Денис Викторович Драгунский

Тело № 42

Агава и Кактус

Agava. Мы с вами похожи. У меня тоже есть колючки. По краям листочков. У вас шипы, у меня колючки. А листочки у меня такие сочные, тугие. Мы просто созданы друг для друга.

Cactus. Ой-ой! Какой напор! Думаете, вы меня испугали? Смутили? Возбудили?

Agava. Мне кажется, я начинаю снова к вам привыкать.

Cactus. Почему «снова»? В каком смысле «снова»?

Agava. Вам показалось.

Cactus. Нет, вы точно сказали «снова».

Agava. Снова в смысле… даже не скажу, в каком смысле. В каком-то смысле. В хорошем смысле. Бывает же что-то хорошее.

Cactus. Говорят.

Agava. Ну вот. Ну вот! Ну вот!!!

Cactus. Скажите, девушка, что вам за интерес приставать к пожилому мужчине? Я давно седой и очень небритый. Колючий. Вам не понравится. Найдите себе ровесника, чтоб молодой и красивый.

Agava. Не надоело???!!!

Cactus. Извините, не понял.

Agava. Ты все отлично поняла. Я тебя давно вычислил.

Cactus. Умница. Долго ты за мной охотился?

Agava. Нет, не долго. Вообще не охотился. Ты ко мне в ЖЖ сама пришла.

Cactus. Но все равно. Все равно ничего не получится. Раз не вышло, значит – всё. И не надо повторять. Глупо.

Agava. Повторять и делать снова – разные вещи.

Cactus. Не выходя из блога, да?

Agava. Это твое жесткое требование?

Cactus. Жизнь еще жестче.

Agava. Шутка.

Cactus. Извини. Главное, без библиотеки с камином.

Agava. Еще раз, пожалуйста.

Cactus. Ну, понимаешь… Когда начинаешь думать, как это могло бы быть… ну, если бы все было хорошо и отлично… начинаешь фантазировать. Например, придумывать дом. Дом, в котором мы живем. Или встречаемся.

Agava. Придумай.

Cactus. Однокомнатная квартира, десять минут пешком от метро Беляево. Чисто и удобно. Окна в зеленый двор. Блочный дом, пятиподъездная девятиэтажка. Хороший воздух и сравнительно тихо. Реальность. Без фантазий про виллу и сад, про билиотеку с камином, спальню с готическими окнами. Ах, эта спальня! Кровать под балдахином.

Agava. Тебе не нужна спальня?

Cactus. Диванчик из Икеи меня вполне устраивает. А тебя?

Agava. Значит, метро Беляево?

Cactus. Значит, значит!

Agava. Какой выход? Из какого вагона, если от центра?

Cactus. Выхода нет! Нет выхода! У меня ревнивый сосед. У нас завелся роман, чтобы мне к нему не ездить и ему меня не провожать. Он живет на том же этаже. Даже на лифте ездить не надо, какое удобство! Дверь в дверь, даже не надо одеваться, какая прелесть! Ты рад за меня?

Agava. Я счастлив, родная, что ты нашла свою судьбу. Я сейчас прослезюсь. Вот, уже прослезился. Давай обнимемся и поплачем напоследок. Ты готова? Ну, поехали!

Cactus. Зачем мне такие последки? Он дурак и потный! У него нет нормальной работы! У него во всю стену ковер! А на ковре фотографии бывшей жены, как он с ней в Хургаде купается. Она пышная блондинка, и он ее до сих пор любит. А я ему так, потому что по соседству. Он покупает пиво в пластиковых бутылках. По полтора литра. И пьет из горлышка. И мне предлагает. О, какой ужас! Это же надо так низко пасть! Это все из-за тебя, из-за тебя!

Agava. Но неужели ничего нельзя поправить?

Cactus. Нет! Увы! Всё! Игра сделана! Поезд ушел!

Agava. Фирменный поезд «Анна Каренина».

Cactus. Кончай прикалываться, я серьезно.

Agava. Это ты кончай прикалываться. Это я серьезно.

Cactus. Тогда давай я к тебе приеду.

Agava. Когда?

Cactus. Пошел на хер! Идиот. Ненавижу.

Agava. Наташа!!! Постой! Подожди! Прости!

Cactus. Я тебя давно простила. Потому и разговариваю с тобой. Если бы не простила, убила бы. Сама бы убила. Вот этими руками, которыми сейчас по клаве колочу. Гвоздь бы тебе в башку заколотила, сволочь ты и козел. Наверное, уже бы давно на свободу вышла. С чистой, блин, совестью.

Agava. Всё? Кончила?

Cactus. Два раза. Особенно когда представила, как тебя убиваю.

Agava. Гы-гы-гы. Смеяться после слова «совесть». Ну ладно, хватит. Слушай сюда. Значит, приезжай ко мне.

Cactus. Спасибо. Допросилась. Умолила. Выскребла себе полчасика счастья! Сейчас, любименький, душ приму, пятки потру, побрею ноги и буду вся твоя.

Agava. Наташа, погоди. Послушай меня внимательно. Не надо «кто виноват». Надо «что делать». Жизнь не кончается.

Cactus. Жизнь длится вечно. Пока не умрешь.

Agava. Господи, как я любил всегда эти твои словечки. Как все, на самом деле, хорошо. Вот ты, наверное, наврала, в смысле, сочинила про метро Беляево, а я на самом деле там живу.

Cactus. Я не сочинила.

Agava. А про соседа сочинила?

Cactus. А тебе это важно? Неужели ты такой примитивный?

Agava. Мне это ни капли не важно.

Cactus. Тогда проси прощения за пошлую ревность.

Agava. Прости меня, пожалуйста.

Cactus. Скажи – «за пошлую ревность».

Agava. За пошлую ревность. И приезжай. Где-то часа через два.

Cactus. Почему через два? Мы же практически рядом живем. Если ты не врешь насчет метро Беляево. Я буду через полчаса самое долгое.

Agava. Я не вру. Только я должен заехать к маме. Я ей с утра обещал, что заеду.

Cactus. Опять?

Agava. Что?

Cactus. У нас с тобой тогда ничего не вышло, потому что твоя мама все время как-то неважно себя чувствовала. Ее нельзя было волновать. И сейчас нельзя?

Agava. Я не виноват, что у меня до сих пор жива мама. И моя мама тоже не виновата, что она до сих пор жива. Уж извини!

Cactus. Что ты, что ты! Пусть живет сто двадцать лет! (Связь обрывается.)

Потом юзер Agava надолго (по крайней мере, до сих пор) исчез из Сети. А я довольно подробно обсуждал этот диалог с юзером Cactus.

Мы говорили о «Калидонской охоте». Знаете, что это такое? О, это целый отдельный древний греческий миф. Подробнее – как-нибудь в другой раз. Но смысл там такой: кто дороже – братья или дети? Какое отношение? Да прямое! Сейчас тоже все время спорят, кто важнее – муж-жена или ребенок. Мама-папа или муж-жена. Все никак не перейдут от древности к современности. Ну, неважно. Обсудим, если будет время и желание.

Я помнил, что юзера Cactus на самом деле зовут Наташа. И однажды обратился именно так: «А вот скажите, Наташа…» В ответ получил пять анимированных смайликов:

– Гы-гы-гы, дорогой Денис Викторович!

– Простите, – спросил я, – а как вас на самом деле зовут?

– Неважно, – сказал(а) юзер Cactus.

– Но вы хоть женщина?

– А если нравлюсь, какая разница? – грубо пошутил(а) в ответ Cactus.

Все-таки разница есть. Виртуальные переживания потому и интересны, потому и задевают нас, что за ними есть какая-то реальная реальность. Живая. Из мяса и костей. С именем и фамилией, полом и возрастом. Которую можно ощутить, потрогать. Сесть рядом. Обнять и поцеловать. Мне так кажется.

А может быть, и нет. Пока не знаю.

Частное дело

Одна актриса была очень знаменитая. Ее любили зрители, у нее были поклонники. Еще у нее был муж, очень жестокий и странный человек. Он ее любил, конечно. Но уж очень как-то по-своему. Он ее заставлял раздеваться догола и залезать на шкаф, и сидеть там подолгу. И при этом громко декламировать разные монологи из пьес. «Ах ты моя Сара Бернар!» – говорил он, сидя на диване и куря сигарету. Но как только она пыталась слезть, он загонял ее обратно, палкой. Было больно. Но артистка мирилась с этими неприятностями. «Подумаешь, – говорила она сама себе. – Ну, на шкафу. Зато физкультура. Ну, голая. Зато закалка. А то, что при этом приходится декламировать, тоже неплохо. Вроде как репетиция». Правда, иногда она подумывала от него уйти. Но потом все-таки оставалась. Какой-никакой, а муж. Глава семьи, защита и опора. Дети, опять же, нельзя им без отца. И вообще, может быть, это у него страстная любовь так выражается. А где найдешь любовь в наш циничный коммерческий век? То-то же.

Потом она от него все-таки ушла. То ли он ее на балкон стал выгонять, то ли собрался гостям показать в таком виде. В общем, перешел грань дозволенного.

Конечно, в семьях случается всякое-разное. Может быть, еще похлеще. Но вопрос: откуда я все это узнал? Может быть, мне под страшным секретом лучшая подруга несчастной актрисы туманно намекнула? А я эти намеки вот таким образом интерпретировал и вывалил свои пошлые домыслы на всеобщее обозрение? Да нет, конечно. Актриса все это сама рассказала по телевизору. Во всех подробностях, душераздирающих и нескромных.

А вот другая женщина была совсем не знаменитая. Никто ее особенно не любил, кроме мужа и детей. А поклонников у нее вовсе не было. Ну, разве лет сколько-то назад, когда она в институте училась. А теперь только семья. Обыкновенная служащая, плюс к тому домохозяйка, мать семейства. Двойная ноша. Но ее муж был, тем не менее, требовательным мужчиной. Ему не нравилось, что она располнела. Это противоречило всем его жизненным принципам, установкам и ценностям. Поэтому в один прекрасный день он привел ее на телепередачу, посвященную таким вот располневшим женщинам и их мужьям-эстетам. Там он изложил зрителям свои претензии к жене: всего тридцать пять, а вон как раздалась. Добрые тренеры, модельеры и визажисты стали ее упражнять, массировать, причесывать и гримировать.

А также красиво и элегантно одевать-обувать. И через какие-то полчаса она была уже вполне ничего. Не забитая тетка с погасшим взглядом, а вполне себе миловидная дамочка. С натренированно-задорным взглядом из-под свежевзбитой челки. Так что ее строгий муж сменил гнев на милость. Высказал осторожный оптимизм. Пробурчал что-то вроде: «Значит, будешь каждый день зарядку делать!»

Такие дела, дорогие женщины.

Пожалуйста, запомните: любящий мужчина любит женщину целиком и полностью, во всех подробностях и частностях. А если он говорит, что вообще-то любит, но не худо бы на пару размерчиков похудеть, то гоните его к черту, ну или хотя бы не стройте иллюзий.

Хотя я на самом деле не про любовь. Я про политику, которая, вместе с экономикой, стоит на твердом основании культуры (а вовсе не наоборот, как нас ошибочно учили в школе про базис и надстройку).

Культура же – это не только разные художественные произведения. Книги, симфонии, триумфальные арки, фильмы и частушки. Хотя они тоже. И не только произведения человеческого труда и научно-технического разума. Хотя без них ни шагу. Культура – это, прежде всего, правила, по которым живут люди. Этих правил довольно много, но среди них есть самые главные. Например, различение добра и зла, истины и лжи. Сейчас я хочу поговорить вот о каком правиле. Жизнь любого человека разделяется на три сферы: публичную, частную (приватную) и интимную.

Публичная сфера – это человек на людях: на работе, в транспорте, в магазине, на улице. И особенно – на трибуне парламента, в министерском кабинете, на международной конференции.

Приватная сфера – человек в общении с родными и близкими, в семейно-дружеском кругу.

Интимная сфера – человек наедине с собой, со своими чувствами, мечтами и фантазиями, которые не принято выражать вслух, пребывая в публичной и даже приватной сфере. Общение с сексуальным партнером и собственные переживания по этому поводу тоже относятся к интимной сфере. Извините, что так назойливо повторяю эту банальную истину.

Конечно, можно сделать более подробное деление. Например, публичную сферу разрезать на две-три части (поведение на работе, в госучреждении, просто на улице), и с другими сферами поступить так же. Родственники отдельно, друзья отдельно. Желание набить всем морду – отдельно, эротические фантазии – отдельно.

Но это, в сущности, не важно. Важно, что есть вещи, о которых говорить можно и нужно. При всем народе, ясно и четко, подробно и доходчиво. А есть вещи, о которых говорить не нужно и просто-таки нельзя. Даже в тесной компании друзей. Первооснова культуры – граница между «можно» и «нельзя». Не только делать, но и говорить, сообщать, выставлять напоказ.

Всенародная демонстрация приключений своего тела и пакостей своей души – опасная штука. Оговорюсь – я вовсе не имею в виду литературу и, скажем, кино. Натурализм, жестокость, обнаженность желаний, копание в темных подпольях психики – это живая часть искусства. Любые запреты здесь – глупость и ханжество. Неважно, кстати, хороший это писатель или графоман. Или вообще спекулирует на жгучих темах. Иначе получится, что хорошему писателю можно писать «про это», а плохой пусть лучше пишет про свершения молодежи на строительстве рыночной экономики. А кто определять будет, хороший это писатель или плохой? Секретариат правления Союза писателей? Или жюри премии «Русский Букер»? В литературе можно все. Ну или почти все. Нельзя сочинять комедию про ГУЛАГ, остальное – пожалуйста. А вот в реальности – извините. Реальность строже.

Собственно, на то и придумана литература, и вообще искусство. Театр, кино и даже телевидение. Чтоб иметь возможность поговорить о самых тяжких проблемах души и тела, не называя имен. Посредством вымышленного героя. А когда герой вот он, перед нами, как бывает на ток-шоу, – тогда и вести себя нужно в соответствии с правилами реальной жизни. То есть публично не жаловаться на жену, что растолстела, и на мужа, что садист.

Барьеры стыда рушатся (а стыд – то есть страх быть выставленным напоказ – это важнейший культурный ограничитель). Значит, рушится, ну осторожно, скажем, разрушается одна из главных культурных опор. Различение между публичным, приватным и интимным.

При чем тут политика? А вот при чем. «Ежели в одном месте прибавится, в другом – непременно убавится», – как отмечал М. В. Ломоносов в одноименном законе сохранения массы. Если в одном месте можно демонстрировать то, что положено скрывать, то получается, в другом месте можно скрывать то, что положено объявлять.

На одном полюсе общественного сознания реальные люди (простые обыватели) рассказывают в телекамеру о своей интимной жизни. То есть делают то, что нельзя делать. На другом полюсе столь же реальные люди (но уже не простые обыватели, а крупные государственные и общественные деятели) скрывают весьма важные моменты политической и хозяйственной жизни страны. То есть не делают того, что должны делать.

Мы знаем подробности личной жизни эстрадных звезд. Но мы не знаем, кто является акционерами крупнейших (как принято говорить, системообразующих) частно-государственных корпораций. Мы прекрасно осведомлены о том, что происходит в постели простого россиянина, притащившего на ток-шоу свои интимные радости и обиды. Но нам совершенно неизвестно, непонятно, да уже и неинтересно, что означает фраза «в таком-то году Россия продала вооружений на 6 миллиардов долларов». О какой России идет речь? О государственной казне? Или о нескольких физических лицах с российскими паспортами?

Когда на всеобщее обозрение выставляется интимная сфера, то публичная закрывается. Я не знаю,

кто виноват, кто первый начал, государственные деятели или авторы реалити-шоу. Но факт остается фактом: частная жизнь граждан становится достоянием публики, а жизнь государства становится частным делом чиновников.

Летние испытания

В самом начале 1960-х годов одна моя знакомая прилетела отдыхать в Гагры. Точнее говоря, прилетела она в аэропорт Адлер, а оттуда собиралась ехать на такси. Но в такси ее не пустили. Таксист не посадил. И второй тоже. И третий, и четвертый. Потому что она была в брюках. Таксистам города Адлера это, наверное, казалось какой-то несусветной развратной дикостью. Возможно, с транссексуальным оттенком, хотя такого слова тогда не знали. Но чувствовали. «Женщин в брюках не возим!» – и точка. Даже не знаю, с чем это сравнить. Что в наши дни может вызвать такое брутальное отторжение, такое агрессивное неприятие? Разве что плакатный террорист с бородищей и громко тикающей бомбой.

Моя знакомая (кстати говоря, она приехала с мужем) была вынуждена прямо на площади раскрыть чемодан, среди плотно уложенных вещей найти платье и отправиться на поиски общественного туалета – чтобы там, в кабинке, переодеться. Муж остался стеречь чемоданы и держать очередь на такси. Слава богу, все кончилось хорошо: ситцевое платье устроило и таксистов, и старого чистильщика ботинок, который из своей будки сказал: «Вот то-то же!»

Это было начало 1960-х, уже были спутник и Гагарин, уже разоблачили культ личности и провели в Москве американскую выставку. Импрессионистов тоже показали народу в залах музея имени Пушкина. Однако женщина в брюках воспринималась как ужасающий эротический монстр. И не где-нибудь, не в строгой обстановке советского учреждения (вспоминается довлатовский начальник, говоривший своим сотрудницам о тех же брючных костюмах: «Нет такой моды!»), а именно что на курорте.

Кстати, нас с мамой – я это прекрасно помню – в те же годы на том же советском юге не пустили в столовую, потому что мама была в сарафане. Пришлось возвращаться за кофточкой.

При этом сами мужчины ходили по курортным набережным в пижамах. Да, да, в шелковых полосатых пижамах, в которых теперь отдельные пожилые сибариты ходят в ванную и пьют кофе на кухне. Современному мужчине, чтобы понять, что тогда ощущала женщина в брюках, надо выйти на улицу в пижаме. Особым испытанием для женщин было лето. Страна у нас в общем и целом северная. По преимуществу осенне-зимняя. Холодных месяцев семь, а то и все девять. Поэтому главные дамские одежные усилия были направлены на что-то теплое или, в крайнем случае, демисезонное. Шубки, куртки, пальто. Ботиночки и сапожки. Шапки меховые или шляпки фетровые. Платки пуховые, платки черные с шелковой бахромою, в крупных розовых цветах. Городские улицы были полны ярких зимних красавиц. «Как дева русская свежа среди снегов!» Или загадочных весенне-осенних незнакомок. «Дыша духами и туманами». Но климат в нашей северной стране, увы, континентальный. Лето хоть и недлинное, но жаркое. Лето ставит вопросы не только о платье и босоножках. О ногах, как таковых, тоже. Наверное, знаменитый моностих Брюсова «О закрой свои бледные ноги» посвящен осенне-зимней красавице, не подготовившейся к летним испытаниям.

У моей мамы была подруга. Танцовщица из ансамбля «Березка». Звали ее Анжелика Дмитриевна. По понятным профессиональным резонам танцовщицы ухаживали за своим телом несколько пристальнее обычных гражданок. Вот. Приезжает данная Анжелика Дмитриевна на юг. Снимает комнату в частном секторе. А соседнюю комнату снимает молодая супружеская пара, московские инженеры. Вернувшись с пляжа, Анжелика Дмитриевна сказала соседке со всей танцевальной грубоватостью: «Что это ты, подруга, под мышками такие кусты развела? Лето ведь, жара. Вот, держи бритву. И мужу понравится!» Та послушалась. Но вечером из комнаты вдруг раздался дикий крик. В коридор выбежали зареванная инженерша и ее разгневанный муж. «Это она, это она!» – рыдала дамочка, показывая на Анжелику Дмитриевну. «Сейчас милицию позову! – орал инженер. – Да вас в тюрьму посадят!» «За что?» – спросила Анжелика Дмитриевна. «За вовлечение в проституцию! Вы из моей жены проститутку сделать хотите? Это ведь только проститутки подмышки бреют! – Присмотрелся к ней и все понял. – Да вы… да ты сама проститутка!» – смачно повторял он неприличное, но, наверное, чем-то ему приятное слово.

Пришлось Анжелике Дмитриевне искать другую комнату в частном секторе.

Иные нынче времена.

Настала эпоха торжествующей эпиляции.

Однажды я написал и вывесил в своем блоге рассказ. Там все происходило в сентябре 1968 года. Я так точно знаю время, потому что это случай из моей жизни.

Вот цитата.

«Не смотрите на мои ноги, пожалуйста, – сказала она. – Да, у меня волосатые ноги. И я не ношу брюк или чулок. Сентябрь, тепло. Но вы все равно не смотрите».

Боже! Оказалось, что читатели заметили только это. Волосатые ноги заслонили всю печальную лирику рассказа, весь его сюжет, смысл и стиль. Половина читателей говорила, что такого не может быть, потому что не может быть никогда. Вторая половина вежливо отмалчивалась, но автора не одобряла за такие кошмарные выдумки.

Автор, конечно, поплакал и сменил слово «волосатые» на слово «некрасивые».

Но автор клянется, что это не выдумки. Это было. И это было повсеместно. Некоторые дамы травили волосы на своих икрах перекисью водорода: они оставались, но делались белые. Некоторые брили, но таких было немного, ибо считалось, что от бритья растет скорее и жестче. Другие – для мягкости – жгли волосы спичками. Отдельные добычливые счастливицы мыли ноги соком из кожуры молодого, еще зеленого, грецкого ореха – во как! Для этого надо было иметь блат в Абхазии. Воском не пользовался почти никто. Лазеры находились на стадии секретных разработок. Поэтому почти все женщины ходили так, как бог дал. А бог очень многих сделал похожими на Балкис, царицу Савскую. У которой ноги были как у козы. Не в смысле худобы, а в смысле пушистости. Мода на длинные юбки была встречена с восторгом, ибо мини-юбки и шортики были для наших Савских цариц сущим проклятием.

Три революции пережила русско-советская культура. Революция кофточек, которая удвоила гардероб, ибо две юбки и две кофточки – это четыре наряда. Революция сапог, освободившая женщин от зимних рейтуз со штрипками. Революция колготок, избавившая от дополнительной части туалета под названием «пояс» и от выпирающих сквозь тугую юбку подвязок.

Но все эти революции не затрагивали тела. Ну разве что появились шарики от пота. Да и то мне случалось еще в 1970-е (!!!) слышать фразу: «Проститучий запах дезодоранта». Привет от Анжелики Дмитриевны (кстати, танцовщицы издавна подпудривались питьевой содой: как рукой снимает, лучше всякой «Рексоны»).

Четвертой революцией – посткоммунистической – стала возможность показать свое красивое, гладкое, свежее тело. Просвет между коротким топиком и низко сидящими брючками – как неустранимый зазор между государством и гражданином, между политикой и повседневностью, между холодными требованиями общественной необходимости и жарким шепотом желаний. В этом зазоре сияет смуглый животик с пирсингом в аккуратном пупе. Гладкие ножки. И в смысле legs, и в смысле feet. Здесь пора остановиться, наверное, а то уж совсем разогнался. Нет, хватит.

Не знаю, какой объем у индустрии тела, от косметики до фитнеса. Думаю, грандиозный. Но дело не в новой отрасли, подарившей нам красоту и рабочие места.

Революция тела сделала нас терпимыми. Ведь внешний вид: одежда, прическа, маникюр-педикюр, пирсинг, тату – это важнейший аспект самовыражения. Американцы считают, что внешний вид является одним из видов выражения собственного мнения и тем самым подпадает под защиту Первой поправки (решение Верховного суда по делу «Тинкер против школьного округа Дес Моинес», 1969; благодарю Бориса Каплинского за справку). Но терпимость – это не только благородное сочувствие к человеку, который не похож на тебя. Это еще и безразличие, равнодушное созерцание. Иногда кажется, что революция тела привела к эволюции (вернее, к инволюции, то есть к обратному развитию) политического поведения. Энергия табуированного тела – задрапированного в бесформенные шаровары и свитера или втиснутого в строгие костюмы и платья, – эта энергия устремлялась на площадь, на митинг, превращалась в марши и скандирования. Неважно, организованные властью, как в 1920—1980-е годы, или спонтанные, искренние, как в 1990-е. Теперь эта освобожденная энергия идет по своему исконному руслу, проложенному за десятки тысяч лет до всякой политики. Не на площадь, а на дискотеку. Не на митинг, а на тусовку. Не орать хором, а шептать на ушко. Хорошо это или плохо? Не могу давать оценки явлениям природы. Но в любом случае это Эрос, который, согласно записи тов. Сталина на книжке М. Горького, побеждает Танатос.

В общем, начал с сарафанов и ножек, закончил политикой. Куда денешься, культура у нас такая.

Александр Христофорович Бенкендорф в 1830-е годы с удовлетворением отмечал, что современная молодежь наконец-то занимается тем, чем ей, молодежи, заниматься положено – балами и танцами, и совершенно забросила политику.

Тогда же он сказал: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается ее будущего, то оно превосходит все, что может нарисовать себе самое смелое воображение».

Конечно, злой человек захихикает: эк двусмысленно выразился этот остзейский граф; смелое воображение разное бывает. Но будем надеяться на лучшее.

Дорогой Денис Викторович

Я получил письмо:

«Здравствуйте, дорогой Д. В.!

Ко мне зашла подруга, вчера. Мы не виделись больше полугода и даже не созванивались.

– Как дела? – она спросила.

– Хреново! – не умолчала я.

А что может быть хорошего? Мы с мужем и ребенком живем в квартире его родителей. Они очень странные люди. Живут вместе почти сорок лет, но последние годы в ссоре и не разговаривают. Но не в том дело. На прошлой неделе мой драгоценный вдруг заявил, что нам нужно расстаться. Он полюбил другую! И теперь предлагает мне вместе с дочерью уехать. Куда? „А на съемную квартиру!“ А на какие деньги ее снимать, мой дорогой? „Это уже твои проблемы!“ В общем, через тринадцать лет совместной жизни в одной квартире с этими ненормальными стариками, мы с ребенком остаемся на улице! И это „мои проблемы“.

– Мне нужен адвокат, – подытожила я.

– Я позвоню Тамаре, она скажет, что делать! – сказала подруга. – У нее два высших образования: экономическое и юридическое! Она поможет.

Сегодня они пришли уже вместе с Тамарой. Эта Тамара вместо дельных советов прошлась по квартире с зажженной свечой в руке и рассказала мне, где находятся наиболее опасные очаги негативной энергии. Это, дескать, потому, что в квартире долгое время не было никаких светлых чувств и эмоций. Потом она сообщила, как расставить стебли бамбука в соответствии с фэн-шуем, как повесить картинки, куда и что должно смотреть и на что должен падать взгляд. И счастье и благоденствие сразу вернется в этот дом. Мне казалось, что разум поплыл по стенам. Я хочу понять, когда человек пытается оказать тебе помощь, он чем руководствуется? Вот в данном конкретном случае?

С уважением, Галя, 37 лет, Москва».

Вот мой ответ.

Глубокоуважаемая Галя!

В Вашем коротком письме плавает столько проблем – как микробов в капле речной воды.

Конечно, вы здорово влипли, но меня сильнее всего смутил ваш главный вопрос. Тот вопрос, который Вы мне задали. Что же Вас больше всего интересует? Как помириться с мужем? Как получить крышу над головой для себя и ребенка? Откуда взять деньги? К кому обратиться за помощью? Но Вы – судя по Вашему вопросу – больше всего интересуетесь, откуда берутся такие странные Тамары. Что у них (у таких Тамар) делается в голове? Почему вместо конкретной помощи или конкретного совета они разводят всякий фэн-шуй? Конечно, с помощью бамбуковых палок дела не поправишь. И это понимает самый верный фанат фэн-шуя. Разве что этими палками отдубасить Вашего мужа. Палками по пяткам, как в старинных китайских сказках. Но и это, честно говоря, не поможет. Потому что вряд ли Вам понравится жить с мужчиной, которого битьем вынудили остаться с Вами.

Но вернемся к Тамаре. А вернее, к Вашей подруге. Потому что Тамара просто идиотка. Наверное, юридическое образование легло у нее в голове на экономическое, и они оба своей тяжестью раздавили остатки мозгов. То есть девушка не выдержала. Такое случается. Но это ее проблемы. Жалко, что она у Вас отняла время. А почему она вообще к Вам попала, откуда она взялась?

Подруга привела. То есть проблема не в полоумной Тамаре, а в подруге. Почему подруга привела именно ее? Хотя Вы просили адвоката.

Да потому что подруга хотела Вам слегка отомстить. Уесть, обидеть, наказать. За что? А за то, дорогая Галя, что Вы с ней полгода не виделись и даже не созванивались. А позвонили именно тогда, когда Вам стало кисло. Вы пишете: «…зашла подруга вчера». Так вот взяла и без звонка зашла? Бросьте, Галя, мы не в деревне живем. Это в деревне просто так берут и заходят вечерком. А если бы в деревне, то Вы бы виделись почаще. Так что не надо притворяться: Вы сами ей позвонили и сами попросили прийти. Ну или так повели разговор, что, мол, надо встретиться, то да се, вот она и пришла. А если она и вправду сама пришла – может быть, у нее самой что-то ужасное случилось, ей некуда броситься было. Вы об этом подумали, а? Вы полгода не виделись, она к Вам пришла (наверное, что-то сказать хотела), а Вы на нее сразу вывалили свои тяжелые проблемы. Как в помойное ведро.

Честно говоря, люди этого терпеть не могут – когда их используют в качестве помойного ведра. Они это терпят только от тех, с кем часто общаются и кого сами грузят своими проблемами. То есть я – мусорный бак для тебя, а ты – для меня. Все поровну, все справедливо, и можно помочь друг другу справиться со своими трудностями – душевными и материальными. А так получается одностороннее использование.

И не надо путать помойное ведро и «Скорую помощь». Это разные учреждения. В «Скорую помощь» по дружбе не обращаются. «Скорая помощь» – это «ноль-три», примите вызов, и никто ни с кем не дружит. Врачебный долг плюс бюджетные деньги, вот и всё.

А если дружить – так уж по настоящему, а не раз в полгода, когда развод и негде жить.

И Ваша подруга это очень точно учуяла. И в ответ на просьбу об адвокате привела какую-то полоумную с бамбуком.

Проблем у Вас в самом деле куча. Развод, деньги, жилье.

А влипли Вы потому, что не умеете ни дружить, ни жить по закону. То есть у Вас и брачный договор не оформлен, и с подругами Вы по полгода не видитесь, а потом к ним бросаетесь за помощью. Но при этом сильнее всего интересуетесь тем, что делается в голове у незнакомой Вам тетки с фэн-шуем. То есть у Вас у самой в голове пока большого порядка не наблюдается. Ну какая женщина в здравом уме и твердой памяти согласится жить в одной квартире с родителями мужа?

Но ничего, дорогая Галина. Вам всего 37 лет. Это не смертельно. Правда, Пушкина в этом возрасте уже убили, но когда это было! Это еще до перестройки было. Тогда была совсем другая продолжительность жизни. А у Вас еще все впереди. Но мой совет: найдите себе хорошего юриста. А лучше всего – выйдите за юриста замуж. И всё у Вас будет хорошо, и подруги сами будут прибегать к Вам за советом и помощью. Хотя, конечно, это не сразу получится, предупреждаю. Придется потерпеть и постараться. Как-то отвоевать себе место в жизни.

Это, кстати, тоже важная штука – уметь отвоевать.

Вот, например, буквально сегодня пришло мне такое письмо:

«Я пришла домой из универа на три часа раньше, у нас пятую и шестую пару отменили, а муж сидит на диване с какой-то девочкой, красивая, между прочим, и без кофточки. Я говорю: „Это вообще кто?“ Он говорит: „Это Кристина из второй группы, она мне домашку делать помогает по англ. яз., и вообще жарко стало, десять градусов, а топят видишь как!“ Я говорю: „Вижу!“ – и убежала. Пошаталась по улице, зашла в интернет-кафе, и вот пишу, дорогой Денис Викторович, – что мне теперь делать, куда идти, на что надеяться и как жить? С уважением, Лена»

Тут, глубокоуважаемая Лена, ответ простой.

Тут вместо ответа я расскажу одну старинную поучительную историю. Она не совсем похожая, но очень полезная. Слушайте внимательно, дорогая Лена. То есть читайте с карандашом в руках.

Там тоже, как у вас, счастливый и юный студенческий брак. Правда, по сюжету все немножко наоборот.

Итак.

Молодой муж приходит домой. Тоже, допустим, из универа, и тоже раньше времени. А жена сидит на диване, и рядом с ней паренек. Хлипкий такой, маленький. И в очках.

Муж спрашивает:

– Это вообще кто?

Молодая жена отвечает:

– Это Гриша из второй группы. Он мне помогает домашку делать по английскому.

Муж – он вообще-то крупный и спортивный парень – говорит этак насмешливо:

– Ах, Гриша! Ах, из второй группы? Ну, Гриша, кыш отсюда!

Гриша робко встает и уходит, озираясь и бормоча извинения. Что он ни сном ни духом и в самом деле пришел помочь сделать домашнее задание.

Муж презрительно смеется ему вслед, плюхается на диван и начинает наслаждаться семейным счастьем.

Но буквально через два дня он снова приходит домой раньше времени, и снова видит прежнюю картину: жена на диване, а рядом с ней тот же худенький очкарик.

– Кто это? – презрительно спрашивает муж, как будто бы забыл или вообще первый раз видит.

– Это же Гриша из второй группы, – робко говорит жена.

– Ах, Гриша, старый друг! Ты что, Гриша, в глаз захотел? – орет муж. – А ну кыш отсюда! Еще раз увижу – вообще убью!

Гриша трусливо уматывает, а муж, немножко поругав жену, пьет чай и наслаждается семейным счастьем.

Но через неделю он опять приходит домой на три часа раньше, и видит: на диване рядом с женой сидит здоровенный такой парнище. Плечи – во! Косая сажень. Мускулы под футболкой – как шары.

Муж посмотрел на него и тихонько так у жены спрашивает:

– А где же Гриша?

Давайте разбираться.

Вот глядите, дорогая Лена. Сначала вопрос: почему Вы эту Кристину сразу не выгнали? Или она была такая красивая и модная, прямо модель-звезда, что у Вас язык отнялся?

А если бы это была какая-нибудь скромненькая прыщавенькая девчонка, Вы бы что сказали? «Кыш отсюда, кошка драная!»? Или, наоборот, презрительно засмеялись бы, потому что нет никакой угрозы? И предложили бы всем вместе попить чаю или даже пива? Это, кстати, ошибка. Кошка драная помойная бывает гораздо опасней, чем кошка гладкая породистая. Поверьте пока на слово – может быть, со временем объясню подробнее.

В общем, зря Вы смолчали. Вы же к себе домой пришли, к своему собственному мужу. Надо смелее!

Так что скорее возвращайтесь домой из интернет-кафе. Эта роковая Кристина давно ушла, а Ваш муж кругами по окрестным дворам бегает, Вас ищет. Тем более что свой мобильник Вы в отместку выключили, я в этом совершенно уверен. Идите, Лена, домой. И если он бегает по дворам или висит на потолке, простите его. И не говорите, что сидели в интернет-кафе и писали письмо Денису Викторовичу. Придумайте что-нибудь интересное. Например, что ездили со своими знакомыми смотреть их новую квартиру. Но пусть это будут именно «знакомые», то есть муж и жена. А не «один знакомый». Чтоб не усугублять.

Но! Но если он продолжает ворковать с этой Кристиной (вероятность полпроцента, но и ее надо учесть), тогда поступите, как та жена из той истории. Одолжите где-нибудь такого Васю с пятого курса, чтоб у Вашего мужа язык отнялся. А мужу объясните, что Вася просто Вам помогает с курсовой работой. Но только чтоб это была правда! Смотрите, сами случайно этим Васей не увлекитесь.

Это уже будет явно лишнее.

Печальный cервитут

Когда родители в 1960 году впервые привезли меня на дачу в Красную Пахру…

Уже здесь нужно уточнить. Красная Пахра – это 45-й километр Калужского шоссе. Поселок (то есть дачно-строительный кооператив) «Советский писатель», о котором идет речь, – это 36-й километр. Между нами и Пахрой – не только 9 километров шоссе, но и деревня Ватутинки, и старинный фабричный поселок Троицкое, и поселок ИЗМИРАН (Институт земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн АН СССР). Довольно скоро там вырос научный город Троицк. Однако наш поселок еще долго называли Пахрой. Возможно, в 1952 году, когда его начали строить, то назвали так условно – по ближайшей точке на карте. Это прилипло. В дневниках Твардовского и Нагибина написано про Красную Пахру.

Итак, когда родители впервые привезли меня на дачу, там слева был поселок Мосдачтреста, где стояли стандартные финские домики – служебные дачи работников Госплана, а также сотрудников детского кардиологического санатория. Этот санаторий – левее и чуть вперед, над рекой, – построил министр товарищ Дыгай в порядке ведомственной благотворительности. Очень красивый был ансамбль. Только представьте себе: большой двухэтажный дом, похожий на очень богатую усадьбу. Колонны, балконы. Дом высоко над рекой. Перед домом – широкая площадка, окруженная белой низкой балюстрадой. К реке спускалась каменная лестница в несколько маршей, с цветником в середине. Река была искусственно расширена, так что перед санаторием получилась большая медленная заводь – тоже окаймленная балюстрадой – и остров, который с другой стороны огибало быстрое русло. На острове были круглые беседки с колоннами. Этот остров с берегами соединяли три мостика – один из них был крошечной копией Крымского моста. По другую сторону реки был пионерлагерь «Высота» – огромное квадратное деревянное сооружение, очень интересное. Это был своего рода «паноптикон» – двое пионервожатых, стоя на противоположных балконах, могли видеть все двери палат. Если дойти до «Высоты», а потом повернуться и пойти назад по мосту, то ясным становилось мощное единство архитектурного замысла. Мост был на одной линии с лестницей санатория на противоположной стороне речной заводи. Уже идя по мосту, человек шаг за шагом видел всю картину: сначала усадебные колонны, потом лестницу с цветником, потом белую балюстраду, отраженную в тихой воде. И наконец, самый восторг: по широкому полукруглому склону были высажены рядами сначала липы, потом березы, потом ели – три ленты разного зеленого цвета. Они тоже отражались.

Я потому подробно пишу, что этого уже нет. Деревянное здание «Высоты» сломали, на ее месте настроили много шикарных вилл. По тому мосту уже не пройдешь: загородка и охрана. Остальные два мостика едва держатся. Река зарастает. Гипсовые балюстрады осыпалась, беседки почти разрушились, и на территорию санатория не пускают. Кругом глухие уродливые заборы с надписями «прохода нет!».

Теперь можно свободно гулять только по верхнему парку санатория, в отдалении от реки, где был памятник Сталину (ныне просто кирпичная тумба), к которому сходятся липовые аллеи (на спутниковой карте Гугла очень хорошо видны эти лучи вокруг бывшего вождя народов). Но и этот парк зачем-то обнесен новым железным забором. Спасибо, решетчатым.

