Сергей Чихачев

КУНСТ (не было кино). Роман с приложениями

Глава 1

Вы, пожалуйста, не выбрасывайте это сразу. Прочтите это и выбросьте только потом, если уж будет надо. Прошу вас. Меня зовут Сергей, я не сбрендил. Я сбросил эту большую жёлтую папку – она более походит на небольшую обшарпанную плиту – с седьмого этажа. Я надеюсь только на то, что кто-то прочтёт. И всё, больше я ничего не прошу.

Я не могу выйти отсюда, с седьмого этажа (третья секция), вот в чём беда. Видите – на обложке бледными чернилами написано «Не было кино»? Это моё объяснение тому, почему его не было.

Ещё раз подчеркну: то, что вы прочтёте (если не выкинете папку), не является вымыслом! Более того, ещё недавно я жил в том же мире, что и вы, семью этажами ниже. А теперь я здесь и не выйду отсюда никогда.

Теперь, наверное, можно подробнее. Если вы выкинули жёлтую папку – кипу сброшюрованных листов – или отдали её тем, кто стоит всё время внизу, в нашей проходной на первом этаже, – то всё равно конец. А если не выкинули – сейчас я вам всё подробно расскажу. Только я вынужден буду говорить намёками. Я много видел тут. Лучше будет, если без подробностей. Например, так: меня зовут Сергей, я родился в Москве, мой прадед был купцом и жил там, где теперь метро «Бауманская», на улице Б. У него был двухэтажный дом. На первом этаже магазин, а на втором жилые комнаты. Большевики уплотнили дом. Там после революции обитало семнадцать семей, а прадед с прабабкой доживали век в чулане, где у них до революции хранились швабры. Им повезло, я считаю. Большинство дореволюционных купцов с жёнами переселились в деревянные квартиры куда меньших размеров. Почти сразу же эти обиталища перемещались под землю – и большевики тут же забывали о купцах и купчихах.

Теперь дома уже нет: его снесли в конце 70-х. Сейчас там стоит уродливое, словно плоский метеорит, врезавшееся в слободу здание Следственного К. при Генеральной П. Я не буду называть полностью, ладно? Вы привыкнете.

Чувствую, я перегружаю вас глупыми подробностями и вы сейчас бросите читать. Тогда быстро: Я окончил школу, потом университет и стал работать на телевидении. Был редактором, корреспондентом, ведущим, писал сценарии телепрограмм… и так далее и тому подобное.

Уже и не упомню, когда на меня свалилась, будто с неба, эта странная и случайная халтура. То ли во времена, когда я писал телевизионные астрологические прогнозы, то ли тогда, когда делал программу о компьютерных играх. Не помню. Честно.

А было вот как: мои товарищи вдруг заделались продюсерами и предложили мне написать синопсис. Жуткое слово, правда? Это такой псевдолитературный короткий вариант сценария. То есть, скажем, синопсис «Войны и мира» в наши дни уместился бы на трёх десятках страниц шестнадцатым кеглем. При условии, что Лев Т. был бы не Писателем, а писателем синопсисов. Он бы неплохо зарабатывал, кстати, этот Лев Т. С его страстью к многословию я бы с удовольствием передавал бы ему, как коллеге (если бы он вдруг сидел на работе в соседней комнатушке), сериалы «про жизнь» от сорока серий, которые рассчитаны на женскую аудиторию.

«Короче, слушай, – возбуждённо говорил мой товарищ, – есть один проект. Взять всяких рок-н-ролльных отечественных звёзд. Вячеслава Б., например, или Гарика С., или Константина К. Понимаешь, да? С ними договорятся точно. Нужен такой фильм, чтоб они все там снимались и играли бы равновеликие роли. Ты напиши нам чё-нить, а? Ты же пишешь вроде?»

Вот разве можно было употреблять глагол «писать» к тому, чем я занимался? Я выслушал товарища и вернулся к астрологическому прогнозу. Или, скорее всего, к компьютерной игре. С прогнозами я вообще, честно говоря, справлялся быстрее. Это, наверное, потому, что я не астролог. Но штатная специалистка всё время болела и тексты присылала не вовремя. Звёзды говорили ей обо всём, кроме того что она вскоре захворает. Что же, из-за неё эфир срывать?! Я садился за компьютер. Составление несложного прогноза для Стрельцов занимало не более шести минут, включая время на заваривание чая. Девы отнимали минут восемь (старался для себя). Близнецы вместе с Овнами – шесть минут на обоих. То есть на троих. Судьба остальных знаков решалась ещё быстрее. Через три четверти часа я вставал из-за компьютера – астрологический прогноз для большой страны был готов.

А главное – никто не жаловался на неточность. Правда, никто. Редкие сумасшедшие телезрители (разве будет нормальный человек писать письмо в телепрограмму?) излагали на бумаге любые мысли, кроме одной, меня беспокоившей: «Какой самозванец вторгся в епархию магических сил и когда эти самые силы его накажут?!» Впрочем, однажды сердце ёкнуло. Сначала некий псих написал письмо с предостережением. Псих предупреждал, что вскоре (указывалась дата и время) Земля должна вроде как налететь на небесную ось. Или что-то там в этом роде. Предполагаемый апокалипсис был бы, безусловно, смертельным для меня, для самого психа и для всего человечества. О чём планету следовало предупредить в условленный день и час. Сделать это псих собирался с помощью всемирно известного телеканала РТР. Его как раз тогда никто, кроме страны Р., не смотрел.

Я выкинул письмо в переполненную бумагами мусорную корзину и забыл о нём, так как торопился уйти с работы. До апокалипсиса оставалось почти два месяца – куча времени, а в тот вечер мне нужно было много времени, чтобы уломать девушку.

Примерно через месяц в редакцию пришло ещё одно письмо от психа, написанное ледяным официальным языком. Тут-то я и забеспокоился. Обычно психи не контролируют свои мысли, когда нервничают. А этот контролировал. Псих с холодной ненавистью сообщил, что он разочаровался в телеканале РТР, поскольку последний, очевидно, управляется жидомасонской ложей, о которой он, псих, отлично осведомлён. «Эта самая ложа как раз и заинтересована в неразглашении грядущего апокалипсиса», – писал он. Каждое его слово сочилось презрением. Оказалось, что он, псих, уверился в сговоре жидомасонов с инопланетянами сразу, как только убедился, что ни в указанный день, ни в указанный час в эфире ничего не прозвучало. А раз так – быть войне. «Вниманию редактора! – рявкнуло письмо, и я насторожился, поскольку редактором был именно я. – Ставлю Вас в известность, что Вы, жидомасонский прихвостень, вызваны мной на астральную дуэль. Тогда-то и тогда-то (указывалось число) мой астральный двойник найдёт во сне Вашего астрального двойника и убьёт его».

Мне стало не по себе. Вся эта муть про апокалипсис меня не возбуждала и не возбуждает до сих пор. Я надеюсь, что высшим силам будет угодно объявить о конце света хотя бы за час, чтобы мы все успели предаться последним радостям жизни в виде свального греха, пьяных песен и грабежей.

Но вот конкретный выпад мне не нравился. Мало ли что? Говорят же, что Брюс Л. погиб именно от астрального кун-фу, что бы там это ни значило.

Всё закончилось благополучно. Апокалипсис, как вы знаете, пока ещё в будущем. А я жив, хотя дата дуэли давно прошла. Возможно, мой астральный двойник показал тому астральному двойнику козью морду.

Предложение написать синопсис крайне обрадовало меня. Тут-то я мог дать волю фантазии и придумать гораздо больше, чем предупреждение женщинам-Водолеям «ни в коем случае не отказывать мужчинам во вторник» (я преследовал свои цели, управляя звёздами посредством федерального канала, и, случалось, достигал их).

Я сел перед монитором. Слева тянуло холодом из незаклеенных окон, а за стеклом двенадцатью этажами ниже ласково мигал тусклыми огоньками Черкизовский рынок, смрадное опрокинутое поле которого находилось как будто на одном уровне с моими глазами. Изогнувшись на перилах балкона, на меня молча смотрел неизвестно что делающий на такой верхотуре соседский кот. Справа было тепло, тихо и темно: стояла ночь и в пяти метрах на раскладном диване уже вовсю спала девушка.

И я начал писать, вспоминая рассказ матери. Когда мне было года четыре, мы с ней пошли по грибы. Из леса возвращались по железной дороге, по шпалам. Я упрыгал далеко вперёд, а мама подотстала, и тут откуда ни возьмись появился поезд, тяжёлый товарняк. Мама побежала ко мне, крича, чтобы я убирался с дороги. Я был далеко от неё и ничего не слышал. Железная дорога с её горячим тягучим медово-нефтяным запахом представлялась мне, видимо, родным существом. Мать успела добежать и скинуть меня с рельс, когда товарняку оставался до меня десяток-другой метров.

И я стал писать о железной дороге. О том, как на путях мог кто-нибудь оказаться. О том, как в кабине был машинист… Ну и так далее. Через несколько дней повесть была закончена. Я назвал её «Механическая сюита». «Механическая» – потому что везде поезда. «Сюита» – потому что кусочков в повести оказалось несколько и они были разнородными.

Я зарегистрировал повесть, сдал её, получил гонорар и стал с трепетом ждать постановки.

Через год-полтора фильм был снят. Я посмотрел его. От моей повести, кроме названия, ничего не осталось. Ну разве что герои артистов Сергея М. и Александра Ф. Актёрский состав был блестящ. Ни один литератор не придумает для своей новеллы актёрского состава лучше. И играли они славно. Я же не мог похвастаться фильмом никому.

Я уверил себя в том, что это недоразумение. Надежда на то, что кино будет, не покидала меня. И я написал второй синопсис. Для тех же, кстати, товарищей. И он опять был зарегистрирован, сдан и оплачен. Они требовали комедию – и вот такую лёгкую глупую комедию категории «Б» они и получили. Я назвал её «Климатический фактор».

Комедия канула в Лету. Ко мне подкрадывалось отчаяние. Я написал «Шурика» про животных. «Шурик» бесследно исчез там же, где исчезают все рукописи. После этого ко мне уже не обращались.

Надо было куда-то устраиваться – денег не хватало совершенно. И я через знакомого нашёл работу в небольшой кинокомпании. Работа была дурацкой и необременительной – я рецензировал, правил и переписывал чужие сценарии.

В основном это были сценарии сериалов, один другого чудовищней. Девяносто процентов прочитанных мной историй касались бандитов, воров, преступников, уркаганов, насильников, мафиози, жуликов, хулиганов, шантажистов, убийц, растлителей, разбойников, воров в законе (и это помимо просто воров), организаторов ОПГ, костоломов, «быков», бойцов, бригадиров, вымогателей, аферистов, угонщиков, махинаторов, убийц и были посвящены всем перипетиям их насыщенной и увлекательной жизни. Кажется, современные авторы не охватили только конокрадов, и меня подмывало мстительно заполнить пробел. Мне попадались настоящие шедевры жанра, когда садистскими методами уничтожались десятки виртуальных людей. Невероятность вымышленного мира завораживала. Я читал про то, как два гопника утром избивают скулящего байкера в электричке. Мой взгляд бегал по строчкам, и я с изумлением узнавал, как безоружные школьницы выпускного класса сломали нос, руку и что-то там ещё чемпиону России по боксу. Апофеозом стал синопсис, в котором бандиты изнасиловали невесту на свадьбе, предварительно переломав ноги жениху и заботливо положив его рядом.

Я не выдержал и пошёл к руководству с выраженным намерением уволиться.

– Вот! – Я брякнул на стол рукопись. – Не посмотрите? Тут есть проблема.

– Да! – обрадовалось руководство. – Молодец! Мы именно тебе это и дали, чтобы ты поправил. Там, понимаешь, чего-то не хватает. Там нужно добавить соли и перцу.

– Перцу? – переспросил я, не веря ушам. – Это как? В смысле увеличить накал? Чтоб они отпилили жениху ноги бензопилой и насиловали невесту этими самыми ногами?

– Нууу… – задумчиво произнесло начальство, – это, наверное, уже будет перебор… Нет, наверное, так не надо… Хотя… Это для НТВ…

Глава 2

Я не уволился. Просто перекинул этот синопсис другому редактору. И попросил повысить зарплату. Меня удивляло только одно: за месяцы и месяцы работы я лично завернул или переделал до неузнаваемости множество сценариев по чудовищным синопсисам. Но они не умирали! Они возвращались ко мне снова и снова. Худшие из них я видел на телеэкранах. И поток невероятной, невыразимой херни не иссякал. Этому я и изумлялся. Откуда берётся этот поток? И куда он уходит? Кто пишет подобное говно? И почему никому не удаётся это прекратить? Оставленные по недосмотру сценаристов бандитские пустоты попадающейся мне мути были заполнены ментами, оперуполномоченными, милиционерами, фээсбэшниками, гэрэушниками, спецагентами и суперагентами, следователями, судьями, опергруппами, участковыми и какими-то прокурорами. Я дошёл до того, что, натыкаясь в метро взглядом на строки любовного романа, который читала какая-нибудь миловидная соседка, отдыхал душой, представляя, как бы я превращал в сценарий строки «…Он вошёл в неё всем своим загорелым телом, и, едва успев насытиться теплотой и глубиной его пронзительно-синих глаз, она застонала и тут же вознеслась на вершину блаженства…». Я держался за сальный тёплый поручень, косил глазами в чужую макулатуру, про себя стонал и возносился на вершину блаженства вместе с героиней, в которую, судя по тексту, засунули загорелое тело и синие глаза.

К тому же в любовных романах я искал свою выгоду. У сценаристов всего мира есть проблемы – в какое место сериала вставить красивую бабу, если все в сериале менты и бандиты? Вставить красивую бабу обычно требуют продюсеры. Видимо, они желают овладеть красивой бабой хотя бы кинематографически. Сценаристы не особо парятся на эту тему. Они вставляют в текст журналистку. Господи-распрогосподи, сколько же сот раз мне попадалась в синопсисах фраза «Главному герою в его поисках справедливости помогает юная и красивая журналистка Настя»! Они, авторы, эту самую Настю друг у друга списывают, по-моему, и как эстафету передают. Значит, смотрите: я отработал на телевидении семнадцать лет. И ещё в газетах работал. Тоже, в общем, журналистика. Я, безусловно, видел некоторое количество красивых журналисток. Много юных.

И несколько умных. И всё! Красивые выходят замуж, беременеют и не работают. Отдельные счастливицы не прикасаются к работе до старости по принципиальным соображениям. Юные уходят в пиар, в рекламу – куда угодно, только подальше от прокуренных редакций, наполненных гогочущими алкашами. На важные задания посылать юную журналистку всё равно никто не будет. Красивая не поедет сама, потому что она уже беременная. А об умных журналистках в синопсисах не говорится ни слова. Продюсерам, кажется, неинтересно овладевать ими даже кинематографически. Умная, юная, красивая – подчеркни любые два слова и оставь их себе. За всю жизнь я встречал ровно ЧЕТЫРЁХ красивых и умных журналисток. Четыре! Ни одной юной среди них не было. И ни одной Насти.

Так что, вглядываясь в подслеповатые строчки, я пытался думать о том, «как мне вставить девку в сериал», не делая её журналисткой…

Простите, я отвлёкся.

И вот буквально на следующий день после эпопеи с изнасилованием на свадьбе началась та самая история, предисловие к которой заняло столько времени. В комнатушку, где я сидел, около полудня уверенно вошёл невысокий плотный щекастый человек. Мясистые его уши топорщились так, будто он был борцом и ему их сломали.

– Здравствуйте, – произнёс вошедший, – мне нужен редактор Сергей. Это вы?

Я подтвердил: да, мол, я.

– Меня послал к вам… – Тут он назвал нашего главного редактора. Я не смогу даже спрятаться за инициалами, потому что тогда мне точно конец. Пусть будет Степан Арутюнович. – Он сказал, что вы прочтёте то, что я написал.

– Давайте, – обречённо кивнул я, – оставляйте. И напишите свой адрес электронной почты, я вам отвечу через… – Я замялся, но решил не тянуть, чтобы не попадать под руку главреда, и назвал кратчайший срок: – Через две недели.

Крепыш изумлённо помолчал. Потом он улыбнулся, его брылястые щёки при этом даже не шевельнулись.

– А… Вы, наверное, не поняли. Мне нужно, чтобы вы прочли это прямо сейчас. Главный редактор дал добро. У меня тут немного. Буквально на десять минут.

Я опешил. С такими просьбами ко мне ещё не обращались. Любовницу большого миллионера (друга главреда) устроил месяц. Повесть какого-то чеченского племянника с шедевральным названием «В горах бьётся только огонь» – я его менять не стал – попросили прочесть очень быстро, и я скрепя сердце согласился на эти же самые две недели. Просьба главреда прочесть галиматью сейчас означала, что передо мной сидит, как минимум, повелитель мира.

– Э-э… – выдавил я. – Понимаете, обычный срок рассмотрения рукописей у нас от трёх до шести месяцев. В крайних случаях, разумеется, процесс ускоряется. До, например… – Я отвёл взгляд, пытаясь не смотреть на властелина мира. – Недели. Понимаете, это же не быстрый процесс. Мне нужно прочесть раз, потом другой, потом вдумчиво – вдумчиво! – перечитать ещё, обсудить с коллегами… А рецензия…

– Уважаемый! – перебил меня щекастый борец, голос которого зазвучал проникновенно. – Как вас зовут? Сергей? Так вот, Сергей, мне надо обратно на службу. Я буквально в обед к вам зашёл. А служба у меня важная. Если хотите, я вам любую корочку покажу. Но лучше поверьте на слово. Я многого от вас не прошу. Схема простая: вы читаете и тут же говорите – готовы ли вы превратить мой рассказ в сценарий телесериала («Дались им эти сценарии!» – возопил некто у меня в мозгу.) Вы прочтите сейчас, хорошо? И просто скажете «да» или «нет». Если вы найдёте… ммм… материал негодным, я поблагодарю вас за внимание и уйду. Если вам понравится, вы напишете по этому рассказу сценарий. Заплачу я вам хорошо: десять тысяч долларов за серию. Договор подписываем завтра. Йондо кудасай. – И гость вдруг хитро улыбнулся.

– Чего «кудасай»?.. – Я был раздавлен. Передо мной заплясали любовницы миллионеров в обнимку с чеченскими племянниками, стреляющими в воздух. Я стоял рядом на капотах двух своих «бентли» и жёг деньги.

– По-японски это означает «читайте, пожалуйста», – вмиг снова помрачнел плотный мордач. – Это я специально выучил. Сейчас японская тема в моде, да?

Окончательно ошалев от напора гостя, я взял у него необычайно тоненькую канцелярскую папку дурацкого розового цвета, вытащил оттуда несколько листков бумаги и принялся читать:

Магазин

«Если долго смотреть в бездну, то бездна начнет смотреть на тебя».

Ф. Ницше

1.

«О Господи!» Только эти два слова крутились у меня в башке, когда я, раззявя рот, словно задыхающаяся рыба, уже почти оглох от собственного вопля, который, пометавшись, так и замер меж окровавленных стен.

2.

Всё началось и закончилось в тот день, когда я встретил Его. Будь проклят и день тот, заливший всё своим поганым солнцем, и Он – будь оно всё проклято. Встретил я Его в пивняке в восточной части города, где ошивалось много таких, как я, опустившихся оборванцев, на которых Он не был похож. А я был частью этого сброда, поэтому, когда Он подсел и пододвинул ко мне кружку, мне не оставалось ничего другого, кроме как принять её, тем более что от вчерашнего пойла у меня болела голова и тряслись руки, а вот денег, чтобы поправить здоровье, не было, совсем не было денежек. У таких, как я, их не бывает. Они зато водятся у судей, которые вынесли мне приговор год назад, и у общественных адвокатов, которые добились того, что я сижу не Там, а здесь, и выхлебал уже полкружки ослиной мочи, которую оплатил Он. Он не судья, не адвокат, хотя рожа его мне казалась знакомой… Но, спрашивается, что я, мало Там людей видел? Да больше, чем волос на ногах! И я ещё не мог понять, что ему от меня надо, а Он и не рыпался, сидел себе молча и только глазками своими вонючими меня «облизывал» так, что мне казалось, будто всё моё тело покрыто собачьей слюной. А если ты это чувствуешь, то всё, хана…

«Он вылез из машины, открыл багажник, достал оттуда здоровую сумку и мне кинул…»

«А денег-то у тебя нет», – ласково сказал Он. Только я в гробу видал такую ласку, так как каждое его вкрадчивое слово было похоже на жирную пиявку. Но в одном Он был прав – не было у меня денег, ничего не было, кроме мысли, что сегодня четверг, а значит, моя очередь нести жратву в тот воняльник, где жили мои кореша во главе с Хвостом и куда раз в неделю каждый из нас что-нибудь да приносил. Это всё сказки насчет тюрьмы, это в жизни всё так, только пайку добываешь сам. Хвост, конечно, свой человек, да только что с него толку, с говноеда…

«…сумку здоровую и мне кинул, а я стою как привязанный, остолбенел прямо, и вижу…»

Я не ответил, только посмотрел на Него: мол, и не таких видывали. Хотя, по правде сказать, таких я вроде и не видывал ещё, точнее, глаз таких. И не определишь, что в них, и нет в них лютой затравленности уголовника, а есть только два кусочка куриного помета. Но пиво всё-таки Он мне сбашлял, и не мог я просто послать его подальше, когда кружка уже пустая была, а тут и вторая появилась. Он словно из кармана её достал – ну и нечего тогда кочевряжиться. Не буду я целку из себя строить, когда вот-вот литр этот, первый за день, в кровь пойдёт. Тем более что знаю я, чего ему надо – «работу» предложит: или отметелить кого, или спереть что. Ну, положим, красть я не буду ввиду испытательного срока, а вот ушибить могу, особенно если Он ещё и третью поставит: за полтинник мы вполне кого-нибудь отмудохаем – и ребятам пожрать, и риск невелик…

«…как привязанный, остолбенел прямо, и вижу, что он ППШ достает оттуда, просто…»

«Так вот, можешь заработать», – сказал Он с той же усмешечкой, а мне как раз первая в голову шибанула. Как знал я, чего Он захочет, ублюдок похабный! Мне ли не угадать, если каждый враг, и точно знаешь, чего ждать от людей. Вот только Хвост свой, но тоже в общем-то сволочь порядочная. Оттянуло чуть-чуть, я даже взгляд на Него поднял: чего за работа, спрашиваю. «Да, помощник мне на день нужен, – говорит Он, – дельце провернуть. Работы на пять минут». Я молчу, а Он третью передо мной ставит и уже не улыбается. И что-то прямо исходит от Него, не пойму что: аж нехорошо мне стало, но это, видимо, вчерашняя отрава с сегодняшней соединилась, и вот вам результат. Не сблевать бы на Него, благодетеля. «Кража?» – спрашиваю, тем временем уже почти съев третьею. «Посмотрим, – отвечает. – Тебе сотка». СОТКА, думаю, бог ты мой, да за сотку я тебе хоть кого по попе отшлепаю, сотка – это!.. Как вам объяснить, идиотики чистенькие?! Сотка – это жрать можно, курить можно… Все можно!..

«…достает оттуда, просто так вот, посреди бела дня, прямо из багажника, а потом…»

«Ладно, – говорю, – но половину сейчас». А сам уже не заметил, это третья была или четвёртая. Сейчас, думаю, на хрен меня пошлет, потому что я-то ещё ладно, а вот из этих, которые в табачном смраде вокруг нас плавают, каждый второй за двадцатку удавится любым способом, как закажешь. Погуляют только немного – и удавятся. «Ладно, – говорит Он, – тогда поехали». Меня тут оторопь взяла: куда поехали?! День же, солнце шпарит, кто ж днём такие дела делает? А Он знай себе смотрит на меня, да так, что я обратно трезветь начинаю. Ладно, думаю, ничего, никакой псих дела днё м не делает, поехали…

«…прямо из багажника, а потом еще тесак достал, за пояс заткнул и на меня смотрит».

Вышли, смотрю – машина у Него. Сели, покопался Он чего-то, завёл, поехали. Мне уж и хорошо стало, как вдруг будто стукнуло – а половину-то Он мне не отдал! «Задаток, – говорю, – гони, как условились». Суёт Он мне полтинник. Мать честная, полтинник, настоящий, шелестит весь! Сейчас, думаю, мне из машины в самый раз бы сигануть, и пусть Он себе ещё кого-нибудь ищет. Но я сижу, чувствую – не могу бежать, как привязали меня. «Заедем в одно место, деньги оставлю», – говорю ему. Он посмотрел на меня искоса – лучше б меня крокодил за яйца цапнул, честное слово! – а взгляд такой знакомый-знакомый. Кто ж Он такой, говноед щедрый, мать его? Но поехали все-таки. Привёз я его в хибару эту кирпичную, выселенную-перевыселенную, без стёкол, поднялся наверх, смотрю – сидят, гаврики. Хвост только пасть открыл, как я ему полтинник тот сунул, да сказал пару слов. Вообще-то он ничего мужик, Хвост этот, здоровый, мог бы деревья руками валить, а он тут с нами валандается. Спросите, а чего это я деньги ему отдаю? – так вы попробуйте без этого, а мне лично опять на решётке жить чего-то не хочется, да и привык я к ним, ублюдкам, вроде как братья. Выхожу я, а Он сидит, ждёт. Сел я молча, поехали, и ехать оказалось недолго – минут десять всего.

Хвост, наверное, варежку свою ещё не прикрыл, а мы уже доехали. По дороге спрашиваю Его: «А чего за работа?» Даже после четвёртой интересно, от кого прятаться потом – от легавых или ещё от кого. Хотя это мне, в принципе, по барабану, потому что у Хвоста меня никто не найдёт – туда и днём-то лучше не соваться, а уж ночью…. А Он только глянул опять на меня и не сказал ничего. И тут как обожгло меня изнутри, словно крепкого стакан сожрал: мать твою, вспомнил я этот взгляд долбанный, помню я его! Да только теперь это без толку. Вот ведь ублюдок паршивый! Помню, что так же парень один на меня смотрел года два назад, только его-то я знал: он в камере кого-то зарезал, весь в кровище был, когда его по коридору волокли. Все притихли тогда, а он на меня взгляд этот бросил. Куда ж я смотрел-то, кретин, где мозги мои были, когда с Этим связывался?! Плохо стало мне от взгляда его. Смотрю и думаю: «Господи, неужели псих?!» Мне бы хоть из машины вырваться… А потом стало поздно – мы приехали.

3.

Он вылез из машины, открыл багажник, достал оттуда сумку здоровую и мне кинул, а я стою как привязанный, остолбенел прямо, и вижу, что Он ППШ достаёт оттуда, просто так вот, посреди бела дня, достаёт ППШ прямо из багажника; потом ещё тесак достал, за пояс заткнул, и на меня смотрит. А я одно в Его глазах вижу: пустоту чёрную и похоть, и знаю только – не убежать мне, достанет. Он сказал: «Иди». И мы вошли в этот магазин. Оказывается, мы около магазина встали, большого такого, одноэтажного, но большого. Девчонки-кассирши на выходе сидят, а за ними широкие продольные ряды тянутся. У меня ноги трясутся и губы, внутри стало пусто и холодно, и хмель весь прошёл, выветрилось всё. И только молю я Бога, чтобы не было этого ничего. Первой длинной очередью Он скосил тех, кто был к нему ближе. Автомат был без глушителя, но я не слышал грохота, а лишь стук – глухой и быстрый. Девки за кассами оцепенели и побелели, когда он развернулся ко второму ряду и, перерезав напополам очередью очкарика, который стоял ближе всех, стал убивать остальных. Я помню только женщину с тележкой: она была уже мертва, а тележка всё ещё дрожала от входящих в нее пуль. Потом настала очередь других: они падали с изумленными лицами, так и не успев понять, что происходит, ведь грохота не было, а полки с яркими товарами закрывали обзор. Я же стоял как пень, оглушённый, и только смотрел, как умирают люди. Внутри у меня было Ничто, и я не мог двинуться, когда Он, закончив стрелять, подошёл к кассиршам и перерезал им тесаком глотки, а потом, оскальзываясь на крови, что-то бормоча себе под нос, запустил им руки за пазуху – сначала одной, а потом второй. Через фонтан бившей из аорты крови я вновь увидел его глаза: в них плескалось, металось безумными огоньками наслаждение, которому нет названия. Он грубо толкнул меня, и я, как в трансе, открыл сумку, куда Он сгрёб все деньги из кассы, которая была залита кровью этих пигалиц, ссыпал всё в сумку и туда же лифчик зачем-то окровавленный бросил. Потом Он толкнул меня к двери… А на улице по-прежнему светило солнце, он открыл дверь какой-то машины и толкнул меня туда… я свалился на сиденье и кто-то внутри меня тупо отметил, что машина эта не Его – она угнана, а Он сел за руль, и мы погнали куда-то, и всё, что я видел – лишь дьявольское наслаждение в его глазах. Он свернул куда-то влево, дорога, прямая и светлая дорога, шла вверх, и мы неслись по ней, а навстречу нам летела машина легавых с мигалкой… И я опять ни о чем не думал, а только слышал скрежет и клёкот разбитого стекла и ощутил удар, а потом мы выровнялись и ехали дальше, а та машина ударилась о столб, перевернулась, и легавые уже вовсю горели в ней, когда этот кто-то внутри меня вдруг понял, что мы подъехали к моей трущобе, что в машине я один, и сумки нет, и тихо вокруг, и знойно как летом. Я вывалился на землю, сухую и пыльную, и с третьей попытки встал, потому что у меня тряслось всё, меня било изнутри, я рыдал, самыми натуральными слезами, и не было ничего, а была эта ледяная тряска и стучавшие друг о друга зубы. Я не помню, сколько времени я поднимался по чёрной лестнице – может, час, – падая и вставая. Я не хотел ничего замечать, не хотел жить, но кто-то внутри меня жил и отмечал все с тошнотворной фотографической чёткостью. Я попал в нашу комнату, и первый, кого я увидел, – Хвост, Хвост с распоротым животом и раскрытым красным ртом, а всё вокруг было так, как на бойне, и там, чуть дальше, лежали все пятеро, все, все, словно разделанные опытным мясником, и вся комнатушка была в крови, и стены… И я поскользнулся на чьих-то внутренностях и упал, хватаясь за прозрачный воздух, а упав, отползаю к стене, как таракан, судорожно отталкиваясь локтями и скользя… И прислонившись к чему-то, я плакал и ждал, что Он вернётся, и только повторял про себя: «О Господи, о Господи, о Господи, огосподиогосподи!..»

«О Господи!» Только эти два слова крутились у меня в башке, когда я, раззявя рот, словно задыхающаяся рыба, уже почти оглох от собственного вопля, который, пометавшись, так и замер меж окровавленных стен.

«Всё это случилось по предопределенной судьбе, а от того, что написано, некуда убежать и негде найти убежище».

«Тысяча и одна ночь. Сказка о Синдбаде-мореходе».

Пять листочков с эпиграфом. Я дочитал и поднял взгляд на крепыша. Он сидел тихо и по-хозяйски курил, приспособив под пепельницу пластмассовый стаканчик с водой на донышке.

– Ну как, – поинтересовался он, – вам понравилось?

– А как вас зовут? – вдруг осмелился спросить я.

Гость почему-то помолчал, сверля меня взглядом.

– Николай. Меня зовут Николай.

– Очень приятно, – соврал я в традиционном интеллигентском стиле.

Мне было не приятно. Передо мной сидел человек, изложивший на бумаге маньячный бред – такое я видал и раньше. Причём, судя по стилю изложения, рассказ был написан не этим человеком в воображаемых мной погонах, а неизвестным мне гражданским лицом. Но человек в погонах требовал полноценного сценария, а описанная выше кровавая бессмысленная сцена укладывалась, на мой взгляд, в три минуты мясорубочного фильма какого-нибудь молодого эпатажного режиссёра.

– Давайте, я вас слушаю, – поторопил меня Николай, глянув на часы. И чуть тише добавил: – Пожалуйста.

Я собрал все силы, чтобы голос звучал ровно:

– Николай, вещь, безусловно, интересная. Эээ… мда. Интересная. Но я совершенно не понимаю, как превратить её в сценарий. Предположим, я могу расписать это как сцену из фильма. Допустим – допустим! – я могу попробовать дописать ваш… эээ… рассказ так, чтобы получилась короткая серия для телесериала, минут на… эээ… двадцать шесть. Она будет, правда… эээ… затянута… немного…

– Очень хорошо! – воодушевился мой собеседник. – Давайте!

– Но ведь в сериале должно быть хотя бы четыре серии… – неуверенно сказал я, понимая, что даю слабину.

– Вот и допишете ещё три!

– Я… Боюсь, я… – Надо это сказать сейчас! – Не смогу.

Гость в один миг подобрался, и взгляд его стал жёстким.

– А что вас, собственно, смущает? Это почти чистая правда.

– Это не может быть чистой правдой! – фальцетом выкрикнул я. – Если бы в каком-то магазине случилась такая бойня, я бы прочитал об этом в газетах или в архивах – я в них посидел предостаточно. В конце концов, Чикатило я не видел ни разу, но читал о нём довольно! И на YouTube фрагменты документалки лежат…

– Уважаемый… – Николай тяжело нагнулся ко мне. – Вы даже не представляете, с чем мне приходится сталкиваться по работе. Уверяю вас, такой случай был. Или будет… Потом.

«ФСБ. Как пить дать! Майор какой-нибудь. А то и полковник. Спецслужбы. Решил в телевизоре отметиться» – промелькнуло у меня в голове. Сердце заполняла холодная пустота. Собеседник становился агрессивным, а разозлил его я. Надо было срочно переводить беседу на позитив.

– Коль, – проникновенно сказал я, переходя на более интимный тон (приём, проверенный тысячами редакторов на протяжении многих лет), – у вас очень, очень хороший рассказ. У меня мурашки бегали по коже, когда я его читал. Но только его не превратить в сценарий.

– А почему? – вдруг оживился крепыш Николай.

– А потому что… (Господи, что же придумать-то?!) Потому что… эээ… нужна фактура. (Сейчас надо употреблять много незнакомых ему слов!) Фактура, понятная целевой аудитории. Близкая ей. Без чуждых массовой публике аллюзий. (Господи, только бы он не начал выяснять, что это такое, а то я и сам не помню!) Понимаете?

– Значит, не пойдёт, – спокойно и чуть разочарованно произнёс Николай. – Хорошо. Давайте сделаем так. Этот материал я у вас заберу. – Я покорно протянул ему безобразного цвета папочку. – И принесу вам другой. Посмотрим, вдруг он вас заинтересует.

Николай пожал мне руку и бодро вышел из комнаты, чуть переваливаясь. Я же постарался выровнять дыхание и рванул к главному. Степан Арутюнович изволили пить и хохотать с начальством дистрибьюторской компании. Как только красномордые, пахнущие неземного аромата коньяком дистрибьюторы вывалились из кабинета и, обхлопав С. А. по плечам, удалились, не попадая в рукава собственных пальто, я получил кивок секретарши и зашёл в начальственную юдоль.

– Ну что там? – весело поинтересовался главный.

– Степан Арутюнович, – злобно выдавил я, – ко мне заходил от вас Николай. С рассказом. Требовал сценария.

– Да, да! – ласково и утвердительно закивал главред, подчёркивая важность события. – Да, Серёж, ты этому человеку давай помоги.

– Я не могу. У него, может, рассказ и ничего, только на сериал не тянет. Совсем.

– Ну… Вы о чём-нибудь договорились? – С. А. сменил тон на печально-угрожающий.

– Он принесёт что-нибудь ещё.

– Вот и хорошо. Знаешь, что я тебе скажу… – И Степан Арутюнович нагнулся ко мне, его широкое лицо раскраснелось от коньяка. – Ты сделай всё, что сможешь. Отнесись к этому как к моей личной просьбе. Не придирайся к нему. Ну написал человек что-то. Ну хочет превратить это в сценарий. Пусть! А то я знаю, как вы синопсисы читаете. Если не Гоголь перед вами – сразу в помойку его!

– Гоголь, уважаемый Степан Арутюнович, не писал бы синопсисы для НТВ, – не удержался я. – Он писал бы синопсисы для «Парамаунт Пикчерз». И то – это если бы ему не повезло в жизни.

– Серёж, – голос главного стал строгим, – всё. Помоги ему. А теперь иди. У меня встреча ещё.

Глава 3

Я мстительно ушёл с работы, не дожидаясь обеденного перерыва. Мне ещё надо было заехать в рекламное агентство, где я подрабатывал копирайтером. Надо сказать, что сотрудничество это, при котором я надеялся урвать хоть какие-нибудь крохи из огромных рекламных бюджетов гигантских корпораций, чуть не закончилось, едва начавшись.

Для затравки я получил задание написать сценарий рекламного ролика для женского журнала «Синьора». «Обратите внимание, – гнусавил важный немолодой менеджер, передавая мне бриф, – на то, что под одним зонтичным брендом будут выходить минимум два печатных издания – „Синьора Красота“ и „Синьора Здоровье“. В дальнейшем планируется также выпуск журнала „Синьора и синьорёнок“ – про детей. Но сейчас сконцентрируйтесь только на первых двух пунктах задания. Желаю вам удачи».

Я рьяно принялся за работу – тем же вечером стал набрасывать сценарные планы. Получившийся в итоге вариант выглядел следующим образом.

Синопсис предполагаемого рекламного ролика журналов «Синьора».

Голос за кадром: «Треть голливудских боевиков начинается с того, что кто-то кого-то подставил».

Видео: «Некто с героической внешностью вылетает из окна третьего этажа, разбивая собой стекло, и под звуки взрывов и выстрелов падает в живописную помойку. На стенке мусорного бака тикают пародийные электронные часы, ведущие обратный отсчёт. Героический Некто мужественно поднимает голову, увенчанную шкуркой банана, и констатирует: „Меня подставили!“».

Голос за кадром: «В половине фильмов ужасов главный злодей в финале оказывается уничтоженным не до конца».

Видео: «В зловещего вида комнате миловидная девушка спрашивает у группы подростков: „Кто-нибудь догадался отрубить ему напоследок голову?“ Под звук этих слов из комнаты выскальзывает, хихикая, Некто, в чёрном плаще и хоккейной маске. Его никто не замечает».

Голос за кадром: «Две трети мыльных опер начинаются с внезапной беременности героини неизвестно от кого».

Видео: «Молоденькая девочка латиноамериканской наружности в окружении семи детей в возрасте от полугода до девяти лет говорит старой матроне: „Лусия, я беременна“. Матрона, хватаясь за сердце: „Опять?!“».

Голос за кадром: «Три четверти детективов посвящены раскрытию убийства одного или нескольких человек».

Видео: «На живописной лужайке в комичном беспорядке валяются девятнадцать трупов разной степени окровавленности. Некий полицейский чин, топчущийся на гравийной дорожке, раздражённо спрашивает у стоящего перед ним детектива: „С чего вы взяли, что здесь произошло убийство?!“ Детектив грустно в камеру: „Жанры предсказуемы, не правда ли?“ В текущую картинку „вливаются“ предыдущие три и, расплываясь, смешиваются на экране – возникает подобие вопросительного знака».

Голос за кадром: «Нет! Это подтвердят все российские женщины, читающие журналы „СИНЬОРА“».

Видео: «Обработанная нарезка журнальных картинок, рубрик и пр. Шапка журнала. Слоган: „СИНЬОРА – непредсказуема!“».

А рядом для психологической разгрузки я набросал для себя второй вариант. Я всегда так делаю, когда становится невмоготу.

Синопсис предполагаемого рекламного ролика журналов «Синьора».

Прекрасная голая девушка расчёсывается перед зеркалом.

Она бесподобна.

У неё большие сиськи и длинные гладкие ноги.

Рядом с ней лежит журнал «Синьора Красота»…

Мерзотная грязная старуха чешет прыщеватую промежность о близстоящую бетономешалку.

Грибковатыми ногтями она сковыривает с дёсен налипшие остатки пищи – сегодня на помойку завезли целый грузовик тухлятины.

У неё рак мозга.

Сердобольный прохожий, стараясь не приближаться, кидает ей журнал «Синьора Здоровье».

Слоган: «СИНЬОРА. Jedem das Seine[1]».

Угадайте, какой из этих двух вариантов я по ошибке отправил в рекламное агентство?

Нехорошие подозрения закрались не сразу, а только спустя неделю. Потому что уже должен был позвонить кто-нибудь и сказать – берут меня или не берут, а звонка всё не было. Я залез в почту, проверил исходящие и охренел. Я решил не звонить в агентство, а лично занести туда правильный вариант. У меня было готово пятьдесят отговорок и объяснений – от пьющего брата, на которого прыгнула белая горячка, до жутчайшего компьютерного вируса, поражающего текстовый редактор в его отсутствующий AI.

Мой робкий визит в агентство был отмечен глумливыми улыбками присутствовавших там сотрудников. Молодая девчонка (оказалось, что она главнее пожилого гнуса), сдерживая хохот, приняла мои объяснения и правильную версию ролика. Она пробежала её взглядом за несколько секунд и отрывисто проговорила: «Та, первая, у вас была лучше. Мы возьмём вас на фриланс. Знаете, что это такое?»

Я не знал.

Выяснилось, что отдельных идиотов-копирайтеров, вроде меня, могут не брать в штат, а держать на разовых заказах с разовыми же гонорарами. Если же работа копирайтера раз за разом не принимается заказчиком, но потенциально одобряется агентством, ему платят скромную сумму раз в месяц, чтобы не прекращать сотрудничество.

Меня это устроило самым распрекрасным образом.

И вот сейчас я поехал в агентство, чтобы сдать очередную халтуру. Я рассчитывал проскочить, не потратив два часа в изнуряющих московских пробках. У меня был шанс – только-только миновал полдень. Утренние заторы начали рассасываться, а до вечерних оставалось ещё верных часа четыре. Мои дедушки и бабушки, рассчитывая график своих передвижений по городу (если они вообще этим занимались), пытались учитывать только наличие или отсутствие фашистских бомбардировщиков над Москвой. Мои прапрадеды, возможно, всматривались в небо, пытаясь выяснить – какая будет погода и не встанут ли лошади в грязи, не надо ли будет ночевать в охотничьих избушках, пережидая в лесу грянувшую метель. Я, как, впрочем, и вы, вынужден принимать во внимание только автомобильные пробки. Пробки, и больше ничего. В жуткий мороз и в лютую жару московские пробки стоят одинаково мёртво – и нам, похороненным в них заживо, всё равно, какая на дворе погода. Разогнать эти пробки не под силу даже фашистским бомбардировщикам. Но есть и плюс – ухудшить дорожную ситуацию в столице нашей Р. фашистские бомбардировщики тоже не в состоянии.

Надежда оказалась тщетной – только выехав на Садовое, я тут же нарвался на неимоверный затор. Вероятно, где-то впереди случилась авария. Матерясь и понимая, что опаздываю, я втиснул машину под первый же свободный знак «Остановка запрещена», шуганул уставившегося на меня в упор рыжего шелудивого кота и нырнул в метро.

Среди тех, к кому меня тут же притиснули в вагоне, никто не читал любовных романов, и это меня огорчило. Единственное, что я мог разглядеть, – это рекламную полосу популярной газеты «Московский К.». (Я утомил уже этими идиотскими сокращениями, да? Вы извините. Может, я и псих. Но так я чувствую себя спокойнее.)

Я попытался просмотреть хотя бы часть рекламных объявлений. Но мой взгляд, куда бы он ни был направлен, неизменно утыкался в объявления ясновидящих. Ясновидящие. Етить их мать! Уж точно нет ничего глупее ясновидящих. Потомственных, так сказать, знахарок, мастеров магии, Елизавет Никитичн и магистров Владимиров.

Ясновидящие… Ну вот вы как себе это представляете? Я, например, так… Стал я в один прекрасный день ясновидящим. Током, например, шваркнуло меня. Или наследственная способность взыграла. Я тут, конечно, внутренний взор бы напряг. И увидел бы, как кто-то где-то кошелёк обронил. Как в банке пачечка куда завалилась и никто не видит. Как в казино шарик крутится, увидел бы. И пошёл бы в то казино близлежащее. Опять с внутренним голосом посоветовался бы, всё своё ясновидение напряг бы. Поставил бы скромно: всё, что есть. На число какое-нибудь поставил бы. И подождал бы выигрыша в размере тридцать два к одному.

Да хрен ли мне казино?! Я, будучи ясновидящим, в сберкассу бы зашёл. И к лотерейным билетам бы пристроился. Выбрал бы из них ясновидением своим самые выигрышные. Государственная лотерея, «Спортлото» там всякое – это верный куш! Чего я буду с охраной казино связываться? По морде же ударят меня непременно после третьего выигрыша. А тут всё чинно. Гражданин такой-то, дееспособный, правоспособный, выиграл в государственную лотерею…

– Здравствуйте, Никифор Лукич.

– Здравствуйте, милочка.

– Что ж это вы, опять выиграли, что ли?!

– Опять, стало быть.

– И джекпот?

– И джекпот.

– Ах, Никифор Лукич, какой вы везунчик!

Про себя: «Какие у тебя сиськи огромные. Сейчас я тебя приворожу!»

– Аххха… Ника… Никочка… Я хочу тебя… Лезь ко мне, прямо за перегородку… Сейчас я… аххх… Сейчас в «Коммунальных платежах» закроемся… Никифушка…

Вот как живут истинные ясновидящие! А это что за говно в газетах рекламу размещает? «Приворожу, 100% гарантия. Матушка Пелагея». Так хрен ли тебе в рекламный отдел ходить, Пелечка, жухло моё ненаглядное? Приворожи себе сразу деньги. Так сказать, напрямую.

А сразу за ясновидением в списке ненависти реклама как таковая. Это ж треснуть можно! Ну я, допустим, рекламу могу на ноль помножить. Иногда. Я и сам её делаю иногда, рекламу эту. Вот сейчас в агентство еду как раз.

Реклама это что? Это когда одна часть населения рассказывает другой части населения о том, как живёт третья часть, и призывает жить так же. Притом что этой третьей части не существует.

Ну глянем вокруг. Вот телевизионные ролики возьмём, к примеру. Где вы видели семью, похожую на рекламную? Где непременный папа – миловидный худощавый брюнет с голубыми глазами, где мама – обворожительная блондинка с фигурой, не попорченной родами, и у этих двух сволочей непременно двое детей, причём один непременно мальчик, а другая – наоборот. Я вот решил проверить и вокруг посмотрел. Я не вижу, бляха-муха, ни одного брюнета с голубыми глазами, кроме как на плакатиках, призывающих купить цветные контактные линзы!

А знаете, что забавно? Ролики в стиле «happy family» [2] режиссёров, операторов, монтажёров, звукорежиссёров и сводят больше всего с ума. Они их и сами видеть не могут.

Потому что корпишь целую божью смену, как мудак, над постановочной happy family, а закончив приклеивать их мудацкие улыбки к очередному мудацкому маслу, ты возвращаешься домой, где в трёх небольших комнатках тебя ждут…

1. Тёща.

2. Её мама, которая не ходит и уже ни пса не слышит.

3. Жена (уже родила троих; блондинкой не является; из пищи любит какие-нибудь дешёвые чипсы, сделанные из отходов ветоши, которой протирали ведро из-под раствора для дезактивации изотопов стронция).

4. И дети… Трое. Старшая в свои тринадцать смотрит на тебя козой и не разговаривает. У среднего в его семь развитая близорукость. И самое мелкое одиннадцатимесячное существо, пожирающее девяносто восемь процентов внимания всех дееспособных членов семьи, включая:

– приезжающего иногда дедушку жены, который костыляет от входной двери прямо к столу, заполняя дом своим бухгалтерским социалистическим запахом;

– других родственников жены из Ивановской области. В Ивановской области давным-давно забыли раздать кондомы. Или, может, особо лютые члены местной епархии легли на рельсы и не пропустили поезд с богомерзкими кондомами. И поезд с кондомами ушёл в другую область. А эти суки расплодились! Я лично оформляю себе местную командировку за свой счёт в клоповную подмосковную гостиницу, когда приезжают родственники жены из Ивановской области.

Какая тут на хер хеппи фэмили?! Ау! Более того, я вас уверяю, что эта самая обычная фэмили не способна соргазмировать при одном виде какого-нибудь особого подсолнечного масла. Они столько жрут, что пищу для всех них можно жарить на отработанном «Mobil 1» – они ничего не заметят.

