Джачинта Карузо

«Сад земных наслаждений»

Этот роман является плодом творческой фантазии. Любые совпадения с реальными фактами, географическими названиями и именами людей — чистая случайность. От всего сердца благодарю Вито Каталано за то, что он с самого начала поверил в этот роман, и Раффаэллу Каталано за ее неоценимую помощь.

Als ich kan[1]

1

Говорят, человек думает о сексе примерно раз в две минуты. Видимо, у меня этот показатель куда выше.

Психотерапевты называют таких, как я, сексозависимыми, или сексуальными наркоманами, одним словом, людям вроде меня всегда мало. Утром, просыпаясь, я первым делом думаю о том, с кем и где сегодня поразвлечься. Несколько дней без секса, и я становлюсь совершенно невыносимым. Где я только этим не занимался: в барах Сохо, в парках, в общественном транспорте — повсюду, где меня охватывало желание. И всеми возможными способами.

Это не потому, что мне больше не о чем думать. Ведь я — лондонский полицейский, инспектор городской полиции. Если бы коллеги узнали о моей одержимости, они бы со стульев попадали. Мне и самому иной раз трудно принять тот факт, что я озабоченный или, если хотите, маньяк. Правда, маньяк привлекательный: несмотря на мои сорок с лишним, у меня по-прежнему отличная фигура плюс густые каштановые волосы, голубые глаза и ямочка на подбородке — женщины от нее без ума.

В то время, когда произошли события, о которых я собираюсь рассказать, мой брак развалился и я снова жил один. Недостатка в общении с противоположным полом у меня, как всегда, не было. Я встречался с тремя женщинами. Одна из них, Бренда, работала парикмахером на Рассел-стрит и, прежде чем предложить новую стрижку клиенткам, экспериментировала на себе. В ту пору у нее были очень короткие черные волосы с несколькими огненно-рыжими прядками.

Поэтому, увидев в морге труп, я первым делом обратил внимание: прическа была точно такая же, как у Бренды. Впрочем, это не совсем точно: передо мной лежала одна голова. И нашли ее в то утро в желудке огромной трески весом сорок четыре килограмма и длиной метр восемьдесят. Выловили это чудовище в Северном море, а потом оно оказалось на рыбном рынке Биллингсгейт, где его и разделали.

Голова прекрасно сохранилась. На вид погибшей было не больше двадцати лет.

Я ждал прибытия медэксперта, как вдруг за моей спиной раздался веселый голос:

— И что здесь делает инспектор Николас Холл один-одинешенек?

Я обернулся. Передо мной стояла привлекательная женщина — увы, я слишком хорошо знал ее. Самая надоедливая приставала во всем Западном полушарии. Дженнифер Логан, репортер скандальной газетенки. Главной миссией ее жизни было доставать меня. И не только из профессиональных соображений. Все знали, что я ей нравлюсь.

Несмотря на сексуальную одержимость, у меня есть два железных принципа: никогда не спать с журналистками, потому что они принадлежат к ненавистной мне категории людей, и никогда — с коллегами, так как неприятности на работе мне не нужны. Впрочем, должен признать, одно исключение из последнего я бы охотно сделал. Но это долгая история.

— Как ты сюда попала? — выпалил я раздраженно.

Тут только Логан увидела голову и почувствовала себя плохо.

Я воспользовался данным обстоятельством, чтобы вытолкать ее из комнаты.

— Вот что бывает с теми, кто всюду сует свой нос.

Журналистка тем временем пришла в себя:

— Что это было?

— Ничего.

Она посмотрела на меня так, словно я вдруг стал ей отвратителен.

— Черт, Николас! Тут, в морге, на этом мерзком столе лежит человеческая голова, а ты говоришь мне, что это ничего? — прокричала Логан.

Я встревоженно огляделся по сторонам — не наблюдает ли кто-нибудь за нами, — а потом оттащил ее в пустой угол коридора.

— А теперь напряги хорошенько свой слух, Дженнифер, — прошипел я. — Ты сейчас повернешься на сто восемьдесят градусов и пойдешь туда, откуда пришла. Как только у меня появится какая-нибудь информация, ты первая обо всем узнаешь. — Я бросил на нее свирепый взгляд. — Я достаточно ясно выразился?

— Нет, черт возьми! Совсем не ясно! Ты не можешь помешать мне делать мою работу. Я имею право задавать любые вопросы.

— Нет, дорогая, не имеешь ты никакого права, — прервал я ее, подкрепив свои слова еще одним свирепым взглядом, — Напомню: я только что застал тебя в прозекторской, где ты пыталась что-то вынюхать. Не думаю, что ты имеешь право там находиться, говоря твоими словами.

— Я искала тебя, — возразила Логан.

Учитывая ее влечение ко мне, это было вполне вероятно.

— Ты меня нашла. А теперь проваливай, — приказал я.

К нам уже шел охранник.

— Какие-либо проблемы, господа?

Я многозначительно посмотрел на Логан. Если она немедленно не уйдет, я отдам ее в руки охранника. Она была приставала, но не дура. Поняла, что настаивать на своем бессмысленно, и убралась восвояси, смерив меня злобным взглядом.

Я вздохнул с облегчением. Удалось от нее отделаться, по крайней мере пока. Я вернулся в прозекторскую. Через несколько минут дверь снова открылась, и все вокруг залило светом. Прямо ко мне шла женщина, которая сводила меня с ума вот уже три месяца, с тех самых пор, как ее прислали на месте моего напарника-сержанта, ушедшего на пенсию.

Она и была моим исключением. Ее звали Ребекка Уэнстон: двадцать восемь лет, рост метр восемьдесят, длинноволосая блондинка, глаза цвета лаванды, полные, чувственные губы и тело, из-за которого я лишился покоя. Я бы душу продал за возможность переспать с ней, но тут существовала одна маленькая проблема: Ребекка меня на дух не переносила. Я не понимал почему, и смириться с таким отношением тоже не получалось. Говорили мы всегда только о работе.

— Добрый день, сэр, — сказала она, и от звуков ее голоса у меня, как обычно, мурашки побежали по спине.