Но я забежал вперед. Итак, слева было все только что описанное. Впереди был большой клеверный луг, спускающийся к излучине реки. А справа – лес. Большой и красивый, с сосняками и березняками, с полянками и болотцами, с земляникой и грибами, с оврагами, где журчали ручейки, с просеками, выходящими на поле, заставленное стогами.

Поселок был на пятьдесят примерно домов. Участки были по полгектара примерно. То есть вдвое меньше, чем в Переделкине, в Мозжинке или на Николиной Горе. Но все равно большие.

В те времена наш поселок не охранялся, естественно. Иногда случались кражи. Иногда – мелкие акты вандализма (варенье по полу разлить). Воров боялись. Отдельно побаивались так называемых «фабричных», то есть жителей поселка Троицкий. В них видели классово опасных соседей.

Но главный страх был, что участки начнут резать. В смысле – делить. Вдруг. По распоряжению сверху. Потому что многие писатели тоже хотели жить в Пахре. В Литфонде и Союзе писателей об этом шли разговоры. Вот, дескать, есть полсотни везунчиков, вклад которых в литературу не так уж велик, ну и так далее. Как это у Булгакова: «Один в пяти комнатах в Перелыгине!» Действительно, нечестно.

Впрочем, никаких серьезных административных намеков не было. Но все равно боялись, и ненавидели самоё мысль о возможном переделе. Поэтому, когда литературовед Владимир Жданов захотел продать моему отцу часть своего участка, получился форменный скандал.

Мы ведь поначалу в Пахре снимали дачу, в том числе и у Жданова – крошечный домик на краю участка, так называемую «времянку». Вот отец и предложил Жданову такую сделку. Тот согласился. Боже, что началось! Заседания правления и общие собрания шли одно за другим. Дело в том, что по закону это было разрешено, однако последнее слово оставалось за кооперативом, поэтому-то и была такая суета. Мелкопоместная гордыня победила. Сильнее всего влетело Жданову – как предателю идеи территориальной целостности.

Потом отец все-таки купил дачу, настоящую, на большом участке. Много лет спустя я решил построить себе на этом участке отдельный дом. Времена были уже горбачевские, дышалось посвободней, однако носы были задраны точно так же. Меня в правлении кооператива изумленно спрашивали, как я дерзнул такое замыслить. «А что?» – «У нас же поселок писателей!» – «Я тоже писатель, у меня идут две пьесы, по моим сценариям сняты фильмы, отсюда и деньги…» – «Да при чем тут деньги! Ты же не член Союза писателей!» – «Ну и что? В уставе не написано, что нужно быть членом Союза писателей. Вот Авдиев, Жимерин и Кабалевский тоже не члены». – «Авдиев академик, Жимерин бывший министр, а Кабалевский известный композитор!» В общем, понятное дело. Кто ты и кто они. «Здесь живут знаменитые люди, а ты пока что никто!» – это сказал мне один известный поэт и хороший человек, он был за меня, помогал мне, лоббировал, но… но при этом понимал, что поступает не совсем правильно.

Особенно всех возмущало, что дом был не очень маленький, по тогдашним меркам. Метров сто двадцать, наверное. Ух. В общем, мне долго объясняли, что я недостоин. То, что это строится на свои деньги, в расчет не принималось. Аргументы были другие. «Вот смотри, – на полном серьезе говорили мне хорошие советские писатели. – Вот писатель NN. Он очень давно в литературе. Комсомолец первых пятилеток. Написал пять романов и много повестей. Член бюро по прозе. А у него дом – всего семьдесят метров, включая веранду. Ну не стыдно тебе? Ну зачем тебе такой дворец, скажи нам по совести, мы же тебя ребенком помним! Какой ты тогда был хороший мальчик! А сейчас? Нет, ну ты сам посуди…»

За этими разговорами постепенно настала всеобщая либерализация. Но и тогда мне отказали выделить часть земли в отдельную собственность. «Это будет ужасный прецедент! – махали руками хорошие советские писатели. – Участки начнут резать!»

Но как сказал один далеко не бедный русский литератор: «В мире есть царь. Этот царь беспощаден». Рынок названье ему. Златой телец боднул мелкопоместную гордыню, и она тихо рухнула, подняв лапки. В поселке зафырчали экскаваторы, застучали молотки, запели пилы и дрели, звонко заматюгались прорабы. Это я изъясняюсь языком писателя NN, комсомольца первых пятилеток. Потом пришли землемеры и принялись резать участки. Сейчас у нас в поселке не пятьдесят хозяев, как прежде, а без чуточки сто. При том, что некоторые особо консервативные поместья остались нетронутыми. Но большинство участков разделилось на две, три и более части. А и то: десять – двенадцать соток – вполне достаточно земли для загородного дома.

Именно что для современного дома, а не для старозаветной дачи. Дело не в верандах с цветными стеклышками – их в нашем поселке никогда не было, это стиль десятых – тридцатых. И не во «всех удобствах» – они в нашем поселке всегда были. Дело в атмосфере дачности. В непременных совместных прогулках, которые теплыми летними вечерами совершали жители поселка. В приходах гостей без звонка, тем более что телефона почти ни у кого не было. Во всеобщей дружбе и взаимопомощи. Вы не поверите, но у нас в поселке в 1960—1970-е годы было то, что в американских учреждениях называют «car pool». До поселка было неудобно добираться без машины: электрички не было, а от автобуса пешком идти два километра. Поэтому те, кто был за рулем, подвозили безмашинных друзей-соседей. На вечерних прогулках все время слышалось: «У нас есть два места, мы едем завтра в три». Потом все это кончилось. Странным образом конец пахринской писательской дачности совпал с двумя вещами: со строительным бумом и с освоением леса и речной поймы. Первый момент вполне понятен: среди новых жителей поселка почти нет писателей, а также композиторов и академиков. Правда, бывшие министры встречаются. Второй момент – застройка всей округи – на самом деле гораздо драматичнее. Прекрасного леса, куда вели три аллеи, теперь нет. Там все сплошь застроено дачами (виноват, загородными домами): поселок на поселке. Реки тоже нет. Сначала на клеверном лугу появился пансионат одного уважаемого ведомства. Это было даже мило – аллеи, спуски к реке, отличный новый парк, который стал продолжением парка детского санатория. Там было прекрасно гулять, ходить на старый пляж, купаться, брать на станции лодку. Очень давно этот пансионат купило другое ведомство, не менее уважаемое. И вот пару лет назад это ведомство вдруг окружило свою территорию глухим и высоким бетонным забором. Всё. Вход по пропускам. Тоскливо видеть вместо аллей, сбегающих к реке, тяжеленную мрачную стену.

Конечно, по всем правилам, закрепленным в Земельном и Водном кодексах России, берега любой реки, даже самой крохотной речушки, являются федеральной собственностью. Владелец земли обязан устроить публичный сервитут. То есть освободить прибрежную полосу шириной целых двадцать метров. Для прогулок, купания, любительского рыболовства и причала маломерных судов (то есть для катания на лодках). Так сказано в законе. Правление писательского поселка ведет несмелые переговоры с начальством пансионата и с руководством уважаемого ведомства. Не знаю, чем дело кончится.

Впрочем, оно уже кончилось. Реку и пляж забрали. Лес отняли еще раньше. Поэтому поселок «Советский писатель», ранее известный также как Красная Пахра, перестал быть дачным местом, превратившись в респектабельный район загородных домов. Коттеджей! Вилл! Дворцов! Но не дач.

Кажется, нечто подобное происходит в гораздо более знаменитом дачном поселке – Переделкино. Переделкинский вопрос усугубляется тем, что земля там изначально не кооперативная, а значит, дачники не смогли ее приватизировать. Дома собственные, а земля муниципальная. А собственность на дом без собственности на землю – штука, сами понимаете, зыбкая: берите свои дома и увозите. Ясно, что строительный бизнес хочет воспользоваться ситуацией, забрать землю и построить там что-то шикарное на продажу. Ясно, что жители Переделкина требуют превратить их поселок в историко-культурный заповедник. Владимир Надеин в «Ежедневном Журнале»

от 24.07.2009 написал, что в Переделкине в основном гнездились совписы, творцы кошмарных «Блокад» и «Сибирей». Исключениями были Пастернак и Окуджава. Не совсем так. В Переделкине в разное время жили Бабель и Пильняк, Фадеев и Смеляков, Чуковский и Каверин, Асмус и Аверинцев. А также Леонов, Федин, Вс. Иванов, Гладков, Кассиль, Сельвинский, Серафимович, Шкловский… С другой стороны, всех не увековечишь, и это тоже правда. Дом-музей стоит денег и требует энтузиазма: недаром в Переделкине существуют всего три мемориальных дома – Пастернака, Чуковского и Окуджавы. Хотя дом Фадеева как музей самоубийственного соцреализма был бы тоже интересен, наверное. Но раз его не сделали, не собрали средства – значит, не интересен. По факту, так сказать. Выходит, память тоже подчиняется экономическим законам. Увы… или к счастью? Бог весть. Не надо плакать об утраченном, надо учиться жить в новых обстоятельствах. Но хочется снова пройтись по берегу нашей речки. Нужен, нужен публичный сервитут. Ведь берега в России пока еще ничьи. В смысле – всехние.

Она, она и эгоист

ОНА. Ты меня никогда не любил!

ОН. Любил, ты что! Я тебя и теперь люблю. И дальше буду любить.

ОНА. Почему же ты тогда…

ОН. Понимаешь… Только постарайся меня понять. Ты ведь умная. И очень хорошая. Очень-очень. И мне с тобой всегда было очень-очень хорошо. Я был счастлив с тобой. Я и сейчас, честно говоря, счастлив с тобой. А она…

ОНА. А что она?

ОН. Она чуточку лучше. Самую капельку.

ОНА. Ну и что?

ОН. Понимаешь, дело не в ней и не в тебе. Дело во мне. Я – эгоист.

ОНА. Я знаю.

ОН. Ну вот, значит, ты всё поймешь. Ты очень хорошая. А она – немножко лучше. Чуточку лучше. А я эгоист. И мне кажется, что с ней мне будет лучше. Я с ней буду немножечко счастливее. Чуточку.

Вот такой (или примерно такой, цитирую по памяти) диалог из пьесы Патрика Марбера «Ближе» (1997 г., в русском прокате «Близость» или «Шрам»).

Старая история, на самом деле. Вспоминается Марина Цветаева: «О вопль женщин всех времен: мой милый, что тебе я сделала?» В общем, вчера еще у ног лежал, в глаза глядел и все такое, а нынче рученьки разжал и побежал искать другое! Цитирую опять же по памяти. А в самом деле, милый, что тебе я сделала? Да ничего плохого! И даже в отдельные моменты нашей дружбы (связи, совместной или семейной жизни) – много чего хорошего. Однако часы тикают, песчинки сыплются, капли цокают, – время, в общем, идет. Мимо проходят самые разные люди, женщины в том числе, и некоторые из них вдруг оказываются чуточку лучше. Ну или немного иначе: та, у ног которой лежал и в глаза которой глядел, вдруг становится чуточку хуже. Хотя это без разницы, на самом деле: то ли кто-то показался лучше, то ли кто-то вдруг стал резко хуже. Важно, что эгоист углядел разницу. Наверное, разница, как вообще в психологии, должна составлять примерно три процента: порог различения, доступный большинству людей. Конечно, вопрос – три процента чего? Обаятельности-притягательности? Длины ног и тугости чресл? Ну, это уже какой-то сплошной Лореаль: «Ваши волосы становятся крепче на сорок семь процентов, а Вы сами – на двадцать шесть процентов привлекательнее!»

Ладно. Хватит шутить, мы же на серьезную тему говорим: эгоизм в любви. Не вообще, а конкретно, на перекрестке чувств и событий. Хотя бывает, конечно, эгоизм более утонченный и омерзительный – порабощение партнера вплоть до полного его человеческого истребления. Но это другое. Об этом, возможно, потом. Если будут вопросы. А сейчас – простой эгоизм. Может быть, отчасти здоровый. Связанный с переменой судьбы. Когда человек хочет, чтобы ему было лучше, и ради этого «лучше» меняет жизнь. Свою. А тем самым и жизнь своего партнера.

Кстати. Женщина тоже может быть такой вот примитивной эгоисткой. Мужчины именно в этом их обвиняют. История тоже старая: один проходной персонаж в повести Льва Толстого «Крейцерова соната», старый купец, рассуждает о падении нравов: «Как что, она сейчас и говорит: „Я от тебя уйду“. У мужиков на что, и то эта самая мода завелась. „На, говорит, вот тебе твои рубахи и портки, а я пойду с Ванькой, он кудрявей тебя“» (цитирую точно по тексту).

И мужчине, и женщине трудно поверить, что его/ ее партнер(ша) уходит из-за любви. Мужчины обычно приписывают женщинам материальные мотивы, от самых простых до довольно сложных. Счастливый соперник зарабатывает гораздо больше, он из «высших сфер», он увезет во Францию и т. п. А если нет, то просто сексуальная распущенность.

Тут получается смешная асимметрия. Мужчины скрепя сердце прощают своей бывшей половине материальную алчность. Все мы люди, человек ищет, где лучше, она хочет обеспечить детей и пр. и пр. Можно даже сохранить приличные отношения. А вот если из-за секса – «Ах, и эту б***ь я любил?». Женщины же, наоборот, главной причиной считают заветное «молоденькую нашел». И, при всем ужасе положения, в итоге понимающе разводят руками: мужчина, что с него взять, все мужчины, собственно говоря, с рождения скоты, им только одного нужно. Но если вдруг впутывается якобы материальный интерес, если женщине вдруг кажется, что он ушел от от хрущевки к Рублевке, тогда конец всему: «Тьфу, и этого альфонса я любила?» То есть женщине прощается пошлый материализм, но не прощается сексуальный мотив развода. Мужчине – наоборот. Но в любом случае: любовь – это бывает только со мной. На стороне – разврат либо продажа себя.

Английский католический писатель Клайв Льюис горячо осуждает эгоистов вроде этого персонажа из пьесы Марбера, о котором я рассказывал в самом начале. В самом деле, пишет Льюис, вот ушел такой эгоист к другой, которая оказалась «капельку лучше». Но ведь завтра может подвернуться третья, которая лучше на следующую капельку, а там четвертая, пятая и так далее. Очевидно, к последней его подвезут на инвалидной коляске. Предпоследняя и подвезет… Формально всё это правильно и даже несколько смешно и поучительно. Такая вот сатира нравов. Правда, картинка рисуется довольно странная. Этакий порхающий эгоист и целая толпа влюбленных женщин, готовых вступить с ним в брак. Так не бывает, не получается. Потому что под этим «капельку лучше» на самом деле имеется в виду любовь, которую мы как-то упустили из виду. И вообще не понимаем, что она такое. Потому что не у всех она такая, что ли, высокая, как гений чистой красоты. Она часто бывает проще, грубее, землянее и кровянее. Поэтому ее часто понимают как верность.

Конечно, верность – ценнейшее качество. Тут Клайв Льюис прав. На верности строится всё – от семьи до государства. Дружба в детском саду и школе. Работа и учеба. И даже мимолетный секс – тоже короткий кусочек верности, как ни странно. Но верность не может быть безгранична. Иначе она переходит во что-то иное, саморазрушительное. В конце концов, в Писании сказано: возлюби ближнего, как самого себя. Сильнее все-таки не надо. Опасно.

Вот одна женщина пишет:

«Дорогой Денис Викторович!

История моя выглядит тупиковой, но ведь какие-то пути быть должны. В сложной ситуации выход там, где вход, говорят.

Я рано вышла замуж по большой любви, по обоюдному огромному желанию родили дочку. Вышло так, что переехали жить к маме. Это было главной ошибкой, потому что после этого наши отношения с мужем и стали портиться. В итоге он встретил свою бывшую, и она заграбастала его по-быстрому. А я тоже дура была, принципиальная. Уже четыре года я живу без него. Первый год я вообще только спала и плакала, ходила по квартире, как зомби. Но потом понемногу стала приходить в себя, ведь дочкой надо заниматься, кроме меня некому.

Понимаю, что надо бы как-то личную жизнь устраивать, время же идет. За эти годы у меня были какие-то истории с мужчинами. Более или менее продолжительные, но все не слишком серьезные. Думаю, отчасти это снова из-за мамы.

Мама очень трудный человек. Не уверена, что она меня вообще любит и хотела, чтоб я родилась. Во всяком случае, меня воспитывали исключительно бабушка с дедушкой, пока она личную жизнь свою устраивала. Она делает все, чтобы моя жизнь была адом. В дом друзей приводить я не могу, мужчин тем более. О размене квартиры (у нас три комнаты) даже речи быть не может. Мы с ней вдвоем собственники этой квартиры, но судиться с ней я не могу, я не такая каменная и против матери не могу пойти. Снимать жилье – денег нет. Короче, ни туда ни сюда.

При этом мама выпивает и все время рассказывает, что жить ей незачем и ничего ей в жизни не надо. Но и сделать хоть что-то, чтобы ее близким людям было хорошо или хотя бы полегче, не в ее правилах. „Мне жизнь не мила, но я все равно буду эгоисткой до последнего вздоха“» – такая у нее позиция.

И несмотря на то что у меня все так скверно, я все равно подсознательно думаю, что мы с дочкой ее как-то держим, и, если переедем, она совсем сопьется или еще что-то устроит ужасное. И мне ее жалко. Хоть она меня и не любит, а все равно жалко.

Дорогой Денис Викторович, что же мне делать? Порой кажется, что моя жизнь проходит мимо, впустую.

Елена, Нижний Новгород».

Отвечаю. Дорогая Елена! Конечно, вам тяжело. Но на самом деле это положение вас вполне устраивает. Вы живете ради матери. Ради ее капризов, ее комфорта, ради ее возможности помыкать вами. Это тяжело, надо признаться, но иначе жить у вас не получается. Вот вы пишете: «…против матери не могу пойти». То есть она может пойти против дочери, вы ей это разрешаете, а сами пойти против не можете. То есть не хотите. Вы пишете, что «жизнь проходит мимо, впустую». Это не так, дорогая Елена! Ваша жизнь наполнена глубоким смыслом. Вы спасаете маму. Она выпивает, глумится над вами в разговорах (ее слова о том, что жить незачем и ничего в жизни не надо, – это и есть глумление над близким человеком). Хотя вы уверены, что вместе с маленькой дочкой спасаете ее. Иначе, дескать, она сопьется или покончит с собой. То есть вы и ребенка под маму свою подложили. Что ж, сегодня ваш выбор именно таков. Не дай, конечно, бог, но если вдруг придет момент действительно тяжелого выбора, кого вы выберете – маму или дочку? Вы пишете, что мама вас не любила и не хотела и в детстве вами не занималась. Поэтому сейчас вы просто хотите завоевать ее любовь. Сделать в 30 лет то, чего не удалось в годовалом возрасте. Вряд ли получится…

Алла Михайловна и Акакий Акакиевич

В октябре 2004 года открылась «Другая сцена» театра «Современник», спектаклем «Шинель». Постановка Валерия Фокина, в главной и единственной роли – Марина Неёлова.

Я посмотрел этот спектакль ровно через пять лет. То есть побывал, можно сказать, на юбилейном представлении. Увидел своими глазами, откуда мы все вышли, говоря словами Достоевского, как их передал Эжен Мельхиор маркиз де Вогюэ. В обратном переводе с французского. Могут возразить – Достоевский сказал, что из гоголевской «Шинели» вышли «мы», в смысле русские писатели, шире – русская литература. Ну и ладно. Но ведь мы, которые все остальные, – мы вышли из русской литературы. Так что всё правильно.

«Шинель» (как, впрочем, любой очень-преочень классический текст) можно ставить по-всякому. Как Козинцев и Трауберг в 1926 году, создавая киноленту нарочито «по мотивам» не только «Шинели», но и всего Гоголя, и не только его. Где Башмачкин (Андрей Костричкин) молод, энергичен, романтичен, немножко художник Пискарёв, чуточку Чичиков, капельку Девушкин и даже где-то крошечку Глумов. Можно, как Баталов в 1959-м году, делая фильм удивительно схожим с классическими представлениями о Гоголе, «маленьком человеке», невидимых миру слезах и проч. и проч. Сценарий адекватен, режиссура превосходна, пространство петербургских лестниц играет не слабее великого Ролана Быкова. Чудо и шедевр, если двумя словами. Но в итоге получился фильм-узнавание, а не фильм-открытие. Кажется, что читаешь умную, добрую и бесспорную интерпретацию, будто бы беседуешь со старой любимой учительницей русского языка и литературы. Талант умеет точно попасть в известную, видимую всем цель; все аплодируют. Гений попадает в цель невидимую, непонятную; люди часто бывают ошарашены. Если классический текст гениален, то его интерпретации могут быть в лучшем случае талантливыми. Что касается конгениальности – оставим этот зыбкий термин Остапу Бендеру.

Кто-то написал про фильм Баталова – Быкова – делать «Шинель» хуже бессмысленно, сделать лучше – невозможно.

Не то что бы Фокин вместе с Неёловой переплюнули предшественников. Они сделали совсем по-другому. Они убрали сюжет, оставив чистое чувство. Ощущение, переживание человека, который не умеет думать. Не разучился, а так и не научился. Он дитя матери-шинели, бедный Башмачкин, он живет в ней и ею, он не говорит, а гулит, хнычет, попискивает. Собственно, в повести Гоголя у Акакия Акакиевича почти нет слов. Нет их и в спектакле. Зато есть пластика ребенка-старичка; бывает такая редкая болезнь – прогерия, старость с детства. Кто скажет, сколько лет Чарли Чаплину в его трагикомических короткометражках? Акакию Акакиевичу, как пишет Гоголь, за пятьдесят. Но он бессловесное дитя.

Фокин отрезает канонический финал, где чиновник-призрак сдирает шинель с плеч генерала. Такие не мстят, не являются в кошмарах. Им это слабо. Департаментский, извините за выражение, планктон. Фасона 1840-х годов.

Неёлова проваливается в это существование и тонет в нем, умирая от страха перед нищетой, разбойниками и начальством. Сколько надо отваги, чтобы взяться за эту роль и сыграть лысого, безумного, несчастного, забитого человечка…

Когда Акакий Акакиевич лежит в старой своей шинели, как в гробу, голос выпевает на гулкий церковный манер, округляя «о»: «…исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное… существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь».

Перед другой героиней Марины Неёловой тоже на миг мелькнул светлый гость.

Это случилось в знаменитом фильме «Осенний марафон» Володина и Данелии. Его премьера состоялась 23 ноября 1979 года. То есть тридцать лет назад. Еще один культурный юбилей этой осени.

Бедную жизнь машинистки Аллы Михайловны Рыбаковой на миг оживил переводчик Андрей Павлович Бузыкин. Маленькая, кстати, подробность. Он – Бузыкин с именем и отчеством. Она – просто Алла. Такое вот гендерное распределение именований. Но это у нас издавна. Онегин и Татьяна, Лаврецкий и Лиза, Вронский и Анна. Нет бы – Татьяна Дмитриевна Ларина и Женя: нет, конечно, – сразу пахнет Серебряным веком, мезальянсом или того похлеще. Но это к слову. Долго надо было рыться в фильме, чтобы найти эпизод, где Бузыкин звонит Алле на работу и зовет ее к телефону. Тогда только выясняется, что у нее тоже есть отчество и фамилия.

Еще подробность. Что называется, «реальный комментарий». Если сейчас снимать римейк великого фильма, то сценаристу надо будет сильно попотеть. Придется решительно переписывать сценарий в некоторых важных сюжетных узлах и поворотах. Потому что в конце 1970-х годов не было мобильных телефонов, которые изменили всю ткань повседневности. Как быть со знаменитой фразой Бузыкина «Записываю, кафедра в семь»? Сейчас никто не будет обманывать таким манером. Можно послать смс. Или выйти с помойным ведром к мусоропроводу и быстренько позвонить. Ситуация, когда Бузыкин врет, что остался ночевать у приятеля, потому что мосты развели, тоже не годится. Опаздываешь? Почему не позвонил? Вообще вопрос «где ты был?» сейчас задают в сто раз реже. Просто звонят и спрашивают «ты сейчас где?». И уж тем более не годится эпизод, где он помогает наглой дуре-коллеге с переводом, а любовница ждет его на пустой улице, а потом звонит этой наглой дуре, а та ей врет, что он ушел домой… В общем, технологии формируют идеологии.

Но я все время отвлекаюсь. Наверное, потому, что никак не решусь сказать главное. Марина Неёлова сыграла Акакия Акакиевича второй раз. Ее героиня Алла Рыбакова – это и есть Башмачкин 1970-х.

Кто она? Точно такое же бессловесное конторское создание. Что она делает, какую, пардон, работу работает? Перепечатывает на машинке, и ни о чем более не думает. Никакой позитивной профессиональной идентичности. До Макара Девушкина, героя «Бедных людей» Достоевского, ей так же далеко, как Акакию Акакиевичу. Макар Девушкин, как мы помним, гордился тем, что он – канцелярская крыса. «Эта, дескать, крыса чиновник переписывает! Да что же тут бесчестного такого? Ну, пожалуй, пусть крыса, коли сходство нашли! Да крыса-то эта нужна, да крыса-то пользу приносит, да за крысу-то эту держатся, да крысе-то этой награждение выходит, вот она, крыса, какая!» Вот он, бедняга Макар Алексеич, каков! Не то – Алла Рыбакова. Она похваляется, что умеет шить, готовить и – ах да, конечно! – печатать на машинке. Чего она хочет, к чему стремится, о чем мечтает? Того, к тому, о том, что составляет предмет вожделений несчастных одиноких молодых и не очень «акакий акакиевен» советской конторы и, наверное, постсоветского офиса. Любимый человек. Мужчина. Муж.

Сколько ей, кстати, лет? Алле Рыбаковой? Она совсем не молода, если присмотреться. Она отнюдь не моложе жены героя. Но она – полнейшее дитя. Как Акакий Акакиевич. Он, по Гоголю, родился старичком. Алла Рыбакова выросла, но не повзрослела – где разница? Проход под ручку с Бузыкиным, наивное хвастовство перед бывшим ухажером Пташуком – вот она, примерка шинели. И краткий миг как будто обладания – финальный телефонный разговор. Но увы. Только миг. «А шинель-то моя! Только крикни!» То есть, пардон, «Записываю. Кафедра в семь». Светлый гость мелькнул и улетел. На самом деле Акакий Акакиевич не отомстил никому. Фокин прав, и Володин с Данелией правы, а Гоголь нет. За ними наша теперешняя жизнь, а за Гоголем готический роман и всякая гофманиана, призраки-мстители, вырастающие из древней идеи справедливости, которая должна свершиться, должна, вы же понимаете, иначе же нельзя! Можно. Акакия Акакиевича снесут на кладбище. Алла Рыбакова останется одна. Генерал будет себе получать дальнейшие звезды. Бузыкин, глядишь, литературную премию заслужит. И пойдет на ее вручение под ручку с законной женой. Где там Пташук, кстати? Вдруг он тоже уже женился? Тогда простая, не метафорическая шинель (лучше, если от Шанель) вновь становится актуальной.

Блоггерша Эмма Кант (дальняя родственница известного калининградского философа) написала поэму «Шанель»:

Она купила пальтишко от Chanel в кредит

кремовое,

мягкое,

легкое,

с серебристыми пуговицами,

на которых гордо скрещивались две буквы С

пусть удавятся эти, из соседнего отдела

которые оглядывали ее презрительно с головы до ног

потом пошла в боулинг, на корпоратив

а после в гардеробе ей выдали нечто

никак по виду не напоминающее ее невесомую обновку

и сказали: Девушка, вы чё?

и мать опять скажет ей: так тебе и надо

а эти, из соседнего отдела,

будут рады, сволочи

а еще год кредит выплачивать

целый год

вы представляете?

Новое офисное племя ждет своего исследователя и певца, внимательного и сострадающего. Как Гоголь. Ну, в крайнем случае, как Володин и Данелия. Дождется ли оно своей Неёловой? В любом разе двойной юбилей подоспел вовремя. Социальные корни литературного явления под названием «маленький человек» вновь лезут из земли, узловато и упрямо. Не споткнуться бы.

Сексуальность и экономический рост

29 июня 2001 года, в пятницу, в 23 часа 59 минут (именно так, чтобы не спутать дату), в кинозале «Пушкинский» ожидался некий сюрприз в рамках Московского кинофестиваля. Обещали гвоздь и шлягер предыдущего (то есть Каннского) киносмотра. Показали «Пианистку».

Зрители выходили усталые и недовольные. Даже, можно сказать, злые. Но они молчали, вот что дорого. Разве что ворчали чуть-чуть. Про патологию, про непристойность и вообще – искусство ли это? Но, повторяю, негромко. Почти никто не обсуждал режиссуру и актеров, хотя поговорить на разъезде было о чем. Поразительно прекрасная – в обоих смыслах – исполнительница главной роли. Почти незаметная, растворенная в страстях героев, но весьма мощная работа режиссера. Музыка Шуберта как еще один разворот сюжета. Но народ – весьма, кстати, просвещенный и искушенный, как это бывает на ночных фестивальных просмотрах, – народ безмолвствовал. Наверное, это означало, что «здесь кончается искусство, и дышат почва и судьба». Ну, ладно, не вся почва, а одиночный пузырь земли, из которого вылезла рыжеватая и веснушчатая сорокалетняя дамочка с бритвой в руке и уселась на край ванны.

Комната дочери

Фильм австрийского режиссера Михаэля Ханеке (р. 1942) «Пианистка» по одноименному роману Эльфриды Елинек (р. 1946), опубликованному в 1983 году (руский перевод 2001), получил в 2001 году в Каннах три первых приза – Гран-при, за лучшую женскую (Изабель Юппер) и лучшую мужскую (Бенуа Мажимель) роли.

Правда, самый главный приз фестиваля, «Золотую пальмовую ветвь», получил фильм Нанни Моретти «Комната сына». Это – про семейные ценности. Мол, даже смерть любимого ребенка не страшна, когда в большой семье хорошие отношения, все дружат, все друг друга поддерживают, сочувствуют и сопереживают. Добрый фильм – как говорилось в добрые старые времена.

О «Пианистке» этого не скажешь.

Сорокалетняя преподавательница Венской консерватории по классу фортепиано Эрика Кохут (профессор Кохут, как зовут ее коллеги) живет вдвоем с мамой. Маму играет старая, морщинистая, корявая и патлатая Анни Жирардо (дополнительный шок для российско-советского зрителя). Мама пьет горькую – а куда денешься? Муж скончался, а дочь хоть и профессор, но странная старая дева, тайком покупающая себе проститучьи наряды.

Мама и дочка все время ссорятся – до драки. Они таскают друг друга за волосы. Они живут, как насекомые, впившиеся друг в друга и уже съевшие друг друга процентов на пятьдесят. Это, кстати, образ из другого романа Эльфриды Елинек – «Любовницы».

Но потом они взаимно каются и целуются. Мама обожает талантливую дочь, лучшую специалистку по Шуберту во всей консерватории.

Эрика Кохут спит в одной постели с матерью – на отцовской половине двуспальной кровати – и в конце концов свою маму насилует. Кажется, успешно – в той степени, в какой успех может сопутствовать одной женщине, насилующей другую.

Она ходит в порновидеосалоны, бесстыдно занимая очередь за разными прыщавыми похабниками. Расширенными глазами впившись в порноклип, она страстно нюхает оброненный предыдущим посетителем платочек, мокрый сами понимаете от чего.

Она подсматривает за парочкой, которая занимается любовью в машине, и от возбуждения тут же присаживается пописать, так, что ее глаза – через стекло автомобильной дверцы – чуть ли не вровень с потной рожей парня. Заметив ее, он выскакивает и с криком «Сука!!! Кайф мне поломала!!!» гонится за ней, на ходу натягивая штаны. Она в сладком ужасе убегает.

В Эрику Кохут влюбляется молодой и прекрасный Вальтер Клеммер, аристократ и богач, судя по всему. Аристократ – потому что блестяще играет на фортепиано и умно рассуждает о Шуберте, будучи студентом-технологом. И знакомятся они в аристократическом салоне его дяди, коллекционера скрипок и меломана. Богач – потому что, влюбившись в профессора фортепиано, он бросает Технологический институт и поступает в консерваторию. К ней.

Инструкции в письменной форме

Перешагнув порог класса, он сразу объясняется ей в любви. Она тоже влюблена в него. Поэтому она сама себя лишает невинности посредством безопасной бритвы, закатав юбку и присев на краешек ванны, меж тем как мама кличет ее к столу – ужин поспел! Она замывает кровь и идет. На ноге осталось. Мама замечает, но думает, что это нечто другое.

Она любит. Но не в силах сойтись со своим возлюбленным, что называется, обыкновенным способом, она делает с ним «это» в формах, которые обыденное сознание третирует как извращенные. Хотя речь идет о вещах, в общем-то, банальных. Но ему так не нравится. Ему нужно попросту. По-мужски, по-молодому.

Еще не устали?

Она пишет ему письмо, в котором описывает свои садомазохистские желания. Зазывает его к себе домой и заставляет прочесть письмо вслух – много страниц убористым почерком и без полей. Лучшая сцена во всем фильме – как она, не шевелясь, сидит и слушает скрупулезно описанные собственные фантазии, они же инструкции («Ты будешь долго бить меня…» и так далее). Потом она вытаскивает из-под кровати коробку с разными наручниками и хлыстами. Молодой и прекрасный убегает в страхе и омерзении.

Наконец, профессор Эрика Кохут отдается ему в спортивной раздевалке – точнее, умоляет-соблазняет-заставляет взять ее. Но опять-таки «в извращенной форме». Потом она крупным планом блюет.

Теперь-то уж точно устали? Ничего!

Ее ученица, нескладная еврейская девица Анна Шобер, должна – всего-то! – аккомпанировать тенору, исполняющему песни Шуберта на юбилейном концерте. Но профессор Эрика Кохут незаметно проникает в раздевалку и кладет этой девушке в правый карман плаща раздавленный стеклянный стакан. Та калечит себе руку. До того проф. Кохут страшно издевалась над нею, а после того – лицемерно сочувствует ей и ее мамаше.

Но и это еще не все. Терпите!

Молодой и прекрасный Вальтер Клеммер заявляется к ней домой, избивает ее – причем на полном серьезе, ногами по лицу, – а потом насилует. Чтобы доказать ей три вещи. Первое – он нормальный мужчина, а не объект садомазохистских фантазий. Второе – эти самые фантазии хороши на бумаге, а в натуре все очень больно и гадко. И третье. Она, конечно, блестящая музыкантша, его обожаемая учительница, объект страстей и вожделений, но при всем при том она – полное ничтожество, разночинка, инородка и вообще шваль. Актерка. На прощанье он говорит ей: «Не советую обращаться в полицию». Намек – у нас все схвачено.

Происшедшее, впрочем, не мешает ей запудрить синяки и явиться на юбилейный концерт, а ему – приветливо с ней раскланяться.

Но в сумочке у нее кухонный нож.

Оставшись одна, она всаживает этот нож себе в грудь.

А потом выходит из дверей консерватории, исчезая за кромкой кадра. Конец фильма. И совершенно непонятно, кто будет аккомпанировать тенору. У фройляйн Анны Шобер искалечена рука. У профессора Эрики Кохут (тоже фройляйн, между прочим) – нож в груди. Наверное, выручит Вальтер Клеммер. Здоровый мужчина блондинистой наружности – вот спасение.

Толкование совпадений

Спасение от расово неполноценных феминисток и извращенок. О нет, конечно же фильм не про это и не ради этой тоталитарно-патриархальной морали. Но ничего не бывает просто так.

Например, фамилия героини – Кохут – славянская (словацкая). Конечно, Вена – многонациональный город еще со времен Австро-Венгерской империи. И однако же как-то так вышло, что морально здоровому арийцу противостоит неарийская женщина с воспаленными эротическими фантазиями.

Итак. Он – аристократ, богач, немец, молодой и «нормальный». Она – плебейка, небогатая, славянка, старая, «ненормальная». Герои не сходятся по всем параметрам – от сословной и этнической принадлежности до возраста. Не говоря уже о сексуальных пристрастиях.

Если бы этот фильм был социальной драмой о барьерах на пути влюбленных, авторы оставили бы героям хоть узкую форточку, через которую они могли бы дышать навстречу друг другу, проклиная жестокое общество и злые обстоятельства.

Но здесь – трагедия полной, принципиальной, изначальной невозможности соединения. Единственная площадка взаимодействия – фортепьянный класс и Шуберт, да и то они понимают его по-разному. Для него это прекрасная музыка, и всё тут. Для нее – высокое безумие, шепот или крик при отсутствии середины. Отчего так? Подсказка опять же в фамилии героини. Хайнц Кохут (1913—1981) был одним из столпов психоанализа. У его однофамилицы-пианистки – проблемы известного рода. Фаллическая женщина. Мужик в юбке, проще говоря.

Можно уйти в прямое толкование слов. «Кохут» значит «петух», а эта птица всегда и везде (за исключением советского тюремного обычая) была символом мужской активности. «Клеммер» означает «воришка» – дословно «щипач». Басня о нахальном крикливом петушке, которому перехватил горло деревенский вор. Петух оказался курицей-трансвеститом. Забавно.

Но главное – в другом. Недаром Эрика Кохут спит на отцовской половине кровати. Вот корень, в который предлагается зреть зрителям фильма.

Все начинается и кончается нашими эмоциями, нашими глубокими, не всегда нам самим понятными переживаниями любви и ненависти. Потому что все барьеры и стенки – внутри нас. Если бы Эрика и Вальтер подходили друг другу эмоционально, по направленности чувств – то все социальные барьеры были бы взяты, сломаны, опрокинуты. И даже если бы в фильме судьба разлучила влюбленных – то у зрителя все равно осталась бы «затитровая», так сказать, надежда на то, что где-то все же сбудется. Чапаев выплывет. Ромео и Джульетта разберутся, где яд, а где снотворное.

И вот эта надежда, вот это желание «дать отдушину» придает многим произведениям искусства дополнительный и совершенно излишний характер инструкции по поведению в чрезвычайных обстоятельствах. Правильно расставлять часовых, проверить пульс у человека, лежащего без чувств, и так далее. Звонить 01, а до приезда пожарных законопатить дверь мокрыми полотенцами.

Для жизни это полезно. Для искусства – вряд ли. Потому что это письмо по неверному адресу. Искусство адресуется внутренним переживаниям человека, а они всегда гораздо трагичнее, чем внешние неудачи и драмы. И разговор нужен на соответствующем языке. Иначе это будет обмен благими пожеланиями.

Социальная грусть

Поэтому весь букет барьеров, стоящих между Эрикой Кохут и Вальтером Клеммером, – это лишь указание на то, насколько эти барьеры, по существу, малозначащи. Тем более в современном обществе с его высокой социальной мобильностью. Могу себе представить, как расхохочется или возмутится какой-нибудь демократический австриец, если прочтет мои рассуждения об аристократизме, богатстве, арийстве и «моральном здоровье». Впрочем, очень арийская «Партия свободы» недавно дала австрийским демократам ощутимого тумака.