Господи, дай-ка я вникну, на хрен мне родственники? У меня к тебе есть ряд вопросов. Отдаёшь ли ты, в мудрости своей, себе отчёт в том, что…

1. Кроме жены, я этих родственников не выбирал. То есть я им ничем не обязан. Привожу пример: я подобрал на улице слепого одноногого бобра. Значит, я несу за него ответственность. Я вмешался в бобриную карму тем, что засунул его себе за пазуху и решил ухаживать за ним, как за близоруким сыном. Мораль: гореть мне в аду, если назавтра я решу превратить бобра в живое устройство для полировки автомобиля.

2. Я не пользуюсь благами родственников. Ни один из них не укрывал меня от закона; я не ездил на лето к ихним бабушкам; они не в состоянии помочь мне решить какую бы то ни было проблему. Я не живу у них, когда бываю в Иваново. Я не ем у них. Я не желаю их знать. Меня с ними ничего не связывает, кроме фрагментов ДНК жены, которые плавают у них в крови и которые криминалисты, я полагаю, одновременно могут обнаружить на нашей общей с ней простыне.

3. Не знаю, в курсе ли ты, Господи, но у нас тут двадцать первый век. Мы уже какое-то время не живём в пещерах и не тычем убогими копьями в очумевшую дичь. Мы не зависимы от родственников в других пещерах. Или в других деревнях. Деревень больше вообще нет, Господи, ты знаешь? В случае пожара мы не перебираемся всем кагалом в соседнюю деревню христарадничать к этим самым родственникам. Мы идем в страховую компанию – получаем там немного. Потом идём к тем, кого мы сознательно выбирали в друзья (за эту фразу филологический ад гарантирован, но ты, Господи, дослушай, я говорю по существу), и одалживаем у них деньги. А потом начинаем ремонт. К родственникам из Ивановской области идти бесполезно – они ничего не дадут, потому что у них ничего нет.

4. Почему судят за убийство недееспособного бухгалтерского дедушки?

5. Почему ты, тупой равнодушный старик, позволяешь таким же старикам из крови и плоти гнить заживо?

6. Гниёшь ли ты сам, если они по твоему образу и подобию?

7. Если гниёшь, то кто переворачивает тебя, чтобы не появились пролежни? Кто выносит судно? Кто кормит, промахиваясь скользкой ложкой мимо неопрятного небритого рта?

8. Лежишь ли ты в доме престарелых? Кто соседи?

9. Есть ли там телевизор с рекламой?..

Тут двери вагона глухо стукнули, открываясь (правую заедало), и меня вынесло вместе с толпой на перрон. Человек весом менее пятидесяти килограммов вообще может в часы пик передвигаться в метро, не используя собственную мускульную силу. Ему достаточно удачно попасть в толпу и поджать ноги.

Глава 4

В рекламном агентстве я последовательно наткнулся на подозрительный взгляд неграмотного охранника, пустые взоры местных менеджеров, изображавших умственную деятельность, и пылающие ненавистью глаза пятидесятилетней-с-хвостиком бухгалтерши. Она вынуждена была выдать мне несколько купюр, хотя каждый её бухгалтерский атом противился данному действию: последние мои рекламные ролики были приняты почти полгода назад. Получив свою скромную зарплату (коллега-копирайтер удачно называл эти ежемесячные выплаты финансовыми менструациями), я выкатился из здания, стараясь не попасться на глаза девчонке-начальнику. Рано или поздно она всё равно дойдёт до осознания моей абсолютной бесполезности в рекламном деле, и я лишусь нескольких сотен долларов в месяц – этот скорбный момент мне хотелось максимально оттянуть.

К тому же теоретический успех моей принятой полгода назад рекламной серии был обгажен практикой в прямом смысле слова. Серия телевизионных роликов касалась известного йогурта «Д.», чтоб им в аду всех кормили. Креатив заказчиков устроил. Однако для его воплощения на съёмочную площадку пришлось привезти около двухсот упаковок йогурта. Упаковка – это такая йогуртовая группа из четырёх стаканчиков, знаете? На площадке в холодном павильоне «Мосфильма» группу не кормили – так что содержимое фургончика-холодильника с горделивой эмблемой «Д.» на боку распотрошили и самовольно съели. Халявным йогуртом украсились от пуза все – от артистов до охраны.

Странным образом оказалось, что пребиотическое действие каких-то сраных бактерий, запиханных создателями в этот йогурт, не миф. Бактерии воодушевились и массированно наступили на расслабленный рекламный взвод слаженной армией из двухсот упаковок.

На следующий день (это был второй съёмочный из двух запланированных) на работу не вышел никто. Артисты, артистки, осветители, режиссёр, операторы, охранники, гримёры, продюсеры – каждый из них провёл тяжёлую ночь в сортире, и даже наступившее утро не принесло им облегчения. Московская канализация поучаствовала в процессе создания рекламы «Д.», равнодушно приняв капитуляцию жадных рекламщиков. Если бы не её пропускная способность, городу пришёл бы каюк.

Формально я тут был ни при чём. Но, как вы понимаете, известный осадок остался. Когда кишечники трёх десятков человек обрели способность уменьшить интенсивность работы спятившей от йогурта перистальтики и владельцы этих кишечников, пугая друг друга измученными бледными лицами, вновь появились на съёмочной площадке через пару дней, кто-то из них всё-таки озвучил вопрос: «А какой мудак написал сценарий, в котором мы должны жрать этот йогурт?»

В сценарии не было написано, что они должны были сожрать фургончик целиком. Но высказать эту мысль было некому: я в это время сидел в своём закутке и яростно колотил по клавишам, пытаясь уменьшить виртуальное бандитское поголовье, грозящее вылиться в очередную шестнадцатисерийную сагу…

Вернувшись к машине (на этот раз я не читал в вагоне чужую прессу, а слушал чужую музыку, пробивающуюся сквозь кости черепа школоватого вида подростка, к которому меня притиснули на «Соколе»), я обнаружил, что неведомое транспортное средство в моё отсутствие начисто стесало моему несчастному старому джипу левый задний угол. Бампер треснул, фонарь был разбит, а на асфальте лежала жалобная кучка осыпавшейся с днища сухой глины. Я обошёл вокруг машины и посмотрел наверх. Очевидно, меня выбрали главным действующим лицом сегодняшней компьютерной игры Господа Бога «Доведи перса до суицида». Он сидел наверху, жал на кнопки небесной клавиатуры и лыбился. Я же, поняв, что ожидание ГАИ и оформление затянется на века, мысленно плюнул рядом с глиняной россыпью и побежал обратно на работу, рассудив, что формальности я улажу и вечером.

На работе меня ждал сюрприз. Не успел я принять сытый вид только что пообедавшего человека, который, в связи с исключительной вкусностью и дешевизной ресторанов на Садовом, чуть задержался, поскольку пытался хоть на миг продлить наслаждение от неизбежно ускользающей от вкусовых сосочков и соскальзывающей в безразличный пищевод еды, как меня тут же отловили. Прямо в коридорчике я наткнулся на Степана Арутюновича, который стоял в дверях собственной приёмной и любезничал с неизвестным мне гражданином.

– А вот, кстати, и он! – преувеличенно бодро сообщил Степан Арутюнович собеседнику. – Серёжа, иди, я вас представлю друг другу.

Я подошёл. Собеседник шефа, жилистый невысокий и весьма шустрый на вид человек с аккуратными лёгкими стрелками усов, бросил в мою сторону неожиданно живой и приветливый взгляд.

– Это Сергей, наш шеф-редактор, – торжественно объявил босс, попутно наградив меня несуществующей должностью. – А это Николай, мой хороший товарищ. Известный специалист, – подумав, добавил Степан Арутюнович, забыв, впрочем, уточнить область, в которой Николай изволили специализироваться.

При втором за день важном человеке по имени Николай мне захотелось истерически расхохотаться, и я приложил неимоверные усилия, чтобы этот смех не прорвался наружу.

– Очень приятно, – соврал я, пожимая руку.

– Очень приятно, – эхом откликнулся Николай, причём его слова звучали куда искреннее и дружелюбнее моего вранья.

– Прошу вас пройти в Серёжин кабинет, – интимно предложил С. А. – Там Николай всё объяснит. Его дело не терпит отлагательства.

Это мой-то закуток он называет кабинетом?! Блядь, да если бы я не спёр в соседнем строящемся офисе два тугих и тяжелющих рулона красивого буржуйского звукоизолята и не перегородил бы ими проход…

Одарив нас с жилистым этой книжной фразой, которую я никогда не слышал в живой речи, Степан Арутюнович величественно кивнул и сделал кривоватый жест. Больше всего в этот момент он походил на гаишника, который во сне пытается остановить машину воображаемым жезлом.

В моём закутке жилистый и юркий Николай вежливо пропустил меня к окну, а сам мигом уселся на то место, которое буквально два часа назад занимал другой Николай со своей сценарной похотью. Они вообще чем-то походили друг на друга, эти двое. Ситуация с именами гостей выходила анекдотическая, и я, стараясь сдержать нервный смех, мысленно разделил и объединил посетителей, обозвав их Николаем Первым и Николаем Вторым. Тем более что первый больше походил на Кровавого.

– К вашим услугам, – усевшись, выговорил я, стараясь выглядеть деловым и приветливым одновременно.

– Сергей, – почти ласково обратился ко мне Николай Второй, – у меня тут вот повесть есть. Степан Арутюнович рекомендовал вас как талантливого сценариста… (В моей душе шевельнулось то самое тёплое чувство, которое неизбежно возникает, когда удаётся незаслуженно хотя бы на время присвоить чужие регалии). Пожалуйста, прочтите. – И Николай Второй дружелюбно протянул мне дурацкую розовую папку, которая являлась сестрой-близняшкой дурацкой розовой папки Николая Первого.

– Читать прямо сейчас? – осторожно осведомился я, имея в виду горький опыт двухчасовой давности.

– Конечно, – кивнул Николай Второй. – У меня времени прям совсем мало. Я в обеденный перерыв к вам забежал. Буквально на минутку. Да вы прочтите, там немного.

– Николай… – Я пытался аккуратно подбирать слова. – А вы расскажите, пожалуйста, кратко о себе. Кто вы? Откуда?

– А зачем? – Тут Николай показал супертрюк: он не перестал дружелюбно и светло улыбаться, но на одну секунду вдруг превратился в очень жёсткого, собранного и лёгкого хищника.

– Ну… эээ… так принято, – дал я задний ход. – Понимаете, когда приходит неизвестный автор, принято спрашивать у него хотя бы… эээ… о вехах его, так сказать, биографии…

Не могу списать этот чудовищный оборот ни на что, кроме как на инфекцию, перешедшую на меня от шефа. Это он, поганец, виноват в том, что я стал говорить так, как не говорит никто.

– Я не могу вам сказать, Сергей, где я работаю, если это то, что вы имеете в виду, – улыбнулся мне Николай Второй. – Я работаю, чтобы обеспечить деятельность государства, как-то так. Если хотите, я вам покажу любую корочку, которая вас убедит.

Тут у меня случилось дежа-антандю. В том смысле, что где-то я эту фразу уже слышал. А ещё через секунду до меня дошло, что эти же слова, только без лёгкости и дружелюбия, произносил Николай Первый. От неожиданности я временно утратил возможность разговаривать и молча взял розовую папку. Она оказалась гораздо более увесистой, чем предыдущая. Я полувытащил кучу страниц, оценил объём и засунул кипу обратно.

– Мне сидеть и читать часа три, – почти не соврал я. – Будете ждать здесь?

На приветливом лице гостя появилось лёгкое разочарование.

– А вы так… эээ… медленно читаете? – протянул он, пытаясь не выдать досады.

– Как могу, – отрезал я, чувствуя себя вольным стрелком хотя бы в области отправления естественных потребностей, вроде чтения.

– Ну хорошо. – Николай Второй впервые проявил некие признаки нерешительности. – Нет, я столько ждать не смогу. Давайте я оставлю, а завтра в это же время зайду.

– Может, просто позвоните? – произнёс я мягко.

– Нет, я зайду. И заберу. И вы, Сергей, – тут гость привстал, – пожалуйста, это никому не показывайте.

У меня у самого украли некоторое количество идей, поэтому к подобным просьбам я отношусь с пониманием.

– А с какой… эээ… целью мне читать? – уточнил я. – Что вы собираетесь сделать с этим материалом?

– Как что? – немного даже опешил Николай Второй. – Это готовый сериал.

Впервые я пожалел о том, что не являюсь женщиной. Причисление меня к женскому полу дало бы мне полное право на полноценную истерику с торжественным обмороком в эндшпиле. Вместо этого, стиснутый гендерными ограничениями, я обменялся с Николаем Вторым прощальной чепухой и рукопожатиями и проводил гостя.

«Да что они, охерели все сегодня?! – закричал некий участок мозга, едва за гостем закрылась дверь. – Они что, хотят, чтобы я спятил?! Ходу отседова! Скорее слить с работы. Иначе, не приведи Господь, придёт третий Николай со своим дурацким синопсисом, и меня точно увезут отсюда в слюнях и смирительной рубашке».

Однако сразу убежать не удалось. Ещё битых два часа я был вынужден делать вид, что работаю. За это время я полностью ознакомился с сегодняшними выпусками четырёх любимых интернет-помоек, сыграл в две простенькие флэш-игры и просмотрел около ста фотографий совершенно голых девушек.

Я счастлив жить в это сраное время. Хотя бы потому, что я – лично я – видел больше вульв, чем все мои предки за всё время существования человечества. Правда, я сильно проигрываю предкам по коэффициенту обладания увиденным. У них, полагаю, этот коэффициент был близок к единице. У меня и моих современников он стремится к нулю – в силу того, что тысячи и тысячи увиденных нами преддверий влагалища являются, большей частью, набором пикселей. Ни хрена никто не мог додуматься – ни Шопенгауэр, ни Фрейд, – что человек будущего будет бесплатно и в охотку наслаждаться миллионами labia minora и labia majora, но почти все эти желанные лабии будут электронными.

Страшно подумать, чем будет гордиться мой прапраправнук.

Наконец сочтя, что приличия соблюдены, я удрал с необыкновенно занятым видом. Мне надо было успеть разобраться с ГАИ, попасть к врачу и съездить на кладбище, потому что памятник на могиле отца ещё даже не заказывался. Я вообще никогда до этого не заказывал надгробия.

На Садовом кольце вместо битого автомобиля меня ждало полное его, автомобиля, отсутствие. Причём, как в нехорошем сне, место, где я оставлял битую машину, не пустовало – там был криво припаркован маленький красный седан. Редко моргая, я с тупым видом зачем-то обошёл красный седан кругом, чувствуя, как внутри холодом обрывается страх. Всякий раз, когда есть основания полагать, что случилось что-то хреновое и неожиданное – вроде угона машины, – мы действуем крайне глупо, не правда ли? Удостоверившись, что глаза меня не обманывают, я запаниковал. Ближайший гаишник с ленивым лицом и жадными прямыми складками у рта ничего не знал. Потом меня осенило, и я набрал сначала номер справочной, а затем службы вурдалаков, которые эвакуируют машины. То есть крадут их на время и на законных основаниях.

Там было всё время занято, а когда трубка вдруг хрипло ответила, ко мне деловито подвалило некое коренастое существо с коричневыми глазами и приличной густой тёмной щетиной.

– У вас тёмный джип такой был, да? Номер такой-то? – извиняющимся и неожиданно высоким тоном осведомилось существо, пытаясь докричаться до меня сквозь шум Садового. Я опешил, и этих секунд хватило, чтобы Служба Законных Краж Автомобилей положила трубку.

– Да! – почти крикнул я. – А он где?

– Уволокли эвакуатором, – сообщило существо, излучая плохо выраженное сожаление пополам с плохо скрываемым удовлетворением. – Да вы не волнуйтесь. Сейчас первые три часа бесплатно. Хотите, я вам помогу? Две тысячи рублей за всё: я вас отвезу прямо на штрафстоянку, всё оплачу. Я там знаю, как быстро сделать.

– А она где, эта штрафстоянка? – машинально бросил я, пытаясь прикинуть, успею ли на кладбище.

– Да на Рябиновой… – прохрипело существо и осеклось. Существо осознало, что оно выдало мне главную тайну и теперь я имею полное финансовое право лихо ополовинить его гонорар.

– Нет, спасибо, – твёрдо произнёс я, поняв, что за машиной съездить я не успею.

– Ну смотри… – Голос существа теперь представлял удивительную смесь тоски и угрозы. – Там быстро-то не получится у тебя…

– Мне на кладбище сначала надо, – отчего-то тихо проговорил я, глядя существу в тёмные глаза.

– А… Ну ладно тогда… – И существо, будто почувствовав наличие за моей спиной превосходящих его тёмных потусторонних сил, исчезло так же быстро и таинственно, как и появилось.

Глава 5

Сегодня судьба, положительно, задалась целью меня изничтожить. Проклиная человечество, я добрался до метро и притиснулся к очередной книжке. От «Волгоградского П.» до кладбища было минут пятнадцать бодрым шагом, насколько я помнил из давних юношеских визитов на фамильную могилу. Однако путь этот проходил мимо мясокомбината имени Анастаса М., о чём я по прошествии лет позабыл. Я, увы, подошёл к мясокомбинату с подветренной стороны. Ветер имени Анастаса М., словно передавая тоскливый и кровавый большевистский привет с того света, пах так, что на глазах выступили слёзы. Когда тухлая струя смрада с территории комбината наконец-то отпустила меня, я поклялся стать вегетарианцем в самый короткий срок.

После зловония мясокомбината, после яростно взрыкивающих дизелем фур, ждущих своей очереди на въезд в источник вони, после наглых котов, прекративших на минуту поедание тухлятины и проводивших меня внимательными взглядами, кладбище показалось самым тихим и уютным местом в округе. Я уже мельком виделся с мастером в свой предыдущий визит. Его звали Амат. Я походил и поспрашивал, но никто не знал, где он.

Амат нашёлся через полчаса бесцельного ожидания у конторы. Кладбище закрывалось в шесть вечера, и я уже боялся, что сегодня потратил время впустую, когда на одной из узких, ведущих к конторе дорожек появился он.

– Здравствуйте, я насчёт надгробия. Меня зовут Сергей. Вы меня помните? – обратился я к нему.

Сухощавый и низкорослый мастер улыбнулся мне как родному:

– Конечно помню, – гортанно выговорил он. – Сейчас пойдём посмотрим могилу. Только я инструменты оставлю. Устал таскать.

Ещё через три минуты мы, не торопясь, шли по направлению к нужному участку. На кладбище, среди мёртвых, так близко к тусклому окошку смерти, как только она разрешает подойти, не разрешая, впрочем, влезать внутрь, я всегда чувствую себя печально, спокойно и славно. Амат всё время улыбался, был крайне дружелюбен, и его неторопливый гортанный голос привёл меня в состояние совершеннейшего умиротворения. По дороге мы с ним дружески беседовали.

– А ты камень какой хочешь? – участливо спрашивал меня слуга Танатоса.

– Чёрный, – ответствовал я, – просто чёрный.

– Вертикальный? – с бесконечным пониманием пытался уточнить коллега Харона.

– Вертикальный, – подтверждал я.

– Ну и правильно, – тут же ободрял меня вассал Анубиса тёплой улыбкой, – какие же памятники горизонтально ставят? Знаешь, такие широкие бывают? Так вот, они неправильные. Мы их телевизорами зовём… А надпись будешь большую делать?

– Нет. Небольшую… – Я словно плыл по волнам приязни, исходящей от могильщика. На кладбище, кроме нас, больше уже никого не было. Мёртвые на сегодня проводили своих живых по домам.

– И правильно, – одобрял меня Амат. – А то, бывает, много пишут. И пишут неправильно в основном.

– А как это, «неправильно»? – переспросил я.

– Пишут не то, – горестно и одновременно лукаво вздохнул Амат, – совсем не то. Вот, смотри… – Он остановился и показал мне на невысокое серое надгробие. – Смотри, вот Петров Виктор Александрович, тысяча девятьсот сорок седьмой – две тысячи пятый, видишь? Да?

– Да, – подтвердил я, глядя на могилу.

– Ну и что ты узнал из его плиты? «От скорбящей вдовы и детей»? Это слишком общая надпись. Она ничего не говорит. Вдова и дети есть почти у всех мужчин, да? И им положено скорбеть. Я бы так ничего о нём и не знал, если бы не проходил мимо могилы тогда, когда там плакала мать Петрова В. А. Понял? Я тогда послушал её и узнал, что, когда он был маленький, он не мог заснуть, если мама не просовывала ему сквозь узкие деревянные прутья кроватки ладонь. Ладонь была сухая, она пахла огуречным рассолом или домашними тряпками, а иногда жаром утюга. И Витенька засыпал, обхватив эту ладонь и дыша в неё. Вот это, мне кажется, надо было писать на обелиске. Это гораздо больше сказало бы о покойном. И заставило бы всех прохожих его, кстати, пожалеть. Или вот, смотри… – Мы прошли ещё несколько рядов; у меня тем временем слёзы подступали к глазам, в горле встал комок, а Амат продолжал: – Вот, например, Прохомьев П. П. Ну и что? Ну написали годы жизни, да? Лучше бы они написали, как в третьем классе он шёл с одноклассником из школы домой, и товарищ его жаловался, что стукнулся коленкой и она сильно сильно болит. А он, тогда ещё не покойный П. П. П., размахнулся для смеху портфелем и со всей силы засветил товарищу по больной коленке так, что тот упал прямо на серый асфальт и горячие слёзы брызнули из глаз. Потому что у него была трещина в коленной чашечке. А Прохомьев П. П., ныне, к счастью, покойный, заржал и убежал. Вот это бы написали, а?

– А откуда ты это знаешь? – оторопел я.

– А не поверишь, тот одноклассник приходил. – И Амат улыбнулся, сверкнув полосой белых зубов. – Приходил на могилу плюнуть. По-настоящему. Я его выгонял отсюда. И пока я выгонял, он мне всё рассказал. Представляешь, да?

Я не представлял. То есть мне было понятно, что человек мог быть в детстве дрянью, это да. Но помнить о таком унижении десятки лет, а потом найти могилу обидчика и плюнуть на неё? Вот это было решительно непонятно…

Я бы, например, скорее на неё нассал.

Мы пришли и остановились. Лицо Амата посерьёзнело. Он кинул несколько быстрых взглядов на оградку и за неё, а потом отрицательно покачал головой:

– Э… Тут, конечно, проблема большая, – донёсся до меня его голос.

Я в целом был готов к тому, что заплатить придётся много. Похоронные хлопоты любовно и ненавязчиво познакомили меня с миром, где деньги берут за всё, где достаточно лишь лёгкого полунамёка, движения брови, чтобы тебя поняли и мигом решили проблему за наличные.

– Вы просто скажите, сколько это будет стоить, – мягко выдал я вежливую фразу, переходя на «вы», чтобы убрать эмоциональный контакт и быстрее перейти к вопросу о взятке.

– Тут не такой вопрос, – коряво и серьёзно ответил Амат, поддержав «выкальную» дистанцию. – Смотрите, чтобы нормальный камень поставить, вам нужно опалубку сделать, да? Ну постамент. А тут не сделаешь никак. – И он показал на старый бордюр, который почти переплёлся с бордюром соседней заброшенной могилы. – Здесь придётся соседний участок трогать тогда, потому что сползло всё немного. А мы не имеем права. Нам согласие владельца нужно обязательно. А так не можем: ни за деньги, никак, понимаете, да?

– А владельца можно найти? – упавшим голосом спросил я.

– Вряд ли, – задумчиво покачал чернявой головой Амат. – Тут могила заброшенная, видите, да? Сюда уже лет двадцать никто не ходит.

– Но мы же только опалубку сделаем, а потом вернём оградку на место. – Я не сдавался. – Я готов за свой счёт, если что, могилу им расчистить и камень получше поставить. Ну как?

– Бесполезно, – не соглашался Амат. – Никто не разрешит. Никто. Закон такой. Даже с управляющим бесполезно говорить. Деньги не возьмёт. Э, зачем ему проблема такая? – Голос Амата становился всё гортаннее. – Когда ему проще участки продавать законно, да? Миллион сто стоит участок. А если тут наследник зайдёт? – Амат кивнул в сторону могилы. – Всё тогда. Выгонят управляющего. И кто будет участки продавать за миллион сто? Другой человек будет, да. Зачем ему это надо?

Я мысленно проклял законодательство, управляющего и наследников соседней могилы, которые забыли о ней, а то и вовсе безответственно перекинулись, не подумав обо мне. Сползло, твою мать! Сползло! Тут с живыми-то не знаешь что делать, а ещё и могилы ползают.

Глава 6

Кладбище, слава тебе господи, закончилось: я вышел за ограду, а Амат лёгким шагом двинул к конторе. Проблему с памятником теперь надо было как-то решать. Я не очень представлял как, поэтому данную скорбную мысль пришлось отложить на потом. Опять метро (огромный крюк, чтобы снова не пройти мимо торжества бактерий имени Анастаса М.). Потом пришлось вылезти на поверхность и ловить машину – до улицы Рябиновой метро мстительно не провели.

Москва вечером, забитая насмерть душными миллионными пробками, выглядит чудовищно. Потоки, потоки, потоки красных огней стоп-сигналов. Они замерли в бессильном ожидании – и те, которые образуют собой большую мерцающую красную реку на Кольце, и те, которые пытаются влиться в этот бессмысленный поток красными дискретными ручейками. Летом над красной рекой стоит дрожащее марево горячего воздуха. Зимой на красную реку валит снег, превращаясь в слякотную жижу. Весной и осенью река обливается дождём. Погода меняется. Пробки – нет. Газете «Вечерняя М.», мне кажется, надо сменить логотип. Сделать его из сотен тысяч бездушных красных огоньков. Пробки – вот что такое вечерняя Москва. И ничего больше.

Город, в котором я родился, превратился в город, в котором неохота даже умирать. Я, например, стоял в пробке час, когда вёз тело отца в крематорий, а потом ещё полтора, когда перевозил его прах из крематория на кладбище. А ведь еще пришлось год возить отца по врачам, а потом, когда они ничего толком сделать не смогли, полтора часа разговаривать с пеплом, оставшимся от отца, в урне, стоящей на том же сиденье, где он ещё месяц назад сидел? Верных три килограмма весит урна вместе с прахом, если кто не знает. Три точно.

День складывался отлично. Пробки, два психа из спецслужб, авария, штрафстоянка, облом на кладбище. Чудесно! Обожаю такие дни. На том свете я первым делом спрошу у Создателя, с какой целью он такие дни творит. Что ему в них? Просто интересно. И это я ещё не успел (и уже не успею сегодня) съездить к врачу. Там бы мне, видимо, сообщат, что то, что я хочу вылечить, не лечится.

На штрафстоянке ничего нового с точки зрения эволюции человечества я не увидел. Я желал встретить бы там высоких юных гурий, облачённых в золотистые хитоны. Пусть бы две из них ублажали меня духовно, ещё две – телесно, а пятая в это время, извиняясь, вымыла языком замызганную эвакуатором машину.

Ничего подобного не случилось. На штрафстоянке гурий не было, зато там получала зарплату весьма своеобразная часть человечества, которая, я уверен, ещё ждёт своего бытописателя. Почему-то этой части совершенно не посвящают строк. Хотя она весьма примечательна, эта часть. Вот, например, попы жгут Джордано Бруно по прозвищу Ноланец. Вот газовые камеры лагерей смерти с их жирным запахом. Вот нож французской гильотины отрезает головы лидеров революции. Вот Гай Юлий Цезарь разгоняет злобное племя сугамбров, готовя свой триумф в Галльской войне. Это, так сказать, общие вехи. Доступные публике.

Но в любом времени в подобном процессе участвуют они. Выполняющие распоряжения. Они собирают дрова для костра, выбирая посуше, а потом деловито описывают имущество Ноланца. Они регулируют форсунки, добиваясь ровной и бесперебойной подачи газа в камеру. Они точат ножи гильотин и занимаются установкой корзин. Они составляют на латыни списки захваченных в полон сугамбрских семей, помечая крестиком имена особо красивых сугамбрих, которые могут вполне пригодиться солдатам и мелким полководцам.

Они не являются инициаторами зла и боли. Они в этом процессе лишь обслуга. В наши дни эти люди работают, например, в московской службе эвакуации транспортных средств.

Отстояв очередь из молчаливых и раздираемых гневом жертв отечественных парковочных традиций, я пообщался сначала с мордатым мужиком, который сверил записи в замызганном журнале, потом с мордатым мужиком, который сделал ксерокопии моих документов (двадцать рублей за листик, меньше доллара, какое счастье!), потом с мордатым мужиком, который выдал мне пропуск на выезд. Последний на этой славной выставке мордатых показал, где стоит машина. Несчастный, битый в зад джип тоскливо покосился на меня грязными фарами. Мне было неловко беспокоить его, но при одной мысли о метро меня затрясло.

Конец вечера я описывать не буду, ладно? Знаете почему? Да потому же, почему, сидя за новогодним столом, трудно вспомнить, что ты делал весь этот год: восемьдесят процентов времени заняла езда по пробкам, а её вспоминать не хочется, правда? А, да – ещё я пытался отодрать намертво приклеенные жёлтые полоски, которыми служители зла опечатали мою машину. Формально эти жёлтые полоски призваны символизировать то, что внутрь моей машины никто не залезал.

Хотите знать верный признак отличия цивилизованной страны от всех прочих? Нет, это не боеготовная армия, не неподкупная полиция и не руководствующийся законом суд – это всё вторичные признаки. Первичным признаком является отдираемость наклеек. Если любую наклейку – магазинный ярлык, складской штрихкод или вот эту жёлтую полоску на дверях опечатанной машины – вам удалось без труда и липких следов снять за две секунды – вы находитесь в сердце цивилизации.

Мои жёлтые полоски не отдирались. Они были приклеены намертво, чтобы проклятый нарушитель федеральных законов ещё месяц мучился угрызениями совести, глядя на жёлтую дрянь и вспоминая, как он, поганец, припарковался не там, где надо.

Такой день, как сегодняшний, был бы неполным без финального аккорда – и я вызвал ГАИ. Приехавший быстро – всего через час! – капитан обошёл мою машину, стоявшую к тому времени уже под домом, и посмотрел на меня:

– Ну и чего? – насмешливо ухмыльнулся он.

Я терпеливо объяснил ситуацию. Она казалась мне вполне житейской. Мне нужна была только справка для страховой компании.

– Справку я вам не дам, – сообщил гаишник.

– Почему?

– Потому что вы переместили транспортное средство с места ДТП.

– Я не перемещал. Машину эвакуировали.

– Не имели права. Претензии к ним.

– Как предъявить претензию?

– Сначала надо оформить ДТП на том месте, откуда они увезли машину.

– Мне съездить туда и вызвать вас на то место?

– Да. Но не меня. Приедет другой инспектор.

– И он мне всё оформит?

– Нет.

– Почему?

– Потому что вы убрали машину с места ДТП.

Я люблю подобные диалоги. Во время этих конверсаций я ощущаю себя частью государства. К сожалению, усталость не позволила мне развить тему так, чтобы ещё хотя бы раза три уткнуться вместе с гаишником в какой-нибудь изящный силлогизм. Вместо этого я грубо рубанул инспектору: «Сколько?» Слуга закона сообщил, что каждый его глаз закроет себя на это нарушение действующего законодательства за полторы тысячи рублей. А глаза у него два, напомнил инспектор, чтобы я не упустил отсутствие у него физических недостатков.

Сумма показалась мне несуразно высокой и поэтому обидной – так что не прошло и десяти минут, как я сидел дома без справки об аварии. В связи с бесплодным днём сегодняшним день завтрашний представлялся невероятно тоскливым.

Чтобы окончательно изгадить настроение, я достал безобразную розовую папочку Николая Второго, улегся в ванну и стал читать…

Спасти Стивена Спилберга

А

«Аист с нами прожил лето,

А зимой гостил он где-то».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Если бы длинного майора не прозвали Аистом ещё раньше, это, ей-богу, сделал бы Стас. Среди прочих майор выделялся разве что огромным, похожим на водопроводное колено шнобелем, худобой и длинными, как жерди, ногами. Последнее было особенно скверно, потому что именно Аист бегал с начинающими диверсантами кроссы. А кроссы эти, друзья мои, я вам доложу, по всему побережью, еженедельно, и весь остров надо обежать, и только потом, когда возвращаешься к исходной точке, разрешают лечь.

Дело, забыл сказать, происходило на острове Русский. От Владивостока рукой подать. Так что добро пожаловать. Ну это в переносном смысле. Поскольку на Русском, в бухте Халулай, Стас парился ни много ни мало как в знаменитой диверсионной школе. А туда посторонних не очень-то пускают.

В принципе Стас Стрельцов ни в какие диверсанты не собирался. Но сначала в военкомат приехал какой-то важный сухопарый офицер-«купец» и отобрал из всей Угрешки одного только Стаса, который затем неделю провёл в какой-то неизвестной ему части и подвергался различным обследованиям, потом с ним долго беседовал второй брюзгливый сухопарый офицер, за ним третий, далее были поезд и та самая учебка. Место знаменитое, что и говорить. Во Владивостоке любой пацан хотел бы на Халулай попасть. Потому что выпускники, если их можно так назвать, из шпаны превращались почти что в суперменов.

Тут уместно сделать небольшой экскурс в историю – раз уж дело и так начинается на рубеже восьмидесятых и девяностых – и вспомнить, что наличие у себя диверсантов и, как следствие, диверсионных школ Советский Союз не то чтобы отрицал, но и особо не афишировал. А между тем диверсанты требовались хотя бы затем, что периодически СССР понадобился кто-нибудь, кто мог бы расшатывать враждебный капиталистический строй физически. И вот был Халулай и были халулаевцы. Дураков туда, кстати, не брали. Дурак – он плохой диверсант. Это была единственная мысль, которая согревала Стаса в те секунды, когда уже «отбой», но ещё не «тревога» и можно поспать хоть пару часов.

Б

«Бегемот разинул рот:

Булки просит бегемот».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Кормили на убой, тут грешить нечего. Хорошо кормили. Но я вам замечу, человека, который раз в неделю обегает остров Русский по, мать его, периметру, хоть чистым жиром корми – он толстым не будет. Даже дедовщины в её исконном понимании не было, потому что и у дедов к закату не оставалось сил. Бег, рукопашка, метание ножей, топоров и бутылок, опять рукопашка, рассказ о типах взрывателей и о том, как листом бумаги отрубить палец, бег, плавание с аквалангом, плавание без акваланга почти на те же расстояния; опять рассказ, только уже о том, как греться без огня и напиться без воды, бег, бесшумный бег… Какая тут дедовщина? Так, зуботычины без особой ненависти. Наоборот, редкий в Советской армии случай – на дедов смотрели с завистью, на дедов смотрели снизу вверх, потому что уж кто-кто мог бы любому ниндзя навешать люлей, так это халулаевский дедушка, который может убить без оружия, сделать мину из пищевой соды и съесть тухлого ежа, найденного в лесу.

Стас поклялся себе, что свалит отсюда при первой возможности. Потом, когда после кроссов перестали отниматься ноги, оказалось, что вроде и ничего, притерпелся. В физподготовке он не блистал, насколько это высказывание вообще относится к тамошним солдатикам. А потом и вовсе появились живые легенды: дедушек начали посылать на «выпускные экзамены», они возвращались и, хотя особо не трепались, все всё знали. А «выпускной» на Халулае был такой: готовили тебя столько времени как самостоятельную боевую силу – покажи, что умеешь. Ночью поднимали по тревоге, совали в самолёт или на корабль и только там объявляли задание. А с собой – ни еды, ни тёплой одежды, ни, к примеру, прибора ночного видения.

Так дёрнули как-то ночью по тревоге четверых, в том числе Стасикового земляка, москвича Воробья – Серёгу Воробьёва. Посадили на катерок бесшумный. Объявили задание – захватить авианесущий крейсер «Новороссийск» (тогда ещё он не был продан Китаю). Так, на секундочку, флагман авианесущего флота. Команда в сотни человек, и это не считая лётчиков и официанток. И сообщить из его, крейсера, радиорубки о выполнении задания. И оставили командиры гоп-компанию на катерке неизвестной конструкции. А он не заведён даже. Воробей со товарищи если и поморщились, так в темноте не было видно. Дальше Серёга пересказывал схематично, как само собой разумеющееся. Ну разобрались, катерок завели. Координаты свои выяснили, соотнесли с координатами «Новороссийска». И потихоньку вперёд, на электрическом ходу, который тогда и в Японии близлежащей не очень ещё прижился. Дошли до «Новороссийска» самым малым, чтобы на радарах не засветиться. Встали поодаль. Нырнули вчетвером. Вынырнули у крейсера. Наверх забрались. Затаились. Затем на пульт управления. Пойди ещё войди, кстати, в эту рубку. Всех, кто там был, связали, своего одного оставили, он изнутри доступ в рубку перекрыл окончательно. Затем кубрики со спящими матросиками задраивать один за другим и часовых снимать стали. Потом один – к капитану, другой – к старпому, третий – в радиорубку. Капитан и старпом о таких игрищах не знали, но в целом догадались, что делать. Особенно их впечатлило количество обезвреженных часовых. Препроводили их к радиостанции под дулами. Вышли в эфир на оговоренной частоте. Объявили о захвате. Капитан и старпом, багровые все, подтвердили, поблагодарили от себя за службу и злобно предложили погостить на судне. Дедушки отказались. Потому что выпускной сдан и можно домой.

В

«Воробей просил ворону

Вызвать волка к телефону».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Этой гордо рассказанной историей Воробей, которого вскоре демобилизовали, сам того не желая, фактически украл у Стаса последнюю надежду на диверсантское будущее. Стас озлобился и затосковал. Воробей рассказывал лихо, где не хватало слов, показывал: как влетели, как вскарабкались, как вязали, какая рожа была у капитана. А Стас только угрюмо кивал. Ему до дембеля было ещё ого-го, но ни физически, ни психологически он, конечно, к подобному готов не был. Да, он не боевой пловец, его нырять под винты не пошлют, но особой злости по отношению к самому себе он не испытывал.

Просто на каком-то этапе понял, что ошиблись психологи. Он не диверсант. Он не сможет толком убивать людей. Он не сумеет каждую секунду в течение десяти лет после дембеля ждать вызова по тревоге и дважды в год ездить в приказном порядке на переподготовку. Он не хочет. Но сбежать с Халулая было стыдно. Можно было объявить о своей физической некондиции, можно было заболеть, в конце концов, но как потом самому себе в глаза смотреть? И Стас остался. И бегал кроссы, рубил листами бумаги толстые серо-зелёные столбики пасты ГОИ, метал ножи и проклинал себя, дурака из интеллигентной семьи, решившего отслужить в армии. Но «выпускной» настал и для него.

Г

«Гриб растёт среди дорожки, —

Голова на тонкой ножке».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Для халулаевца команда «тревога» – что милый сердцу И. П. Павлова условный рефлекс. В том смысле, что срабатывает однозначно: только прогремело в воздухе (хорошо ещё, если просто команда, а не взрывпакет с химикатами), а ты уже слетел шмелём с койки, натянул одёжку, схватил оружие, и только тогда, когда в полной диверсионной – согласно специальности – выкладке предстаешь пред очи начальства, обнаруживаешь, что сердце бешено колотится, а во рту пересохло.

Стаса подняли вот так же. А потом произошло то, чего он не совсем ожидал. Была ещё зима, конец зимы, если быть точным, и до «выпускного» ему было далековато. Тем не менее уже в самолёте, где они оказались вдвоём с погодком Русланом-Кабардой, стало понятно, что это именно «выпускной» и есть. Досрочно. Очень мило. Гудели винты, шли минуты и часы, а сопровождающие молчали. Стас начал нервничать. Ни задания, ни карт, ни координат – ничего. Только и есть при себе, что фляжка, нож, да компас в часах. Сопровождающие даже не курили – просто молча сидели в тускло освещённом гулком брюхе транспортника и, кажется, дремали. Время Стас, правда, по привычке засёк, и чем дальше – тем больше изумлялся. Судя по всему, если самолёт не кружил на месте, их должны были транспортировать чуть ли не в Китай. Вообще-то, если в Китай, то пора бы и дать инструкции. А то при посадке начнет трясти и толком карту не рассмотришь.

Но у сопровождающих, оказывается, были свои резоны. Торопиться с инструктажем им было совершенно ни к чему. Один из них встал, разминая затёкшее тело, прошёл в голову самолёта, вернулся и бросил перед Стасом и Русланом два тючка. В тусклом свете самолётных лампочек Стас узнал парашют. Нацепил, зашнуровался без вопросов. Другой сопровождающий тоже поднялся, прошёл в кабину пилотов, через две минуты вернулся, встал у люка, взялся за рукоятку и поманил Стаса с Кабардой. Они подошли к люку.

«Задача – вернуться к месту дислокации части», – почти не разжимая губ сказал провожатый и приглашающе открыл люк.

Рывок, ещё рывок – и два огромных тёмных гриба развернулись на фоне смутного силуэта улетающего самолета.

Д

«Дятел жил в дупле пустом,

Дуб долбил, как долотом».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

И тут, пока два ошарашенных диверсанта парят в ночном ледяном воздухе, опять следует сделать небольшое отступление. По поводу подобных миссий их, в принципе, инструктировали на теоретических занятиях. Рассказывали, что можно, а что нельзя. Так вот, разрешались мелкие кражи в магазинах (с последующим обязательным отчётом, чтобы государство могло возместить или списать убытки). Можно было нарушать ряд статей Уголовного кодекса – угонять автотранспорт, причинять лёгкие телесные повреждения и т. д. и т. п. Но! Диверсант должен был помнить, что он сам по себе. И учитывать, что за подобные грешки его может начать ловить милиция. И тут уж выкручивайся как хочешь. В крайнем случае – если уж повяжут – можно сообщить номер вымышленной части, откуда якобы дезертировал. А там тебя по инстанциям передадут на Халулай. Бывали такие случаи. Позор для тех, кто диверсантов готовил. Случалось, правда, и другое – человек умудрялся из-под ареста сбежать, себя не назвав, и всё-таки добраться до части самостоятельно, милиционерам на посрамление, а себе на славу.

Всё это Стас быстренько прокрутил в уме, пока летел. Удивило его только то, что обычного удара при приземлении он не почувствовал. Стас с головой провалился в таёжный снег.

О дальнейшем он рассказывал неохотно и схематически. О том, как закапывал парашют. О том, как обнаружил на положенном месте, на задней стенке парашютного ранца, специальные, для них, диверсантов, сделанные, короткие складные лыжи. О том, как барахтался в снегу, пытаясь выбраться. И как выбрался, не имея ни малейшего представления о том, где он находится.

В таких случаях любой человек попробует осмотреться. Беззвучно матерясь, Стас полез на ближайшее дерево, на которое смог взобраться. Снег валился с веток ему на голову, засыпал лицо, таял. Стасу оставалось долезть совсем немного до верхушки, но крепкие ветки кончились. От злости он был готов сгрызть чёртово дерево зубами, и тут, к счастью, нащупал маленькое дупло, куда как раз могла ступить, разрешите так выразиться, нога человека. В самом прямом смысле. Дупло и спасло. Он оттолкнулся, подтянулся, оказался на верху и увидел, слава богу, где-то огонёк.

Высадили не на Луну – и на том спасибо.

Потом он выбрался на зимник, чтобы пройти, не оставляя за собой особых следов, и скользящим ровным шагом добрался до огонька, который горел у какой-то базы. В нее-то и упирался зимник.

Дальнейшее Стас рассказывал с ещё большей неохотой, поэтому и я ничего приукрашивать не буду. Рассказывал он о том, как обнаружил заведённые лесовозы, чадящие соляркой даже безлюдной ночью. О том, как слышал волчий вой. О том, как почти уже пригрел себе местечко в укромном уголке лесовозной рамы, где его бы никто не нашёл. И о том, как выдала его собачка. Проклятая зверюга то ли услышала всё-таки его слабую возню, то ли унюхала что-то незнакомое – но только собачка эта таёжная была не из пугливых и поэтому смело рванула поближе к опасности.

С собачкой Стас справился, кстати, но об этом позже.

А утром лесовозы отправились куда-то сквозь тайгу, вывезли Стаса к жилью, и на перекладных, не брезгуя знакомством с одинокими бабами, воровством (всё фиксировал для отчёта!), сумасшедшими кроссами, погоней за медленно идущими поездами, враньём дальнобойщикам, – он добрался-таки до родной базы, где его ждали с большим нетерпением.

Стас сдал свой «выпускной», приобретя при этом окончательную и неповторимую ненависть ко всем особенностям диверсантского труда. А последнюю каплю добавила собачка. Стас, вероятно, всё-таки кому-то проболтался. А может быть, проболтался врач. Иначе товарищи не смогли бы узнать, что Стасу пришлось собачку задушить, при этом несильно поранившись, и спрятать, чтобы утром ни у кого не возникло вопросов. Но в процессе, так сказать, борьбы, часть насекомых с собачки успела-таки перепрыгнуть на упругое диверсантское тело, которое Стас привык считать своей собственностью. И не бешеный бег, не одуряющая усталость и не запредельная нервотрёпка мучили его все те недели, пока он добирался до Халулая. Его замучили именно те вонючие блохи, вши, клопы или кто там ещё. К моменту возвращения они обжились и искусали его до такой степени, что Стас исчесал себя местами в кровь и только запоздалое врачебное вмешательство избавило его от мучений.

А тут ещё кто-то вспомнил про его неудобоваримое отчество – Эдуардович, и с тех пор к нему навеки приклеилась звонкая бактериологическая кличка Сэс.

Е

«Ель на ёжика похожа:

Ёж в иголках, ёлка – тоже».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

К сладостному моменту дембеля Стас сделался настолько неприятным в общении, что эту перемену подметили не только братки-сослуживцы, но и кадровики. А после дембеля у нормального халулаевца было две дороги.

Первая – консервация. Человек отправлялся на гражданку, его поступали в вуз или помогали ему с профессией, и жил он себе тихо-мирно студентом или работал там тренером в школе. Он женился, заводил детей, но два раза в год была переподготовка, да и сдёрнуть могли на задание в любую секунду. Дорога вторая лежала прямиком в КГБ, который впоследствии стал ещё чем-то, а потом ФСБ. При этом переподготовку никто не отменял, но человек хотя бы работал по уже имеющейся специальности, не выходя из, скажем так, структуры.

Кадровики – люди тёртые, они понимали, что в случае консервации Стрельцова они могут и потерять. Энтузиазм у него пропал. А не затем государство тратило деньги, чтобы сержант Стрельцов С. Э. не явился, скажем, на сборы в связи с обострением перитонита. Энтузиазм необходимо было освежить, и поэтому его сунули в госбез. Но, что интересно, в психологической закрытой характеристике понаписали такого, что уже в ГБ за голову взялись – куда его деть-то? Все диверсионные штаты укомплектованы. Таких специалистов много. А парень с гонором («борзый» – по-латыни), в компьютерном отделе сидеть платы спиртом протирать не станет.

И тут кого-то осенило. Как раз в ГБ новая служба маленькая образовывалась. Отдел по борьбе с видеопиратами, с контрафактной, как её сейчас называют, продукцией. Следует отметить уникальность ситуации: легального видео в стране в те времена не было вообще. Весь СССР поголовно крутил у себя дома на «Электронике-12» истёртые тряпочные копии. Переводчики, они же дикторы, изменив свой голос в сторону гнусавости – Володарский, Горчаков, Михалёв, – становились легендой и были более популярны в стране, чем, скажем, когда-то товарищ Пельше, член Политбюро.

И вот с этим со всем отделу предлагалось побороться. То есть, фактически, побороться со страной. Так что с чего начинать и что делать, не знал никто. В том числе и Стас Стрельцов, которому эту почётную службу вменили в обязанность.

Ж

«Жук упал и встать не может.

Ждёт он, кто ему поможет».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Начинали плохо, чего уж там говорить. По-идиотски начинали. Проводили какие-то выборочные изъятия плёнок у кого-то, напирая на антисоветчину. Конфисковывали имущество каких-то мелких видеостудий, где пресловутых магнитофонов «Электроника-12» было всего лишь несколько десятков. Кого-то арестовывали. Кого-то выпускали. Нашли, разумеется, и кое-кого из легендарных переводчиков, но этот народец оказался упёртым и на понт не брался. Да, перевожу вот для себя американское видео. Ну и что? Кто его потом тиражирует, не знаю. Кто даёт кассеты, не скажу, потому что это родственники, а я, согласно закону, против них свидетельствовать не обязан. И вообще, я ничего не нарушаю и ничем не торгую. Сижу себе дома, бубню в микрофон. Кому какое дело?