Я поздоровался в ответ и постарался не пялиться на нее слишком уж открыто, пока напарница шла через комнату. Как она шла! Великолепная походка подчеркивала все достоинства ее фигуры.

Ребекка внимательно оглядела голову, потом подняла глаза на меня, ожидая, чтобы я ввел ее в курс деда.

— Ее достали сегодня утром из желудка трески на рынке Биллингсгейт, — сказал я.

Напарница не отреагировала на это сообщение и продолжала пристально смотреть на меня.

Ее равнодушие меня чертовски злило, и, чтобы не выдать раздражения, я отошел от стола, продолжая рассказывать:

— Мы знаем только, что треску поймали вчера в Северном море. Агент Николз сейчас пытается выяснить, где именно. Черты лица, насколько мы пока что можем судить, не соответствуют ни одному из портретов девушек, пропавших в последнее время.

В этот момент вошел доктор Ричардс, патологоанатом. Я сообщил ему те скудные сведения, что были мне известны, и отошел от стола: Ричардс не любил, чтобы ему дышали в затылок, когда он занимается своей работой. Ребекка тоже посторонилась.

За все время вскрытия в помещении слышен был только голос Ричардса, усталым тоном комментировавшего свои действия. И вот что удалось выяснить о погибшей девушке: блондинка лет двадцати, контактные линзы, перенесла пластическую операцию на носу, была задушена, а потом обезглавлена при помощи электропилы. Смерть наступила по крайней мере три дня назад.

— Если они воспользовались электропилой, — сказал я Ребекке, — возможно, тело тоже расчленили и бросили в море.

Она молча кивнула.

— Да, возможно, — согласился доктор Ричардс.

Но пытаться обнаружить куски тела — все равно что искать иголку в стоге сена, подумал я уныло. Даже если нам удастся установить, на каком участке моря выловили треску, это вовсе не значит, что она проглотила голову именно там. Кто знает, какой путь проделала рыба после своей зловещей трапезы.

Я поделился этими соображениями с доктором Ричардсом.

Он пожал плечами:

— Все, что я могу сказать: в желудке трески голова пролежала недолго.

— То есть рыба, вероятно, проглотила ее незадолго до того, как попалась в сети?

— Может быть. Учитывая, что голова очень хорошо сохранилась, она наверняка много времени провела в воде при низкой температуре.

Еще лучше. Я все больше отчаивался. Голова три дня мокла в холодных водах Северного моря, которые позволили ей не только отлично сохраниться, но еще и отнесли прочь на многие мили.

Мне нужно было срочно вернуться в участок. Прежде чем уйти, я ласково попросил Ребекку остаться до конца вскрытия.

Это была маленькая месть за ее ледяное обращение, ведь и у моей безупречной напарницы, если очень постараться, можно было найти слабости: она не переносила вскрытий. Нечеловеческими усилиями сдерживала тошноту. Обычно я позволял ей держаться подальше от моргов, тогда я страшно злился, а в таких случаях становлюсь настоящим ублюдком — об этом мне красноречиво сообщил прощальный взгляд Ребекки.

Вот и отлично, подумал я, садясь в свой «ровер». По крайней мере мне удалось хоть как-то ее задеть.

Был самый конец апреля, но погода стояла февральская. Собачий холод. Да, согласился я в душе, пока ехал в машине, прав поэт: апрель действительно самый жестокий месяц. Жестокий, как Ребекка: вернувшись в участок, она так и обдавала меня холодом.

Я потерял счет эротическим фантазиям, которые мечтал воплотить в жизнь вместе с ней. Страсть была сильнее меня: при виде напарницы мысли мои всякий раз текли в одном и том же направлении: я представлял себе, как медленно снимаю с нее всю одежду, потом несу на постель и…

— Вы слышите меня, сэр? Я же сказала: в начале Понт-стрит. — Ледяной голос Ребекки пробудил меня от задумчивости.

Дело было после обеда, мы ехали на моем «ровере» в клинику пластического хирурга. Скорее всего именно он делал операцию на носу несчастной девушке, голова которой покоилась теперь в холодильной камере морга.

Съездить к нему предложила Ребекка. Доктор Ричардс сказал ей, что нос этого типа, так называемый французский, настолько совершенно мог сделать только Оливер Кэри. Он был лучшим пластическим хирургом своего времени. К нему обращались дамы из высшего общества, актрисы, топ-модели. Его услуги стоили ужасно дорого, и я спросил себя с некоторой долей беспокойства, уж не приходится ли наша девушка дочерью какому-нибудь богачу. Но в этих кругах никаких подозрительных исчезновений в последнее время не было. Более того, казалось, ни одна из пропавших в Соединенном Королевстве женщин не имела отношения к нашему делу. Значит, либо инцидент произошел на территории другой страны, либо о нем не сообщали в полицию.

Клиника хирурга, как и сказала Ребекка, находилась в начале Понт-стрит. Очень изящное здание. Нас встретила накрахмаленная медсестра и попросила подождать в приемной, похожей на будуар путаны.

— Какой ужас! — воскликнул я, увидев тигровые подушки на диване.

Ребекка состроила гримасу, словно говоря: «Мы пришли сюда не для того, чтобы оценивать обстановку».

Черт, только я собирался ей возразить, как вошел доктор Кэри.

— Мне пришлось оторваться от пациента, — сказал он резко. — Надеюсь, у вас были достаточно веские основания явиться сюда.

Какое-то мгновение я молча рассматривал его. Небольшого роста, немного полноват. Я был разочарован: доктор Кэри совсем не соответствовал моим представлениям о том, как должен выглядеть модный пластический хирург.

Я сунул ему под нос фотографию головы:

— Судите сами.

Доктор остался невозмутимым.

— Вы ее узнаете?

— Не уверен, но, возможно, какое-то время назад я проводил этой девушке пластическую операцию на носу.

— Вы помните ее имя?

— Нет, но ее данные есть в архиве. Сейчас принесу.