Творчество автора литературной основы фильма Эльфриды Елинек на первый взгляд очень социально. Сплошная социальная критика, местами переходящая в социальный гнев. И то – Елинек с 1974 по 1991 год состояла в Компартии Австрии (замечу в скобках, что дата ее выхода из партии мне как-то не нравится, что-то тут, убейте меня, конъюнктурное). Итак, коммунистка и феминистка. Взять хотя бы упомянутый роман «Любовницы», где описана ужасающая в своей нечеловеческой безлюбовности, какая-то крысиная драка самок за самцов. Несчастные, тупые, озлобленные бабы дерутся за мужиков, тоже несчастных, тупых, озлобленных, да вдобавок еще гордых самим фактом своего «мужчинства». Этот довесок делает женщину непременной жертвой. И все это в серой атмосфере поселка при лесопилке.

Но социальность – лишь верхний слой. Персонажи «Любовниц» не могут соединиться, потому что они эмоционально примитивны. То есть, конечно, зарегистрировать брак они могут, но получаются лишь судорожные попытки совместного ведения хозяйства – ни о каком человеческом единении речи нет. Персонажи «Пианистки» не могут соединиться, потому что не понимают внутреннего мира друг друга.

Те и другие – глупенькая Паула из «Любовниц» и утонченная Эрика из «Пианистки» – еще не добрались до своего человеческого «я». Тем более они не умеют разговаривать с другим «я». Не просто с другим телом, с другим паспортом – а с переживаниями и эмоциями другого.

Поэтому за коммуно-феминистским надрывом романов Эльфриды Елинек явственно различается тоска по зрелой личности – по человеческому «я», которое научилось наконец-то слушать и понимать само себя.

Он девочка

Был один хороший фильм с еще лучшим сценарием – «В моей смерти прошу винить Клаву К.». Автор – Михаил Львовский, который не так давно умер и теперь наверняка пребывает в раю за песню «На Тихорецкую состав отправится».

Так вот, в этом сценарии было замечательное место. Мальчика бросила девочка. Мальчик спрашивает папу:

– Что мне делать?

– Страдать! – отвечает папа.

– Я не умею…

– Чему же вас в школе учат? – возмущен папа. – Страдать он не умеет!

В советской школе учили многим вещам, полезным и не очень. Но чему не учили совсем – так это страдать.

И запрещали говорить и думать «про это». Потому что серьезное отношение к «этому» вызывает страдания. А наша педагогика вполне официально была педагогикой оптимизма, бравурности, маршей и стягов.

Результат не замедлил сказаться. Советская культура наследовала так называемым «революционным демократам», которые если в чем и преуспели, так это в отнятии у личности половых признаков. В классической советской психологии и педагогике речь шла о человеке, о развитии ребенка. Меж тем человек и ребенок – это слишком высокая абстракция, чтоб ее можно было тестировать и воспитывать. На деле бывают мужчины и женщины, вырастающие из мальчиков и девочек.

В нашей культуре мужчины и женщины вырастали крайне редко, хотя младенцев обоего пола рождалось достаточно. Советская культура была до удивления, до карикатуры бесполой. А значит – трансгрессивной, то есть гомосексуальной.

Галина Вишневская пела романс на стихи Пушкина «Подъезжая под Ижоры, я взглянул на небеса». То есть от мужского имени. То же делала Зыкина с песней «Течет река Волга». Упомянутая «Тихорецкая» поется и от женского, и от мужского имени – благо текст позволяет. И когда текст явно не позволяет, тоже. Мужской голос поет из ларьков, где продаются кассеты: «Забирай меня скорей, увози за сто морей, и целуй меня везде, я ведь взрослая уже». Н-да.

Точку, как полагается, поставил Сергей Михалков в стихотворении о пионере, который всем ребятам пример: «Он – девочка, он – мальчик, он – юный пионер!»

Он – девочка. Есть о чем призадуматься.

Телеграмма

Рассказывают, что режиссер Андрей Гончаров, после того как новая пьеса была прочитана на собрании труппы, задавал всякий раз один и тот же вопрос: «Ну, какую телеграмму будем посылать в зал?»

Сейчас бы сказали – «message». В общем – про что речь.

Телеграмма у фильма «Пианистка» чрезвычайно важная.

Учитесь переживать. То есть ощущать и ценить свои чувства. Воспринимать собственные эмоции как несомненную ценность, как неотделимую часть себя – да просто как самого себя, как свой голос, направленный к самому себе. «Я переживаю страсть. Страдаю. Хочу. Упираюсь в стену внутренней невозможности. Страдаю еще сильнее. Значит, живу». Это первый шаг к становлению человека, к пониманию другого.

Путь к собственному «я» лежит через лабиринт переживаний. Это даже не лабиринт, это круги ада, это бесконечные страдания. Это потоки того, что наше обыденное сознание до сих пор считает непристойным, стыдным, болезненным. Или просто излишним, ненужным, несвоевременным.

«Бог с ними, с эротическими вопросами, – не до них читателю нашего времени, занятому вопросами об административных и судебных улучшениях, о финансовых преобразованиях, об освобождении крестьян». Так полагал Чернышевский (статья «Русский человек на rendez-vouz. Размышления по прочтении повести Тургенева „Ася“, 1858). Чернышевский, как известно, сильно перепахал Володю Ульянова. А тот – всех нас.

Но вот что особенно интересно. «Учитесь властвовать собой!» – громыхала советская идеология и педагогика. Мы властвовали. Смиряли себя. Наступали на горло собственной песне. Какой-то апофеоз воли, аскетизма, самоограничения, моральной стойкости.

А на расслабленном Западе кругом сплошные психотерапевты. «Что-то меня вдруг начали волновать воспоминания о том, как моя покойная бабушка сорок лет назад подарила пирожок соседскому племяннику», – тревожится зажравшийся бюргер, и бежит к своему аналитику, и платит ему деньги, и ходит месяцами, пока не выявит свой неосознанный психический конфликт. Обхохочешься!

Однако валовой внутренний продукт на душу населения, а также качество жизни, количество компьютеров, уважение к правопорядку и ударная мощь армии почему-то выше именно там, где бегут к психотерапевту в ответ на каждый писк из собственных душевных подземелий. Где пишутся книги и снимаются фильмы, подобные «Пианистке».

А вот там, где кругом сплошная самодисциплина и бесполый аскетизм, – там производительность труда падает, инфляция растет, коррупция цветет, армия разлагается и никаких тебе инвестиций в высокие технологии.

Самая красивая

У Венеры М. были некрасивые руки.

Но вообще она была просто чудо. Поразительное лицо: большие, чуть-чуть широковато расставленные глаза, прямой, чуть-чуть крупноватый нос, нежно вылепленные, как будто чуть-чуть обиженные губы. Вот в этой легчайшей чрезмерности и заключалось классическое очарование ее облика. Ибо классическая красота – это не есть пресное сочетание неизвестно кем вымеренных пропорций, а нежное колебание бесконечных «чуть-чуть». И фигура у нее тоже была прекрасная – стройная шея, округлые плечи, небольшая грудь, плоский живот и талия, соразмерная бедрам.

Волосы у нее были густые и вьющиеся, уложенные в тугую прическу. В ней была южная кровь: отсюда, кстати, редкое для наших широт имя – Венера.

И конечно, она была умная, начитанная, воспитанная и очень хорошо устроенная в смысле работы, зарплаты и карьерной перспективы. То есть полный порядок.

Да, кстати. Про ноги я ничего не сказал. Вообще-то, судя по фигуре, а также по отрывочным промелькам в разрезах длинной и просторной юбки, с ногами у нее тоже было всё на пять с плюсом. Во всяком разе, стопы, пяточки и пальчики были совершенно замечательные, и это было видно невооруженным глазом – особенно летом, когда она ходила в босоножках.

Однако она всегда носила какие-то длинные балахонистые платья, с длинными широкими рукавами – из-за рук.

Руки, я уже говорил, у нее были совсем никуда. Широкие запястья, и ладони широкие, и пальцы большие и толстые, с короткими ногтями. Как у мужика, который сорок лет проработал кочегаром или дровосеком. А ей самой еще не было двадцати восьми. Вот такое несчастье.

Поэтому Венера М. постоянно была погружена в размышления о своей женской идентичности. В промежутках между визитами к маникюрше и покупками всякой бижутерии. Но маникюр и колечки-браслетки не помогали, поэтому размышления становились все острее и подробнее.

Женщин, в общем и целом, любят за красоту, доброту и ум. Но это редко сочетается в одной женщине. Чтобы три плюса – это только в сказке бывает. Да и то не во всякой. Елена Прекрасная и Василиса Премудрая – это совершенно разные девушки.

Обычно бывает два плюса и один минус.

Если она красивая и умная, то, как правило, злая. Бизнесвумен, и этим всё сказано.

Если умная и добрая, то обычно – некрасивая. Зав. библиотекой в райцентре, и этим сказано еще больше.

И наконец, если красивая и добрая, то почти наверняка – полная идиотка, наивная провинциалка, просто деревня, но таких в наше время почти не бывает. Совсем не бывает, если честно. Потому что в любой глухой деревне смотрят телевизор, программу «Не продешеви!».

Хотя, думала Венера М., может быть один плюс и два минуса.

Умная, но зато злая и некрасивая. Грызоногтая интеллектуалка с третьего курса филфака.

Или – красавица, но зато злая и глупая. Из тех, что стоят в очереди пробоваться на всякие рискованные реалити-шоу.

Или, наконец, добрая – но зато некрасивая дурочка. Клинический случай жены пьющего фотографа.

Ну и, конечно, полный обвал: уродливая злобная идиотка. Но это так, чистая теория. Или, скорее, возраст. Такими многие становятся с годами. Глупые красотки и умные дурнушки в том числе. Годы, годы! «Годы, они мало кого щадят, особенно женщин», – думала Венера М., вспоминая маминых теть и бабушкиных сестер: ужасные старухи. Особенно в сравнении с фотографиями в семейном альбоме, где все они были хрупкими ласковыми феями.

Да, да, конечно. Всё это было очень интересно и правильно. Венера М. довольно быстро раскидала по этим категориям всех знакомых женщин – начиная от двоюродных сестер и сотрудниц до маминых подруг и эстрадных звезд. Получалось очень правильно и точно. Но вот своего места в этой таблице она не нашла.

Потому что она конечно же была добрая, это факт. Никому гадостей не делала, а если ей делали, то никогда не мстила.

Умная – это тоже факт. Раз ее взяли работать в компанию «Бладхаунд-Инвест» старшим аналитиком. Дуру бы не взяли, точно. Или выгнали бы после первого же квартального отчета. А ей, наоборот, давали премии. И обещали назначить начальником отдела, со временем, разумеется.

И конечно, красивая. Если поглядеться в зеркало в ванной – просто идеал.

То есть три плюса. Как бы.

«А на самом деле дура, конечно», – подумала Венера М. и пошла к доктору.

Этот доктор никогда не мог угадать, чего именно хочет его пациентка. Не вообще – вообще они все хотят быть красивыми, – а конкретно. Что они хотят сделать с лицом и фигурой, чтоб стать самыми красивыми. Сорокалетняя дама с печальным носом, похожим на большую перезрелую сливу, жаловалась на угловатость коленок: невозможно раздеться на пляже! Девушка с кривыми толстыми ногами плакала из-за крохотной родинки у левой ноздри: кабы не эта родинка, она давно бы вышла замуж и была бы счастлива. Ну и так далее. Всякий раз было удивительно – как странно и непредсказуемо фантазируют женщины сами о себе. Как они представляют себе себя в идеальном виде. Хотя общая тенденция выявлялась: чем некрасивее женщина, тем страннее и ерундовее дефект, который она хотела исправить. А красивые женщины к нему вообще не ходили. Так что про Венеру М. он и предположить не мог, что она недовольна своими руками.

Тем более что руки, в отличие от родинки или горбинки, не исправишь.

Поэтому он пытался объяснить ей, что у нее на самом деле всё в порядке.

Говорил, что у нее крупные красивые ладони, сильные пальцы и что многие мужчины это любят. Даже очень.

– Садомазы? – спросила Венера М. – Точнее говоря, мазы? То есть рабы, которым нужна строгая госпожа? И чтоб я их, значит, связывала и больно наказывала? Но я совсем не такая, доктор. Мне это чуждо, к сожалению.

– Отчего же «к сожалению»? – нервно спросил доктор.

– А куда мне с такими ручищами, – сказала Венера М. и тихо заплакала. – А так, может быть, я нашла бы свою любовную судьбу. Пусть хоть садомазную, но хоть какую-то.

– Н-да… – сказал доктор. – Вот я, допустим, считаю вас красивой и привлекательной женщиной…

– Ну, допустим, – насторожилась Венера М.

– А разве я похож на раба, которому нужна строгая госпожа? – обиделся доктор.

Он в самом деле был хоть и небольшого роста, но очень мужественный и строгий. Широкоплечий, видно, что ходит в спортзал. Коротко стриженный, смуглый, с небольшой бородкой. И с большой трубкой вдобавок, хоть и врач. Затянулся, выпустил облачко парфюмерно-душистого дыма и гордо переспросил:

– Разве я похож на раба?

– Похожи, – честно сказала Венера М., схватила доктора за шкирку и встряхнула так, что трубка вылетела у него изо рта и выпала на ковер. – Но я никому не скажу, честное слово! Сделайте что-нибудь, доктор! Сколько это будет стоить? Цена не имеет значения. Только побыстрей, умоляю. Я измучалась с этими руками. Я не могу с ними жить.

– Я бездарь, я слабак, я дурак, я ничего не могу, не умею, я обманываю глупеньких девочек, я беру с них деньги просто так, я жулик, аферист, дай мне по морде! – заверещал доктор, падая на колени и обнимая ее ноги.

Горящий табак высыпался из трубки. Ковер начал тлеть. Запах паленой шерсти перебил трубочный аромат.

– Нет уж, – сказала Венера М., оттолкнула его и вышла из кабинета.

– В кассу, – сказала медсестра в холле и протянула ей какой-то листок.

– Фигу с маслом, – сказала Венера М. и поднесла кулак ей к носу. – Лучше позвоните ноль-один, там у вас небольшое возгорание…

Она вышла на улицу.

– Я умная, добрая и красивая, – сказала она вслух. – Но так не бывает. Бывает одно из трех. Или два из трех, в лучшем случае. Но я – исключение. От этого мне такое наказание. – И она больно стукнула себя рукой по руке.

Пришла домой, зарегистрировалась на сайте знакомств и написала:

– Я сама красивая в мире. Но без рук.

Через три минуты пришел ответ:

– А ты что, Венера М.???))))))))))))

– А как ты догадался? – спросила Венера М.

Молодость и после

Одна девушка… Ну, я слово «девушка» пишу в смысле «молодая и, скорее всего, незамужняя женщина». Вот, например, великий писатель М. Горький вообще не любил этого слова применительно к гражданкам старше 16 лет. Потому что поди пойми, девушка она или уже нет. Но даже Горький не сладил с русским языком, а я и пытаться не буду.

Итак. Одна девушка пришла к молодому человеку и сказала ему фразу банальную и болезненную: «Я выхожу замуж».

Однако ситуация была не совсем банальная.

– Я выхожу замуж, – строго сказала девушка.

– Поздравляю! – облегченно вздохнул молодой человек.

Потому что у него с этой девушкой был длинный и бестолковый роман. Она ему всячески намекала, что они романятся-бойфрендятся уже два года с хвостиком и что не худо бы наконец оформить отношения. Вступить в законный брак. Но молодой человек все медлил и колебался. Девушка ему совсем не нравилась. Точнее, сначала нравилась, потом разонравилась. В общем, жениться на ней он не хотел. Но признаться как-то неловко было. Тем более что девушка была из себя хорошенькая и неглупая, любила его искренно и нежно, приезжала к нему среди ночи по первому звонку и довольно часто покупала вино и шоколадки на свои деньги. В конце концов, девушка, купив шампанское «Асти» и торт «Тропический рай», пришла к нему и как бы сделала предложение. В форме шутки. Но он совершенно серьезно отказал ей. Объяснил на пальцах. Она долго плакала. Грозилась умереть прямо вот тут, у него на глазах, с балкона. Но, в конце концов, вроде бы успокоилась и ушла домой.

И вот потом, через пару месяцев, пришла и сказала, что выходит замуж.

Молодой человек обрадовался. Потому что у него иногда на душе поскребывали кошки. Он же был хороший молодой человек, и ему было неудобно перед девушкой. Все-таки два года с хвостиком. Вино и шоколад, опять же. А вот теперь она нашла свою судьбу, так что ура-ура, все счастливы, никто не виноват.

– Ура-ура! – сказал он весело, и даже обнял и поцеловал ее. – Поздравляю, Галка! Молодец!

– Спасибо, – сказала она, сухо чмокнув его в щеку. – Только теперь я тебе не Галка, а Галина Сергеевна. Ну, ладно. Давай так: без отчества, но на «вы». Галя, вы.

– Почему? – не понял молодой человек.

– Потому что я выхожу замуж за твоего папу. Приходи к нам на свадьбу. Если хочешь, приходи со своей девушкой.

Шок, ужас, кошмарные перспективы дальнейшей семейно-родственной жизни.

Однако ситуация, если вынести за скобки родственные связи, довольно-таки обыкновенная. Юная женщина вышла замуж за человека зрелых лет. Ну и что? То есть пожилой мужчина женился на молоденькой. Ну и подумаешь! Двадцать пять лет разницы – целое поколение. Немало. Но и не страшно. Каждый знает десятки таких примеров. Бывает меньше, бывает больше. Великий живописец Люсьен Фрейд, последний реалист XX (теперь уж и XXI) века, в восемьдесят с чем-то лет женился на двадцативосьмилетней. И соврал! Потому что на самом деле ей было восемнадцать. Ну, тут уже без разницы. Женился на молоденькой – тоже мне, удивил.

Обычное дело, я же говорю.

Но вот другая ситуация.

Совсем другой молодой человек пришел к другой девушке и сказал ей ровно такие же простые, но горькие и ранящие слова: «Я женюсь».

– Хорошо, – сдержанно сказала она. – Рада за тебя.

Хотя в мыслях, конечно, посмеялась над молодым человеком. Потому что решила – раз он ей об этом говорит, значит, любовь еще не остыла в его сердце. Продолжает кипеть, булькать и переливаться через край. Иначе зачем бы он примчался к девушке, которая полгода назад его очень обидно отшила, и сообщил: «А я вот все равно женюсь, бе-е-е!»

Но недолго она забавлялась. Секунды четыре, не больше. Потому что он смущенно сказал:

– Я женюсь на твоей маме.

Девушка так и села. И не только потому, что жила со своей одинокой мамой в одной квартире и теперь ей предстояло осваивать новый кухонно-коммуналь-ный контекст.

Потому что все это – какой-то маразм и дурь. Какая-то греческая мифология, если не сказать грубее.

Возможно, в данном конкретном (кстати, совершенно реальном!) случае действительно многовато накручено по части мифов и архетипов. Что, впрочем, не помешало данной конкретной паре счастливо прожить довольно много лет.

Но если, как в прошлый раз, вынести за скобки родственные отношения, то все равно получается что-то не то. Дурь и маразм и извращения здравого смысла. В общественном сознании получается, я имею в виду.

Общественное сознание, при всех игривых улыбках и/или ханжеских насупливаниях, все-таки признает право немолодого, а то и просто старого мужчины вступить в брак с женщиной сильно моложе себя. Жениться на молоденькой, как говорят в народе. Право – не в смысле Семейного кодекса Российской Федерации, а в смысле обычая. Моральное право, даже «культурное право», если можно так выразиться. Имеет право – то есть поступает так, как принято. Ну, или хотя бы не очень нарушает традиции.

Другое дело – женщина зрелых или пожилых лет, которая выходит замуж за молодого или очень молодого.

Это воспринимается как нонсенс, извращение здравого смысла. В социальном смысле как альфонсизм, чуть ли не как проституция молодого мужчины, а в сексуальном смысле – как геронтофилия. Или – если рассматривать поведение женщины – то как безудержное сластолюбие престарелой развратницы. Как эфебофилия (есть и такой термин, означающий стремление пожилых женщин к подросткам и юношам; мягкий вариант дамской педофилии, так сказать). В общем, это считается ненормальным, неправильным.

Конечно, можно привести несколько красивых примеров. Лени Рифеншталь, например, с мужем, который был моложе ее чуть ли не на тридцать лет. Или знаменитых эстрадных певиц. Или кого-то из своих знакомых. Примеры найдутся, но, увы, не они определяют культурную рамку. Которая, несмотря на всё равноправие, пока еще сильно не в пользу женщины. Особенно если учесть, что женщины сами, в значительном большинстве, считают брак молодой и пожилого скорее нормальным, а брак пожилой и молодого – совсем наоборот.

Это значит, что женщина в нашем обществе продолжает восприниматься как любовница, мать и домохозяйка – именно в такой очередности. Получается, что у нее три основные функции – сексуальная, детородная и семейно-социальная. В порядке убывания значимости, если смотреть с точки зрения мужчины. Точнее, с точки зрения «традиционного образа мужчины», усредненного бодрого самца, как он выглядит в рекламе, в кино и в незатейливой массовой литературе. Женщина должна доставлять мужу удовольствие, рожать ему детей и следить за домом. Поэтому она должна быть красива, должна пребывать в детородном возрасте и должна быть физически крепка и вынослива. Одним словом, она должна быть молода. Гладка и упруга.

Впрочем, мужчине тоже не так уж приятно жить. Как говорил Фридрих Энгельс, не может быть свободным народ, угнетающий другие народы. Это угнетение ему обязательно выйдет боком. Так же и здесь: не может чувствовать себя человеком мужчина, для которого женщина – не человек, а love machine, машина для любви. В этой ситуации мужчина сам перестает быть человеком, и превращается в money machine. Машину для делания денег.

Потому что мужчина в такой ситуации воспринимается как добытчик (денег и социального статуса), как отец и как любовник – опять же в порядке убывания значимости.

Красивой и сексуальной женщине прощается, что она плохая хозяйка. Богатому и обладающему властью мужчине прощается, что он не так уж красив и не особенно хорош в постели. А поскольку деньги и социальный статус мужчина приобретает не сразу после окончания вуза, а несколько позже, то понятно, откуда берется эта привычная картинка: юная красивая женщина и крепкий мужчина среднего возраста.

Однако с каждым годом появляется всё больше и больше самостоятельных, хорошо зарабатывающих женщин, которые к сорока годам могут прекрасно обеспечить не только себя и ребенка, но и двадцатилетнего мужа или бойфренда. Все меняется на наших глазах. Быстрее, чем нам кажется.

В не слишком отдаленном будущем молодость (в смысле: свежесть, стройность, упругость, белозубость, крутозадость, пышногрудость и проч. и проч.) перестанет быть осью женской привлекательности.

А социальный статус (власть, богатство, «стояние обеими ногами на земле», обладание дорогими символами престижа) перестанет быть фундаментом привлекательности мужской.

Оно и правильно. Нельзя тащить в XXI век привычки и манеры XIX века. Свободней, друзья, свободней! Вы имеете право не только на стремление к счастью, но и на счастье в натуральном, так сказать, выражении. Особенно если вы женщины и вам больше двадцати (тридцати, сорока, пятидесяти и так далее) лет.

После мужчины и женщины

Требования соблюдать норму – это явная патология. Тем более что нормы давно уже нет.

Давно обсмеянная инициатива российских парламентариев ввести (то есть вернуть) уголовное наказание за мужеложство – очень важный предмет. Разговор об этом следует начать издалека. Поскольку дело серьезное и требует раздумий.

Как-то я беседовал о высоких материях с одним очень умным человеком. Разговор коснулся итогов ХХ века. Итак, что же было главным в истекшем столетии? Атомная бомба? Полеты в космос? Компьютер с Интернетом? Клонирование живых существ? Или еще что-нибудь этакое, разрушительное или зовущее вдаль?

«Нет, – сказал умный человек. – В некоторых странах разрешили заключать однополые браки. И это самое главное».

Не смейтесь. Наверное, это действительно так. На наших глазах разлетается – почти разлетелась – кристаллическая решетка культуры нескольких минувших веков. Той культуры (европейской, она же буржуазная «в хорошем смысле слова»), которая сегодня все еще кажется нам наиболее нормальной, правильной, естественной, разумной, гуманной. Меняется даже не сама культура в своих живых проявлениях – такое происходит постоянно. Разве сравнишь Пуссена с Гогеном, а этикет двора Екатерины II с кремлевскими манерами при Сталине? Однако сейчас на наших глазах меняется не покрой одежды или художественный стиль.

Разлетается основа культуры, ее база, фундамент. Эту основу все последние века составляли Мужчина и Женщина. Определенность мужских и женских социальных ролей и запрет эти роли смешивать.

Всё, что выходило за эти рамки, называлось «противоестественным пороком». Не просто пороком, заметьте, а именно противоестественным. То есть происходящим поперек человеческого естества, против природы.

Посмотрим, как с этим делом обстоит у истинных «детей природы».

Превращенные чукчи

Большой Ворон, прародитель коряков, превратился в женщину. Он сам себя кастрировал. Из своего пениса он сделал футляр для иголок, из яичек – наперстки, а из мошонки – рабочую сумку. Затем отправился к чукчам, где жил у них, отвергая все предложения парней взять его в жены. Но потом пришла Мити, женщина, превратившаяся в мужчину, одетая в мужскую одежду и сделавшая себе пенис из каменного молотка. Она и женилась на Большом Вороне.

Это, ясное дело, легенда. А в легендах и мифах все персонажи, как правило, сплошные педерасты, лесбиянки, пожиратели детей, насильники матерей и зоофилы.

Но вот реальные наблюдения, которые приводит этнограф Александр Максимов в поразительной статье «Превращение пола» (1912).

Кеулин был старик шестидесяти лет, вдовец с несколькими детьми. Кроме этого у него был любовник, с которым он прожил более 20 лет и который тоже умер, так что Кеулин был дважды вдовец. Кеулин был полный бедняк. Тем не менее он уже имел нового любовника, тоже старика, который жил с ним в одном доме.

Можно подумать, что бедняга Кеулин был просто гомосексуалист с бисексуальным прошлым. Что ж, и среди чукчей не без греха.

Однако не все так просто. У чукчей и коряков, рассказывает Максимов, существовал институт «превращения пола». Мужчины и женщины по наитию шаманского вдохновения решали сменить пол, и окружающие относились к этому совершенно спокойно – не так, как мы сегодня относимся к транссексуалам.

Вот, например.

Вдова средних лет, имевшая трех детей-подростков, обрезала волосы, оделась в мужское платье и научилась владеть копьем и стрелять из ружья. Наконец она захотела жениться, и легко нашла молоденькую девушку, которая согласилась сделаться ее женой. Она обзавелась икрой от оленьей ноги, прикрепляемой на кожаной повязке к животу, и употребляла ее вместо мужского члена. Оленьей икрой чукотские женщины часто пользуются, пишет Максимов, «для удовлетворения противоестественного порока». Этой «превращенной» (или этому «превращенному») захотелось иметь детей от своей молодой жены. Она (он) вступила (вступил) в соглашение о «переменном браке» с молодым соседом. В течение трех лет родились два сына. Согласно чукотским правилам «переменного брака» они считались законными детьми превращенного мужа. Таким образом, эта женщина сначала была матерью, потом стала отцом.

Точно так же у чукчей и коряков обстояло дело с мужчинами, которые становились женами других мужчин. А другие мужчины, в свою очередь, тоже могли оказаться «превращенными». Так что ситуация, описанная в мифе о Большом Вороне, вполне реальна, хотя вряд ли была правилом. Размножаться-то надо! Тем более что мужчины, превратившиеся в женщин, очень любили нянчить детишек. На помощь приходил «переменный брак». Или же чукча женился на двух-трех женщинах. В этом маленьком гареме были и «обыкновенные», так сказать, женщины, и «превращенный». Максимов пишет, что «превращенные» очень уважались среди чукчей. Считалось, что они умеют колдовать и вообще приносят своим супругам удачу и счастье.

Бывали и скандалы, разумеется. Один такой молодой и лихой «превращенный» увлек всех парней стойбища, чем и заслужил ненависть местных красавиц. Сюжет для Еврипида!

Итак. У чукчей и коряков (а также у некоторых племен американских индейцев) мужская и женская роли существуют, но они не имеют тесной и обязательной связи с биологическим полом.

Почему же этот порок – такой противоестественный? И порок ли это? Похоже, что этот способ поведения – как раз очень даже естественный. Противоестественной – то есть не относящейся к природному естеству – является привязка биологического пола к социальной роли. Спешу оговориться, что слово «противоестественный» здесь не несет отрицательного заряда и означает «социальный и культурный».

Как это делалось в России

Не так затейливо, как у палеоазиатских народов. «Превращения пола» как социального института не было, разумеется. Хотя юный Федор Басманов плясал, нарядившись в женское платье, перед грозным царем Иваном Васильевичем, и очень был царем любим. Хотя в Средние века мужеложство приравнивалось к супружеской неверности, и не более того. Хотя лесбийскую любовь девушек церковь считала более извинительной, чем добрачную связь с мужчиной. Хотя посетивший Россию во времена Грозного англичанин Тэрбервилл был поражен распространением гомосексуализма в простом народе и даже написал об этом в стихах:

Хоть есть у мужика законная супруга,

Предпочитает ей он мужеложца-друга.

Тут же вспоминаются чукотские браки – жена-женщина и жена-«превращенный».

В XVII веке хорват Юрий Крижанич, проживший в России без малого два десятка лет писал: «Здесь, в России, таким отвратительным преступлением просто шутят, и ничего не бывает чаще, чем публично, в шутливых разговорах, один хвастает грехом, иной упрекает другого, третий приглашает к греху…» (Цитирую по книге И. С. Кона «Лунный свет на заре», М., 1998).

Я слышал возражения. Быть может, иностранец Крижанич слишком буквально понял русские ругательства. Один другому говорит – «я тебя…», «я их всех…». Хорошо. Допустим. Все может быть. Но почему тогда в русском языке столько гомосексуальных ругательств?

Хотя, конечно, дело не в буквальном истолковании наших родных матюгов. Сергей Соловьев писал, что в России на гомосексуализм смотрели очень легко, много легче, чем на Западе и Востоке. По крайней мере, до Петра. Правда, петровские жесточайшие преследования мужеложцев (сожжение на костре!) касались только военных, а вскорости были сильно смягчены. Но век с лишним спустя, а именно в 1832 году, в новом уголовном кодексе за мужеложство вдруг стали давать пять лет ссылки. Каковая норма, с малыми перерывами на первые годы Советов, продержалась до недавних пор. Ее и хотели восстановить думские страдатели за естественность.

В чем же тут дело?

Евреи виноваты?

Как известно, евреи виноваты во всем. А значит, и в преследованиях гомосексуалистов.

Трудно сказать (объяснений туча, но все они какие-то туманные), почему именно еврейский закон – Пятикнижие Моисеево – так жесток к гомосексуализму. В то время как у их «младших современников» греков, а потом и римлян гомосексуализм был в порядке вещей, был частью культуры.

Стандартное объяснение: маленький пастушеский народ, живущий в скудной местности, окруженный такими же худыми и голодноватыми пастухами, земледельцами, охотниками, очень нуждался в людских ресурсах. Даже на Онана, изливавшего семя на землю, пало Божье проклятие. Потому что семя должно идти в дело (в женское тело), на размножение народа Израиля. Женская утроба, в свою очередь, должна вынашивать младенца. А если «у кого раздавлены ят-ра или отрезан детородный член, тот не может войти в общество Господне» (Второзаконие, 23, 1). Что уж тут говорить о гомосексуалистах?

Однако какие-то следы «превращения пола» встречаются и у древних евреев – хотя бы в виде запрета. «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок перед господом Богом твоим всякий, делающий сие» (Второзаконие, 22, 5).

Так или иначе, в иудаизме (или, если угодно, в «чистой патриархальности» библейского мира) произошло полное слияние биологического пола и пола социального. И ни шагу в сторону. Иначе – «да будут преданы смерти» (Левит, 20, 13).

Запрет на гомосексуализм – вещь скорее исключительная, чем обычная в древних обществах. Но книги иудейского Закона входят в христианскую Библию. Таким образом, этот запрет стал как бы обязательным для всей христианской вселенной, равно как и для мусульман, которые черпали из того же источника.

Я не зря сказал «как бы». Церковь часто проявляла понятную гибкость в этом вопросе. Но относительной свободе сексуального выбора пришел конец, едва в дело вступило государство.

Вертикаль власти

Государству было наплевать на то, что написано в толстой книге, которую священник изредка показывал народу. Государству – особенно буржуазному – нужен был учет и контроль.

Требовались всего две вещи. Подсчет и классификация населения в целях взимания налогов, а также призыв молодых мужчин на военную службу. В феодальные времена налоги собирал откупщик, и каждый барон приводил королю свой полк, а что там делалось «на местах» – короля не очень интересовало. Другое дело – вертикаль централизованной власти.

Налогов и рекрутов должно быть не сколько договорились, а больше. В идеале – все, что есть.

Поэтому государству было важно знать, сколько у него мужчин, а сколько женщин. И чтоб без фокусов! Чтобы мужчина работал, а женщина рожала. Точка.

Поэтому не будет большим преувеличением сказать, что гетеросексуальность как норма – это производная от некоторых функций власти. От функций учета населения, взимания налогов, формирования регулярной армии. Современные представления о сильном государстве пришли в Россию с Запада. Петр копировал свой Воинский устав со шведского. Образцом для российского уголовного закона 1832 года стал Вюртембергский кодекс. Именно оттуда переписаны кары мужеложцам.

Гетеросексуальность – это навязанный государством всеобщий норматив распоряжения собственным телом (и отчасти духом). Поскольку тело, да и дух граждан были если не в полной собственности государства, то в его распоряжении – наверняка.

Вот забавный факт. В течение последнего столетия важнейшей задачей государства считалась поддержка воспроизводства населения. Это также порождало гонения на гомосексуальность (здесь же запрет абортов, налог на бездетность и т. п.) В ту пору главным ресурсом государства в войнах и в производстве были человеческие ресурсы. Но вот в некоторых странах начались проблемы перенаселения. Поэтому сейчас в Китае государство всячески стимулирует деятельность гей-клубов. Может, меньше плодиться будут…

Это окончательно доказывает государственный смысл любой сексуальной нормы.

Не будет слишком большой лихостью заявить, что Мужчина и Женщина – это тоже социальное изобретение. Только не путайте их с самцом и самкой.

Поэтому в эпоху, когда пресс государства естественно ослабел, когда рост населения перестал быть признаком благополучия страны, когда уплата налогов стала осознанной необходимостью, когда служба в армии стала добровольной, оплачиваемой и обоеполой, когда, наконец, человеку стали доступны его собственные чувства и влечения, вытащенные из-под пресса бесконечных социальных «нельзя», – тогда гетеросексуальность отступила.

Вернее, начала медленно отступать.

Вместе с ней отступает нормативизм. Настойчивые требования соблюдать нормы воспринимаются как очевидная патология. Везде – и в культуре прежде всего.

Еще раз подчеркну, что я говорю не о гетеросексуальности как таковой, не о любви Мужчины и Женщины. Скорее всего, она всегда будет решительно преобладать над гомосексуальностью, и понятно почему – социальные роли удобнее надстраивать на твердой биологической основе. Я говорю об отступлении гетеросексуальности как непреложной нормы, по сравнению с которой все остальное – «противоестественный порок».

Современное общество делает всё для того, чтобы человеку были понятны его собственные переживания и склонности. Чтобы люди не были солдатиками,

вверившими свои тела государству. Чтобы они свободно выбирали свою судьбу, в том числе и сексуальную. А уж как их биологический пол соотносится с их социальной ролью – неважно. В современном обществе эти показатели вообще не должны соотноситься. В этом, собственно, и есть важнейший итог ХХ века и перспектива на начавшееся столетие.

Кто следующий?

Педофилы атакуют! Педофилы подстерегают! Педофилы среди нас! Педофилы у ворот! Ты записался педофилом? То есть, тьфу, простите: ты разоблачил хоть одного педофила?

Смерть педофилам! Пожизненное заключение! Электронный браслет! Химическая (а лучше – хирургическая) кастрация! Размещение сведений в общедоступной базе данных! А лучше всё вместе: фотографиями педофила обклеивают его дом и окрестные улицы, потом его кастрируют, надевают электронный браслет и ведут в тюрьму под тревожное попискивание педофилодетекторов в карманах добрых граждан. А там заменяют пожизненное заключение смертной казнью. Желательно позорной и мучительной. И в финале сжигают его презренный труп на заднем дворе.

Что потом делать с пеплом, неважно. Важнее все-таки понять, кто он такой, этот ужасающий педофил.

Вот здесь – проблема. Педофилия – это особенность психики. Причем довольно расплывчатая и неопределенная. Преступления под названием «педофилия» нет. Есть изнасилование малолетних, добровольный секс с малолетними, развратные действия с малолетними. За эти уголовные преступления положены определенные наказания. Есть люди (подлые, жестокие, развратные, сумасшедшие – считайте, как хотите), которые эти преступления совершают, и даже находят своим поступкам если не оправдание, то хотя бы объяснение. Есть жертвы этих преступлений, которые считают такие объяснения лживыми, а самые суровые наказания – недостаточными. И конечно, есть разные правовые тонкости, неточности и шероховатости, а также полемика законодателей и правоведов. О добровольном согласии, о пороговом возрасте, о добросовестном заблуждении касательно возраста и о том, что такое «развратные действия». Хотя по всем этим вопросам существуют руководящие разъяснения Верховного суда, полемика далеко не закончена: моложавая жизнь обгоняет седых законников.

Впрочем, точно так же обстоит дело со всеми другими статьями Уголовного кодекса. Разные мнения о причинах, о наказаниях, о правовых тонкостях вопроса.

Но вот что я подумал. Вот, к примеру.

В основе целого ряда правонарушений (от мошенничества до шпионажа, включая широкий спектр должностных преступлений) лежит ложь. В основе других преступлений (от мелкого хулиганства до массовых убийств) лежит жестокость. Примерно так же, как в основе сексуального насилия над детьми (или сексуального использования детей) лежит педофилия. Однако никому в голову не приходит кричать: «Лжецы атакуют!» Или составлять общедоступную базу данных по жестоким людям. Мучил в детстве кошек, побил соседа по парте, обругал и толкнул человека в метро, цинично высказался по поводу гражданской войны в Судане – пожалуйте в компьютер. Чтобы все соседи знали: соседнюю квартиру приобрел жестокий человек. И чтоб соблюдали осторожность, общаясь с ним.

Кстати говоря, бытовых насильственных преступлений, совершаемых жестокими людьми, в сотни, в тысячи раз больше, чем сексуального насилия над малолетними. Одних только убийств на бытовой почве в нашей стране – десятки тысяч в год, не говоря о нанесении телесных повреждений. Сексуальных преступлений в отношении детей – от 129 в 2003 году до примерно 3000 в 2007 году (скорее всего, такой резкий взлет вызван изменениями принципов учета).