В общем, направление было настолько бесперспективным и бесперспективность эта была так очевидна, что мимо Стаса, мучительно старавшегося хотя бы разобраться в пиратской видеореальности, практически незаметно проскользнули известные политические изменения девяносто первого года. Он, хоть и был гэбэшником, узнал о перестановках, только вернувшись из полуродного Владивостока, где проводил очередную бесполезную операцию изъятия. А перестановки на уровне его отдела заключались вот в чём: начальника за поддержку ГКЧП тихонько убрали, а Стаса, повысив ещё и в звании, собрались назначить на его место. К счастью, он почуял, чем всё может закончиться, и взял быка за рога. Наконец-то хоть что-то можно было изменить – исходя из того, что всякая беготня и прочие физические действия осточертели ещё в армии. Он больше любил думать головой.

Созванные дружки-аналитики корпели не одну ночь. Стас вообще не спал, а только чирикал что-то на бумажках и стукал по клавишам допотопного калькулятора, тоже, кажется, «Электроники». Плодом этих бдений и мучений было предложение настолько неожиданное и наглое, что рассматривавшее его начальство даже сразу не нашлось что сказать.

З

«Звёзды видели мы днём

За рекою, над Кремлём…»

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

А предложение было такое. Стас увольняется из органов и в качестве частного лица создаёт собственную параллельную «пиратскую» структуру. Полноценную, гигантскую, обслуживающую весь цикл «от» и «до». Задача – сделать структуру главным видеопиратом страны. Замкнуть на себя максимальное количество нелегальщины, идущей из-за рубежа. Подмять и уничтожить крупных конкурентов.

И затем, на каком-то финальном этапе, по приказу свыше взять и остановиться. Одним махом уничтожив всё пиратство в своём лице как таковое. Для этого нужно совсем немного. Стас, собственно, сразу оговорился, что действовать он будет на свой страх и риск. Ему нужно было одно – это понятие тогда, в начале девяностых, как раз начало прочно укрепляться в умах населения – крыша. Прочная гэбэшная крыша. Чтобы быть спокойным за тыл. А за передовой он проследит сам.

Начальство искренне охренело. Операция предполагалась столь долгосрочная и дерзкая, нарушающая такое количество писаных и неписаных законов, что казалась обречённой на успех. К тому же она была так по-шпионски привлекательна, так похожа на какой-нибудь пиратский же фильм, что её не отвергли сразу. КГБ вообще всегда любил создавать параллельные структуры. А поскольку время было весьма и весьма смутное – девяносто первый год уже прошёл, а девяносто третий ещё не наступил, – начальство, предполагая некую временную ограниченность собственной карьеры, посоветовалось с ещё более высшим начальством и дало добро.

Стаса «выперли» с деликатной формулировкой «по собственному желанию» и помогли взять денег взаймы. В собственных базах данных нашлись и бухгалтеры, и прочие штатные единицы. И уволенный из органов Сэс, Станислав Эдуардович Стрельцов, стал официальным видеопиратом. Спецоперация началась.

И

«Иней лёг на ветви ели,

Иглы за ночь побелели».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

В ту первую зиму Стас потрудился весьма плодотворно. Он купил аппаратуру. Он ездил по каким-то злачным обледеневшим толкучкам и договаривался с людьми. Он искал поставщиков, сбытчиков, видеокассеты и какие-то шнуры, которых в стране было не достать днём с огнём. Он дважды дрался насмерть со шпаной – предвестниками бандитов, – охранявшей видеоточки. Ездил по видеосалонам. Вошёл в доверие к переводчикам. Тиражировал чужое видео для таких же пиратов. И наконец, к весне, когда он уже начинал было слегка отчаиваться, ему удалось удачно купить первый собственный краденый фильм, а сразу за ним – второй.

Работа закипела. Нелегальность происходящего придавала всему делу сумасшедший темп и военную конспиративность, а сознание того, что для высокого руководства это всего лишь одна из спецопераций, наполняла Стаса каким-то подобием спокойствия. Однако правила были как в Халулае – если уж попадёшься, то сам и выпутывайся. Поэтому он научился давать взятки ментам и разговаривать с блатными. Он узнал, насколько коротким может быть путь доставки «тряпочных» копий прямо из США. Он выяснил, сколько народу готово красть для него ещё и копии старых отечественных лент с «Мосфильма» и Одесской киностудии. Он матерел на глазах.

К

«Кот ловил мышей и крыс.

Кролик лист капустный грыз».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Однако до полноценного королевства было ещё далеко. Сэс и не представлял себе, с каким количеством проблем ему придётся столкнуться. Тираж первых фильмов разошёлся быстро, но у Стаса не было собственного сбыта, и на чужой рознице он терял деньги. Он знал – по отдельности – и тех, кто привозит картины из Штатов, и тех, кто может помочь с допечаткой тиража, и оптовиков, которые забирали у него фильмы, уже готовые для продажи. Но каждый занимался своим делом. И Стасу никак не удавалось смотать все нити в один, собственный, клубок.

Пришлось начать создавать цепочку сбыта самостоятельно. Это было ларёчно-лоточное время: на главных московских «точках» – Горбушке и Кузнецком – были куплены за немалые деньги места. На эти лотки приходилось брать и чужую, естественно, продукцию, но теперь Стасу было о чём договариваться с коллегами: он продавал их фильмы, они – его. Потом настала очередь ларьков. Стас открывал один ларёк за другим на вокзалах и в аэропортах. Сами по себе ларьки стоили недорого, но львиная доля денег уходила на взятки чиновникам. С бандитами, к счастью, проблем не было – Стас уже настолько навострился разговаривать на их языке, что в первые же минуты ставил собеседника на место, а если тот продолжал упорствовать, в дело вступала родная Стасовская контора, пресловутая крыша. Однако её услугами он пользовался не так часто. Само наличие ФСБ за спиной давало ему репутацию, достаточную для человека, с которым есть смысл договариваться и сотрудничать, а не воевать. А на каком-то этапе Стас сообразил, что глупо пользоваться такой крышей в одиночку, когда можно без особого труда пополнить империю новыми вассалами. И начал перетаскивать к себе под крыло различные мелкие студии, мотивируя это необходимостью защиты от внешних врагов. Так во владение Сэса поступило довольно много торговых точек и видеосалонов, и, что самое главное, ему удалось заманить к себе под крышу знакомого пирата по кличке Кролик, особо пострадавшего от ненасытных бандюг. У Кролика, прозванного так за вечно красные от мониторов глаза, помимо традиционного высшего образования и собственной разветвлённой сети сбыта, было главное – то, чего так не хватало Стасу, – выход на одну из киностудий США.

Кролик не успел догрызть капустный лист – Стас прибрал его американский контакт вместе с его бизнесом.

Л

«Лодки по морю плывут,

Люди вёслами гребут».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Поездка в Америку напрашивалась сама собой. Ещё с доперестроечных времён там ошивалось неимоверное количество соотечественников, и их число всё время росло. Перебравшись через океан, Стас и там развил бурную деятельность и преуспел. Человечек Кролика мог помогать только на одной студии, «Юнивёрсал», где, собственно, и трудился каким-то там помощником режиссёра монтажа. Стасу этого было мало. За три месяца нахождения в благословенных Штатах он успешно завербовал людей из «Коламбия», «Дисней», «20-й век Фокс» и нескольких студий помельче. Фээсбэшные кураторы программы только крякали, когда видели в отчётах суммы, которыми Сэс с лёгкостью манипулировал. Такие кредиты мог брать только человек, отдававший себе отчёт в том, что в случае неблагоприятного исхода его физическая подготовка позволит ему вернуться на родину вплавь.

Дело пошло и на этом континенте. Завербованные Стасом люди крали копии фильмов отовсюду. Ленты уплывали из проявочных, с монтажных столов, из звуковых студий, из просмотровых залов. Их переснимали на только появившуюся тогда цифру и копировали химически. Две монтажные в Москве работали не переставая, собирая американские картины из украденных фрагментов. При этом зритель российский видел зачастую вариант, отличный от того, что впоследствии видели зрители по всему миру. И вариант иногда гораздо более смелый – все похабные шутки известных актёров и голые груди известных актрис шли в дело.

Поскольку линия доставки была налажена, Стасу больше не приходилось ломать голову, каким материалом заполнять собственные тиражные шарашки. Кассеты клепались десятками и сотнями тысяч. У Сэса появились партнёры в Питере, Омске, Новосибирске, Казани, Уфе, Красноярске; его тиражи расходились на ура в Прибалтике и Казахстане.

И именно этот его размах, разумеется, и стал проблемой.

М

«Мёд в лесу медведь нашёл, —

Мало мёду, много пчёл».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Даже у западных бандитов, так сказать, гангстеров, конкуренция – понятие весьма условное. Точнее, конкуренция наличествует, но только параллельно с другим понятием – раздел сфер влияния. То есть если какой-нибудь местный дон получает большую прибыль именно от продажи проституток в Квинсе – то изволь, занимайся, но только проституками, и только в Квинсе. Во-первых, Стас нарушил это неписаное правило и нагло попёр на территорию конкурентов. Став действительно одним из главных видеопиратов страны, он лишил тем самым бизнеса многих людей помельче. Люди возмутились. И ему пришлось отбиваться вовсю. Служба безопасности сбилась с ног, перехватывая, перекупая или уничтожая киллеров, посланных по его, Стасову, душу. Наблюдающие на местах обмозолили языки и пальцы, договариваясь с милицией и отсчитывая тем купюры. Стасово превосходство время от времени выливалось в совершенно киношные картины разборок с тонированными «девятками» и джипами, бритоголовыми спортсменами, бейсбольными битами и автоматами Калашникова. Время от времени эти выяснения отношений затихали, но только затем, чтобы вспыхнуть в другом месте и с новой силой.

А во-вторых, Стас полез на уже совсем запретную территорию – в легальную зону. Дело в том, что любой отечественный видеопират рано или поздно выходил из детского возраста банальных краж, организовывал легальную студию и мало-помалу переводил часть своих тиражей из тьмы на свет божий, под бдительное око государства. Нет, конечно, такие люди по-прежнему не брезговали леваком. Но доля левака в общем объёме продаж уменьшалась. Оказалось, что при начальном заработанном капитале можно вести вполне легальную и тихую жизнь порядочного видеодистрибьютора. На хлеб с Мальдивами хватает. Стас же сделал то, чего не должен был делать, – он выпускал фильмы, права на которые были уже куплены в России. Тем самым он наступал не столько на горло песне голливудской студии-мэйджора, сколько лишал честного заработка своих же соотечественников.

И Стаса всё-таки допекли. Потери больших дистрибьюторов стали весьма велики. И вот однажды, придя домой, он обнаружил прямо в видеомагнитофоне странную кассету. Рекламный трейлер боевика, записанный на этой плёнке, он знал, поскольку сам в своё время украл и растиражировал этот самый боевик. Только звук был отличным от оригинала. На протяжении трёх минут неизвестные люди информировали Стаса в художественной форме, чего он делать не должен. К моменту, когда Стас досмотрел фильм, из него чуть ли не капала желчь. Он даже не стал выяснять, откуда кассета появилась в его охраняемом доме. Война так война.

Н

«Носорог бодает рогом.

Не шутите с носорогом!»

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Стас перешёл на осадное положение. Его никто не видел, никто не мог найти, а номер мобильного телефона у него менялся каждый день. Сэс, с одной стороны, понимал, что игру надо прекращать, а затянувшуюся операцию заканчивать. Но, с другой стороны, поступок конкурентов был настолько наглым, насколько его халулаевская душа вытерпеть не могла. Почти три месяца Стас не появлялся на людях. Ответный удар был сокрушительным.

Сэс создал и зарегистрировал легальную студию под названием «БлокБастард» (к этому времени он уже начал получать удовольствие от игры английских слов). Едва получив новость о создании студии, конкуренты тут же узнали вторую – и оказались на грани инфаркта. Оказалось, что «БлокБастард» умудрился получить легальные видеоправа на такое количество фильмов, что понять толком, каким образом это студии удалось, было невозможно. Стас не терял времени даром. В его распоряжении были новые ленты. На другие картины он приобрёл права, которые когда-то принадлежали уже умершим или разорившимся людям. Его договорённости с некоторыми студиями были признаны вопиющими, так как студии эти расторгли прежние контракты со Стасовскими конкурентами, выплатили неустойку и теперь работали только с «БлокБастардом». Это был торнадо, смерч, который подмёл все сусеки. Все спорные юридические моменты Стасом были учтены. Он побил конкурентов легально, на их собственном поле. А поскольку и нелегальное видео им благополучно продолжало выпускаться, Сэс в одночасье стал лидером видеорынка. И счёл этот момент подходящим для того, чтобы выйти из игры.

О

«Ослик был сегодня зол:

Он узнал, что он осёл».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Раз операция началась по всей форме, так и закончиться должна была соответствующе. Этой мыслью руководствовался Стас, отправляясь на Лубянку к нынешнему незнакомому руководству. Как оказалось, новое незнакомое руководство об операции не знает практически ни черта. Бывает такое в спецслужбах. История давняя, тёмная – поэтому пришлось Стасу ехать домой и возвращаться через пару дней, когда были найдены и подняты требуемые секретные документы. Теперь, когда начальство ввело само себя в курс дела, Стас выступил с короткой программной речью. Всё-таки, как один из основателей нелегального, а теперь и легального видеобизнеса, он имел право на некоторые умозаключения. Речь его была холодна и точна.

Стас указал руководству на то, что структура выстроена и её можно закрывать любым способом, на который способен нынешний Уголовный кодекс. Более того, имеющейся информации – о технологиях, цепочках и конкурентах – хватит ещё на десяток кодексов. Так что пересажать можно всех. Но Стас тут же подпортил впечатление от собственного красноречия, указав на одну-единственную проблему. Дело в том, сказал он, что структуры-то мы закроем, а вот пиратство вряд ли искореним. Потому что видеопираты, злостные контрафактники, вообще неискоренимы. В принципе. Потому что они предлагают кинофильмы зрителю раньше, чем это могут сделать легалы. Потому что они продают конечный продукт дешевле, чем легалы. Потому что они могут выбирать самые успешные фильмы – а легалы повязаны договорами с конкретными студиями и ни шагу не могут сделать вправо-влево. Наконец, потому что они не связаны различными бредовыми условностями, вроде полноценной актёрской озвучки, каковая зачастую существенно ухудшает смысл оригинала. И могут себе позволить озвучить фильм по привычке одним гнусавым переводчиком, даром что Володарский и компания отошли от дел. Есть у нас, мол, и другие люди, которые язык знают хорошо, а гайморитом в детстве тоже многие переболели в связи с хреновым медобслуживанием детей школьного возраста. Так что гнусавых переводчиков, способных озвучить фильм практически за один присест, хватает. И это гораздо технологичнее, чем устраивать дорогостоящий изнурительный кастинг, согласовывать голоса дубля со студией-производителем, а потом долго и нудно накладывать текст на картинку. Короче, есть и другие подобные факторы, и их предостаточно. К тому же, заметим, на носу конец девяностых, уже появляется какой-никакой рынок DVD, и тут пираты знают, чем взять публику: на «левых» дисках, например, отсутствует столь бесящая всех начальная реклама…

Стас распинался бы до бесконечности – всё-таки предмет он освоил в совершенстве, – но тут начальство его прервало. Видите ли, говорят, товарищ Стрельцов, ваши предложения по прекращению операции довольно осмысленны и хорошо мотивированы. Однако мы считаем нецелесообразным действовать по намеченному ранее плану. И именно ваш пример убедил нас в нашей же правоте. Давайте-ка вы, уважаемый, переводите весь бизнес на законные рельсы – к тому же вы сделали первые шаги в этом направлении, – а там мы посмотрим, что будет. Не исключено, что бороться с пиратами вам придётся их же методами. То есть бить их в цене и в скорости. Короче, операция продолжается. К тому же вы приносите такие доходы казне, что, если мы всю вашу шарашку вот так вот просто прикроем, наверху нас не поймут. Так что до получения дальнейших приказаний действуйте в том же духе. Верной дорогой идёте, товарищ Стрельцов.

П

«Панцирь носит черепаха,

Прячет голову от страха».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Из здания Стас выходил в таком настроении, что чуть не укусил часового на входе. А затем пришла растерянность, что не очень приветствуется у диверсантов, пусть даже бывших. Стас понятия не имел, что делать дальше. Получилось, что финиш – вовсе не финиш, что финиша в этих соревнованиях вообще не предусмотрено, что гнался и дрался он зазря. Мол, спасибо, пробежал марафон, молодец, давай-ка теперь беги дальше. А мы пока тут подумаем, когда и как тебе остановиться. Выходило, что жуткая многолетняя нервотрёпка на пределе сил была не нужна и бесполезна. И под вечер Стас этим самобичеванием и вовсе довёл себя до такого состояния, что упало давление, чего не бывало отродясь. Голова гудела, сердце бухало в ушах, руки-ноги заледенели. Все признаки дистонии и связанного с ней панического страха.

Состояние было для него столь непривычным, что Стас испугался всерьёз и на остатках воли уехал. Никто и не знал куда. Он просто исчез. А объявился только через три месяца с небольшим. «БлокБастард» никуда за это время не делся и даже принёс кое-какую прибыль уже сам по себе, без непосредственного участия владельца.

Р

«Роет землю серый крот —

Разоряет огород».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Где он был, так никто и не узнал, однако за время отсутствия Сэс заметно успокоился, хотя и ничуть не загорел. После возвращения немногие видевшие его подметили в нем странную перемену – он, если можно так выразиться, переуспокоился. То есть если раньше эмоции у него вызывал хотя бы бизнес, то после отпуска Стас вообще перестал эмоционально реагировать на происходящее. Он выглядел так, будто провёл три месяца в клинике по удалению нервов. Плохие и хорошие новости воспринимались одинаково мерным покачиванием головы. Распоряжения отдавались тихим и ровным голосом.

И одно из этих распоряжений гласило: отправить письмо в студию «Дримуоркс» на имя хозяина, самого Стивена Спилберга. Более того, не только отправить, но и лично обеспечить доставку адресату. О содержании письма не знал никто. Стас писал его сам. Он начал претворять в жизнь указания руководства. Быстрее так быстрее, дешевле так дешевле.

В результате самое чудовищное письмо из всех, когда-либо полученных Спилбергом, гласило, что некая российская компания (о легальном «БлокБастарде», разумеется, не шло и речи) предлагает ему сотрудничество на её условиях. А условия вот какие: ей, компании, известно, что режиссёр и продюсер Спилберг работает над весьма ожидаемой публикой картиной. Ей, компании, известно, что картина будет окончательно готова примерно через два месяца, а мировая премьера состоится через четыре. Так вот она, компания, хотела бы получить от С. Спилберга права на прокат этой картины: а) вчетверо дешевле принятого; б) за месяц до мировой премьеры. В этом случае компания обязуется проследить за тем, чтобы утечка материала до официальной премьеры была исключена, и обеспечить полноценный прокат фильма в России, Восточной Европе и странах Балтии.

Знаменитый продюсер поступил так, как поступил бы любой здравомыслящий человек, столкнувшись с невнятными угрозами малообразованной шпаны. Он попросту проигнорировал письмо, отдав его в собственную службу безопасности. Результатом бездействия стало второе письмо. В нём указывалось на то, что молчание продюсера Спилберга пока что расценивается как отказ от весьма соблазнительного предложения. Так вот, она, компания, хотела бы предупредить, что в случае если он действительно отказывается, то компания будет вынуждена обойтись без Ст. Сп. А именно, она выпустит картину Спилберга в оговоренных регионах в указанные сроки. Так что уважаемый режиссёр ещё вполне может успеть решить – садиться ли ему в этот прибыльный поезд или просто помахать платочком последнему вагону с перрона.

Спилберг обратился в ФБР, и это было не лучшее из того, что он мог сделать. Он просто не знал обстоятельств жизни Стаса. ФБР, разумеется, приняло к сердцу проблемы киносимвола нации, попыталась выйти на авторов писем (след не нашёлся) и обеспечило режим суперохраны ленты на всё время, оставшееся до её выпуска, чтобы исключить вмешательство «кротов». Это не спасло картину. Её украли точно в срок.

С

«Спит спокойно старый слон —

Стоя спать умеет он».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Стас сдержал слово. Фильм вышел на видео и DVD ровно за месяц до мировой премьеры в России и Прибалтике. Затем в Европе. Затем, словно решив добить несчастного продюсера, Сэс хладнокровно разместил отдельные сцены в Интернете. Спилберг, по примерным подсчётам, потерял на отказе сотрудничать около тридцати миллионов. Стас спокойно подсчитал собственную прибыль и выяснил, что она не так уж и велика – слишком много было потрачено на подкуп, безопасность и массированное производство. Но дело было сделано. На третье письмо Спилберг ответил согласием, разве что чуть улучшил в свою пользу условия. Но в любом случае следующая его картина была у Стаса в кармане.

Т

«Таракан живёт за печкой, —

То-то тёплое местечко!»

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Беспрецедентный договор стал притчей во языцех в тесных продюсерских кругах. Сэс почти беспрепятственно получал то, что хотел. Он добился цели – легальное видео в России теперь выходило практически сразу после кинопремьеры (неделя-другая для блокбастера не в счёт), наконец-то обрело качество оригинала и стоило дёшево.

Разумеется, такая ситуация долго длиться не могла. Самим своим существованием структура Стаса ставила под угрозу весь сложившийся мировой кинопорядок. Так же как и, скажем, изобретение нового доступного и дешёвого топлива обвалило бы всю мировую экономику и политику, построенную не в последнюю очередь на нефти. Человечество просто не готово к тому, что всё будет хорошо. Поэтому за Стаса принялись всерьёз. Чтобы всё было хорошо.

У

«Ученик учил уроки —

У него в чернилах щёки».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Уроки, преподанные Стасом некоторым голливудским продюсерам, были с благодарностью восприняты не только ими самими, но и соответствующими силовыми ведомствами. ФБР, начавшее разработку неведомого и жутковатого российского пирата, учло все сделанные им шаги и предположило, что операцию по устрашению Спилберга проводил человек, работающий или работавший в спецслужбах. Уж слишком всё прошло без сучка без задоринки. Фэбээровцы подключили к делу заокеанских коллег и стали устанавливать личности.

К чести Стаса следует сказать, что личности долго не устанавливались. ФБР удалось найти несколько фирм, по цепочке, последовательно передающих друг другу информацию, деньги, киноплёнки, видеоленты. Но поймать кого-либо нахрапом не получалось. Фирмы вообще зачастую состояли из одинокой девушки, сидящей перед компьютером рядом с телефоном. ФБР пыталось внедрить в сеть своих людей или выступить в роли заказчика – но внедрение проходило скверно, а максимум, чего удавалось добиться в роли заказчика, так это ареста конкретного тиража вместе с конкретным продавцом. При этом на расспросах и допросах все подозреваемые молчали как рыбы, брали вину на себя или называли несуществующие адреса и номера телефонов, при этом мамой клянясь в собственной искренности. К тому же ФБР не подозревало о том, что и оно стало невольным участником начатой ещё в советское время спецоперации «Долой видеопиратство». То есть помощь российских коллег из ФСБ до поры до времени была странной и минимальной.

Но то ли что-то заподозрив, то ли просто следуя установленной процедуре, ФБР вышло на правительственный уровень. Команда о сотрудничестве с американцами прошла по высшим инстанциям и стала приказом. Начальники, знавшие о спецоперации, не будь дураками, тут же вызвали к себе Стаса. И поставили его перед фактом. Дело, мол, зашло так далеко, что никак нельзя теперь допустить выяснения всех обстоятельств. Спецоперация заканчивается. Документы, связанные с ней, уничтожаются. Стас должен иметь в виду, что про аббревиатуру ФСБ ему придётся забыть. Пусть выкручивается сам – напомнили ему условия давнего договора.

Стас вышел из здания и с удивлением обнаружил, что оно вызывает у него ещё более сильные отрицательные эмоции, даже по сравнению с предыдущим разом.

Э

«Эта кнопка и шнурок —

Электрический звонок».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Вот так звоночек прозвенел для Стаса в самом буквальном смысле слова. Сэс пришёл в состояние некоей усталой растерянности. Стало ясно, что государство, когда-то пославшее Стаса на операцию, медленно развернёт жерла пушек теперь уже в его сторону и будет готово выстрелить. Государству в лице спецслужб Стас стал не нужен и опасен.

Дело перешло в разряд политических, и те, кто был сам не прочь владеть главным лакомым пиратским куском, приготовились занять Стасово место. А одиночку-магната Стрельцова следовало схватить и закатать по полной программе, выказав зарубежным партнёрам готовность бороться с любым проявлением воровства интеллектуального имущества.

Стас успел понять, что его попросту сдали. Но упредить систему не успел. Он устал, очень устал. Диверсантское чутьё уже притупилось. Желания работать не было, а было только желание лечь в теньке и полежать. Его жизнь зависела от одного – сможет ли он расслышать второй звоночек в смутном гуле происходящего.

Ю

«Юнга – будущий матрос —

Южных рыбок нам привёз».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

Потом немногие посвящённые долго спорили, удалось бы Сэсу выкрутиться самому? И сходились на том, что, может быть, и нет. Но Стаса всё-таки предупредили о грядущем задержании.

Кто предупредил – так и осталось неизвестным. Скорее всего, кто-то из бывших товарищей по Халулаю – их много оставалось в ФСБ. А вот сам способ предупреждения следует признать весьма изящным. В течение одних суток на все мобильные телефоны, зарегистрированные в РФ, было отправлено одно сообщение, нечто вроде: «Вниманию абонентов! „Закрытие санэпидемстанции“ – новый альбом дальневосточной группы „Боевое Братство“. Спрашивайте в музыкальных магазинах». Сообщение получили все без исключения. Что-то в этом роде. Подавляющее большинство тут же стёрло эсэмэску, как навязчивую рекламу. Нашлись и такие, кто действительно начал спрашивать в магазинах. Им ответили, что такого альбома, к сожалению, пока нет.

Сообщение поняли единицы. Те, кто помнил кличку Сэс и мог связать её с кое-какими известными событиями. Прошлое и нынешнее начальство, бывшее в курсе операции. И сам Стас, что следует воспринимать как последнее диверсантское озарение. Второго целевого указания ему не понадобилось. Если бы кто-то поинтересовался денежными переводами с офшорных счетов, Сэсу подконтрольных, то мог бы найти несколько подозрительных платёжек, в числе которых были и оплаченные чартеры маленьких яхт, и приобретение незначительной недвижимости где-то в тёплых краях – всё на разных физических лиц. Однако подозрительных счетов в мире много, а подозрительных платёжек ещё больше. Стас исчез и до сего времени не появлялся в поле зрения тех, кто когда-то его знал.

Я

«Ягод нет кислее клюквы.

Я на память знаю буквы».

С. Маршак «Весёлая азбука про всё на свете»

История на этом почти заканчивается. Потому что на кого из героев ни посмотри, все уже заняты другими делами. Фэбээровцы сочли свою миссию выполненной. Главаря российского пиратства поймать, конечно, не удалось, но зато шантаж и угрозы по адресу голливудских киностудий прекратились. За что ряд офицеров были удостоены личной встречи и благодарности знаменитого Спилберга.

Первый заместитель Стаса руководит «БлокБастардом», небольшой легальной студией, занимающей свою небольшую нишу на видеорынке. Он выпускает DVD официально, не брезгуя, впрочем, пиратскими приработками – однако левыми тиражами живут все дистрибьюторы, так что обвинять его в исключительной нечестности мы не будем.

Стивен Спилберг не утратил своих позиций в Голливуде и по-прежнему является одним из самых востребованных режиссёров и одним из самых талантливых продюсеров современного кино.

Кролик вышел из «БлокБастарда» и организовал свою маленькую студию, которую у него вскоре отобрали лихие люди. Теперь он работает мойщиком в гараже «Литературной газеты».

Аналитики по-прежнему анализируют ситуации. И успешно.

От таёжной собачки давно остались только кости, а лесовозы так же, как и раньше, не глушат зимой дизеля.

Ан списали. Кабардинец Руслан погиб в Чечне при невыясненных обстоятельствах.

Авианесущий крейсер «Новороссийск» был демилитаризован и продан Китаю на переплавку. А потом китайцы не стали его переплавлять, а стали, наоборот, оснащать собственным вооружением. Он ещё, видимо, повоюет.

Серёга Воробьёв стал толстым, самодовольным и успешным. Кажется, он начальник какой-то охраны. На переподготовку уже не ездит – время вышло. Да и неизвестно, отправляют ли сейчас халулаевцев на переподготовку.

Аист давно вышел на пенсию и живёт на Дальнем Востоке с семьёй. У них плохо с деньгами, зимой выключают отопление и свет. На эту тему Аист даже давал интервью одному из центральных телеканалов – как пострадавший жилец.

А если бы мы смогли каким-нибудь волшебным образом увидеть Стаса Стрельцова, то обнаружили бы его сидящим в шезлонге на фоне океана и тропической растительности. В океане он принципиально не купается. Вместо этого целыми днями читает и жрёт с блюдечка клюкву с сахаром. Где он умудряется покупать клюкву в тропиках – одному богу известно.

И если уж прибегнуть к помощи волшебства и залезть в мысли Сэса, прямо под черепную коробку, то можно увидеть, что он не считает себя этаким затворником, обречённым на вечное изгнание. Совсем наоборот.

Он считает, что сейчас и в ближайшем будущем весьма перспективным направлением являются компьютерные игры. Неизвестно, правда, чего он тогда ждёт.

Разве что почти пустого транспортного Ан и нового чёткого приказа, который – давайте смотреть правде в глаза – вряд ли когда-нибудь будет до конца осмысленным.

В следующий раз я бегло перечитал эти строки, сидя за рулём в утренней пробке. Мириады машин стояли передо мной и сзади меня, делая бессмысленными все страхи о пребывании на том свете. Грязные борта «газелей» и взбесившиеся высокие коробки маршруток, тонированные стёкла убитых «жигулей», синие мигалки, гигантские фуры и микромашинки с женщинами за рулём – в час пик между ними не проскользнёт и велосипедист. Апокалиптическую картину московского дорожного утра довершали трамваи, неловко столпившиеся друг за другом на строгой рельсовой прямой у Сокольников. Стоило задержать взгляд на далёком входе в парк – и пропадали толпы, которых пожирало метро, наполняясь людской чернотой, гигантские новые здания, нависшие над пустошью, где охотились с соколами, и тысячи машин, застывших в давящемся пароксизме на Стромынке. Я гулял в Сокольниках с мамой, когда был маленьким, – точнее, мама гуляла там со мной. За оградой парка об этом не напоминает почти ничто.

Моего города больше нет. Пацаном я прибегал из школы, наспех делал уроки, вешал себе на шею тёмно-серый ключ на витом шнурке, кричал «Я гулять!» – и пропадал до вечера. Меня никто и не думал искать. В моём городе тогда людей было столько же, сколько сейчас автомобилей, и он казался мне огромным. В самый напряжённый день на улице было меньше машин, чем сейчас в ночь с субботы на воскресенье. Я дрался и играл в футбол, я шлялся по окрестностям; в моём городе, у метро «Щ.», которое потом переименовали в метро «А.», для меня опасности не было. На лавочках – они тогда были во дворах – сидели старушки. Толстый дядя Коля в коричневом пальто шёл за пивом. Сумасшедший дядя Женя ремонтировал свой мотоцикл, который хранился почему-то в серой трансформаторной будке. На углу с Маломосковской вечно стояла жёлтая бочка с квасом: три копейки за маленькую кружку, шесть – за большую, а наполнить трёхлитровую банку стоило тридцать шесть копеек. Я всё детство мечтал работать на разливе кваса. Напротив дома был кинотеатр «Огонёк» с лимонадом, песочными кольцами и «Новыми приключениями неуловимых», которые я видел раз двадцать. У сломавшейся машины притормаживали и спрашивали, не помочь ли. Водители такси с зелёным огоньком с хрустом крутили счётчик, когда пассажир бухался на сиденье, во вкуснейший бензиновый сладкий запах. Доехать до Рижского вокзала стоило пятьдесят копеек – мы так ехали один раз, когда сильно опаздывали на поезд, мама и я. Прадедушкин дом снесли – и прадедушка на том свете, представ перед Ним в синих молниях, может хотя бы гневно ткнуть пальцем вниз, указывая на кого-то. Мой дом не сносили. Мне не в кого ткнуть пальцем. А Москвы больше нет.

Ни у метро «Щ.», она уже не та, ни у метро «С.», на траверсе которого я перечитывал «Спасти Стивена Спилберга». Боязно признаться, но в целом синопсис Николая Второго не показался мне отвратительным. Здесь была структура, рассчитанная на серии. Здесь было хоть и не поддающееся сценарной переработке, но всё-таки стилевое решение. Тут был намёк на возможность превратить историю в этакий новомодный эпик о 80-х и 90-х годах. Получилась бы бизнес-сага. И – что для меня было немаловажно – отсутствовала необходимость врать, избегая тёплого взгляда Второго. Я мог смело назначать десятку за серию, брать творческий отпуск и садиться работать дома.

Да, логичная схема, но не без провалов. Например, совершенно упущено ощущение времени, когда DVD никакого не было, а были только те самые видеокассеты. Развитие сюжета скудновато, в отличие от затравки. Но это лечится.

В приподнятом настроении я ввалился на работу. Там меня встретила секретарша шефа, тупо глядящая в щель принтера. Милая Анжелочка (до знакомства с ней я был уверен, что подобные сценические имена носят только бляди на сайтах интимных услуг) жалобно глянула в мою сторону. За пятнадцать минут, пока я выковыривал из принтера насмерть застрявшую там по Анжелочкиной милости бумагу, я успел выслушать трогательную историю о том, что сегодня прямо с утра (рабочий день милой Анжелочки раньше десяти не начинался) в офис заявились какие-то люди, которые собираются отнять у Степана Арутюновича право аренды.

– Так нас отсюда выселяют? – переспросил я, выковыривая белые тугие спиральки.

– Ну да, – кивнула Анжела, испытывая невероятный прилив вдохновения при виде решающего её принтерную проблему человека. – Говорят, в Митино поедем. Там хорошее здание есть. Я Степану Арутюновичу позвонила сразу.

– И чего он? – полюбопытствовал я.

– Ругался матом. А потом вроде поехал разбираться. Но только это бесполезно.

– Почему? – кряхтел я, ломая ногти.

– Потому что это из мэрии приходили. Ну вот эти люди. А с мэрией кто будет бодаться?

Я вынул последние крошки из принтера и захлопнул крышку. Зашибись! Перспектива ездить каждый день из Черкизова в Митино по утренним пробкам – это то, о чём я мечтал. Мэрия. Чиновники. Я вот точно знаю, кто проорал на корабле Христофора Колумба знаменитое «ЗЕМЛЯ!» при виде американского, кажется, берега. Это, как пить дать, был средневековый испанский чиновник из комитета по землеустройству. Его, допустим, послали вместе с кораблём. Чтобы захваченную землю тут же оформить и включить её в какой-нибудь там кадастр. Представляете себе жизнь чиновника из комитета по землеустройству во время плавания? Ад! Кругом вода, море, вода, море, вода, море, вода, океан, снова вода… Земли нет. Нету земли вообще! Значит, взяток не дают. Значит, пилить нечего. И откатов нету. Конечно, он заорал «ЗЕМЛЯ!». Потому что был близок к помешательству.

На выходе из предбанника в коридор я столкнулся с приземистым, коренастым человеком, фигура которого мне показалась знакомой. Николай Первый смотрел угрюмо и сильно благоухал каким-то невероятно интенсивным одеколоном. Непонятно, как он не теряет сознание в машине, когда, облившись парфюмом, садится в салон.

– Доброе утро! – автоматически выдал я.

– Добрый день, – сумрачным эхом отозвался Николай, выделяя слово «день». Как бы намекая на то, что нормальные мужики, вроде него, проснулись шесть часов назад и после обычной утренней получасовой гимнастики, пробежки, зарядки по системе йогов, обливания ледяной водой, обтирания молодым лыком и беглого чтения философских трудов уже успели свершить на рабочем месте ряд деяний, которые потомками будут занесены в анналы достижений рода людского. В отличие от тряпок вроде меня, которые и проснулись-то ещё не до конца.

– А мы вот вроде скоро переезжать будем, – брякнул я невпопад, поскольку не знал, о чём говорить.

– Я принёс то, что вы просили, – мрачно проговорил Николай Первый, глянув мельком мне прямо в глаза. – Это готовый синопсис. Готовый. Для готового сериала. Я разбил его на серии сразу, – пояснил он на случай, если я чего не понял из трёхкратного повторения лексемы «готовый».

– Ну… эээ… хорошо… – проблеял я. – Читать… эээ… опять надо сразу, да?

– Да, – буркнул Николай Первый, и мы двинулись по направлению к моему закутку.

Глава 7

Закуток в холодное время года нагревался только через полчаса после одновременного включения компьютера и обогревателя. А так изо рта натурально шёл пар. Я к этому более или менее привык, поэтому разложил свои бумажки, тем самым приведя рабочее место в состояние боевой готовности, и покорно уселся читать. Николай же чувствовал себя не так уютно, поэтому периодически выходил из закутка – то в туалет, то поговорить по телефону. Потом в дверях он долго угрюмо любезничал с Анжелой, которая принесла нам чай (всё-таки она чувствовала себя немного обязанной после моей успешной борьбы с её пэйпер-джемом). Я же полностью погрузился в принесённое. Вы извините, что я сюда вставляю такие большие куски чужого текста, ладно? Я понимаю, что так не очень удобно читать. Просто я не знаю, куда их ещё деть. Извините.

Итак, на титульном листе значилось…

БЕЛЫЙ МАЯК, ЗЕЛЁНЫЙ ТУМАН

синопсис телевизионного восьмисерийного фильма

Жанр – триллер/детектив

Формат – 8 серий х 44 минуты

Я удивлённо воззрился на Николая. С точки зрения оформления титульных листов он за ночь превратился почти в профессионала. Потом я погрузился в текст и больше взгляд не поднимал.

БЕЛЫЙ МАЯК, ЗЕЛЁНЫЙ ТУМАН

Серия 1

<В начале каждой серии в чёрно-зелёной монохромной гамме разыгрывается тягучее и страшное действо, без начала и конца. Камера ведёт повествование от первого лица. Мы видим, как это первое лицо прикручивает человека к дереву в зимнем лесу. Справа лежит топор и моток бечёвки.>

Новая жизнь для выпускника юридического факультета МГУ, комсомольца Сашки Бессонова, началась в июле 1979 года. Когда А. В. Бессонов, закончив ВШМ и сдав госэкзамены, не был отправлен по распределению на Чукотку, или в Магадан, или под Новосибирск, а был оставлен близко к дому, в ГУВД Московской области. Не Петровка, 38, конечно, но тоже хорошо.

Кошмар же для молодого следователя, комсомольца Сашки Бессонова, начался 19 января года 1980-го. До этого он и поработать-то как следует не успел: весь сентябрь в рамках шефской помощи с другими молодыми и малоценными сотрудниками вкалывал в подшефном колхозе. Помогал труженикам села, мать их. В октябре только вроде сел за дела, как дёрнули его на задержание банды гастролёров из Казани. Чтоб пообмялся. Комсомолец Бессонов пообмялся: выскочил из засады раньше времени. В молодого и мечтательного тут же влетели две пули, и хорошо, что не насмерть. Перед Новым годом только из больницы и выписался.

И в отдел пришёл уже в третий раз начинать всё сначала. А 19 января началось. На границе Московской и Владимирской областей, за 101-м километром, в лесу был найден деревенскими труп. Странный труп, нехороший. Человек был привязан к дереву: от кистей рук и от ступней за ствол заходила бечёвка, она же оплетала туловище, не давая телу упасть. Но такое видели и раньше. Невиданным было вот что: у трупа не было коленей. Всё, что начиналось с середины бедра и доходило до середины голени, было аккуратно вырублено.

Серия 2

<Чёрно-зелёная вода льётся через острый обледенелый железный край; на дне ёмкости виднеется что-то тёмное. Человек осторожно спускается по кособокой деревянной приставной лесенке с невысокой крыши. Ведро забрасывает в колодец.>

Случай был признан делом особой важности. На носу Олимпиада-80. Дел и так выше крыши: из Москвы потянулись с конвоем за 101-й километр бомжи, уголовники и проститутки. Они обживались на новом месте, и кривая роста преступлений пошла вверх, а кривая раскрываемости, соответственно, вниз. А тут запахло ещё и убийцей-садистом. Вести дело поручили группе капитана Сазонова, а малолетку комсомольца Бессонова к ней, к группе, прикомандировали.

Труп мужчины попытались опознать. Пока отправили запросы в картотеки, пока ездили по округе и опрашивали местных – прошло недели две. Пришли ответы от судмедэкспертов: колени вырублены прижизненно, вероятно топором, смерть наступила от потери крови. Ну это и так понятно: снег под деревом до земли пропитался кровью. Недостающие фрагменты найти не удалось. То ли убийца унёс их с собой, то ли выкинул в лесу. А там и лисы, и хорьки всякие, и куницы, и вороны – много желающих доесть.

Сашка Бессонов, как молодой и бестолковый ещё, мотался по лесам и деревням. Заявлений о пропаже не было – вот ещё что настораживало. То есть были, но никто по приметам не подходил. И вот, по прошествии почти месяца, пришли все остальные ожидаемые ответы. По отпечаткам пальцев установлено, что труп при жизни звался Леднёвым Валерием Витальевичем, судимым по статье 117, часть III – изнасилование, и статье 102, пункт «е» – убийство… Но не успела группа затребовать материалы того старого дела, чтобы как следует осмыслить судьбу выдающей личности, насильника и убийцы Леднёва, как наступило 19 февраля.

Строго говоря, капитан Сазонов и подчинённые, включая Сашку Бессонова, узнали о следующем убийстве лишь 20-го. Но эксперты с такой уверенностью сказали, что с момента смерти прошло не более суток, что вырисовывалось опять роковое 19-е число. Убийство вновь было странным, из ряда вон выходящим и жестоким. В небольшом посёлке Румянцево, в восьмидесяти километрах от столицы, на участке, включающем в себя соток тридцать земли, старый дом, баньку и огород, на крыше этой самой баньки, был обнаружен ледяной куб. Внутри куба виднелось нечто тёмное. После разбития льда нечто оказалось скрюченным телом мужчины. Эксперты, фотографировавшие куб, отметили какие-то странные насечки-выборки на льду. Грубо, но точно сработанные, они придавали одной из сторон смертельного куба вид колоннады…

Серия 3

<Плохо видимый человек в ватнике подходит к другому человеку. Коротко бьёт его в лицо. Тот падает. Упавшего окружают тёмные фигуры, нагибаются над ним; его ноги извиваются. Кто-то тащит тяжеленный булыжник. Потом ещё один. Люди выкладывают из камней горку.>

А в доме была найдена женщина неопределённого возраста. Живая, но вусмерть пьяная. Допрашивать её было бесполезно ещё как минимум сутки. После двух дней в обезьяннике женщина пришла в себя и смогла дать показания. Её личность установили быстро – Куквасова Надежда, хозяйка старого домика и тридцати соток земли. Муж неизвестно где. Детей нет. Покойный, Станислав Комаров, приходился ей родным братом. Они сидели и выпивали – это она помнит. Кто-то ещё был – это она тоже помнит. А потом не помнит ничего, вплоть до пробуждения за решёткой. По картотекам Комарова прокачали быстро. И дело запахло керосином.

Он был осуждён по тем же статьям, что и Леднёв. В рамках одного уголовного дела, которое датировалось 1968 годом. Тогда, за двенадцать лет до Олимпиады, летним пятничным вечером в одном из дачных посёлков рядом с городом Электросталь гуляла компания из семи человек. Подростками их назвать было уже трудно, мужчинами – ещё рано: всем по семнадцать – двадцать лет. Потом, на суде, они говорили, что по пьяни мало что помнят, но следствию удалось восстановить картину преступления. Часов в десять вечера трое ушли на станцию за водкой, потому что она кончилась. По дороге они встретили девушку, которую звали Вика. Она приехала на дачу к подруге. Вику зазвали повеселиться. Потом всемером изнасиловали и убили. Чтоб не заложила.

Их нашли быстро. Отец Вики, не дождавшись дочери в воскресенье, поднял на ноги милицию, та обыскала посёлок, нашла тело несчастной девушки, и уже во вторник подозреваемые были задержаны. Затем короткое следствие, после суд, который приговорил семерых преступников к разным срокам заключения. Некоего Эдика Расникова суд признал главарём и дал ему пятнадцать лет, и все, включая адвокатов, полагали, что ему повезло – могли и расстрелять. Он пошёл паровозиком, а остальные вагончиками, и уже покинули места лишения свободы. Ближе, чем на 101-й километр, к Москве они приблизиться не могли. Так что замороженный в кубе льда Комаров у сестры жил на двадцать один километр ближе, чем надо.

Способ убийства был ясен: на крыше баньки стоял большой железный резервуар, куда летом наливали воду для душа. Бак вмещал почти полтонны воды, но на зиму сливался. Комаров был положен в бак в бессознательном состоянии – он был мертвецки пьян, – а потом неизвестный убийца вёдрами натаскал в бак воду от колонки. Стоял мороз. Вода замёрзла и бак разорвало. Осталось лишь тело в ледяном кубе. Непонятным было другое – убийца зачем-то всунул в бак лист волнистого шифера, снятый с крыши. Этим и объяснилась форма одной из сторон куба – некое подобие колонн.

К делу подключилась Генеральная прокуратура СССР. Маньяк в преддверии Олимпиады – об этом страшно было даже думать. Погоны летели и за меньшие упущения в работе. Группе были даны особые полномочия. Дело взяли на контроль все возможные начальники. Молодой Сашка Бессонов молился, чтобы его не выкинули из группы, чтобы дали возможность поработать со следователями-зубрами с Петровки и из прокуратуры. Его молитвы были услышаны. Именно Сашка дежурил на телефоне в то утро, 19 марта, когда позвонили из-под Киржача, из колонии строгого режима ОД 1/8, и сообщили, что зэк Расников, мотавший там свой пятнадцатилетний срок, найден мёртвым под огромной грудой камней.

Серия 4

<Гнутся чёрно-зелёные деревья в молодом лесу. На земле – моток электропровода. Мелькает белка, перескакивая с дерева на дерево, подальше от этого места. С нечеловеческим усилием некто привязывает кисть руки к дрожащей верхушке дерева.>

К этому моменту никто из следователей не мог объяснить, почему выбраны именно такие жуткие варианты. Никто не мог объединить их в одно целое. Несмотря на то что уже стали известны подозреваемый – отец Вики, Виталий Медведев (его никак не могли найти), – и грядущие жертвы (если отец мстит, то ему оставалось расправиться ещё с четырьмя насильниками), странным и неясным оставался выбор методов расправы.

Просветление сошло именно на Сашу Бессонова и именно после случая в колонии ОД 1/8. Что там произошло, кстати, объяснению не поддавалось. Вечером конвой, сопровождавший зэков с точки, обнаружил неподалёку от зоны пирамиду из огромных валунов и камней поменьше. Пирамида была четырёхгранной и возвышалась над землёй более чем на два метра. На вечерней поверке недосчитались з/к Расникова. По приказу начальника лагеря пирамиду зэки раскидали. В центре её на земле и было обнаружено тело Расникова, который мог выйти на свободу в 1983 году – по его статьям условно-досрочное освобождение не полагалось.

Под Киржач в составе группы отправился и Бессонов. Постоянное наблюдение, закрытость исправительных учреждений такого рода не позволяли объяснить, как отец Вики, если это его рук дело, добрался до Расникова. Оставался один вариант – заключённые. Они могли убить Расникова и закидать тело камнями, но зачем? Он был опущенным, как многие насильники. Он был лагерной дунькой – так кто же из блатных станет пачкаться?