Он вышел из комнаты и через несколько минут вернулся с папкой в руках, открыл ее и протянул мне несколько фотографий молодой женщины с голубыми глазами и носом с горбинкой.

Ребекка подошла поближе, чтобы посмотреть, и воскликнула:

— Но ведь она блондинка!

Действительно, у девушки были длинные светлые волосы.

— На свете существуют краски, — проговорил доктор Кэри, передавая мне лист бумаги.

Там были анкетные данные: Джули Бонем, двадцать один год, жила в Колчестере.

Я вспомнил, что город Колчестер находится недалеко от восточного побережья Англии, а значит, и от Северного моря.

— Почему вы думаете, что это она? — спросил я, возвращая бумагу доктору.

Он протянул мне еще одну фотографию. На ней была девушка со вздернутым носом. Джули Бонем после хирургического вмешательства, вне всяких сомнений. Я сравнил снимок с фотографией отрезанной головы; сходство было довольно сильное. Если это один и тот же человек, значит, Джули Бонем постриглась и перекрасила волосы. Последнее казалось весьма странным.

— Зачем девушке отказываться от своих чудесных светлых волос ради банального черного цвета? — произнес я, не отрывая страстного взгляда от роскошной шевелюры Ребекки.

— Не всем же нравятся блондинки, — сухо ответил доктор Кэри.

Мы попрощались с ним и вернулись в участок, унося с собой клиническую карту Джули Бонем. Ребекка сразу же отправилась показать ее доктору Ричардсу, в морг, чтобы сопоставить данные.

Я остался в кабинете выслушивать отчет о трудах агента Николза, целый день напрасно пытавшегося установить, в каком именно месте выловили треску.

— Это самый старый город страны, — сказал я, когда мы въезжали в Колчестер. — Он был столицей кельтов еще до прихода римлян. В наше время он славится главным образом устрицами, которых разводят в устье реки Кольн, и розами.

Ребекка, сидевшая рядом со мной в «ровере», фыркнула. Похоже, ей не понравилось, как я щеголяю своей эрудицией, и это доставило мне огромное удовольствие: хотя бы докучая напарнице болтовней, я привлекал к себе ее внимание. Потому я невозмутимо продолжил:

— В нем до сих пор сохранились римские стены и замок, построенный Вильгельмом Завоевателем. Кроме того, там находятся развалины первой августинской церкви в Англии.

— Поворачивайте сюда, сэр, — сказала она, указав мне направо.

Мы направлялись к дому Джули Бонем, поскольку теперь уже не оставалось сомнений в том, что именно она и была той обезглавленной девушкой. Как только доктор Ричардс пришел к такому выводу, Ребекка сообщила мне об этом, и я решил немедленно ехать в Колчестер, хотя дело шло к вечеру.

Город находится не очень далеко от Лондона, но путешествие показалось мне бесконечным, потому что мне так и не удалось выжать из Ребекки ни словечка. Она все время старалась сидеть как можно дальше от меня и пристально вглядывалась в дорогу.

Мы легко нашли дом Джули Бонем. Дверь открыла ее мать, и нам сразу стало ясно, что она и не подозревает о жестокой кончине дочери. Она пригласила нас в гостиную и любезно предложила выпить по чашечке чаю. Услышав отказ, госпожа Бонем села напротив нас с недоуменной улыбкой на лице, как будто ждала разговора о неуплаченном штрафе или о чем-то в этом духе.

Мой вопрос о том, где находится ее дочь, застал ее врасплох.

— Во Франции, — ответила она нерешительно. — Что-нибудь случилось?

Я проигнорировал ее вопрос.

— Она в отпуске?

— Боже, нет! — воскликнула госпожа Бонем. — Джули работает за границей.

— Где?

— В Савойе. Я не помню точно название места, но у меня есть ее адрес в записной книжке, на кухне.

Госпожа Бонем встала и вышла из комнаты, а вернувшись, протянула мне открытый блокнот.

— Вот, — проговорила она, взглянув на меня с беспокойством. — А почему вы ищете Джули? У нее неприятности?

В записной книжке значилось: «Шато-Вер, Экс-ле-Бен, Савойя, Франция».

— Кем работает ваша дочь?

— Горничной.

Я указал на адрес в записной книжке:

— Это гостиница?

Бонем покачала головой.

— Вы объясните мне, что происходит? — сказала она, опускаясь в кресло.

Оттягивать дальше было невозможно, и я приступил к самому неприятному в моей профессии — обязанности сообщать родственникам, что их близкий человек убит.

Госпожа Бонем очень плохо приняла эту новость. Она чуть не упала в обморок, и если бы не Ребекка, я оказался бы в очень затруднительном положении. Женщины, пребывающие в отчаянии и заливающиеся слезами, не моя специальность. Они вводят меня в ступор. Я никогда не знаю, как в таких случаях себя вести, и в конце концов обязательно поступаю самым неподходящим образом.

Зато Ребекке тактичности было не занимать. Ей всегда удавалось говорить и делать правильные вещи, даже в самых тяжелых обстоятельствах, и родственники погибших очень это ценили. Такая чуткость напарницы возбуждала мое неизменное любопытство — выходит, она вовсе не бездушное существо, каким я себе ее представлял. Но эта же ее черта меня сильно раздражала. Ребекка такая бездушная только со мной.

В общем, в промежутках между слезами и обмороками нам была рассказана история Джули Бонем. Девушка была единственным ребенком. Ее отец, ветеринар, умер несколькими годами раньше, внезапно, оставив семью в плачевном финансовом положении. Заработка госпожи Бонем, бухгалтера в небольшой торговой фирме, обеим женщинам едва хватало на то, чтобы не умереть с голоду. И вот Джули бросила лицей и стала учиться гостиничному делу. Получив специальность, она устроилась в Лондоне в агентство, поставлявшее обслуживающий персонал всяким важным лицам. Она работала во многих домах, пока полгода назад не получила место за границей, у Люка Шару — французского писателя, жившего в замке на берегу живописного озера в Савойе.

— Когда вы в последний раз разговаривали с дочерью? — спросил я, как только женщина немного пришла в себя.