Конечно, всякое насилие над ребенком ужасно, отвратительно. Оно гораздо преступнее, чем насилие над взрослым. Потому что это насилие над слабым и доверчивым человеком. Но чем оно преступнее насилия над беспомощным стариком, над инвалидом, который не может оказать сопротивления? Чем оно хуже сексуального использования психически больного или слабоумного человека, который не понимает, что с ним собираются сделать? Чем оно, наконец, хуже массового убийства мирных жителей, которое совершают вооруженные люди во имя бредовых идей – то во имя чистоты расы, то во имя диктатуры пролетариата?

Все перечисленное – в равной степени мерзость. Однако о преступлениях над стариками, инвалидами и слабоумными не говорят отдельно, общественное мнение не выделяет этих преступников в отдельную, особо ненавистную категорию. Что же касается планомерных убийств мирных жителей, то значительная часть общества склонна этих преступников оправдывать или, как минимум, объективно разбираться в их мотивах.

Само слово «педофил» стало паролем, спусковым крючком. Стандартная ситуация из американского фильма – за героем следят, под его окнами прогуливается сыщик из частного детективного агентства. Герою надо, чтобы сыщик ушел. Как это сделать? Позвонить в полицию и сказать: «Тут какой-то подозрительный господин ходит туда-сюда по нашему переулку»? Не годится. Это демократичная Америка, здесь каждый имеет право гулять по федеральным и муниципальным просторам. Тогда герой звонит в полицию и говорит: «Тут у нас в переулке играют дети, а какой-то странный господин подходит к ним и делает какие-то странные жесты». Тут же приезжает полицейская машина, бедного частного детектива хватают и везут в участок. Герой тем временем успевает убежать.

В чем же дело? Почему именно педофил стал главным чудовищем последних двух десятилетий? Почему педофилия стала навязчивой идеей современной культуры – в основном западной, но и российской тоже.

Тут многое совпало и смешалось. Зигмунд Фрейд, итоги Второй мировой и распад СССР в одном флаконе.

Но по порядку. Европейская культура давно и проч но, уже сто лет как, усвоила учение Фрейда о детской сексуальности. Все согласны, что человек формируется в первые годы, а то и в первые месяцы жизни. Детство освящается, и вторжение в него становится запретным, поскольку всякое вторжение несет для ребенка травму. Это вам не XIX век, где задача воспитателя была «сломать волю ребенка» (немецкий тезис), где наказанная девочка декламировала «я гадкая! я воровка! я лгунья!» (французский опыт), где детей пороли, ставили в угол, запирали в карцер (английские манеры). Уж не буду повторять банальности – как жестоко обращались с детьми в низших классах и как там практиковалась детская сексуальность: «Мой Ваня моложе был меня, мой свет, а было мне двенадцать лет». Это так, к слову.

Но в учении Фрейда есть и вторая сторона. Доказано и признано, что ребенок с ранних лет одержим сексуальными желаниями и фантазиями – да не простыми, а извращенными, инцестными, садистскими.

Все это вызывает бессознательный протест, желание вернуться к образу «ребенка-ангела», каким он рисовался примерно до середины XIX века. Собственно, и тогда все порки и карцеры были направлены на одно – вернуть ребенка в ангельский чин, выбить из него бесов непослушания, вранья, вороватости и онанизма.

В результате на рубеже тысячелетий ребенок превратился в табу, одно прикосновение к которому влечет страшные кары. Если в 1970—1980-х годах детей гладили по голове и сажали к себе на колени, а иногда и делали «а-та-та по попке», то в 1990—2000-е годы это стало опасно даже для родителей, а если по головке гладил и на коленки сажал чужой дядя, особенно если учитель или тренер, – то держись, педофильская твоя морда!

В табуировании ребенка и в ненависти к педофилам есть еще одна составляющая. Нравится нам это или нет, но отношение к ребенку взрослого – а тем более взрослого родственника – наполнено эротикой. Язык не дает солгать. Когда люди говорят о любви к родителю, партнеру и ребенку, то используется одно слово – «любовь». Мы же не говорим, что мать мы почитаем, жену любим, а дочь воспитываем. Мы любим и ту, и другую, и третью. Да, конечно, по-разному. Но – любим. Есть о чем поразмыслить.

Детей любят, их обнимают, тискают, гладят, целуют. Ребенок привлекателен в качестве объекта для телесной ласки. Кто не верит, пусть посмотрит, как мамы тетёшкают своих младенцев. Здесь эротика не только педофильская, но еще и инцестная, поскольку ласкают детишек родные мамы, да еще в половине случаев гомосексуальная, поскольку ласкают они девочек, дочек. Это, как говорится, медицинский факт. Но точно так же, как люди справляются с агрессивными импульсами и парализующим страхом смерти, надо уметь справляться и с педофильско-инцестным драйвом.

Всегда, кстати, выходило справляться. А вот сейчас что-то сорвалось. Какие-то скрепы сломались в обществе и в душах. Вот люди и начали бояться собственных неосознанных желаний. Испугались настолько сильно, что материализовали свой страх в ужасающей фигуре Педофила.

Но это еще не все. Педофил стал необходим в качестве идентификатора, в качестве Зловредного Другого, относительно которого отстраивается мораль, порядок и собственная позитивная самооценка. Такими персонажами были всевозможные внешние и внутренние чужаки, инородцы и иноверцы. Еретики. Ведьмы. Нищие, Бродяги и Разбойники. Огромную роль в формировании европейской (то есть христианской) идентичности играла мифологизированная фигура Еврея – что закончилось невиданной трагедией холокоста. Мораль: фигура-то мифологизированная, а в печах жгли реальных людей. Миф прожорлив.

Во время и после Второй мировой войны Зловредным Другим стал Нацист, Немец. До начала 1950-х годов Серый Волк в американских мультфильмах носил фуражку со свастикой. Но даже в 1990-х годах я слышал в окладистых американских семьях совершенно искренние проклятия по адресу Германии: да пусть они сдохнут, нацисты чертовы, нашего дедушку там ранило. Однако, начиная с середины 1950-х годах, кокарда на фуражке Серого Волка изменилась – вместо свастики выскочил серп с молотом.

Советский Союз и мифологизированный коммунист, «комми», стали надежным идентификатором для Запада в течение десятилетий. Но вот рухнула Берлинская стена, а там и Советский Союз. Надо было искать что-то новое.

И тут совпало: распад СССР обусловил распад западной дисциплины – военной, политической, социальной. Эта дисциплина во многом держалась на блоковом противостоянии, на реальном страхе, что Западная группа войск рванет к Ла-Маншу. Нет угрозы – команда «вольно», – нет и тех внутренних ребер и каркасов, которые позволяют людям справляться с собственными желаниями, в том числе и с желаниями запретными. Поэтому и возник Педофил как мифологическое средоточие зла, как козел отпущения.

Еще раз подчеркну – сексуальные преступления против детей действительно существуют. Это факт. Эти преступники должны сурово наказываться. Но одно дело – реальные негодяи, и совершенно другое дело – истерия по поводу Педофила с большой, так сказать, буквы.

Интересно, что на роль Зловредного Другого пытались выдвинуть Террориста. Не вышло. У него множество защитников. Левый терроризм имеет почтенную историю, начиная с русского народовольчества. Адвокатами левого терроризма выступали уважаемые господа, писатели и мыслители – например, Жан-Поль Сартр. Национально-освободительный терроризм имеет своих «мирных» приверженцев (политическое крыло ИРА и т. п.). Исламский терроризм имеет внятные и, как ни парадоксально, почти приемлемые для Европы мотивы. Педофил в этом смысле – весьма удачная фигура.

Но и он не вечен. Кто следующий? На ком сконцентрируется социальная ненависть, которая, скорее всего, придет на смену ненависти телесной? Проще всего предположить, что это будет адвокат. Столь же вероятный кандидат на роль Зловредного Другого – это богач из непроизводственной сферы. Еще один-другой финансовый кризис – и главным врагом человечества станет банкир, брокер, аудитор. Ну и адвокат – до кучи.

Одним словом, Консультант.

Как только Европа справится с педофилами, она примется за консультантов.

Союз нерушимый

Одна моя знакомая жалуется, что ей часто хамят.

Вчера, например, ей нахамили в супермаркете, на кассе. Она стояла и рассчитывалась за покупки. У нее немножко не хватило денег, но у нее была пластиковая карточка. Но в этом супермаркете карточки не принимаются, только наличные. Но рядом – в трех шагах за кассой – стоят банкоматы. Тут два выхода: оплатить то, на что хватает денег, от остального отказаться либо же попросить кассира подождать три-четыре минуты. Три-четыре – это, конечно, слишком долго. Сзади же люди! Но и первый вариант требует времени – минуты полторы, а то и две уйдет.

Бывает. Случается. Ничего страшного, на самом деле.

Но стоявшая сзади дама повела себя по-хамски. Она стала кричать что-то вроде «Быстрее! Резвее! А ну живо убрала сумку!».

Тем более странно, что была суббота, особой очереди не было, а соседняя касса была и вовсе свободна. Зачем было орать на человека, который немножко замешкался?

Наверное, эта хамящая дама была чем-то другим разозлена. Или она с детства такая злобная: ранняя психосексуальная травма. Бывает, я же говорю. Случается, ничего страшного.

Страшного-то ничего, но гадко до чрезвычайности. Обхамили тебя, и целый день ходишь с неприятным покалыванием в той области души, где у людей в Средние века было чувство личного достоинства. То чувство, которое не позволяло терпеть хамство. Если хамил равный, надо было драться на шпагах. А если холоп – давать ему в зубы. Но не терпеть, вот главное.

Другие нынче времена. На шпагах нельзя, в зубы тоже. Конечно, попробовать можно, но придется отвечать согласно закону. И будешь сам виноват: с тобой же не дрались и даже нецензурно не ругались, а ты сразу за шпагу. Поэтому иногда кажется, что закон на стороне хама и хулигана. На стороне пахнущего пивом, сильно немытого и поэтому вонючего гражданина, который к тому же развалился на полутора сиденьях маршрутки. Чтобы вступить с таким человеком в адекватный и уважительный (с его стороны) диалог, надо превосходить его по физическому объему, пьяноватости и вонючести. Плюхнуться рядом и собственной массой вытеснить его с занятой им лишней половинки сиденья маршрутки. И рыгнуть так, чтоб он ощутил и содрогнулся, чтоб он потянул носом и у него дыханье бы сперло. Согласитесь, это не всякому по силам.

Точно так же моя знакомая не в силах была сказать этой торопливой хамке что-то ответно хамское – насчет ее морального облика и сексуальной ориентации. Заорать в ответ, чтоб у той уши лопнули, тоже не могла. Не получалось также нарочито медленно, издевательски плавно начать перекладывать свои покупки, провоцируя хамку на дальнейшую агрессию, забавляясь ее бешенством. Интеллигентная женщина, что поделаешь. Покорно несет бремя хорошего воспитания, ярмо прочитанных книг, кандалы сопереживания, колодки толерантности. Поэтому поганый привкус остается на целый день.

Это невыносимо. Надо что-то делать.

Спасаться от хамства можно различными способами.

Например, можно ездить только в собственном автомобиле и посещать не супермаркеты, а гастрономические бутики. Но, во-первых, это очень накладно, а во-вторых, даже в VIP-клубе со строжайшим дресс-, фейс– и интеллигенц-контролем хам все равно найдет свою жертву. И нахамит. Этак в тренде. Изящно и элитарно. И опять будет скверно на душе на весь оставшийся вечер, и на утро хватит.

Можно также пройти курс психоанализа. Без дураков, на кушетке, три раза в неделю. У настоящего аналитика. Который анализировался у Питерса, который анализировался у Робертса, который анализировался у Джонса. У того самого Эрнста Джонса, который анализировался у самого Фрейда. Длинный, выматывающий душу и очень дорогостоящий курс. Возможно, на круг окажется дороже, чем хороший автомобиль и членство в VIP-клубе, вместе взятые. И никто не гарантирует результат. Настоящие психоаналитики говорят про свою работу: «Долго, дорого и с неизвестным результатом». То есть в итоге ты, может быть, поймешь, почему тебя так задевает хамское замечание незнакомой тетки или развалившийся на сиденье в маршрутке незнакомый дядька. Раскопаешь детскую травму, переживешь ее заново – и освободишься от нее. И будешь с легкой душой «не обращать внимания». Да, да, на самом деле «не обращать внимания», как советовала бабушка, когда приходил из школы весь обиженный.

Может быть, да. А может быть, и нет. Как получится. Может быть, время и деньги будут потрачены зря. Значит, лучше все-таки «мерседес» и VIP-клуб? Но ведь и там не сахар.

Тем более что люди, у которых нет таких широких возможностей, тоже нуждаются в защите от хамства. Может быть, можно как-то проще? Без фейс-контро-ля и кушетки?

Наверное, можно.

Полезно, например, выучить некоторые слова и выражения. Наизусть выучить, чтоб сами выскакивали. Взять, например, случай с моей знакомой в супермаркете. Дамочка сзади кричит: «Живо тут убрала сумку! Быстрее!» – надо обернуться и сказать деревянным голосом: «Я забыла дома свой слуховой аппарат! Говорите громче, пожалуйста!». Или: «Sorry, say it in English, please!» Или что-то еще в таком же роде.

Одним словом, притворись табуреткой. Обычно помогает. Но это на самом деле нечто вроде нурофена или солпадеина. Боль снимает, но на время. И уж точно – не лечит.

Как же радикально побороть хамство?

Конечно, воспитание населения в духе взаимной вежливости и улыбчивости – необходимо. Но это, как бы сказать, солпадеин наоборот. Быстро снять боль – это не лечение, понятное дело. Но советы не есть сладкого и жирного, бросить курить, совершать пешие прогулки и вообще вести здоровый образ жизни – это ведь тоже не лечение на самом-то деле. Это так, общие принципы, которые работают, но именно в общем случае. Улучшают среднестатистические показатели.

А нам нужно улучшить свою жизнь в конкретном случае.

Кстати, со мной буквально на днях случилась точно такая же история. Стоял на кассе в супермаркете, уверен был, что там принимают карточки. А они не принимают. Выгреб всё из карманов, включая мелочь. Не хватило. Пришлось идти к банкомату. У меня была целая гора разного товара, съестного и хозяйственного. Сзади стоял мужчина с одной бутылкой пива и пакетом чипсов. Естественно, его все это злило. Меня бы тоже разозлило на его месте. Он сказал: «Н-да». Я сказал: «Извините, пожалуйста». Он ответил: «Ничего, ничего».

Дело не в «волшебном слове», по рассказу Валентины Осеевой. Хотя такие слова иногда помогают. А иногда только раззадоривают хамов. Не угадаешь.

Вот такой случай расскажу.

Когда мне было двенадцать лет, я учился в художественной школе. Там был один мальчик, который все время лез в драку. Не всерьез, не с кулаками, а так – толкался. Энергия в нем играла, что ли? Толкался локтями, плечами или боком, как хоккеист. Подойдет и толкнет боком, довольно сильно.

– Ты что? – говорю. – Чего надо?

А он ржет:

– Хоккей, силовой прием, все по правилам! – И убегает.

Я умел хорошо драться. По-взрослому. Не пихался ладонями в грудь, как обычно делают ребята лет двенадцати, а сразу бил в зубы или в нос. Но это – во дворе, на улице. А в школе было неудобно – все-таки какой-никакой, а одноклассник, товарищ, собрат по искусству.

Вот еду я в художественную школу на троллейбусе и тоскливо думаю:

«Опять этот дурак толкаться будет, ну что за невезение, честное слово…»

И он меня уже в коридоре встречает и норовит толкнуть посильней.

В конце концов мне надоело, и я решил: всё, хватит! Еще раз пристанет – я ему врежу на полном серьезе.

Сижу в троллейбусе у окна и думаю:

«Вот попробуй только подойди, только толкни, я тебе два передних сразу вышибу, а потом по носу добавлю. Для крови. В демонстрационно-педагогических целях».

И кулаки разминаю.

Приехал. Захожу в раздевалку.

Он мне кивает и мимо проходит. По стеночке. Стараясь не задеть.

С тех пор, кажется, мне никто не хамил. Ну почти. Практически. А если и хамили, то я на самом деле не обращал внимания. И хамы сразу теряли ко мне всякий интерес.

Только не подумайте, что я какой-то жуткий мачо с жестким взглядом. Ничего подобного. Я – обычный пожилой господин миролюбивой внешности, среднего роста и не особенно крепкий.

И последнее. Почему я назвал это письмо «Союз нерушимый»? Потому что между хамом и обхамливаемым существует прочная связь. Воспитанные и скромные люди воспринимают чужое хамство как часть своей жизни. Как привычную и даже в чем-то родную часть. Психологически необходимую. Союз, я же говорю. Один хамит и наслаждается, другой слушает и обижается, и говорит про себя: «Но я же интеллигентный человек, что я могу ответить хаму? Да его и не проймешь ничем!» Проймешь, проймешь! Попробуйте. У вас обязательно получится. Этот союз надо поскорей разрушить. Это, кстати, имеет большое гражданское значение. И политическое тоже.

Революционер

Говорят, в штурме Бастилии был виноват маркиз де Сад. Говорят, он там как раз сидел, в июле месяце 1789 года, в компании примерно десятка заключенных. Кстати, в результате исторического штурма из застенков Бастилии освободили всего семерых узников. Зато охраняли их человек сто, а комендантом был и вовсе маркиз, но не де Сад, а де Лонэ. Маркиз, кстати, очень высокий титул. Ниже герцога, но выше графа. До сих пор достоверно неизвестно, был ли де Сад настоящим маркизом или всего лишь графом. Но это так, мелкие подробности.

Так вот, значит. Мимо Бастилии бежала толпа народа. Примерно такая же толпа, как в известном историческом анекдоте про Робеспьера. Вот, кстати, этот анекдот.

Сидит Робеспьер, чай пьет в кругу семьи. Вдруг за окном шум, крик и топот: разъяренная толпа катится по улице. Робеспьер тут же вскакивает и бежит к двери. «Ты куда?» – спрашивают взволнованные родственники. «Как то есть куда? – отвечает он. – Возглавить народ!» – «Но ведь ты не знаешь, кто они, куда бегут, чего хотят!» – «Неважно! – кричит Робеспьер. – Потом разберемся! Главное – возглавить!»

Но это я так, к слову. Хотя не только. Из таких мелких штучек, безобидных деталек, из таких вроде бы забавных мыслей, парадоксов и практических навыков, как из кубиков «Лего», складываются исторические монстры.

Итак, толпа бежала мимо Бастилии, а оттуда высунулся маркиз де Сад и крикнул: «Здесь избивают заключенных (другая версия: пытают революционеров)! Освободите нас!»

И немедленно толпа бросилась на штурм… или Демулен, узнав об этом, произнес свою знаменитую речь-призыв к восстанию, но Бастилию в итоге взяли, тем самым начавши Французскую революцию. Правда, было не совсем так, ведь в числе освобожденных узников не было маркиза де Сада. Потому что он это крикнул из окна 2 июля, а 4 июля его перевели в Шарантон, в дом умалишенных.

Некоторые и вовсе считают эту историю выдумкой, но если это и легенда, то не совсем бессмысленная. Точнее, очень даже осмысленная.

Донасьен Альфонс Франсуа, маркиз де Сад (2 июня 1740 – 2 декабря 1811) был отцом Революции. Не данной конкретной Французской, в которой он деятельно участвовал и которую страннейшим образом описывал, а еще более великой, масштабной и глобальной.

Маркиз де Сад изобрел Революцию как способ мышления, как мировосприятие, как этику, как личную духовную и телесную практику.

Именно этим он интересен, а не своей политической деятельностью, не своими эротическими приключениями и тюремно-психиатрическими злоключениями. Хотя и того, и другого, и третьего в его жизни было многовато, даже на фоне жестокого, развратного и авантюрного XVIII века. Родился в богатой и знатной семье, служил в армии, безобразничал, распутничал, привлекался к суду за sexual abuse, как сказали бы мы сейчас. За свою нечестивость приговаривался к смерти, бежал из страны, возвращался, его ловили, его рукописи сжигали, или они сгорали по революционной нечаянности. Он был членом революционного правительства Франции – комиссаром здравоохранения, что непременно вызывает циничную усмешку. Протестовал против жестокости своих коллег, был арестован, опять приговорен к смерти, снова бежал, нищенствовал, был театральным рабочим. Последние десять лет провел в том же Шарантоне, где организовал театр сумасшедших. Об этом, кстати, есть замечательная пьеса Петера Вайса «Марат – Сад» в переводе Льва Гинзбурга, поставленная Юрием Любимовым на Таганке.

Но всё это на самом деле не так уж интересно. Хотя об этом написано много увлекательных биографических триллеров.

И уж конечно, скучноватые объемистые писания маркиза де Сада интересны вовсе не настырно-подробным изображением секса и издевательств, изнасилований и живодерств.

Кстати, одни люди считают, что всё это – странная и неловкая игра ума, поскольку в реальности все эти комбинации тел и орудий пыток просто невозможны, технически неосуществимы, хоть ты закончи цирковое училище с золотой медалью.

Другие люди полагают, что тексты де Сада – это весьма своеобразная пропаганда добродетели и воздержания. Так сказать, от противного. От очень противного, просто-таки от омерзительного. Поскольку прилежное чтение всех этих описаний вызывает какие угодно чувства, но только не эротические. Романы де Сада – это не порнография.

Кстати, как писатель де Сад плох. Вызывающе плох, насколько можно судить по переводам. За исключением нескольких ловко сочиненных новелл, это громоздкие романы-трактаты. В его время уже были написаны «Исповедь» и «Новая Элоиза» Руссо, и по сравнению с ними – в чисто литературном смысле – де Сад беспомощен и многословен до графомании. Он, кстати, и был графоманом в строгом смысле слова. Писал много, жадно и почти безуспешно для современников – Европа открыла его лет через сто после его смерти.

Однако же это великий писатель. Хоть и очень плохой. Так получилось.

У маркиза де Сада интереснее всего – мысль. Его концепция религии, морали и общественного устройства. Его соображения о физике общества, если можно так выразиться. О тех силах притяжения и отталкивания, которые делают общество (а) возможным и (b) невыносимым.

В промежутках между скучноватыми оргиями герои и героини рассуждают. И в этих рассуждениях – квинтэссенция Революции как мировоззрения и опыта.

То, что маркиз де Сад – атеист, ясно само собою. Но он даже не богоборец всерьез, а насмешливый исследователь религиозных предрассудков. Для него нет и абсолютной морали. Маркиз де Сад утомительно перечисляет противоречащие друг другу моральные нормы разных народов и разных эпох – и приходит к двум выводам. Первый: моральные нормы – это чистейшая условность, зависящая от времени, места и прихоти господ. Второй, куда более серьезный: если в морали и есть что-то общее, то это – насилие как инструмент утверждения нормы и как особая ценность, некая сверхнорма. «Нравственно то, что служит интересам рабочего класса, товарищи!» «Не ограниченное никакими законами насилие, товарищи!»

Однако есть нечто, заменяющее Бога и мораль, – это Природа (разумеется, с большой буквы). Природа – это и есть столь любимые революционерами «объективные законы», которые легитимизируют насилие – революционное, да и всякое иное. Главный закон Природы – это стремление всех живых существ доминировать и наслаждаться, доминируя. Духовный интерес, духовный мотив, по де Саду, – это интерес и мотив телесного наслаждения, который может быть осуществлен путем безраздельного контроля над чужим телом. Собственно, единственное духовное наслаждение есть переживание этой власти, упоение безнаказанностью, которое не существует отдельно от обладания здесь и сейчас.

Де Сад делает три вещи. Он отважно радикализирует материальный интерес, о котором в более мягкой, пристойно-буржуазной, форме будут говорить революционеры последующих веков – например, марксисты. Он столь же резко радикализирует и духовный мотив, о котором в более приемлемой, романтическо-идеалистической, форме будут говорить другие революционеры будущего – например, первые русские террористы, националисты ХХ века, религиозные фундаменталисты нашего времени. Одни говорили о простой, нужной всякому человеку зажиточности, обеспеченности; другие – об освещающих наш путь идеалах. Тех и других можно понять – у них были жены и дети, друзья и соратники: надо было выглядеть прилично в их глазах, надо было говорить то, что поймут и поддержат люди вокруг. А люди вокруг увязли в прошлом, в шаблонах повседневности, и даже Маркс с Бакуниным должны были это учитывать. Де Сад сидел в тюрьме или сумасшедшем доме, у него не было ни семьи, ни референтной группы, и он имел возможность додумать и дочувствовать Революцию до конца.

Материальный интерес – это интерес наслаждения; идеальный – интерес властвования. Третье, что сделал де Сад, – объединил их в одно. Власть – это наслаждение властвующего; власть сама по себе – главнейший соблазн.

Оруэлл написал об этом через полтораста лет после де Сада и в этом смысле не сказал ничего нового: О’Брайен – это Нуарсей эпохи модерна. Некоторые сюжетные повороты «Жюльетты» (записка министра делает правого виноватым, а преступника – героем) предвосхищают мысли романа «1984». В книгах де Сада есть и свой Уинстон Смит – несчаст ная добродетельная Жюстина. Впрочем, этот сюжет не прописан, а лишь намечен: мазохизм – это контрреволюция приспособленчества, но время ее пришло лет через сто после де Сада, а то и позже. Но я слегка отвлекся, простите.

Богатство и социальный статус – не цели. Это лишь инструменты для достижения власти-наслаждения. Власть ради собственности и статуса – это реакция, застой. Собственность и статус ради власти – это Революция.

По маркизу де Саду, не бывает сословий и классов, не бывает умных и дураков, не бывает красавцев и уродов, честных и подлых, мужчин и женщин, даже, честно говоря, богачей и бедняков, как таковых, тоже не бывает. Были, есть и будут господа и рабы. Господа существуют, наслаждаясь. Рабы существуют для наслаждения господ, и рабы всегда хотят стать господами. Наслаждение – вот универсальное силовое поле социальной физики.

Вожделение власти всегда эротично, промискуитетно и, конечно, трансгрессивно. Всегда – включая наше относительно недавнее прошлое. Вот признательные показания бывшего железного наркома Николая Ежова (в юности – бедного рабочего паренька, которого насиловали пьяные мастера): «В октябре или ноябре 1938 г. во время попоек у меня на квартире я имел интимную связь с женой одного из своих подчиненных. И – с ее мужем, с которым я действительно имел педерастическую связь». Неважно, правда это или самооговор под пытками. Важен дискурс. Ведь и маркиз де Сад, смакуя бисексуальные оргии, изнасилование жены в присутствии мужа и потом мужа на глазах жены, – он ведь только фантазировал.

Что же в связи с этим мы назовем революционной законностью, товарищи?

Вот «Декларация прав человека и гражданина», принятая Национальным учредительным собранием 26 августа 1789 года. Вот ее знаменитая статья 17: «Так как собственность есть право неприкосновенное и священное, никто не может быть лишен ее иначе, как в случае установленной законом явной общественной необходимости и при условии справедливого и предварительного возмещения».

А вот что пишет об этом маркиз де Сад:

«Упаси Бог, чтобы я критиковал клятву уважать собственность, которую недавно дал Народ. Но я вас спрашиваю: является ли этот закон поистине справедливым, если он предписывает тому, кто ничего не имеет, почитать того, кто имеет всё? Каковы составные части общественного договора? Он заключается в том, чтобы пожертвовать долей своей свободы и богатства во имя поддержания и сохранения того и другого? На этом фундаменте зиждутся все законы.

Но опять же, почему тот, кто ничего не имеет, должен быть связан соглашением, которое защищает того, у кого есть всё? Что за польза ему, если он поклянётся? Уж точно, нет ничего более несправедливого. Это уже не будет договором между свободными людьми. Договор превратится в оружие сильного против слабого, которому ничего не останется, как без конца бунтовать.

Такова ситуация, создавшаяся в результате клятвы уважать собственность, дать которую потребовало государство от каждого гражданина. С её помощью богатый лишь поработит бедного, только богатому выгодна эта сделка, которую бедняк так опрометчиво заключает, не видя, что с помощью вытянутой из него клятвы, которую он дал по простоте душевной, он обязывается делать то, что по отношению к нему никто делать не будет» («Философия в будуаре», 1795).

Кстати, замечательная формула: «…упаси Бог, чтоб я критиковал, но я лишь спрошу…»

В общем, только успела появиться буржуазная част ная собственность как правовой институт – де Сад объявил ее залогом будущих революций.

Не только на макроуровне, но и в сознании пятнадцатилетней девчонки.

«Ну и ладно, – подумала я. – Мне тоже надо добиться богатства; богатая, я буду такой же наглой и безнаказанной; я буду иметь такие же права и такие же удовольствия. Надо сторониться добродетели, это верная погибель, потому что порок побеждает всегда и всюду; надо любой ценой избежать бедности, так как это предмет всеобщего презрения. Но, не имея ничего, как могла я избежать несчастий? Разумеется, преступными делами. Преступления? Ну и что тут такого? Успех – единственный признак торжества! Пусть не мешают мне никакие препятствия, никакие сомнения, ибо нищета – удел тех, кто колеблется. Если общество состоит из дураков и мошенников, будем мошенниками: в тридцать раз приятнее надувать других, чем оказаться в дураках» («Жюльетта, или Успехи порока», 1801).

Словно вчера написано.

Новые структуры возникают в старом поле желаний. До настоящего времени Web 2.0 лишь рафинирует содержание; если она или какая-нибудь Web 5.1 сможет отделить наслаждение от власти, тогда исполнится последняя воля маркиза де Сада. Он хотел, чтобы имя его изгладилось из памяти людей. Но это будет еще не скоро.

КОМП, ЛЮБОВЬ И ФАНТАЗИЯ. .

У одного мальчика произошла жизненная драма. Его бросила девочка.

Он очень страдал. И задавал ей разные вопросы. Такой, что ли, мужской вариант бессмертного стихотворения Марины Цветаевой: вчера еще супер – а сегодня фигушки. И непонятно за что. Моя милая, что тебе я сделал? Или наоборот, чего я не сделал из того, что ты просила?

Но девочка сухо отвечала:

– Ты был такой клёвый, а стал такой отстойный!

И всё. Ни слова больше. Кратко и жестоко, как приговор римского сената.

Мальчик задумался. О девочке и о себе.

Эта девочка была непростая. Она все время дружила с другими девочками и совсем не дружила с мальчиками. Даже не общалась. Она считала, что все мальчишки – дураки. Впрочем, в определенном возрасте все девочки так считают. Примерно от семи до двенадцати лет они совсем не любят мальчиков.

Но у этой девочки это продолжалось довольно долго. Ей уже было сильно больше двенадцати. Почти вдвое. Но она всё не хотела дружить, общаться, на постоянной основе заниматься сексом, заводить детей и вести совместное хозяйство ни с одним из знакомых мальчиков.

Все ее подруги уже давно были в полном порядке, а она всё нет.

Ну, в полном – это, наверное, слишком. В неполном. В относительном. У кого-то лучше, у кого-то хуже. У одних были дети, у других нет. Одним повезло насчет собственного жилья, а другие снимали квартиру или, того хуже, жили вместе с папами-мамами. Ну и так далее. Широкое разнообразие профессий, доходов, а также фигур и лиц – в смысле красоты, я имею в виду. Потому что это тоже объективная реальность, данная нам в ощущениях, и она тоже играет свою роль. Но неважно. Важнее другое – у всех подружек уже давно были мальчики. В широком смысле слова: у кого-то нормальные зарегистрированные мужья, у кого-то стабильные бойфренды, а у кого-то – сплошной фестиваль поклонников и любовников. Но были! И это главное.

Поэтому подруги изо всех сил старались найти ей мальчика. В смысле – молодого человека, то есть друга с перспективой на мужа. Конечно, кто-то сочтет это беспардонным вмешательством в частную жизнь, но это совсем не так. Потому что данная девочка была вовсе не то, что вы могли подумать. Ничего похожего! Она очень хотела завести нестыдного мальчика. Ну, или чтобы какой-нибудь нестыдный мальчик завел ее, в качестве своей девочки. И она жаловалась своим подругам. Просила, чтоб ее с кем-то познакомили, что ли. Потому ребята вокруг какие-то отстойные. А хочется клёвого – естественное желание девочки, то есть молодой женщины. Поэтому подруги работали в этом направлении.

Но это была трудная работа. Потому что в нынешней России сложилась удивительная ситуация на рынке повседневного флирта. Кстати, слово «флирт» в данном случае я пишу безо всякого осуждения. Вот флирт на службе с целью добиться мелких офисных поблажек и выгод – это нехорошо. А добросовестный ориентировочный флирт – дело нормальное и необходимое. Любой покупке предшествует прогулка по торговым рядам, вдоль витрин и прилавков; некоторые уходят без покупки, приходят еще раз. Любому международному договору предшествует долгая дипломатическая торговля. Ничего обидного в этих сравнениях нет. Конечно, любовь – тонкая душевная и сложная телесная материя, но ведь говорят же о «брачном рынке». Экономист Гэри Беккер получил за эти исследования Нобелевскую премию. Он, кстати, доказал, что на брачном рынке деньги не играют такой уж важной роли. Брачный рынок – это рынок амбиций, самолюбий, фантазий и понтов.

Вот и я о том же. О фантазиях. Но сначала посмотрим на парадокс российского флирта. По многолетним наблюдениям экспертов, если женщина не объявляет о своем семейном положении громко и отчетливо (то есть не носит сияющее обручальное кольцо и не присудыркивает на каждом шагу: «…а вот мы с мужем!»), то мужчины автоматически считают ее свободной. А если мужчина не кричит на весь зал «дев чонки, я холостой!», то женщины по умолчанию считают его женатым.

Почему это именно парадокс, а не просто особенности национального флирта? А потому, что в реальности дело обстоит ровно наоборот: замужних женщин в России больше, чем женатых мужчин. Такие вот странности демографии: по переписи 1989 года, замужних женщин было на 28 тысяч больше, чем женатых мужчин, а по переписи 2002 года – уже на 65 тысяч больше. Налицо явный рост. Интересно, какие результаты нам принесет октябрь 2010 года, когда состоится очередная перепись? Наверное, за сотню тысяч перевалит. Откуда такая странная диспропорция? Ведь, казалось бы, на одну замужнюю женщину в каждый отдельный момент времени должен приходиться один женатый на ней мужчина. Но дело в том, что перепись заполняется со слов граждан. Женщине, у которой есть бойфренд, приятнее считать – и назвать! – себя замужней. А вот самому бойфренду – наоборот.

Итак, вероятность того, что незнакомая женщина замужем или считает себя замужней, выше вероятности того, что незнакомый мужчина женат или считает себя женатым. Однако в ходе первоначального флирта граждане и гражданки исходят из противоположных (просто-таки ложных) предпосылок. Это сильно осложняет ситуацию.

Тем временем подруги искали для девочки подходящего мальчика. И в конце концов нашли!

Мальчик тоже был непростой. Он почти так же избегал девочек – примерно по той же причине. Убеждение, что «все девчонки – дуры» он сохранил с восьмилетнего возраста, когда писал эти слова мелом на стене школы. Потому что реальные девочки, с которыми он встречался в жизни, были либо шалавы-оторвы, пахнущие пивом и недокуренным бычком, либо тупенькие красотки в стразиках. Либо же злые и некрасивые интеллектуалки, что еще хуже. Но и ринувшись в Интернет, мальчик тоже не нашел ничего хорошего: нахалки из Одноклассников и ВКонтакте и изощренные притворщицы из ЖЖ.

Впрочем, в Интернете было гораздо приятнее, чем в офлайне. Спокойнее. Можно было постепенно, месяц за месяцем, выстраивать свой образ. Сдержанный, мужественный образ умного, ироничного, во всех смыслах состоявшегося человека. Можно было не торопясь искать себе достойную собеседницу. Милую, добрую, неглупую, с хорошим образованием и неплохой карьерой, острую на язык и вместе с тем тактичную и даже где-то отчасти ласковую, умеющую посочувствовать.

У мальчика уже сложился такой прочный виртуальный контакт, как вдруг жена близкого друга громко обозвала его шизофреником, буквально за уши оттащила от ноутбука и поволокла в гости.

И там познакомила с той самой девочкой.

Они сразу понравились друг другу. Настолько понравились, что мальчик уже через два дня перевез к девочке (a) свой кактус, (b) своего Булгакова в самодельном кожаном переплете, сделанном из старого папиного портфеля, и (c) свой ноутбук. А также познакомился с девочкиными (a) котом, (b) мамой и (c) привычкой ставить тапочки носками к кровати, и никак иначе.

Они даже решили пожениться, когда испытают свои чувства. И подключили ноутбук мальчика к девочкиному Интернету. Для этого даже пришлось поставить роутер: первое, можно сказать, семейное мероприятие. Это радовало.

Но читатель, конечно, уже догадывается о печальной развязке этого веселого сюжета.

Итак, полюбив друг друга и начавши жить вместе, мальчик и девочка продолжали общаться со своими виртуальными собеседниками. По будням – из офисов, где они работали. А по субботам и воскресеньям из дому – девочка из комнаты, а мальчик из кухни, где пристроил свой ноутбук. Иногда и по вечерам.

Правда, время от времени они отрывались от клавиатуры и падали в объятия друг друга. Им это занятие, в общем-то, нравилось. Особенно щекотала нервы двойная жизнь – пусть в виртуале, но все-таки.

Но вдруг девочку посетило ужасное подозрение. Ей показалось, что ее виртуальный кавалер, с которым она воркует в Сети и с которым столь игриво разлучается ненадолго, намекая при этом, что идет заниматься любовью с другим мужчиной, прямо вот сейчас, прямо вот почти что при нем… Что это и есть он! Другой! В смысле – вот этот! То есть вон тот, который в кухне!

Она сначала не поверила, что такое безобразие бывает. Потом убедилась.

Особенно ее поразило то, что мальчик даже обрадовался. Вот, мол, как всё прекрасно совпало, просто судьба! Просто слов нет – и он бросился ее обнимать. А она отшатнулась и сказала:

– Ты был такой клёвый, а стал такой отстойный.

То есть, наверное, раньше он был вполне клёвый, для реала. Но в сравнении со своим виртуальным двойником стал отстойный. Или что-то еще.

В общем, мальчик забрал кактус, Булгакова в кожаном переплете и свой ноутбук, естественно. Роутер он благородно оставил девочке, хотя покупал его на свои деньги. Зато на прощание закинул ее тапочки под кровать.

А теперь откашляемся, попьем водички и сделаем научные выводы.

Наш мир делится на серьез и игру, а также на реальность и фантазию.

Можно вести серьезные дела в реальном мире. Так поступают скучные и правильные взрослые люди.

Можно играть с реальностью, в особенности же с реальными людьми. Так ведут себя циники и негодяи.

Можно играть со своими фантазиями – это удел поэтов, художников всякого рода и вообще «избранных, счастливцев праздных, единого Прекрасного жрецов», как сказал А. С. Пушкин устами веселого Моцарта.

Наконец, можно воспринимать фантазии всерьез.

Это самое скользкое место. К чужим фантазиям совершенно серьезно относятся психоаналитики и психиатры. Для них чужие фантазии (чужой бред, простите за выражение) – это суровая реальность, с которой они работают засучив рукава.