В отчаянии перед самым отъездом Сашка Бессонов пошёл в барак. Без конвоя. В полной тишине он подошёл к нарам смотрящего зоны, Вовы Шрама, и попросил аудиенции. Аудиенция была милостиво дана. Сашка задал кучу вопросов, на которые Шрам ответил молчанием. Разговаривать с мусорами ему было не к лицу. Пересекая зону в обратном направлении, Сашка увидел, что к нему робко приближается какая-то шепчущая тень. Бессонов вынул пистолет. Его умоляли не стрелять. Это был один из стукачей по кличке Дроч. Озираясь, Дроч сбивчивым шёпотом сообщил, что он может кое-что рассказать… если ему скостят срок. Сашка опрометчиво пообещал. И Дроч нашептал, что в зону недавно пришла малява – записка – с воли. В ней важные люди в законе просили смотрящего разобраться с дунькой Расниковым. Сделать это надо было строго 19-го числа и определённым образом – положить в пирамиду. Что и было проделано. Важные люди информировали, что таким образом Шрам сделает важное для вора дело и восстановит некую справедливость.

Дело запутывалось. Каким образом предполагаемый убийца был связан с ворами, непонятно. Зачем они стали помогать? И в чём смысл идиотской системы убийств? Вернувшись в Москву, Сашка засел в ведомственной библиотеке. Он попробовал исходить из количества предполагаемых жертв и заказал себе всю литературу, связанную с числом семь. Долгое время ему попадались только упоминания о смертных грехах. Но в конце концов Бессонов наткнулся на полудетскую книгу «Семь чудес света», невесть как в библиотеку попавшую. И всё стало на свои места.

Прямо из библиотеки днём 19 апреля Сашка кинулся на работу и, ворвавшись на совещание группы, бухнул с порога, что убийства выстроились в систему. В ответ ему предложили сесть и успокоиться. Сегодня утром совершено следующее убийство. И если оно укладывается в Сашкину систему, то милости просим её изложить. Четвёртый из шайки насильников, Горелов, был найден мёртвым. В весеннем лесу, где снег уже местами сошёл, убийца оглушил Горелова, привязал к нему согнутые молодые деревца и отпустил. Суставы были вывернуты, сухожилия и мышцы – надорваны и растянуты. Горелов умер от болевого шока, растянувшись на высоте нескольких метров над тающими снежными лепёшками.

Серия 5

<Сопротивляющийся чёрно-зелёный человек пытается драться с невидимым, но падает навзничь. Некто садится ему на грудь и склоняется над лицом. Происходящее видно со спины. Вначале человек конвульсивно дёргается, а потом застывает. Затем некто встаёт, выходит из кадра, возвращается и щедро обливает лежащее тело густой субстанцией из огромного заводского ведра.>

Четвёртое убийство укладывалось в схему. Вот что изложил Саша Бессонов в огромном прокуренном кабинете: убийца совершает преступления по книге. Или по книгам. В общем, речь идёт о семи чудесах света. Почему так – неизвестно. Но если принять во внимание способы расправы, то они вполне укладываются в систему. Чудес света было семь – это Сашка и вычитал в библиотеке. Пирамида Хеопса в Египте, статуя Зевса, сады Семирамиды, галикарнасский Мавзолей, Колосс Родосский, храм Артемиды, Александрийский маяк.

«Давайте посмотрим на первое убийство, – взывал Бессонов. – Есть человек без коленей. Это Колосс Родосский – у гигантской статуи как раз подломились колени».

Второе преступление – ледяной куб с неровной стенкой. Это, скорее всего, мавзолей в Галикарнасе, а неровная стенка – намёк на колонны. Ни возводить подобие четырёхскатной крыши, ни даже толком намекнуть на колонны убийца не успел. Ему надо было управиться за ночь, пока спала сестра Комарова.

Третий убитый, Расников, зачинщик преступления 1968 года – это пирамида Хеопса, и здесь разногласий в оценке быть не может. Остаётся огромный вопрос: почему убийце помогали воры.

Четвёртый, сегодняшний, символизирует сады Семирамиды. Они висячие. И он – висячий.

«Таким образом, – суммировал Сашка, – мы должны ждать еще трёх преступлений. Остался храм Артемиды – его, по легенде, сожгли. И еще статуя Зевса – тут у меня не хватает воображения – и некий Александрийский маяк».

«Гипотеза интересная, – признал один из полковников, прикреплённый к группе МУРом. – Но нам это многого не даёт. Мы можем знать, как он будет убивать, но по-прежнему не знаем где. Правда, знаем когда. Убийство и изнасилование несчастной Вики произошло 19 июля, в пятницу. И мститель – давайте считать, что это её отец, – убивает 19-го числа каждого месяца. Это говорит о том, что он выследил каждого из насильников и составил план их уничтожения. Значит, что он тщательно продумывает каждый шаг и взять его будет очень сложно». – «Напоминаю присутствующим, – вступил также тихий человек в штатском, куратор от КГБ, – что 19 июля в Москве начинается Олимпиада. И на 19-е у него запланировано последнее убийство. Я лично не возражаю, если отец Вики от горя свихнулся и мстит – туда им и дорога. Но если убийство произойдёт в центре Москвы? На глазах иностранцев? Знаете, где мы все будем? В тех самых тюрьмах, которые посетили нынешние жертвы маньяка».

Резюме было невесёлым. Главный подозреваемый, Виталий Медведев, не найден. По картотекам паспортных столов Москвы такой гражданин не значится. Надо активизировать поиски троих насильников, оставшихся в живых, чтобы устроить засаду и взять убийцу. До церемонии открытия Олимпиады три месяца. Девяносто дней, чтобы закрыть дело.

Акции Сашки Бессонова после совещания поднялись. И ему поручили розыск подозреваемого, Медведева Виталия Викторовича, 1925 года рождения. А группа стала отрабатывать будущих жертв.

Ни то, ни другое предприятие успехом не увенчались. Ответы из уполномоченных органов приходили одинаковые – «не значится», «не был», «не замечен».

Группа тянула пустышку и с дрожью ждала 19 мая. Одним безусловным плюсом эпопеи стало то, что Сашка в одном из бесконечных паспортных столов познакомился с девушкой по имени Даша. Она и занимала все его мысли в свободное от службы время.

19 мая наступило и закончилось. И 20-е прошло без известий. Только лишь 21-го числа в дежурной сводке обнаружилось то, что интересовало группу, – пятый труп. Иван Горбатский, пятый насильник, был обнаружен в Загорске. Он сменил имя и фамилию – вот почему его нельзя было найти. Под фамилией Кравченко несколько лет назад он устроился на Загорский завод лакокрасочных изделий. Там-то, во втором цеху, где изготавливались смоляно-летучие лаки и эмали, его и нашли. Труп увидели не сразу: за одной из технологических ёмкостей лежало нечто. Это и был Горбатский/Кравченко. Но тела не было видно. С ног до головы бывший насильник был залит бронзовым лаком, ядовитой жидкостью с дисперсной бронзянкой. Её следы нашлись даже в лёгких. Горбатский после смерти стал выглядеть золотым и превратился в статую Зевса.

Серия 6

<На примитивной конфорке в водяной бане варится бензин – его доливают из советской двадцатилитровой канистры. Руки трут мыло на тёрке, стружки падают в варево. Туда же выливается какое-то масло.>

Поиски главного подозреваемого завершились неожиданно. Сам он по-прежнему находился неизвестно где, готовясь дважды убить. Но молодому Сашке Бессонову случайно удалось выяснить, кто этот человек. Наткнувшись на справку из очередного архива, Сашка только беспомощно хлопал глазами. Отдел кадров Главного управления исправительно-трудовых учреждений, ГУИТУ, сообщал, что Медведев В. В., 1925 г. р., работал в системе ГУИТУ с 1969 по 1979 год, десять лет без взысканий. В 1979-м уволен по собственному желанию. Был контролёром в Бутырской тюрьме.

Головоломка начала складываться. Значит, после убийства дочери и осуждения семерых насильников и убийц, Виталий Медведев решил отомстить. Единственной возможностью для него отследить пути семерых арестантов было попасть внутрь системы. И Медведев устроился надзирателем. Возможно, помог и кто-то из тогдашних сотрудников МВД – из жалости к убитому горем отцу.

Десять лет Медведев работал контролёром в тюрьме, десять лет по крохам собирал он у коллег и воров информацию о тех семерых. Некоторые блатные были в курсе. Он оказывал им небольшие услуги и послабления. Они же прониклись его святой идеей мести. Именно так Медведеву удалось узнать и где мотает срок Расников, и где после освобождения отмечаются бывшие з/к Комаров, Горелов и другие.

После увольнения следы Медведева терялись. Он выписался из квартиры и продал её. Новое место прописки – одно из общежитий в Иванове – оказалось ненастоящим. Там Медведев никогда не появлялся. Никаких следов. Только фотография из личного дела – угрюмый крупный мужик, смотрящий чуть исподлобья, с редкими седыми волосами и ямочкой на подбородке.

А группе удалось найти и одного из бывших насильников. Ещё живым. Рогозин, шестой из семи и предпоследний из оставшихся в живых, обретался в Угличе, в старом деревянном доме, памятнике архитектуры XVII века. В этом полуразвалившемся здании проживало еще две семьи, но наличествовал только Рогозин – вторая семья уехала в отпуск в Крым по профсоюзной путёвке.

Рогозину рассказали о том, о чём ему надлежало знать. Он перепугался, и губы его посерели, но капитан Сазонов, выехавший в Углич лично руководить засадой, как мог успокоил трясущегося мужичка. Сообщил, что тот всё время будет под присмотром – его станут незаметно сопровождать на работу и домой. За домом установят круглосуточное наблюдение. Про 19 июня – следующий «чёрный день» – Рогозину говорить не стали. К тому же группа не была уверена, что следующим будет он, а не второй насильник, оставшийся в живых, Юрий Кудников, которого так найти пока и не могли.

Сашка Бессонов предположил, что в обоих случаях будет поджог. У убийцы остались два сценария – «храм Артемиды», который был сожжён Геростратом, и «Александрийский маяк», а там тоже вроде огонь внутри горел. Ему возражали: два раза тот же самый сценарий убийца не проигрывает. Да, может быть, один раз и подожжёт, но другой раз будет действовать иначе.

А получилось так, как и не думали.

Дом Рогозина заполыхал под вечер, когда хозяин ещё не вернулся. Пожарные были предупреждены и прибыли через считаные минуты. А руководители операции мигом дёрнули на место пожара всех оперативников – поджигатель явно был здесь, и его необходимо брать. Памятник архитектуры потушили. Никаких следов поджигателя не нашли. А временно оставленный без присмотра Рогозин исчез. Как будто испарился.

Серия 7

<На обычной длинной скамейке, каких много было в спортзалах советских школ, лежат двое. Они связаны. Их глаза с ужасом следят за человеком в углу маленького помещения. Человек что-то открывает, кропотливо смешивает, аккуратно протягивает длинный запальный шнур.>

А через несколько дней в Управление пришло письмо. Послали его натурально почтой, заказным – почтовое отделение было московским, находившимся на окраине города. Текст письма гласил: «Я вас видел. Я знаю, что вы меня ищете. Не буду скрываться после того, как сделаю то, что должен. Эти двое умрут одновременно, 19 июля. Медведев В. В.». И росчерк подписи.

Численные силы группы были удесятерены приказом министра. Недостающего Кудникова искали сотни людей. Подключенные аналитики вычисляли, где может совершиться последнее убийство. Разрабатывались сценарии, прочёсывались лесные массивы. Все безрезультатно. Руководство МВД, опухшее от бессонницы, связанной с обеспечением безопасности Олимпиады, утверждало, что тройной кордон, окружающий Москву, исключает появление здесь кого бы то ни было нежелательного.

В бессоннице и маете проходил месяц. Сашка, помимо рутинной чудовищной по объёму работы, никак не мог выбросить из головы теорию, на которую никто теперь уже особого внимания не обращал. Фантазия фантазией, но отчитываться о маниакально настроенном убийце в духе Сашкиных идей начальство было не намерено.

Что ещё нужно Медведеву, кроме мести? Огласка. Нужно, чтобы все поняли, кого и за что убивают. Нужно, чтобы убийство было замечено максимальным количеством людей. Плюс оставшаяся версия «Александрийского маяка». И Сашка Бессонов повёл себя по-комсомольски молодо и неверно. 17 июля на рутинной планёрке он вскочил, перебив высокопоставленного генерала, и заявил, что они не там ищут. Его гневная, полная оскорблений речь закончилась логически верно. Александр Бессонов был отстранён от расследования и подлежал служебной проверке. А когда багровый от гнева генерал покинул совещание, подошедший к Бессонову начальник дружески сообщил тому, что он может считать себя уволенным из органов. И лучше оформить уход самому, по собственному желанию. В отдел кадров зайти завтра. И уволиться.

18 июля Сашка написал заявление об уходе.

А 19-го… 19-го началась Олимпиада. И бывший милиционер Бессонов с девушкой Дашей были там, где и многие москвичи, на смотровой площадке Ленинских гор.

Последнее озарение пришло к Сашке слишком поздно. Справедливости ради следует отметить, что озарение это не посетило никого больше – стократно проверенным казался объект, уходящий ввысь громадой трамплина и растекающийся внизу серыми домиками горнолыжной школы олимпийского резерва.

Сашка сбросил руку девушки с плеча и побежал вниз. Он перескочил через все возможные парапеты и все возможные кордоны – а их было немало. За ним и наперерез ему бежали десятки милиционеров и кагэбэшников. Никто из них не успел. Одновременно с выстрелами праздничного салюта один из серых домиков ДЮСШОР вспыхнул ярким пламенем. Пламя было нестерпимо белым, химически белым; домик бытовки, где хранились лыжи, плавился и оседал. Публика ревела и хлопала, принимая происходящее за один из грандиозных спецэффектов. 19 июля над Москвой-рекой ярко-белым светом пылал Александрийский маяк.

Серия 8

<Чёрно-зелёный парапет Лужников. Глаза ищут кого-то. Взгляд опускается вниз. Руки нащупывают в кармане предмет, похожий на пистолет.>

О Сашке позабыли тут же, как только он показал не сданную ещё, в отличие от табельного оружия, корочку. Увольнение – долгая процедура; комсомолец Бессонов ещё и обходной лист не везде подписал.

Гэбэшники и милиционеры заполонили склоны и суетились, как муравьи. Сашка потерянно отошёл от парапета. Его идея оказалась верной. Но он опоздал.

Он поднял голову, надеясь найти в толпе Дашу… И вдруг его взгляд встретился со взглядом человека, шедшего от него метрах в ста. Сашка мгновенно опознал и седые редкие волосы, и угрюмое выражение лица, и характерный наклон головы. Он не помнил, крикнул или нет, когда рванул за Медведевым. Тот помедлил мгновение и побежал, оставляя за спиной парапет и освещённую белым пятном Москва-реку. Олимпийские трибуны Лужников, приветствующие гостей Олимпиады, остались сзади, за рекой. Бег длился пять минут, десять… Медведев держал путь куда-то правее, уходил пустырями, в сторону проспекта маршала Гречко.

Силы кончились. Оба перешли на шаг, неуклонно стремясь от Лужников на запад. Стоило Сашке Бессонову прибавить ходу – как убийца тут же прибавлял сам и легко отрывался на десяток-другой метров. Он не издевался: уйти не было сил, а остановиться невозможно.

«Не убегайте, – вдруг попросил Сашка срывающимся на хрип голосом, – у меня нет оружия». Медведев коротко сказал: «Я знаю», но шаг не замедлил. Странная погоня не прекращалась. А потом Медведев вдруг заговорил. Он в подробностях описал то, что случилось в 1968 году. Он говорил о дочери. Он говорил о бессмысленно оборванной её жизни…

<Последний чёрно-зелёный флешбэк. Парни пьяно заигрывают с одинокой девушкой в дачном посёлке. Она отмалчивается. Они то агрессивны, то будто бы просто веселы. Вместе они стоят у калитки в заборе. Кто-то шутливо выхватывает у девушки матерчатую сумку с изображением Дина Рида и уходит в дом. Девушка реагирует на идиотскую шутку, идёт следом, требуя отдать её вещи… Девушка стоит в помещении, похожем на маленький загон для свиней. Её бьют по лицу. Затем толкают – она падает навзничь. Один из насильников садится на голову, другой задирает ей длинный сарафан. Шарят жадные руки. Зелёная темнота. Молоток.>

Реминисценция окончилась. У какого-то из шоссе – Сашка уже не понимал, где они находятся, – Медведев вдруг остановился: «Стой!» Сашка подчинился. «Я сейчас уйду, – вновь раздался голос убийцы, – уйду насовсем. Когда будешь меня обыскивать, найдёшь бумагу – на ней подробно описано всё, что я сделал. Конверт во внутреннем кармане». – «А что вы хотите сделать?» – задал идиотский вопрос мокрый от пота комсомолец Бессонов.

В ответ Виталий Медведев прислушался к чему-то далёкому. В тишине московской окраины послышался гул машин. Медведев вытащил из кармана предмет, показавшийся Сашке странного цвета пистолетом.

«Будет лучше, если меня убьют, – буднично сообщил Медведев. – Тогда я соединюсь с ней. Сейчас убьют… Не волнуйся…» Он успокаивал неизвестно кого, а на шоссе тем временем показались первые машины охраны кортежа генерального секретаря, возвращавшегося с церемонии. Медведев сделал два шага к обочине и поднял странный пистолет…

Офицеры «девятки» – Девятого управления – своё дело знали чётко. Машины не сбавили скорость. Один за другим грохнули выстрелы. Медведев мотнулся из стороны в сторону и упал навзничь.

Сашка устало преодолел расстояние до тела несчастного убийцы. Рядом с ним лежал обычный бежево-серый фен. Офицеры «девятки» не обязаны были присматриваться. Они обязаны были стрелять на поражение.

<А зелёная темнота обязана была превратиться в свет…>

Я закончил читать и какое-то время ещё не отрывал пустой взгляд от страницы, пялясь на чистые поля и выигрывая время. Это был кошмар. И он подкрался незаметно. Николай обыграл меня вчистую. Я только что прочёл синопсис, каких я читаю по два в день. Он был оформлен так, что его можно читать. Тут были непременные менты. Здесь были жестокие убийства. Имелось традиционное для подобных ментовских жанров изнасилование – слава богу, кажется, одно. Страницы были буквально пропитаны ненастоящим ужасом и невсамделишной кровью. Это было то, чем мы занимались. Звонкий молоток отчаяния в моей голове отчётливо выстукивал: «Это придётся делать». Я не мог отказать Николаю Первому. У меня не было ни малейшего повода. Я обязан был написать рецензию, доложить шефу, а потом садиться и превращать эту кровавую кашу в сценарий. Только затем, чтобы обогатить сокровищницу отечественных сериалов ещё одной кровопускалкой.

Я поднял глаза, и только смятённое состояние помешало мне удивиться по-настоящему. Николай Первый изменился. Он сидел на стуле так напряжённо, как будто собирался вскочить и разорвать мне горло. Его глаза превратились в два маленьких алмазных буравчика. Его щёки словно поджались, а борцовские уши слегка налились кровью. Я непонимающе моргнул.

– А у вас откуда вот это? – тихим, словно придушенным голосом жёстко произнёс Николай.

Я перевёл взгляд и увидел в его руках розовую папочку Николая Второго, «Спасти Стивена Спилберга», которую я, войдя, небрежно бросил на стол.

– Это синопсис, Николай. Мне его принёс автор. – И тут у меня внутри шевельнулось некое подобие злости. В конце концов, какого хрена этот хмырь чувствует себя в моём закутке хозяином? Не полагает ли он, что знакомство со Степаном Арутюновичем позволяет ему рыться в бумажках на моём столе?! – Не читайте это, пожалуйста. – И я мягко взял из его рук папку и положил её обратно на стол. – Есть политика конфиденциальности, которая в нашей компании не нарушается. Никто не должен читать… эээ… то, что нам приносят.

– То есть это вам принесли? – непонимающе переспросил Николай.

– Естественно. Это синопсис, я же вам сказал. А что?

– Политика конфиденциальности… – вслед за мной пробормотал Николай Первый, как будто слегка расслабляясь и уходя мыслями в себя. – То есть это читаете только вы и больше никто?

От логических умозаключений гостя, выраженных в бесчисленных «то есть», я разозлился окончательно.

– Да, Николай. Только я. Это, кстати, касается и тех материалов, которые приносят… эээ… другие авторы. Давайте поговорим о «Белом маяке…».

У меня был маленький последний шанс. Я собирался спросить, как и где он за ночь раздобыл готовый синопсис. Проверить, действительно ли он понимает значения слов «монохромный», «флешбэк» и «реминисценция», и вывести самозванца на чистую воду.

Однако разоблачение не удалось. Николай Первый только выслушал моё пропитанное тоской вступление о том, что после рецензирования этот синопсис можно показывать шефу, невнимательно отказался оставить его мне и написать на титульном листе телефон для связи, а дальнейшим разговором манкировал, встав и быстро попрощавшись.

Состояние, в котором я оказался после ухода Николая Первого, видимо и обозначается в исследованиях сексуальных расстройств словом «фрустрация». Я не успел даже толком открыть рот, как пришлось его захлопнуть. Передо мной в жару поставили последнюю запотевшую бутылочку пива, но она упала и разбилась. В центральном круге футбольного поля я настроился отдать первый в матче пас, но перед свистком на стадионе выключили свет.

Я чувствовал себя как последний мудак.

Глава 8

В таком вот слегка опрелом с точки зрения души состоянии я и убежал с работы, не дожидаясь обеда. Степана Арутюновича не было, рассказать ему о свалившейся на нас беде, то есть радости – синопсис его товарища подходит как нельзя лучше, – я не мог. После разговора с Николаем Первым вид я принял столь деловитый, что Анжела аж всполошилась, когда я, быстро перебирая ногами и решительно наклонив туловище вперёд, проносился мимо её двери. На вздорные вопросы вдогонку я отвечал туманно и с достоинством, чтобы никто не сомневался, что повод уйти у меня есть.

Конечно, у меня был повод. Я ведь вчера так и не попал к врачу. Я вообще негодую, когда думаю про современные ЗППП. Когда я был моложе и неразборчивее – всё было проще. Вот раньше, например, в обиходе был триппер. Простой и честный. Походишь на уколы – и его как рукой снимает. Или вот сифилис был. Тут главное момент не пропустить. Если не пропустил – походишь на уколы, и его та же рука вслед за триппером божески убирает. А сейчас что, я вас спрашиваю? Сейчас уже никто и не понимает, что такое архиерейский насморк. Им новомодную микоплазму подавай. Или хламидиоз. Нет, я, конечно, знаю, где я их подцепил, эти самые хламидии. Но ведь про них раньше и слыхом никто не слыхивал! Раньше в мужском коллективе признаться, что ты на винт хламидий намотал, – это ж засмеют. И главное – оно еле лечится. Раз двадцать получишь в задницу набор крайне мучительных уколов – и о том стародавнем триппере, от которого сейчас один укольчик всего спасает, вспомнишь с ностальгической слезой.

Качественные, то есть раскрученные, то есть дорогие, то есть гарантирующие излечение, понимающие венерологи, которым ты только и доверишь свой иззудевшийся фалл, почему-то практикуют в центре Москвы. Видимо, это входит в комплексную программу отучения населения от манеры страдать подобными заболеваниями. Нет чтобы на окраине практиковать, в бараках, где позор пациента (да и врача, кстати, – что за доблесть в этой части тела копаться?!) никто не видит. Нет, они, суки, сядут на Неглинке где-нибудь, на бульварах, на Маросеечке, у Садового, да ещё и щит рекламный повесят над входом, размером сто на пятьсот метров: «ВЕНЕРОЛОГИЯ ЗА ОДИН ДЕНЬ! ИЗБАВЛЕНИЕ ОТ ГЕМОРРОЯ И НЕВСТАНИХИ!» И вот под такой щит ты изволь войти, в дверь с табличкой «Андрология. Венерология. Анонимно», сопровождаемый тысячами, как мне каждый раз кажется, злорадных взглядов граждан, которые вмиг уверяются, что ты – больной триппером геморройный импотент. Идеал мужчины.

Мысленно готовясь к позору у входа, я рассеянно рассматривал в метро книжечки и газетки соседей, выбирая, что бы почитать. Особого выбора не было. Справа и слева в неначавшейся ещё толчее праздно шелестели обожаемые мной гнусные листки жёлтых газетёнок, где только и пишут всю правду. Я получаю физическое удовольствие, читая жёлтую прессу. Она, на мой взгляд, и является чистой журналистикой. Жалко только, что пишут не о том. Но ничего прочесть я не успел.

Поезд остановился на «Китай-городе» и дальше ехать раздумал. Двери оставались открытыми, жёлтые листки свернулись в нервном ожидании, с платформы в вагон понатрамбовалось народу, а потом по громкой связи объявили, что дальше пока не едем. Всю дорогу до эскалатора и после него толпой высказывались самые разные мнения по поводу остановки. Сходились на теракте и самоубийце на следующей станции. Когда публика подразобралась в ситуации, в адрес террористов и самоубийц посыпались такие изощрённые хулы, что бородатый тупой шахид со своим поясом или робкий прыщавый юнец со своей неразделённой любовью, по дороге на тот свет, крутясь, икали не переставая.

А я ведь даже не выяснил причину той остановки. Не успел. Не прочёл вечером в новостях.

Потому что не успел я выйти из метро и пройти несколько кварталов, как вдруг в толпе заметил знакомое лицо. Это был Николай Второй. Он, не видя меня, уверенной лёгкой походкой двигался по улице. Я ускорил шаг, чтобы догнать Николая и сообщить ему о результатах прочтения его саги о видеопиратах. Николай завернул за угол и пропал из виду. Я наддал. Повернув вслед за ним, я увидел, что Николай Второй, до которого мне оставалось два десятка метров, легко скользнул в огромную безымянную дверь. Вы наверняка видели эти бесчисленные двери в центре Москвы, двери, которые понаставлены в сотнях моих московских старинных зданий, ставших от этого чужими: огромные проёмы, толстенное стекло, и непременные плотные шторы в окошках, и массивнейшие поручни из латуни, и часовые в штатском внутри. Такая дверь автоматически отсеивает тех, кто не испачкался властью. А московская старушка даже не сможет её открыть – дверь тяжёлая. Да и старушек в центре не осталось.

Николай Второй исчез за плотной шторой. Подойдя, запыхавшись, к двери, я оглядел стены рядом с ней. Я желал увидеть табличку учреждения и узнать наконец, где работает хотя бы один из моих странных гостей. Таблички не было. Совсем. Дверь была безымянной, хотя её массивность и дороговизна выделялись даже на фоне властных дверей-соседок на той же улице. В стекле мельком отразился внимательно разглядывающий меня пушистый уличный кот. И вдруг в щёлке между шторкой и стеклом я увидел Николая: он, видимо, замешкался там, внутри. Не думая о том, что делаю, чисто рефлекторно я дёрнул массивную дверь на себя, и она подалась неожиданно плавно. Ступень вниз, затем поворот направо у мраморной колонны, налево, ещё налево… Зачем же они так накрутили тут? И когда я открыл вторые двери, не такие уже массивные, ведущие из огромного мраморного тамбура непосредственно в здание – эти двери всегда делают двойными, вы заметили? – так вот, когда я собственно, вошёл, Николая уже и след простыл. На меня в абсолютной тишине уставились три пары глаз. Вообще-то на КПП было четыре человека в штатском, но один глядел не на меня, а в какой-то монитор. Они молчали и смотрели на меня. Я почувствовал себя как лис, забежавший в курятник, где как раз проходила пристрелка нового антилисьего штуцера.

– Что вам нужно? – мягко и тихо спросила одна из массивных кур.

– Извините, – пробормотал я, – я тут… товарища встретил… Но не успел… – И я сделал идиотский жест, призванный засвидетельствовать, что я действительно не успел. Если бы я так не запыхался от быстрого шага, то мог бы сделать вид, что ошибся дверью. Но эти в штатском, я уверен, слышали моё срывающееся дыхание и видели мои глаза, ещё устремлённые вслед чёртову Николаю.

– Товарища? Какого? – деловито продолжался допрос.

– Да вот он только что вошёл, – промямлил я по инерции, рассчитывая всё-таки выйти. Мне что-то становилось не по себе.

– Подождите здесь, – мягко приказали мне, – мы его сейчас вызовем.

Деваться было некуда. Я уже понял, что попал в какую-то не предназначенную для моих глаз шарашку. Типа ФСБ. Или хуже. Есть у них что-нибудь специальное, не предназначенное для мудаков типа меня? Спецназ? ОСН ФСБ какое-нибудь. Ага, только отдел. Или вообще УСН ФСБ РФ. Или их много, таких отделов, а здесь управление. ЦУ УСН ФСБ РФ. Какие они ещё слова любят? Главное! Федеральное! Межрегиональное! В общем, допустим, я попал в ГФМЦУ УСН ФСБ РФ. Если я сейчас отсюда побегу – догонят, завалят мордой вниз, побьют и будут допрашивать. Я решил дождаться Николая. В конце концов, формально у меня к нему действительно был разговор.

Один из охранников тихо, почти неслышно, говорил что-то в телефон. Остальные пялились на меня, не мигая. Я петушливо прочистил горло и стал прохаживаться по фойе – две шаги вперёд и две назад, как в старой песне. И вдруг я увидел невзрачную табличку на одной из колонн. На табличке не было ничего, кроме букв КУНСТ. КУНСТ – и всё.

«Что КУНСТ? – подумал я. – В каком смысле КУНСТ?» Единственный известный мне кунст был в Петербурге и являлся камерой. Однако не успел я поупражняться в аббревиатурной расшифровке, как двери вновь бесшумно отворились-затворились: я почувствовал дуновение воздуха. Обернувшись, я увидел Николая, но не Второго, а Первого. Он смотрел на меня чуть угрюмо и почему-то победно.

– Ну, Сергей, – медленно выговорил Николай Первый, – раз пришли сами, заходите. – Он жестом указал мне путь куда-то за спины охраны. – Со мной, – коротко, почти не разжимая губ, бросил он охранникам, и мои ноги покорно понесли тело в указанном направлении.

Сразу же за проходной, куда-то вбок уходил необычайно красивый коридор с мягким и упругим покрытием на полу. Я было начал нудить про то, что увидел на улице и пытался догнать другого Николая (в том, что они работают вместе, сомнений не осталось), и тут он показался в конце коридора. Николай Второй дружески улыбнулся мне и пожал руку Первому. Мы шли по коридорам, поднимались на совершенных, никогда не виданных мной лифтах, снова проходили коридорами. Затем был длинный спуск, феерической красоты подвал (я даже затрудняюсь назвать материалы, используемые при его создании), подъём, и, наконец, мы оказались в кабинете, явно принадлежащем одному из Николаев. Хозяева уселись. Мне ничего не оставалось, как последовать их примеру.

– Что ж, Сергей, – улыбнулся Николай Второй, – вы тут оказались немного преждевременно. Но всё-таки оказались, правда? – И он почему-то лукаво зыркнул на Николая Первого. – Так что добро пожаловать.

– Я… вообще-то увидел вас на улице… – с опаской начал я, – и хотел поговорить насчёт… эээ… синопсиса…

– Сейчас поговорим насчёт всего сразу, – мрачно «успокоил» меня Николай Первый.

– Чаю? – заботливо осведомился Второй.

– Да… с молоком. – Я пытался спрятать за вежливостью поднимающийся страх. – Только я ненадолго. Мне потом на работу…

– Вы ещё к врачу собирались, кажется, – доверительно уточнил Николай Второй, пока его коллега принимал из рук мгновенно появившейся из ниоткуда красавицы-секретарши поднос с чашками, – у вас же сегодня второй визит, да?

У меня в глазах помутилось. Я никогда не жаловался вслух на отсутствие мужества, но оно, кажется, покинуло меня окончательно. Они следили за мной? Они знают всё, если даже в курсе моих врачебных дел?

– Вам уже не надо на работу, – рубанул Николай Первый. – Вы там больше не работаете. Вы, скорее всего, теперь работаете у нас. А врачи у нас свои.

– Кгхмм… Эээ… Хмррмм… – Я перестал дышать и еле смог выговорить: – Эээ… а «у вас»… это где?

– Вы же там, наверное, видели внизу табличку? – приветливо осведомился Николай Второй. – Там написано КУНСТ. Мы и есть КУНСТ. Добро пожаловать. Пейте чай.

Глава 9

Я глотал чай и пытался сообразить что к чему, но взгляд мой неизменно натыкался на светлую жёлтую полосу жалюзи, нависших над серо-белым окном, как сталактит, а думать я почему-то мог только о секретарше. На вид ей было лет под сорок, и такой красивой и высокой сорокалетней бабы я, честно, раньше не видал.

– Давайте по порядку, – мягко промолвил Николай Второй. – Сначала решим ваши сегодняшние проблемы. – Он снял трубку телефона и принялся туда что-то неслышно говорить. Меня всегда поражало это умение силовиков – или кто они там – говорить по телефону без звука и почти не шевеля губами.

– Я видел, ага… – Наконец-то выдавился из меня ответ. – А что такое КУНСТ?

– КУНСТ расшифровывается как Коллегиальное Управление Народной Современной Теократией, – чётко выговорил Второй, положив трубку. – Помните, что такое теократия?

Я наконец смог избавиться от образа секретарши, и мысль вяло зажурчала, пытаясь пробиться ручейком в иссохшие пустоши знаний университетского курса.

– Ну… я помню так… примерно… – тянул я время. – Это вроде («Ватикан» – услужливо шепнула память.) Вроде как в Ватикане? Глава государства… Он же глава церкви…

– Это в узком, в классическом значении, – поправил меня Николай Второй, Первый же в это время, сидя к нам вполоборота, просматривал в компьютере какие-то документы. – Вы потом, как будет время, залезьте в словари, почитайте литературу и освежите знания. В наше время понятие теократии существенно расширилось. К тому же, не забывайте, что наша теократия – народная, как бы бредово это ни звучало. Если коротко – мы управляем страной.

– Россией? – вырвалось у меня что-то похожее на хриплое блеянье.

– Нет, блядь, Французской Полинезией, – буркнул Николай Первый.

– Вы извините Николая Васильевича (О! Он Васильевич! Я теперь буду различать их по отчеству!) Он много работает в последнее время, – извиняющимся тоном объяснил Николай Второй. – И с вашим делом в том числе.

– А вот у меня есть к вам вопрос, – грозно зарычал Первый, обращаясь ко Второму: – Скажите-ка, Николай Васильевич…

Твою мать! Твою мать! И этот Васильевич! Возвращаемся к цифровой системе.

Николай Первый не договорил. В кабинет уверенно и неспешно вошёл врач. Он был одет в костюм, напоминающий костюм хирурга в больнице, но из материала более плотного и более, если хотите, сложного. Обменявшись кивками с Николаями, врач негромко обратился ко мне:

– Хламидиоз?

Я кивнул в ответ.

– Давайте вылечим, – предложил доктор, доставая шприц из маленького несессера.

У меня в голове суматошной вереницей пронеслись мысли о сыворотке правды, которую непременно надо вколоть попавшему в официальные стены.

– Не бойтесь, – укоризненно вздохнул Николай Второй. – Один укол.

Доктор вколол лекарство и исчез.

– Ну вот, – обрадовался Второй, – хламидиоз вылечили! Продолжим?

– Он же… Он же не лечится одним уколом! – попытался возразить я.

– У вас не лечится, у нас лечится, – вновь подал голос Николай Васильевич. – Анализы сдадите через месяц. И убедитесь.

– Давайте я введу вас всё-таки в курс дела, Сергей, – продолжил Николай Второй. – КУНСТ является организацией, которая управляет страной. Своими способами. Всё руководство, известное вам и всему миру, все официальные структуры, правительство, министерства – всё это толком не работает. Да, впрочем, вы и сами могли это заметить.

Я смотрел на Николая, онемев.

– Мы ознакомились тут с тем, что вы писали. В газетах, потом в качестве сценариста. Мы примерно представляем ваше мировоззрение. Вряд ли вы удивитесь тому, что Россия, как государство, недееспособно. Милиция не обеспечивает порядок, да? Врачи лечат из рук вон плохо. Армия никого не может победить. Пожарные грабят квартиры, которые тушат. Чиновники наедают рыло, ничего не делая. Кроме экспорта нефти и газа, у нас вообще ничего в стране не происходит. Такое впечатление может сложиться, не правда ли? Ну и к тому же взятки все дают и берут, крадут что ни попадя… Ну что я вам рассказываю? Вот возьмём ваши последние два-три дня. Много у чего у вас получилось после того, как вы сталкивались с государством?

– Немного, – признался я. – А можно ещё чаю? Крепко заварить в большую кружку, а как заварится – туда молока.

– Сейчас сделают, – уверил Николай Второй. – Анна Вячеславовна всё слышала. Так вот, любой вменяемый человек, ознакомившись с методами управления страной, может заключить, что это государство существовать не должно. Оно не может существовать ни по одной экономической теории. Однако оно существует. Потому что есть КУНСТ.

– А что вы делаете? – задал я вопрос, пытаясь справиться с дурным самочувствием. У меня возникло ощущение, что я нахожусь не просто в ГФМЦУ УСН ФСБ РФ, а в местном отделении для душевнобольных.

– Мы… – начал было Николай Васильевич Второй, но его перебил Николай Васильевич Первый.

– Значит, вопрос я вам хотел задать, Николай Васильевич. А на каком основании вы принесли объекту неутверждённый материал, который называется (он глянул на монитор) «Спасти Стивена Спилберга»?

– Этот материал будет утверждён. – За лёгким тоном Второго слышалась сталь. – Вопрос времени.

– Кстати, я хотел сказать, что этот синопсис вполне можно превратить в сериал, – вставил я свои три копейки в беседу сумасшедших.

– Вот видите! – обрадовался Второй.

– Прославиться захотелось, – хмыкнул Николай Первый, – ну-ну.

– А что значит «утверждённый»? Кем утверждённый? – вякнул я.

– Вы проходили проверку, – неприязненно глядя на меня, сообщил Николай Первый. – Вам было показано три материала. От вашей реакции зависело, возьмём ли мы вас на работу.

– И… как… результат? – осторожно осведомился я, надеясь, что мои редакторские навыки сработали так, как надо, и «Магазин» я завернул не случайно.

– Результат херовенький, – в голосе Первого появилась ехидца. – Материал «Магазин» – тест на психическую устойчивость к насилию. Объект должен оценить его положительно или равнодушно, а вы оценили отрицательно. Вам, видите ли, кровь не нравится. Даже ненастоящая. Материал «Белый маяк» должен быть оценен скорее положительно. Тут вы почти попали в точку, нормально. Но должна быть отмечена реакция объекта на факт предательства главным героем коллег-милиционеров. У вас этой реакции нет. А со вторым материалом вышла непонятная ситуация. – И он выразительно посмотрел на Второго.

– Я уже объяснил вам, что материал находится на утверждении, – железным тоном отбрил его Второй.

– А что не так с этим «Стивеном Спилбергом»? – осторожно вступил я. – Вполне себе можно сделать сериал.

– Что не так?! – побагровел Первый, обращаясь, впрочем, не ко мне, а к коллеге. – Я вам скажу, что не так. Я вам скажу ещё и почему этот материал вряд ли будет утверждён. Потому что (он повысил голос, явно цитируя какой-то устав) материалы, в которых прямо или косвенно упоминается или оценивается деятельность КУНСТ, запрещены к передаче объектам! Запрещены!

– В смысле…

– Эта история почти реальна, – отрывисто сообщил Николай Второй. – Финал только враньё. А так всё правда. Мы действительно занимались и занимаемся пиратским рынком. Обеспечение – «Коллегия-15». И пиратский рынок, замечу вам, через нас приносит России почти один процент ВВП.

– Ноль целых семь десятых процента, – мстительно и резко поправил Первый. – До одного не дотягиваете. Вообще ближе к половине, если вы умеете считать.

От подобной информации у меня, видимо, непроизвольно расслабились лицевые мышцы, потому что я обнаружил свою челюсть ниже, чем она обычно находится. Только появление красавицы Анны Вячеславовны с огромной кружкой чая с молоком помогло мне вернуть челюсть на место.

– Настоящее государство для прикрытия, – резко рубанул Николай Первый, уставившись прямо на меня, пока я трясущимися руками ставил кружку на стол. – Они всё равно ни хуя не умеют! КУНСТ – это квазинастоящее государство. В котором собираются, блядь, реальные налоги, в отличие от этого вашего…

– То есть вы… правда были… в Халулае? – робко обратился я к Николаю Второму.

– Был, – улыбнулся он, – был. Халулай – это чистая правда. И про выпускные, и про кроссы, и про захват судна – всё правда. Так вот, контрафактом занимается «Коллегия-15», как вам уже сказали. Контрабанду возит «Коллегия-7», она же работает с таможней – четыре процента ВВП. Проститутки, которые вас хламидиями наградили, дают почти шесть процентов ВВП. И, представляете, какая ирония судьбы – это «Коллегия-6»!

– А ба… а ба… бандиты… это тоже вы? – слова еле лезли из меня. Видимо, шок был сильнее, чем казалось.

– Бандиты… – со вздохом произнёс Николай Второй. – Ну вот смотрите, Сергей. В стране есть производство, так? Есть, безусловно, торговля. Есть розничные сети. Есть десятки тысяч фирм, предоставляющих услуги. То есть в целом люди умеют работать, когда им надо. Но они считают своим долгом максимально обмануть государство. То, которое считается настоящим. Не платить налоги. Не показывать выручку и прибыль. Ну и так далее. Так вот те, кого вы называете бандитами, выполняют эту работу вместо коррумпированных налоговиков, судей-взяточников и прочей швали. Так что для вас они – «бандиты», а для нас – «Коллегия-2». Тридцать четыре процента ВВП. И неучтённого у них очень мало. Особенно у Солнцевского филиала.

– Подождите… – Наконец меня начали слушаться губы. – Как так? А как так получилось? А когда…

– А получилось так, – перебил меня Николай Первый, – что в восьмидесятых годах, ближе к концу, в стране было нечего жрать, понятно? Потому что у этого сраного государства не было денег. Вообще. А в больницах не было лекарств. И люди умирали от отсутствия самого простого нитроглицерина. И жрать было нечего, повторю! Ты молодой, ты, может, не помнишь. А я помню.

– Мы обсудили ситуацию с товарищами, – вступил Второй, – и выход был только один: спасать страну самим. Да, да, с товарищами, которые работали в КГБ, в милиции, в армии – у нас много армейских, – кивнул он на мой немой вопрос. – И начали спасать. И спасли.

– Откуда, по-твоему, в этом их бюджете берутся деньги, а? – прохрипел Первый, незаметно и вполне естественно перейдя в общении со мной на «ты». – Кто им даёт основные бабки? Мы даём.

– Так вот, – продолжал Второй, поморщившись, – мы организовали первые боеспособные структуры. Прошлись по цеховикам. Прошерстили экономическую преступность. Ну про операции типа видеопиратства вы уже прочли – мы просто стали пользоваться имевшимися наработками ГБ. И выстроился КУНСТ. Операция прикрытия, кстати, заняла много сил. И заметьте, она сработала. В прессе была куча упоминаний о лучших профессионалах, которые ушли из милиции, ГБ и других органов неизвестно куда – кто якобы к коммерсантам, кто к бандитам. Так вот, они ушли к нам. А догадаться об этом никто не был должен. И не догадались.

– А как… выглядела… операция прикрытия? – Мои губы еле шевелились.

– Телесериалы. – И Николай Второй, довольно улыбнувшись, откинулся на спинку кресла.

Я тоже откинулся в кресле, пытаясь собраться с мыслями. На языке вертелись сотни вопросов, главным из которых был – удастся ли мне отсюда слинять? Словно почувствовав моё желание это выяснить, Николай Второй упредил меня ответом:

– Значит, давайте, Сергей, я вам теперь расскажу программу на сегодня. Мы с вами сейчас прогуляемся, посмотрим здание, я вас познакомлю с коллегами. Потом пообедаем. Затем съездите на задание, чтобы посмотреть, как мы работаем. А вечером обсудим, как именно вы будете трудиться и что входит в круг ваших обязанностей.

– Что мне надо будет делать? – осведомился я каркающим голосом.

– Есть небольшой отдел, который курирует телевидение и занимается сценариями и синопсисами телесериалов, – объяснил Николай Второй. – Возможно, как человек, имеющий отношение к этой области, вы могли заметить, что их продукция… как это сказать… хромает. Я позже вас введу в курс дела.

– А я… могу отказаться? – тихо спросил я, делая сверхусилие, чтобы голос не подвёл.

– Теоретически можете, – беззаботно, но с оттенком брезгливости ответил Николай Второй. —

А практически… практически у нас случаев успешных отказов не было. – И он в упор посмотрел на меня. – Мы хорошо изучили ваше личное дело, Сергей. Я не вижу причин, по которым вы откажетесь. Приведу пример: за последние дни вы пытались решить собственные проблемы с могильным камнем, с автомобилем, со страховой, с ГИБДД, с рекламщиками этими вашими… – тут Второй непроизвольно хмыкнул. – Ну и так далее. Офис у вас вот переезжает, я слышал, чёрте куда… Значит, болезнь мы вашу уже вылечили. С могилой вопрос решим сегодня. Весной, как только земля оттает, памятник будет стоять там, где вы хотите, и такой, какой захотите. Машину свою сдадите нам, получите другую, получше. Её ремонтом и обслуживанием будет заниматься транспортный отдел. Что ещё? Жилищный вопрос не решается сразу, но через года эдак… – он замешкался, – три уедете вы из своего Черкизова. С рекламой лучше пока не возитесь, мой вам совет. Оклад я вам назову попозже, мне нужно ещё проконсультироваться. Но я вас уверяю, таких денег вы никогда в руках не держали.

– Ты ещё девок из шестой Коллегии не видал! – радостно рыкнул Николай Первый.

– Он много чего не видал, – туманно подтвердил Второй и поднял на меня взор. – Так почему вы должны отказываться, Сергей?

В кабинете натурально повисла тишина. Мне было нечего сказать. Единственное, против чего восставала душа, – это слегка насильственный способ рекрутинга. Но с другой стороны, разве лучше бесконечные собеседования с туповатыми и уверенными в себе эйчарами – в просторечии кадровиками – разных шарашек, куда мне, безусловно, пришлось бы вскоре пытаться устроиться на работу?

– Пойдёмте на экскурсию. И обедать, – сказал я, поднимаясь с кресла.

Странно, но ко мне вернулся голос, и он уже не дрожал. Николай Второй улыбнулся, тоже встал и приглашающее открыл дверь кабинета. Во взгляде оставшегося сидеть Васильевича Первого я впервые прочёл нечто вроде одобрения.

– К проституткам из шестёрки его своди, не забудь, – напутствовал он нас с Николаем Вторым, чтобы мы не забыли его реплику минутной давности. – Он их любит.

На выходе я утешил свой взор видом улыбнувшейся мне величественной Анны Вячеславовны (Господи, ну как тебе удаются иногда такие сиськи четвёртого размера, о Всемогущий?), и мы пошли на экскурсию.

Глава 10

Всё время, пока мы спускались и поднимались, и проходили бесконечными коридорами, Николай Второй не прекращал рассказ.

– Видите, мы дверь проходим? – говорил он. – Это мы на шестом этаже сейчас. Тут раньше историки сидели. Аналитический отдел.

– А они что делали? – повторял я в сотый раз один и тот же вопрос.

– Извлекали из архивов данные и пытались понять – существовала ли на Руси подобная КУНСТ структура до нас.

– И что?

– Прямых доказательств не обнаружили. Нашли косвенные, но они, извините за тавтологию, недоказуемы.

– Например?

– Давайте, Сергей, я лучше вас представлю консультанту, и вы с ним поговорите. Я этой темой не занимался. А он, наоборот, был в той рабочей группе.

– А почему вы дублируете функции государства, вместо того, чтобы просто взять их на себя и выйти из тени? – задал я мучивший меня вопрос.

– Мы не готовы, – посерьёзнел Николай. – Пока рано. Это же революция. А мы к ней не готовы. В первую очередь финансово. Мы отдаём Центробанку не все собранные средства (они, кстати, никогда не спрашивают, откуда деньги). И у нас есть отдельный фонд, своего рода золотой запас – из тех средств, что мы не отдали Центробанку, а оставили себе. Сначала мы должны сравняться с государством по объёму ВВП и по золотовалютным резервам. А там действительно сможем выйти на официальный уровень и прогнать этих шаромыг.