— Неделю назад. Она сама мне звонила.

— С сотового телефона?

— Джули была убежденной защитницей окружающей среды. Считала, что электромагнитные поля вредны для здоровья. Поэтому она так и не купила себе сотовый. Она обычно звонила с работы, но в последний раз — из автомата, потому что поехала с поручением в деревню. Она хорошо себя чувствовала. Мы поговорили обо всем понемногу. Мне кажется, у нее не было никаких проблем, — заключила она, вытирая глаза.

Почему же Люк Шару не заявил об исчезновении Джули? Если, конечно, он вообще был в курсе, ведь девушка могла уехать далеко от своего рабочего места, например, в отпуск, а уж потом пропасть.

Я изложил свою теорию госпоже Бонем.

— Я ничего об этом не знаю. Но если бы Джули собиралась взять отпуск, то, уверена, она сказала бы мне. А вы говорили с Яном? Может, он что-то знает.

Я посмотрел на нее с удивлением:

— Кто такой Ян?

— Ее молодой человек.

Женщина рассказала нам, что он живет в Лондоне. Он, как и Джули, работал в агентстве «Симпсонз».

— Давно они встречались?

— Примерно год. У них была такая любовь! Он работал в пригороде Лондона, но, как только выдавались свободные выходные, тут же мчался к Джули.

Интересно, сколько же должен зарабатывать официант, пусть даже на службе у важной персоны, чтобы то и дело мотаться во Францию?

— А почему ваша дочь делала операцию на носу?

Госпожа Бонем нахмурилась:

— Для меня это тоже был сюрприз. У Джули никогда не было комплексов по поводу носа. Да, он был с небольшой горбинкой, но это ее совсем не портило. Когда она прошлым летом рассказала мне об операции, я огорчилась, но отговорить ее мне не удалось. Именно после операции она получила работу во Франции.

— Доктор Кэри — один из лучших хирургов в Лондоне. И один из самых дорогих. Как Джули смогла расплатиться за операцию?

Женщина колебалась.

— Я тоже спрашивала себя об этом. Но дочь сказала мне, чтобы я не беспокоилась. Кто-то одолжил ей денег.

— Кто?

— Она не захотела рассказывать об этом.

— Может быть, ее парень? — предположил я. — Или какая-нибудь подруга?

Госпожа Бонем покачала головой:

— Понятия не имею. Джули никогда не рассказывала мне о своих друзьях.

Она собралась было что-то добавить, но осеклась.

Я попросил ее продолжать.

— Джули была помешана на Интернете. Думаю, таким образом она познакомилась со многими людьми.

— А какой у нее был компьютер? — спросила Ребекка.

Она редко подавала голос во время допросов, предпочитала, чтобы вопросы задавал я. Но если речь заходила о компьютерах, мне приходилось посторониться. Экспертом по информационным технологиям в отделе расследований был мой сержант.

— Ноутбук, — ответила госпожа Бонем.

— А марка и модель?

— К сожалению, я не знаю.

— Когда она его купила?

— Не помню.

— Она купила его в Колчестере?

— Нет, вроде бы в Лондоне.

Ребекка замолчала. Нужно будет поискать этот компьютер, мысленно отметил я и сменил предмет разговора:

— Ваша дочь носила контактные линзы. Она была близорука?

— Да, и линзы надела после пластической операции. Она говорила, что очки ее уродуют.

— Черные волосы — тоже результат смены имиджа?

Госпожа Бонем выпучила глаза.

— Что вы такое говорите?

— Ваша дочь очень коротко постриглась и покрасила волосы в черный цвет с огненно-рыжими прядями.

У женщины перехватило дыхание.

— Свои чудесные светлые волосы… — пробормотала она и снова заплакала.

Агентство «Симпсонз», поставлявшее обслуживающий персонал большим шишкам, располагалось в районе Мейфэр. На следующее утро я встретился с его владелицей, госпожой Блисс.

Ей было за пятьдесят. Высокая и худая как жердь, она носила одежду от ведущих модельеров и произносила слова с изысканным аристократическим акцентом.

Я коротко сообщил ей о смерти Джули Бонем. Несколько мгновений она молчала, словно пыталась переварить эту новость.

— Я сожалею, — произнесла она наконец со вздохом. — Бедняжка так ужасно окончила свои дни.

— Как давно вы не получали от нее известий?

— С того дня, как она уволилась.

Вот это новость!

— Вы хотите сказать, что Джули Бонем уже не работала на «Симпсонз»?

— Именно так. Она уволилась прошлым летом. Мне было очень жаль ее потерять. Она была отличной работницей. Безупречно себя вела, усердно трудилась и никому не создавала проблем.

— А когда она ушла?

— В начале июля. Я точно не помню день, но могу проверить.

Значит, Джули Бонем уволилась до операции на носу.

— Почему она ушла?

— Она сказала, что нашла очень хорошую работу во Франции.

— Где?

— У какого-то писателя, если я правильно помню.

— Как она его нашла?

Госпожа Блисс улыбнулась уголком губ.

— Я не уверена, но думаю, это Ян его нашел.

— Кто такой Ян?

Я знал ответ, но мне хотелось услышать его от госпожи Блисс. По тому, как она улыбнулась, я понял, что меня ожидают новые сюрпризы. Так оно и было.

— Ян Хасельхофф — парень, с которым Джули встречалась.

— Судя по имени, он, кажется, иностранец.

— Голландец. Он тоже у нас работал. Их любовь, если можно так выразиться, расцвела в «Симпсонз».

— Почему «работал»? Он тоже уволился?

Госпожа Блисс вздохнула.

— Да, вместе с Джули.

— Вы хотите сказать, что писатель-француз и его взял на работу?

— Нет, Ян сейчас работает в Суссексе, в поместье Дэвида Торки.