А вот когда обыкновенный человек относится к своим фантазиям серьезно – то есть не различает, где реальность, а где фантазия, – вот тут дело плохо.

Если бы дело произошло в середине ХХ века, то фанатов виртуала отправляли бы в дурдом. Но тогда не было Интернета и социальных сетей. ЖЖ тоже не было. Норма – это понятие условное и отчасти статистическое.

Но лишь отчасти. Например, массовую наркоманию трудно считать нормой – хотя наркоманов больше, чем, скажем, эмо или готов, вместе взятых. Однако готы и эмо – это нормальная (в наших условиях) молодежная субкультура, а наркомания – прямая угроза для жизни и здоровья.

Иными словами, помимо совершенно реальных фантазий существует еще более реальная жизнь, о которую можно шибануться головой. Иногда насмерть. А иногда слегка, как в нашем случае.

Кстати, эти мальчик и девочка после небольшой паузы снова стали общаться в Интернете. Наверное, им так лучше. Ну и хорошо.

Бедные дети маркетинга

Плутарх рассказывает такую историю. Знаменитый спартанский полководец Деркеллид возмутился, что некий юноша не встал при его появлении. Но юноша ответил: «У тебя нет сына, который потом бы встал передо мной!» И все кругом развели руками: Деркеллид бездетен, а значит, мальчик прав («Ликург», XV).

О чем этот рассказ? Конечно, не о том, что даже в суровой Спарте дети дерзили старшим. И даже не о том, что главным долгом спартанцев было воспитание детей. Рассказ о том, что спартанские мальчишки готовились стать взрослыми. Мечтали об этом. Примеряли на себя роль полноправного гражданина, воина, отца. А девочки готовились к роли взрослой женщины, жены и матери.

В этом – вернее, в яростном нежелании принять эту роль и в активном и глупом потакании такому нежеланию – вся суть так называемой молодежной проблемы, которая вдруг въехала в фокус российской общественной дискуссии в связи с показом сериала «Школа».

Зря говорят, что в школе на самом деле все хорошо. Или раньше было хорошо. Это кому как.

Мне, например, было неплохо. Но не потому, что я учился почти полвека назад, при благопристойном советском порядке. Просто я принадлежал к одной из двух верховых групп: умные ребята из продвинутых, как нынче говорят, семей. Вторая (а скорее, первая) верховая группа были хулиганы и силачи. Они нас не трогали, мы в их дела не вмешивались. Далее были просто ученики, у них были разные компании, клубящиеся вокруг первых двух. И еще были люди совсем забитые, несчастные. Смешно и стыдно сказать: в школе были мальчики и девочки, с которыми я ни разу – да, представьте себе, ни разу – за все годы не поговорил. Не поздоровался. Даже рядом не постоял. Каста неприкасаемых. У нас в классе таких было два-три человека. Да и во всей нашей благополучной школе – совсем мало. Но они были. Они были слабосильные, очень плохо и поношенно одетые, некрасивые, жалко прыщавые, с сальными волосами. Они хуже всех учились. И все побои, бойкоты и издевательства сыпались на них. Представляю себе, как выглядел бы тогдашний фильм про таких вот мальчиков и девочек, снятый с их точки зрения. Ужасное вышло бы кино.

Кстати, мы в школе курили. В сортире. То есть почти в открытую. Дым валил в коридор и залетал в учительскую. Директриса с криком вбегала в сортир, а мы, наглецы и бесстыдники, не выплевывая сигарет, становились кружком вокруг толчков и, пардон, расстегивали ширинки. И кричали: «Ай-ай-ай, Марья Иванна!»

Мы в школе выпивали. У нас большая перемена была 45 минут, и мы в десятом классе бегали в магазин за вином, за болгарским полусухим. Не каждый день, конечно. Но бывало. Однажды я отвечал урок, будучи в очень хорошем настроении. То ли я смог собраться, то ли учительница проявила высшую мудрость – не знаю. Но обошлось. Хотя я держался за спинку стула. И еще было много всяких занятных безобразий. Опасных – тоже.

Все это происходило в центре Москвы, на улице Горького, у Маяковки. Так что не надо нас пугать школой. Не смешите, спасибо.

Удивляет совсем другое.

Мы знали, что скоро станем взрослыми. Мы хотели этого. Мы тянулись к заветным рубежам: получение паспорта, выпускные экзамены, вступительные в вуз. Мы брали без спросу отцовские галстуки, а девочки – мамины туфли. Тот редкий и удачный случай, когда сексуальный мотив, запечатленный в этой фрейдовской символике (галстук и туфелька), сливается с позитивным социальным стремлением – повзрослеть.

И это со всех сторон понятно. Давайте посчитаем.

Лет до двенадцати человек живет в полнейшей зависимости от родителей. После восемнадцати он уже взрослый. Он может идти работать, он может вступать в брак. Причем в брак он может вступать, а может и не вступать. У нас не Спарта, где, согласно Плутарху, холостяки раз в году в позорном одеянии ходили по городу, осыпаемые мусором и презрением сограждан. Но вот работать (или учиться на квалифицированного специалиста) он, в общем-то, обязан. Культура обязывает взрослеть. Производить добавленную стоимость и платить налоги. Иначе это должен делать кто-то другой, чтоб ты был сыт и одет. Иначе человек превращается в паразита или вора. Не очень почтенные социальные роли.

Итак. Короткие шесть лет сознательной жизни (ну, хорошо, десять, если считать вуз), маленький отрезок между детством и взрослостью. Восемь процентов жизни. А если прибавить несознательное детство, то еще меньше. То есть переходный возраст. Несколько лет от детства к взрослости. В этом возрасте человек приобретает полезные социальные навыки, а также знания и умения, которые позволяют жить и работать во взрослом состоянии. Поэтому школьные годы, безусловно, важны.

Хотя по важности они не идут ни в какое сравнение с первыми месяцами и годами жизни, когда формируются базовые, не разрушаемые впоследствии основы личности. Но не будем отвлекаться на эту серьезную, но в данном случае постороннюю тему.

Итак, вопрос. Почему мои ровесники старались поскорее повзрослеть и общество всемерно помогало нам в этом, тянуло нас во взрослую жизнь? А сейчас молодые люди как будто бы стараются подольше задержаться в своей подростковости. Как будто стремятся выгородить какой-то особенный загон для своего возраста. И общество им в этом помогает! Будто бы молодость – это как национальность или родной язык, то есть постоянное качество. Меж тем как это всего лишь юный возраст, то есть нечто скоропреходящее.

В чем тут дело?

Ответ прост, как строчка на джинсах.

В наше время еще не было молодежной моды. И тинейджеров тоже не было. Вся эта чисто коммерческая штука возникла в шестидесятые годы в Европе. К этому времени Европа в целом зализала послевоенные раны; начался экономический подъем и ощутимый рост благосостояния. Но европейские потребители 1960-х годов – это мужчины и женщины 1920—1930-х годов рождения. Поколение войны. Пережившие оккупацию, карточки, недоедание. Люди экономные, даже прижимистые в силу своей трудной жизни.

На кого работать растущему одежному бизнесу?

Но тут появляется поколение «беби-бума» – дети, рожденные в 1946 году. В начале шестидесятых – это подростки. Их много. Своих денег у них нет. Но у них есть любящие родители, которые хотят додать своим чадам то, что недополучили сами. Красивую, яркую, модную одежду. Папы-мамы, пережившие падение Парижа и бомбежки Лондона, не стали бы покупать лишние шмотки себе. Но детям? «Все лучшее – детям». И машина завертелась. Молодежная мода стала – и остается доныне – поистине золотым дном. Почему? По следующим причинам.

Первое. Подростки, в силу возрастных особенностей психики, хотят быть похожими на самых крутых ровесников (или киногероев, или эстрадных кумиров). Похожими в самом простом смысле – носить такой же свитер. Взрослые в рамках моды все же тянутся к оригинальности, в одежде хотят отличаться от соседей или сослуживцев. Поэтому взрослый товар шьется, как правило, небольшими сериями. Подростковый – массовыми, миллионными.

Второе. Подростки не так требовательны к качеству кроя, отделки, строчки и прочим портновским тонкостям. Главное – чтоб было модно (фасон и цвет). Поэтому шить на молодежь выгоднее не только в смысле массовости, но и в смысле качества.

Третье. Подростки очень чувствительны к колебаниям моды. Они будут выклянчивать у папы с мамой деньги на стильную куртку, и никакие уговоры, что прошлогодняя «еще хоть куда», не подействуют.

Наконец, на подростках все быстрее рвется (не в последнюю очередь из-за невысокого качества товара). Дополнительная причина смены модных волн.

А там, где молодежная мода, – там и формирование (сверху, сверху!) специфического образа юного потребителя. Клуб, бар, дискотека. Пластинки, потом – пленки, диски, флешки. Проигрыватели, магнитофоны, плееры. Мобильники, превратившиеся в «станции развлечений».

Вот ключевое слово – развлечение. Жизнь как сплошное, бесконечное, пузырящееся пепси-колой, искрящееся дискотечными огнями, грохочущее в наушниках развлечение. Это не сами подростки придумали. Всю эту молодежную культуру хитрые взрослые изобрели, чтобы вытряхнуть из мам и пап побольше денег на новое развлекалово (пардон) для детей.

То есть налицо чистейший маркетинг. Искусство создать продаваемый товар и эффективно его впарить. Собственно, это и есть так называемая молодежная культура. Ну, или субкультура, если делать существенные различия между цветом помады и размерами побрякушек в разных брендах. Ничего большего и ничего «культурного» там нет. Потому что времени уж очень мало. К восемнадцати – двадцати годам кому в институт, кому в армию, кому ребенка выгуливать. И всем – работать. Создавать добавленную стоимость и платить налоги. За добавленную стоимость платят зарплату (или получают доход в бизнесе). На эти деньги покупаются еда и одежда, книги и плееры, билеты в театр и на поезд. А на налоги строятся школы и платятся зарплаты учителям.

Конечно, никто в здравом уме не призывает нарядить всю молодежь в одинаковые курточки и выдавать всем одинаковые бутерброды. Подростковый возраст – пора главных вопросов о смысле жизни. Время социальных тренировок. В текущей версии, разумеется. Поскольку такие вопросы задавались и такие тренинги проводились всегда и будут продолжаться вечно.

Поэтому глупо обособлять подростков, защищать их права, изучать их повадки и вообще относиться к ним, как к национальному или религиозному меньшинству. Они вырастают очень быстро. Другие будут совсем другими. Буквально через пяток лет.

Еще глупее говорить подростку «будь самим собой!». Что это значит? Пей шипучую водичку, слушай веселую музыку? Человек – существо от природы похотливое и злобное. Культура обуздывает эти гормональные вспышки.

Чрезмерная концентрация общества на молодежных проблемах может привести – да уже приводит – к нежеланию взрослеть. И как следствие, к инфантильности взрослой жизни. К развлекухе и безответственности. А значит, к необузданной агрессивности. И к полудетскому «а я не знал… я как-то не подумал…» по любому поводу.

Это гораздо опаснее, чем пиво на школьном дворе.

Но главное.

Все искания молодых и недовольных душ, все их гормональные всплески и эстетические предпочтения, все трагические противоречия между готами и эмо, между рокерами и рэперами, учителями и учениками, мажорами и ботанами – все это существует целиком и полностью на родительские деньги.

Вот и всё о школе и о «Школе». Не будем преувеличивать.

Упрощёнка

Когда я учился в девятом классе, я был влюблен в одну девушку. А она любила музыку. Поэтому я ходил с ней то в Консерваторию, то в Зал Чайковского. Сейчас она блестящий музыкальный критик, но я не о том. Я о том, что я был в концертах с ней раз сто, наверное. Весь девятый и десятый класс.

Это было в конце 1960-х годов. Благодаря этой девушке и тогдашней репертуарной политике Московской государственной филармонии я за два года переслушал много интересной, сложной, глубокой и, самое главное, современной музыки. На те времена современной, разумеется. Кстати, тогда было такое смешное мнение – что музыка бывает «классическая» и «современная». Грубо говоря, Бах-Бетховен, Битлы-Пахмутова. Была еще одна категория: музыка «серьезная». То есть не Бетховен, но и не Битлы. Ну, Хренников, например. И я тоже так думал до того, как стал ходить и слушать Мессиана и Мийо, Онеггера и Шнитке (композиторы очень разные, но главное – современные).

Это было очень важно для меня. Благодаря своим родителям я неплохо разбирался – ну, скажем так: стремился получше разбираться – в литературе и живописи, но музыка для меня была так, фон, нечто громкое, ритмичное и по преимуществу веселое. Или бодрое. В крайнем случае, патетическое. Но тут я понял, что музыка в каком-то смысле не слабее литературы, что она требует силы, сосредоточения, понимания, слушательской самоотдачи.

При этом я, конечно, с большим удовольствием слушал старинных композиторов. И сложных, и тех, что попроще. Повеселее. И я верил, что они тоже хорошие. Правда, меня уже тогда удивляло преизобилие их творчества. Кончерто гроссо номер шестьдесят пять. Сто пятнадцатая симфония. Особенно меня смутило то, что Вивальди, оказывается, на пари мог сочинить новый концерт быстрее, чем нотный переписчик мог его переписать. Ну, ладно, время тогда такое было. Вернее, время всегда такое было: время – деньги.

Но потом с репертуаром что-то стряслось. Музыка интересная и новая стала вытесняться музыкой популярной и проверенной, чаще всего старинной, причем эпохи барокко. Помню, как я пришел послушать некий вроде бы хороший камерный ансамбль. Зал тоже камерный. Публика рассаживается с серьезными и возвышенными лицами – а как же, классическую музыку пришли слушать. А в программке – сплошные струнно-духовые дивертисменты XVIII века. Но это же не музыка для слушания сидя в зале! Это музыка для садовых прогулок, или для поедания мороженого на террасе. Под такую музыку позволено громко разговаривать. А когда я увидел в программке такую строчку: Георг Филипп Телеман, Большая Обеденная Музыка, – я чуть не ушел. Эту музыку если слушать сидя, то только за столом! Наворачивая мясо и запивая вином! Но я не ушел, и правильно сделал. Потому что еще раз убедился – ничего в этой музыке не было. Ни содержательного, ни особо виртуозного. Что совершенно понятно. Эта музыка должна быть легка для восприятия за обедом, и она должна быть несложна в исполнении – не всякий барин может содержать хороший оркестр.

То есть вместо музыки на том концерте – будем уж называть вещи своими именами – посетителей накормили веселыми барочными траляляшками. И не предпослали вступительное слово музыковеда, что вот-де сейчас мы вам покажем барочные тра-ляляшки, которые играли значительную роль в прогулочно-обеденной культуре первой половины XVIII века. Нет, оркестр делал вид, что играет настоящую музыку. А бедные слушатели делали вид, что ее слушают. Но это было, к сожалению, вынужденное надувательство.

Я спросил у одного крупного музыкального продюсера: что случилось? Куда делась высокая, сложная, современная, новая музыка? Почему кругом сплошное «под музыку Вивальди, Вивальди, Вивальди»? Который, конечно, прелестный композитор и сильно повлиял на Баха, за что ему спасибо, но нельзя же так долго питаться залежалой пастилой! Или, в крайнем случае, заигранные вхруст мировые хиты. «The best of Tchaikovsky (Mozart, Beethoven)», аллаверды производителям этой классической упрощёнки на СD.

Музыкальный продюсер ответил со всей серьезностью: «Во-первых, современная сложная музыка никуда не делась, а просто ушла на фестивали и совсем уж исключительные концерты. А во-вторых, из массовых залов она ушла потому, – сказал продюсер, – что массовые залы надо наполнять массовым зрителем!» «А почему в совке поганом было так хорошо в смысле послушать современную сложную музыку?» – не отставал я. «А потому что совок поганый зверски дотировал филармонию! – разозлился продюсер. – Сколько билет стоил в шестой ряд на живого Бриттена? Рупь восемьдесят!» Я, кстати, слушал живого Бриттена за рупь двадцать. Правда, не из шестого ряда, а из задней ложи Большого зала. Но тоже хорошие места.

А теперь, значит, дотаций мало, билеты дорогие. А деньги платить могут те, для которых «The Best of Mozart» – высшее напряжение всех ресурсов коры, подкорки и продолговатого мозга. А если им сыграть хотя бы Хиндемита, не говоря уже о Ксенакисе, они разбегутся.

Ах, как приятно прозревать экономическую подоплеку явлений! Все становится просто и понятно, все можно подсчитать буквально на пальцах (в крайнем случае, на калькуляторе, который запрятан в мобильник).

Хотя не все так уж просто. Лет десять назад Зал Чайковского почти всегда был пуст наполовину. А то и на три пятых. Хотя уже тогда предпочитали играть популярную, привычную классику. В чем дело? А в том, что билеты стоили слишком дешево. Оскорбительно дешево для тех, кто считал себя чистой публикой, так сказать. Если билет стоит сто – двести рублей, то будешь сидеть рядом с учителями и библиотекарями. А это чистой публике неприятно. «Zapadleau», как говорят в парижских салонах. Но когда цены на билеты взлетели буквально в пять – десять раз, в концертных залах стало тесно и вместе с тем очень нарядно. Засверкало и запахло. Это тоже экономический закон, кстати. Так называемое престижное потребление. Упомянутый музыкальный продюсер сказал, что господство Вивальди – явление временное. Богатую публику надо просто приучить ходить в концерт. Знакомые имена плюс несложная мелодичная музыка. А там помаленьку будем внедрять высокие стандарты вкуса. Увы, упрощёнка – штука агрессивная. Она не вводит в мир высоких стандартов, а задает свой собственный стандарт.

Кончено, всё это – мои весьма субъективные заметки читателя афиш.

Мне как читателю афиш кажется, что упрощёнка мало-помалу завоевывает и драматический театр.

Причем в особо циничной форме – в виде изощреннейших интерпретаций классики.

На афишах две категории названий: русская высочайшая классика и зарубежная непритязательная комедия (т. н. ржачка). В основном, в целом, в общем. Я говорю о том, что бросается в глаза. Что является предметом критических обзоров и обсуждений. Ржачку, впрочем, всерьез не обсуждают. Разве что так, под общим грифом падения нравов и вкусов.

Вот Римас Туминас вновь поставил «Маскарад». Раньше, в 1990 году, это был очень красивый спектакль. Сейчас – еще красивее. Прибавилось юродивых, солдат, мужиков и баб. Прибавилось зимы и безнадеги. Еще сверх Лермонтова прибавилось ужаса. То, что Нина погибла, а Арбенин свихнулся, очевидно мало. Арбенин, отравив жену, надевает ушанку и готов уйти в народ. «По ветряному свею, по тому ль песку»?.. Ах нет, это другой поэт. И действие «Маскарада» происходит все-таки в Питере. Но ненадолго, полагаю. Почему бы не перенести действие на Кавказ? Раз уж туда отправляется князь Звездич. Ждем-с.

Да, кстати.

Кто ставил «Коварство и любовь»? А к примеру, «Эмилию Галотти»? А страшно сказать, «Сида» или «Федру»? Не могли же актеры сами действовать, сообразуясь с авторскими ремарками. Наверное, режиссеры там были. Однако мы почему-то говорим о театре Шиллера и Лессинга, а также Корнеля и Расина.

Примерно такая же штука и в XIX, и в XX веке.

Чехова ставили разные режиссеры. Великие, хорошие и так себе. Но мы говорим о театре Чехова.

«Трамвай „Желание“» впервые поставил Элиа Казан, с Марлоном Брандо в роли Стэнли Ковальски.

А когда вместо Брандо ввелся Энтони Куинн, режиссировал Гарольд Клурман. Все четверо – великие люди. Однако мы все равно говорим о театре Теннесси Уильямса.

Это понятно. Но, наверное, обидно для режиссеров. Кажется, что в России режиссеры взяли мощный реванш. Есть театр Любимова, театр Додина, Васильева, Захарова, театры режиссеров менее знаменитых, но столь же упрямых в отстаивании своей художественной самоценности.

Но нет театра какого-нибудь современного российского драматурга. Как, например, в не столь далекие времена был театр Арбузова, театр Розова, театр Гельмана.

И очень плохо, что нет. Потому что драматург для театра (режиссера, актеров) – как композитор для дирижера и музыкантов. Это элементарно, но об этом забывают. Потому что каков бы ни был виртуоз, если он постоянно играет Вивальди, то его виртуозность никому не нужна. Она растрачивается впустую, она ничего не приращивает к культуре.

Очередная конкурентная (поскольку в соседних театрах идет то же самое) интерпретация Чехова или Островского – это парадоксальная форма интеллектуальной лени. Лень – потому что неохота трудиться над пониманием и воплощением неизвестного дотоле драматургического текста. Парадокс же в том, что лентяй часто тратит уйму сил на то, чтобы сохранить свой лентяйский статус.

Пьесу, писал Анатолий Эфрос, надо разгадывать. Наполнять реплики смыслом, ремарки – мотивами поступков. Надо сидеть и вместе с актерами как будто бы сочинять роман, инсценировкой которого является данная пьеса. Вот как надо!

Наверное, не всем это по силам. Отчасти поэтому в 1980-е годы театр затопила волна инсценировок. Ставили (по алфавиту) Абрамова, Айтматова, Бондарева, Грекову и т. д. Любая мало-мальски интересная проза тут же появлялась на сцене. Потому что роман (со всеми мотивами и смыслами) уже готов, вот он, там все написано: почему герой поступил так, а не иначе, что он любит, что ненавидит. Не нужно сочинять ему биографию. Конечно, играть и ставить так легче.

Точно так же легче ставить сто раз поставленную, в хвост и в гриву проинтерпретированную классическую пьесу. Насыщенность культурным контекстом заменяет самостоятельную разгадку нового драматургического текста.

А может быть, всё еще проще? Может быть, опять экономика? Если пьеса известная – актеры уже знают роли. Понимают контур пьесы. Можно сэкономить на репетиционном периоде. Это шутка, разумеется. А вдруг нет? А может, зрителя проще зазвать? Главное, чтоб было название известное. Типа как бы бренд. Желательно универсальный.

Свет гаснет.

Зал выключает мобильники и затихает.

На авансцену выходит ведущая в искрящемся платье.

– Антонио Вивальди, – гулко говорит она. – «Дядя Ваня».

Гул затих. Даже интересно, кто выйдет на подмостки?

Но если публика платит по три – пять тысяч за билет, ей уже все равно.

Главное, чтоб ложи блистали.

Хороший фейс, богатый дресс

Вот такое письмо пришло недавно:

«Дорогой Денис Викторович!

Меня не уважают продавщицы. Звучит смешно, а на самом деле – нет. Мне почти сорок лет, я работаю на двух работах и еще беру халтуру на дом. Могу позволить покупать себе качественные вещи в дорогих магазинах. Но меня ненавидят продавщицы! Они или сразу хамят, или делают вид, что не слышат. Просто отворачиваются! Кажется, меня для них просто нет. Обычно это такие ухоженные девочки слегка за двадцать. Одна из них в ответ на замечание погналась за мной следом и сказала: „Радуйтесь! Теперь вы мне на весь день настроение испортили!“ А кто они такие? Необразованные пэтэушницы с окраин, перед которыми мне зачем-то нужно стараться выглядеть по-особенному респектабельно и „дорого“. После рабочего дня, придя с дождливой улицы, – как тут соответствовать ее высоким продавщицким стандартам?

У меня есть друг, он мне говорит: „Они вообще для тебя не люди, что ты обращаешь внимание?“ Но я так не могу рассуждать, мне их даже жалко иногда: целый день на ногах и все такое. Но почему я все время должна проходить какой-то фейсконтроль? В ресторане, в магазине… Получилось, что я застряла между „Макдоналдсом“, куда уже сто лет не хожу, и „Пушкиным“, куда я зайти никогда не решусь! А почему не решусь? Не знаю. Боюсь что мой фейс не выдержит очередного контроля. Мария».

Попробуем разобраться. Но давайте сразу отбросим самый простой вариант, так называемый бабский. Что, дескать, моя корреспондентка, женщина не очень молодая, плюс к тому еще и усталая после рабочего дня, да еще с мокрой от дождя головой, с раздражением смотрит на молоденьких, хорошеньких, надушенных и накрашенных девчонок. Ведь ей почти сорок, а им чуть за двадцать, она сама пишет. И вот, значит, она посылает им беззвучный, но вполне ощутимый сигнал своего недовольства. И они реагируют соответственно – делают вид, что не замечают. Или даже чуточку подхамливают.

Всё это было бы очень мило и даже отчасти похоже на правду, если бы дело происходило на пляже. В столовой дома отдыха. Или, к примеру, в сельском клубе. Там все равны и вольны отворачиваться и фыркать, сколько душе угодно. И могут заниматься разными психологическими домыслами: эта тетка на меня злится, потому что она старая, а я – молодая.

Но в магазине – дело другое. Там социальные роли расставлены четко. Вернее, должны быть расставлены. На деле не получается. Актеры несут отсебятину. Ситуация, описанная Марией, довольно обычная. И очень старая.

Вот вам советский случай: хмурый мужчина в ватнике и резиновых сапогах стоял на перроне среди толпы веселых людей, одетых по-городскому. Подошли милиционеры и спросили: «Дядя, а ты кто?» Тот подумал и ответил: «Ну, химик». «Ах, химик! – засмеялись они. – А что ты тогда в Москве делаешь? Ну-ка пошли в отделение, оформлять протокол». Дело в том, дорогие дети, что в 1960—1970-е годы «химиками» назывались условно-досрочно освобожденные зэки, которые трудились на стройках химической промышленности. Этим «химикам» был запрещен въезд в большие города. Но оказалось, что данный дядя – химик без кавычек и даже доктор химических наук. Просто он собрался на рыбалку. Он показал документ, и его сразу отпустили. И даже извинились.

В советское время документ очень много значил. В смысле – должность. Тоталитарное государство, что вы хотите.

Но и тогда были места, где ваша должность никого не интересовала. Например, ресторан. Или магазин. Химик, физик, лирик – обхамят, как миленького. Мест нет, стол не обслуживается, шницель закончился. Хотя клиент вроде бы хорошо одет, и дама его с брильянтами в ушах. Но были, наверное, какие-то тончайшие признаки, по которым официант отличал хорошего, то есть настоящего, клиента от разных притворяшек, которые с получки или с премии вели свою законную покушать котлетку по-киевски. Не в костюме и не в серьгах дело. Дело в облике клиента. В его, как говорят сейчас, имидже. В фейсе, вот!

Казалось бы, какая разница официанту, с кого деньги получать? Но тут не экономика, тут психология с социологией. Советский официант испытывал естественное раздражение богатого человека, который в силу странной иронии обстоятельств вынужден обслуживать бедного. Подавать тарелку, наливать вино, менять пепельницу – тому, кто беднее его раз в пять или в десять, будь он хоть распрофессор. Советскому официанту нужен был клиент, которого бы он признал за главного, за сильного. Чтобы прислуживать было психологически комфортно. Рассказывают легенды о старике Вертинском, который заказывал один стакан чаю без сахара, капризничал и расплачивался копейка в копейку. Однако официанты его обожали. Наверное, в бывшем эмигранте сверкала такая стальная белогвардейская надменность, что бедных официантов корячило и плющило, и они только вздыхали: «Вот это да!.. Настоящий барин».

Точно так же и продавщица в дорогом магазине. Ей обидно обслуживать грузноватую немолодую тетеньку со слипшимися от дождя волосами. И неважно, что эта тетенька покупает дорогие вещи, то есть делает, в числе прочих покупателей, выручку данному магазину. То есть платит зарплату данной продавщице. Какие, право, мелочи! Вы лучше поглядите на нее и на меня. Ну почему я, такая юная, такая красивая, такая благоухающая, должна подавать наши эксклюзивные туфли – почти что мои туфли! – этой бабке? И смотреть, как она напяливает их на свои толстые отекшие ноги. Может, еще помочь прикажете? Бэээ!

А зачем ты, девочка, пошла работать в этот магазин?

Ну что вы! Знаете, какие к нам женщины приходят? Даже красивее меня! Однажды вот эта пришла, ну как ее, она еще по телевизору передачу вела, где этот на стуле сидел, помните?

Помним. И даже отчасти сочувствуем.

Как сказал бы Достоевский, войдем в дорогой магазин с чувством, что мы все виноваты перед продавщицей, которая вынуждена обслуживать неизвестно кого.

Наша общая вина – это утрата последних крупиц сословности.

Тут надо подробнее.

Наше отечество за последние сто лет претерпело массу головокружительных перемен. Поэтому многие не слишком умные люди вообще перестали что-либо понимать. Прежде всего – про себя самих. Кто они? В самом простом, социально-профессиональном смысле.

И то поглядеть: веками выстраиваемая сословная монархия, с ее иерархией дворян потомственных, дворян личных, духовенства, купечества, крестьянства и т. д. вплоть до «финляндских уроженцев» (была и такая категория подданных!), рухнула в одночасье. Но отмена сословий – идея прогрессивная и необходимая – имела свои отрицательные последствия. Истребили аристократию, а также богатых людей, а заодно ученых людей, и на освободившемся месте установили культ «простого человека», который гимназиев не кончал и шляп не носил, который требовал, чтоб ему все объяснили на пальцах и в двух словах.

Но как ни объясняй, всё равно получилось непонятно: новых хозяев жизни вычистили в 1937 году. Потом, в 1956-м, выгнали героев 1937-го. А в 1991-м – опять двадцать пять. И всякий раз ломалась общественная лестница. Четыре раза за сто лет – многовато для народа, и особенно вредно для «простого человека». Поэтому демократическую идею равенства «простой человек» понял совершенно неправильно. Он решил, что теперь он – не вообще, в отвлеченном классовом смысле, а просто данный конкретный он или она – лично-персонально! – он самый главный, а все остальные должны быть у него в холуях.

Разумеется, кроме тех, которые докажут ему – грубой силой или тонким имиджем (своим фейсом и дрессом то есть), – что холуй-то как раз он, а они – настоящие баре.

Мир, состоящий из бар и холуев, – это очень злой и неудобный мир. Искусственный, воображаемый. Фантазия хамоватой продавщицы из дорогого магазина.

Сословность, возведенная в политический принцип, а тем более непроницаемость сословных границ – это ужасно. Какое-то новое средневековье.

Но сословность как гомеопатическая примесь к демократической пестроте современного мира – это необходимый отвердитель для окружающей текучести. Мне кажется, любой человек, даже самый крутой либерал и бунтарь, должен знать свое место. В хорошем смысле слова. Здесь и сейчас. В рамках профессии и служебных обязанностей.

Иначе любое социальное взаимодействие превращается в поединок гордецов. В дуэль обидчивых аристократов.

Уважение к другим начинается с уважения к себе. А также к собственному, извините, сословию.

В Англии, например, есть еще и спич-код – распознавание социальных классов по манере речи. Например, если вы что-то неразборчиво или тихо сказали, вас непременно переспросят. Но человек из нижней части среднего класса скажет «pardon?». Человек из верхушки среднего класса скажет «sorry?». А аристократ спросит «what?». Кстати, представители рабочего класса тоже говорят «what?».

Это важная подробность. Люди среднего класса просят извинения, что не расслышали. А герцог и работяга спрашивают: «чего-чего?» Потому что они уверены в собственном социальном статусе.

Но вот что особенно интересно. Казалось бы, не говори «pardon», говори «sorry», и сразу поднимешься на ступеньку выше. Трудно, что ли, выучить? Нетрудно, конечно. Однако не хотят переучиваться. Держатся за свой класс. Любят его. Гордятся им.

Такие дела, дорогая Мария.

Не стесняйтесь портить продавщицам настроение своими замечаниями. Если замечания относятся непосредственно к их работе, естественно. Гоняйте их, как сидоровых коз. Мерийте по пятнадцать туфель, по двадцать плащей. Тогда они, глядишь, научатся уважать свою работу. А там и сами себя. И улыбнутся вам вполне искренне.

Или уволятся и пойдут вести ток-шоу. Забыл, как называется. Ну это, где он на стуле сидел.

Изобрази Россию мне!…….

Изобрази Россию мне!

Изобрази ей возраст зрелой

И вид в довольствии веселой,

Отрады ясность по челу

И вознесенную главу.

Это Михайло Васильевич Ломоносов, «Разговор с Анакреоном» (1756).

Почему мы так озабочены убылью населения?

Один из моих корреспондентов ответил: потому что мы должны сохранить уникальную российскую цивилизацию, к которой мы все прикипели душой, без которой не можем существовать.

Звучит красиво и убедительно.

Но давайте оглянемся и поищем ее – эту уникальную российскую цивилизацию. Не будем твердить банальности – дескать, всякая цивилизация уникальна по определению, по факту своего существования.

Уникальная швейцарская, уникальная парагвайская и так далее. Это скучно и обидно. Пусть это политически некорректно, но мне не хочется ставить российскую цивилизацию в общий ряд, в котором большинство цивилизаций ничем особенным не отличились. Так, ставили хижины (возводили небоскребы), сочиняли сказки (снимали рекламные ролики), и всё. Цивилизация Пушкина, Толстого, Достоевского, Чайковского (и т. д.) заслуживает особого места во всемирном списке цивилизаций.

Всё так. Но только какое мы, теперешние, имеем отношение к Пушкину? А также к сокровищам древнерусской культуры, к безумному и мудрому восемнадцатому столетию, к золотому и серебряному векам русской литературы, к раннему советскому конструктивизму и сталинскому соцреализму? И даже к закатному советизму, к эпохе Трифонова, Попкова, Свиридова и Товстоногова?

Если честно, то никакого.

Фрески Рублева писал Рублев.

Таблицу Менделеева придумал Менделеев.

Романы Достоевского сочинял Достоевский.

А не присяжный патриот, который говорит: «Мы дали миру Достоевского!» Кто эти «вы», которые «дали»?

Иногда, впрочем, говорят: «Россия дала миру (и длинный список, в котором опять-таки непременно Достоевский)». Тогда – какая Россия? Какая из Россий? И какое отношение та Россия, в которой жил и работал Достоевский, имеет к России нынешней, или прошлой, или даже позапрошлой?

Потому что Россий было много. Но об этом чуть позже.

Итак. Достоевский сам себя дал России и миру. Сел за стол и написал роман, имея в виду выразить свои заветные мысли, плюс к тому заработать денег. Конечно, Достоевский творил не в пустом пространстве. Романы Достоевского были написаны в особом историческом, политическом и культурном контексте, в особой среде – человеческой, бытовой, городской, литературной, философской, какой хотите. В контексте того, что можно назвать российской цивилизацией второй половины XIX века. В ее санкт-петербургской версии.

Давайте не путать цивилизацию и тексты. Стихи, романы, картины, симфонии, научные сочинения. Здания и сооружения, фильмы и спектакли.

Тексты, однажды созданные, далее живут почти независимо от породившей их цивилизации. Их можно читать и изучать в любое другое время и в любом другом месте. Иногда бывает, что в другом месте им уютнее, чем дома. Так, например, произошло с русской литературой Серебряного века: в эмиграции она прожила еще некоторое время, пока на родине ее уничтожали и запрещали. Литература (книги и частично писатели, критики, журналисты, филологи еще той закваски) осталась, а цивилизация (социальная и культурная среда) радикально изменилась.

И в этой радикально изменившейся среде прежние книги (картины, спектакли, ученые трактаты) уже не просто не создавались. Они уже не понимались. Не воспринимались этой самой средой. Разве что за исключением короткого списка так называемых классиков. Которые, впрочем, понимались и интерпретировались в соответствии с задачами новой власти. Потому что «классика», Большой Канон, список лучших произведений литературы и искусства – это идеологическое изобретение, инструмент легитимации режима.

Если некто озабочен сохранением уникальной российской цивилизации, я могу дать совет и задать вопрос. Совет: читайте старые русские книги, забравшись в кресло с ногами, в любом удобном для вас городе. Что в Новочеркасске, что в Нью-Йорке. А вот и вопрос: что именно и каким способом вы собираетесь сохранять? Ведь книги и так в полной сохранности, а той цивилизации, которая отражена в этих книгах, уже нет и более не будет.

Ибо, как говорил подлый О’Брайен бедному Уинстону Смиту, «покажите мне то место, где сейчас находится прошлое». Нет такого места.

Если же всерьез говорить об уникальности российской цивилизации, то она печальна.

Уникальность в том, что Россия время от времени свирепо, но при этом планомерно и тщательно разрушала свою собственную цивилизацию. Предшествующую, я имею в виду. Российская цивилизация – это не цепь преемства, а череда разрывов.

Прекрасный, самобытный, разнообразный, культурно богатый мир удельных княжеств XIV—XVI веков, русский вариант европейского феодализма, был дотла разрушен безумцем Иваном IV и его сворой.

Потом, через сто лет примерно, царь Алексей Михайлович создал новый русский мир, совсем по-другому устроенный, как бы северную Византию.

Но уже сын его Петр Алексеевич с кровью выскреб византийское благолепие и заменил его немецким рассудком, порядком и военщиной. Вернее, попробовал заменить.

Через полвека Екатерина создала блистательную русско-французскую цивилизацию, символ которой – Пушкин и которая просуществовала аж до Крымской войны и реформ Александра II.

Вот тогда-то и возникла уже пятая по счету, самая, пожалуй, знаменитая российская цивилизация. Эпоха великого русского романа. Цивилизация чиновников и революционеров, гордых разночинцев, оскудевающего дворянства и первых шагов буржуазии. Цивилизация Толстого, Достоевского, Чехова, которая рухнула с первой русской революцией.

Совершенно отдельной цивилизацией стал Серебряный век – все другое. Другая городская среда, другие дома, рестораны, магазины. Другие законы, да и государство тоже по-другому устроено – почти парламентская монархия. Другие вкусы, другие нравы, другие «можно и нельзя», другие взаимоотношения между читателем и писателем (более панибратские, что ли; об этом писал Горький).

Потом были еще три российских цивилизации советского периода. Авангардистская – с 1918 по 1932 год. Здесь дата довольно точная – постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций».

Социалистическая (для культуры – соцреалистическая) – с 1932 до начала 1972 года, когда Брежнев перенес тяжелейший инсульт, но остался на своем посту. Начался декаданс советчины; в широких массах царили безыдейность и наплевизм, в образованном сословии крепло желание перемен.

Эта, уже девятая по счету российская цивилизация решительно отличалась от предыдущей двумя чрезвычайно важными вещами. Репрессивный аппарат, державший страну в страхе и повиновении, практически выдохся. Страна жила по инерции, держалась только своей громадностью и многолюдьем. И второе – самая высокая зарплата отличалась от самой низкой не более чем в пять раз; рынок труда замер, карьеры обессмысливались, никто ни к чему, по большому счету, не стремился. Национальной идеей стало мелкое скопидомство, обустройство садовых участков. Зато процвели литература, театр, кино. Закатная советская литература, в точности как на закате цивилизации № 4 (русско-французская имени Пушкина), стала единственной общественной трибуной. Писатели и критики стали властителями дум; «прогрессивные» журналы со «смелыми» романами и статьями рвали друг у друга из рук; «смелые» фильмы показывали на закрытых просмотрах; народ ломился на «смелые» спектакли. Кавычки я поставил по горькой необходимости. Простите.