– А в чём тогда будет отличие между вами и ими? – пожал плечами я. – Понимаете ли вы, что этого отличия не будет? Вы станете государством, завертятся ваши шестерёнки, и вот вы уже сами будете брать взятки и качать нефть за границу.

Николай остановился:

– По Марксу, вы правы. Однако скажите, Сергей, в чём разница между царским правительством, скажем, 1907—1917 годов и правительством большевистским, годов этак 1920—1930-х? И то, и другое являлось государством.

– Н-не знаю, – осторожно протянул я, – смотря, что вы имеете в виду.

– Я имею в виду как раз коррупционную составляющую. Так вот, она уменьшилась в разы! Не будем обсуждать сейчас Сталина и ГУЛАГ. Возьмём только коррумпированность. В разы! А почему? Потому что революция полностью сменила царских воров, сидящих у власти. Люстрация. Чистка. А новые, пришедшие им на смену, в массе своей были гораздо меньшими ворами. Вот и всё. Вот чем мы – на первых порах – будем отличаться от нынешней власти. У нас все люди подобраны один к одному. Они не будут дербанить ЮКОС, чтобы обогатиться самим и поделиться с дружбанами. Если они и раздербанят его, то в пользу страны.

– А потом вы всё равно неизбежно закончите так, как на протяжении истории заканчивало любое правительство, – мстительно вставил реплику я, когда мы вышли из лифта на втором этаже.

– Да, – как-то рассеянно и грустно кивнул Николай, – закончим. Но до этого надо ещё дожить. Я рад, что вы быстро схватываете суть. Ну вот, кстати, и «Шестёрка». Давайте зайдём.

Николай толкнул дверь – на втором этаже она была, кажется, одна, – и мы вошли в огромное помещение с невысоким потолком. Я ожидал увидеть там сотни полуголых девушек, готовящихся к вечерне-ночной смене. Что-то среднее между женской баней и казармой для вольноопределяющихся. Однако в «Шестёрке» было на удивление немноголюдно. Немногие находящиеся в помещении сотрудники – все мужчины – подняли на нас взгляды.

– Добрый день, – поздоровался Николай. – У нас экскурсия для нового сотрудника. Знакомьтесь.

Люди кивнули.

– Пойдёмте дальше? – полувопросительно обратился ко мне Николай.

– «Коллегия-6» – это же проститутки, да? – шёпотом спросил я у него. – А где они все?

Николаю удалось сдержать смех, но ему пришлось достать платок и сделать вид, что он сморкается и убирает соринки из глаз одновременно.

– Послушайте, тут вам не общежитие, – выговорил он подрагивающим голосом, – и не бардачок. Тут «Коллегия». Управление то есть. Мы же не можем физически затащить сюда десятки тысяч девушек, которые куют, так сказать, часть бюджета страны, правда? Однако я уловил вашу мысль. Павел, будьте любезны, – обратился он к ближайшему сотруднику, – покажите нам какой-нибудь каталог.

– Какой город? – деловито осведомился Павел.

– Давайте Москву. Москва, Химки… Нет, Химки мы не осилим даже в каталожном виде, времени нету… Давайте Алтуфьевку. От трёхсот.

Павел кивнул и ушёл вглубь комнаты, где я его видеть не мог. Я мельком подумал, что мой Николай Второй тут птица не из последних.

– Ну вот, смотрите, – милостиво предложил Николай, передавая мне мигом принесенный каталог.

Я открыл большую пластиковую папку, похожую на обычную канцелярско-бухгалтерскую дребедень. Из-под прозрачных файликов мне улыбались девушки. Блондинки, брюнетки, шатенки и рыжие, голые, полуголые и одетые, юные и не очень, гордые и тупые, весёлые и печальные, чуть ли не плачущие в объектив. Мои воспитанные Интернетом глаза только и успели выхватывать отдельных лучших представительниц древнейшей профессии и привычно овладевать ими мысленно, не сходя с места.

– Достаточно, – мягко оборвал полёт моей фантазии Николай, забирая у меня папку и передавая её обратно Павлу. – Убедились, что «Коллегия-6» существует, – и ладно. Идёмте. Обед отменяется, мне только что позвонили. То есть он не отменяется, а переносится. Пообедаете на задании. Жаль, между прочим. У нас такая столовая на третьем этаже – вы оттуда выходить не захотите. Ну да ладно. Успеете ещё.

Мы вышли из «Коллегии-6».

– А вот скажите, проститутки работают всё равно не с вами напрямую, так? У них есть мамки, есть сутенёры. Над ними стоят бандиты, которые забирают часть денег. КУНСТ в этой схеме где?

– Везде, – приветливо покачал головой Николай, – за исключением сутенёров. Они не вписаны в финансовую схему. Своеобразный пережиток прошлого. Их, кстати, всё меньше становится. Мамки забирают у девушек и передают нам через «Коллегию-6» примерно сорок процентов выручки, она же в данном случае прибыль. Через «Коллегию-2» поступает ещё процентов сорок. Так что налогооблагаемость проституции у нас лучше, чем в Германии.

– Но ведь они не могут знать, что работают на КУНСТ? – Я с удивлением посмотрел на Николая.

– Конечно нет, – подтвердил он, ускоряя шаг, – они полагают, что их крыша – менты или ФСБ, в зависимости от региона. Соответствующие корочки мы показываем, когда знакомимся с новыми людьми. Чуть не забыл, надо вам сделать удостоверение какое-нибудь. Для прикрытия, но настоящее. Что хотите?

– ФСО! – вырвалось у меня.

Я дал слабину. Демоны вырвались наружу. В душе расплылась сладкое ощущение всевластия, а перед глазами замелькали картины, как я вожу остановившего меня хамоватого гаишника мордой по номеру, который ему показался грязным, а он, убояшеся ксивы ФСО, скулит и молит простить его дурацкое поведение… Брррррр! Я чудом справился с собой.

– Если можно, я подумаю, – быстро проговорил я, пока глаза Николая не успели широко раскрыться. – Или вы мне посоветуете. Потом.

Николай кивнул и тут же жестом обозначил нужную нам дверь, к которой вёл широкий коридор.

– Мы прибыли, – сообщил он, – прошу!

Помещение, куда мы вошли, было огромным. Судя по всему, мы находились под землёй. За двустворчатой дверью было довольно шумно: туда-сюда сновали люди. Николай Второй подвёл меня к группке из трёх человек, разговаривавших в отдалении.

– Это Сергей, он новичок. Поедет с вами. Саш, главным ты?

Александр, к которому обращался мой провожатый, был грузным дядькой лет пятидесяти и вид имел вполне себе усатый. Он молча кивнул и пожал мне руку.

– Грузитесь! – Николай скомандовал и повернулся ко мне: – В разговоры особо не вступай. Просто смотри, что происходит. Ну и пообедаешь заодно.

Усатый Александр кивнул мне ещё раз, приглашая идти за ним. Одет он был стандартно для чиновника – дорогой неудачного тёмного цвета костюм, пальто и совершенно идиотская советского вида шапка. Я, к счастью, родился позже того времени, когда надо было уметь отличать норку от пыжика, поэтому мех, из которого был свёрстан этот шедевр отечественных скорняков, остался неузнанным. В руках у Александра был чиновничий портфельчик.

Мы прошли всё расширяющимся коридором, спустились ещё на один уровень вниз на просторном лифте. В ноздри ударил бензиновый выхлоп; я предположил, что мы попали в гараж, – и не ошибся. После колонн, обрамлявших выход из лифта, передо мной протянулись вереницы машин. Здесь было всё – от новейших чистейших «ауди» и «мерседесов» с государственными номерами разных ведомств до нелепых «жигулей-десяток». В ряду стояли машины ГАИ с «люстрами», чёрные бронированные «гелендвагены», ПАЗик с табличкой «ОМОН», роскошный катафалк, большие и маленькие микроавтобусы и прочие представители автопрома разных стран с синими проблесковыми маячками и без. Мы с Александром прошествовали к скромной чёрной БМВ. Оказалось, что внутри уже сидел водитель. Александр неслышно бормотнул адрес, БМВ резво подхватилось и выкатилось из гаража – сначала наверх, на белый свет, а затем, через огромные сдвинувшиеся ворота, на улицу. Мы проехали буквально четыре поворота и остановились. Я узнал это место – мы были буквально в одном квартале от Лубянской площади.

– Приехали, – сообщил Александр.

Я хотел было спросить, какого хрена мы не пошли сюда пешком, но вовремя осёкся.

Дальнейшее заняло часа полтора. В ресторане за столиком нас ждали двое вполне богатых на вид мужчин. Мы обменялись рукопожатиями, сели и заказали обед. Разговор вёлся на самые бестолковые темы, касающиеся самых скучных телевизионных новостей. После того как посуда была убрана, один из вполне богатых на вид наклонился чуть ближе к Александру:

– Значит, по поводу того… что мы с вами обсуждали… – тихо промурчал один вполне богатый, – там по срокам бы… побыстрее.

– А сколько там, напомните? – медленно и задумчиво пробасил Александр. – Шесть, да?

– Да, всё как было. Только по срокам чуть пораньше бы. Мы условия соблюдаем. Просто, если возможно…

– Я попробую. – Александр скомкал салфетку и встал. – Ну, будем на связи. Я жду вас в машине, – обратился он ко мне и направился к гардеробу.

Я офонарел. На протяжении всего обеда мне удавалось поддерживать идиотский разговор ни о чём, вставляя редкие общие реплики и рассказав анекдот в тему. То есть я, кажется, не спалился. А что мне надо делать теперь? Никто же ни о чём не предупреждал!

Однако действие в этом этюде было, видимо, вполне определённым, и моей инициативы не потребовалось. Второй вполне богатый на вид придвинул ко мне обычный аккуратный полиэтиленовый пакет без опознавательных знаков. Машинально повинуясь общим движениям, взглядам и жестам, я встал вместе с собеседниками, накинул куртку, взял пакет и вышел из ресторана. БМВ меня ждал/ ждало/ждала – я никогда не знаю, какой род правильно употребить, когда речь идёт о БМВ, – на том же месте, и только белый, еле видимый парок, лениво выпархивающий из двух труб сзади, показывал, что машина заведена. Я сел в темноту, создаваемую тонированными стёклами.

– Вот… – Я чувствовал себя полным дураком, передавая пакет Александру, когда машина двинулась.

– Ага. – Он равнодушно принял пакет, мельком туда заглянув.

– А что это всё… Что это было? – осмелился спросить я, подумав, что статус новичка даёт мне право на нелепые вопросы.

– Таможня, – так же равнодушно буркнул спутник. – Шесть контейнеров у них. Дорогая одежда. Двести штук евро, вот.

– А почему они не могут их растаможить по закону? – продолжал идиотничать я.

– Потому что инвойсы занижают, – информировал меня Саша, ослабляя галстук и впервые показывая, что ему в этом костюме и в невероятной советской шапке не очень-то уютно.

– А почему занижают?

– А потому что пошлины такие, что их будет платить только охуевший. – Грубое слово в устах Александра прозвучало естественно и весомо.

– А почему не сделать нормальные пошлины? – не унимался я.

– Так ведь тогда они перестанут нам платить? – полувопросительно ответил Александр и повернулся ко мне, бросая непонимающий взгляд.

Вопросы у меня кончились. Дорога обратно заняла уже не четыре, а три поворота. По приезде Александр, грузно ступая, куда-то сразу ушёл с пакетом, а ко мне, впавшему в ступор, подошёл Николай Второй, который будто поджидал меня.

– Ну как? Всё хорошо? – донёсся до меня его ласковый голос.

– Вроде да, – согласился я, – только всё равно ничего не понятно.

– У «Коллегии-7» всегда ничего не понятно, – засмеялся Николай. – У них контрабанда и таможня перемешаны так, что и не поймёшь уже, где заканчивается одно и начинается другое. Но они работают эффективно. Особенно выраженный эффект получается, когда «Коллегия-7» передаёт дело «Коллегии-8».

– «А Коллегия-8» это?..

– Это то, что люди знают как ОБЭП, – пояснил Николай. – У них два козыря в работе: чёткая тарификация и гарантии. Открыть дело стоит от двадцати до пятидесяти тысяч долларов. Закрыть – от ста до полумиллиона. Они обеспечивают чёткое по срокам открытие и такое же чёткое закрытие, чтобы не доводить до суда. Около трёх процентов нашего ВВП – если считать доходы обеих Коллегий вместе. Вы, Сергей, не пытайтесь сразу разобраться. Сначала кажется немного необычным, а потом вы привыкнете. Вы, видимо, хорошо держались, раз на вас не жаловались. Мы же не успели вас переодеть.

– Переодеть во что? – автоматически удивился я.

– Во что-нибудь подобающее таможеннику.

– А… Где переодеться?

– Тут же, у нас. Над гаражом, там, где мы встречались с «Семёркой», есть гардероб. Вы поймите, здесь не только КУНСТ, то есть само управление. Тут же и небольшая… Как это сказать-то?.. Дежурная часть есть. Ну вот вы машины видели внизу? Это как раз для выездов по разного рода делам. Нужно вам к деловым съездить поговорить – едете пассажиром на шестисотом, с «геленом» охраны сзади. Надо к артисткам – садитесь за руль «кайенна». Ну и одежда нужна для каждого выезда соответствующая, правда? Вот здесь и оденут. Правда, вас это не касается. Вы, к счастью, в рамках регулярной деятельности на выезды не попадаете, у вас работа поспокойнее.

Говоря это, Николай Второй вёл меня всё теми же бесчисленными коридорами, и, кажется, мы возвращались в его кабинет.

– А какая у вас должность? – после паузы поинтересовался я.

– У нас нет должностей в строгом понимании этого слова, – посерьёзнел Николай. – Я работаю в «Коллегии-1», мы занимаемся координацией всех направлений.

– Но вот, скажем, для Александра вы начальник? – не унимался я. – Вы ведь приказали ему взять меня с собой, и он подчинился.

– Он не подчинился. – жёстко возразил Николай. – И я ему не приказывал. Я проинформировал его, что вас необходимо взять, – и он взял. В следующий раз он проинформирует меня – и я сделаю то, что он скажет. Вы просто пока не понимаете, Сергей, насколько у нас жёсткий кадровый отбор.

Запомните, мы все равны. Мы все равны, и каждый из нас знает, что он делает. Иначе слово «теократия» в названии нашей структуры потеряет смысл.

Я не ошибся, мы действительно вернулись в кабинет. Анна Вячеславовна улыбнулась мне так, что я на миг позабыл о КУНСТЕ и о том, что сегодняшний день я могу закончить в психушке, если, например, сейчас проснусь и выясню, что это был сложно-организованный ночной кошмар. В дверях между приёмной и кабинетом стоял по обыкновению набыченный Николай Первый.

– Где Консультант? – отрывисто задал ему вопрос Второй.

– Ушёл. Просил извинить. Срочное дело. Его не будет, – выстрелил четырьмя фразами Николай Васильевич Первый.

– Ах ты, чёрт!.. – огорчился Второй. – Нам всё равно бы нужно краткое введение. Через пятнадцать минут у Сергея выезд будет ещё один.

– А куда? – забеспокоился я.

– Я вам всё расскажу попозже, – успокоил меня Второй. – Николай Васильевич, пожалуйста, вы быстренько Сергею вводные дайте. Ну про исследования расскажите, что там узнали, да как… Коротенько. И без присущей вам… – Он покрутил в воздухе пальцами. – Экспрессии. Я сейчас вернусь и Сергея заберу.

Николай Первый, которому, кажется, особенно не понравилось слово «экспрессия», проводил Второго неприятным взглядом, а потом упёр этот взгляд в меня.

– Садись, – скомандовал он. Голос его не смягчился, но в нём появилась какая-то потусторонняя строгость. – Значит, наши проводили исследования. В архивах сидели, летописи читали… Ну и так далее. Пытались сравнить некоторые… эти, как их… витальные показатели русского народа… Ну то есть племён, из которых он… того… образовался…

Несчастный Николай Первый явно запутался в заученных сложносочинённых предложениях, пытаясь выполнить несвойственную для него задачу: объяснить. Я решил прийти ему на помощь.

– Я так плохо понимаю, – добавил я в голос извиняющиеся нотки, – давайте по-простому.

– По-простому?! – рыкнул Николай Первый. – По-простому я тебе так скажу. Народ безвольный. Добрый. И пьёт. Вот так вот «по-простому». При этом чувство справедливости развито, понимаешь? Но это только когда между собой. А когда доходит до государства – оно становится другим, это чувство. «Меня хотят наебать, но я их опережу» – вот во что оно превращается.

Николай Первый в запале перешёл на совсем простой способ изложения.

– Он налоги не отдаёт, народ. Это ещё в первом тысячелетии заметили, понял? Прячет что может. И ворует всё, потому что считает, что всё – его. А скажи ему «Воевать!» – он идёт! Идёт и умирает, потому что когда напали – это несправедливо. А предложи ему десятину заплатить – так он весь извертится, но упрячет, укроет доход. В общем, исторически сложилось так, что если этому народу нож к жопе подставить – он всё платит. И государство может работать. А если не подставить – он государство на конце видал. Вот и всё.

– Ну и чего же официально само государство этот нож в руки не возьмёт? – задал я вопрос.

– Потому что в политику кто вылезает? Кто чиновником становится? А? Тот же из народа и вылезет. И теперь для него всё, что выше, – государство, а остальное он себе хомячит. Понял?

– Ну погодите… – прервал я Первого, – но вы-то тоже… как бы… из этого же народа?

– Ни хера ты не понял, – закручинился Николай Первый, тоскливо поглядывая на дверь. – Вот Консультант как будет, так он тебе всё по-научному объяснит… Я-то что…

– А вы сами где служили? – решил я перевести разговор на более приятную для собеседника тему, поняв, что исторического экскурса я, кажется, не дождусь. К тому же, судя по обсценной лексике, собеседник раздухарился и, возможно, смог бы разоткровенничаться. Но Первый разоткровенничаться не успел, потому что в кабинет стремительно вошёл Николай Второй.

– Ну пообщались, сколько успели? – отрывисто спросил он. – Идёмте, Сергей, пора ехать.

– Куда? – всё-таки настаивал на получении информации я.

– Пойдёмте, – чётко выговорил Второй, поднимая в лёгкой улыбке аккуратные стрелочки усов. – Вы сейчас займётесь вооружённым грабежом.

Глава 11

Я не успел мявкнуть, как стремительно был спущен вниз, переодет в огромной гардеробной, больше походившей на хоккейную раздевалку для команды из семисот игроков, в чёрное и спортивное, и препровожден к одной из машин, стоящих в бесконечном гараже. На этот раз меня подвели к замызганной бортовой «газели» с грязным чехлом, уныло натянутым вверх от землистых бортиков. Такие «газели» (у этой номера были подмосковные) я раньше встречал большей частью на рынках в рядах с картошкой, которую непременно надо было купить родителям на зиму, несмотря на изобилие в супермаркетах. «Будет налёт на картофельного барона, – пытался я отвлечься от суетности этого чёртова дня. – Мы приедем на ферму и вооружённо ограбим картофельное хранилище. И накормим народ». – Это Сергей, новичок, едет с вами, – привычно проинформировал присутствующих Николай.

Пятеро поджарых и по виду сильных, жилистых мужиков пожали нам по очереди руки.

– Вот это Пётр, – сообщил Второй, – он вам расскажет по дороге, куда едете и что делать.

Высоченный Пётр молчал всё время, пока Николай Второй прощался и уходил. Затем запыхавшийся некто принёс Петру то, чего мы, видимо, и дожидались, – невзрачную дешёвую телефонную трубку. Пётр как-то недоверчиво глянул на мобильник, разлепил губы, сказав «Поехали», и приглашающим жестом махнул рукой в сторону «газели». Один из мужиков сел за руль, другой – рядом с ним, а оставшиеся, включая меня, полезли под замызганный тент. Внутри, за пыльным пластиком, взгляду явилась стенка из грязных ящиков. Пахнуло аутентичным ароматом полусгнившей органики, наподобие яблок. Как в сказке, часть стенки служила дверцей. Внутри, спрятанный от лишних глаз, был маленький салончик на четверых, компоновкой напоминающий отсек в БМП. Там было вполне тепло и на удивление светло. Мы расселись по двое, друг напротив друга. Долговязый рослый Пётр оказался наискосок от меня. «Газель», страшно треща клапанами и вереща ремнём генератора, выкатилась из гаража, мимо вальяжных «мерседесов» и «ауди» с мигалками, и покатилась по городу, то и дело останавливаясь: начинался вечерний час пик, и мы попали в самые пробки. Павел долго молчал, а я не открывал рта, осматриваясь. Взглядом я отметил армейские аптечки, рации в гнёздах зарядных устройств, и – Господи, это что?! – в подобии оружейной пирамидки в углу чёрные автоматы Калашникова.

Тут Пётр открыл рот:

– Значит, по просьбе Николая, – ровным голосом проговорил он, – информирую вас о цели операции. От резидентуры поступили сведения, что некий человек – он работает помощником депутата – продал одну из квартир этого самого депутата по его же поручению. Деньги получил в рублях. Сегодня вечером повезёт их менять на валюту. Договорённость у них есть с обменником на Белорусской – там готовят сумму. Но мы работать будем в Измайлово: они поедут оттуда. Инкассацию он не заказывал. Там будет только его машина: в ней он сам, водитель и два охранника. Чекрыжить их будем, когда они станут выезжать на пересечение Парковых и Сиреневого. Работаем двумя машинами, вторую встретим на месте.

Я слегка оживился. Я там как раз жил, на Сиреневом.

– А почему не на Белорусской? – тут я поймал недовольный, чуть ли не злой взгляд Петра.

– Много народу. Много камер. Много машин. Неудобный отход. В Измайлово гораздо тише. К тому же обычно налётчики действуют в центре. Клиенты будут ещё расслаблены. Напрягутся в самом начале, когда будут из двора выезжать. А потом расслабятся до Белорусской.

– А как вооружённый грабёж укладывается в концепцию КУНСТ? – поинтересовался я. Терять мне было нечего – статус новичка разрешал мне задавать идиотские вопросы.

– КУНСТ – это не концепция, – медленно и членораздельно проговорил Пётр. – КУНСТ – это идеал для страны. А идеалом для страны является отобрать у депутатов и их помощников всё, что они у страны взяли. Это ясно?

– Ну откуда, ты подумай, у депутата три квартиры, помимо той, государственной, в которой он сейчас живёт? – резким баритоном вступил в разговор ещё один жилистый чернявый парень с густой щетиной, сидящий прямо напротив меня.

– Ну не знаю… Я просто спрашиваю… Ну мама там завещала… Или бабушка, – несмело предположил я.

– Хуябушка, – удачно поставил насмешливую точку в разговоре высокий Пётр и отвернулся вправо, где светился монитор навигатора.

Над воем заднего моста «газели» повисло молчание, которое продлилось несколько минут.

– Какова моя задача? – я набрался смелости, не желая попадать в такую же дурацкую ситуацию, как в ресторане, когда мне дали взятку.

– Вас в плане операции не было, – скупо цедя слова, заметил Пётр, – поэтому будете стоять и смотреть. Действовать по обстоятельствам, если что. А лучше вообще из машины не вылезать.

– А у меня ещё вопрос, – не мог остановиться я – А «резидентура» – это кто?

Сидящие обменялись взглядами, в которых одновременно читались слова «смешно» и «долбоёб».

– Мы тебе покажем потом, – не сдержав полуулыбку, сказал чернявый щетинистый парень. – Сейчас не увидишь отсюда.

Все надолго замолчали… А потом мы приехали.

Мы приехали и встали. Однако в отсеке не было окон, так что я ничего не мог видеть. Молчание стало крайне напряжённым. Мои спутники деловито приготовили оружие.

– Выходим пока, – скомандовал Пётр, – осмотримся.

Вчетвером мы выскочили из-под грязного тента и спрыгнули на землю. Мы стояли у перекрёстка на Сиреневом – я хорошо его знал. Прямо перед нами был торец здания, в котором на первом этаже располагался магазин – просторный и подванивающий продуктовый. Переводя взгляд с залитой белым неоном витрины, светящей влево от торца на тротуар, по которому сновали прохожие, на жилистых мужиков, оставивших автоматы в «газели», я вдруг натурально задрожал. Слишком похожа была сцена на тот «Магазин», который мне давал читать Николай Первый, когда я ещё и не ведывал о КУНСТЕ. Не это ли он имел в виду, говоря, что подобное, «может, ещё будет»? А вдруг это какая-нибудь кретинская проверка на склонность к кровавым бойням? А если они сейчас возьмут автоматы и, как в «Магазине», войдут и перекрошат всех в зале? Внутри у меня всё застыло. Адреналин короткими толчками гнал из меня воздух, закачивая оцепенение. Не знаю, кто придумал гормональную формулу «бей – беги», но он точно забыл вписать туда главное – «стой как мудак». И, словно в постановке, развивающей тему прочитанного мной рассказа, я увидел глядящего на нас ребёнка в яркой куртке. Видимо, он играл на детской площадке внутри двора, отошёл слишком далеко, и теперь ясными глазами смотрел на странных жилистых дядь, расположившихся у «газели». Маленький мальчик не подозревал, что странные дяди сейчас ограбят других дядь, не менее странных, если смотреть на них детскими глазами, а может быть, кого-нибудь и убьют.

Взрослые не так боятся смерти, как дети. Они боятся смерти гораздо меньше. Нормальный высокомерный взрослый, полагающий, что уж он-то добился кое-чего в жизни, смерть отрицает. Он не заслужил её – вот какой логикой пользуются те, кого мы считаем самыми вменяемыми и дееспособными. Старики в массе своей успевают приобрести достаточную мудрость – или беспамятство – для того, чтобы принимать смерть как надо.

Дети её боятся. Смерть – самое страшное, что может произойти с ним, полагает ребёнок в своем бесправии. Дети, я напомню, это маленькие бесправные карлики. Им многое угрожает. Встаньте на колени, чтобы стать одного роста с ребёнком. Если это не помогает – сядьте на попу. На попу даже точнее. Теперь вы смотрите на всех снизу вверх. Теперь все в мире вам начальники, правда? Вы меньше и слабее каждого из людей, предметов и большинства животных. Ну как? И к тому же вы сидите на попе, я вам напомню, то есть весь мир ещё и быстрее вас. А вы – маленький несчастный несправленец. Каждый имеет право указать вам что, и где, и как, и когда. Что есть. Когда идти спать. Всякий может взять вас за руку и потащить куда-то. И смерть может. Эта неотвратимая сволочь страшнее всего. Даже мысль о том, что умрёте не лично вы, но мама или папа, доведёт вас в тёмной детской тёплой постели до слёз.

У вас карличья постель. Маленькая. Смерть наверняка, как злобные большие хрипло лающие собаки, и как огромные рычащие пьяные дядьки, выбирает именно маленьких слабых карликов или их родителей. И не скрыться, потому что детские ноги скованы страхом так, словно они – взрослые и сидят на попе, и убежать нет никакой возможности.

У них ещё нет героизма в самом идиотском и самом высоком его значении. Они не знакомы с красивыми девушками или умными мужчинами, с мыслью о которых можно смелее переступить смертный порог. У них нет ипотечных страхов, долгов, больной печени и похмелья. Их грехи малы и грехами не являются.

Поэтому они боятся смерти гораздо сильней, чем старики, которые умирают в беспамятстве, лежачими. Эти старики самым мистическим образом превращаются в детей, лишённых страха. В сгорбленных от жизни карликов, не могущих ходить. Иногда они лишаются сознания – мозг милосердно выключает сам себя, – и тогда они следят, как маленькие, за солнечными зайчиками, бегущими по стенкам, они ловят губами руку, мимолётно приласкавшую их лицо. Они сосредоточенно берут что-то, до чего могут дотянуться – например, ваш локоть, и с умным видом смотрят на него и сквозь него. Этот взгляд одинаков для годовалого и стодвухгодовалого. И те, и другие ходят под себя…

Дитя, подчиняясь далёкому крику матери, а может быть, удовлетворив своё любопытство и заскучав, убежало. Исчезновение мальчика будто послужило сигналом к началу. Для меня дальнейшее произошло быстро и воспринималось яркими смазанными штрихами, как во сне. Пётр дал короткую (опять неслышную мне!) команду, жилистые скользнули под тент и показались оттуда с оружием. На перекрёстке переключился светофор, и оттуда, снизу, от старых измайловских профессорских домов, в редком потоке показалась машина. Я даже не успел различить её марку, но она точно была иностранная. Поток шёл не быстро, и метров за пятьдесят до нас машину легко догнала другая. Секунду-другую она «повисела», пристраиваясь слева и сзади, а потом плавным движением страшно и уверенно подтолкнула клиента к нам. Я стоял сбоку и чётко видел, как иномарка вильнула, пытаясь выровняться на влажном асфальте, не справилась и несильно влетела прямо в зад нашей «газели». Только сейчас мой взгляд выхватил необычайно мощный для этих доморощенных фургончиков задний брус. Раздался отвратительный для уха любого водителя звук – короткая смесь железного скрежета сминаемых полостей и скляночный шелест бьющегося стекла. Капот иномарки чуть вздыбился, двигатель заглох. К остановившемуся автомобилю подскочили жилистые; одним движением были разбиты окна; двое мужчин не остановились, а продолжали наносить туда, в разбитое стекло, удары прикладами. Пётр и чернявый буквально оторвали двери; щёлкнул выстрел, но кого он поразил, я так и не видел. Выстрел стал единственной звуковой доминантой на тот миг – ограбление происходило на тихом-претихом фоне где-то далеко бьющего колокола, отдалённых криков и визгов детей с площадки во дворе, и шарканья прохожих, не прекращающих выходить из магазина и входить в него. Я отупело переместился чуть левее, подсознательно желая заглянуть в машину, и в этот момент откуда-то из её нутра Пётр вырвал первую большую спортивную сумку, а за ней последовали ещё две. Поравнявшись с дверьми, я успел увидеть только темень внутри иномарки, и тело, полулежащее на заднем сиденье поверх колен помощника депутата, и полыхающие трусливым отчаянием глаза этого самого помощника. Тут, повинуясь короткому крику чернявого, я подхватил одну из тяжёлых сумок с деньгами и поволок её в «газель». Я забросил сумку внутрь и встал, не зная, что мне делать дальше, и чувствуя, как внутри нарастает дрожащим звоном тот самый адреналин, который является и страхом, и мандражом, и храбростью одновременно, в зависимости от человека.

И тут я увидел то, чего увидеть никак не ожидал. В двух метрах от меня стояла и пялилась на происходящее моя соседка по дому на Сиреневом, её фамилия была, кажется, Агафонова. Это была одна из тех премерзких бабищ, которых дьяволу иногда удаётся засунуть в наш и без того говённый мир. Толстая и приземистая, с вывороченными влажными губищами, эта хабалка пятидесяти с лишним лет от роду дала бы фору любому булгаковскому Шарикову, доведись им встретиться. Громким низким голосом Агафонова обливала дерьмом всех, кто попадался ей на пути, – соседей, детей, прохожих, продавщиц в магазинах и попутчиков в троллейбусах. Внутри неё кипела залитая при рождении клоачная субстанция жидкой ненависти. Как водится, мозг её давно отказался обслуживать эту душевную помойку: соседка Агафонова была непроходимо тупа. Не обращайте внимания, что я так некультурно упомянул о ее возрасте и стати. Я встречал таких же, но помоложе. Причём, что примечательно, подобным дьяволовым отродьем являются большей частью бабы. Мужика, если что, не зазорно и убить, а женщина-хабалка останется безнаказанной и, упиваясь собственным, растущим до небес визгом, истопчет вас.

Гражданка Агафонова, держа в руках клетчатую сумку, отупело глядела на сцену разбойного нападения. Меня она узнать не могла – в самом начале я натянул на лицо выданную мне чёрную вязаную шапочку с прорезями. Её рот уже начинал чуть иззявливаться в готовности к крику, и я сделал то, чего от себя никак не ждал. Со всего размаху я свистанул ей правой точно в толстые губы и подбородок. Я не могу объяснить, почему я это сделал. Я никогда не бил женщин, моя рука не касалась их лиц в ударе или пощёчине. Свои действия могу списать только на адреналин, который плескался в крови и всё-таки дотёк до русла «бей», а еще на мысленную жажду убийства Агафоновой, которой я, разумеется, пылал годами и которая вспыхивала ярко всякий раз после очередной стычки. Соседка, так и не выплюнув крик, сложилась на грязноватый асфальт. Её сумка отлетела на полметра. А я, увидев яростные зовущие жесты Петра и уже рванув к «газели», с недоумением почувствовал, как в душе разрастается торжество и я чувствую себя свободным от навязанной морали. Это чувство заглушило даже мандраж. Поэтому, когда я прыгнул под тент, жилистые руки втащили меня в отсек и «газель» неожиданно резво тронулась, криво и сильно забирая поперёк движения, я уже не боялся.

В отсеке трое напряжённо замерли; автоматы стояли у них между колен. Три большие тяжеленные сумки лежали на полу.

– Нормально ты её уебал, – отрывисто и на выдохе каркнул Пётр. – Правильно. Начала бы визжать. А так всё нормально.

Я не отрываясь смотрел на экран навигатора. «Газель» с невероятной скоростью летела по Сиреневому бульвару в сторону Черкизовского рынка, причём вот-вот должен был начаться односторонний отрезок, а машина и не думала тормозить.

– Там одностороннее, – выдохнул я.

– Не ссы, – подбодрил меня чернявый, потому что Пётр не удосужился отреагировать на реплику, – там мастер за рулём сидит.

Через полминуты я поблагодарил Бога за то, что не сижу в кабине и не смотрю на дорогу. Судя по навигатору, «газель», лавируя, пронеслась через односторонний отрезок (в ушах стояли десятки возмущённых гудков, от писклявых до басовитых), затем, не сбавляя скорости, а, наоборот, набирая её, кривой смертельной дугой вылетела на Щёлковское шоссе, каким-то чудом пересекла встречку и рванула к Преображенке. Слетев с моста, спятившая «газель» пролетела мимо наглухо стоящей в обратную сторону пробки, перестроилась, срезала по тротуару и нырнула на Халтуринскую. Нас бросало от стенке к стенке, потому что машина ушла во дворы и петляла так, что я потерял понимание того, где мы находимся, даже глядя на прыгающий экранчик навигатора. Через какое-то время всё стихло. Я было перевёл дух, но Пётр рывком открыл дверцу и все попрыгали из отсека наружу. Я выпрыгнул за ними. Мы находились в каком-то холодном ангарчике с высоченным потолком. Прямо напротив нас стоял инкассаторский броневичок жёлто-зелёного цвета; его боковая дверь была сдвинута назад и открыта. С пассажирского места из кабины «газели» выпрыгнул один из жилистых, который не вылезал оттуда даже во время ограбления. Он нырнул в отсек – в секунду оттуда были выброшены сумки, аптечки и рации. Чернявый со товарищи так же быстро забросили имущество в броневик.

– В машину! – рявкнул Пётр, обращаясь, главным образом, ко мне, потому что я традиционно стоял в ступоре.

Я залез в броневичок, дверь тяжело закатилась на своё место, с негромким лязгом закрывшись, и машина, словно ожидавшая этого лязга, неспешно и уверенно покатилась из ангара. Теперь у меня было маленькое затемнённое окошечко, и я мог осмотреться. Мы выехали с территории какого-то безвестного полуразваленного завода, каких много затеряно в том районе, и двинулись к Яузе. Броневик выглядел внушительно, на крыше его я, садясь, углядел синюю мигалку. Я догадался, что операция практически закончена и отсюда нас уже, скорее всего, никто не выковырнет.

Народ переводил дух. Было видно, как напряжение уходит из жилистых кунстовцев. Уже у Яузы мимо нас пронеслись милицейские машины с включенными сиренами.

– Прочухались, блядь! – удовлетворённо отметил Пётр. – Всё путём.

Мы притормозили на светофоре.

– Смотри, – обратился ко мне чернявый, чьего имени я так и не узнал. – Ты спрашивал про резидентуру, помнишь? Ну про разведку? Вон, гляди.

Я посмотрел в маленькое окошечко, следуя за указующим пальцем чернявого. Я не видел ничего, кроме крыши машины, стоящей справа.

– Да не, вон дальше смотри… У стены, видишь?

Я перевёл взгляд и оторопел. Я увидел часть пейзажа, который в Москве попадается на глаза десятки, а то и сотни раз в день. Одинокий бомж, одетый в рваньё, рылся в урне на троллейбусной остановке, что-то из этой урны доставая.

– Бомжи?! – почти крикнул я.

– Ну. Видал? И чтобы ты знал – это самая точная резидентура: они всё видят, а их не замечает никто, – похвастался чернявый. – И самая дешёвая.

– Сеть разветвлённая, ага, – присоединился к нему Пётр, который уже пришёл в спокойное состояние. – «Коллегия-88», по-моему, они к ней относятся…

– Только там чё-то никто работать не хочет, – то ли хмыкнул, то ли хихикнул чернявый.

– Это он шутит, – весомо сообщил Пётр, обращаясь ко мне и глядя мне прямо в глаза. – У нас нет таких, кто не хочет работать.

Глава 12

Я ещё держался, когда мы вернулись в гараж и жилистые потащились сдавать деньги на четвёртый этаж, в финансовый отдел, «Коллегию-41». Я невпопад кивал, когда чернявый одобряюще похлопал меня по спине и осведомился, не желаю ли я завтра съездить с ними на разбой с изнасилованием. Я отвечал на какие-то вопросы Николая Второго, поджидавшего меня внизу, а потом потащившего опять на свой этаж. Но когда мы добрались до кабинета с задёрнутыми жёлтыми шторами и я сел в кресло, то почувствовал, что силы покидают меня окончательно. Я был разбит. Всё тело ныло, поясница напоминала о том, что ей не пятнадцать лет, саднила и гудела рука, которую я, кажется, отбил о соседку Агафонову. Мозг несмело стучался в черепную коробку и требовал дать ему поспать.

– Денёк сегодня тяжёлый, – констатировал Николай Второй, в котором сил, кажется, совершенно не убавилось.

Анна Вячеславовна внесла чай, молча поставила его на стол и удалилась.

– Теперь поговорим о том, что касается вашей работы, – сообщил Николай Второй, выделив слово «вашей». – Как я уже говорил, нам нужен человек, который мог бы курировать синопсисы и сценарии для телесериалов. У нас есть два специалиста-куратора и несколько штатных сценаристов, но этого недостаточно. Вы должны будете следить за тем, чтобы на телеэкранах появлялось максимальное количество нужной нам информации, которая будет доноситься до потребителя в лёгкой и одновременно навязчивой форме телесериалов. Займитесь пока только ими.

– Что я буду делать? – Мои губы еле шевелились от усталости.

– Примерно то же, что вы делали на прежнем месте работы. Кстати, завтра не забудьте начать оттуда увольняться. Разбираться почему никто не будет. Вашему бывшему шефу сейчас всё равно не до вас, у него офис отбирают.

– А Степан Арутюнович знает, кто вы такие?

– Он думает, что мы из ФСБ. – Рот Николая чуть искривился в жёсткой улыбке. – Сегодня звонил по поводу офиса. Но мы ему помогать в этом не будем.

– А зачем я нужен вам тут? Зачем брать на себя все мои проблемы, если бы я мог сидеть у Степана Арутюновича и делать то же самое, но без знания о том, что есть КУНСТ?

– Потому что вам это не нравится, – проникновенно сказал Второй. – А должно нравиться. Вы негативно настроены по отношению к сериалам. А надо изменить позицию. Я же говорил вам – это главная часть операции прикрытия. Сериалы должны быть как можно хуже и неправдоподобней. В них должны быть несуществующие в жизни персонажи. Самые неправдоподобные коллизии. Небывалые характеры и невозможное развитие событий. Например, надо продолжать вкачивать в башку народа, что бандиты – это бандиты, а не «Коллегия-2», понимаете? Мы не можем себе позволить, чтобы кто-нибудь догадался. Однако сериалы – это только одна из задач операции прикрытия.

– А ещё что? – Усталость не добавляла мне способности ясно мыслить.

– Да всё остальное. Теленовости, в которых нет новостей, – согласитесь, нам в этой области многое удалось сделать. Ток-шоу, в которых десятки людей до хрипоты обсуждают несуществующие проблемы. Криминальные программы с придуманными преступлениями, от которых у нормального человека должны, как минимум, волосы стать дыбом. Ну и так далее. Это – я ещё раз подчеркну – основная причина не замечать КУНСТ. Если, не дай бог, люди начнут анализировать правду – они быстро догадаются. Ну, может, не все. Но кто-то догадается точно. Единственный выход для человека, желающего начать думать и делать, – выключить телек. А это почти невозможно. Потому что для начала им придётся выключить телек у себя в голове.

– Странно это всё, – пробормотал я.

– Что странно? – голос Николая на секунду стал усталым и жёстким.

– Всё странно, – язык у меня еле ворочался, – все методы. Вроде бы всё, что вы говорите, логично. Но всё равно не укладывается в голове. Разбои, убийства, грабежи… Я атеист, но вы нарушаете все заповеди.

– Заповеди работают там, где у человека есть выбор, – жёстко отрезал Второй. – Понятно? А у нас выбора нет. И у вас тоже нет. Вы пока ещё смотрите на нас глазами обывателя. Вас пока ужасает необходимость бить. Это пройдёт, Сергей. Знаете, сколько споров у нас было по Чечне, а? Сколько раз даже профессионалы задавали себе вопрос: а надо ли так? И только практика показала, что да, надо!

– А что… Чечня?.. – Глаза мои открылись, и сон сняло как рукой.

– Чечня, спешу заметить, жрала и крала государственные деньги с неимоверной скоростью, – повысил голос Николай Второй, которого я в таком настроении начал побаиваться. – А после проведения комплекса спецмероприятий мы собираем с Чечни сто пятьдесят миллионов долларов в год чистой прибыли. Да, со стороны всё выглядит чудовищно: все эти блокпосты, зачистки…. Сами знаем. Но результат налицо.

– А вот ваш коллега, Николай (я чуть было не ляпнул «Первый»), говорил… Ну то есть, я так понял, что вроде бы в летописях встречались упоминания о предтечах КУНСТа?

– Не совсем так, – раздражённо качнул головой мой собеседник. – Мы как-нибудь всё-таки выкроим время у Консультанта, и он вам всё расскажет. А что вам ещё говорил Николай Васильевич? Просто интересно?

– Ну говорил, что народ добрый, только безвольный. И пьёт.

– Добрый… – задумчивым эхом повторил Второй. – Безвольный и пьёт… Николай Васильевич, видите ли, родом из Люберец. Он вам практически описал свою семью, а не народ. Напрасно я его просил. Надо сразу к Консультанту! Добрый!.. – Николай Второй явно заводился. – Добрый, да? Пьёт, да? А он не рассказывал, откуда берутся те, кто обирает пьяных? Кто бьёт собственных жён и детей? Какой народ рожает бесчисленных хамов, страшных в своей безнаказанности? Откуда берутся мародёры? Кто ворует ПЗРК у своих и продаёт их врагам? А откуда появляются – не говорил ли он? – все эти бляди, а? Все эти прозрачные глаза и все эти рты, славящие любую нынешнюю партию? Рты, прерывающие хвалебные речи только для того, чтобы сильнее вылизать жопу любимого руководителя, кто бы им сейчас ни был? Откуда они, а?! Откуда?! Десятилетие за десятилетием эти бляди выходят из ниоткуда, и пишут передовицы, и читают прозрачными глазами с телесуфлёра новости? Откуда появляются другие, которые, яростно хрипя или весомо вещая, вкачивают в мозг того самого народа, который, по теории их родить не должен, говно своей аналитики, тоже, безусловно, поддерживающей генеральный курс? Задумайся над тем, откуда эти бляди берутся, – и ты получишь представление, чего ждать от народа, их рожающего с завидным постоянством. Я молчал.

– От вас требуется формальное согласие, Сергей, – беря себя в руки и возвращаясь к прежнему лёгкому тону, сообщил Николай. – Это специальная процедура, отчасти публичная, вам она предстоит на днях.

Я не стал спрашивать, что меня ждёт в случае отказа. Более того, желания отказываться не было, что меня премного удивило. Так, копошились червячки сомнения, но и только-то.

– Вы будете работать в этом же здании, на седьмом этаже, третья секция. Вход у вас с другой стороны. Я вам потом покажу, как удобнее проходить от вас ко мне – тут всё-таки большое здание. И ездить вам сюда удобнее от дома, – Николай встал, прошёл к окну и глянул за штору. – А то «Коллегия-69» работает так хорошо, что скоро и мы не сможем по городу передвигаться.

Кружка с чаем выпала у меня из рук и звякнула о стол.

– Пробки?! ПРОБКИ? Вы?! – Я не мог поверить своим ушам.

Николай Второй прошёлся от окна к столу, сел на своё место к лампе, и тут я увидел, что он всё-таки тоже чуть устал.

– Ну да, пробки, – глухо повторил он. – Вы коренной москвич, я знаю из вашего дела. Я тоже коренной. Я здесь родился, на Колхозной, которая сейчас Сухаревская. Я давно не вижу ту Москву, которую помню, – немного тоскливо сказал он, словно откликнувшись на мои мысли. – Вам это как? Мне, например, больно. У вас, я читал в деле, прадед имел дом с лавкой. А у моего прадеда было небольшое имение. Он был офицер, царский полковник. У нас полсемьи репрессированных. И имение это снесли, разумеется, при советской власти. Тогда это и не Москва никакая была. Родители мои жили на Сухаревке уже к тому времени. Я сухаревская шпана, – и он печально улыбнулся. – Мы решили создать «Коллегию-69». Они делают жизнь в Москве невыносимой. И делают, кстати, успешно. Одна из самых успешных Коллегий, – вздохнул он. – Работают, правда, не по всей стране. В Москве. В Питере ещё – ну там проще пробки организовывать, там мосты эти дурацкие. В Казани работают, в Нижнем. Но сил не хватает.

– А какого вы ждёте результата? – вздохнул я.

– Рано или поздно страной официально будем руководить мы, – поднял на меня взгляд Николай. – Налоги будут собираться со всех, мы уже это делаем. Преступность исчезнет – за исключением, собственно, уголовников: мы ими не занимаемся и никакого дела с ворами не имеем. Взятки канут в Лету. И пробки исчезнут, потому что «Коллегия-69» будет расформирована и займётся тем, чем сейчас занимается ГИБДД. Наши из «Шестьдесят девятой» знают, какими должны быть менты на дорогах. И Москва будет как раньше… Ну хоть немного.

– И дом прадедушкин вернёте? – Я то ли неудачно сострил, то ли попёр на рожон.

– Нет. Дом не вернём, – честно ответил Второй. – Хотя мне и самому тот район жалко. Красивый район. Московский.

Меня вновь начинала томить сонная одурь. Подробности про работу с телеканалами можно выяснить и завтра, и послезавтра. Консультант подождёт. Формальности не к спеху. И я, не в силах уже справляться с организмом, широко зевнул. Николай это увидел.

– Вы сейчас отдохните, пока вам будут машину готовить и документы, – сочувственно посоветовал он, – я вас провожу. У нас тут есть нечто вроде гостиницы для сотрудников. Там сможете перевести дух. А потом за вами придут.

Так я оказался в тёплой небольшой комнате, действительно похожей на номер обычного трёхзвёздочного отеля, только очень чистого и тихого. Под ногами у меня пружинил ковёр, светился проём на удивление большой ванной комнаты. За окнами было темно: на Москву спустился вечер, и красные реки огней на колёсах парализовали центр города. «Коллегия-69» не зря ела свой хлеб.

Я не собирался спать. Я просто присел на кровать, чтобы перевести дух и насладиться хотя бы минутами тишины после этого сумасшедшего дня. Наслаждаться тишиной сидя стало неудобно и я, видимо, прилёг. Тепло и уют размыли сомнения держащегося из последних сил мозга, и он повелительно дал команду на отключение. Я не знаю, сколько удалось проспать. Проснулся я с колотящимся сердцем оттого, что кто-то вошёл в комнату и запер дверь изнутри. Между дверью и комнатой был небольшой двухметровый коридорчик, и я не мог видеть, кто это. Неясная тень легла на порог комнаты, и в следующее мгновение в мягком рассеянном свете, льющемся из ванной, я увидел абрис тела божественной Анны Вячеславовны.