Дэвид Торки — знаменитый американский режиссер, вот уже много лет живет в Англии. Он снял штук пятнадцать фильмов, два из них получили «Оскара». Режиссер он, конечно, хороший, но славой своей обязан в основном замкнутому образу жизни. Торки избегал контактов с внешним миром. Существовало всего несколько фотографий режиссера в молодости, так что никто не знал, как он выглядит теперь, когда ему перевалило за пятьдесят. На съемках всегда был закрытый режим. Торки постоянно работал с одной и той же группой, и по контракту ее участники обязались не распространять никаких сведений о режиссере.

В отношении обслуживающего персонала наверняка действовали не менее жесткие правила. Торки, с его манией собственной неприкосновенности, ни за что не стал бы нанимать людей с улицы. Пожалуй, проще было бы устроиться в Букингемский дворец, чем в его дом.

Я высказал эти соображения госпоже Блисс, и она со мной согласилась.

— Я спрашивала Яна, как ему удалось получить должность, но он не пожелал ничего объяснять. Сказал только, что ему очень повезло.

— А почему вы считаете, что это Ян помог Джули найти новую работу?

— Девушка была не слишком предприимчива. Ей все время нужен был человек, который бы ее поддерживал и воодушевлял. Трудно представить, чтобы она сама, без чьей-либо помощи, надумала искать другую работу, увольняться, ехать во Францию. И если не Ян, то кто же еще ей помог?

— Вы знали, что Джули сменила имидж?

Госпожа Блисс посмотрела на меня вопросительно.

— Она сделала пластическую операцию на носу, надела контактные линзы и перекрасила волосы в черный цвет, — пояснил я.

Госпожа Блисс покачала головой:

— Тут, мне кажется, тоже Ян руку приложил. Сама Джули никогда бы не отважилась на такое.

В кабинете Ребекка поведала мне о своем телефонном разговоре с Люком Шару. Она гораздо лучше меня говорит по-французски, поэтому я поручил ей найти писателя.

— Шару ничего не знает об исчезновении Джули. По крайней мере так он утверждает. Девушка попросила о недельном отпуске, ссылаясь на то, что ее мать серьезно заболела, и, насколько ему известно, семь дней назад, то есть в субботу, двадцать первого апреля, уехала в Лондон. Послезавтра она должна была вновь приступить к работе. — Ребекка сделала паузу, потом добавила: — Я навела справки в авиакомпании. Имя Джули Бонем было в списке пассажиров «Суисс эйр», на утренний рейс Женева — Лондон, двадцать первого апреля.

Произнося эту речь, Ребекка пристально смотрела в стену за моей спиной и, казалось, ни за что на свете не оторвала бы от нее взгляда. Я в отместку внимательно изучал ее грудь. Мы часто вступали в такого рода поединки, и, скрепя сердце должен признать, побеждала почти всегда Ребекка. Она могла часами избегать моего взгляда.

Зазвонил телефон. Не отрывая глаз от груди напарницы, я поднял трубку и выслушал отчет агента Николза. Ему удалось установить, что треску, проглотившую голову Джули Бонем, выловили у шотландских берегов.

— Где? — спросил я удивленно. Что девушка делала в Шотландии?

— В окрестностях Данбара, — ответил Николз.

Я инстинктивно взглянул на карту на стене. Вот он, Данбар, на побережье Северного моря, недалеко от Эдинбурга.

Я приказал Николзу немедленно отправляться туда. Джули Бонем совершила множество странных поступков: не сказала матери, что уволилась из агентства «Симпсонз», сделала пластическую операцию неизвестно на какие деньги, радикально изменила внешность, переехала во Францию, а неделю назад, под предлогом болезни матери, вернулась в Англию. Голову девушки обнаружили двадцать шестого апреля — как установил патологоанатом, через три дня после того, как было совершено убийство. Значит, Джули Бонем погибла двадцать третьего апреля, два дня спустя после отъезда из Франции. Теперь нужно было установить, зачем девушка отправилась в Шотландию, когда и на чем туда прибыла, что она там делала, с кем виделась.

Когда я снова посмотрел на Ребекку, она уже оторвала взгляд от стены и уставилась в пол.

Я повесил трубку, и комната погрузилась в молчание.

— Люк Шару спрашивает, что ему делать с личными вещами Джули Бонем, — внезапно проговорила Ребекка.

— Передать мне лично в руки, когда я к нему приеду.

Она вдруг подняла голову и удивленно посмотрела на меня:

— Вы поедете во Францию?

— Не раньше чем обменяюсь парой слов с Яном Хасельхоффом. А вы пока что постарайтесь выяснить, куда направилась Джули Бонем после того, как сошла с трапа самолета Женева — Лондон.

2

Поместье Дэвида Торки словно сошло со страниц книги Джейн Остин. Стада овец на зеленых лугах, вековые леса, небольшое озеро, и в нем отражается огромный дом восемнадцатого века.

И разумеется, исключительные меры безопасности. Как я и ожидал, учитывая режиссерскую паранойю. Я двинулся в Суссекс вскоре после обеда, в сопровождении Ребекки. Путешествие прошло в молчании, но на сей раз я был так погружен в свои мысли, что не придал этому значения.

Я нервничал. До прессы дошли слухи об отрезанной голове, и журналисты набросились на наше дело, как стая голодных гиен. В довершение всего Дженнифер Логан следовала за мной по пятам. Пришлось призвать на помощь всю свою ловкость, чтобы от нее отвязаться. Еще не хватало, чтобы к делу приплели имя Торки. Вокруг его персоны и так сохранялась атмосфера болезненного внимания, и я не хотел подавать всем этим писакам лишний повод для пересудов.

Нас встретил начальник службы безопасности и отправил к домоправительнице.

Эту женщину можно было принять за кого угодно, только не за домоправительницу. Даже у Ребекки на этот раз возникло такое же смущение, как у меня: она бросила на меня вполне красноречивый взгляд.

Высокая, с длинными черными волосами и сказочной задницей, она была одета в короткое обтягивающее красное платье без рукавов, с глубоким декольте.

Когда я вижу такую потрясную телку, мое тело реагирует вполне однозначно. И вот, изо всех сил пытаясь держать себя под контролем, я начал строить из себя дурачка. Ребекка отошла подальше, глядя на нас с отвращением, как на тараканов.