Этот краткий курс нужен нам для того, чтобы понять: никакой единой, протяженной в веках российской цивилизации нет.

Что объединяет нас теперешних с теми, кто жил сто – полтораста лет назад?

Язык, территория и железные дороги.

А с теми, кто жил двести – триста лет назад?

Язык и территория.

А пятьсот – семьсот?

Язык.

А еще раньше?

Ничего.

Ну и ничего. Ладно.

Вопрос о российской цивилизации – вовсе не академический. Он очень актуален.

Цивилизация должна быть видна не только снаружи и издалека, но и изнутри, сейчас. Состоявшаяся цивилизация – та, насчет которой есть согласие современников и потомков. Согласие по существу, а не по оценкам. Можно хвалить законы, можно ругать их, но нельзя сомневаться, что они есть и что они именно таковы. Можно всей страной читать книгу писателя NN, можно презрительно хохотать, увидев ее на полке, но книга-то была и разошлась большим тиражом.

Сейчас мы пребываем в российской цивилизации № 10. Она же постсоветская, она же либеральная, она же глобализованная – но, в общем-то, непонятно какая.

Своей институциональной развинченностью она похожа на цивилизацию № 3 – между Петром I и Екатериной II. Своим бессмысленным изобилием литературных и философских, в основном любительских, текстов – на цивилизацию № 6, так называемый Серебряный век.

Что определенного мы можем сказать про нынешнюю российскую цивилизацию? Почти в любой век и любой год – хоть при Алексее Михайловиче, хоть при Леониде Ильиче – русский подданный, а потом русский гражданин мог сказать: у нас вот такие законы, у нас вот такие нравы, вот это делать нужно, вот это – можно, а вот это – нельзя, запрещено. А как у нас сейчас с законами и нравами, а также социальными и совестными запретами? Непонятно.

Конечно, мы сейчас очень сильно глобализовались. Кругом Интернет, импорт и Голливуд.

А где же свое, незаемное?

«Первоочередная функция всех питейных заведений во всех культурах – содействие в создании и укреплении социальных связей. Для всех питейных заведений характерна социально разнородная эгалитарная среда», – пишет английский антрополог Кейт Фокс (курсив автора). Эгалитарная – то есть где торжествует равенство.

Кейт Фокс пишет, что в барах или пивнушках собираются разные люди – соседи, прежде всего. Там можно встретить сантехника и профессора, журналиста и биржевого аналитика, средней руки бизнесмена и отставного полковника. И все они, переступив порог питейного заведения, становятся просто друзьями-собутыльниками.

Когда-то и у нас такое было. Даже в СССР. «Сайгон», «Яма», «Дубки», «Казбек».

«Узбекистан», кстати. Ресторан «Центральный» на улице Горького, около Пушкинской. Демократичнейшее было место, доложу вам я.

А сейчас – сплошной фейсконтроль и строгая классовость. Уникальная цивилизация!

Но, как говорили в социально разнородной эгалитарной среде бывших пивнушек, дай бог, не последняя!

Конь дарёный

Серый вечер в сером городке. Серые дома, серые заборы, серое всё. Вокзал. Платформа. Молодая серо одетая женщина сидит на скамейке. Поезд ушел, кино закончилось, магазин скоро закроется. Она смотрит в серую даль. Ей тоскливо, одиноко, беспросветно. Кто она? Библиотекарша? Бухгалтерша? Учительница?

Молодой мужчина сидит на скамейке напротив. Он ждет своего поезда. Он геолог, и потому слегка романтик. Он идет в магазин, покупает большую коробку конфет. Женщина все так же безнадежно сидит на скамейке.

– Вот, возьмите, – говорит он.

– Чего? – отодвигается она. – Зачем?

– Так, – говорит он. – Просто чтоб вы улыбнулись!

– Кобель паршивый! – орет она, отшвыривая коробку. – Ходят тут всякие! Чтоб я ему, значит, за конфетку?! За четыре пятьдесят, значит?!

Спасительно загудел подъезжавший поезд. Романтичный геолог залез в свой вагон и прямо в поезде написал письмо в газету: отчего же это люди такие злые и недоверчивые? Газета напечатала крик его души, и вот теперь мы знаем, как в стародавние советские времена простая, но честная и гордая женщина реагировала на бескорыстный подарок незнакомого проезжего мужчины.

По масштабу цен и общему антуражу внимательный читатель догадался, что дело происходило не сегодня и даже не позавчера. Верно: я эту историю не сам придумал, а давным-давно прочитал в «Литера-турке». В те времена люди писали письма в газеты. Потому что тогда не было ЖЖ, а также Фейсбука и Твиттера.

Интернет появился, а проблема осталась. Иногда кажется, что она даже усугубилась. Потому что сами понимаете: ну сколько писем читателей может уместиться на газетную полосу, раз в месяц? А Интернет – штука беспрерывная, безразмерная и унисексовая. Жалуются все на всех в любых объемах, днем и ночью. В том числе и по поводу подарков.

Тема, кстати говоря, вечная.

Есть три обязанности, создавшие человеческое общество вместе со всей его политикой и экономикой: дарить, принимать и возмещать подарки. Подарок возник задолго до обмена и до сих пор остается одним из главных ритуалов человеческой жизни – как частной, так и общественной.

Все попытки подкопаться под этот ритуал проваливались с треском. Помните, нам в детстве объясняли: «подарок – это просто знак внимания» или «не дорог подарок, дорога любовь». Вроде всё верно, мы современные люди, нам наплевать на материальную сторону дела, главное – искренность.

Искренность – это, конечно, хорошо. Но не получается. Люди упорно продолжают считаться подарками.

Кстати, вот рассказывал один старый мудрый таджик. Когда он был мальчиком, то увидел, как после праздника его мать записывает в тетрадку стоимость полученных подарков.

– Зачем это? – спросил он.

– Подарки надо отдаривать, – сказала мать. – Ответный подарок должен быть в ту же цену. Подаришь дешевле – обидишь. Подаришь дороже – унизишь.

С одной стороны, вроде бы какие-то старинные нравы.

С другой стороны, все правильно.

С третьей стороны, все сильно перепутано. Кого-то обожают за гипсовую собачку из киоска у метро – «ой, какая симпампусенькая!». Кого-то ненавидят за серебряный портсигар – «а почему не золотой?». Конечно, бывают такие отношения, которые плохим подарком не испортишь, а хорошим – не загладишь. Но это бывает редко. Такие отношения – сами по себе драгоценный подарок судьбы.

Но вообще нарушения правил дарения вызывают гнев и ярость. Оно и понятно: подарочные законы гораздо старше римского права и библейских заповедей. Это цепляет самый нерв нашего существования. Самую сердцевину наших отношений.

Особенно ужасно, когда не отдаривают. Не возмещают или возмещают мало, плохо и неохотно. Или сами не дарят, когда ну просто обязаны.

Интернет ревет и стонет под грузом женских жалоб на жлобов-мужчин. Простите за аллитерацию, она сама собой получилась.

Женщина щедра, великодушна, безоглядна и преданна. Она дарит прежде всего самоё себя. «Но этого мало, – думает она. – Подумаешь, я. Делов-то!» И она дарит всё, что только можно.

«Надрываюсь на двух работах, дома всё блестит, каждый день обед, каждый вечер ужин, покупаю ему бельгийское пиво, носки-джинсы-часы-айфон, а он целыми днями сидит у телевизора, ни хрена не делает, и хоть бы цветочек подарил!»

Ну, чего тут удивляться? Классический советский фельетонный муж. Спасибо, что пьет только пиво. Обычно такая семья бывает очень крепкая. Не пройдет и десяти лет, как он затеет красить цветочный ящик на балконе.

«Я ему подарок чуть ли не за месяц купила, а он сказал, что у него нет денег, как и в прошлом году, точно так же мне сказал мой молодой человек, с кем я тогда встречалась».

Это, наверное, прежний молодой человек подсказал нынешнему молодому человеку.

Но это всё так, шуточки. А вот уже глубокий самоанализ:

«Я вроде с нормальной фигурой, неплохим лицом. Характером не стерва. Мне тридцать два года, но ни разу никто из мужчин мне не дарил подарков. Начиная с самого моего первого парня, когда мне было 18 лет. Я не замужем, и пока мне с этим вопросом не сильно везет. Хотя вообще мужчины у меня есть. Но вот того самого, единственного, с которым бы хотелось прожить жизнь, нет. Потому что не хочется жить с мужчиной, который не дарит подарков. И вот я стала думать: почему так у меня? Почему кого-то осыпают дорогими украшениями, покупают платья, дарят духи, а мне – ничего! Чем я хуже? Я начала искать причину в своем характере. И я поняла! Я никогда и ничего не просила у мужчин. А они, видимо радуясь такой моей скромности, сами ничего мне не покупали. Я не хочу сказать, что я в чем-то нуждаюсь, но так хочется, чтобы дарили тебе другие, мужчины, с которыми ты спишь. Это было бы мне очень приятно!»

Но эта женщина и сама никому ничего не дарит. Раньше, говорит она, к приходу любимого мужчины готовила вкусный ужин. А он даже хороший торт и приличную бутылку не приносил. И она решила так: секс отдельно, котлеты с компотом – отдельно. Любовью заниматься – договорились, а ужинать иди в ресторан, за свой счет.

Серьезный разговор. Ну, тут уже полный порядок. Договор уже состоялся. Секс нужен нам обоим, а наедаться на ночь лично мне – излишне. Я за фигурой слежу. Берегу стройность талии. На будущее. Вдруг я встречу своего единственного, с красивой подарочной упаковкой, в которой будет…

Что в ней будет?

«Тиффани» как минимум. А лучше «Шопард». А также всякая прада-фигада. Простите, дорогие читатели и читательницы, я плохо разбираюсь в люксовых брендах. Так, несколько названий знаю понаслышке. Кстати, один очень злой старик сильно нероссийского подданства объяснял мне – в люксовых брендах разбираются в основном жлобы и нувориши. Точнее, мечтающие стать нуворишами. Читатели глянцевых журналов. Потому что глянцевые журналы вообще-то издаются для людей бедных, фантазирующих о неслыханном богатстве. Ну и сотрудники этих журналов тоже, но они – по должности, и им можно в этом смысле только посочувствовать.

Но мы слегка отвлеклись.

Интернет воет и стонет от жалоб на неполученные подарки. Но он же поет и звенит похвальбой: а поглядите, что мне подарил мой муж (бойфренд, любовник, просто знакомый)! Часто с картинками. Правда, женщины тут же оговариваются – «а зато я ему досталась с боем; опора в бурях большого бизнеса; троих сыновей родила; и вообще из фитнеса не вылезаю». То есть предупреждают очарованных читательниц – «тиффани» и «шопарды» даром не сыплются.

Но есть и третий в Интернете звук. Не стон униженных и оскорбленных, не песня ликующих, а мудрый голос учительниц жизни. Обращенный, кстати говоря, не к женщинам, а к мужчинам.

«Ну неужели вы, малоуважаемые, думаете, – риторически вопрошают учительницы, – что вы вообще интересны нормальной женщине, с вашими лысинами и пузиками, или, наоборот, с вашими шевелюрами и мускулатурами? С вашими бизнесами и должностями или картинами-поэмами и учеными степенями? Тьфу! Настоящей женщине нужны три вещи. Во-первых, шопинг. Во-вторых, шопинг. В-третьих, если вы не совсем уж безнадежные козлы, то сами догадались: еще раз шопинг. В самых суперских бутиках, поняли? На сумму от 10 000 евро, усвоили? Авансом, доперли? И вот тогда вам, может быть, будет дадено».

Тоже своего рода договор. Вариант того, который заключается под фонарем на привокзальной улице. Хотя мне на самом деле кажется, что когда очень богатый мужчина делает женщине очень дорогие подарки (такие случаи бывают) – он это делает исключительно по любви. От души. Потому что хочет обрадовать свою любимую. А не потому, что покупает ее, извините, тело. Извините – потому что этот измученный соляриями, эпиляциями, массажами и пластическими операциями кусок почти бесчувственной плоти хочется омыть покаянными слезами и попросить прощения от имени либеральной рыночной экономики. Законы, которые ошибочно перенесли на любовь и даже на голый секс.

В общем, подарок – очень хитрая штука.

Не даришь – жлоб. Даришь – купить меня хочешь (разумеется, задешево).

Интересно, кстати, что мужчины подобных жалоб не предъявляют. Я, мол, ей подарил то и сё, а она в ответ ничего. Ну или предъявляют значительно реже.

Нам еще учиться, учиться и учиться дарить подарки. И упомянутая выше таджикская мама с ее простыми правилами может оказаться умнее и практичнее толстых учебников по этикету и смешных рассуждений типа «не подарит – не дам».

Потому что подарок – это не только вещь.

А теперь внимание!

Подарок – это еще и «хау». Только не английское how в смысле «как», а древнее полинезийское hau, то есть ветер, дыхание, дух. Особый дух вещи, которая дарится, и в ней содержится дух того, кто дарит.

«Хау, – говорил старый маори Тамати Ранапири, – это не просто дуновение ветра. Это часть подаренной вещи, и эту часть надо возместить, подарив другую вещь. Иначе серьезные несчастья обрушатся на вас».

В частности, вы окажетесь во власти дарителя.

Это очень важно.

«Я ему всё, он мне ничего – но я все равно его люблю», – пишут женщины в блогах. Понятное дело. Они дарят своим мужьям, бойфрендам и любовникам столько дорогих и бескорыстных подарков, что возникает вопрос: подарки ли это? Или символическое порабощение? Присылка своего «хау» в чрезмерном, невозмещаемом количестве?

Оттого-то он и сидит целыми днями перед дарёным телевизором и пьет дарёное пиво, весь скованный.

Затоптанный дарёным конем.

Тело № 42

Когда-то, когда я был совсем еще молод и отчасти прекрасен (душой, душой прекрасен!), у меня была одна знакомая. Старше меня на год. Я в десятый перешел, а она – почти студентка: лето, она уже сдала выпускные и подала документы в вуз. Она была из очень интеллигентной семьи. Знала два языка и прочитала много книг. В том числе на иностранных языках.

Однажды она пришла ко мне в гости. Мой папа немножко неожиданно для меня был дома. «Познакомься, папа, это Клава». – «Здравствуйте, очень приятно».

Мы с Клавой посидели у меня в комнате на диване, стараясь вести себя тихо, потому что папа был за стенкой. Потом нам надоело так сидеть, и мы пошли гулять. Потом я проводил ее до дому. Вернулся домой, снял кеды, надел домашние тапочки.

Папа вышел из своего кабинета, на ходу выдергивая ремень из брюк.

– Ну-ка спиной повернись, – скомандовал он.

Я машинально повернулся. Он перетянул меня ремнем. Не очень больно, но ощутимо.

– Ты чего?! – завопил я, оборачиваясь и увертываясь от следующего замаха. – Что за шутки?

– Нет, это я тебя спрашиваю, что за шутки! – возразил он, гоняясь за мной по прихожей. – Что это за рожа? Что за макароны вместо ног? Что за патлы? А прыщи? А ногти? А рукопожатие, наконец? Вялая, холодная, но зато влажная ладонь! Как вчерашняя морковная котлета. Ты свихнулся, сынище? – И он наконец расхохотался.

– Погоди, – сказал я. – Она хороший человек. Очень умная к тому же.

– Это прекрасно, – сказал он. – Тогда по-дружески пожми ее благородную руку. И всё. И посмотри на свою маму. И бери пример со своего папы. – И он ушел к себе в кабинет.

Моя мама на самом деле была красавицей. Без дураков. Но вы знаете, мой замечательный умный папа в данном случае был неправ. Наверное, он, как это часто случается с родителями, «желал своему ребенку добра». Сильно обидев при этом своего ребенка, то есть меня. Ну ладно. Давно это было.

Но моя бабушка – тоже, кстати, красивая женщина – говорила мне:

– Как неправильно, как несправедливо всё устроено. Как часто говорят: «Да, она злая, глупая, подлая, жадная, дрянь, шлюха, мошенница, даже воровка – но боже! Какая она красивая!» Разводят руками и прощают ей всё. И как часто говорят: «Да, она хорошая, умная, образованная, добрая, верная, заботливая – но боже! Какая она некрасивая!» И разводят руками.

Конечно, это неправильно. Хотя, к сожалению, понятно. Традиция. Как-то так принято считать (вернее сказать, «принято считать, что принято считать»), что мужчина должен быть сильный, а женщина – красивая. Вообще, в общем и целом. И знаете – в общем и целом это правильно.

Ага! – скажет читатель, способный удержать в памяти сорок слов – а именно столько слов в предыдущем абзаце. Что-то дорогой Денис Викторович запутался: в начале неправильно, а в конце то же самое – правильно. Как так?

Да очень просто. Потому что «сильный мужчина» и «красивая женщина» – это образные выражения. Такие, что ли, символы. Сильный мужчина – это не качок или боксер, а красивая женщина – это не греческая статуя или мисс Оклахома. Сильный мужчина – это категория социальная и даже моральная. Социально продвинутый, с хорошим заработком, при этом надежный, с принципами – вот. А красивая женщина – женственная, изящная, ласковая и, значит, тем самым привлекательная. Хотя, конечно, никто не станет возражать, если в дополнение к этим качествам мужчина будет плечистый и крепкий, а женщина – с тонкой талией и большими синими глазами. Своего рода бонус, миллион по трамвайному билетику. Так что в этом переносно-символическом смысле выражение: мужчина должен быть сильным, а женщина – красивой – правильно.

А в смысле прямом и буквальном – мускулистый порнозвездун и силиконовая порнозвездушечка – неправильно.

Однако буквальный (он же пошлый, он же идиотский) смысл слова «красота» завоевал широкие и очень отсталые потребительские массы. Поскольку именно эти массы жадно потребляют глянцевую и особенно полуглянцевую прессу, ТВ и интернет-сайты, где безудержно обсуждаются диета, фитнес и пластическая хирургия – три кита, на которых якобы зиждется женское счастье.

О чем говорят на женских форумах? О вечных и горьких темах: об одиночестве, о бедности, о старости. О том, как выжить в этом жестоком мире.

Но какое спасение от этих трагедий видят отсталые массы? Ясно какое. Коррекция фигуры. И лица тоже.

Кстати, не надо обижаться на слово «отсталые». Это просто социологическая констатация, безо всякой дискриминации. Представители отсталых потребительских масс имеют все политические и гражданские права, а также права человека. В том числе право высказаться и быть выслушанными.

Они и высказываются.

Вот одна девушка познакомилась с молодым человеком, а он сразу ей сказал: «Только ты учти, если девушка больше сорок второго размера, она для меня не существует». Очевидно, девушка меньше сорок второго размера для него тоже вряд ли существует, поскольку тут уже дело пахнет уголовным кодексом.

Но какой деликатный! Он же не спросил у нее размер и тем более не сказал ей, что она для него жирновата. Он просто дал понять. Элегантно намекнул. Предоставил ей возможность либо тихо стушеваться, либо же убрать из рациона мучное и жирное, ходить в бассейн, бегать по утрам.

Девушка попыталась вступить в дискуссию с этим поклонником изящества. Пыталась объяснить ему, что сорок второй размер при росте выше 165 – это уже на грани исхудалости, а при вожделенных 176 – вообще кожа да кости. И что размер сам по себе не имеет значения, уж простите. Потому что сам по себе размер ничего не говорит о красоте фигуры, раз уж мы тут такие эстеты и гурманы собрались.

Но молодой человек стоял на своем. Более того, в девушкиных аргументах он видел подвох, стремление втюхать ему некачественный товар. Сорок два, и ни копейки больше. Так и расстались.

Особенно мило, что это не турецкий султан, выбирающий себе наложницу, а обыкновенный студент не бог весть какого вуза.

Это, конечно, радует меня как старого демократа. Высокая требовательность к женским статям перестала быть прерогативой эксплуататорских классов, а перешла на уровень широких масс. Как рассказывал великий советский организатор пищевой промышленности товарищ Микоян, товарищ Сталин говорил: «Трудящиеся богатеют и требуют к столу шампанского!» Сказано – сделано. Может быть, в 1937 году у нас и были отдельные неполадки, но вот шампанского было залейся. Всегда можно было стрельнуть пробкой и разлить по бокалам в честь расстрела очередной шайки врагов народа.

Жизнь, однако, не стоит на месте. Трудящиеся входят во вкус и требуют в койку женщин 90—60—90. А также ботокс, силикон, эпиляцию и чтоб никакого целлюлита.

Женщина становится потребительским товаром. Прежде всего, для себя самой. Тут некая диалектика.

С одной стороны, кажется, что все это она делает под давлением мужчин, под напором их скотоводческих требований. Иначе замуж не возьмут и вообще не обратят внимания.

Я слышал, как совсем-совсем юный эстрадный певец говорил: «Я люблю хороших девчонок!» «А что такое хорошая девчонка?» – спрашивал журналист. «Ну, – стараясь быть взрослым и серьезным, отвечал этот почти ребенок, – хорошая девчонка – это когда у нее хорошие ноги, хорошая грудь… ну и…» – он зарделся, потупился и замолчал. Кошмар, конечно, когда «хорошая девчонка» определяется настолько анатомически.

Но другая сторона тоже есть. Опорой феодальной монархии являлось крепостное крестьянство. Опорой слишком придирчивых мужчин являются женщины, которые свихнулись на собственном теле. Для которых главная догма, она же мантра, она же единственный ключ к счастью и объяснение любых неудач (от профессиональных до личных) – «женщина должна быть привлекательной».

Привлекательной – то есть отфотошопленной, но в реале.

Цель едва ли достижимая в принципе. Нельзя узнать, какова Мона Лиза в профиль. Нельзя налить водку в бутылку Клейна. Нельзя – но очень хочется.

Бедные (во всех смыслах) девушки делают пластические операции в кредит и авансом.

В кредит – это совсем странно. Казалось бы, пластическую операцию стоит делать в двух случаях. По серьезным (почти жизненным!) показаниям: нос перешибло или ухо оторвало в результате аварии. Или же, что называется, с жиру. На свои гуляю, хочу – горбинку удалю, хочу – обратно вставлю, и так – пять раз. Но в кредит? Тяжко выплачивая весь последующий год каждый грамм закачанного силикона или откачанного жира? Впрочем, это личный выбор. Осуждать его – нелиберально, а я либерал.

Авансом – это значит в расчете на некие будущие удачи. Не то, что какой-то муж-скотовод сказал: «Выправь нос и подрежь ляжки, а то разведусь». Нет! Для того, чтобы после операции стать привлекательной. И это тоже, кстати, личный выбор, и его осуждать или осмеивать – тоже вроде бы нелиберально. Каждый имеет право почувствовать себя лакомым фьючерсом и толкнуть себя на форексе.

Либерализм, однако, это не улица с односторонним движением. Поэтому совсем не обязательно вежливо молчать по любому чувствительному поводу.

Любимым словом в XIX и начале ХХ века была «душа». Хоть мировая, хоть бессмертная, хоть лично-персональная. Какая хотите. Это была славная эпоха модерна. Потом пришел постмодерн, и любимым словом стало «тело». Любовью к телу пылают и философы-постмодернисты, и авторы глянца. Философы пишут о «телесных практиках» (на деле речь идет о чистке зубов и прочих бытовых навыках). Глянцевые гуру вещают о диете, фитнесе и пластической хирургии.

Наверное, в XIX и начале ХХ века наша цивилизация переборщила по части души. Поэтому-то и начался великий откат в сторону тела. Конечно же маятник пойдет обратно, и довольно скоро. Поэтому важно не изуродовать себя ботоксом и силиконом как раз накануне того дня, когда душа снова войдет в моду.

Учреждение литературы

В современной российской словесности, пишут критики Сергей Чупринин и Виктор Топоров, две старые литературные беды слились в одну. Беда первая – графомания, беда вторая – клубность-фестиваль-ность.

Новая и отныне главная беда состоит в том, что графоман пошел в клуб и на фестиваль. Прямо как середняк в колхоз. Великий перелом. Больше того, графоман стал сам для себя организовывать клуб и фестиваль. А значит, стал издаваться.

В чем же существо беды? А вот в чем. Клуб и фестиваль (и сопутствующие ему премии и издания, а также критические восторги) были единственными надежными критериями, отличающими литературу от графомании. Теперь этой благодати конец.

Ландшафт решительным образом изменился. Раньше литературу можно было уподобить пейзажу кисти Клода Лоррена. На картинах этого великого мастера XVII века среди вечерних долин и утренних гор, в восхитительных рощах и кущах гармонично располагались немногочисленные и красивые мифологические персонажи.

Нынешний пейзаж литературы будто бы написан Брейгелем или Босхом. На картине тесно. Все толпятся и толкаются, занимаются делами бытовыми и даже неприличными. Простой люд, пахнущий вином и табаком, навозом и сапогами. А также черти и монстры. Но уж никак не Аполлоны и Дианы.

В этой ситуации вопрос «что такое литература?» теряет свою риторичность. То есть ответ на этот вопрос вовсе не самоочевиден. Вроде «ну, ясно же, литература – это, как бы вам сказать… ну, в общем, сами понимаете». Красивое имя, высокая честь. Разумное, доброе, вечное. Стилистически отточенное, нравственно заостренное. Ставящее большие проблемы, отвечающее на проклятые вопросы. Национальное по форме, социалистическое (или, по нынешним временам, демократическое и толерантное) по содержанию.

Кстати, Жан-Поль Сартр, написавший в 1947 году объемистое эссе, целую, можно сказать, книжку под названием «Что такое литература», так и не дал прямого ответа, как отличить «литературу» от «не-литературы». Не в смысле формального словарного определения, а в некоем сущностном, так сказать, смысле – тоже, кстати, туманное вопрошание… Наверное, во Франции 1947 года графоманы знали свое место, а тогдашние клубы-фестивали делили писателей на честных и подлых, патриотов и нацистских прихвостней, а также коммунистов, социалистов и буржуазных гуманистов. Тогда рубеж шел по содержанию, по мере и качеству политической ангажированности. А сейчас – где этот рубеж? Мнение критика? Да пошел он, у нас свой есть. Премия? Мы свою организуем и пышно вручим. Тиражи? Ну, господа, это несерьезно!

Если мы не знаем (и с каждым днем, согласно Чупринину и Топорову, все меньше понимаем), что такое литература, то давайте попробуем посмотреть на это дело с другой стороны. Посмотрим, как литература учреждается. Устанавливается в качестве социальной реальности, она же реальность культурная, разницы тут нет. В качестве реальности, обладающей несомненностью бытия. Бесспорной фактичностью, так сказать. Потому что можно долго, интересно и плодотворно спорить о том, хороша данная литература или плоха, «настоящая» она или графоманы навалились, приличное ли дело на халяву кататься по фестивалям и срубать гранты и кто такие литературные VIPы, откуда взялись и имеют ли право… Но само существование литературы не обсуждается. И это уже хорошо. Хоть какая-то точка опоры.

Итак, учреждение литературы.

Разумеется, само словосочетание «учреждение литературы» можно понимать двояко. Во-первых, как некое предприятие, которое занимается производством литературы. Клуб писателей, издательство, журнал, Литературный институт – это «учреждения», то есть заведения, организации. Во-вторых, как действие по установлению литературы как некоей данности (сравните выражения «учредить звание», «учредить премию»). Проще говоря, учреждение – это и вещь, и процесс. Но вот что интересно: слова «предприятие», «заведение», «организация» – такого же свойства.

Клуб и особенно фестиваль – это не новейшее изобретение любителей халявы и флирта в недорогих загородных пансионатах. Клуб-фестиваль как учреждение, порождающее и воспроизводящее литературу, существует настолько давно, что проще сказать «всегда». Древнегреческие театральные представления были, в сущности, фестивалями драматической поэзии, конкурсами, где срывали аплодисменты и срубали гранты Эсхил, Софокл, Еврипид и Аристофан. А также их менее успешные и оттого почти забытые коллеги. Клуб, сложившийся в Афинах вокруг Сократа, породил не только 2500-летнюю философскую традицию, но и столь же почтенную традицию прозы (Платон и Ксенофонт). Клуб Гая Мецената, где состояли Вергилий и Гораций, формировал римскую, а тем самым и европейскую поэзию.

Что уж говорить о фестивалях трубадуров, о русских, английских, французских и всех прочих клубах, они же кружки? А также о писательских союзах, литературных фондах. И об издательствах, которые были с этими клубами теснейшим (институциональным!) образом связаны. То есть не просто знакомство и общие идеалы, а многообразные взаимные обязательства. Плюс помещение, где можно регулярно собираться (то есть клуб в обывательском смысле слова, со швейцаром и вывеской). Плюс «свои» газеты: симпатизирующие или свои в смысле собственные. Плюс своя критика, в тех же смыслах. Реклама, распространение, продажа, сбор и распределение доходов.

Когда Достоевский стал знаменитым и великим? Два раза. Первый раз – когда его «Бедных людей» приветствовали Белинский и Некрасов и сделали ему через свои печатные органы беспримерный пиар: «Новый Гоголь родился!» Второй раз – когда, помыкавшись с жадными издателями-коммерсантами, он стал сам, с помощью Анны Григорьевны, издавать и продавать свои сочинения и журнал «Дневник писателя» – который, собственно, и прославил его, сделал признанным учителем жизни.

Литература – это организация производства литературной продукции. На уровне технических разработок (клубы), тендеров (фестивали, премии), завода (издательство), работы маркетинга по сбыту, рекламы и книготорговли.

Занятно было бы определить в этом процессе место текста, и особенно – место экспертных суждений о тексте. Главное – не путать литературу и экспертизу текста.

Идеальным случаем «учреждения литературы» стала ситуация с великими богословами IV века, которых называют Отцами Церкви. Оные Отцы сосредоточили в себе все мыслимые качества и институциональные параметры литератора. Они были крупными мастерами слова, стилистами, ораторами – раз. Они были выдающимися мыслителями, философами, эрудитами, полемистами – два. Они были образцами безупречной, святой жизни просто как люди, личности, христиане – три. Они, наконец, занимали высокие (иногда главнейшие) ступени церковной иерархии – четыре. Наконец, их ученики, секретари, писцы и книгоноши обеспечивали распространение их идей вообще и их сочинений в частности – пять.

Да простится мне такое кощунственное сравнение – примерно так же были институированы столпы соцреализма. Горький, например, или Фадеев. Писатель-критик-организатор-житие – в одном лице.

Конечно, такие драматические слияния возможны только на переломах эпох. В более спокойные времена функции разделяются. Но учреждение литературы, в основе которого лежит клуб-фестиваль-издательство, остается.

Однажды моряки нашли необитаемый остров, а на нем – джентльмена, который много лет прожил там в полном одиночестве. У него было три хижины. «Зачем три?» – спросили его. «Это – мой дом, – объяснил джентльмен. – Это – клуб, в который я хожу. А вот это – клуб, в который я не хожу». Данная притча имеет важное нетривиальное следствие. Если ты не ходишь в какой-то клуб (или даже ни в какой из тебе известных клубов), ты, тем самым, ходишь в другой клуб. Даже если ты состоишь в нем в полном одиночестве.

Поэтому восставать против клубно-фестивального характера литературы – означает лишь учреждать антиклуб и контрфестиваль, где тусуются нон-ВИПы. Кстати, критик Топоров пишет, что научные ВИПы – это люди, заслужившие свой статус своими достижениями. А литературные – почти сплошь наглые самоназначенцы. Должен с прискорбием заметить, что это далеко не всегда так. Доля рекламы и саморекламы, взаимных услуг и клубных интриг в науке тоже, увы, весьма велика. Но это к слову.

С графоманией вопрос немного тоньше. Писатели, не входящие в клуб и не приглашаемые на фестиваль, были всегда; плохие многопишущие литераторы – тоже. Но графомания как невроз, как навязчивая страсть к писанию и, главное, к публикации своих сочинений – это детище новейшего времени. Кажется, о графомании едва ли не впервые было сказано в конце XIX века (в 1893 г. – Макс Нордау в «Вырождении», и в 1896 году – в анонимной статье в «Нью-Йорк таймс», где графоманом обозвали кандидата в президенты, а позднее госсекретаря Уильяма Брайана).

Столь позднее появление графомании неудивительно. Когда писательство стало массовой (да, да!) профессией, когда писатель из «счастливца праздного» стал неплохо зарабатывающим и почтенным профессионалом – тут же появились охотники войти в этот цех.

Надобно сказать, что графомания в максимальной своей красе, как могучий социально-культурный организм, была учреждена советской системой литературных консультаций. Литконсультант был при каждом журнале, газете, издательстве. Поток самотека не иссякал. Послать к черту или вообще не отвечать было нельзя, потому что присланный в издательство роман на 857 страницах от руки мелким почерком без полей формально относился к категории «писем трудящихся».

Несчастный европейско-американский (и, наверное, арабский, китайский и индийский) графоман получал краткий и строгий отказ или вообще ничего не получал в ответ на свои сочинения. Он так и оставался невротиком-неудачником. Советский же графоман получал вежливое письмо, где его, во-первых, благодарили за присланное произведение. Во-вторых, немножко хвалили. В-третьих, советовали всемерно повышать литературно-художественный и общественно-политический уровень его сочинений. Для чего рекомендовали записаться в кружок или литобъединение по месту работы, учебы или жительства. Он и записывался. Повышал уровень. Посылал свое следующее сочинение. Его опять футболили, но подло писали, что «наблюдается заметный прогресс в работе над фразой, образы главных героев стали полнокровнее». Некоторые отчаивались, но другие продолжали насыщать образы кровью и шлифовать фразу.

Рынок и Интернет переучредили графоманию. Несколько даже демонстративно. Появились одноименные журналы и сетевые ресурсы. А там и фестивали. Премии. Ну, и издания, разумеется. И даже некоторый успех.

Но не надо приходить в отчаяние.

Легендарный Виктор Никитич Лазарев говорил: настоящий искусствовед должен понимать две вещи. Что Рафаэль действительно великий художник. И что картина XV века тоже может быть плохой, даже очень плохой.

Хорошо им, в визуальных искусствах. Там есть перспектива – линейная, воздушная, световая. Объем, светотень, анатомия. Композиция, колорит и даже правильный замес красок («темнота без грязи»). Высокое или низкое качество традиционной фигуративной картины можно доказать. С циркулем, линейкой и даже с лупой. А в литературе? Где он, этот циркуль?

Но в отчаяние приходить все равно не надо. Ибо никто не запрещает эксперту высказать свое суровое экспертное мнение. Громко и публично заявить, что писатель NN – он, конечно, в техническо-психиатрическом смысле никакой не графоман, поскольку печатается и премии получает. Но в смысле качества текста – он самый настоящий графоман и есть, сами судите. И привести несколько убедительных примеров.

Правда, это высказывание не будет иметь никакой учреждающей силы. Но и эксперта в ответ никто не назовет агентом японской разведки, со всеми вытекающими оргвыводами.

И это слегка утешает.

Писатель и его демон

Если бы Всеволод Кочетов написал роман «Мастер и Маргарита», советская интеллигенция приняла бы его в штыки. Кого – его? Кочетова или его роман? Неважно. Разве можно отделить писателя от его творения?

Представляю себе, о чем бы говорили на кухнях, что писали бы в самиздате о данном романе.

Во-первых, это пасквиль на демократическое движение. Диссидент Иешуа Га-Ноцри – доверчивый слабак, а чекист Понтий Пилат – человек сильный и честный. Ему симпатичен наивный Иешуа, но политическая ситуация не позволяет расслабиться. Пилат выступает не против самозваных реформаторов, а за страну, за государство. Однако он карает подлеца Иуду. Который, кстати, сам из диссидентов.

Во-вторых, это карикатурное изображение людей творческих профессий. Все эти Берлиозы и Латунские, Лиходеевы и Варенухи вызывают брезгливый смешок у читателя, далекого от литературы и театра, не знающего, как на самом деле живут и работают наши писатели, режиссеры, актеры. То есть налицо попытка поссорить интеллигенцию и народ.

В-третьих, и это самое главное, в романе прославлен и воспет Сталин. Во всем обаянии всесильного зла.

И наконец, все это упаковано в яркие фантики якобы исторического и как будто мистического романа. Обманка для легковерных: когти сталинизма торчат из-под всех кружевных манжет. «Ваши рукописи, товарищ Мастер, в нашем несгораемом шкафу!»

Так, наверное, написали бы в самиздатовской пародии.

Репутацию автора создает его текст. Чего ждать от главного врага Твардовского, борца с «Новым миром», ненавистника демократии и принципиального сталиниста? От писателя, занимавшего, по справедливому определению Википедии, консервативно-просоветские позиции?

Кочетов, однако, написал другой роман.

Сорок лет назад, в ноябре 1969 года, в журнале «Октябрь» завершилась публикация самой советской (радикально-советской, абсурдно-советской) книги за всю историю соцреализма. Это роман Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?».

Мне кажется, что Кочетов написал ответ Булгакову. Полемическую, советско-коммунистическую версию «Мастера и Маргариты». Про то, как в Москву проник нечистый и чем это кончилось – посрамлением диавола, естественно. Тем более что роман Булгакова появился в журнале «Москва» в № 11 за 1966 и № 1 за 1967 год. Видя некую неряшливость и торопливость письма Кочетова, вполне возможно предположить, что «Мастер» был импульсом для «Чего же ты хочешь?». Впрочем, зачем Кочетову было так уж торопиться – роман Булгакова несколько лет гулял по совписовским инстанциям, и Всеволод Анисимович мог его прочитать в машинописи.

Говорят также, что кочетовский роман был написан по прямому указанию КГБ как ответ на Пражскую весну. Однако в тех же органах считали, что события в Чехословакии были сдетонированы публикацией «Мастера и Маргариты». Слишком на многое замахнулась эта интеллигенция. Так или иначе, круг замыкается.

Конечно, это не пародия, не транскрипция, не версия. Это именно полемика, в некоторых узловых моментах отражающая первоначальный текст. Булгаковской стае Воланда, залетевшей в Москву, у Кочетова соответствует заезжая группа идеологических диверсантов во главе с исчадием ада Уве Клайбергом. Есть там и свой Коровьев, и Азазелло, и даже своя Гелла. Бедному и благородному Мастеру – носителю высшей правды и высшего дара, он же alter ego Булгакова – соответствует сытый и успешный писатель Булатов, авторское «я» Кочетова. У него тоже есть своя тайная Маргарита (переводчица Ия). Оба романа – Кочетова и Булгакова – явственно распадаются на два слоя. Роман как таковой, серьезный и «художественный», и роман-фельетон, агрессивный, резонерский, полный намеков и узнаваемых фигур. Разумеется, у Булгакова и фельетонная часть талантлива и ярка, а у Кочетова и «художественная» не шибко сильна, но важно не это – важен одинаковый принцип устройства книги.

Но самое главное – оба романа на одну тему: писатель и власть. Власть не отпускает ни писателя-героя, ни автора-создателя. Политические романы. Ну ладно Кочетов, ему сам Бог (то есть ЦК КПСС) велел быть политическим писателем, но ведь и у Булгакова (кроме, может быть, «Театрального романа») не отыщешь неполитических сочинений. Все они пронизаны отношениями автора и его героев с властью.