Я молча лежал. Она молча стояла. Мгновение кончилось, и Анна в три движения освободилась от одежды. Я обмер.

– Мне показалось, я вам понравилась, – только и услышал я её тихий низкий голос, перед тем как окончательно онеметь от созерцательного восторга, обонятельного экстаза и бесконечного тактильного счастья.

Эпилог

Не было кино.

На могиле отца стоит отличный памятник, а я дописываю эти строки, сидя в третьей секции седьмого этажа. Прошло уже два месяца. Я работаю здесь. Я почти не езжу домой: здесь лучше кормят и интересней спать. Да и на пробки я совсем перестал тратить время.

Я решил остаться. Решил, когда понял, что я и так работаю на КУНСТ – пишу, правлю и редактирую чушь про следователей и бандитов, которых никогда не видел. Нахожусь я снаружи этого здания или внутри – ничего не меняется. Я выключил телевизор в своей голове, и мне теперь нет нужды включать настоящий, но я часто делаю это, чтобы оценить результаты своей работы.

Сейчас я допишу, сброшюрую листы в папку (аппарат стоит в соседней комнате), переплету и выброшу вниз, на тротуар. В надежде, что кто-нибудь подберёт. Собственно, я и рассчитываю на привлечение внимания громким шлепком увесистой папки, сброшенной с большой высоты. Сейчас вечер, многие идут с работы, кто-нибудь да заметит.

Знаете, как я сложу все эти листы? Я изложил всю путаную историю; а теперь присоединю к ней то, что нашёл здесь в архиве. Три тонкие папки. Я и не знал, что они здесь.

Я мог бы поступить более традиционно, попытавшись пойти в издательство. Но тогда это будет не более чем очередная придуманная история. А если это найдёте вы, найдёте у того самого здания, из окна которого папка упала, вы будете знать, что здесь-то и находится КУНСТ. И поверите мне.

Я не могу отсюда выйти, вот в чём беда. Нет, никто меня не держит, я волен в перемещениях. Там, внизу, в Лимбе, на нашем входе обычный вахтёр, а часовых нет. Я не могу выйти отсюда, потому что не хочу выходить. Мне некуда идти.

Поэтому я сижу здесь, и работаю, и вечерами смотрю в окно, в просвет между жёлтыми шторами, чтобы увидеть, как неверным дрожанием воздуха заканчивается московский день. В оранжевом отсвете тёплый воздух струится над Москвой, поднимаясь, и остывает там, наверху, куда я не могу дотянуться ни взором, ни мыслью; там, где поверх крошечной земной суеты, покрывая пространство могучими неслышными гудками, стоит в бесконечных пробках звёздный Млечный Путь.

Приложения

Механическая сюита

«От сонаты и симфонии СЮИТУ отличает отсутствие строгой регламентации количества, характера и порядка частей…»

Энциклопедический словарь

Часть первая

Началось-то всё известно с чего. Фильм в Москве снимали. Какой-то там фильм. Про мафию, что ли. Из современных, в общем. И вот по ходу фильма нужно режиссёру было сцену снять неприятную. Как человека поезд сбивает. Вышел, мол, человек на пути, а поезд его – тюк. То есть жизнь коротка, а в наше время тем более. Такая мораль этой комедии.

И так и сяк пробовали. И куклу перед поездом ставили, и дублёра – он только отскакивать успевал, а потом его к кукле подклеивали, на монтаже. Ну не получается и всё тут. Хоть плачь. Ненатурально – это самое мягкое слово. Режиссёр, и не старый ещё человек, уже чуть ли не седеть начал. Не выходит сцена.

И решают они с продюсером на пару совершить сбитие поездом компьютерно. Как в «Титанике» пароход тонул, только с поправкой на российский манер. Смета-то не предусматривала, конечно, никакой графики, думали, в крайнем случае каскадёра заставят прыгать. Он и прыгал, пока не запил. Нервное напряжение всё-таки у них, у каскадёров, громадное. Чуть зазеваешься – и в самом деле труп снимут. На это уже режиссёр злорадно и надеялся.

Ну ладно. Компьютерная графика так компьютерная графика. Обращаются к художникам подешевле. Так и так, ребята, надо нарисовать картину: представляете, на путях человек стоит, а его поезд сбивает. План в картине длится одну секунду. Заплатим столько-то. Что-то мало, отвечают художники. А вы сколько хотели за такую халтуру? Ладно, нарисуем.

И сидят, рисуют, вогнали в компьютер поезд подснятый, натуру, природу кругом – и ничего толкового всё равно не получается. Как-то ненатурально опять же человек сбивается. Режиссёр уже охрип на них орать, время-то идёт. И они через сколько-то дней в несознанку уходят. Хватит, говорят, кричать на нас. Не много хотите ли? Режиссёр им – лентяи паскудные и паскуды ленивые! Вы же мне фильм срываете весь! Я же!.. Вы же!.. Обратно охрип. А они говорят: слушай, ну будь человеком. Мы ведь и не видели, строго говоря, никогда ничего подобного. Даже ДТП как-то на глаза не попадалось подходящее. А тут целого человека огромный поезд вусмерть давит. Как мы это представляем, мол, так и рисуем. И откопайся от нас. Ну тут и режиссёр рогом упирается, на принцип идёт. Ах так? – говорит, – хотите, значит, в натуре посмотреть? Да уж, – ржут, – было бы неплохо! Ну и хорошо. Звонит продюсеру, Васильеву, естественно, по фамилии. Так, говорит, и так. Достань-ка труп мне какой-нибудь. Продюсер мрачно оповещает коллегу, что идиотские шутки выслушивать он не в настроении, а вот в случае перерасхода сметы, каковой перерасход – заметим! – уже намечается, он предоставит кинематографической общественности свеженький труп самого режиссёришки. Да нет! – кричит тот, – ты не понял! Из морга, натурально, из анатомички какой-нибудь труп мне достань попользоваться! И ситуацию с художниками объясняет. Ну продюсеры люди циничные. В ситуацию вдаваться любят меньше всего. Ладно, говорит, будет тебе труп, перезвоню. И трубку вешает.

И перезванивает через какое-то время. Ну, говорит, достал я тебе. Только с возвратом. «Хороший труп-то?» – режиссёр придирчиво так спрашивает.

«Нормальный, – отвечает продюсер, – тебе в самый раз. Бомж какой-то. На вокзале его нашли неделю, что ли, назад. И как неопознанного для научных целей употребить намеревались. Денег и водки я ухлопал немерено санитарам. Так что ты попользуйся и верни». – «Ага, верну».

Вешает режиссёр трубку и художникам говорит: «Ну, ребятки, поехали». Они охреневают: «Куда?!» – «В муда, – рифмует режиссёр, – вы же хотели посмотреть, как в натуре людей сбивают? Вот я вам и покажу». Они говорят: «Подожди, ты чего, серьёзно?» – «Ну да». – «А чего ж ты не можешь сразу труп в кино снять?» Ну он им объясняет, что такое кино, вкратце. Что такое камеры развернуть, свет, краны всякие, народу сто пятьдесят человек, разрешение на съёмки и т. д. и т. п. Вы, говорит, хоть понимаете, микеланджелы доморощенные, что официально этот, как бы выразиться, труп вам никто снимать не даст? Нелегальщина чистой воды, всё как всегда через попу делается у нас, и кино не исключение. А так мы с собой маленькую камеру домашнюю возьмём, вывезем этого бедолагу втихую и снимем всё что надо. А вы потом срисуете. Они, разумеется, балдеют, однако раз он такой художник масштабный, то и они в грязь лицом не ударят. Ну, отмороженным слегка голосом говорят, поехали, раз надо.

И едут. Сначала труп забирают. Им его санитары как раз обтёрли и одели на него чего-то. За такие-то деньги! В медицинский мешок положили, специально для этого предназначенный, с молнией. И в багажник джипа режиссёрского старенького аккуратно уложили. Только, говорят, привезите, а то у нас он подотчётное имущество. Сам, говорят, труп никуда уйти не может, так что если не привезёте – проблемы у нас будут всякие. Режиссёр только головой кивает: мол, привезём, привезём.

Поехали за город. И на выезде из Москвы их гаишник останавливает. Очень кстати. Большая радость для всех присутствующих. Художники сидят ни живые ни мёртвые от страха. До них потихонечку доходит, что в тюрьме компьютеров нету. Режиссёр на ватных ногах из джипа вылезает. Здравствуйте, говорит, товарищ инспектор, что случилось? Нарушил я, что ли, чего? А тот лениво так объясняет, что, мол, проверка документов. Пожалуйста, документы все тут. Вот они, документы. Ага… Ммм… Так… А временное разрешение? Пожалуйста! А техосмотр? Какой техосмотр? А-а-а! Техосмотр! Ну да, конечно. Да вы понимаете, такие дела… Нету его. Как раз за ним и едем. В область? В неё самую. А номера-то московские? Ну там есть место, где иномарки как раз…. И врёт в этом ключе режиссёр, и врёт, заметим, вдохновенно, поскольку сами понимаете. Гаишник принимает вид озабоченного и утомлённого государственного деятеля, узнавшего об агрессии со стороны соседнего Казахстана. Содрать-то надо с водилы. М-да, говорит он задумчиво, у тебя небось и аптечки с собой нет? Или есть? Открывай джип, посмотрим. Режиссёр вспоминает всё, что ему рассказывала подружка на первых курсах киноинститута про актёрское мастерство, заваленное ей два раза. И он играет. И как играет! Так, что гаишник в результате соглашается: а) взять немного денег; б) с тем, что когда едешь на техосмотр, талон не нужен, а то зачем ехать; в) отпустить горемычного режиссёра. Разрешить, так сказать, продолжить движение. Взятку берёт. Лениво уходит обратно в будку.

Режиссёр в холодном поту возвращается в машину. Пронесло! Там эти двое сидят, тоже вид имеют не ахти какой. Ну, слава богу. Поехали дальше.

Приезжают. Полянка такая, рядом лесок, никого народу. И железная дорога. Перекуривают. Достают мешок. Вытаскивают будущую кинозвезду. Подносят к рельсам. Далее художники участвовать отказываются. Тошнит их, видите ли. Режиссёр, матерясь, просит хотя бы подержать. Держат. Он быстренько приводит труп в нужное положение и взятыми из города подсобными материалами, вспомнив слесарную молодость на заводе, фиксирует тело на шпалах в положении стоя. Жуткая сцена. Боязливо отпускают. Стоит. Ура! Убегают в кусты, камеру достают и берут её наизготовку. Всё готово. Художники курят как перед расстрелом. Нервы на пределе. И слышат – едет. Поезд едет. Товарняк, судя по звуку. Камеру включают, на сучок пристраивают, чтобы не тряслась вместе с руками. Режиссёр в глазок смотрит – всё видно отлично.

И вдруг смотрят – а поезд-то с другой стороны показывается. Мать-перемать! Пассажирский. Гудит вовсю. Неужели пропало всё? Ан нет, вон он, товарняк показался. Выходит, целых два поезда сразу. Могли бы на любой колее устанавливать.

Товарняк подъезжает тем временем. И начинает гудеть, завидев человека на рельсах. Потом машинист экстренное торможение включает. А товарняк гружённый по самые помидоры. Поэтому скорость он сбавляет, но слишком медленно. Там тормозной путь восемьсот метров только по техдокументации. И с диким визгом железа, трущегося о железо, всё-таки сбивает объект. И проезжает, продолжая визжать. Ему тормозить ещё долго.

В момент сбивания режиссёр – нервишки всё-таки не выдержали – глаза закрывает на секундочку. И не видит, как всё произошло. А там подробности жуткие, лучше не рассказывать. Какая-то деталь, например, отлетела от туловища и – бах! – в окно проходящего мимо пассажирского стукнулась. Жуть. Потом глаза открыл. Пассажирский уже уехал. А этот товарняк всё тормозит, и конца не видно.

Режиссёр с художниками из кустов вылезают и бегом туда. Чтобы забрать подотчётное тело за те несколько минут, пока поездная бригада не подбежала в полном составе. Они чего-то не очень подумали о том, что поезд остановится и смываться надо будет в таком темпе.

Подбегают. Смотрят – мать честная! Возвращать-то нечего. Они-то думали, в сторону отшвырнёт. А тут то ли объект вниз утянуло, то ли еще что, только… В общем, мало что осталось. Фрагменты какие-то. У режиссёра адреналина в крови – на взвод десанта. Выхватывает мобильник, продюсеру набирает и визгливо сообщает сквозь скрежет, что так, мол, и так, но возвращать ему нечего. Тот ему – ты что, охерел?! Мы как договаривались?! А режиссёр всё визжит, что, мол, тут работать надо зубной щёткой две недели, чтобы всё собрать. Что он не виноват. Что так получилось. И что если их сейчас повяжут, то уж что-что, а фильм точно некому будет доснимать. Посадят всех за такие дела. Продюсер ситуацию просекает быстро, разбор полётов откладывает на более благоприятный момент и говорит: ладно, я с этими в морге сам договорюсь, а вы оттуда сливайте в темпе вальса. Поняли. Сливают.

Быстро запрыгивают в джип-развалюху, из кустов его выкатывают и на высшей скорости, по кочкам, опять на шоссе, а там и в Москву. Сняли, блин, матерьяльчик. В дороге чуть расслабляются. Даже о работе говорить начали, чтоб отвлечься, а то ноги у всех трясутся. Кассетка вот лежит, рядом с камерой, на заднем сиденье. Так что вы, ребятки, уж нарисуйте получше всё, говорит режиссёр. А ребятки только кивать могут. Это тебе не в монитор смотреть. Страшно всё-таки. Ну едут себе и пускай едут.

Часть вторая

Машинист жил себе один. Балабанов, допустим, по фамилии, Валерий Борисыч. Из Волоколамска сам. Оттуда дорог в жизнь не очень много ведёт. Чуть не посадили его по молодости и по пьянке. Ножик в кого-то воткнул из друзей-хулиганов – за справедливость.

С кем не бывает. Еле успели отмазать – комсомолец, то-сё – и по быстрому выперли в ПТУ в Москву, на машиниста учиться в Кулаковом переулке. Рабочий резерв партии, хрен посадишь. Не какой-нибудь там студентишка очкастый, интеллектом развращённый.

Ну отучился и жил себе дальше. Составы водил. Женился, то да сё. Пить, кстати, пытался всё завязать после инфаркта. Нельзя ему было пить-то. Врачи предупредили. А завязать трудно. Единицы могут. Иной, глядишь, завязал, а потом – хлоп рюмандель! И понеслась. А Валерий-то Борисыч страдал очень от этого. Рефлексии рабочему классу вроде бы не положены, ан нет – как напьётся, так страдает. Если бы, говорит, не водка, жизнь моя пошла бы по другой колее. Я бы, может, в институте бы выучился. Или начальником стал бы уже давно железнодорожным. Это он ту пьянку с хулиганкой вспоминал, наверное, да молодые годы.

Но вот что его характеризует положительно – на работе почти не пил. Машинисты-то с помощниками, чего греха таить, в кабине позволяют себе. Хоть и редко, но иногда. А чего поезду? Он же по рельсам едет, свернуть не может. А человек профессиональный и выпив слегка поезд вести сможет. Но Борисыч ни-ни. Так, конечно, стаканчик мог опрокинуть по поводу, чтобы коллег не обижать, но не больше. Не то что некоторые. Нельзя ему. Сердце. К нему и не приставали после одного стаканчика, понимали.

Ну и как-то раз собираются они в рейс. А у помощника, как на грех, день рождения. Он отпроситься пытался – ничего не вышло. Кто болеет, у кого дети, а то и тёща. Пригрозил запоем. Вот в рейс скатаешь – и запьёшь. Будь человеком, товарищ. Плюнул он: ладно, мол, поеду.

Ну и поехали. Помощник, ясное дело, бутылку-то взял с собой. Бутылку – это образное выражение. Он три взял на самом деле. И вот выпивает железнодорожный народ в кабине. А Борисыч не выпивает. Ведёт себе поезд. Товарняк тяжёлый, цистерн полсостава – ответственность. Не до пьянки. У этих-то ответственность пропала на каком-то этапе. Борисыч, именинник, говорит, или ты выпьешь за моё здоровье, сучий сын, или я тебя знать не знаю! Повздорили слегка на эту тему. Потом машинист соображает, что если ссора продолжаться будет, то времени вперёд смотреть у него вообще не останется. Проще выпить.

Ладно, говорит, но маленькую. Маленькую, естественно, – отвечают ему. И дают ему маленькую. Стандартную маленькую, двести грамм. Он им: я кому сказал – маленькую! Они: ну ладно, ладно, не ребёнок, пей. Закуси, и не будет тебе ничего. А у них там и закусочка разложена, не очень хитрая, правда. Хлеб с колбасой в основном. Ну и соленьица кой-какие. Валерий Борисыч к компании присоединяется, стакан свой выпивает, занюхивает, закусывает подольше, чтоб не взяло уж совсем. Рация молчит, колёса стучат, всё тихо, спокойно. Закуривает он, оборачивается на дорогу – мать честная!!! – человек на путях стоит!

С машиниста хмель слетает в момент. Как и не пил. Господи, ну на пару секунд ведь! Только отвернулся же на чуть-чуть! И дают гудок, и рёв поднимается такой, что воплей этих козлов пьяных уж и не слышно. А человек стоит, не уходит. И машинист клинит тормоза. Аварийное торможение называется. Состав оседает, песок на рельсы, блокируются частично оси, визг железный. А человек всё ближе. И белый уже совсем Борисыч орёт, хоть его и слышать тот не может: «Уходи, блядь!!! Уходи!!!»

А тот не ушёл.

И вся эта махина, мазутом пропахшая, от дыма дизельного закопчённая, всеми своими тоннами того человека бьёт. И складывается несчастный вниз: скорость не очень большая, не отбросило его, а затянуло под локомотив и дальше.

Борисыч гудок отпускает, в кабине тишина полная, только скрежет и визг железный снаружи, и пьянь вся глаза вытаращила, и молчат. Потому что увольнение теперь, как минимум, а то и тюрьма Борисычу.

Заканчивает он торможение, останавливается товарняк. Машинист, белый весь, помощнику говорит: «Сообщай, сука, диспетчеру про ЧП!» Помощник кивает, понимает – слово хоть скажет – измолотят его. И сообщает новостишку. А то диспетчерам как раз, наверное, делать было нечего. Диспетчер информацию принимает, сообщает, что, раз уж они остановились неизвестно зачем, движение он перекрывает на участке, пусть ждут. Кого? Деда, итию мать, Мороза, жди! Кого?! Всех! Ментов, начальство, комиссию! Тут и помощник трезветь начал. Ждут.

Борисыч тем временем из кабины выпрыгнул, назад пошёл, смотреть – хотя на что там, к чёрту, смотреть уже?! Не на что. Шёл долго. Весь тормозной путь в обратном направлении. Дошёл. Ну так и есть. Фарш. И на вагонах ещё кусочки остались. Садится машинист на рельсу, закуривает, ждёт.

Чуть не плачет. Пустота огромная внутри у Борисыча. Человека убил. И всё из-за водки. Если бы не отвернулся, может, заметил бы его раньше, может, и пронесло бы как-нибудь. А чего, спрашивается, пронесло бы? Ну начал бы тормозить на сто метров раньше. Толку-то. Всё одно не успел бы. Но об этом машинист не думает. «Убил я! Я убил, мудозвон!..»

А местные менты довольно быстро приезжают: у них линейный отдел в нескольких километрах отсюда. Потом и свои подтягиваются, железнодорожники. Начальство мелкое. Потому что ЧП. Отводят в сторону Борисыча. Ну-ка скажи, пил? Чуток, говорит, выпил. Виноват я, товарищи. Я его убил. Ну, говорит зловеще начальство, плохо тебе будет, Валера. Ну держись! Ментам только об этом не говори, а то пятно на всех. А мы с тобой сами разберёмся – мало не покажется. Как минимум до конца жизни будешь вдоль поездов ходить, по буксам стукать.

Следователь подтягивается через какое-то время. И медики приезжают последними. Спасать-то некого. Труповозка тут нужна, а не «скорая». Следственные действия неспешные. Обмеры, протокол, все дела. И тут помощник прибегает. Видит фарш. И блюет тут же, чуть ли не на колесо газика милицейского. Слабонервный был помощник, к фаршу непривычный. Водитель усатый ментовский подходит к нему, чтобы по шее дать и колесо заставить отмывать. А там вонь такая, что ему и руки пачкать расхотелось. Ты что же это, говорит, пьяный, что ли? Помощник ничего сказать не может, губы дрожат, и выворачивает его ещё раз наизнанку. Водила своих зовёт: слушай, говорит, да они пьяные! Следователь подгребает, молодой. Пьяные? Помощник блюёт. Отвечать старшему. Так точно, говорит машинист, я пьяный. А он? А он не пьяный. Просто выпил. Тошнит его теперь. Но виноват я, я состав вёл. Насчёт виноватых, – говорит следователь, оторопев слегка от чистосердечных признаний, – это мы сами разберёмся. А вот насчёт пьянства – это мы тебя сейчас на обследование пошлём и выясним. Один из ментов и говорит: А у нас трубка одна в машине валяется. Пусть дыхнёт. А то, может, он и не пил вовсе. Чего его обследовать? Видишь, человек не в себе. Может, себя оговаривает.

Дают дыхнуть. И что? Трубка, естественно, показывает ровно двести грамм на глазок. Так, говорит следователь, хищно сразу подбираясь, этого везите на экспертизу, засвидетельствуйте официально, а потом в КПЗ к нам. Уголовка чистой воды. И уходит дальше протоколы писать.

Валерий Борисыч руки за спину заводит. Пусто у него внутри. Жить не хочется. Да ладно, ты чего, мол, говорит ему мент постарше, который дыхнуть предлагал. Ты чего раскис-то? Ну с кем не бывает? Ты не дёргайся, мы тебя отвезём сейчас культурно, сдашь анализ, посидишь ночку в обезьяннике и отпустят тебя. Может, этот на рельсах и сам пьяный был. Подбери слюни. Тоже мне, подумаешь. И потом в машине уже объясняет, что следак молодой, год всего работает, тупица редкостная, конечно, ему дело какое-нибудь нужно закрыть. Ну подопрашивает тебя. Ну в суд отправит. Но ты ведь машинист со стажем, кто тебя за такое будет сажать на первый раз? Максимум, условно чего-нибудь дадут. Не боись, мужик, – успокаивает его мент.

А Валерий-то Борисыч не слышит его. У него всё мелькает перед глазами лицо этого сбитого. Мученика лицо. И цвет какой-то непонятный, и глаза закрыл перед смертью. Может, он вообще с собой покончить хотел – об этом машинист почему-то не думал. А думал о стакане том выпитом, о том, как закусывал, и как закуривал, и как отвернулся. А у того, небось, жена была. Детишки. Жил ведь человек тот, думал, дышал, хотел чего-то… Ну и так далее.

И вот такой достоевщиной занимался Валерий Борисыч, пока его везли, говорили чего-то ему, обследовали, кровь брали, отвозили в КПЗ и в камеру сажали, напутствовав в последний раз, что это только на одну ночку, пусть не беспокоится.

А там нары деревянные, голые. Пальчики ему скатали. Отпечатки ладоней. Не пропечаталось. Ещё раз. Руки чёрные. Обмыл у рукомойника. И дверь железную захлопнули за ним. В камере ещё один сидит – молодой какой-то, седой, волосы копной, худой, как щепка, молчит. Душно в камере.

Даже не курил машинист – ступор. Сидит, слёзы текут. Лицо перед глазами. «Убил. Убил. Убил. Невинного убил, пьянь!..»

И дошёл ночью Валерий Борисыч. Тот седой на нарах сидит, смотрит, молчит. В крик машинист. Надо же, никогда не плакал, а тут какое-то рычание короткое выходит. Стыдуха. Взрослый мужик.

Сморило его потом всё-таки. Заснул на минутку. И только заснул – лицо то серое ему является, смотрит укоризненно… Вскочил Борисыч – и сердце защемило. Успел только он сесть обратно. Губами шлепает, воздух хватает. Седой смотрит. Осел машинист на нары, губы синие стали – сердце. Немолодой он уже. Седой молчит. Лежать бы Борисычу, а он встал. К решётке пошёл. Из горла только сип выходит вместо слов. Седой встал молча, к решётке подошёл, стучать начал. Приходит кто-то заспанный: я тебе, говорит, сейчас по голове постучу. Седой на машиниста показывает: врача, мол.

И не надо бы милиционеру Валерия Борисыча тащить куда-то. Оставил бы полежать. А он орёт: «Ах, ты заболел у нас?! Бедненький, бля! Ну я тебя полечу сейчас! А ну пошли!» И поволок Борисыча. Куда? Зачем? Может, побить хотел, может, ещё чего, пол там помыть где-нибудь? Только коридор тёмный с лампочками тусклыми успел машинист пройти. И на бок завалился. И умер.

А про обширный инфаркт потом стало известно. Де-факто.

Часть третья

Почему-то так считать принято, что проводницы поездные – они любовью не обделены. Ни в каком виде. Якобы прямо наслаждаются этой любовью, как хошь. И непонятно, откуда у народа такое поверье взялось. Порнухи насмотрелись? Так там только про стюардесс. За рубежом потому что нету проводников в поездах. Ну в нашем понимании. Только стюардессы эти в самолётах. Есть, конечно, и в поездах народец всякий – контролёры там, разносчики. А вот так чтобы прямо проводник, чтобы бельё выдавал влажное не пойми от чего, чтобы чай заваривал, в подстаканниках подавал, чтобы матюком пьяненького кого покрыть – нет, нету такого. Напрасно, может, они там у себя проводников не заводят? А ведь проводник-то, как раньше в газетах писали, интересная профессия! Ага, интересная. Блевотину давно кто-нибудь из купе выгребал? А если дети едут дизентерийные? С расстройством входа, если с латыни переводить. Всё, что входит, тут же и выходит на простыни казённые. А в плацкарте как пахнет, забыли? А старика, в пути перекинувшегося, на станциях сдавать не пробовали? А то, что тебя за задницу хватает каждый, кому захочется, если ты проводница, конечно, не проводник, – это как вам? Впрочем, в последнее время уже и проводников хватать начали. А то, что у половины народу рефлекс срабатывает, что в поезде, что в самолёте, – как сел, так сразу выпей? Им что, спрашивается, на земле пить не дают? Так нет же, сядут, накидаются так, что «мама» никто сказать не может, и ну давай. Я вам знаете, чего скажу? Я уверен, что и космонавты наши героические, как только взлетают, сразу тюбик с водярой откупоривают. Первую пьют за взлёт наверняка, вторую за посадку, третью за ЦУП, а четвёртую – за понижение содержания кальция в моче! Может, какой бортинженер по молодости рожу и скорчит брезгливую, так его первого за это и споят. Традиция потому что. Поведенческий стереотип. Гены. Условный рефлекс.

Вот так-то. Уж об остальном мы молчим. А вы говорите, проводницы.

Ну, конечно, кой-какая правда есть в этом. В смысле переспать. Да, бывает так, что и случается. Сами понимаете. Но вот чтобы за деньги – редко. Это если, может, только в СВ. Пойди попробуй в плацкарте, ага. Я на тебя посмотрю. Пятьдесят шесть человек, и у всех носки. Сто двенадцать носков общим счётом. Ну минус утери. Пусть даже сто семь. Всё равно сыроварня рядом не валялась. Любого сыровара кондратий хватит.

Вот. Но вообще, бывает. Когда как. Когда по любви. Когда по интересу – мало ли, артист какой-нибудь известный едет. А когда и за наличный расчёт. По-разному, в общем.

Но вот у героини нашей, у Любаши, стало быть, никогда ничего, кроме как по любви, и не было. Ей и лет-то под сороковник уже. За такое денег никто не даст. Да и она не такая была, чтобы так вот блядствовать. По интересу взаимному – да, чего-то было. И не раз. Опять же ребёнка заимела двенадцать лет назад, девчонку, в школу ходит. Ну это так всё.

А любви вот такой, чтобы как в кино или, к примеру, в сериале каком, – нет, не было. Стаканы – да, подстаканники – да, уголь, бельё… Да, всё было. А любви не было. И очень жаль.

Нет, она, конечно, никакого там мексиканца страстноусого, на Антонио Бандераса похожего (хм, а усы-то у Бандераса откуда? Ну неважно), и не ждала. И на богатого не рассчитывала. Не говоря уже о яхтах, виллах… Не расчётливая была потому что какая-то, вплоть до идиотичности. Могла бы уже и с начальником поезда переспать сколько раз. И ещё со всяким начальством. И с комиссиями из Москвы. И с кем хошь – мало ли народу ездило за двадцать-то лет. Другая бы уже замужем была за кем надо. А эта – нет.

А ей хотелось так, чтобы мужик был. Чтобы курил, допустим, дома. К дочке в школу чтобы сходил на родительское собрание, с классной руководительницей, гнидозой известной, поговорил хоть разок по-мужски. И вообще, чего объяснять – и так всё ясно.

И вот только она в который раз уже обсудила всё это с Танькой из девятого вагона – зимой было дело, – как пассажир очередной появляется. Здоровый такой мужичина, в очках круглых. Билет предъявляет «Москва – Петербург». Глазами не облизывает, трезвый, серьёзный такой, ведёт себя, в общем, культурно. Билет она в раскладушку свою сунула, мужичину пропустила. А Танька как раз вот сказала: есть же такие, мол, посмотри! Трезвый. Вот кому-то повезло. Наверняка, правда, в дороге напьётся.

Зашла в вагон. И он тут же, в первом купе. Пока то-сё, заговорила с ним – батюшки! – финн. Натуральный. Никаких примесей. Чухонец. По делам каким-то сюда мотается от фирмы. И главное, что её убило, – не пьёт вообще. Финны, они вообще-то любят это дело. Особенно когда к нам приезжают. Это мы, наверное, от них заразились: как выезжаешь куда – наливай да пей. Раньше они всё в гостиницу «Прибалтийская» в Ленинград ездили. После них можно было номер на ремонт закрывать. Ну что с них взять? Простые доверчивые люди, дети севера. С ними в сауне париться – гиблое дело. Чёрта перепарят.

А этот не пьёт. Ни капли. Завязал давно, зашился и шов закодировал. И по-русски немного разговаривает. Она, конечно, к себе убежала в купе, подкрасилась, чаю всем разнесла, наорала на кого надо – и к нему. В Питер-то в основном люди деловые мотаются. Быстро спать всех сморило. Слава богу, не ей спортсмены достались, сборная, блин, чего-то по чему-то. Знает она этих спортсменов. За ними никто не угонится насчёт выпить. А о тренерах и говорить нечего. И гормоны вколотые гуляют. Пронесло, Таньке они достались.

Ну разговорились с финном, в коридоре стоя. Потом у неё в купе сидели. Только разговаривали – не подумайте чего. Он не лез, ну и она не очень предлагала. Говорили-говорили, чай пили, глядь – уже и Питер. А ночь пролетела – не заметили. Попрощались. И через день чувствует она: чего-то не хватает. Скучает вроде как по нему. Больно он забавный.

И так вот вспоминала она его, вспоминала, а недели через три опять он, собственной персоной, в другом вагоне обратно в Москву едет. Она, как его завидела, прилетела сразу. А чего прилетела-то, запыхалась вся, спрашивается? А если её и не ждут вовсе? Ан нет, и он обрадовался. Вот тебе и раз. Он-то по ней, выходит, тоже скучал. Ну и обратно всю ночь в коридоре стояли.

И главное, он себя ведёт как дурак – хоть бы приобнял, что ли, или облапал бы вежливо. Так ведь нет – стоит, краснеет и только за руку подержался разок. И смех и грех. Пятый класс средней школы. И она себя почему-то так же ведёт – краснеет как девочка. Какая же, спрашивается, товарищи, это девочка, когда у неё самой уже девочка двенадцати лет? А вот нет, заливается краской.

Доехали до Москвы, он ушёл опечаленный какой-то, а она чувствует – всё! Влюбилась. Втрескалась. Хоть он финн, хоть бурят. Бегает по вагону, в руках у неё всё летает, вагон блестит чистотой, проводницы другие сбежались поинтересоваться – ничего им не сказала, никому. Нечего им знать. Таньке только сказала. И ещё одной, из третьего. А так молчок. Да и так всё понятно. Ни с чем не спутаешь.

Ну вот так и ездили они ещё дважды. И только недалеко от Москвы в последний раз отъехали, в любви он ей – как в книжках, как в книжках только бывает глупых, господа! – признался. У неё и сердце замерло от счастья. А он, понимаешь, насчёт жениться. Сам весь красный, смущённый, стакан с чаем идиотским крутит. В купе у неё сидят. И она – неудобно даже рассказывать, как будто подсматриваешь – расплакалась. За всё расплакалась сразу – за дочку, за себя, за Финляндию – и совершенно некстати, конечно.

Кто-нибудь когда-нибудь видел, чтобы бабы это кстати делали? В смысле плакать? Вот то-то.

И финн смутился уже так от этого, что хоть прикуривай. Правильно, это тебе не линию Маннергейма держать, тут баба, вишь, счастливая плачет! Надо было им баб туда, на линию, посылать. Они бы быстро там скисли, финны.

Ну и в слезах прямо она к нему на грудь бросается – обниматься. И он её, понимаешь, обнимает тоже со своей стороны, и прижимает. Слава богу, целоваться всё-таки начинают. Еле я, честно говоря, дождался. И вот, целуются. Такую сцену в Мексике показать – пол-Мексики слезами зальют. В одноимённом заливе уровень воды поднимется, товарищи, если Мексика увидит, как эти двое обнимаются.

Боже мой, бывает же такое счастье!

Только отвлеклись они всё-таки на секунду, потому что звук какой-то странный был. В стекло что-то ударилось с той стороны. И сильно ударилось так. Они друг от друга оторвались, посмотрели – след какой-никакой на стекле остался. Там по встречной колее товарняк проходил, шумно как-то очень – тормозил он, что ли, или гудел? В общем, чёрт его знает, что это такое было. Они, кроме друг друга, ничего не слышали толком. Может, с товарняка деталь какая отлетела. А может, дети камень бросили грязный, повеселиться. А вот что стукнуло – они и не видели. Ну и ладно.

И оборачиваются опять друг к другу, и героиня наша берёт всё в свои руки, вызывает огонь на себя, и форменный китель на себе наконец расстёгивает, и финн немеет окончательно.

Счастливы оба. Хорошо-то как, а? Вот вам и любовь, маловеры! А вы говорите, проводницы, проводницы…..

Часть четвёртая

В следователи как человек попадает? Да обычное дело – через книжки. Читает их в детстве, читает, потом следователем становится. Ну бывает, конечно, и по-другому. Например, династия бывает – дед в НКВД, папа в МВД, сын в следователях при том же ведомстве. Или после армии. Идти человеку некуда особо – идёт в милицию. А если поумнее – то в ГАИ.

Но иногда всё-таки книжек иной начитается, подрастёт – и вперёд. Одна только беда с этими книжками. Там ведь, если вы помните, Холмс у себя в квартирке живёт. Скрипки, трубки, кокаин. Ватсон, старый друг. Одно удовольствие. Или вот господин Мегрэ. Побродил по Дворцу правосудия, почихал с жалобным видом, поймал на эту жалобность преступника как на удочку – и домой, к госпоже Мегрэ, гриппом болеть семнадцатый раз за год. Она ему чай с малиной и градусником перорально, а он в бреду всё преступника вспоминает. Я уж о Ниро Вульфе не говорю. Это который преступников шарил, не отходя от ресторанного столика у себя дома. Бывало, позвонит он в звонок, ему тут же всех подозреваемых приводят, он сердито покажет на кого-нибудь, того уводят люди в галифе. А он обратно в звоночек звонит, требует свежевзбитых по морде перепёлок с апельсиновыми трюфелями, температура блюда плюс сорок семь градусов… Рай! Конечно, тут в сыщики захочется.

Но! Нет у нас в номенклатуре пока должности «сыщик». А вот должность «следователь» как раз есть. И приходит такой холмс в прокуратуру или в угро, и тут выясняется, что хрен тебе трубки, ватсон, кокаин, грипп и трюфеля. А есть у тебя кабинетик зашарпанный, один на двоих, коридор узкий, лампочки яркие, дёгтем воняет. И есть у тебя начальник. У Холмса, спрашивается, был начальник? Фига. Не было. Ну много бы он смог преступников поймать с начальником? Который смотрит на смету поездки в Швейцарию – не за олигархами, за Мориарти – тушит сигаретку в пепельнице, глаза красные на тебя поднимает и говорит тебе следственным тоном: «Ты что, охерел?» Или пойди попробуй по нашим коридорам следственным в гриме пройдись. Под кого он там гримировался? Под бродягу, бомжа по-нашему? Во-во, пройдись-ка этаким стариком-бомжарой а-ля ранний Шерлок. Мимо дежурки. Мимо капэзухи прошвырнись этаким фертом. К начальнику в гриме зайди. Я посмотрю, что от тебя останется.

Так вот. И выясняет следователь, что его работа основная – протоколы различные писать и вообще бумажки составлять. Какой там за бандитами бегать – на это есть РУОП, РУБОП и отец их ОМОН. Они на бандита накидываются, руки ему крутят, на пол кладут и права зачитывают, прямо по почкам. А вот бумажки – это как раз следователь.

Ну так вот. Пришёл как-то один такой сыщиком работать. Сашей звать. У него комбинированная психологическая травма – он и книжки в детстве частично читал, и после армии пришёл. Молодой такой парень, рост метр девяносто три, из-за чего в армии усиленный паёк получал. Стрижка, ясное дело, короткая. Глаза навыкате немного. Вообще, вид у него был, как у дурака записного, только он этого не знал. Там он не один такой.

Пришёл он, значит, в первый раз на работу и преступления хочет раскрывать. Убийства всякие, кражи огромные, изнасилования в крайнем случае жестокие. И карать хочет. Там смотрят – о, ещё один припёрся. Ну и дали ему действительно преступление через недельку. На, раскрывай.

А преступление такое: квартирная кража. Взломали, залезли, взяли и вынесли. Чего, спрашивается, вынесли? Штанов две штуки. Ботинки упёрли. Денег – семь условных единиц пятьдесят центов. Водки бутылку. Кассеты. Ну и так далее.

Раскрывать надо. Преступление налицо. Он месяца три возился. Потому что – давайте говорить честно – такие кражи и не раскрываются. Принципиально. Непонятно, почему до этого ещё авторы учебников по криминалистике не додумались.

Ну раскрывал он, раскрывал, глядь – потерпевший прибегает. Орёт. Чего такое? Да вот, говорит, мать вашу милицейскую, видите?! А сам чем-то несвежим в воздухе потрясает. Ботинки, говорит, родные мои, упёртые, на рынке купил. А вы сидите, мол, тут и не делаете ни хрена. Саша ошалел. У кого, брякает сдуру, купили? У кого – тот воинственно настопырился – у бабаньки лет ста пятидесяти! Я их и узнал сразу. И купил. А чего бабаньку к нам в милицию не привёл? Привёл, итить её, привёл – вон она стоит там, внизу, у дежурки. Ахнули, спускаются вниз. А бабанька-то, не будь дурой, лежит на боку, губами сиреневыми шевелит. У неё жизненный опыт, слава богу, огромный. И дежурный вокруг неё бегает. С водой. «Скорую» уже вызвал. Ему только смерти тут вот не хватало. И матерится он поэтому так заманчиво, что Лотман с Ожеговым с того света высунулись бы послушать, будь такая возможность.

Ну «скорая» бабаньку увезла. Потерпевшего – в кабинет, Сашу – к начальству. Тот охрипший вконец от матерщины дежурный его и сдал. Заберите, говорит, своего придурка. Он молодой, что ли? Так ты ему мозги вправь. Вправил начальник. Объяснил кое-что про кражи, про висяк, про потерпевших этих, козлов, и про бабанек подозреваемых разъяснил. В институте эту науку и за пять лет никто не преподаст. А тут Сашка наш через пятнадцать минут из кабинета вылетел. И уши горят, чего не было с детства. Приходит к себе в кабинет. Там потерпевший сидит. Встать, говорит ему следователь. Тот встаёт, глазами хлопает. Значит так, ты сейчас из кабинета выйдешь, понял? А я тебя на опознание приглашу. Давай сюда свои ботинки вонючие. Да не в руки мне, вон в угол ставь. И пошёл. Я позову, когда надо. Тот, офонаревший окончательно, уходит в коридорчик. И стоит там. Полчаса стоит. Сорок минут. Саша выходит. Сейчас, говорит, только понятых возьму.

В ОВД где понятых возьмёшь, чтоб не в форме были милицейской? Только в обезьяннике. Ну и возвращается наш следователь, тащит двоих в бодром темпе. Понятых, стало быть. А понятые такие: один пьяный, грязный, в наручниках, со всеми здоровается по имени-отчеству. Не в первый, выходит, раз. А второй – тот пьяный тоже, но почище и в очках. Стоит себе без наручников почему-то. Чуть не плачет. И звуки тоже издаёт. Раз в две минуты вздыхает сивушно и говорит: «Ох ты, бля, а с отцом-то там что сейчас, я и не знаю!» И так на все лады. Мыслью его накрыло, видать, как волной. Потерпевший присмирел окончательно. Заходи, говорят ему. Заходит. Видит – на стульях разложено что-то. Пригляделся. Значит, крайние слева сапоги стоят. Типа бахил. По болотам лазить. Грязные такие, что, наверное, и правда лазил кто-то. Карацупа какой-нибудь за шпионом шкандыбал с Индусом, а потом всё это говно глиняное вместе с сапогами, как у нас заведено, в музей сдал милицейский, воспитывать подрастающее поколение. Пусть видят, по какому, понимаешь, грунту ползать доводилось. В центре стоят кеды. Старенькие довольно. В этих кедах, может, бабушка следователя ещё в волейбол играла с другой женской гимназией. А справа крайние – его, потерпевшего, родные ботиночки. Чёрные. Лакированные местами. В общем, вполне ещё приличные. И листочки тетрадные вырваны с корнем, а на них номера накорябаны – 1, 2 и 3. И лежат листочки каждый у своей пары обуви.

Ну, говорит Саша, которому промывка мозгов явно на пользу пошла, гражданин потерпевший, вам предъявляется для опознания три пары обуви. Голос звенит аж. Тот, который в очках, последний раз про отца риторически спросил у публики и аж вытянулся, голос такой заслышав. Опознаёте ли вы, Саша продолжает, гражданин потерпевший, в какой-либо из этих пар свою?

Вопрос ребром. Тишина в комнате. И следователь остро так, испытующе на потерпевшего зыркает. Узнаю, подаёт голос потерпевший, узнаю родные свои ботиночки. Под каким номером? Следующий, значит, ему вопросик. Под третьим. И, совершив это титаническое умственное усилие, к ботиночкам тянется. Вдруг следователь как гаркнет: Минуточку!

А по каким таким признакам вы эту свою пару опознаёте, а? Охренел потерпевший. Слов нет. Мыслей нет. Что же сказать-то, а? Сказать-то что?! Ну, говорит, по таким признакам, что это мои ботиночки-то.

Следователь приуныл. Железный довод, но не то. А – приходит он на помощь – может, по характерным потёртостям? Ага, радостно потерпевший соглашается, и по ним тоже. Очень характерные потёртости на моих ботиночках. Совсем не такие, как на сапожищах на этих или, вон, на кедах вонючих. Прекрасно, говорит следователь, воодушевляясь, а ещё по каким? Ну тут клиент сам допёр. По цвету! Радостно, как в школе, выкрикивает. Расплылся следователь в улыбке. По цвету, точно? Точно, по цвету. Они вон чёрные какие. А сапожищи грязного цвета. А кеды вообще синего. То есть были синего в 1913 году.

Ну, радуется следователь, прошу вас, граждане понятые, засвидетельствовать, что потерпевший опознал в паре обуви под номером три свои ботинки. Распишитесь вот здесь. И если ты ещё раз, козёл, – это он понятому в очках, – ещё раз мне на стену грязной своей бочиной облокотишься или про папу своего сраного вспомнишь, я тебя урою!

Понятые, извиняюсь за оборот, попались понятливые. Тёртый народец. Подписали всё, первый даже не снимая наручников. Саше было закралась по молодости в голову мысль, что они и любой другой протокол подписали бы с такой же лёгкостью. Скажем, о том, что видели, как гражданин Риббентроп у ларька гражданину Молотову какой-то пакт передавал, и оба были пьяные. Ну да ладно. Он мыслишку эту из головы выкинул.

Выйдите, говорит он понятым, в коридор. А вас, гражданин потерпевший, я больше не задерживаю. Кража ваша раскрыта полностью. Вот здесь подпишите и здесь. Как это? А вот так. Бабку мы взяли, за пособниками её уже поехали. Рот открыл потерпевший. А что ей, глупо так спрашивает, будет? А мы её, говорит Саша вдохновенно, скорее всего на электрический стул посадим. Хороший ученик. Быстро начальническую науку впитал. Ну потерпевший подписал что-то как во сне и выкатился из кабинетика. А Саша обратно понятых погнал, откуда взял.

Такой вот следователь. Это один только эпизод, а их, вообще-то, несколько было. И убийства случались – сынок папе по голове сковородкой тюкнул и на маму свалил, такую же, кстати, пьянь. И кражи опять же. Много всего. Матереть начал Саша. Уже и начальник на него орал не каждый день, а через один.

Ну и вот как-то раздался звонок. Выезжай, мол, такое-то происшествие. Выехал на казённом автомобиле. Приезжает в место какое-то, богом созданное и забытое. Лесок рядом. Железнодорожное полотно. Ментовский стоит газик. И поезд стоит. Товарный. Подходит Саша к ментам, здоровается: чего тут у вас, спрашивает. Да вот, наезд на человека посредством поезда. А машинист где? Да вон бродит, останки рассматривает. Ну это рутина. Он и пошёл протокольчики свои писать, покивав понятливо. Несчастный случай – вот как он это дело оформлять начал. Типичный. А никакой не висяк. Дело плёвое. Это вообще не к нему.

Ну сел в тарантайку свою и пишет. Потом смотрит – у ментовского газика толпа какая-то собирается. Он как раз заскучал немного с писаниной: ну сколько можно-то? Подходит к ним, вид принимает озабоченный: в чём тут, мол, дело? Смотрит – а на колесо наблёвано у газика, и какой-то стоит рядом хмырь, губы у него трясутся и водярой разит за километр. Саша тихонько спрашивает: это, мол, кто? Помощник, отвечают ему, машиниста. А вон и сам машинист. «Пьяные, что ли?» – спрашивает Саша, а у самого в голове что-то вертится такое. «Так точно, – машинист вдруг басом говорит, – пьяные». И в землю смотрит. И у следователя нашего как молния в башке. У Ломоносова, небось, то же самое бывало. Ага, спрашивает, а это помощник твой? Тоже пьяный, отвечает ему машинист, но он не виноват, я виноват, меня и берите.

Саша – чего следователю делать не положено – просто обалдел. «Так, – говорит он медленно, соображая чего-то, – это мы разберёмся. На обследование тебя сейчас пошлём, медицинское». Менты тут возбухли: да, может, не надо, да пусть бы и хрен с ним. Понятное дело, им же его везти невесть куда. Упёрся Саша: нет, на обследование. Менты уж и трубку принесли на всякий случай дыхнуть. Дыхнул тот. Мог бы и не дышать. И так всё понятно.

«Так, – Саша говорит, а в голове всё свербит чего-то, – значит, давайте его на экспертизу, а потом к нам. Я с ним разбираться буду».

Повели менты машиниста с лицом белым куда-то. А Саша в машину сел вроде опять протоколы писать. Только ничего он не пишет, а думает лихорадочно. И такая возникает у него схема в голове. Ну, конечно, никакой это не несчастный случай! Уголовное это преступление, товарищи. Управляя… этим… как его… в состоянии алкогольного опьянения… Ну и так далее. Это мы оформим. Лишнее дело раскрытое да с сознанкой чистосердечной никому ещё не вредило.

А вот с трупом с этим крепко призадумался Саша. На нём, на следователе то есть, как раз две висело кражи поездные. Крупные такие кражи. С неделю назад в СВ купе вскрыли, где муж с женой ехали, бумажники вытрясли, золото с женщины поснимали – а те даже не проснулись. А третьего дня по-наглому в обычном плацкартном вагоне у мужика деньги спёрли, так же вот ночью. Машину он, видите ли, ехал покупать. Такая пачка зелёных с собой – ан нет, от жадности поехал плацкартом. Ну и погорел. Просыпается – ни денег, ни кошелька кожаного, на кобуру похожего, который у него под мышкой висел. Срезали кошелёчек весьма профессионально.