После предварительного обмена любезностями, ослепительными улыбками и многозначительными взглядами мы с красоткой подошли наконец к сути дела.

— Не думаю, что стоит беспокоить господина Торки ради такого дела, — проговорила домоправительница, Патрисия Хойл. — Он отдыхает. Да он и не смог бы ответить на ваши вопросы, инспектор, потому что не знает слуг по именам. Это я ими занимаюсь. — Снова ослепительная улыбка.

Я поспешил ответить тем же.

— Но я не собираюсь говорить с господином Торки. Я пришел насчет Яна Хасельхоффа. Это один из ваших официантов.

Патрисия Хойл опять улыбнулась:

— Именно. Господин Торки ничего не знает об этой истории. Это я заявила об исчезновении.

Ребекка подошла поближе, а я разом оставил все вращавшиеся в голове эротические мысли.

— Поясните, пожалуйста, — сказал я серьезно.

— Неделю назад, двадцать первого апреля, Ян Хасельхофф уехал из поместья, так как у него был выходной, и больше не вернулся. Поначалу я подумала, что он просто дерзит. Может, напился в деревне и заснул где-нибудь. Я послала людей на поиски, но безрезультатно. Никто его не видел. Я подождала два дня, а потом отправилась в полицию, потому что Ян ушел, ничего не взяв с собой. Документы, деньги и личные вещи остались у него в комнате.

Только идиот счел бы совпадением то обстоятельство, что Ян Хасельхофф исчез в тот же день, что и Джули Бонем. Значит ли это, что где-то в море болтается еще один расчлененный труп? Или же — вторая догадка показалась мне более вероятной — Ян Хасельхофф убил Джули Бонем, а теперь неизвестно где прячется?

— Как продвинулось расследование? — спросил я.

Домоправительница скривилась.

— Агент ограничился тем, что зарегистрировал мое заявление об исчезновении. Сказал, что скорее всего беспокоиться не о чем. Ян — иностранец. Может быть, он вернулся домой. Я объяснила агенту, что это маловероятно, ведь документы Яна остались здесь. К счастью, теперь этим занимаетесь вы. Скажу вам откровенно, я не слишком доверяю местной полиции. Если вы пройдете в комнату Яна, я покажу вам его вещи.

Мы отправились за Патрисией Хойл на верхний этаж, где жила прислуга. Комната Яна Хасельхоффа была маленькой, но вполне приличной. Действительно, парень ничего с собой не взял, даже бумажник с деньгами и документами: он лежал на комоде.

Я открыл паспорт. Ян Хасельхофф родился в Хертогенбосе, в Голландии, 25 ноября 1980 года. Следовательно, ему было двадцать три, на два года больше, чем Джули Бонем.

— Вы были знакомы с его девушкой? — спросил я домоправительницу.

— Я даже не знала, что она у него была. Частная жизнь прислуги меня не интересует.

— И вы не в курсе, есть ли у него родственники или друзья?

Она покачала головой.

— Как долго он здесь работал?

— С прошлого лета.

— Как он попал к вам?

— Один из наших официантов уволился. Чтобы заменить его, я обратилась в специальное агентство.

— В какое?

Домоправительница назвала одно лондонское агентство и объяснила, что оно пользуется доверием Торки.

— Мне предложили список имен, — добавила она. — После всех собеседований я выбрала Яна. Он лучше всех подходил для этого места. Образованный, грамотная речь, безупречно выполнял свои обязанности. Кроме того, у него была приятная внешность, а при такой работе это нелишне.

И правда. Я обратил на это внимание, разглядывая фотографию в паспорте. Ян Хасельхофф был просто ангел: светлые кудри, голубые глаза.

— Чем именно он занимался?

— Прислуживал за столом. Господин Торки очень требователен. Он не терпит оплошностей.

— Как вы думаете, что случилось с Хасельхоффом?

Патрисия Хойл пожала плечами:

— Не имею ни малейшего представления. Я толком его и не знала. Мы ни о чем, кроме работы, не разговаривали.

— Он дружил с кем-нибудь из прислуги?

— Кажется, еще с одним официантом, Полом.

— Мы можем с ним поговорить?

— Я сейчас его позову.

Когда домоправительница вышла, я знаком подозвал Ребекку.

— Нужно обыскать комнату. Займитесь шкафом. А я позабочусь о комоде.

Мы надели перчатки и молча принялись за работу, чтобы успеть как можно больше, пока есть время. Когда из коридора донесся стук каблучков Патрисии Хойл, мы как раз нашли компьютер. Ноутбук «Эппл», очень сложная модель, как объяснила Ребекка, забирая его на экспертизу.

Он лежал в рюкзаке Яна Хасельхоффа вместе с кое-какими бумагами, которые не представляли большой ценности. А в остальном — ничего подозрительного: одежда, туалетные принадлежности, несколько книжек в мягких обложках, по большей части детективы, вероятно, на голландском.

Домоправительница привела с собой худого молодого человека с вытянутым лицом.

— Это Пол, — представила она его.

Парень учтиво поздоровался и стал осторожно нас рассматривать.

— Вы друг Яна Хасельхоффа? — спросил я, тоже изучая его.

— Не совсем так, — ответил Пол. — Мы иногда говорили с ним, потому что работали вместе. Вот и все.

— У вас есть какие-нибудь соображения, куда он мог уйти?

Молодой человек покачал головой.

— Когда вы в последний раз видели его?

— Вечером накануне того дня, как он пропал. Перед сном мы выпили с ним пива в комнате для прислуги.

— Вы помните, о чем разговаривали?

Пол задумался.

— Как обычно: о работе, о бильярде, о спорте.

— О бильярде?

— Ян потрясающе играет. Мы часто бились на спор, и он всегда выигрывал.

— У господина Торки целая коллекция бильярдных столов, — вмешалась Патрисия Хойл. — Это его страсть, — объяснила она, улыбнувшись. — И один он предоставил в распоряжение прислуги.