Кочетов – писатель плохой. Но ошибкою будет утверждать, перевертывая толстовский афоризм, что все хорошие писатели хороши по-разному, а все плохие – плохи одинаково. Ничуть не бывало. Другое дело, что в плохих писателях неинтересно разбираться. Но Кочетов явно выбивается из серого ряда. Он не серый. Он черно-бурый с красными прожилками. Коммунист и барин. Но хоть и барин – однако ненавистник русской почвы, истории, религии. Но при этом – борец с Западом. Вот этой смесью и интересен.

Его писательская (да и человеческая) судьба была трагична. Короткая справка: Кочетов Всеволод Анисимович (1912, Новгород – 1973, Москва). Член КПСС с 1944 г. Образование – сельскохозяйственный техникум. Был агрономом, рабочим, с 1938 г. – журналист, военный журналист. Наиболее значительные романы: «Журбины» (1952), «Секретарь обкома» (1961), «Чего же ты хочешь?» (1969). Главный редактор «Литературной газеты» (1955—1959) и журнала «Октябрь» (с 1961). 4 ноября 1973 года застрелился: онкологический диагноз плюс старинный русский недуг, и самое главное – оплеуха от родной партии. Пламенного коммуниста одернули грубо и презрительно. Не надо, товарищ Кочетов, преувеличивать, и упрощать тоже не надо – таков был общий тон рецензий в партийной прессе. Опубликованный в журнале роман номенклатурного автора отказались печатать отдельной книгой: случай в СССР беспрецедентный. Только в Белоруссии по чистой случайности вышло единственное издание, да и то в последний момент был сильно уменьшен тираж.

Евгений Попов писал: «Трагедия Всеволода Кочетова, простого человека из Новгорода, вознесенного на советский литературный олимп, заключалось в том, что он был на редкость настоящим советским писателем, о котором даже и не мечталось партии. Кочетов все воспринимал слишком всерьез…» В общем, рабоче-крестьянский паренек искренне верил в идеалы, в то время как Хрущев и Брежнев уже продавали коммунизм оптом и в розницу. Это, конечно, правда. Но далеко не вся.

Трагедия Кочетова была в глубоком внутреннем разладе. Он хотел быть одновременно и советским, и писателем. А этого не получалось. Это вообще едва ли возможно. Это с трудом выходило у Шолохова и раннего Фадеева. Чего уж говорить о Кочетове. Оттого «советские» части всех его романов столь резко отличаются от «просто романных» частей. Это началось уже в «Журбиных», где ход заурядного, но добротного семейного романа постоянно прерывается грохотом риторики о роли организованного пролетариата в мировом движении к миру и прогрессу – такие вот разговоры за воскресным обедом в простой рабочей семье. Особенно хорошо это видно в «Секретаре обкома». Кочетову дается эротика. Он хорошо описывает поцелуй, сеновал, диван, темно-рыжие локоны на подушке, женское тело, свернувшееся под пледом, – видно, что всё это автору не чуждо. Но далее он пишет, к примеру, так: «Они подъехали к селению. На его окраине стояла разная сельхозтехника». Боже! Что значит, когда бывший агроном называет деревню «селением», а сеялки, бороны и тракторы – «разной сельхозтехникой»? Это значит, что его тошнит от этих материй, но он вынужден демонстрировать свою советскость, прослаивать семейные сцены партийно-производственными. В «Чего же ты хочешь?» эти пласты выглядят уже как разные жанры: до смешного скучная полемика и занятный авантюрный роман.

И в жизни Кочетов хотел быть одновременно пламенным коммунистом и преуспевающим литератором, богатым и причудливым человеком. У него была знаменитая на всю литературную Москву возлюбленная, интеллектуалка и отчасти диссидентка. Он громил «ревизионистов» в своих романах и статьях, а в жизни помогал им деньгами и импортными лекарствами. Он собирал старинный фарфор!

С этим фарфором вышла ужасная вещь. В романе «Чего же ты хочешь?» Кочетов изобразил, среди прочих ревизионистов, писателя-славянофила Владимира Солоухина, под именем Саввы Богородицкого. Этот Савва был омерзителен: называл царей-кровопийц по имени-отчеству, угнетал колхозников у себя на даче и жрал чеснок, так что воняло вокруг. Мало того, просил знакомого художника разрешения прийти к нему в мастерскую, когда тот обнаженную натуру пишет, – хотел на голую бабу поглядеть при свете.

Такого хамства Солоухин не стерпел, и однажды позвонил Кочетову прямо в дверь. Тот открыл. У здоровенного Солоухина была в руке тяжелая трость. Кочетов убежал и заперся в спальне. Солоухин переколотил тростью весь старинный фарфор, который стоял на стеклянных полках в гостиной, и ушел. Дело было утром. Кочетов вызвал машину и тут же помчался в ЦК КПСС. Но товарищи из ЦК брезгливо спросили: «А почему, собственно, вы не обратились в милицию, товарищ Кочетов?»

Это было даже хуже, чем разгромная статья в «Комсомолке». Это был конец. Дальше водка, рак, ружье.

Почему у alter ego автора фамилия Булатов? Кто-то считает, что это перевод с русского на русский фамилии «Сталин». Но не думаю, что Кочетов был столь дерзок, способен на такие посягновения. Булатов – это тень Булгакова в вывернутом воображении пламенного коллекционера. Булгакову Кочетов, наверное, очень завидовал. Шутка ли – тот лично общался со Сталиным. Политбюро неоднократно заседало по поводу «Дней Турбиных», а сам спектакль великий вождь смотрел, говорят, полтора десятка раз.

У Булгакова – Турбины, а у Кочетова – Журбины. Неужели опять случайное созвучие? У Булгакова отвергнутая вождем пьеса, у Кочетова – не принятый властью роман. Хотя то и другое писалось по верховному заказу.

Да ну! – скажут мне в ответ. Все эти мелкие схождения перечеркиваются одним: Булгаков поразительно талантлив, Кочетов умеренно бездарен. Вот и всё.

Но нет, не всё. Сходство на этом не кончается. У них общий демон – тоталитарная власть. Оба слишком привязаны к ней, оба не могут жить и творить без, вне, помимо нее. Для обоих литература – политика. Это может быть свойственно и гениям, и талантам, и посредственностям, и бездарям. Это убивает всех писателей – одинаково.

«Я хотел служить народу и жить в своем углу», – сказал Булгаков перед смертью. Не получается. Живя в своем углу, можно служить одной лишь литературе. Когда сознательно служишь народу, то непременно выходишь на политическую арену. По-настоящему, на века служить народу писатель может лишь постфактум. «Все мы народ, и всё лучшее, что мы делаем, есть дело народное», – записывал Чехов.

Писатели! Будьте как Чехов. Ну или как Пруст, если вам не пишется кратко. Бог с ней, с политикой.

Пушкин-Амурский

В Иркутске нужен дом-музей Пушкина.

Почему нужен? А вы разве не знаете? В начале января 1831 года Александр Сергеевич попросил разрешения выехать за границу. Если нельзя в Европу, то хоть в Китай, вместе с посольством. Ему отказали в обеих просьбах. Но ведь могли же и согласиться? В Европу вряд ли, а вот в Китай – самый раз. Секретарем дипломатической миссии. С заданием описывать тамошнюю жизнь. Политику, быт и нравы. А также промышленные занятия населения. В свободное время – природу и погоду: поэт же все-таки!

Ну вот, поехал он (точнее, мог поехать) в Китай. Естественно, пешим путем, то есть конным манером. С непременной остановкой в столице Восточно-Сибирского генерал-губернаторства, славном городе Иркутске. По дороге туда останавливались всем посольством в губернаторском доме, но Пушкин непременно снял бы для себя и товарища своего, барона Шиллинга, флигель, прилежащий к дому вдовы статского советника Гончарова. Там он и должен был провести полторы недели перед отъездом в Кяхту.

По возвращении посольства назад с Пушкиным могла случиться заурядная неприятность: сломал лодыжку, упав с лошади. К тому же мог сделаться жар. Решено было (должно было быть решено!) оставить его в Иркутске до выздоровления. Заботливый барон Шиллинг хотел сам с ним остаться, но Пушкин, как гласит предание, сказал ему: «Гончаровы обо мне позаботятся, Наташа же мне милее петербургских Лаис; езжай!» Речь шла о Наталии Николаевне, дочери покойного статского советника Гончарова; напоминаю, что в их доме он останавливался на пути в Китай.

Чтобы не занимать читателя подробностями возможной иркутской жизни Пушкина, скажу лишь, что он вполне мог остаться жить в сибирской столице, жениться на Н. Н. Гончаровой (тамошней), родить четверых детей. Но всесильный Рок на то и есть безжалостный Фатум, чтоб не дать поэту докончить дни в благополучной старости даже в здоровом сибирском климате. В феврале 1837 года солнце нашей поэзии закатилось в результате несчастного случая. На охоте в него случайно выстрелил путешественник-француз – но вообще это темная история.

Дом вдовы статского советника (который в Иркутске должны были называть Домом Пушкина) то ли сгорел, то ли был снесен – неважно; неважно также, где в точности он располагался. Место всегда можно подобрать, и сделать – восстановить! – уютный бревенчато-ампирный особнячок. Кабинет с обширной библиотекой, гостиная-столовая-спальня, детские комнаты, комнаты тещи и Наташиных сестер, кухня с буфетной. Главное, чтобы прихожая была побольше – чтоб было, где раздеваться экскурсантам. Почитатели поэта пожертвуют старинную мебель, картины и книги, кое-что можно будет приобрести за счет бюджета…

Так будет справедливее. В Питере есть квартира-музей Пушкина, в Москве тоже есть – пусть и в Сибири будет.

Постойте! – скажут мне. Всякой игре есть край. Если он погиб на охоте, то где же его могила?

Отвечу: не вижу никакой проблемы в том, чтоб у великого человека было две (или три, четыре) могилы. Церковный опыт очень в этом смысле полезен. Гробницы с мощами св. Александра Невского находятся в Петербурге и во Владимире. Но и со светскими людьми такое случалось. Тело Шопена похоронено в Париже, его сердце – в Варшаве.

Спросят: а как же стихи? Но думаю, проницательный читатель сам построит нескучную версию того, как стихи доставлялись в Петербург.

Кстати говоря, очень многие дома-музеи и музеи-квартиры чуточку смахивают на вышеописанный проект.

Конечно, наш герой здесь жил. Живал, точнее. Ну или бывал. Здесь – в смысле в этом доме. В этих стенах. Кстати, стены после этого не раз перекладывались или как минимум починялись. Получается – не в этих стенах, а в этой, так сказать, геометрии. Но кто поручится, что геометрия не менялась в ходе реконструкций? Значит, на этом месте. В этой топографической виртуальности.

Нечего и говорить о меблировке, картинах, книгах, светильниках и статуэтках. Вещи, как вежливо поясняют экскурсоводы, «того времени». Но даже подлиннейший музей-квартира Пушкина на Мойке – и то: настоящие пушкинские книги хранятся в Институте русской литературы, а там – всего лишь точно такие же. И еще там на стене картина, изображающая Пушкина в гробу. Стал бы живой Пушкин у себя в доме такое вешать? То есть это не музей-квартира, а музей в квартире – почувствуйте разницу.

Но это, конечно, неизбежно. Как неизбежны исторические фантазии и фальсификации; кстати, грань тут провести довольно трудно. История – это не то, что нам дарует прошлое. Историю мы изготавливаем сегодня. И конечно, стараемся, чтобы получилось покрасивее, поинтереснее, подушеполезнее, так сказать.

Бывают случаи, когда весь процесс виден, как в лабораторном стекле.

Недавно в «Издательском доме Мещерякова» начала выходить серия под названием «Книга с историей». Пока появились четыре книги: «Легенды о короле Артуре», «Талисман» Вальтера Скотта, «Истории для детей» Диккенса и конечно же «Алиса в Стране чудес».

Когда я увидел эти книги в магазине на стойке, рука сама потянулась к ним. Потому что перед нами как будто старые книги 1950-х годов. Или даже раньше, поскольку детские книги 1950-х годов в своем оформлении отчасти следовали дореволюционной традиции. У меня были такие «Сказки Пушкина» с иллюстрациями Конашевича, такой Андерсен и еще что-то.

Формат почти А-4. Ленточка. Матерчатый корешок, настоящий, чуть ветховатый! Картонный переплет с картинкой. Переплет потерт! Вернее, изображена его потертость, растрепанность и надорванность ближе к краям – как будто отслоилась бумага и обнажился картон. Изображен пожелтевший форзац с какими-то советскими издательскими штампиками. Бумага и шрифт (делали специально) выше всех похвал, иллюстрации тоже – они классические, старинные.

В результате возник некий занятнейший феномен, особо интересный в свете нынешних споров о фальсификации истории, а также о реставрации архитектурных памятников.

Что же это за книга, к примеру, «Алиса»?

Точная копия старинной уникальной книги (в прямом смысле уникальной, в единственном экземпляре сохранившейся) – настолько точная, что все потертости воспроизведены? Такие издания были, в России в том числе. Нет, конечно, это совсем не то. Потому что именно такой книги в реальности не было. Ни 1950-е годы, ни ранее. Перевод Нины Демуровой, напечатанный в этой книге, появился в 1967 году. Если уж в самом деле копировать, то можно было взять перевод Анатолия Дактиля с классическими иллюстрациями Тенниела, в 1923 году изданный в частном издательстве, красиво, почти как в старые, дореволюционные времена. Так что перед нами не копия.

Стилизация? Нет. В этом случае не изображают потертости и помятости. Вот передо мной трехтомник Монтеня в издании «РИПОЛ классик» – типичная стилизация под несколько абстрактную книжную старину. При этом книга новехонькая, с иголочки. Больше того, цветные вклейки со старинными натюрмортами, напечатанными «навылет», то есть в обрез страницы, ясно дают понять, что это современное издание.

Может быть, новодел? Но новодел – это «почти копия», где, скажем, цветные иллюстрации «в три прогона» сделаны дешевым современным способом, и вообще сильно упрощена технология печати. В каком-то смысле к новоделам относятся фотомеханические переиздания старых энциклопедий, например полного Брокгауза. Новодел, опять же, не стремится изображать дряхлость переплета и засаленность форзаца.

Что же перед нами?

Это какое-то новое явление культуры. Какой-то особо утонченный фальсификат. Книга, которой на самом деле не было, сделана так, как будто она была. Как будто ее читал папа сегодняшнего ребенка. А может быть, даже дедушка. Псевдореликвия семьи. Псевдоистория домашней библиотеки.

Такие псевдоисторические артефакты решительно отличаются от вещей намеренно шутливых, игровых. Например, от ноутбуков из красного дерева с перламутровыми клавишами, стилизованных под старинные пишущие машинки. От мобильников, оформленных как золотая табакерка с портретом императора. Всем ясно, что это игра, что у прабабушки не было компьютера. И что царь не дарил мобильников своим придворным.

Пока еще ясно, скажу с некоторой осторожностью.

Здесь же речь идет о создании некоей «новой старины», а значит – и «новой истории».

То, чего не было, превращается сначала в псевдоисторический артефакт, а потом, глядишь, и в исторический факт.

Похоже получилось с Царицынским дворцом в Москве. Известно, что Екатерина Вторая забраковала проект, здание осталось недостроенным. Но московские власти подумали: как же так, в Питере куча царских дворцов XVIII века, а в Москве – ни одного? Историческую несправедливость надо исправлять. Поэтому дворец возвели (как бы ослушавшись приказа матушки-императрицы), а во дворце построили тронный зал Екатерины. Кто и когда сидел на этом троне? Да никто и никогда. Зато красиво. Пусть стоит.

Бунин в своих мемуарах рассказывал об Алексее Толстом – тот якобы скупал на рынке портреты вельмож XVIII века, развешивал их в комнате, а гостям говорил этак небрежно: «Не обращайте внимания на этот фамильный хлам». Не надо насмехаться и осуждать. Обычное дело – мы присваиваем, переделываем, изготавливаем историю для себя, по себе. Историю своей семьи, своей литературы, своей страны, наконец.

Так всегда было, и в больших государственно-исторических концепциях, и при составлении домашних библиотек и семейных альбомов. Надо только понимать, как это делается. И знать, что это делается буквально на наших глазах. Кадры из художественного фильма превращаются в кинохронику («Октябрь» Эйзенштейна). Постановочная документалистика формирует стиль власти («Триумф воли» Рифеншталь). Одно великое событие (Куликовская битва) вдруг перестает быть узловым пунктом национальной истории и заменяется другим (изгнание поляков из Кремля).

Замечательно красивые якобы старинные детские книги – они тоже правят историю. Тонко, незаметно и надежно. Даже не историю, а ее основу – самое идею достоверности, реальности, фактичности.

И не надо удивляться, что потом придут умные знающие люди – и объяснят, что Пушкин на самом деле поехал в Китай в январе 1831 года. Но это была секретная миссия, очень важная: отношения с Китаем всегда были приоритетом для России. Пушкин поехал, а в Питере остался его двойник. В иркутской тайге Пушкина-Амурского убил агент французской разведки. Вас интересует судьба его двойника, Пушкина-Петербургского? Продолжение следует.

Оно всегда следует. История не останавливается. Особенно в том, что касается прошлого.

Хорошо разведенная женщина

Во всех спорах я всегда на стороне женщин. Конечно, я не имею в виду мелкие перебранки: кому сегодня посуду мыть или кто из холодильника без спросу взял недопитую бутылку коньяка. Хотя и в этих случаях я держу руку женщины – если, конечно, она не кошмарная лентяйка и не замечена в чрезмерной склонности к алкоголю. Но не об этом речь. Речь о вещах серьезных, принципиальных. У мужчин и женщин должны быть равные права – вот главное. При устройстве на работу, в оплате труда, в делании карьеры, в доступе к высшим государственным постам, и в быту тоже. Должно быть равное уважение, такая же презумпция ума и порядочности, которая негласно действует в отношении мужчин. Чтоб не было отвратительных поговорок вроде «женская логика» или «баба, дура!», где запятая произносится как знак равенства. Чтоб разговоры о блондинках, стервах или шопоголичках считались неприличными. Не говоря уже про секусальный абьюз и сексуальный же харассмент.

В общем, среди друзей и знакомых я прославился как убежденный феминист. В хорошем смысле слова, потому что я не требую для женщин особых льгот и квот и не добиваюсь, чтоб их принимали на службу в отряды спецназа. Но все равно. Хоть и не очень радикальный, а все-таки феминист.

Но тут оказалось, что я несколько отстал от жизни. Вот недавно разговаривал с одной своей знакомой, и как-то между делом вымолвил что-то вроде: «Каждая женщина мечтает удачно выйти замуж». Моя собеседница фыркнула.

Я принялся объяснять, что в этом утверждении нет ничего плохого или унизительного для женщин. Во-первых, «удачно выйти замуж» означает некий современный эквивалент понятия «супружеское счастье». Вышла удачно замуж – то есть счастлива в браке. Счастлива именно в современном значении слова, которое включает не только романтические эмоции, но и некий социально-материальный контекст. Во-вторых, у каждой женщины есть свои собственные представления об удачном браке. Но ведь и скромная обывательница, и раскованная авангардистка, и растрепанная деваха с сигареткой в углу накрашенного рта, и холеная звезда светских салонов – все они, в конечном итоге, хотят удачно выйти замуж. Каждая в соответствии со своими идеалами, конечно. И ведь ни одна из них не хочет выйти замуж неудачно! Я в этом просто уверен, готов держать пари. И наконец, в третьих. В словах «удачно выйти замуж» нет никакого харассмента или мужского шовинизма. Мол, мужикам положено штурмовать вершины, а бабам – искать удачного муженька. Ничего подобного! Потому что каждый мужчина тоже мечтает удачно жениться. Имея в виду свой глубоко личный вариант супружеского счастья.

– Всё, высказался? – спросила моя собеседница. – Или еще что-то хочешь добавить?

– Да нет, вроде всё, – сказал я. – Но ты ведь со мной согласна?

– А теперь слушай и запоминай, – сказала она. – Современная женщина мечтает удачно развестись.

– Глупости, – сказал я. – Игра словами. Ведь развестись она хочет, чтобы еще раз выйти замуж, так? На сей раз удачно, так?

– Нет, не так, – сказала моя знакомая. – Даже смешно, насколько ты ничего не понимаешь. Если она хочет еще раз выйти замуж, то только лишь затем, чтобы потом развестись лучше, чем в прошлый раз. Возьмем меня. Я три раза разводилась. Первый раз как-то быстро, бестолково, по-студенчески. Поскольку все было на четвертом курсе. Развелась – и как будто ничего не было. Как была девочка при маме с папой, так и осталась. Второй развод был значительно лучше! Ну просто небо и земля. Но я была дура, возомнила о себе. И позарилась на настоящий, крутой и стильный развод и поэтому вышла замуж в третий раз. Но не рассчитала силы. – Она нахмурилась и замолчала.

– И выбежала на улицу в одном ситцевом платьице, крепко держа за руку ребенка, – заговорил я трагическим голосом. – Смеркалось. Пошел дождь. Мимо проезжали роскошные машины, в них сидели беззаботные люди…

Она засмеялась и кинула в меня пакетиком от сахара – мы сидели в кафе.

– Да нет, все вышло вроде бы неплохо. Но я потратила на это целых шесть лет! А сколько сил! А сколько, извини за выражение, сердечных чувств и душевных мук! Ты думаешь, я переживать и страдать не умею? Ого! Сильнее некоторых. Шесть лет псу под хвост. Так что говорю тебе как близкому другу – я на самом деле очень мало получила. Соотношение «цена – качество» не в мою пользу. Хотя если со стороны смотреть – все просто супер. Ребенок подрастает, деньги его папа исправно платит, квартира, работа, машина, свобода. Свобода, – повторила она и строго поглядела мне в глаза. – Это дороже всего.

– А также равенство и братство, – сказал я. – С днем взятия Бастилии, ура!

– Не паясничай! – сказала она. – Я с тобой серьезно разговариваю.

– А если серьезно, – сказал я, – то еще раз попробовать не хочешь? Чтоб уж развестись, так развестись! Конкретно круто и по жизни стильно. С виллкой на Лазурке. И чтоб еще свой бизнес, небольшой, но приятный. Типа сеть антикварных магазинчиков в Лондоне, Женеве и Вене.

– Не надо, – сказала она. – Ну его.

– Прямо вот совсем не хочется?

– Хочется, конечно, – вздохнула она. – Но только так, умом хочется. Холодным рассуждением. Вот если бы да кабы, и всё такое. А драйва нет. Значит, не хочется. Ну его. Без драйва – пустой номер. И потом, я ведь умная женщина. Я знаю, что у каждого человека свой уровень. Плюс немножечко удачи. И всё, и выше не прыгнешь. Каждый бизнесмен не может стать миллиардером. Миллиардов не хватит, понимаешь? И каждая женщина тоже. Не может развестись с миллиардером.

– В смысле – выйти замуж за миллиардера?

– Нет! – упрямо сказала она. – Именно развестись.

У нее слегка затуманились глаза. Наверное, подумала о том, как хорошо жить после удачного развода с миллиардером.

А ведь и в самом деле.

Задача сформулирована верно.

Потому что средний россиянин – это женщина. Лет тридцати семи примерно. С ребенком. Скорее всего, разведенная. Большинство браков распадается. Раньше перед каждой женщиной, кроме сравнительно небольшого числа монахинь, художниц и революционерок, неизбежно маячил брак. Поэтому важнейшим делом была подготовка к замужеству, к семейной жизни.

Теперь диспозиция изменилась. Перед каждой (ну хорошо, почти перед каждой) неизбежно (ну хорошо, с высокой степенью вероятности) маячит развод. За исключением тех, кому развод не грозит по самой простой причине – они и так не замужем. Монахини, художницы и революционерки – совсем как при царе Горохе. Правда, к ним прибавилось значительное число совершенно обычных женщин – в самом лучшем смысле обычных, то есть нормальных. Красивых, добрых и умных, но почему-то незамужних. Поэтому, повторяю, теперь задача совершенно другая – подготовиться к разводу. И развестись так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы семейной жизни, чтоб не жег позор за стирку, глажку, готовку и уборку и чтобы, разведясь, могла сказать, что все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за свободную, обеспеченную, красивую жизнь… Хорошо разведенная женщина – вершина эволюции современного российского общества.

Ну да, да, конечно.

Все пока еще не так однозначно.

Моя знакомая лишь уловила тенденцию. Но уловила верно, мне кажется.

Любимое чтение юных женщин, обдумывающих житье, – это глянцевые журналы. В глянце полно рассказов об удачных разводах. Ну конечно, там разводы самые стильные и крутые. Даже когда глянцевая разведенная женщина страдает, она делает это с таким изяществом и в такой одежде, на фоне таких интерьеров и пейзажей, что ей легко позавидовать. Хотя в большинстве случаев глянцевая женщина не позволяет себе расслабляться. «Лежит на ней дельности строгой и внутренней силы печать», – как сказал поэт Некрасов.

У каждого свой уровень, как справедливо отметила моя собеседница. Счастьем удачного развода может наслаждаться не только бывшая жена миллиардера или популярного артиста. Потому что главное – это не полученные от бывшего мужа материальные блага, от виллки на Лазурке до двушки на Каширке. Хотя их значение тоже не надо преуменьшать, и лучше взять всего побольше, и уж ни в коем случае не следует выбегать на улицу в одном ситцевом платьице, вечером под дождь.

Самое важное – это свобода. Я работаю, у меня есть ребенок, у меня есть где жить, у меня есть деньги – и при этом я свободна! От чужих комплексов, привычек и причуд. Я не должна ни к кому приспосабливаться, и отвоевывать свои права я тоже не должна, какое счастье! Я могу стирать, гладить, убирать и мыть посуду, когда мне удобно. Я могу готовить по-своему, а не так, как в его детстве готовила его мама. Зачем мне чье-то детство и чья-то мама? Я сама уже довольно давно мама. Конечно, ребенок – это трудно. Но это благодарный труд: он растет, и душа радуется. А когда рядом еще один великовозрастный ребенок, который на полном серьезе ревнует тебя к сыну или дочери, капризничает, требует постоянного внимания, и при этом считает, что ты должна с него соринки сдувать, – зачем эта дополнительная нагрузка, кто-нибудь может внятно объяснить? Без глупостей типа «так издавна повелось»?

Вот как повелось, так и развелось.

Не родись правдивой

Одна девочка была очень красивая. Она была самая красивая сначала в детском саду, потом в школе – почти все десять лет, кроме восьмого класса, когда к ним пришла на год такая Катя, то есть Кейт Фридман, дочка канадского посла, немножко подвинтить русский язык, to improve her Russian. Зачем-то ей это было надо. И все мальчишки сразу на нее запали, но потом она подвинтила свой Russian и уехала с папой-мамой в свою Канаду, и все мальчишки отпали обратно к той девочке. Но не от этой посольской дочки отпали, а как бы от пустого места. Это было слегка обидно. Поэтому красивая девочка не сразу их простила, тем более что на летних каникулах она познакомилась с одним студентом второго курса. Так она рассказывала, когда мальчики приглашали ее в кино, в гости или просто погулять.

Мальчики думали, что она интересничает. Притворяется. Врет, проще говоря.

Но она говорила чистую правду: студент был, его звали Костя, и он в нее на полном серьезе влюбился. Даже мечтал, что ей исполнится 16 лет и они поженятся. Ее родители дадут согласие, потому что он из очень хорошей семьи и учится в МГИМО и поедет работать за границу. А если родители не согласятся отдать ее замуж в 16 лет, то они подождут еще два года и поженятся уже без разрешения. Она была очень красивая, я же говорю. Но никогда не врала, и в этом было ее несчастье, о котором она до поры до времени не догадывалась. Она просто думала, что она такая вот прямая, искренняя, порывистая и вся распахнутая. И все вокруг думали так же.

Студенту Косте это тоже поначалу нравилось – как она смело высказывает свое мнение. Но потом, когда он развернул перед ней свои мечты и планы, она ему прямо сказала: «И не мечтай!» И объяснила, что она его совсем не любит и ходит с ним в кино и в кафе нарочно, чтобы накрутить хвосты Вадику и Владику, которые предали ее, когда год назад запали на эту канадскую куколку Кейт. Вот пускай теперь помучаются. Хотя они ей по-настоящему нравятся, может быть, это даже любовь с большой буквы. Только она пока еще не решила, к кому из них – к Вадику или к Владику. В смысле – к кому с большой буквы «Л», а к кому так, с обыкновенной, строчной.

Студент Костя оценил ее правдивость. Но сам он был заурядный врунишка. Поэтому он не сказал ей «пошла ты к черту» или «между нами все кончено», а стал самым пошлым манером вилять и отлынивать от свиданий: то занятия, то спортивная секция, то у папы юбилей. Ведь эта девочка, хоть и выложила ему всю правду, вовсе не собиралась прерывать такие приятные отношения: взрослый мальчик, который водит в кафе назло Владику и Вадику. И она настойчиво дозванивалась ему, передоговаривалась на завтра, на послезавтра, на следующую неделю, пока студент Костя не сказал ей:

– Извини, но я женюсь.

– Честное слово? – спросила правдивая красивая девочка.

– Честное слово! – соврал Костя.

Тогда она от него отстала и простила предателей Вадика и Владика.

Они тоже простили ей временную измену со студентом МГИМО и продолжали за ней ухаживать, носить портфель и дарить мороженое.

В институте эта девочка тоже оказалась самой красивой. Владик и Вадик учились с ней вместе, но их довольно быстро оттер Борис. За него она и вышла замуж в конце второго курса. Борис тоже был красивый, хорошо учился и из очень хорошей семьи.

К несчастью, Борис тайком писал стихи. Он, конечно, не собирался стать поэтом. Так, баловался. Но ему самому нравилось.

Однажды он протянул ей тетрадочку со своими стихами.

– Только скажи мне откровенно, – сказал он.

– Хорошо, конечно! – сказала красивая девочка, и села, подбив подушку за спиной; разговор происходил в воскресенье утром в постели.

– Правда, скажешь все как есть? – переспросил Борис.

– Правда! – честно сказала она и принялась читать.

А он ушел готовить кофе.

Прочитав, она заложила тетрадку пальцем и позвала мужа. Он вошел с двумя чашками кофе на подносе. Чудесный кофейный запах шел на весь дом.

– Если честно, то очень плохо, – сказала красивая девочка. – Просто никуда не годится. Рифмы неточные. Размер хромает. Смысла нет. И вообще банально. Ну, например… – Она раскрыла тетрадку и прочитала: – «Как хорошо курить слова, написанные на бумаге, когда десятая глава уже не требует отваги». Это литературщина, мой любимый!

– А ты дура, – сказал Борис и вылил на нее кофе. Сначала одну чашку, потом другую. И блюдечко джема вывернул. А сверху покрошил круассан.

Красивая девочка спрыгнула с кровати и голая стояла перед ним, облитая кофе и мазюкнутая джемом. Она вытряхнула из волос круассановые крошки и задохнулась от возмущения:

– Ведь ты же просил правду!

Она была очень красивая, не только лицом, но и телом тоже. У Бориса что-то шевельнулось внутри, но тут же затихло, придавленное оскорбленным авторским самолюбием.

– Погоди, – сказал он ей. – А вот если бы я тебя не просил, ты бы все равно сказала правду?

Она подумала и ответила:

– Да.

– Тогда вали на фиг отсюда, – сказал Борис. – Можешь сбегать в душ, но вообще у тебя есть час времени.

Красивая девочка была гордая и не стала мириться. Но в душ пошла, отмыть кофе и джем, и вспомнила, что у нее уже была похожая история в пятом классе. Она одна во всем классе сказала правду, и ей из-за этого объявили бойкот на две недели. Она вытерлась и ушла, развелась с Борисом и через некоторое время вышла замуж за Владика. Или за Вадика. Неважно.

Врать, конечно, нехорошо. Так, в общем и целом. Почти всегда аморально, в конечном итоге невыгодно, а иногда просто опасно.

Вот, к примеру. Во время восстания декабристов Пушкин был в ссылке. Потом новый царь Николай I вызвал его к себе и спросил: «А вот если бы ты, Пушкин, оказался в тот день в Петербурге, где б ты был?» Пушкин честно ответил: «На Сенатской площади, ваше императорское величество». То есть с бунтовщиками. Не стал хитрить, юлить или тем более изображать верноподданного. Николай I всё понял и оценил. Тот редкий случай, когда сказать капризному деспоту неприятную правду гораздо безопаснее, чем рассыпаться в лживой лести. Хотя в других случаях Пушкин, наверное, время от времени врал. Женщинам, друзьям и официальным лицам. Особенно женщинам. К 1829 году его донжуанский список включал тридцать семь персон, а впереди был еще год холостой жизни; вряд ли каждой из тридцати семи он говорил «люблю» без легкой внутренней усмешки.

Хотя, конечно, кто его знает, Пушкина. На то он великий поэт, чтобы увлекаться всякий раз всей душой. Но мы, грешные, говорим неправду направо и налево. И речь не идет о разных роковых случаях типа «ложь во спасение». И не о профессии разведчика.

И даже не о том, что «тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман» (тоже, кстати, Пушкин написал).

Речь идет о нормальной повседневной жизни, которая вся состоит из постоянного подвирания и легких ежеминутных неправд.

А почему, собственно, грешные? В десяти заповедях, например, про вранье ничего не сказано. И в список смертных грехов ложь тоже не включена. Конечно, в Библии написано насчет верных весов и верных гирь: «Мерзок перед Господом всякий, делающий неправду» (Второзаконие, 25.16). Но это – именно «делание неправды». То есть обман, который наносит людям реальный ущерб. Отсюда же девятая заповедь – запрет на лжесвидетельство, то есть на злонамеренное вранье, которое может обернуться тюрьмой или смертной казнью для оболганного человека.

Конечно же, Священное Писание полно осуждения лжи. Так сказать, в общем и целом. Но нет прямого и ясного указания: «Не лги! Не ври! Всегда и везде говори одну только правду!» Наверное, это правильно.

Есть два неприятных типа: закоренелый врун и отъявленный правдец. Оба хуже. Но по мне – врун чуточку лучше. Он понимает, что ведет себя нехорошо, неправильно. Он знает, что есть некое «на самом деле», которое он либо скрывает, либо перевирает. Одно это открывает дверцу для диалога. Можно как бы встать на его сторону и сказать: «Но мы же с тобой оба прекрасно понимаем…» Мол, жизнь заставляет. А с правдецом такие штуки не проходят. Он владеет истиной. Пользуется ей и распоряжается. К огорчению окружающих и, довольно часто, к собственной невыгоде. Особенно это касается простых бытовых ситуаций. Политика, наука, религия – это немножко другое. Не надо путать научную или политическую принципиальность с обыкновенной бытовой злобностью. Как у нашей красивой девочки – ну зачем она устроила своему молодому мужу такой строгий литературно-критический разбор? Кого она сильнее любила – мужа или великую русскую поэзию?

Но самое ужасное, когда врун превращается в несгибаемого правдеца. Когда он завирается до полной веры в истинность собственного вранья. Это иногда встречается в быту, и гораздо чаще – в политической журналистике.

Кстати, через много лет красивая девочка случайно встретилась со своей одноклассницей Катей, то есть Кейт Фридман, которая из Канады. Они сразу узнали друг друга и даже обнялись, хотя в восьмом классе не очень-то дружили. Эта Кейт говорила по-русски совсем без акцента, так что красивая девочка выразила ей свое восхищение.

– Почему это я должна по-русски с акцентом? – возмутилась Кейт Фридман. – Что за дела? Ты что, антисемитка?

– Но ты ведь дочка канадского посла! – сказала красивая девочка.

– А ты что, поверила? – засмеялась Кейт.

Поэзия и проч.

Давно собирался написать о поэзии в контексте социальных отношений. Поэзия и правда. Поэзия и проза. Поэзия и премии. Поэзия и промоушен. Поэзия и прессинг. Наконец, поэзия и прах, в который всё возвращается. В общем, поэзия и проч. Собирался, но как-то отвлекался на более интересные темы. Например, демография или историческая преемственность. Но вот в ответ на статью о разрывах в русской истории и культуре («Изобрази Россию мне») я получил вдохновляющий отзыв от читателя Дениса Афанасьева:

«Денис, Вы журналист, а не историк, культуролог, философ… У Вас нет ни соответствующих знаний, ни компетенций строить такие „теории“ и заниматься подобного рода „анализом“ во всеуслышание. Оставьте это дело профессионалам. Если же Вы уверены в правоте своих умозаключений, пишите в авторитетные издания и защищайте диссертацию. Тогда мы задумаемся над вашими заявлениями… А так это больше походит на мысли перед сном…»

Легче всего просто посмеяться над тем, что пишет тезка Афанасьев: дескать, о сложных материях имеет право судить только сертифицированный специалист. А если у тебя нет кандидатских корочек, то будь просто журналистом. Но что это такое – просто журналист? Он пишет о политике, обществе, праве, спорте, любви, не будучи дипломированным политологом, социологом, юристом, футболистом, донжуаном и проч.

Можно было бы обиженно отослать читателя к Яндексу и Википедии, где можно узнать, что я как раз культуролог и философ, кандидат наук, написавший тучу научных статей, в т. ч. переведенных на иностранные языки, автор и титульный редактор монографий, главный редактор научного журнала, входящего в список ВАК, и проч.

Но все это, конечно, глупо. Потому что Денис Афанасьев по большому счету прав. Не в смысле вопроса о разрывах российской цивилизации (тут он в спор не вступает). А в смысле вопроса Паниковского – Балаганова: «А ты кто такой?»

Если ты неизвестно кто – значит, и говоришь неизвестно что.

А если ты что-то из себя представляешь, то любые твои оригинальности и нестандартности будут рассмотрены.

«Представьтесь, пожалуйста», – как говорят секретарши начальников.

Совершенно правильный подход.

Потому что истина – не внутри текста. Она снаружи, и часто довольно далеко от того, что написано в книжке. Особенно в тех областях, где нет четких правил вывода умозаключений (как в математике) и нет повторяемых и проверяемых экспериментов (как в физике, химии, современной биологии). Впрочем, там тоже свои проблемы, ну да ладно. Останемся в иллюзиях, что есть «точные науки». Это полезное заблуждение.

В гуманитарных сферах (включая литературу и литературную критику) истина – это производное от власти. От права авторитетно сказать: вот это истина, а это – ложь. Или же скептически воскликнуть: «Что есть истина?» – лучший, интеллигентнейший способ возразить против любого утверждения или мнения.

Авторитетно – вот ключевое слово. А уж как авторитет завоеван – дело десятое. Драматург Всеволод Вишневский, когда читал свою пьесу перед театральной труппой, клал на стол маузер. И все слушали, боясь дохнуть, и аплодировали после каждого акта. О, наивные времена диктатуры пролетариата!

Главный (по должности главный, я имею в виду) советский эстетик 70-х годов писал примерно так: «Достаточно взглянуть на узор жилок осеннего листа или на дерево, которое отражается в серебристом водоеме, чтобы понять – прекрасное существует в природе». Означенный эстетик вовсе не был меланхоличным наблюдателем плакучих ив и рдяных листьев. Он выполнял партийную миссию – доказывал, что прекрасное – объективно. Это было политически важно.