И мысль у Саши оформляется в протокольном почти виде. Трупу ведь, ему что? Ничего ему уже не будет. Хуже, как говорится, не сделается. А ведь под поезд мог бы, скажем, и вор поездной попасть, а? А как вора от не вора отличить, товарищ следователь? Да как – просто: у него с собой было… Было, например… Ну допустим, нашли у него в кармане (а осталось там чего от кармана-то? Вроде осталось чего-то) ниточки. Какие такие ниточки? А ниточки с той тесёмочки прорезиненной, на которой кошелёк висел! Ну кто это? Вор, господа присяжные, и адвокаты, и иже с ними! Ворюга злостный! Вот так-то! А ниточки мы прямо с обрезков тесёмочных возьмём, благо кошелёчек у нас в вещдоках валяется где-то. Вор его скинул, естественно, там же, в вагоне. Вот. Возьмём и в карманчик положим…

Такие вот сладостные мысли у Саши оформились. Почему сладостные? Потому что три преступления зараз раскрывает – это во-первых. Значит, кривая раскрываемости вверх поползёт. Это во-вторых. Потом, может, повышение какое – в звании или должности, неважно. Это в-третьих. Ну и тому подобное.

И в сладких этих мечтах рвёт Саша старые протоколы, новые пишет, заканчивает их и отправляется в родные стены. Парень-то молодой – едет и мечтает. Как наградят его? Может, прямо в День милиции. В актовом зале ихнем душном. Повесит медаль ему начальник… Какой такой начальник?! Он сам уже начальником будет. В кабинетике на одного. Погоны у него такие… звёздчатые. А там, глядишь… Глядишь, и министр! Министр узнаёт о нём, о Саше, простом милиционере, следователе обычном. И вот уже в Москве Саша. Министерство там, генералы, МУР в крайнем случае… И вот седой Саша – да не Саша уже, а Александр Иванович! – рассказывает молодым каким-то смутно представляющимся милиционерам будущего о своём героическом прошлом. Да, говорит, ребятки вы мои дорогие…

Приехал Саша. Додумать не успел как следует. Но приятность всё равно такая по телу разлилась, что он только до кабинетика успел добежать, и ну производить установленные законом действия. Тесёмочку – раз. В конвертик её специальный – два. Бумажки писать нужные – три. Ну и всё. Теперь только завтра этого допросить, машиниста-алкаша, и к начальству – докладывать об успехах. И уезжает домой следователь наш.

Ночь прошла. Наутро приезжает. Заканчивает с бумажками. И выясняет, что на допрос-то звать некого. Машинист-то, пьянь безответственная, взял и перекинулся ночью. Саша уже и вызверился на кого надо: забили, что ли, козлы, до смерти?! Вам чё, других мало? А ему клянутся, что нет, мол, чес-слово, и пальцем не тронули. Вон на нём и следов нету никаких от побоев.

Вот гадство! Вот подлянку машинист кинул Саше! Ну ладно. Может, так оно и проще. И заканчивает он бумажные дела ещё быстрее, чем думал. И заканчивает в лучшем виде. Вот что у следователя нашего выходит.

Он, следователь такой-то, вёл, оказывается, уже несколько дней разработку вора поездного, гражданам спать не дающего спокойно. И только он, орёл-сыщик, выследил жучилу эту позорную, расхитителя не принадлежащей ему ни под каким видом собственности, как тот от наблюдения ускользнул. Как у нас в органах говорят, ушёл объект, понимаешь. Что само по себе говорит о нечистой совести. Ну вот. И потом в результате следственно-разыскных мероприятий, каковые были возможны…. Ну и так до конца. Вплоть до обнаружения объекта окончательно мёртвым и посему для правосудия недоступным. А вот и доказательства его гадостной деятельности.

1. Ниточки с тесёмочки, каковая тесёмочка…

2. Непосредственно труп со злобным, жульническим выражением лица, обнаруженный…

3. Материалы следственных разработок, им же, следователем, осуществлённые…

Очень гладко выходило. Будто бы злыдень этот воровал-воровал по вагонам, а в последний раз, уже чуя на себе зловонное дыха… (зачёркнуто) тяжёлый взгляд Органов, не выдержал, сорвался. Нервы подвели. И, скорее всего (теоретическая выкладка Сашина), поймал его кто-то прямо на месте преступления. Может, жертва и поймала самолично. И с поезда сбросила. Каковой поезд в аккурат проходил в таком-то направлении. А в обратном проходил товарняк (сноска – «Выделено в отдельное производство»). Конец известен.

Закрыл Саша папочку. Закурил довольный. И второе дело состряпал, не отходя от кассы. Про управление в пьяном виде. Про преступную халатность, повлекшую за собой человеческие жертвы. Про нанесение тяжких телесных, с жизнью, увы, несовместимых. Про убийства – умышленное, неумышленное и по неосторожности. Короче, статей восемь туда Саша навешал. Если бы А. Эф. Кони какой-нибудь с таким делом ознакомился – он бы не поленился, зашёл бы в централ и самолично того сукодея пристрелил из револьвера царских времён. Но – увы! – стрелять некого ввиду того, что обвиняемый последний раз плюнул человечеству в лицо, безответственно перекинувшись, когда пришёл час расплаты. Вот, кстати, справка о смерти. Справка от докторов с результатами анализа на содержание алкоголя в крови и отдельно в моче. Характеристика с работы, где насчёт пьянства указывалось…

Результаты экспертизы, правда, не пришли ещё, но это ладно, это быстро и не делается. Потом можно присовокупить. Матерьяльчики он в дело подшивает, насчёт ниточек с тесёмочками, и дела оба – начальнику. А у того в кабинете как раз комиссия, что ли, какая-то сидит, в общем – высокие чины. Ну что ж, так даже и лучше. Бряк дела на стол. Раскрыл вот. Ознакомьтесь. Начальник аж рот открыл. Саша только улыбнулся скромно: мол, ничего, это я просто… Просто это моя работа, товарищи.

Домой уехал. Вечером слухи поползли по телефону, один приятнее другого. Что, мол, поощрят. Что, мол, в управлении этот новенький ну просто фурор произвёл – три безнадёжных висяка закрыл. И то и сё. Спать лёг – спал как ребёнок. Проснулся с улыбкой. На работу не пришёл – прилетел.

Жизнь, в общем, повернулась к Саше нашему не той стороной, которой обычно до этого поворачивалась…

Вплоть до шестнадцати ноль трёх.

А в шестнадцать ноль три начальник в кабинетик Сашин заходит, этак по-простому и без стука. И не один. С ним ещё какие-то люди. С погонами и без. Завкадрами. Эксперт пожилой в халатике. Важный ещё один какой-то. Саша встаёт скромно, улыбаясь. Понимает: вот оно – целая делегация. «Ну что ж, милок, – начальник говорит, – наслышаны мы о твоих подвигах». А Саша зарделся нездоровым румянцем армейским и голову так кокетливо приотвернул даже: мол, ему, скромняге, не к лицу такое и слушать. «Мда, – начальство продолжает, – ловко ты, значит, вора этого взял. Молодец. Надежда сыска. Орёл-мужчина. Может, премировать тебя за это, а? Или лучше в должности, может, повысить?» Тут Саше бы уже и заподозрить недоброе. А он, знаете, не смог. Не почувствовал ничего. Слишком у него маслено внутри и холодок приятственный. А начальник всё не унимается: «Расскажи-ка, – говорит, – Сашок, как же это ты его вычислил-то, а?» Ну Саше самому про себя рассказывать как-то не очень удобно, и он ручкой этак смущенно делает. «Да ладно, – тихо так говорит, но с достоинством, – ну чего вы прямо…» – «Ну как же, – начальник настаивает, – это ведь вор всё-таки был, не какая-нибудь шпана. Третьего дня вон он какой кошелёчек срезал. Высший класс. Элита воровская, Саша, тебя теперь по имени знать будет. Понимаешь? Поэтому очень интересно нам послушать. Знаешь про что?..» И тут невообразимое произошло. Наклоняется начальник к Саше через стол и, слюнями брызгая, вдруг как артиллерийским накатом заорёт: «А про то, сукадла, как это он третьего дня украсть мог, когда он уже дней шесть как мёртвый, а?!»

Тишина на секундочку на Сашу обрушилась. А начальник не унимается, орёт так, что страшно становится: «Он же, поеготина ты поднавозная, так весь проформалинился, что у нас лежит не тухнет!!! Слышишь меня ты, козёл молодой, а?! Ты кого объехать-то вздумал, меня, что ли?! Или, может, вот товарищей, а?! Отвечать!!!»

Отвечать не может Саша. Как бы это помягче сказать – нехорошо ему. Он только рот открывает как рыба – вот это ему удаётся. А сказать что-нибудь – никак.

Тогда эксперт-старикашка с губами блёклыми коричневыми вступает. Забыл, мол, тенор свою партию, ну да ничего, хор выручит. «Я лично, – говорит, – молодой человек, производил исследование останков этого… вашего. Смерть наступила знаете когда? Дней за шесть до того поезда. Причину смерти установить не удаётся, поскольку там мало чего осталось. Но одно могу сказать точно – в морг и, соответственно, в спиртоформалиновую смесь он попал довольно быстро. Распад тканей минимальный».

«Ты где его откопал-то?!» – подхватывает начальник начальника, самый тут главный, медовым таким баском подхватывает, что хочется ему как на духу всё рассказать. Дружески так спрашивает. «Встать!!! – Истерика уже почти у шефа непосредственного началась, а Саша встать, кстати, и не может, что-то ноги плохо слушаются. – Встать, когда с тобой разговаривают!!!»

Ну его-то можно понять. Он-то, будь его воля, дела бы эти и закрыл, а Сашу вздул бы тихо, посемейному, не вынося, так сказать, сор из следственной этой избы. Есть, знаете ли, способы. Но уж когда ему эти дела на стол при всём начальстве шлёпнулись, когда вопросы задавать стали, когда начальство и само уже обрадовалось… А потом заметило, что не хватает в деле заключения судмедэксперта. Да и когда само начальство эксперта вызвало нужного и приказало быстренько процедуры все провести, чтобы молодому, понимаешь, хорошему парню дело помочь закрыть поскорее… А эксперт-то, дурачина, с глазами круглыми, потом с результатами обратно в кабинет и припёрся… Извините, не было вариантов особых у начальника. Или сам тони, или этого добивай. Ну он давно в аппарате. Выбрал, естественно, второе. Тут и выбирать-то было нечего…

В общем, сами понимаете, вылетел Саша из кабинетика и из органов внутренних вылетел. Да с таким треском, с такими формулировками в трудовой, что его и в концлагерь бы с этими характеристиками узником не взяли. С такими, я извиняюсь, записями в ад постучишься – не всякий отопрёт.

Так что вот оно как, дорогой мой юный подрастающий друг. Именно к тебе я хочу обратиться этими скорбными строками. И усвой раз и навсегда – любое дело, которое делать начал, ты уж закончи, пожалуйста, как надо!

Вот какая мораль, видите ли, получается.

Часть пятая

Я вообще-то, если честно, не сторонник насилия. Никогда это дело не любил. Бывало, например, по улице иду, а там бьют кого-нибудь. Завлекательно так бьют, ногами, скажем. А я вот никогда не подойду, не присоединюсь к ним. Потому что я противник всего этого дела. Ни за какие коврижки не заставишь меня подойти. Нет уж! Не на того напали! В смысле – напали-то вы, ребятки, как раз на того, вот его и бейте. А я пойду своей дорогой. Потому что насилие мне неприятно. Неприятно, хоть режь меня.

Но иногда всё-таки – хоть я и противник насилия, о чём неоднократно заявлял, – иногда, знаете, такое увидишь – так и хочется в морду кому-нибудь треснуть. Чтобы юшка прямо потекла из неё, из морды то есть. Чтобы упал владелец этой морды на колени и в слезах простить его умолял. А я бы тогда его вообще убил, потому что, понимаете, накипело. А уж если у меня, у сторонника ненасильственной жизни, накипело – тут уж уходи. Вот до чего довести могут отдельные люди! Да и все остальные хороши.

Вот. Бывают, к сожалению, такие случаи. Когда и ангел бы, понимаешь, крылья бы отстегнул и, рукава белого халатика своего божественного засучив, первым бы в драку кинулся. Глядишь – а он уже кроткими устами своими ругается, как участник антисемитского митинга, на роже озверение написано, кулаки измазаны и глаз один заплывает. Не зря их в основном в профиль изображали, ангелов-то.

Так вот, о чём я? Ну да. Случай был такой. Точнее, прямо ряд случаев, и всё с одним человеком. Просто я даже говорить об этом спокойно не могу. Как сговорились все против него.

Он астроном был, этот человек. Константином его звали, а вот фамилия была посмешнее, не такая греческая, Казюлин. В детстве его, разумеется, Козявкой дразнили, причём не той, что с букашкой вместе в детских стишках, а той, что из носу ковыряют. И рос он какой-то такой странный. В очках ходил прямо со школы. В футбол во дворе не очень-то играл. Ну и вырос застенчивым таким юношей. И улыбался часто. Правда, улыбка эта его только, бывало, расцветала робко при виде, например, знакомого какого-нибудь с его же двора, но когда тот мимо проходил, барышню при этом за жаркую летнюю талию приобняв и Костю не заметив, усыхала улыбка Костина, и он как-то особо растерянно очками поблёскивал.

И в школе ещё он астрономией увлёкся. Может, потому, что от звёзд никогда никаких насмешек не слышал. А они, когда Костя линзами поблёскивая, на них глядел, в ответ ему тоже вроде как блестели. Да и потом – далеко они. И от такой вот их далёкости было ему покойно и безопасно.

Ну поступил в институт соответствующий, закончил его с грехом пополам. Он всё больше практическими потому что занятиями увлекался и из обсерватории институтской буквально не вылезал, пока его не предупредили как следует, что вылетит он на улицу из института, если теорию не сдаст. Ну выучил, сдал – делов-то.

А в армию не брали его, потому что с таким зрением он не то что врага, своего-то не сразу разглядит. Уж на что в военкомате врачи злобные сидели – только перед ним паренька под Благовещенск с позвоночником нехорошим отправили, в стройбат, – а при виде костиных линз толстенных и у них дрогнуло. Не взяли. Иди, гуляй пока. Если враг нападёт и всех, кроме тебя, перебьёт, вот тогда мы тебя призовём. Будешь тогда захватчиков диоптриями двузначными смешить.

Закончил институт. Распределили его. И попал он в небольшую лабораторию при НИИ каком-то. Квартиру лет через пятнадцать получил, маленькую, двухкомнатную, в Черёмушках. Работал много. И на Памир как-то ездил, и в Крым – в разные большие телескопы смотреть. С Памира лучше звёзды видно. Потому что высоко и вообще почти что заграница.

Труды научные писал, правда небольшие. Как раз на кандидатскую хватило трудов. Что-то там про сверхплотную материю где-то. Такую теорию вывел, что, мол, ещё б немного – и она б куда более сверхплотной стала. Ан нет, не удалось. Во Вселенной потому что тоже всё как-то наперекосяк. Всё как у нас, у детей её сукиных.

Ну вот. Кандидатскую, стало быть, защитил. Вот жениться не женился он только. В институте мог, да пропустил время. Его, в общем, звёзды вполне устраивали в смысле компании. Да и, прямо скажем, на него девки-то не липли. Конечно, хорошо, что человек вежливый, обходительный, но прямо знаете, девки, тряпка какая-то! Я его в общагу приглашаю в субботу вечером – заходи, мол, чайку попить, подружка как раз уехала к родителям, в понедельник только вернётся – а он не приходит. Ну фильтрует вообще всё. Вообще ничего не понимает. Господи, ну откуда он взялся такой, а? Да ну его, девки, может он вообще какой-то дебил. Или не стоит у него, даром что вокруг телескопы фаллические.

Вот и жил так. А потом – после института – когда уж там? Да и среди коллег-астрономов женщин не очень много. Коллектив у них, кстати, был маленький: несколько человек в лаборатории – и все мужики. И общались они как-то не очень часто: так, конечно, дни рождения там или праздники ещё какие, но не более. Поэтому и друзей у него толком не было. Школьных позабыл, дворовых знать не хотел, институтские разбрелись все куда-то. Нет-нет в журнале астрономическом специальном фамилия встретится знакомая под статьёй – вот тебе и всё общение. Да ну и ладно.

А тут новые времена, сами знаете какие. Развалилась практически лаборатория-то. Почти никого не осталось. Кто помоложе – тот деньги зарабатывает, как умеет. Кто постарше, со степенями – тот преподавать устроился, а кто и вовсе за бугор отвалил. А он посередине как раз. Ну и остался. Зарплату платят редко, зато маленькую. Но ему много и не надо. Утром творог, вечером макароны. Звёзды – они всякий аппетит отбить могут запросто. А то, что работа его особо никому не нужна стала, – так и на это ему наплевать было. Учёный – он может и в стол работать. Вот так.

И дожил он так ровно до сорока семи лет. И тут лучше бы сверхновая зажглась где-нибудь.

Он Её встретил. Прямо у себя в Черёмушках. Он хворал чего-то, температурил неделю. И вот выполз в первый послеболезненный день в магазин, гадюшник ближайший пролетарский, где селёдкой пахнет сорок лет уже подряд, за продуктами. И вдруг – бабах! Он её как увидел – ослаб обратно весь. Представьте – девушка такая вся высокая, стройная, яркая вся, прямо светится. И одета – ну вот так бы и Млечный Путь одевай! В ларьке сидит с видеокассетами – так ларёк прямо сияет весь изнутри. И он даже подумать ничего не успел – а ноги сами к ларьку свернули. Никогда такого не чувствовал. Дышать еле дышит. Сорок семь лет прожил, а почти зазря – вот что он почувствовал в секунду в одну.

Ну поковырялся чего-то там в кассетах. Денег-то у него не очень с собой было. Тут и она подходит, подплывает так с той стороны прилавка, как река её несёт, спрашивает его, чего он желает. Пошутил он чего-то. Астрономы – они шутить могут запросто. У них и шутки какие-то особые, смешные в вечности. Она засмеялась. Слово за слово. Так и так. Боже мой, ну какая же красавица. Влюбился, кажется, без задних ног в неё К. Казюлин, кандидат соответствующих наук.

Заходил каждый день, разговаривал потихоньку. Потом в гости, в шутку тоже, позвал. А она взяла и пришла.

А дальше знаете, что было?

Вы себе можете представить, что чувствует человек, если он в сорок семь лет вдруг с женщиной в первый раз вообще, за всю жизнь, в постель ложится, а?!

Да не просто с женщиной – с богиней он спал, вот как ему казалось.

Дальше всё, как только мечтать можно. Встречи, загс, жена. Ну можно разве на Афродите такой, граждане, жениться? Нет, граждане, нельзя. Только в сказках. В жизни Афродиты в основном в других социальных институтах пребывают, а не у тебя в двухкомнатной квартире в Черёмушках, где лифт трудно найти не обоссанный с троса до подвижной платформы.

И готовит. И опять же спит с ним часто, как в арабских летописях – раз в неделю примерно. Костя такого счастья в жизни, честное слово, не ожидал и не заслуживал. А она вроде бы и зарабатывает чего-то. И уже квартиру им побольше нашла на обмен, подальше от центра, но зато побольше ведь! Души он в ней не чаял. Любимая, мол, да я за тебя!..

А переехали когда – она быстро так обмен весь провернула, всё сама делала, он палец о палец не ударил, в очереди ни минуты не стоял, – дела ещё лучше пошли.

Костя. Эх…

Мне, честно говоря, граждане, писать дальше трудно. У меня потому что, граждане, комок в горле стоит и не проглатывается, зараза, сколько я его ни глотай.

Костя… Правильно всё. Ты, в общем-то, и знать не мог, что девушка эта из южного одного города приехала. И что жизнь в этом городе не очень. И что именно от такой вот жизни она в Москву и подалась. Сюда вообще много девчонок приезжает, а работы не очень много, на всех не хватает. И работа эта однообразная, прямо скажем, ей совсем не понравилась. И не она светилась это в ларьке, а цацки на ней всякие светились, как звёзды, из таких же ларьков – ты ведь, астроном, в драгоценностях не очень разбирался, верно? И что тебя, дурака, бородатого, одинокого, в очках, с лицом робким и заношенным, она увидела так же быстро, как и ты её. Всё так. А ты думал – любит, готовит, спит, обмен. Костя, голубчик… Сердце у меня рвётся.

В общем, он домой приходит в один вечер. Ключом в дверь. А дверь не открывается. Какой-то замок странный. Он в звонок звонит. Мужик выходит какой-то. «Да?» – говорит. Костя только через минуту рот и смог открыть. «Извините, – говорит, – а здесь… А я здесь… Я живу…» – «Позвольте, – отвечает мужик так спокойно, – вы, наверное, тут раньше жили? Или родственники, может, ваши какие? Это возможно. А с сегодняшнего дня тут я живу, стало быть». – «Как это?!» – «Как-как, моя это квартира. Купил и живу. Сегодня только въехали. А что? А в чём, собственно, проблема?» Ничего Костя не понял. На стену только опёрся и дышать пытается. А мужика нервирует всё это, ясное дело. «Ну так что вы, – говорит уже погромче, – хотите-то тут? Вот, пожалуйста. – И папку выносит какую-то. – Вот. Куплено у Казюлиной М. В. Справка БТИ. Нотариальные всякие бумажки. Еще справки. Всё чин чином. Казюлина выписана». Сипит Костя: «А я, я же не выписан!» Вот, выходит, что и научные сотрудники, кандидаты такую только чепуху и могут выговорить в подобных ситуациях. «Какие такие вы? – мужик переспрашивает и уже злится потихоньку. – Прописана была здесь одна Казюлина. Она выписана. А вы ей кто?»

И вот от этого вопроса Косте как раз и поплохело. На улице он себя уже обнаружил, в садике каком-то.

Песочница там, и он сидит в ней на краешке. А вокруг дома. Окна светятся везде. На кухнях в основном. Ужинают люди.

Паспорта-то у неё были, оба. Она обменом этим занималась. И вообще все документы. Он её не проверял. Подписывать чего-то подписывал, но не проверял, нет.

В общем, что-то случилось с Костей. Ум у него, как астроному и положено, анализировал хорошо, и так, видимо, чётко всё ум этот чёртов проанализировал, что… Ну как это сказать?.. Заболел Костя. Думать уже не мог никак. Чувствовал только, что душа постоянно вроде как разрывается. И от этого самого, наверное, и повредился. Душевнобольными их правильно зовут таких. Чтобы отличать от умственно отсталых.

Он быстро оброс и испачкался. Его мыли в приёмнике милицейском и вшей из бороды убирали. Потом отпускали. От него пахнуть стало сильно – тогда его опять мыли. И бормотал он всё чего-то. Про красных гигантов и белых карликов. Потом Костю вроде на вокзале видели. Он там в переходе подземном сидел, к стене привалясь. И пахло от него.

Там, на вокзале, в переходе его милиция и подобрала по сигналу. Ну они его не сами подбирали. Мёртвых бомжей подбирать – не их работа. Санитары приехали специальные. Подобрали и увезли астронома, бомжару, который звёзды любил. И написал работу о них какую-то. Что-то там о материи сверхплотной.

Слёзы у меня текут. Из того самого, по-моему, комка гадского. Я их вытру сейчас. И я вам скажу. Я если Казюлину М. В. встречу где – я ей в морду дам и не знаю что сделаю. И ангелы мои мускулистые, крылья отстегнувшие, мне помогут. И те, с улицы, ногами бить кого-то перестанут и к нам с ангелами присоединятся. И мы уж вместе все её не отпустим. Не такие мы парни, противники насилия. Честное слово. Не отпустим. Не волнуйтесь, граждане.

Вот только с Костей я попрощаюсь, и займёмся. Косте ещё много чего предстоит. Его ещё обмывать будут. Опыты на нём захотят произвести, научные. Да он бы, я думаю, и не возражал. Опять обмоют. Оденут во что-то. И положат в какую-то машину, в багажник. Может, это и есть катафалк? А то я их не видел никогда.

Ему много ещё предстоит, Косте моему. Не волнуйтесь. И здесь, и в других галактиках. Не волнуйтесь.

Часть шестая

Ага. Так на чём я остановился-то? Ну да, режиссёр с художниками едут себе в джипе. Разговаривать пытаются. Ну и вроде как отходят немного. Уже и ноги не очень трясутся. Тепло в машине, музыка всякая тихая, вот они и расслабились немного. Разговаривать разговаривают, а каждый о своём думает. И все об одном и том же. Режиссёр о том, как он сегодня же вечером напьётся как следует. Как домой приедет, одежду эту чёртову скинет и ванну с бутылкой залезет, отмокать. Продюсеру позвонит – мириться надо. А художники – те думают, как бы им так напиться опять же, чтобы сил набраться и кассетку злосчастную посмотреть. Уж больно свежо всё. Смотреть не очень хочется, хотя и любопытно, конечно.

Ну так вот. Едут они себе. И до самой окружной московской опять доезжают. Опять им кто-то палкой машет волшебной полосатой у поста гаишного. У этих уже и сил нет. Останавливаются. Вылезает режиссёр. Смотрит – ну что ж это такое-то?! Опять гаишник к нему походкой царской неспешной, движется и опять тот же самый. Они и так друг на друга похожи все, гаишники, и походка у них примерно одинаковая. Но режиссёр его всё равно сразу срисовал. Вот, гляди, подходит. Упитанный, как шеф-повар. Сразу видно – бюджетник. Ага. На пузце портупея застёгивается с большим трудом. Их, я думаю, по лицам и отбирают на работу. А если какой-нибудь гаишник худым ходит, так его и увольняют через некоторое время. За профнепригодность. Какой же он, спрашивается, специалист, если себе на откорм набрать денег не может, а? Это ведь, получается, что он и государству, понимаешь, прибыли никакой принести не в состоянии. Ну да бог с ними.

Подходит гаишник к режиссёру нашему. Тот уже и смотрит обречённо, будто на плаху его вывели и покурить дали перед этим делом. И вот он курит и близлежащие деревца чахлые тоскливо осматривает, понимает, что не сбежишь. «Ну чего опять, – вырывается у режиссёра нашего, – ну что я опять сделал-то?» А гаишник – то ли правда не узнал его, то ли прикинулся – говорит: «Документы ваши, пожалуйста». Режиссёр хренеет. «Послушайте, – говорит, документы доставая, – вы же меня только что останавливали, пару часов назад. Ну что вы опять ко мне докопались, а?» Гаишник только глазками зыркает, клиента как будто и не слышит. Он, может, и правда забыл. Столько народу за два часа проехало. Целое состояние.

«Умгу, – говорит гаишник, мрачнея – а техосмотр у нас есть?» Режиссёра прямо заклинило этим вопросом – творческая личность. Нервы сдали. Всё-таки много переживаний на сегодня было. «Да ты что, совсем уже?! – орёт он. – Я же тебе, менту жирному, только что платил, когда из города ехал! Вы что! Ты что! Вы не много хотите ли, а?! Я же тебе лично взятку, слышишь ты, взятку давал за этот техосмотр, гори он огнём! Куда тебе вторую-то?! Хайло не треснет?! Обойдёшься без второй!» И с этими самыми словами рвёт режиссёр у него из рук документы, частично вырывает, и в полном расстройстве бешеном в машину обратно идёт большими шагами.

Ну а тут уж и у гаишника взыграло. Он, конечно, хмыря этого теперь вспомнил. Он бы его и отпустил, но уж после таких слов… После таких слов нет, теперь не отпустит. «А ну-ка, – говорит он стальным тоном, – стоять! Сюда иди, ко мне!» – «Ага, – огрызается режиссёр, не ведающий, что творит, и уже ничего окончательно не разумеющий, – разбежался!» Но срабатывает рефлекс водительский, шаги он замедляет, оборачивается и хамски так, с надрывом интеллигентским похабным говорит: «Документы мои дайте сюда!» – «Чего? – и собеседник мгновенно в тон попадает, – чего тебе? Я тебе говорю, сюда иди!»

А тут на шум и второй гаишник подваливает. Видит, что скандал. А первый уже налился весь кровью, лапами вокруг кобуры судорожно почёсывает и звонко так поясняет: «Значит так, ты сейчас со мной на пост пойдёшь, понял, мля?! Эти твои в машине тоже! Машину я, мля, на штрафную стоянку ставлю, полторы штуки в день, мля, на неделю! Ты понял меня, нет?»

И тут сцена происходит в общем и целом, конечно, безобразная. Режиссёр ополоумевший пытается права свои заполучить обратно. Его второй гаишник за корпус сзади обхватывает и по мозгам дать намеревается за нападение на первого гаишника при исполнении его финансовых обязательств. Первый же гаишник дверь джипа заднюю распахивает и компьютерщиков несчастных, ничего ровным счётом уже не соображающих, вытаскивать начинает с криками матерными. Художники только мямлят что-то плаксиво, и смысл этих соплей сводится к тому, что они просят их, значит, не трогать. Если это возможно. Свалка небольшая. Мат гаишный стоит, крики режиссёрские истошные – отдайте права мои сюда! – и художниковский плач Ярославны. Баталиста только не хватает. Большим успехом полотно бы пользовалось: «Битва с гаишниками на таком-то километре МКАД».

А дальше вот что происходит. Режиссёр свои лапы уже почти до документов дотянул. Второй гаишник уже почти режиссёра обхватил как следует и назад его тащит. А гаишник первый как раз за художника близ сидящего уцепился от души. И армейским таким рывком его на себя – ррраз! Художник хилый с податливостью возбуждённой женщины из джипа на раз вываливается. От этого вся скульптурная группа немного отшатывается. А вместе с задницей художника вылетают из машины и камера, и кассетка. Они там лежали как раз недалеко. Вылетают и падают, камера стеклом брызгает жалобно. А гаишник, тот, который первый, разворачивается не совсем ловко, чтобы художника уж совсем копчиком на асфальт не уронить, а наоборот, ловко скрутить его в наручники прямо тут, сразу. И, разворачиваясь, он нечаянно кассетку сапогом своим казённым плямкает. Отлетает она немного – метра на полтора максимум. Режиссёр перестаёт за документами тянуться и начинает тянуться как раз к кассетке. Разворачивается он и видит, как большое что-то слева надвигается.

Хрусть!

Это фура шла. С прицепчиком. Тягач. Общим весом тонн до хрена и больше. И все колёса диаметра немереного, из них часть сдвоенные, по кассетке проезжаются. Аллес.

Скульптурная группа немного застывает. Эти трое смотрят на остатки. Осталось немного, прямо скажем. И смотрят они с таким видом, будто под фуру только что их дедушка сердобольный попал, миллионер американский, который как раз собрался на пост идти, завещание подписать на твёрденьком, чтоб не на колене черкать. Хрюк – и нету дедушки.

И гаишники недоброе почуяли. Такие лица потому что у людей не бывают просто так. Не цепенеют просто так три человека сразу и вместе. И отчаяние в глазах их ни с чем не соотносится. Опять же – имущество-то портить гаишники не собирались. В общем, неловкая ситуация.

Первый художника отпускает и решает, что ну её на фиг, такую историю. Чем ещё она закончится – ему непонятно. Мало ли кто такие, какие у них родственники и что там на кассетке было. Клиент больно борзый попался вообще-то. Кто его знает. Может, он в семье дурак, а все семейные достоинства у папы, бывшего секретаря ЦК, ныне демократического чиновника. Да ну его, связываться. Документы поэтому гаишник в джип швыряет. «Валите, – говорит уже помиролюбивее, – отсюда, мля, чтобы я вас тут не видел!» Разворачивается и уходит. Второй гаишник за режиссёра цепляться перестал. И тоже вид принимает оскорблённый. Но не говорит ничего и уходит.

Художник один на асфальте сидит. Второй – в джипе, хотя желал бы в туалете находиться сейчас. Режиссёр стоит в идиотичной греческой позе и смотрит в точку.

Я вам знаете что предлагаю? Давайте мы их так тут и оставим. Потому что – говорю вам как автор – это люди малопредсказуемые. Соотечественники мои они потому что. Им не в падлу и за вторым трупом поехать – вот я чего думаю. А такие зловредные, понимаешь, персонажи мне на кой сдались? У меня и поинтереснее найдутся. Не сомневайтесь. Такие у меня персонажи в мозгу воспаляются один за другим – хоть в очередь их выстраивай и номера на ладонях пиши. Точно вам говорю. Любого берите. Да вон хотя бы шофёра трейлера того здоровенного тягача. Не прогадаете.

Я вам врать не стану.

Такой парень этот шофёр – закачаетесь!

Климатический фактор, или Завтра +40, небольшой снег

Живёт себе в Москве наш главный герой – компьютерщик-очкарик. Средних лет, трудится в Гидрометцентре, кажется, а может, и в другом каком подобном метеоучреждении. Работа его – странная довольно для непосвящённых – заключается в том, чтобы снимать бесконечные данные о погоде в стране и в мире, исходя из показаний метеоспутников. Основной профиль – как раз прогнозы на завтрашний день, долгосрочными он не занимается. Снял показания, загнал в компьютер, они ушли по инстанции. Зачем ушли, куда – неизвестно. Так себе работёнка.

И вот как-то раз приятель-коллега просит подменить его в связи с семейными обстоятельствами. Герой соглашается – работа, в общем, почти механическая, просто придётся лишнюю ночь пободрствовать. Отрабатывает вторую смену, хлебая кофе и изо всех сил воспалённо таращась в монитор, чтобы не заснуть. Однако всё равно он почти засыпает и совершенно случайно ошибается в одном месте, вгоняя в компьютер очередные данные. Вместо «минуса» ставит «плюс» – просто промахивается мимо нужной кнопки. Дорабатывает смену, усталый едет домой и заваливается спать.

Через несколько часов звонок с работы: «Приезжай, у нас ЧП». Он матерится, но кое-как просыпается и приезжает. Гидрометцентр стоит на ушах. Внезапно в Чите и области произошло резкое потепление – вместо обычных минус тридцати пяти градусов стоит жара в плюс тридцать пять. Подтаивают вечные ледники, городу грозит затопление, реки выходят из берегов, тепловые удары у людей, взрываются котельные, которые не успели отключить; в тундре и иже с ней тайге все животные, ополоумев от жары, начинают брачный сезон, никого не предупредив. Тайга гребётся как заведённая, люди стонут. Создан штаб оперативного реагирования, вылетели на всякий случай спасатели МЧС, но неизвестно зачем – разве что позагорать за казённый счёт.

Об этом трубят все новости. Выпуски начинаются с «читинского катаклизма». Политики заверяют, что причинами пусть занимаются учёные, а они уж постараются сохранить в тайге урожай кедровых орешков. Учёные выступают по телевизору и выдвигают различные научные теории, одна другой краше. Причём эти теории, при всей их стройности, не объясняют одного – какого хрена и откуда зимой в Забайкалье жара. Находится умник, который потрясает в эфире замызганной брошюркой и кричит, что ещё в 1973 году он предсказывал наличие в этом месте разлома земной коры, поднятия лавы и возникновения вулкана, по сравнению с которым Везувий – забавная пукалка для прикуривания.

Три Попокатепетля под Читой – кричит он – а власти ничего не делают! А если оно проснётся окончательно, Читу можно с карт вычёркивать – чуть ли не до Хабаровска лава доползёт. На страх китайцам. Телеведущие и общественность ползают у него в ногах и молят объяснить, достает свой главный козырь, как в Чите наступает полночь, день заканчивается и температура возвращается к среднестатистическим облегчительным –35 градусам. Общий вздох. Пророку дают по морде прямо в студии, а зрители с той же целью встречают его у выхода с телецентра.

Обратно же льдом разрывает трубы в тех котельных, где только что поменяли трубы, разорванные паром. Животные в тайге примерзают друг к другу гениталиями, жалобно мычат и воют, и, мысленно сетуя на блядскую погоду – лучше бы на Аляску мигрировали, – вылезают попарно к людям. Нате, отмораживайте. Подключается Гринпис, работает две недели круглосуточно, приезжает Брижит Бардо и лично, дыханием, отогревает две пары примёрзших друг к другу кроликов. На третьей паре она заболевает бронхитом и уезжает домой счастливая и в слезах. Половину отогретых ей кроликов тут же употребляют в жаркое спасатели МЧС, окончательно охреневшие от своей работы – кроме плавок, полотенца и крема от загара у них с собой из одежды только противогаз и гидравлические ножницы, которые они используют как пресс для жарки кроликов табака.

В общем, дурдом заканчивается, о чём рапортуют новостные программы. Соответственно, заканчивается и аврал на работе у нашего героя, он едет домой и весь свой отгул употребляет на сон. Проснувшись, он кое-что вспоминает и летит на работу. Нервно озираясь, проверяет свои файлы за тот рабочий день. И находит искомое – пожалуйста! – «В Чите и области +35 градусов по Цельсию». Верить в это он отказывается, но файл на всякий случай затирает, отговаривается болезнью и едет выпивать. Выпив, решает вернуть себе разум научным способом. Приезжает обратно на работу и, между делом, тихонько ставит в прогноз погоды на завтра этакое неопасное – в Сочи вместо положенных +12 рисует –2. Ничего. Если вдруг и да, что маловероятно, всё равно никто не помрёт.

Ночью он практически не спит. Вскакивает утром, врубает телевизор, дожидается прогноза погоды и узнаёт, что в Сочи аккурат –2. Похолодало, стало быть, причём резко. Однако дикторша успокаивает, говорит про какой-то циклон, который как всегда проморгали, и в качестве валериановых капель предлагает зрителям утешиться мыслью, что вот в Чите надысь было ещё хуже. От этих слов герой не успокаивается, а, напротив, приходит в состояние полной прострации. Ему страшно. И ведь человек с высшим образованием, знает и теорию вероятностей, и про совпадения всё – а страшно так, что хоть плачь. Летит на работу. Аккуратно уничтожает файл – если арестуют, то формально он не виноват. Смотрит на данные спутника и на телевизор. А телевизор как раз сообщает, что в Сочи вода подёрнулась кое-где ледком, отдыхающие играют в преферанс вместо тенниса и к директору дорогой гостиницы в кабинет уже подвалила группа тружеников пистолета, мастеров контрольного выстрела.

Поправляя золотые цепи на туловищах, они в самых простых выражениях осведомляются у директора: знает ли он, директор, сколько они заплатили за неделю отдыха, и не он ли сам заверял их по телефону, что погода стоит отменная – выпивай и закусывай?

Директор блеет, что, мол, да, он, гад такой, лично ввёл в заблуждение уважаемых гостей, и в виде извинения просит принять деньги за отдых обратно. Наличными. Как раз у него тут случайно есть нужная сумма. Отдыхающие немного успокаиваются, на всякий случай легко возят директора лживым лицом по термометру, после чего отбывают на основное место работы. Счастливый директор ложится на всякий случай в ведомственную больницу, предупредив, что посещений не ждёт.

Наш герой пробует и в третий раз, чтобы довести математическое значение идиотских совпадений до известных величин. «Набивает» дождик в подмосковном Жуковском. В Жуковском идёт дождь, на выезде из города – снег, жители вопят, происходит пара ДТП, в городе за предсказанные сутки успевает образоваться такое количество мокрой грязи, луж и слякоти, что руководство обращается к специалистам известного местного института ЦАГИ: а нельзя ли, мол, такую турбину построить, чтобы всю грязь она высушила к свиньям собачьим? Специалисты заходятся радостным смехом, сутки заканчиваются, дождь прекращается как по мановению гаишной палочки, руководство вздыхает с облегчением – всё-таки не зря их выбирали, пожалуйста, дорогие избиратели, дождя нет.

У героя случается пароксизм осознания. Он, иными словами, немного дуреет. Ему становится очевидно, что это не совпадение. Напротив. Что он набьёт – то и происходит. Более того, его всё ещё никто не арестовывает. Вообще никто к ним не приезжал. Погода, увы, пока под юрисдикцию ФСБ не попадает, к сожалению последней.

И герой догадывается, что, в общем-то, он может этим как-то воспользоваться. Вопрос только как? Фантазия у компьютерщиков не очень насчёт этого. К тому же жалко население – то есть лавиной в центре Москвы любоваться совесть не позволяет. Ну время идёт, и он всё-таки потихонечку развлекается, например в районе родительской дачи дождиком польёт, чтобы росло хорошо. А как-то он на самолёт опаздывал в Омск – так такую метель устроил в Шереметьево, еле вообще потом самолёт откопали. Он-то приехал, опоздав на час, а перед ним ещё и извинились, что, мол, такая задержка с вылетом.

А тут день рождения подходит. Хочется чего-нибудь такого. С размахом. Созывает всех друзей на дачу к себе, шашлык жарить. Друзья зябко крутят пальцем у виска. Февраль месяц. Он им – не ссыте. (Это такой компьютерный жаргон.) Ну ладно. Он – плавки не забудьте. Они – мы тебе лучше аминазинчику захватим, переработал.

Приезжают. Мать твою – плюс двадцать пять, солнышко вовсю наяривает, птички поют. Друзья рот открыли, даже водка не сразу взяла. Однако поскидывали с себя одежду, девки привезенные вообще купальники захватили. Странные всё-таки эти бабы – в чудо всё время верят. Ну и пьянка пошла. И как раз девка одна ему очень понравилась. Кто-то там её привёз. Хи-хи, ха-ха, вместе шашлычок жарить, а я вот в Гидромете работаю, хи-хи, а я там-то менеджером. Выпили. Всё на мази. Он уже и комнату себе, как хозяину, выбил отдельную, дружки не возражали – холостой он, бабы нет постоянной, ну так ему и флаг в руки, а они на террасе ночью за пулькой от жён отдохнут. Ещё выпили. Пробило его всё-таки на откровения. Надо чем-то поразить её – а то что такое компьютерщик? Тварь фортранная. Он и говорит, намёками: я, мол, могу на погоду влиять. И рассказывает, что вот в Чите, помните, а потом там-то – так это всё я. Реакция однозначная. Все ржут до икоты. А она смотрит влюблёнными глазами и по ноге его поглаживает в направлении от стопы к промежности. Он смеха и не замечает, выпивает, пускается в научные рассказы, выпивает, перечисляет какие-то погрешности, в общем, дальше ничего не помнит.

Просыпается. Похмелье – хоть святых выноси. Девка, однако, спит рядом. Значит, понимает он, ура! Девка, кстати, красивая. И нога у неё так из-под одеяла аккуратно высовывается. Очень эротично. Как в Интернете. И у героя сквозь похмелье пробивается влюблённость. Девку он будит и сообщает ей, что, вот, мол, любовь. В смысле – было бы здорово ещё встретиться. Она вроде и не против.

Он кряхтя выползает на террасу: на улице ровно похмельные плюс двенадцать, как заказывал. Допивает рассол из огуречной банки, ищет заначенную собственноручно бутылку пива и вдруг вспоминает – отчётливо! – как он вчера трепался насчёт погоды. Вот ведь болван! Вот ведь!.. Одна надежда – что пьяные они были и ничего не запомнили.

Друзья выползают через какое-то время. Тоже кряхтят. Рожи опухшие, язык еле-еле во рту поворачивается. Таких друзей – за нос и в музей. Воспоминаниями делятся. А вот как вчера Макс перила у крыльца оторвал. Га-га-га! А там вон наблёвано – это я. Гы-гы-гы!

Отлегло у него. Последние воспоминания у них относятся к тому времени, когда он сам ещё соображал. Ну и хорошо. День рождения удался. В Москву возвращаются, девку он целует и присовокупляет желание встретиться. Она ему – телефон, он – домой, в душ и спать. И спит себе. Назавтра выходной – дома посидел, Интернет, компьютер, все дела. Только-только похмелюга отпускает. Он ещё пивка – и спать.

Просыпается.

Смотрит – больно много народу в комнате. Четыре человека ровным счётом. Вид у них соответствующий. Сидят, покуривают: проснулся, милок? Он спросонья и давай пургу нести, даром что метеоролог: как вы сюда попали, да кто вы такие, да я сейчас ментов, а то ещё и похуже, в тюрьму вас, грабителей, там вам самое место.

Ему говорят – ты успокойся, наше место, мол, без тебя сорганизовано. А если ты, недокормленный, ещё чего вякнешь – так вот у нас товарищ тут специально стоит. Мастер спорта международного класса по боксу. От его свинга справа Европа плакала и рукоплескала потом ему же. То есть у тебя, как минимум, башка отлетит. И не таких бобров спать укладывали.

Утихает он немного. Одеться ему не дают, так он сразу спрашивает: чем, мол, тогда обязан? Другой разговор, говорят. Так бы вежливо и начинал. К нему всё-таки не шпана приехала.

А дело, говорят, такое. Ты вроде с погодкой балуешься? Так нам нужно с завтрашнего дня, чтобы в Питере плюс сорок постояло. Денька три. Мы тебе это, ясный пень, оплатим. Не госкомпания.

Он глаза выпучивает, клянётся, что это, дескать, какие-то сказки, что он никогда и ничего, сами подумайте, ну как можно погодой – ха-ха! – манипулировать, враки это всё. Оторался. Аж очки запотели. Они: ты всё сказал? Он: всё, мол. Они: слушай, отморозок, мы тебя разве спрашивали – МОЖЕШЬ ты или нет? Нет, не спрашивали. Мы тебе просто сказали, где и какая погода должна быть, так? Так. Ну так чтоб была. А если не будет? Те лишь плечами пожимают: фантазия у тебя, говорят, хорошо развита? Вот и вообрази. Одним очкариком будет меньше – вот что будет. Герой наш хорохорится: а я, мол, не боюсь! То есть боюсь, но страх этот преодолею во имя торжества свободы духа! Они на это и интересуются, знает ли он, где девка его работает. Какая девка? Нет у нашего героя никого! А которую он на даче трахнул. Ну и где? А в конторе одной, с таможней связанной, они как раз с ними сотрудничают. Услуги оказывают – непредоставление проблем в обмен на деньги. Так вот, подумал бы он о ней. Тут и думать нечего. Ладно, говорит, в первый и последний раз. Молодец, радуются те, мужик-кремень, если бы ты в детстве не книжки мудацкие читал, а спортом занимался – мы бы тебя к себе взяли. Давай, действуй.

Садятся они в джипы, уезжают, а у него руки трясутся. Сел, закурил, думает. Деваться некуда. Не иначе как кто-то из дружков всё-таки где-то болтанул. Были бы эти поумней – посмеялись бы и всё, а тут, гляди – приехали. Он девке звонит для очистки совести. Болтают. О бандитах он ни гу-гу. Она смеётся, голос у неё такой… В общем, на вечер он её к себе зовёт, вешает трубку, думает: «Любовь моя, ради тебя я что хошь!» – и на работу едет.

И вбивает, утирая холодный пот, несчастному городу Петра жару на три денька. Плюс сорок градусов. Февраль.

Назавтра даже телевизор не смотрит – и так всё ясно. Звонок, снимает трубку. «Молоток, – говорят ему. – Сработал чисто. Деньги подвезём». Он трубку бросает в исступлении, включает всё-таки телевизор, смотрит – мать честная!..

Переборщил он всё-таки чуть-чуть. Или это они переборщили. Сороковник в Питере в тени. Нева ото льда отошла и потихоньку испаряется, мелеет. В Эрмитаже трескаются кое-какие фрески, скандал с ЮНЕСКО – выясняется, что необходим ремонт. А где деньги на ремонт, которые мы вам давали два года назад, сэры? Их… э-э-э… нету. А мировое достояние – ничего не поделаешь. ЮНЕСКО, ругаясь практически по-нашему, делает козью морду, но отстёгивает траншик.

Питерцы лежат под фонтанами, в Петродворце – нудистский пляж, отчего статуя «Самсон, раздирающий пасть льву» приобретает откровенно зоофилический оттенок. «Самсон, продирающийся в пасть льва» – ржёт пляж, а жара не спадает, и на второй день и публика, и Самсон, и лев выглядят плачевно. Лев явно хочет пить и пасть разинул именно с этой целью. А Самсон, даром что скопец, пасть ему раздирает и высматривает там хоть каплю холодной воды.