Какое благородство, подумал я раздраженно. Этот американский режиссер, никогда не пользовавшийся моей симпатией, становился мне все более ненавистен. Пожалуй, мне лучше сразу же признаться: мне не нравятся американцы, особенно те, у которых полно денег и которые наводнили собой Соединенное Королевство с намерением все купить.

— Значит, вы играли в бильярд, — снова заговорил я, внимательно наблюдая за Полом. — А о чем при этом разговаривали?

— Мы не разговаривали.

Я поднял брови.

— Не разговаривали?

Юноша улыбнулся:

— Для Яна игра была настоящим ритуалом. Во время партии ничего не должно было его отвлекать.

— Это занудство, вы не находите?

— Я привык. Кроме того, Ян — единственный, кому здесь нравится играть в бильярд.

— Хасельхофф никогда не рассказывал вам о Джули Бонем?

— Нет, — ответил Пол, помолчав. — Кажется, нет. А кто это?

— Его девушка.

— Не знал, что она у него есть. — Молодой человек был очень удивлен.

— Вы никогда не говорили о женщинах?

На лице Пола появилось странное выражение.

— Ну и?.. — поторопил я.

Он глубоко вздохнул.

— Честно говоря, я всегда считал, что Ян — гей.

Домоправительница явно встревожилась. Они с Полом какое-то время переглядывались. Наверное, она беспокоилась о добром имени дома. Если начнутся сплетни или, хуже того, кто-нибудь из прислуги окажется втянутым в скандал сексуального толка, Торки этого не потерпит и обвинит во всем ее.

— А почему у вас сложилось впечатление, что Ян Хасельхофф — гей?

Теперь Пол казался смущенным.

— Может быть, я ошибся. Никаких доказательств нет. Он никогда не делал и не говорил ничего такого, что могло бы… — Он осекся и посмотрел на носки своих ботинок.

— Но у вас возникло такое впечатление, — настаивал я.

Парень коротко взглянул на меня:

— Видимо, меня сбила с толку его внешность.

Я открыл паспорт и показал ему фотографию Яна Хасельхоффа.

— Вы хотите сказать, в нем есть что-то женственное?

Пол кивнул.

Домоправительница раздраженно поджала губы. Бедняге официанту наверняка предстоит хорошая головомойка, как только уедет полиция.

— А чем занимался Ян в выходные? — спросил я, обращаясь к обоим.

Домоправительница сказала, что не знает, а Пол ответил:

— Мы об этом не говорили, но, полагаю, он ходил в деревню.

— Зачем?

— Понятия не имею, — резко ответил парень, пожав плечами.

Может, он и правда был не в курсе, но звучало все это очень странно. В любом случае пошлю кого-нибудь в деревню с фотографией Яна Хасельхоффа. Если он ходил туда в свободное время, кто-нибудь его наверняка запомнил.

— Хасельхофф — голландец? — продолжал я. — Его семья живет здесь или в Голландии?

— Насколько я знаю, — ответил Пол, — он поддерживал отношения только с братом, который живет в Голландии. Ян часто звонил ему. Ни про каких родственников в Англии он никогда не говорил.

— Мне тоже, — заметила Патрисия Хойл.

— Куда делся мобильник Хасельхоффа?

Среди личных вещей Яна его не оказалось.

Домоправительница вздохнула.

— По условиям контракта на время службы у господина Торки персоналу не положено иметь сотовые телефоны.

Кошмар! Правила, установленные режиссером, смахивали на устав тюрьмы строгого режима.

Чтобы выиграть время, я решил сразу же забрать с собой бумажник и компьютер. Исчезновением Яна Хасельхоффа должна была заниматься полиция Суссекса. Но поскольку дело связано с убийством Бонем, оно автоматически переходило в руки лондонского управления.

Уладив все с местной полицией, я обратился за помощью к криминалистам, попросил их тщательно обыскать комнату Хасельхоффа. Мне не хотелось ничего упускать из виду, потому что я все сильнее убеждался: голландец укокошил свою подружку.

По возвращении в Лондон Ребекка заперлась в своем кабинете с компьютером Хасельхоффа.

А я навел кое-какие справки насчет молодого человека.

Благодаря Интерполу мне удалось многое о нем узнать. Он родился в городе Хертогенбос, называемом иначе Буа-ле-Дюк, в голландской области Брабант — место это знаменито тем, что именно там появился на свет Иероним Босх. Отец и мать Яна погибли в автокатастрофе, когда он был еще совсем маленьким. Его воспитала тетя. У молодого человека был брат, семнадцатью годами его старше, поисками которого теперь занялась голландская полиция.

Ян уехал из Голландии пятью годами раньше и перебрался в Лондон. Он учился гостиничному делу, устроился в «Симпсонз», работал официантом в доме одного богатого адвоката. Оставил это место, чтобы отправиться в услужение к Торки. В Лондоне Ян жил вместе с другим молодым человеком, тоже сотрудником «Симпсонз».

Пока я записывал адрес, вошла Ребекка. По ее виду было сразу понятно: она что-то нашла.

— Посмотрите, сэр.

От волнения даже ее голос стал мягче. В нем не было того металлического звона, который всегда появлялся, когда Ребекка обращалась ко мне.

Я взял протянутые напарницей бумаги, стараясь не слишком пялиться на ее тело, в тот день меньше обыкновенного скрытое под одеждой.

На работе Ребекка носила широкие брюки и кардиганы до середины бедра. Я ни разу не видел ее в юбке, в чем-нибудь облегающем, изящном, с декольте. Так, наверное, одеваются женщины-военнослужащие в увольнении. Или лесбиянки. Да, мелькало у меня такое подозрение. И не только потому, что Ребекка не носила юбок и пренебрегала своей женственностью. Иногда в словах и поведении моего сержанта проскальзывала такая ненависть к мужскому полу, что у меня мурашки бежали по коже.

Конечно, я такой, какой я есть. Воинствующие феминистки отправили бы меня на костер. Однако презрение Ребекки распространялось не только на меня. Оно носило более общий характер, словно было направлено на всех мужчин без исключения. Поэтому я подозревал, что Ребекка — лесбиянка, и каждый раз, думая об этом, фантазировал. Она представлялась мне голой, в постели с другой женщиной, а потом я видел себя рядом с ними.

