речных заводях притоков Амазонки.

43

Араукария – вечнозеленое хвойное дерево.

44

Сейба – огромное дерево тропических лесов с выступающими из земли, похожими на доски корнями.

45

Орхидеи, которых в тропических лесах Земли насчитывается несколько тысяч видов.

46

Неарх был флотоводцем Александра Македонского. Когда после смерти царя его сподвижники делили империю, Неарх взял в качестве своей доли флот. Куда он поплыл и что стало с его людьми и кораблями, до сих пор неизвестно.

47

Тортуга – небольшой островок у северо-западной оконечности Гаити, находившийся во французском владении и ряд десятилетий служивший одной из главных баз корсаров. Другой базой являлся Порт-Ройял, столица Ямайки и резиденция британского губернатора. Кстати, начиная с д’Ожерона (упомянутого в «Одиссее капитана Блада»), губернаторы Тортуги представляли не короля и правительство Франции, а организацию сугубо коммерческую – Французскую Вест-Индскую компанию, которой был дан на откуп остров со всем его населением и пиратским промыслом.

48

В романе Сабатини приключения капитана Блада списаны с моргановских эскапад. Приключения, но не сам образ! Блад – благородный корсар и бессребреник, а Морган был из тех людей, у коих песо между пальцами не проскочит.

49

Эдварда Дэвиса не нужно путать с упомянутым ранее Джоном Дэвисом, это разные люди. К моменту похода в Перу Джон Дэвис был уже давно мертв.

Content

Михаил Ахманов
Первый после бога

Часть I Прошлое и настоящее

Магелланов пролив. Март 1685 года, начало осени в южном полушарии

Станция ИНЭИ над поверхностью Марса. 2302 год

Часть II Прошлое

Южное море. Март 1685 года. Примерно пятьдесят два градуса южной широты

Южное море. Апрель 1685 года. Сорок три градуса южной широты. Испанский галион

Остров Мохас. Апрель – май 1685 года. Тридцать восемь градусов южной широты

Остров Мохас. Июнь – август 1685 года

Остров Мохас. Сентябрь 1685 года. Дон Сармиенто

Южное море. Конец сентября 1685 года. Двадцать два градуса южной широты

Долина Писко. Октябрь 1685 года. Четырнадцать градусов южной широты. Набег

Берег океана южнее Писко. Октябрь 1685 года

Часть III Прошлое и настоящее

Авалон, Марс. 2302 год

Восточные склоны Анд. Декабрь 1685 года

Восточные склоны Анд. 2302 год

Эпилог

Послесловие Пиастры, пиастры, пиастры!..

Приложение 1 Словарь некоторых терминов

Корабельные термины

Оружие

Монеты Испании и Англии

Приложение 2 Исторические персонажи и события

Примечания