Кстати, холодная вода, газировка, пиво и всё, что течет, в Питере заканчивается. Пьют из-под крана. И главное, народ потихоньку перекидывается. Сердечники и гипертоники отбрасывают копыта один за другим. Блокадники – их голыми руками не возьмёшь – баррикадируют окна, чтобы горячий воздух с улицы не шёл. В старых домах хоть какое-то подобие прохлады. В общем, кранты.

У героя настроение – хоть вешайся. Люди-то мрут. А у него совесть. Плачет, пьёт и с девкой не встречается. К концу второго дня думает – а пропади оно всё. Ну не может он больше. На работу, к компьютеру, клик-клик – без двадцати полночь, еле успел. Через двадцать одну минуту снежок в Питере выпадает, выпадают в осадок люди, остаток гипертоников мирно переселяется поближе к Петру. Новостные программы готовят спецвыпуски – катаклизм, господа, не конец света ли? Не много ли странностей с погодой в последнее время? Интервьюируемые метеорологи и географы вид имеют бледный, похожи на описавшихся первоклассников, ничего толком объяснить не могут. Да какое тут, к чёрту, объяснение, если ничего не понятно?

Едет он домой. Ночь. Завтра, думает, капец мне. Ну что ж. Не в милицию же идти. «Я, товарищи, так и так, погубил столько-то народу в Северной столице путём повышения температуры на столько-то градусов». – «Ага. Ещё чего скажешь?» – «А до этого нанёс ущерб народному хозяйству в таких-то размерах». – «Ага. Всё?» – «Всё». – «Коль, дай ему дубинкой по мозгам, а когда протрезвеет – гони к херам собачьим». – «Да я трезв». – «Трезв?» – «Ну…» – «Коль, вызывай психушку».

Подъезжает к дому, смотрит – капец-то не завтра, а уже сегодня. Выходят из джипов: в чём, говорят, проблема? Три дня, тебе же русским языком сказали. Он чувствует – последняя минута, тушеваться нечего. И начинает орать. И орёт как недорезанный. Что, дескать, науку не хавать и не замать. Что это им, может быть, кажется, что легко. А ему нет, не кажется! И вообще, материя до того тонкая эта погода, что он чуть сам не помер, пока жару в Петербурге держал. И так он себя распалил, что даже пальцем уже тычет в грудь близстоящему. «Тихо, тихо, – говорит близстоящий, – спокойно. Чего ты разорался-то? Нам и двух дней хватило. Так что спасибо, братишка, вот тебе денежки, лечи нервы. Увидимся». И уезжают.

Зашёл в квартиру, чуть не плачет. Нервы, правда, уже ни к чёрту. Он к телефону, девке звонить. Поздно уже. Хрен с ним. Звонит, а она, оказывается, не спит, только пришла выпимши и по нему в этом состоянии, естественно, скучает. Откуда это ты пришла такая, корова? Откуда-откуда, от верблюда! Ха-ха. Приезжай. Приезжает. Нас, говорит, партнёры в ресторан водили. По какому такому случаю? А они партию кондиционеров некондиционных, извиняюсь за словосочетание, продали. А куда? А в Питер как раз. Там же жара, слышал? Ему ли не слышать. Выпивают по случаю её приезда. Ну вот и в ресторане это дело обмыли. Всё-таки не каждый день партию такую сдаёшь. На общую сумму в два лимона. Лимона чего? Того самого. У них документы какие-то таможенно-технические уже почти закончились.

А тут такое счастье подвалило. А не подвалило б, из двух лимонов осталось бы долларов семь. Ровно на верёвку и мыло.

Ночь любви у них, одним словом. И вроде хорошо обоим. Он – хватило ума – молчит о погоде-то. Всё больше о любви говорит. Замучил.

Какое-то время проходит. Встречаются они по-прежнему, тратит он потихоньку ту зелёную пачку. Хорошо – хоть женись. А тут, как гром среди ясного неба, звоночек. Добрый день, это вас друзья беспокоят, насчёт климата. Отлично. Вот радость-то. Только извините, ребята, я больше не работаю. Холодом из трубочки дунуло. Извини, друг, но ты забыл чего-то. Тебе денег мало? Нет, нормально, но не хочу я… Помолчи. Или слушаешь нас, или едем девку твою забирать с работы. На выходные она нам как раз очень бы пригодилась. Симпатичная. Мы её в баньке ввосьмером попарим. Потом вернём.

Слушаю вас, говорит. Молодец. Такой город есть – Калининград, знаешь. Ну знаю. Хорошо. Нужен град. Чтоб куски размером не меньше зажигалки «Зиппо» падали. Вопросы есть? Когда? Да завтра. Оплатим по факту. И вообще, встретиться надо, тут есть люди поважнее, поговорить хотят. Ну вас к чёрту! И трубку бросил.

Бросил – и на работу. Там уже удивляются – чего это ты не в свои смены зачастил? Он: да так, дома делать нечего, мимо проезжал, покурить зашёл. Ага, ну пойдём покурим. Сейчас пойдём. Я через минутку. Ну и минутки хватило, чтобы напечатать пару строчек. Подумал – их же там завалит льдом к едрене фене. После града тёплый ливень впечатал. Хоть так.

Назавтра всё как доктор прописал. Град, а потом ливень. К вечеру льда и нет – стаял. И деревьев нету уже, и щитов рекламных. Сидит на работе. Включает новости. Град, говорят, в Калининграде прибалтийском был такой сегодня, что все ввезённые автомобили побило практически под списание. Официально там, правда, только двадцать две ввезённые машины числились. А реально побило несколько сотен. Так что убытки ого-го. Никто не погиб, к счастью. И посол латвийский тут же интервью даёт, говорит – это кара господня русским оккупантам. Потому что, заметим, три самостоятельные маленькие, но гордые республики не задело. Локальный Содом и ограниченная Гоморра. Точечная ангельская бомбардировка. И так распинался этот посол – герой про град и думать забыл, злость взяла. Ах ты, думает, сукодеина! К компьютеру подсел, набил что надо.

На другой день посол опять в студии, бледный уже как поганка. Говорит – так и так, этто глоб-бальный прибалттийский каттаклизм. Дождик, видите ли, идёт в Латвии. И в Литве. Нормальный такой дождик. Три месячные нормы уже накапало и ещё капает. Машины смывает. Домский собор похож на церковь в Калязине – посреди реки стоит. Те, кто с улицы сразу уйти не успел или на первом этаже живёт, звонят в органы власти и матерятся исключительно по-русски, несмотря на то что официально они должны материться на другом языке. Юрмалу затопило, даром что там отдыхающих лет десять уже нет, так что никто не пострадал.

А ему звонят уже. За Калининград, говорят, спасибо. Дождь тёплый мы, правда, не заказывали, но рвение оценили и бонус выплатим. А вот насчёт Прибалтики тебя не просили. Он божится – да это не я, ребята! Вы не забывайте, вообще-то, что погода – она ещё и сама по себе умеет. Они говорят: ладно, проехали. Деньги подвезём. Да не нужно мне ваших денег! Не сепети. Значитца так: мы сейчас отдыхать скоро уедем на недельку, потом вернёмся и кое с кем встретиться тебе надо будет. А я не хочу. А мы и не спрашивали, хочешь ты или нет, тупица очкастая, – ничего не понимает.

Что делать, он не знает. С девкой встречается вечером. Любовь и всё такое. Потом он говорит: выходи за меня замуж. Она мнётся. Чего такое? Да понимаешь… Да что?! Понимаешь, ты, конечно, забавный и я тебя вроде люблю, но… ДА ЧТО?! Жить-то мы на что будем? На твою метеозарплату? Ты не подумай, я не меркантильная. Просто детей нищих плодить не хочу. Я вообще хочу в Штаты уехать. И там жить. Ну и уедем вместе! Молчит. Он и сам понимает – на хрена он ей там сдался. Девка молодая, красивая, найдёт себе англосаксонского протестанта – скок замуж, и все проблемы решены. А она ну плакать. Любит, видите ли. Жуткая сцена. Так и не выспались. До утра курили и разговоры разговаривали.

Поехал на работу, глаза сами закрываются. Хорошо на работе – катаклизмов нет, ничего делать не надо. Он, правда, между делом с ларьком у дома расквитался. Его вчера обжухали в ларьке этом, когда для девки вино покупал. Он и не заметил. А домой пришёл, смотрит, сдачу забыл. Вернулся. А там продавец уже другой. И говорит ему: иди давай отседова на хрен! Я тебя вижу в первый раз. Ах, в первый?! В общем, когда он домой возвращался назавтра, не было уже ларька. Торнадо унёс. Неизвестно куда. Милиция ходит вокруг, свидетелей опрашивает и по привычке деньги трясет с тех, кто без прописки. С торнадо денег не стрясёшь – чего его искать-то. Да и что это такое, милиционеры не все знают.

Ну так вот. Сидит себе тихо, спокойно, вдруг к телефону его. Подходит. Известно кто спрашивает. Извини, говорят, брат, что на работе беспокоим, конспирацию нарушаем, но у нас дело неотложное. Какое такое дело? Тебе знать не надо. Город Находка известен? Известен. Чтобы не было этого города через пять минут. Разница во времени, так что там как раз дело к полуночи. Да вы что?! Выпааалнять! Он притих. Говорит: ребята, там же люди. Да хоть хер на блюде – отвечают. Он: весь город не смогу. Сил не хватит. Помолчали, ладно, говорят, а порт? Порт могу. Вперёд. Кладут трубку. Девке своей перезванивает. То да сё. А она ему сразу вываливает – сегодня, говорит, представляешь, чего было – наши там одни партнёры в Находке таможней занимаются, так бандиты наехали и всех перестреляли. Знает он этих партнёров, ага. Уяснил.

Делать нечего – садится к компьютеру. Высчитывал, высчитывал цунами – высчитал. Ввёл. Депрессия жуткая. Что же это такое-то? Так домой и поехал, депрессивный. И спать лёг, еле заснул.

А в Находке известно что. Позвонили им из Москвы, говорят: ребята, вы не правы насчёт нашей таможни. Те отвечают: вы приезжайте, лохота, разберёмся. Ну не джипы же через всю страну гнать. Разберёмся-то разберёмся, отвечают, только по-другому. Лодки готовьте и спасательные плотики. Те: чего? А ничего.

И точно – сносит цунами, невесть откуда взявшееся, весь порт и таможенные кое-какие здания заодно, а вместе с ними и тех, кто там сидел, с бумагами разбирался на ночь глядя. От лица новых хозяев сидел.

Как связь восстановили, отзванивают бывшие новые хозяева в Москву. Извините, говорят, ребята, погорячились мы, были неправы. Считайте, что нас нет. Мы же не знали, что вы в Москве теперь так проблемы решаете. Пардон. Ленточку на новом здании таможни будете сами разрезать. Всего хорошего.

Приезжают к герою прямо днём. Поехали с нами, говорят. Везут в кабак. Кормят-поят так, что он соловеет. Обед в сто шестьдесят его месячных зарплат на человека. Благодарят. Сами тоже выпили, обнимают его, у них лапищи такие, что ровно одним предплечьем оба его плеча обхватывают. Браток, говорят, умница ты какая. Мы-то вот, дураки, всю юность на ковре да на ринге, а ты, гигант наш, книжки читал! Эх, если б у нас родители не алкаши были, так ведь и мы бы могли… И его развезло. Брататься не братается, но кивает и слушает. Вознесли ему хвалу, тосты за него. Вызвали проституток. Сейчас мы тебя, говорят, отдыхать отвезём. Много пить не будем, а то нам завтра в аэропорт. Кстати, насчёт отдыха. Мы тут на Карибы сваливаем, с аквалангом нырять – ты нам там погодку не проконтролируешь, а? Ржут. Чтобы всё было ну чисто тепло. Такой-то город, такой-то отель. Посмотрю – он кивает. Ну и лады. Только я домой, пожалуй, поеду, а то мне на работу завтра. А бляди? Я пас. Ну ладно.

Отоспался он, дома бродил весь день, новости посмотрел – а в Находке-то всё-таки пару портовых рабочих смыло. Думал он, думал…

И, знаете, гордость в нём заиграла. Да какого хрена? Что он им – попка? И ведь понимает: лучше не станет, так они и будут ему цели указывать, а он мочить. А как от них избавиться?

И мыслишка у него проскакивает. Телефон хватает – и ну звонить. Сначала в турфирму. Врёт чего-то. Дескать, родственники, тёща полоумная, все уехали. Дают ему телефон отеля. Звонит в отель. На компьютерном скверном английском осведомляется: как там наши клиенты? Это представитель такой-то фирмы. С кем я могу переговорить? Нормально ли питаются? Не было ли жалоб?

От них не было, говорят. Питаются дай бог каждому. Очистили, правда, все мини-бары в один момент, но мы им их заполняем, не волнуйтесь. Такие богатые клиенты, мы понимаем ваше волнение. Мы и сами волнуемся – что у нас тут от отеля останется. Скажем вам по секрету, что кое-кого из персонала они отымели – простите наш карибский английский – прямо около рабочего места, не спросив, но скандал мы замяли. Счёт потом выставим, так включим туда моральный ущерб. Ага. Ну хорошо. А сейчас они что, надеюсь, спят? Нет, отвечают, не спят. Они с аквалангами ныряют по ночам. Рыбок фонариками приманивают. Любят они после ужина выпить и, значит, занырнуть. Дайвинговые инструкторы уже шизеют и спиваются с такими клиентами. Угу. Ну спасибо, буду позванивать.

И бегом на работу. Первый раз за компьютер с радостью сел. Хабасть – минус тридцать не желаете, кратковременные морозы на Карибах? Температура воды, то есть льда, такая-то. Пожалте.

Чуть-чуть промахнулся. Они уже из воды вылезли, акваланги сняли, пивка выпили и к отелю двинулись. На прощание один из них камушек в воду кинул, не оглядываясь. А камушек тот по поверхности – плям-плям-плям. Лёд там. Довольно быстро схватило. А к утру всё отмёрзло, никто ничего и не заметил. Только рыбки всплыли кой-какие вверх брюхом и у авианосца «Миссури» небольшие проблемы образовались – корпус треснул. Чинить его теперь надо пару лет. Как не потонул – непонятно, экипаж – ни сном ни духом. Встали во льдах, говорят. Ага, отвечает им морское начальство и конгрессмены, у Карибских-то островов? Так точно, говорит командир, у них самых. Ну дело понятное. Он у них давно на подозрении был, что полномочия превышает и в Пентагон метит. Его в отставку. Замяли как-то.

Герой наш тем временем в отель звонит, а там всё в порядке. Чёрт! Не сработало. Он еще пытается. И всё как-то промахивается – ну бывает. Он же практически вслепую работает, точных координат-то нет. То селевой поток у них за спиной в ста метрах проносится из ниоткуда в никуда. То молнии шпарят, в пальмы попадают, еле потушили. То невесть откуда взявшееся подводное течение инструктора чуть отставшего уносит. Да с такой силой, что у него даже кислород не кончился, когда его вынесло. А выносит аккурат в Майами. Здравствуйте, а где это я? Где-где, в Караганде. Береговая охрана там грубая ужасно. Его, как кубинского нелегала, в тюрьму сажают, сидит там, губами плямкает, на вопросы отвечает сатанинским смехом.

И вроде бы уже освоил герой точную технику – промахивается ну буквально на копейки какие-то, ан нет! Тут попадание нужно без допусков, не баллистическая ракета. А у них отпуск к концу подошёл. Звонят ему. Мы, говорят пьяными голосами, завтра будем. Ты готовься к разговору сам знаешь с кем. У него руки опустились – что ж это такое, неужели всё напрасно? Едет на работу и сидит там. И ночь сидит. Сна ни в одном глазу, тоска смертная. Тут и они прилетели уже. В самолёте ещё догнались. Еле пилот с управлением совладал. Звонят они герою из джипа радостные, пьяные в дымину, говорят: брателла, а мы тут! Встречай! И ржут. Хочешь, мы тебе в «Макдоналдсе» еды купим? Тут они вообще чуть от смеха из машины не вываливаются. И девчонки тут на трассе стоят весёлые и недорогие, по стольнику. Щас приедем.

И тут у него в глазах загорается. Отчаяние уже такое, что страшно смотреть на человека. «Макдоналдс», шепчет он, «Макдоналдс». К компьютеру садится. Он уже это дело освоил с точностью до. И карта Москвы, слава богу, тут же электронная со всеми привязками. Он по клавишам – клик, клик.

Дорогу от «Макдоналдса» проводит. Провёл. Будь что будет.

А братки едут себе потихонечку, сто шестьдесят камэ в час, Ленинградку проскакивают, в тоннельчик известный въезжают, уже и Белорусская показалась, так они по разделительной с мигалочкой – красота. Все только из-под колёс и шмыгают. Вечер субботы, машин мало. И где-то в районе Маяковки водитель как раз на тормоза нажимает. Ему удобно на Садовое, видите ли, свернуть под знак. А тормоза они, как бы это сказать, не нажимаются. Поворот в секунду проскакивают – две с хреном тонны вес. Он уже всем телом нажимает. Неа. Минус девяносто два градуса, причём начинается за метр перед джиповским бампером и после заднего бампера заканчивается. Холодильная камера. Тормозная жидкость в лёд превратилась. Двигатель, разумеется, глохнет – его на такие допуски не рассчитывали. Только мигалка и работает. А дорога-то влажная, об этом позаботились. И схватывает её не просто в лёд, а в суперлёд моментально. Коэффициент трения сам замёрз давно. И летит эта махина к Кремлю. Мэрию пролетает, только свист. Центральный телеграф. Развесовка у джипа хорошая, полный привод был как-никак, он и летит ровненько, немного крутится. Ну скорость, конечно, уже не такая. Существенно снизилась. Километров восемьдесят едут ребятишки. Уже и Кремль. Гаишник, хорошо по привычке мигалку завидев, движение успел перекрыть. Они мимо него. Едва не сбили. Только сапоги ему всё-таки прихватило морозцем чуть-чуть – обморозил пальцы. Ну и влетают сами знаете куда. В арочку сначала, там на брусчатке их всё-таки вправо закинуло, и въезжают они в самое кладбище. Бабах! Добро пожаловать на родину.

Красная площадь – это… Ну сами знаете. Скрутили их минуты через полторы. Фээсбэшники прибежали и скрутили. Человек сто прибежало и ещё бегут. Да служба охраны президента. Да ФСО. На таком теракте звёздочками не разжиться – дураком надо быть. Вытаскивают из машины орлов. Живые все, только лица синие – подушками безопасности отбило. И система пожаротушения сработала – они в пене все. Хороший был джип, дорогой.

Ага, смотрят фээсбэшники, пьяные. Так-так. Бандиты. Угу. Оружьице, конечно, кой-какое в машине было – куда без него. Принадлежности аквалангиста. А, ну всё понятно. Через какую границу проплыли, ребята? Да вы что?! Да вы охренели!!! Да мы свои!!! Ага, свои. Со всем почётом просим дорогих гостей в Лефортово, в специзолятор. Да мы торопимся! Двадцать пять лет не срок. Да мы не виноваты!!! Ну пусть пятнадцать. Поехали, там и поговорим.

Герой, утомлённый сложными математическими расчётами, холодильник свой выключает и домой.

Он про ФСБ не знал, но догадывался. Расчёт на то и был. Приезжает домой и спит на всю катушку, первый раз спокойно за столько времени.

Просыпается. Никто не звонит в кои-то веки. Тихое счастье – свободен! О девке вспоминает, любовь накатывает. Едет к ней, вытаскивает с работы. Женюсь на тебе, говорит, сейчас, в реальном времени. Она ему: ты что, сдурел? Ей, конечно, лестно, но у них такое на работе творится – она вообще не знает, когда вылезет. У их партнёров, видите ли, большие проблемы. Он ей: да я знаю, чёрт с ними, с партнёрами. Она: и вообще, ты что, разбогател? Мы же с тобой это обсуждали! Нам жить не на что! Да я на следующей неделе в Штаты уеду. Вот визу сегодня дали. Завтра за билетами рвану. Ах так, кричит, ну ладно! И убегает, счастливый.

На работу прибегает. За компьютер сразу и на вопросы не отвечает. Ну он и так там числился с прибабахом. Клик-клик…

Боже мой! В Соединённых Штатах пресловутых от Флориды до Мэна, от Нью-Йорка до Сан-Франциско происходит… э-э… потепление. По Цельсию шестьдесят пять градусов, а по Фаренгейту и не сосчитаешь. При этом снег идёт по всей Америке. Тает, конечно, но идёт. Американцы охреневают. Бегство начинается. Кто куда. Кто в Англию, на историческую родину, кто в Африку. Весь мир о катаклизме трубит. Натуральный Армагеддон. И США понятно почему выбрали – столько там гомосексуалистов и наркоманов, что вот Боженька и хряснул. Бегут все. Национальная гвардия только и успевает, что коридоры для выхода и выезда создать. И никого не остаётся через пару недель в Америке. Вообще. Ну тряхнуло ещё несильно разок. Ну океан немного поднялся, кое-чего затопил. Людей, в общем, не осталось.

Инструктор, кстати, аквалангист в ум вернулся, пользуясь шумихой из тюряги вырвался, свистнул катер и на Карибы поплыл, за имущество рассчитываться…

И приходит к нашему герою девка заплаканная. Нету Штатов-то, говорит, ехать некуда. Так что если правда любишь, то это… В общем, на шею ему бросается, змея. Хеппи-энд у них. Чтоб я так жил, ага.

Шурик

В Москве народ всякий попадается. Такого человека иной раз встретишь – диву даёшься, как это он на свободе ходит. Старое деловое поколение, уголовное местами, что уж тут…

А герой наш к другому поколению принадлежал. Топ-менеджер, так сказать, новой формации. За границей успел поучиться, в соцстране по советским ещё возможностям. И не зря его туда пустили – на Родине потом ещё институт один закончил и делом занялся. В руководстве крупной такой компании трудился. Может, из-за имени с фамилией его долго за границу не приглашали? Василий Васильев, тут русофильством попахивает.

Но пригласили всё-таки. Дождался. Ну то есть ждал-то он не шибко. Но уж когда его в такую пригласили фирму забугорную, что он, как юрист дипломированный, большего и желать не мог, чего тут кобениться? К тому же контракт на два года всего.

Пробный. Он холост, свободен. Короче, собираться надо.

А собираться впопыхах – сами знаете – это как пожар тушить, только суматошнее. Пожары всё-таки у нас чаще случаются, чем отъезды за бугор. У нас на пожары, может, рефлекс выработался уже. А на отъезд – нет.

И Василий последние три месяца перед трапом самолёта живёт как в лихорадке, причём лихорадка прогрессирует. Заместителя на своё место найти. Обучить. Ввести в курс дел. Вывести из курса и объяснить, почему тот болван. Найти другого. При этом текущей работы никто не отменял и четыре проекта надо заканчивать самому. Руководство своё к увольнению подготовить и сообщить об этом мягко, не допуская истерики, – специалист-то он хороший: не только право всякое знает, наше и ненаше, но ещё и как это право проигнорировать тоже в курсе. Имущество частично сплавить, а оставшимся распорядиться. Долги погасить, с должников взыскать. С родственниками распроститься. Девок всех знакомых мягко предупредить о расставании, то есть попрощаться навек. Выездные документы выправить. Ну и так далее.

И ведь главное – кровь из носу, а успел почти всё. Одно некстати – день рождения. Чтоб его! Причём рождение в пятницу, а улетать в воскресенье. Сверхзадача-то ясна: не напиваться. Ну это он легко. Никогда алкогольной зависимости не имел.

Но вот день один насмерть пропадает, пятница пресловутая, это точно. Однако Вася и тут время сэкономил – ресторан заказал на вечер, и не рано, чтобы до двадцати ноль-ноль всякие дела успеть сделать.

Думаете, это остановило кого – двадцать ноль-ноль, пятница – в смысле численности гостей? Правильно, никого не остановило. Скорее, подстегнуло. Более того, в связи с грядущим отъездом к желающим поздравить присоединились желающие попрощаться. Ресторан чуть не треснул. Там столько столов не было.

И в середине уже пьянки очередные партнёры подъезжают. Деловые. Поцелуи, поздравления там. И партнёры эти, с лицами ехидными слегка, спрашивают: куда подарок бы поставить? А Василию, заметим, несмотря на отъезд, подарков надарили – мама не горюй. Правда, большей частью мобильных – часы там, швейцарские, ручки золотые… Но было кое-что и громоздкое, в основном от родственников безмозглых. Знают ведь, что уезжает, так нет. Давай-ка мы Васечке кресло подарим. Пусть он его себе на голову поставит в самолёте – так они небось думали. Но Василий к прямому попаданию родственников на вечеринку был готов, так что весь скарб громоздкий подарочный договорился в отдельной комнате складировать, а потом чтобы шофёр с фирмы на «газели» всю эту холеру домой бы привёз. «Большой подарок-то?» – Вася спрашивает. «Да так…» – партнёры отвечают. Ну, говорит именинник, выпивший слегка, дайте-ка я вас за него расцелую, а подарок пусть вон туда несут.

Ну и принесли коробку очередную какую-то большую.

Погуляли в тот день славно.

Следующим утром – субботним, стало быть, – Василий спал долго. До одиннадцати часов аж, что при его ежедневном пробуждении в семь – рай и малина. Проснулся. В ванную прошлёпал. Пока душ, пока брился, то да сё. Выходит из ванной кофе варить на кухню. А из ванной в кухню как раз мимо комнаты идти, где подарки вчера ночью свалили. И слышит Вася звук из комнаты какой-то. Он туда. Может, думает, шофёра там вчера коробками завалило? Входит. Слышит из той коробки, что партнёрский подарок, звук. Нечто среднее между писком и воем. Василий уже догадался почти, подскочил к коробке, стенку картонную рванул…

Мать честная. Там клетка под картоном. И обезьянка в клетке сидит какая-то. И орёт. Судя по всему, хочет жрать. Воняет к тому же в клетке. Ей же гадить надо куда-то. То есть не ей, а ему – Василий первичные признаки половые, несмотря на шок, углядел.

А шок известно почему. Улетать через сутки. И приглашали его одного, без обезьяны. То есть её куда-то сбагрить надо. Партнёры, мать их, а?! Таких партнёров надо вешать без суда и следствия. И Василий, клетку не открывая, но выдав обезьяне банан, начинает обзванивать как ненормальный все инстанции, которые на ум приходят. А инстанции, в отличие от Василия, нормальные. У них суббота – выходной. То есть везде длинные гудки. В лучшем случае говорят, чтобы в понедельник, так и быть, принёс посмотреть. Это в цирке сказали. А зоопарк припугнул ещё. Сказал, что обезьяна небось контрабандная, и они за ней присмотрят только в том случае, если хозяина по этапу отправят за нелегальный ввоз.

С официальными инстанциями, таким образом, было покончено. А какие неофициальные остались? Естественно, попробовал до партнёров тех самых дозвониться. Они дарили, они пусть и расхлёбывают. А у них – опытные, видимо, люди – мобильные не отвечают, и на рабочем месте никого. Суббота. Ну друзьям близким позвонил. Посоветоваться. Те как почуяли, что им два года как минимум обезьяну воспитывать, так вежливо и отказались. Всё по-честному. Василий уже и руки опустил. Ну не девкам же, в конце концов, обезьянку оставлять. С формулировкой «он заменит меня в ближайшие два года».

И Вася начинает метаться, что юристу высшего класса непозволительно. Звонит в какие-то сомнительные «приюты для животных». Звонит фокусникам каким-то, ополоумев, по объявлениям. Уже по «03» звонить собрался. Но очухался вовремя. И сообразил вот что.

Вариант остался один на самом деле. В деревне Васина бабка живёт. У неё живности – как у помещика нераскулаченного. Будто два батрака помогают: и куры, и гуси, и корова, и козы даже имеются. Не считая собачек и кошек, кажется. Что ей ещё один, пусть и экзотический, рот? А бабка огневая, со всем сама управляется, крепкая, и под горячую руку ей лучше не попадаться. Так она обезьянку у себя продержит недельку-другую, а он по телефону потом из-за бугра договорится, чтобы её, обезьянку, забрали.

И с этими судорожными мыслями Василий коробочку с клеткой грузит в джип свой и по газам. Вторая половина дня субботы. Насчёт вещи собирать ещё конь не валялся.

Домчался вихрем, за два часа. Из машины выскочил – и во двор. Слава богу, бабка дома оказалась. Не успела расцеловать внучека, как внучек, сукин сын, ей всё и вывалил. Что, мол, уезжает на какое-то время. Что вот животное оставляет. Что животное кормить нужно фруктами тропическими, желательно бананами. Вот, кстати, деньги на кормёжку. А он, Василий, через недельку договорится насчёт обезьянки. Не бойся, бабулька, животное спокойное.

А у бабульки вид обалделый отнюдь не из-за животного. Животных она и раньше видала. А вот денег такую пачку впервые. Ну и, пользуясь заминкой, внучек попрощался, бабушку поцеловал нежно, в джип скакнул – и отбыл.

Бабушка же, оправившись от шока, деньги спрятала в такое место, что до него даже человеку знающему «где» добираться час. А потом пошла обезьянку из клетки вынимать. Всё боялась, как бы не убежал. В хлев на всякий случай клетку занесла. Напрасно боялась – обезьяна сразу ей на руки прыг, и уцепилась так, что и не оторвёшь. И тут у бабульки первое подозрение шевельнулось – с её-то жизненным опытом! – что это не обезьяна маленькая такая, а детёныш. Ну а когда тот запищал насчёт пожрать – вообще все сомнения отпали. Точно ребёнок. И бабанька, в которой проснулся лебединой песней мощнейший материнский инстинкт, стала действовать сообразно обстоятельствам.

Для мелкого подпол оборудовала. У неё такой подпол был – один потолок метра два высотой. Там солений всяких и вообще запасов хранилось – две оккупации можно пересидеть, не вылезая. Так вот, сделала там маленькому колыбельку из одеяла старого и сена; игрушек каких-то дореволюционных приволокла, горшок неизвестно зачем, и, руководимая неведомым озарением, две верёвки к крюкам привесила – лазить и болтаться. Так почему лучше:

прежде всего с соседями не объясняться. А то поползут слухи, будто она на старости лет с самцом обезьяньим живёт. Да и мало ли, живодёры какие или люди лихие увидят диковину и сопрут. Местные мужички живо эту радость на бутылку обменяют. В общем, так спокойнее. А радость перепуганная с бабкиной шеи слезать и не думает. Столько он натерпелся в клетке, что в любой самке, пусть и другого вида, и в возрасте, желает видеть исключительно маму.

Василий улетел в положенное время, не опоздал, а бабка с обезьяной остались. Она его Шуриком назвала. Так привычнее. Шурик, когда ласково, и АЛЕКСАНДР, когда он чего-нибудь сделает не то. И растёт Шурик как на дрожжах, что её особенно радует. Бабулька, правда, в его рацион кой-какие изменения внесла. До бананов ближайших тут всё равно полсотни вёрст ехать. А у неё хозяйство. К тому же морковки и картошки полно. Молоко, сметана, творог – всё своё. А если чего не хватит – денег вон сколько оставлено. В общем, кормила как ребёнка, с учётом некоторых животных особенностей – мясо догадалась не давать, например. Гадить бабулька приучила Шурика куда надо, а когда шалил – затрещину получал и кубарем катился. Картина для Шурика, как для представителя животного мира, привычная – старая самка стаей руководит. Понял, подчиняюсь. Идиллия.

Обратили внимание, что времени-то уже больше, чем неделя-две прошло? У Василия получилось вот что: он о бабушке и обезьяне не забыл. Закрутился, правда, завертелся на новом месте, да ещё и за границей. Но где-то через пару недель дозвонился всё-таки до приюта. Объяснил ситуацию. Ему цену назвали за два года содержания. Он трубку повесил, потому что это надо в двух заграницах работать, чтобы столько отдать. Ещё потом в одно место позвонил. Там вообще какие-то живодёры оказались. Отбой… Второй месяц уже заканчивается. В результате нашёл всё-таки Вася компанию, при зоопарке областном, за какую-то вменяемую сумму готовую обезьяну у себя приютить, кормить и ухаживать за ней. Ну и слава богу. Он адрес бабулькин дал, попросил перезвонить, когда животное заберут, и, повесив трубку, дарителей обезьяны проклял в очередной раз.

Фирма ему попалась честная. Не прошло и недели, как двое мужичков в фургончик взгромоздились и по бабкиному адресу поехали. Грузчики-экспедиторы, так сказать. У таких профессий, чтоб вы знали, как правило, униформы две – если фирма посолиднее, то комбинезончики с логотипом, а если попроще, то камуфляж. Васе как раз попроще попалась компания.

Ну и приезжают к бабульке двое в камуфляже. Так, мол, и так, говорят, нам бы животное забрать. А у бабульки насчёт этого подозрения закрались.

Она им поэтому не открывала и через забор разговаривала. Дело вот в чём: давно уже разговоры ходили, что их деревню сносить будут. Совсем. Под скоростную автомагистраль место расчищать, что ли, или под железную дорогу. И якобы к соседкам уже разговаривать приходили власти какие-то, предлагали уехать в некое благоустроенное место. А народ, ясное дело, никуда вообще-то двигаться не собирался. И места тут исключительно красивые, и грибы, и ягоды, и речка, и вообще родная земля! Так что бабулька, с Шуриком уже сроднившаяся до невозможности, заподозрила, что это они её берут, интеллигентно говоря, на понт.

Ага, говорит, а кто вас послал? Такая-то, отвечают, фирма. А откуда фирма взялась? Да вот позвонил клиент, просил забрать. А фамилия клиента как, имя-отчество? Этот, в камуфляже, к машине за блокнотом помёлся, где всё записано. Подходит к двери открытой – мать-перемать! Коза, с той стороны забора привязанная, с коварством леопарда подкралась к фургончику, передними копытцами на подножечку встала и употребила блокнотик из бумаги соблазнительной по своему разумению. Сожрала то есть. А в момент взятия с поличным она уже и техосмотр доедала незаламинированный. Камуфляжник от таких дел взбесился. Козе наподдал, и, если б она не отскочила чуть-чуть, прозорливо почуяв, что дело пахнет керосином, он бы её небось убил. Но и сам виноват – дверь-то надо закрывать!

Вернулся камуфляжник. Рассказывает, как дело было. Ф. И. О клиента назвать не может, так как коза ваша, которую давно надо на варежки употребить, документы сожрала. Ах, сожрала – убеждается в подозрениях бабулька. Ну-ну. Жене своей сказки рассказывай. А насчёт того, кого тут надо в расход пустить, так у нас с козой своё мнение. И ты, если с ним ознакомиться не хочешь, вали отседова подобру-поздорову. А то я медведя из клетки выпущу. (Это она наврала для страху.) «Так клиенту-то что сказать?» – вопят камуфляжники. «А скажите, что убегло животное, – отвечает бабка. – Нетути. Убегло с концами. И прощевайте».

Ну те приехали в контору, доложились. Они по дороге ещё штраф разок заплатили за техосмотр сожранный, так бабку они не в лучшем свете представили с козой её. Сказали, что бабанька из ума давно выжила, а животное убежало. Начальник их выслушал, выгнал и клиенту стал звонить за границу. Так, мол, говорит и так, наши сотрудники съездили к вашей бабушке, но она, к сожалению, сообщила, что животное убежало. Извиняйте. Будем рады, если снова решите обратиться в нашу фирму.

Василий, ясное дело, огорчился на том конце провода. Обезьянку жалко; не уберегла, думает, бабулька. Убежал.

А Шурик убегать не собирался никуда. Наоборот, его бабка стала во двор иногда по ночам выпускать. Он и привык уже к такой жизни – днём спит, ночью по двору шастает. А потом бабка его тумаками живо назад загоняла. У неё и муж пьющий был, и война за плечами – не забалуешь. А Шурик её, что удивительно, слушался как прямо воспитанник кадетского корпуса. Одна только дурацкая привычка у него была, от которой бабулька его так и не отучила. Любил он в грудь себе постучать. Гулко так получалось. Ну и ладно. Хоть какой-нибудь недостаток должен же быть, правильно?

Телевизора не было у бабушки, да. За всю жизнь ни одной передачи из жизни горилл.

А Шурик растёт. Бабульке, конечно, совсем утаить его не удалось. В смысле – видеть его никто не видел вроде, но слухи поползли. Во-первых, бабка стала скрытная и неразговорчивая и в дом не приглашает, ссылаясь на болезнь какую-то. Во-вторых, звуки странные иногда доносятся невесть откуда – будто кто в барабан бьёт. В общем, странно всё. Не иначе как отставной козы барабанщика пригрела у себя на старости. В буквальном смысле.

И всё бы бабулька стерпела ради Шурика – очень уж он к ней привязался, да и она его тщательнее, чем сына воспитывала, – да вот ведь проблема: появились у неё подозрения, что Шурик уже одним двором не ограничивается. Что он по ночам теперь шастает где хочет. И, главное, помешать ему в этом никак нельзя: обезьянка выросла, больше бабки стала, то есть привязывать его бесполезно, любую цепь порвёт, да ещё и орать будет. Забор надстраивать до трёхметровой высоты – тоже не вариант: дорого, хлопотно, да и так уже слухи нехорошие. Вообще его не выпускать – жалко, привык он, нельзя животному без воли. И вот маялась бабка в раздумьях, увещевала Шурика, да так ничего и не придумала.

Ну тут зима, слава богу. Шурику там холодно было, снаружи, так он почти и не вылезал. А вот как весна началась – тут хоть святых вон выноси. Что плохо, Шурик раньше хоть всегда утром во двор возвращался, затемно. А сейчас, как пригрело, стал по два дня гулять, а когда и по три. Потом-то приходил, конечно, отсыпался. Чисто кот. Бабка и рукой уже махнула – будь что будет. Всё равно ничего поделать нельзя.

Согласно неведомому бабульке закону, события, предоставленные сами себе, имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему. Шурик утерял бдительность и прятаться перестал.

Первым его заметил совхозный пастух. Пастух, правда, выпил перед этим столько, что был удивлён не столько самим фактом галлюцинации, сколько её, так сказать, качеством. Он и отмахиваться пробовал, и глаза закрывал-открывал – видение не исчезало, а напротив, что-то бурчало, а потом и вовсе заколотило себя в грудь. После чего пастух слёг с нервами. То есть ушёл в такой запой, по сравнению с которым истребитель в пике – ничто. Причину запоя объяснял сумбурно. Никто особо не насторожился.

Затем настал черёд соседей. Сначала коровы по ночам начали шум такой поднимать, что соседи выскакивали и с дрекольём бежали в хлев, ворам самосуд устраивать. А там никого. Потом на участках стали навоз какой-то подозрительный находить. Искали, кого бы обвинить в нечеловеческом поносе, которым этот некто справляется только на соседских участках, но не нашли. Потом корешки и травки всякие с огородов кто-то жрать начал, в количестве, пригодном разве что для слона, но никак не для традиционного зайчика. А под конец и соседка увидела. Встала ночью попить – не спалось ей, видите ли. Встала, осмотрелась – а в окошке такое рыло, что на визг вся деревня сбежалась. Милицию вызвали. Те приехали, рассказ выслушали, «скорую» вызвали. «Скорая» руками развела, сказала, что нужная больница – одна на всю область, и с примитивной галлюцинацией, отягощённой маниакальным бредом, они никого туда не повезут. Там для буйных места не хватает. Вот когда ваша бабка начнёт на людей кидаться, констатировал врач, тогда заберём. И уехал довольный. А бабка-соседка в город к родственникам тут же умотала. То-то им радость!

В общем, деревня на ушах. Ясно, что чертовщина какая-то, все зашуганные ходят.

И бабулька наша не выдержала. Созвала к себе всех, благо народу не очень много, и повинилась. Рассказала всё как на духу. И как внучек обезьянку привёз. И как обезьянка выросла. При описании детских шалостей Шурика и сама заплакала, и у соседок кое-каких слёзы навернулись. Шурика показала в подвале. И сказала: теперь что делать – не знает.

Хорошо что? Народ у нас сердобольный всё-таки. Наорали, конечно, на бабульку, за огороды разорённые, но потом жалость взяла. Сначала любопытство, конечно, но потом всё-таки жалость. Животное как никак. Почти домашний он. И далеко от родины-то как, эх!.. Объяви бабулька тендер на усыновление – непременно кто-нибудь бы взял. И решили вот что. Во-первых, о Шурике молчать. А то и так деревню неровён час сносить собирались, а под такую сурдинку вообще могут заарестовать всех, а деревню точно тогда уничтожат. Во-вторых, внучека-разгильдяя надо вызывать. Пусть приезжает и забирает своё. А чтобы быстрее ехал – мужичок один творческий предложил, – написать ему, что бабулька при смерти. Ну мужичка того, понятное дело, поедом съели бабы за такое предложение. Он еле от рукоприкладства успел уйти хитрым отвлекающим манером: а адрес-то, говорит, у вас внучековский имеется? Или, к примеру, телефон? Мёртвая тишина. Уныние, переходящее в плач: не имеется. Однако не зря столько умов вместе собралось. Решили гонца в Москву отрядить. Найти фирму, в которой внучек работал. Бабулька хоть название запомнила, и то слава богу. А через них с Василием связаться. Пусть приезжает. Гонцом тот мужичок и вызвался. Выдала ему бабулька денег на следующий день из Васиной заначки, и всей деревней проводили. Уехал.

А деревня теперь к бабульке ходила каждый день по восемь раз – на обезьянку посмотреть. Он дичиться перестал, Шурик-то, так что на людей не кидался. По ночам всё так же, правда, убегал на пару дней. Горилла всё-таки, пусть и подросток ещё. Мышцы требуют нагрузки, а душа – свободы.

И вот, в один из таких дней, случилось непредвиденное. Какой-то чёрт экспедицию в эти края занёс. Университетскую. Геологический, что ли, или географический факультет припёрся. На местности, так сказать, навыки применить, на первом курсе полученные. И надо ж тому случиться, что профессор ихний, которому в силу возраста давно пора уже в гробу отдыхать, с Шуриком столкнулся в лесу. Шурик лагерем ихним заинтересовался. Хорошо хоть близко не подходил, а то бы первокурсницы там и оброжались бы со страху-то. А профессор – хоть и старичок, а шустрый такой, зоркий – Шурика вдали и увидел. Шурик слинял, а профессор обомлел в восхищении научном. Почему? Потому что это гориллообразное существо, ясное дело, гориллой быть не могло – не тот климат, у нас не Африка. А вот более правдоподобное объяснение – снежный человек! Йети. Голуб яван. Вот какая загадка природы – и это в средней полосе России!

И профессор всех своих студентов зарядил на поиски и исследования. Прежние кроки местности оказались забытыми. Студенты, дотошный народ, за неделю раскопали столько доказательств существования Шурика, что профессор в Москву позвонил коллегам-антропологам. Выезжайте, говорит, не пожалеете. Клянусь честью учёного, тут снежный человек водится. Берите клетки покрепче и сетей побольше. А также фотоаппараты и видеокамеры. Ну поверили коллеги, что это не розыгрыш. Приехали. Без клеток, правда, но с видеокамерами. А им показывают. Листья объеденные – раз! Образцы помёта числом, кратном десяти, – два! Следы гуманоидные в неимоверном количестве – три! Свидетельства вменяемых непьющих очевидцев – четыре! Снимки цифровые, нечёткие, столько-то штук – пять! Чего вам ещё надо, господа антропологи? Дать бумажку, чтобы вам было на чём новую теорию эволюции записать, или у вас своя есть?

А среди антропологов и с мировыми именами учёные попались. И позвонили сразу куда надо. И за границу в университеты кое-какие. И в ЮНЕСКО. И чуть ли не в Госдуму и Конгресс США. И такие караваны потянулись в пресловутую среднюю полосу – любо-дорого смотреть.

А пока караваны тянулись, конечно, учёные и к деревенским подобрались. Одна деревня только рядом-то стоит. Но деревенские – вот ведь неграмотный, угрюмый народ! – разговаривать особо не стали. Никакого они тут человека не видели, снежных людей да, лепят зимой детишки иногда, так чего с них взять? Ничего такого не замечали, не были и не участвовали. И просят их не трогать, если возможно. А то дел по горло. Видали, как деревня конвенцию неразглашения блюла? То-то!

Блюла-блюла, а тут вдруг гонец из Москвы возвращается. И не один, а прямо с Василием. Бабулька прямо обомлела от радости. Внучек. Загорелый, упитанный, господи, радость-то какая! А внучек поцеловался быстро – и в подвал. Шурика увидел. Здравствуйте. Столько времени прошло.

Василий чуть в обморок не грохнулся, а его ведь предупреждали, чего он там увидит. Не готов оказался. Ослабила заграница его нервную систему. В принципе, конечно, да, тяжело понять, что твоя маленькая обезьянка вымахала так, что тебя может одной рукой прихлопнуть. К тому же Шурик в мозгу Васином вроде как без вести пропавшим числился.

Но с другой стороны, спрашивается, мало ли у мужика в жизни неожиданностей? А жену кто-то с любовником застаёт – это что, легко?

Короче, Василий быстро всё уладил. Он там за границей связями оброс кое-какими. Позвонил прямо с мобильного из деревни. Договорился, что клиент его Шурика в Кении встретит и разместит в соответствующем заповеднике. Договорился о доставке Шурика в аэропорт и о транспортировке со всеми удобствами. Ещё звонок, и уже документы Шурику на выезд начали оформлять, по линии то ли ПЕТА, то ли Гринписа.

И нескольких дней не прошло – пришла машина за Шуриком. Прощались всей деревней, как с родным. Одних слёз было пролито – столько над бразильскими сериалами даже не плачут. Еды ему навалили в клетку. А бабулька как начала с ним прощаться – ну еле отволокли её. Она, конечно, знала, что там ему будет лучше, чем в нашей средней полосе, но сердце, сами понимаете, так и разрывалось. Погрузили. Уехал Шурик в Кению.

А Василий собрался к месту работы отбывать. Он там наврал чего-то, про ЧП, про семью – его и отпустили. За свой счёт.

А тут как раз караваны с учёными прибывают. Событие. Даже телевидение приехало центральное. Академики и профессора иностранные, конечно, скептически сначала на всё смотрели, но как только им доказательства предъявили, помёт показали, в следы ткнули, да ещё и плёнку дали посмотреть, на коей Шурик студентами был всё-таки запечатлён на приличном расстоянии, тут они скепсисы свои побросали. Потому что запахло нобелевкой. А раз так – надо работать и исследовать. А им говорят: извините, мол, но исследование не получится. «Это ещё почему?» – переспрашивают оторопело. Да тут вот, видите ли, дорога как раз пройдёт скоро, то ли автомобильная, то ли железная… Вот и деревню будем сносить, да… В общем, сворачивайте манатки через недельку-другую. А мы вас на конгресс потом пригласим в Москву. Столицу заодно посмотрите.

«Манатки? Дорога? – переспрашивают железным голосом академики у блеющих властей. – Ну-ну…»

И позвонили кто куда мог. Кто в ЮНИСЕФ пресловутый с Гринписом. Кто в ООН. Кто в ЮНЕСКО. Кто президенту своему набрал по старой сенаторской дружбе. Не повезло властям местным. Они с иностранными учёными не очень привычны были разговаривать.

Недели не прошло, как звонки подействовали.

Во-первых, правительство весь район заповедной зоной объявило. Хотели сгоряча область объявить, но одумались.

Во-вторых, для облегчения научных изысканий, городок построили и оборудовали соответственно.

В-третьих, железную или автомобильную дорогу там отменили, а того, кто хотел деревню сносить, решено было повесить!

Ну последнее, правда, уже местные додумали. Гонец небось придумал, мужичонка.

Он, чтобы смотрителем в том заповеднике стать, кенгуру за свои деньги из Австралии выпишет и скажет, что сам его, кенгуру, родил.

Такой вот народ потому что. Творческий.

Примечания

1

«Каждому свое». Надпись на главных воротах Бухенвальда.

2

«Счастливая семья» (англ.).

Content

Сергей Чихачев
КУНСТ (не было кино). Роман с приложениями

Глава 1

Глава 2

Магазин

Глава 3

Синопсис предполагаемого рекламного ролика журналов «Синьора».

Синопсис предполагаемого рекламного ролика журналов «Синьора».

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Спасти Стивена Спилберга

А

Б

В

Г

Д

Е

Ж

З

И

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Э

Ю

Я

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Приложения

Механическая сюита

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвёртая

Часть пятая

Часть шестая

Климатический фактор, или Завтра +40, небольшой снег

Шурик

Примечания