В те времена наши философы страдали тяжелым неврозом объективности. Наверное, они бессознательно чувствовали, а может быть, даже осознавали, что почти все проекты советской власти были отчаянно субъективны: разночинские комплексы, плюс утопические фантазии, плюс нарочитое отрицание опыта политической, хозяйственной и культурной жизни, плюс текущие задачи фракционной борьбы. Безумная идея уничтожить крестьянство, еще более безумная идея мировой революции, средневековая идея изымать вредные книги – все это субъективно до шизофрении, до острого бреда.

Конечно, лучшие советские умы это понимали. Особенно – образованные люди, читавшие Гегеля в подлиннике. Но им было страшно. Поэтому в рецензии на книгу упомянутого главного эстетика один прекрасный наш философ (не буду всуе поминать его светлое имя) яростно ругал структурализм и психологизм и прочий субъективный идеализм и столь же бешено защищал марксизм. Аргумент единственный: идеализм есть орудие антикоммунизма, а Фрейд и Леви-Стросс – его агенты.

Разговор переходил в политическую плоскость. Что есть политика? Целедостижение с помощью власти. Что есть власть? Редуцированное насилие, возможность отдавать обязательные распоряжения. Всё, приехали. Кто не подчиняется, будет наказан. У нас великая объективная истина, у них мелкие субъективные заблуждения, в лучшем случае. Или злостное вранье, литье воды на вражескую мельницу. «Недопеченный гимназистик со скрытой кадетской психологией обвиняет меня в недооценке роли классовой борьбы? Да пусть молится богу, что не попался мне в руки в двадцатом году, я бы его разменял как контрика!» – говорит профессор Ганчук из трифоновского «Дома на набережной». Зря беснуется. Бронепоезд ушел. «Мелкобуржуазная стихия недодавлена», он же сам сказал. У власти скрытые кадеты и недоразоблаченные нововременцы. Бывший столп марксизма был записан в отступники-ревизионисты, опозорен и уволен из университета. Спасибо, к стенке не поставили.

Советский казус интересен тем, что обнажил взаимоотношения истины и власти. Что называется, до скального грунта. Власть, делегируя полномочия сертифицированным философам, утверждала объективную истину как особую властную ценность.

Применительно к литературной критике это означало, что официально выхваленные произведения – объективно высокого литературного качества.

Конечно, это бывает не только при советской власти. Это свойственно любому обществу, даже такому, где о государственном регулировании философии, литературы и искусства не слышали или успели забыть с XVIII века. Потому что в любом обществе и в любом его сегменте воспроизводятся властные отношения.

Другое дело, что ситуация бывает очень путаной и неочевидной.

В наше время власть в литературе завоевывается в результате межгрупповой борьбы критиков, конкуренции издательств, СМИ и премиальных институций, а также стыдливых оглядок на рынок. Вернее, не завоевывается, а дрейфует от одной точки к другой, подолгу не задерживаясь.

Блуждание центров власти – это ее ослабление. Литературной власти это тоже касается. Где те авторитеты, которые могут сориентировать меня в литературном пространстве? Кто может мне сказать: вот талант, вот крепкий мейнстрим, а тут и вовсе бездарность? Никто не может. Вернее, всякий может. И тут же получит в рыло, в смысле – язвительную отповедь. Или, хуже того (и гораздо чаще того), голос его затихнет в тумане.

Помню, в 1990 году Лев Аннинский написал краткий отклик на серию статей моего приятеля. Надобно сказать, что тот был не последний человек в политической публицистике, редактор популярного издания и вообще крупнейший анфан террибль. Я принес ему номер журнала «Дружба народов» с заметкой Аннинского.

– Боюсь читать, – слабо улыбнулся мой друг. – Отвернись, а?

А кому сейчас какая разница, что о нем напишет хоть сам…

А хоть кто? Да подумаешь!

Один главный критик исписался, другой, такой же главный, исхохмился. Третьего вообще не слышно. Это приносит массу неудобств.

Стандартный разговор с интеллигентным человеком: «Вы любите поэзию?» – «Да, конечно!» – «Вы читаете современных поэтов?» – «Ну разве что Бродского». Интересные дела. А почему? А потому что откуда знать интеллигентному человеку, какой поэт хороший, а какой – так себе?

С прозой в этом смысле надежнее. Читатели текущей прозы хотя бы отчасти доверяют собственному вкусу и рекламе. Еще сохранилась привычка куда-то опускать глаза во время поездки в метро; при этом платишь свои деньги, почти как за билет, и это справедливо. А кто читает стихи?

Феномен, описанный итальянским поэтом Эудженио Монтале: поэтов в Италии десять тысяч, тираж книги стихов не превышает тысячи экземпляров. Поэтическое сообщество, полагает автор, легко потребляет суммарный тираж. Тем более что 1000 экземпляров – цифра предельная (даже запредельная!), поэт выпускает книгу далеко не каждый год, а значительная часть тиража расходится среди родственников со стороны жены. Теоретически каждый итальянский поэт может иметь представление о творчестве всего 10 процентов своих коллег. Но только теоретически. И не только итальянский, мне кажется.

Поэтом мы условно назовем человека, выпускающего книгу стихов. Стихами условно назовем текст, в начале которого написано «стихи». Текст «стихи» имеет характерное типографическое оформление – на странице помещены короткие строчки разной длины и разного количества на разных страницах. Меж тем как текст «проза» (то есть текст, в начале которого написано что угодно, но не «стихи») типографически оформлен несколько иначе – на странице помещены длинные строки одинаковой длины и одинакового количества на разных страницах. Разумеется, кроме так называемых спусковых и концевых полос, но это мелочи, которые не мешают с первого взгляда отличить текст «проза» от текста «стихи». Очевидно, что по многим причинам, в том числе и в силу особенностей типографического оформления, текст «поэзия» гораздо легче и приятнее писать, чем читать за свои деньги. Текст «проза» – наоборот. Оговорка про деньги – существенная, и вот почему.

Поэтов примерно втрое больше, чем прозаиков. Под триста тысяч опубликовали сами себя на сервере stihi.ru; на сервере prosa.ru вывесили свои произведения почти сто тысяч прозаиков. Однако вывешенное стихотворение, по моим примерным подсчетам, читают вдвое – вчетверо чаще, чем вывешенный рассказ. Думаю, что дело опять-таки в «феномене Монтале» – количество прочтений прямо коррелирует с количеством участников проекта, проще говоря, читают сами себя и друг друга, внутри неких подгрупп и объединений этого громадного, вроде бы расплывчатого, но крепко ограниченного сообщества. Граница – непрофессионализм в простом, зарплатно-гонорарном смысле. Публикуют и читают бесплатно. Когда речь заходит о покупке, люди предпочитают приобрести книгу прозы.

Потому, что нет той власти, которая утвердила бы истину о великом современном поэте NN. Книгу которого непременно нужно прочитать. И кое-что выучить наизусть.

Поэтическая критика может быть увлекательна как филологический разбор (особенно приятно и поучительно, когда сражаются переводчики иностранной поэзии). Или если скандал с переходом на личности.

Но покупать все равно не хочется.

Потому что литературной власти больше нет. Рынок – это не власть, а деньги. Словосочетание «власть денег» – неудачная и антинаучная метафора.

Получилась, в общем-то, забавная ситуация: есть книжный рынок, есть конкурирующие в нерыночном поле группы литераторов. То есть промышленные воротилы есть, оппозиция тоже есть. И всё. Оппозиция без власти – явление обескураживающее. Нет власти – нет истины. И лжи, стало быть, тоже. Нет гениев, талантов, крепких середняков и бездарностей. Каждый сам себе кто хочет, а читателю он – никто.

Извините, товарищи писатели! Другого товарища Сталина у меня для вас нет.

Пятый пункт, или о равенстве полов

Недавно меня спросили – в Интернете, через мой блог – «Что вам особенно не нравится в мужчинах, дорогой Денис Викторович?». Именно так – что не нравится. И при этом именно в мужчинах. Вопрос, конечно, интересный. Особенно потому, что его задала женщина. А женщины страшно строги и сами предъявляют мужчинам очень серьезные требования. И не только по поводу социального статуса, финансового положения и бодибилдинга. Еще и парфюм, костюм, ногти, зубы, прическа, обувь и даже пятки! Всё должно быть comme il faut. Даже футболку под рубашкой нельзя. И не только цветную, чтоб просвечивала. Даже белую нельзя, чтоб ворот виднелся. Страшное дело.

Это я, опять же, почерпнул из дискуссий в Интернете.

Я этот вопрос слегка переформулировал, чтоб было по-мужски. Так сказать, разговор мужчины с мужчиной. Получилось так: в каких случаях мой собрат по гендеру вызывает у меня некоторую настороженность? Некоторую, что ли, внутреннюю несовместимость?

Притом что хамов, дураков, черносотенцев и жлобов я заранее выношу за скобки. Туда же я выношу людей постоянно пьяных и сильно немытых: с ними тоже трудно общаться, как с черносотенцами и жлобами.

Понятно, что речь идет о людях воспитанных и образованных, которые, наверное, могли бы стать приятными собеседниками и, возможно, хорошими приятелями, а там и друзьями – но что-то лично мне мешает. Что же? Получилось пять пунктов.

Итак. Мой собрат по мужскому полу вызывает у меня некоторое внутреннее отторжение, если он:

1) очень хорошо разбирается в марках дорогих часов;

2) произносит латинские пословицы с ошибками;

3) называет разных иностранных персонажей так: «Зигмунд Яковлевич Фрейд» или «Отто Фердинандович Бисмарк» – и думает, что это смешно;

4) называет, например, Шукшина «покойный Вася», а Высоцкого – «Владимир Семенович», указывая тем самым на некие особо близкие отношения с умершими знаменитостями;

5) намекает на то, что время от времени выполняет тайные и очень деликатные поручения правитель ства.

Как и следовало ожидать, особенно хорош пятый пункт. Детская игра в разведчиков может продолжаться до глубокой старости.

То есть на самом деле перед нами хвастун с комплексами. Понтярщик, проще говоря. Недавно разбогатевший. Да еще с интеллектуальными претензиями. Общаться, а тем более дружить с таким человеком очень трудно, потому что он все время будет показывать, что он главнее, умнее, образованнее, богаче, влиятельнее. Спорить с ним глупо, а кивать на его понты – еще глупее. Ну его, честное слово.

«А теперь, дорогой Денис Викторович, расскажите, что Вам не нравится в женщинах!» – «Что Вы, что Вы! В женщинах мне нравится всё!» – «Не может быть! Ну вот прямо буквально всё? Неправда, Вы что-то от нас скрываете».

В самом деле, надо быть политически корректным, соблюдать гендерное равенство.

Попробую собрать пять роковых пунктов про женщин, вспомнить какие-то отдельные черты, которые мне не нравятся.

Разумеется, общечеловеческие отрицательные черты я опять же выношу за скобки. Мы тут не говорим о хамках, халдах, дурах и фашистках. Речь о воспитанных и образованных женщинах, которые могли бы стать очень приятными в общении, а там уж кто его знает, как всё повернется.

Однако я с некоторой настороженностью смотрю на женщину, если она:

1) очень любит модные бренды и часто отмечает в разговоре фирмы одежды, марки машин, разряды ресторанов и гостиниц, названия дорогих курортов и престижных дачных поселков;

2) иностранные фамилии и названия произносит с иностранным акцентом. То есть вместо «Маккартни» говорит «Мккётни», а вместо «Дисней» – «Дизни». Тем самым показывая, как крепко она вросла в изящную жизнь Европы и Америки;

3) считает свои удачи и приобретения чем-то само собой разумеющимся, а провалы и утраты – страшной несправедливостью или результатом вражеских происков;

4) чересчур флиртовато держится на деловых встречах;

5) намекает на знакомства в высших сферах бизнеса и политики.

Кое-что оказалось похоже на мужскую версию. Особенно пятый пункт. Если взрослые мужчины любят играть в Джеймса Бонда, то женщины – молодые и не очень – в мадам де Помпадур. Или, как минимум, в Лилю Брик. Если она не фаворитка крупного начальника или главного богача, то уж хозяйка салона, законодательница вкусов и вершительница мужских судеб – точно.

В общем, точно такая же бахвалка с социально-имущественными комплексами.

Ну и первый-второй пункты – тоже почти как у закомплексованных и хвастливых мужчин.

Серьезно отличаются от мужской версии два пункта – третий и четвертый.

Всё-таки мужчины, даже избалованные всяческими успехами, редко считают, что всё им должно с неба валиться. «Потому что я весь такой, знаменитый и красивый». Хотя и такое тоже случается. Но, повторяю, гораздо реже. А женщины – из этой команды похвальбушек – очень часто убеждены в том, что их должны на руках носить. Сдувать пылинки и дарить подарки. А почему? «Потому что я – женщина!»

И особая статья – флирт. Вот это просто ужасно. Потому что это гораздо хуже, чем милая сексуальная расторможенность. Чем наивное и непосредственное желание подарить свою любовь – на всю жизнь или на пятнадцать минут. Флирт – это неэквивалентный обмен. Это стремление получить реальные льготы и преференции за покачивание бедер и томный вздох. Впрочем, и мужчины тут не без греха. Один начальственный красавец похвалялся: «Они (то есть младший офисный персонал) приходят на работу ко мне, делают квартальный отчет – мне, отвечают на письма наших клиентов – ради меня. Перестану строить глазки и, когда она сидит за компьютером, нависать сзади, обдавая горячим дыханием, – и работа остановится».

Так что все эти грехи женщин в той же мере свойственны мужчинам.

Надменность. Доминирование. Эгоизм. Желание (часто неумелое и смешное) произвести впечатление. Стремление ухватить кусочек дармовой выгоды. Во всем этом нет ничего специально женского.

А оно вообще бывает, что-то именно женское, что может не нравиться?

Один мой знакомый сказал: «А если она запрокидывает голову и громко хохочет?»

Но ведь и мужчина, который ржет во всю глотку, тоже неприятен.

Неприятна невоспитанность, дурное поведение, нелепые наряды, а также немытость тела, несвежесть одежды и проч. и проч. и проч. Не говоря уже о подлости, глупости, хамстве, лживости и т. д. Но всё это в равной степени касается мужчин и женщин, а также детей, стариков и прочих ни в чем не повинных мирных жителей.

Так что же, нет специально женских недостатков?

Вы знаете, есть. Это когда женщина не считает себя человеком.

А считает себя именно женщиной. Особым, отдельным существом. Которому легко прощается то, что не прощается человеку (то есть мужчине или «мужику в юбке», как иногда ошибочно называют деловых женщин).

Это существо полагает, что имеет полное право хамить, бездельничать, лгать, делать подлости и приторговывать собой – потому что оно называется женщина. Тем более – красивая женщина.

Мужчина с повадками альфонса или «мужик в юбке» с манерами Мессалины быстро выбрасывается из приличной компании. А женщина, тем более красивая, с манерами содержанки – может продержаться в приличной компании довольно долго. До тех пор, пока уж совсем что-то дикое не вытворит, пока чужую брошку не украдет.

Тут есть оборотная сторона. Взамен этого женщина согласна не вмешиваться в дела человека (то есть мужчины и даже «мужика в юбке»). Она не делает карьеру, не желает всерьез учиться, читать книги, да и вообще как-то ориентироваться в человеческой жизни. «Откуда я знаю, зачем мне это, я ведь женщина!» – ее любимый ответ на любой мало-мальски серьезный вопрос.

То есть она на самом деле не уважает себя. Даже, можно сказать, презирает. Это очень неприятно.

Одно утешает: далеко не все красивые женщины являются красивыми женщинами в указанном выше смысле.

Хотя, конечно, это неправильно – рассуждать в отрицательном ключе. Выяснять, какие женские черты не нравятся, настораживают, вызывают опасение, неприязнь, отторжение и т. п.

Нужен, как написала мне одна моя читательница, положительный подход: «Дорогой Денис Викторович, а что, если сказать так: я с огромным удовольствием смотрю на женщину, если она: пункт 1, 2, 3, 4, 5…»

Я долго думал. И вот что получилось. Тоже пять пунктов.

1. Хорошо, когда женщина – профессионал. Неважно, в какой области. Важно, что она хорошо и с удовольствием работает свою работу. Лично для меня особенно хорошо, когда женщина – профессионал в близких мне областях, то есть в гуманитарной сфере: мне тогда легче с ней общаться. Такой вот я эгоист.

2. Хорошо, когда она много читает, смотрит, ходит на выставки, когда у нее есть какой-то особый интерес к чему-то (напр., к таким-то книгам, к такой-то архитектуре, к такому-то художнику), и тут она знаток. То есть лично мне нравится, когда с ней интересно разговаривать.

3. Очень хорошо, когда в трудных ситуациях она не спрашивает «кто виноват?» и «отчего так получилось?», а думает, что делать. Вместе с мужчиной думает и делает, что особенно важно.

4. Особенно хорошо, когда женщина исполнена доброты и сочувствия.

5. И просто прекрасно, когда ей нравится жизнь и мир вокруг нее.

Опять пятый пункт получился самый главный.

И опять получилась не женщина, а человек.

Ужас-то какой.

А может быть, все правильно?

Потому что нет каких-то специальных женских качеств, которым бы не соответствовали такие же, симметричные, свойства мужчин. От и до. Мужской взгляд на женщину и женский взгляд на мужчину в общем-то одинаковы. Лицо и фигура, прическа и кожа, руки и ногти, одежда и обувь – всё замечает придирчивый взгляд с противоположной гендерной стороны. Мужчина тоже должен быть красив, строен, гибок, чист и ароматен – и тем самым привлекателен, сексапилен. Давно уже не работает старинная испанская пословица: «Мужик, что медведь, – чем страшней, тем лучше». Дремучие-колючие-вонючие никому не нужны.

Точно так же не работает убежденность Маркса, что главное достоинство мужчины – сила, а женщины – слабость. Проехали еще в позапрошлом веке, извините. Женщина – игрушка, домашняя кошечка,

украшение мужчины – уже мало кому интересна. Сказал бы «никому не интересна» – но есть еще небольшой процент любителей. Наверное, это очень слабые мужчины, потому что могут самоутверждаться только на фоне такой беспомощной, такой глупенькой красоточки. Которая на самом деле очень умная и хитрая. Раз сумела окрутить несчастного закомплексованного «настоящего мужчину».

Искусство взаимного сна

Одна моя знакомая – звали ее Вера Павловна, но это случайное совпадение, клянусь! – больше всего на свете любила спать. В самом простом смысле слова. В приличном. В смысле бай-бай, ш-ш-ш, или как там еще бывает у милых маленьких детей. На бочок и ручки под щечку, клубочком свернувшись под периной, если дело было зимой. Или на спине, заложив правую руку за голову, а левую привольно откинув в сторону, едва прикрывшись легкой простынкой – это если летом.

Спать она любила не от лени или усталости, а для того, чтоб увидеть нужный сон. И принять нужное решение.

Это началось с тех пор, как она первый раз не вышла замуж. Ей за неделю до свадьбы приснилось, что муж ее очень сильно побил, жестоко и злобно. А потом раскаялся и от огорчения умер, и теперь она безутешная вдова с синяками и переломами. Она так испугалась, что в одностороннем порядке отменила свадьбу и уехала отдыхать на Рижское взморье, потому что ей было неудобно перед женихом и не хотелось с ним объясняться. Не хотелось предстать перед ним полной дурой, деревенской бабкой, которая верит в сон, сглаз, чох и всё такое прочее. В свои двадцать три года, с красным дипломом «Вышки», со стажировкой в компании «Эрнст энд Янг»! Но и перешагнуть через этот сон она тоже не могла.

Так и уехала. Потом вернулась и через полгода узнала, что ее жених довольно быстро женился на красивой девушке из хорошей семьи. Им даже машину подарили на свадьбу. И вот молодая и красивая жена разворачивалась на новой машине и нечаянно переехала мужа передним и задним правыми колесами насмерть. За что получила два года условно, и теперь она безутешная вдова с судимостью за убийство по неосторожности.

Вера Павловна поняла, что сон ее сбылся на девяносто девять процентов. И даже рассказала об этом вдове своего бывшего жениха, потому что они вместе учились в «Вышке». Но та ее чуть не убила. Наверное, от резких движений юную вдову удержал неокончившийся условный срок. Не хотелось превращаться в злостную рецидивистку по мокрым делам, – девушка ведь из хорошей семьи, я же говорю. Так что Вера Павловна, можно сказать, легко отделалась. И в смысле замужества, и в смысле отмщения за отказ от него.

Ну, как тут не поверить в сны?

Второй раз Вера Павловна не вышла замуж тоже из-за сна. Верней, из-за его отсутствия. Она недели три спала как проклятая: после горячей ванны и холодного душа, после серьезной пробежки и после расслабления с бокалом мартини, на голодный желудок и крепко поужинав, под валерьянкой, фенибутом, травяным сбором «Вологодское Крепкосонье» и просто так, в полной чистоте организма, – и хоть бы что. Сплошная, хорошо выглаженная белая простыня перед глазами, и всё, по нулям, хоть плачь. Правда, в последнюю ночь ей приснилась кошка. Шел сильный дождь, и кошка бежала вдоль глухой стены бетонного здания, ища дырку, куда бы нырнуть и спастись от ливня. Вот дырка нашлась, кошка в нее нырнула, и бетонная стена снова превратилась в немую и бессмысленную белую простыню.

Но кошка – это не считается! Вера Павловна верила только в настоящие сны, а все эти фрейдовские и юнговские штучки презирала. Мало ли что можно накрутить-натолковать! Ей надо было, чтоб во сне было все как в жизни. Чтоб были реальные люди и чтобы понятно было, чего от них ждать.

Так что Вера Павловна просто вынуждена была отказать своему второму жениху. Элементарно: когда совсем ничего не понятно, это даже хуже, чем плохой прогноз. Ну, она не отказала решительно, а так – подвесила вопрос.

Поэтому она продолжала спать на спине, привольно откинув левую руку на незанятую подушку. Поскольку двуспальную кровать она приобрела еще перед первой планируемой, но несостоявшейся свадьбой. Это был ее личный вклад в семейное благополучие, поэтому никаких комплексов. А две подушки даже удобнее, когда ночью вертишься. Опять же подруга зайдет, посмотрит и скажет:

– Хе!

– Хо, – надо сказать в ответ. В смысле: а ты думала!

Итак, Вера Павловна спала, лежа на спине, едва прикрывшись тонкой простынкой – жаркое лето в городе! – закинув правую руку за голову, а левую небрежно бросив на подушку, во сне цепляя пальцами деревянные столбики на кроватной спинке. Простите, что я так подробно описываю эту отчасти интимную картинку, но уж больно хороша была спящая Вера Павловна в тот миг, когда я вошел в ее комнату и сказал, что уже одиннадцатый час и пора бы вставать, в душ бежать, кофе пить и все такое.

– Подумаешь, – сказала она сквозь сон. – Ведь же воскресенье!

– Все равно, – сказал я. – Сколько можно дрыхнуть?

– Сколько хочу, столько и дрыхну! – сказала она, высунула из-под простынки ноги и пошевелила пальцами. – Садись, раз пришел. – И она левой рукой похлопала по матрасу и чуть-чуть подвинулась.

Я сел рядом, любуясь ее сонным обличьем, золотистым и чуть весноватым. Что еще раз подтверждает случайность совпадения имени-отчества: та самая Вера Павловна, которая видела сны про коммунизм, была смуглая и черноволосая. Это я так, на всякий случай.

– Опять ничего не снится, – капризно сказала она. – А тебе?

– А мне снилась кошка, – сказал я. – Шел сильный дождь, и кошка бежала вдоль стены. В смысле вдоль дома. Вдоль цоколя простого блочного дома. Там бывают дырки, ведущие в подвал. Кошка искала эту дырку, чтобы пересидеть дождь в подвале. Нашла. И нырнула в подвал, и всё, и нет ее. Одна серо-белая стена. Вот такой сон.

– Ты врешь! – закричала Вера Павловна и села в кровати; простыня слетела с нее; она была очень хороша. – Это мне приснилось, мне!

– Да никто не отнимает, – сказал я. – Я говорю: мне приснилось, что тебе приснилось. Теперь понятно?

– Значит, я тебе снюсь? – Она на всякий случай протерла глаза.

– Значит, – сказал я. – И вообще прикройся.

– А раз я тебе снюсь, то какая разница? – засмеялась она.

– Никакой, – согласился я. – Тем более что ты такая красивая, приятно смотреть. Почему ты до сих пор не замужем?

– У меня очень сильное чутье, – сказала Вера Павловна. – Женское чутье, у мужчин такого не бывает. Женщины ближе к природе, к почве, к крови. К траве и воде. Самое главное кровь, конечно. У нас кровь через край переливается раз в четыре недели, сам знаешь. Я этим страшно горжусь, между прочим… Мне иногда кажется, что я могу предсказывать будущее. Но не всегда. А вот когда иногда случается – я чую просто за тысячу верст. Если кто-то сильно заболел или умер, не дай бог. Или уволили с работы.

Или в пробке стоит, и голова у него болит от жары. Если близкий человек, конечно. Во мне все колет и булькает мелкими пузырьками. Чувствую: что-то не так. Просто звоню и спрашиваю: позовите такого-то! А мне говорят: проснулась! Он позавчера большой привет передал отстающим товарищам. Кошмар полнейший. А иногда вообще ужас: целый месяц крутит и плющит, просто на куски рвет, а непонятно из-за кого. И тут вдруг сказали: Марик Лоцкий женился на аргентинке и в Аргентину уехал. Сначала смеюсь: какой Марик? Лоцкий-Троцкий-Хреноцкий… Вспоминаю: был такой мальчик на втором курсе, раза три я с ним разговаривала. Господи! Значит, он мне ближе самых близких! Раз меня так трясло и дергало внутри из-за него. А может быть, это моя судьба была?

Вера Павловна заплакала. Я погладил ее по голой коленке.

– Тебе меня жалко? – спросила она. Я кивнул. – Спасибо. И вот так всю жизнь. Смотрю на человека и прямо глазами вижу, как он делается старый, глупый, больной, а потом мертвый. Какая тоска. А ты говоришь – замуж! Одна радость – заснуть, и пусть что-то хорошее приснится. Однако встаем. – Она потянулась, подрыгала ногами. – Поставь кофе. Вытащи сливки из холодильника, налей в кувшинчик и подогрей в микроволновке, чтоб были как следует горячие. Но не вскипяти, боже упаси.

– Ты вообще в уме? – возмутился я. – Чего командуешь?

– Это сон, – сказала она. – Мой. Не бери в голову.

– Кстати, о снах, – сказал я, вставая и идя к двери. – Мне вчера снился Марик Лоцкий.

– Поклянись, – попросила Вера Павловна.

– Клянусь. – Я прижал ладонь к сердцу. – Мне снился самолет. Что я сижу в самолете. Лечу куда-то. А рядом со мной сидят мужик и баба. Она такая типичная латинка, смуглая и черная, как Вера Павловна. Не ты, а главная Вера Павловна, из романа Чернышевского «Что делать?». Которая сны видела. Из-за которых Володя Ульянов нас всех перепахал. Ты хоть помнишь? Вы же небось роман «Что делать?» в школе не проходили, какие же вы тупые, дети свободы…

– Проходили, – сказала Вера Павловна. – Что там дальше?

– Смуглая такая латинка-аргентинка. Вера зовут, кстати. И наш парень. Молодой. С залысинами. По роже видно, экономический аналитик. Вот он и рассказывает, что летит в Аргентину, а в Москве оставил кошку. Просто во дворе. Потому что у его аргентинской жены аллергия, а в Москве родных никого нет. А кто есть, те брать не хотят. Вот он ее выпустил. Сел в машину, уже ехать в аэропорт. Сильный дождь пошел. Он из машины смотрит: она побежала вдоль стены и в подвал нырнула.

– Это я была эта кошка, – сказала Вера Павловна.

– Наверное, – сказал я.

– Кому бы присниться навсегда, – сказала она. – Или хотя бы надолго.

– Я спрошу у ребят, – сказал я. – Обязательно спрошу.

Лето и тишина

Когда что-то важное случалось, бабушка говорила: «Москва гудит!» Я помню, я слышал, как гудит Москва. Когда на каждом перекрестке, во всех дворах, в троллейбусах и метро, у каждого газетного киоска и цистерны с квасом, и в квартирах тоже, родные, знакомые и совсем незнакомые люди – везде говорили о чем-то, что потрясало. На моей памяти Москва гудела, когда в 1961 году снимали памятники Сталину. Когда через три с небольшим года сняли Хрущева. Когда поэты читали стихи на стадионах. Когда в 1971 году погибли космонавты, об этом шумела улица – буквально, реально, вслух. Как ни странно, о танках в Праге говорили тише. Потом Москва затихла надолго, лет на пятнадцать.

Правда, в этот молчаливый период московский шум распался на ручейки, на отдельные источники звука. На маленькие бумбоксы, как сказала бы нынешняя молодежь. Москва тихонечко гудела о повестях Трифонова, о судьбе «Нового мира», о Бродском и Солженицыне, о Любимове и Ефремове, о Параджанове и Тарковском. Конечно, это была Москва частичная, интеллигентская, жадно читающая и взволнованная судьбами страны – но все же казалось, что ее много – той Москвы, а значит, той страны. Были ключевые слова, общие коды и пароли, было желание узнать, понять, обсудить.

Перестройка, распад СССР, реформы Ельцина – Гайдара, мятеж 1993 года – Москва и страна снова загудела, вся, целиком, сверху вниз и справа налево. Все смотрели новое телевидение, независимое и смелое. Совокупный тираж толстых журналов обеспечивал однотипным чтением практически все грамотное население СССР. Это было очень политизированное чтение, и не всегда такое уж высокохудожественное: многие романы-откровения тогдашних лет сейчас читать просто невозможно. К публицистике эти претензии не относятся: статья-сенсация через десять лет просто обязана оказаться наивной, простодушной, банальной. Иначе она не была бы сенсационной тогда. Так ли это важно? «Общерусский разговор», о котором говорил сто лет назад Василий Розанов, все-таки состоялся.

Но закончился довольно быстро.

Наверное, свою роль сыграли цензура, укрепление властной вертикали, государственный контроль над телевидением. Но главное – не в этом. И даже не в том, что народ, вынужденно объедавшийся пищей духовной, с удовольствием перешел на более материальное меню.

Дело гораздо серьезнее.

Когда чего-то слишком много, оно как будто исчезает. Или теряет смысл. Стеллажи книжных магазинов пугают изобилием названий. Ярмарка интеллектуальной литературы «Non-Fiction» способна раздавить посетителя необозримой массой толстых, мелким шрифтом, многотомных умных книг обо всем. «Социология французской шляпной ленты в сороковых годах XIX века». «Комментарии и указатели к дневникам английских солдат в Индии». «Московские домовладельцы Сущевской части». «Трансгруэнтность локальности в постмодерне». Гигабайты информации, тонны веса, сотни тысяч рублей. Составлять библиотеку – даже по какой-то узкой отрасли – бессмысленно. Неподъемно и по деньгам, и по времени – все равно не прочтешь, физически не успеешь. Профессиональная эрудиция балансирует между Интернетом и малотиражными изданиями, не вывешенными в Сети. Надобно сказать, что в Интернете тоже не всё прямо на блюдечке лежит. Кое-что приходится искать так же долго и хлопотно, как в старом каталоге со скрипучими ящичками.

Гуманитарных книг много, и все они очень специальные. Группы носителей знания складываются вокруг издательских проектов. Интеллектуальное сообщество дробится на мелкие и мельчайшие коллективы, и это, наверное, естественно, когда касается специальных проблем. Обидно другое. Есть масса общественных вопросов, которые составляли суть интеллигентского разговора и десять, и сто лет назад. Говорили о законе и справедливости, о свободе и рабстве, о художнике и власти, и прежде всего – о правах человека. Сегодня все это выпало из поля зрения умных и образованных людей. Смерть несчастного Магнитского, дело Самодурова и Ерофеева, конфликт вокруг Химкинского леса… «Не надо, пожалуйста, не объясняй, я все равно не пойму, не разберусь», – сказал мне знакомый профессор-гуманитарий. Правда, сильно моложе меня.

Интересная штука. Вечные темы образованного сословия: «власть и народ», «народ и интеллигенция», «интеллигенция и власть» – этакая большая тройка интеллигентского дискурса – превратились в предмет специального интереса политических журналистов. Остальные прикасаются к ним с осторожностью – тем более что вольная политическая дискуссия сильно опошлена (а если честно – опоганена) интернет-форумами, где сплошная ругань и обличение врагов России – естественно, либералов и западников. К великому сожалению, этот стиль потихоньку проникает и в более респектабельную полемику.

Скучно, конечно, и отчасти пусто. Однако тоска по общекультурному диалогу, по тому самому «общерусскому разговору» – это ностальгия по модерну, то есть по индустриальному обществу, причем в его советской, тоталитарной версии. Ностальгия по обществу массовой фабричной занятости, когда 90 процентов людей живут на одну зарплату и читают (смотрят, слушают, обсуждают) примерно одно и то же. Поскольку «другое» – запрещено.

Глупое брюзжание.

Надо бы попытаться понять, что происходит вокруг. Тем более что происходят весьма серьезные вещи. По сравнению с которыми, цензура и вертикаль власти – сущая чепуха, мелкая рябь на бездонном озере.

Старинный шутливый вопрос: достовернее ли стала история с тех пор, как размножились ее источники?

Конечно нет. Что такое достоверность? Когда нечто достойно веры. Достойный человек Фукидид в V веке до нашей эры подробно и беспристрастно описал историю Пелопоннесской войны, которая происходила у него на глазах. Попытки обвинить Фукидида в политической предвзятости и намеренных подтасовках оказались несостоятельны, недоказуемы. Если он и ошибался, то это были обычные ошибки и неточности, от которых не застрахован никто. Одна война – один историк: вот формула абсолютной достоверности. Однако войн все больше, а число историков растет в опережающей прогрессии. На любой аргумент находится сотня контраргументов – тоже хорошо документированных. История сплющивается, превращается в вещество необычайной фактической плотности, и вот в этом веществе, как внутри атомной бомбы, возникает цепная реакция: событие превращается в идею, а идея – в обвинение, в проклятие. Самый краткий курс истории – это два слова и два знака препинания: «Они – гады!» Впрочем, число восклицательных знаков можно увеличивать – для убедительности и доказательности.

Говорить о достоверной, истинной, правдивой истории Второй мировой войны – значит просто не понимать предмета разговора. Говорить о «недопущении переписывания истории» – такое же прискорбное невежество, и хватит об этом.

Есть темы более интересные – лично для меня. Да, для меня лично, и не вижу в этом ничего стыдного, особенно сейчас. Надоело быть динозавром, который смотрит вдаль, за горизонт, ищет цели и смысла. Общей цели для страны, общего для людей смысла! Последняя когорта глупых длинношеих динозавров появилась на свет в середине семидесятых. Дальше пошли млекопитающие, умные и складные. Они хотят хорошей работы. Хорошая работа – это когда хорошая зарплата. Чтоб жена и дети, квартира и автомобиль. Чтоб детям дать хорошее образование – чтоб у них тоже была хорошая работа (см. выше). Никто не хочет составить карту истоков Конго или открыть ген шизофрении. Точнее говоря, почти никто. Нет великой мечты. Ни личной, ни общей. Какой уж тут «общерусский разговор»? О чем гудеть Москве?

Главное, главное, главное – не брюзжать! Главное – научиться жить при капитализме. В буржуазном обществе. Где голодуху и дефицит не надо драпировать великими идеями и высокими мечтаниями. В бедных интеллигентных советских семьях родители устраивали с детьми «путешествие по карте». Вот прямо так – садились с атласом под абажур и, водя карандашом по ниточкам рек и дорог, воображали себе ландшафт и поселения. Или обсуждали прочитанные книги. И ходили в кино всей семьей. Оттуда, собственно, и высокие цели: хотелось выпрыгнуть из-под абажура.

А сейчас все кругом в необозримом ассортименте. И сравнительно недорого.

Мы думаем, что разговоры о ментальности, об экономике, о развитии, демократии имеют смысл. Мы ошибаемся. Смысл имеет только искусство. Вернее, так – оно наименее бессмысленно из всего перечисленного. Оно расширяет зазор между «заработал» и «потратил».

Нужнее ли стало искусство с тех пор, как оно стало преизобильно и доступно? Особенно кино. Когда в него не надо ходить, когда оно само настырным торрентом стучится в каждый компьютер.

Когда изобретают что-то новое, это не отменяет старое. Мраморные статуи и картины маслом на холсте будут создаваться до скончания веков. Никуда не денутся многотомный роман, спектакль в трех действиях и фильм, на который «надо идти».

Но физическое присутствие не означает социального влияния. Классический мейнстрим, он же Большой-Пребольшой Стиль, становится уделом маргиналов, меньшинств, которые варятся в собственном фестивально-премиально-клубном соку. «Вы видели? Смотрели? Читали?» «Не надо, пожалуйста, не рассказывайте, я все равно не прочитаю, не посмотрю…»

Литература – это нечто для литераторов. Театр, кино – для режиссеров.

Уже довольно давно фотография стала массовым самодеятельным искусством. Очередь за кинематографом. Почему кинематографисты чего-то хотят и требуют? Сейчас фильм можно снять мобильником. Повесить в YouTube…

И стать знаменитым?

Нет, конечно. Кому это надо? Неужели мы столь безнадежно суетны?

Чтоб люди услышали, посмотрели, что-то поняли?

Нет. Холодно. Та же суетность.

Чтобы сказать. Может быть, только самому себе. Если сумеешь себя услышать.

Я сажусь в кресло, я беру в руки мобильник, я фотографирую сам себя. Мобильник у меня простой, без контрольной камеры, поэтому я иногда промахиваюсь. Ничего. Цифра этим и отличается от аналога. Не понравилось – стер, дальше поехал. Снял. Перекачал на компьютер. Гляжу и стараюсь понять себя и молчаливую, ни о чем не гудящую Москву в окне.

Возможно, я когда-нибудь сниму такой фильм. Посмотрю его и сразу же сотру.

Искусство имеет право быть одноразовым. Особенно на фоне вечности.

Content

Денис Викторович Драгунский
Тело № 42

Агава и Кактус

Частное дело

Летние испытания

Дорогой Денис Викторович

Печальный cервитут

Она, она и эгоист

Алла Михайловна и Акакий Акакиевич

Сексуальность и экономический рост

Самая красивая

Молодость и после

После мужчины и женщины

Кто следующий?

Союз нерушимый

Революционер

Бедные дети маркетинга

Упрощёнка

Хороший фейс, богатый дресс

Изобрази Россию мне!…….

Конь дарёный

Тело № 42

Учреждение литературы

Писатель и его демон

Пушкин-Амурский

Хорошо разведенная женщина

Не родись правдивой

Поэзия и проч.

Пятый пункт, или о равенстве полов

Искусство взаимного сна

Лето и тишина