— Так что? — пробудил меня от задумчивости голос напарницы.

Я снова взглянул на ее тело. Ребекка сняла кардиган и осталась в одной рубашке. Мне были видны округлые бедра, тонкая талия, соски, которые вырисовывались под грубым хлопком.

— Там есть электронные письма от Хасельхоффа, — продолжала она. — Часть из них — шифрованные.

Действительно, это наверняка был код, потому что на первый взгляд текст не имел смысла.

— С вашего разрешения я бы хотела забрать компьютер домой. Уверена, мне удастся расшифровать их. Даже если для этого придется работать всю ночь.

У меня вырвался невольный вздох. Как грустно, что Ребекка сидит по ночам за дурацким компьютером! А ведь она могла бы проводить это время куда приятнее…

Моя ночь, напротив, обещала быть весьма увлекательной. У меня было назначено свидание с Брендой, парикмахершей. Я уже два дня не занимался сексом и просто сгорал от нетерпения.

Я вернулся домой в отличном настроении. Душ, стаканчик виски — а потом побегу к Бренде.

В квартире стоял сильный затхлый дух. В последнее время я мало там бывал. Уборщица болела, и я, чтобы не разводить бардак, ходил в ресторан.

Я вошел в каморку, где переодеваюсь, и тут же встретился взглядом с Амандой. Да, покупать ее было не лучшей идеей. Тогда я бушевал от ярости, а теперь уже раскаивался в своем поступке, вот и отправил бедняжку в ссылку.

Аманда — это моя кукла. Я знаю, эти слова произвели на вас неприятное впечатление, но она — не обычная надувная кукла. Это — почти произведение искусства. Ручная работа, сотворенная в полном соответствии со вкусами клиента, то есть моими. Я сам выбрал рост и все пропорции фигуры, цвет кожи и глаз, тип макияжа, длину ногтей и волос и даже размер треугольника волос на лобке.

Аманда весит столько же, сколько настоящая женщина, у нее душистая кожа и мягкие как шелк волосы. Таких красоток покупают художники и коллекционеры произведений искусства. В Голливуде эти девушки даже играют в эпизодических ролях. Заказать это чудо можно только по Интернету в одной калифорнийской фирме. Базовая цена — больше пяти тысяч долларов, но за отдельную плату, выслав производителям фотографию, можешь получить вполне удовлетворительную копию женщины своей мечты.

Так я и сделал. Через несколько недель мне доставили посылку, в которой находилась потрясающая блондинка. Разумеется, силиконовая, но когда я усадил ее у себя в гостиной, у меня создалось впечатление, что передо мной Ребекка.

Конечно, я послал производителям именно ее фотографию. Если напарница вдруг узнает, то никогда мне этого не простит. Я и сам не слишком горжусь своим поступком. Очень уж я злился на своего сержанта. Приятель как-то рассказывал мне об этих куклах, и я подумал: а почему бы нет? Хотя бы так я буду обладать Ребеккой. Я с тревогой ждал прибытия своей игрушки, но когда прошло изумление от потрясающего сходства с оригиналом, понял, что совершил ошибку.

Мало чего в сексе я еще не попробовал, но резиновая копия Ребекки оставляет меня равнодушным. И я сослал Аманду (так производители назвали куклу) в каморку для переодевания. Рано или поздно мне придется как-то решить ее судьбу, но я откладываю это дело со дня на день.

Когда я пришел к Бренде, она заявила, что мы идем на вечеринку. Эта новость меня взбесила. Я рассчитывал совсем на другое. Но пришлось сделать хорошую мину при плохой игре и топать — как выяснилось, на вечеринку фетишистов. Это разозлило меня окончательно.

Я и сам когда-то посещал мероприятия подобного рода, но не люблю их: возникает ощущение, что все там заранее приготовлено, словно сделано по предварительно установленному шаблону.

Мне уже почти начало нравиться на вечеринке, как вдруг у меня зазвонил сотовый.

Это была Ребекка, она срочно хотела меня видеть.

Когда я вошел в кабинет, Ребекка с любопытством оглядела мой наряд. Она привыкла видеть меня в более традиционной одежде — и тут вдруг черная кожаная куртка. И даже бросила на меня еще одни заинтересованный взгляд. Удивительное дело, обычно она смотрит сквозь меня.

— Так что же такого сенсационного вы обнаружили? — спросил я, стараясь изобразить досаду. Пусть не думает, что мне приятно прерывать вечерний отдых ради встречи с ней.

Ребекка сунула мне под нос лист бумаги.

— Это и есть шифрованные электронные письма, полученные Яном Хасельхоффом?

Она кивнула. Черт возьми, а она и впрямь умеет обращаться с компьютером! Всего несколько часов — и уже разгадала код. Нет, она решительно молодец, восхищенно думал я. Но предпочел бы ходить по раскаленным углям, чем произнести это вслух.

Я прочел:

«Ipse dixit et facta sunt. Ipse mandavit et create sunt.

Все готово в huis der liefde.

Et erunt duo in carne una.

Умри и стань, брат».

Признаюсь, я не силен в латыни, потому ничего не понял. Ребекка, которая уже раздобыла всю необходимую информацию, пришла мне на помощь.

— Первая фраза взята из Библии, псалом сто сорок восьмой, стих пятый: «Ipse dixit et facta sunt. Ipse mandavit et create sunt». «Он повелел, и сотворилось». Третья — тоже из Библии. «Et erant duo in carne una» — «И будут одна плоть».[2] Думаю, это из Книги Бытия.

— А вторая фраза?

Ребекка глубоко вздохнула.

— С ней у меня было больше проблем. Я поняла, что это по-голландски, но понадобилось какое-то время, чтобы докопаться до смысла. «Huis der liefde» означает «Дом любви».

— «Все готово в „Доме любви“», — повторил я задумчиво. — Что, черт возьми, это значит?!

Ребекка развела руками.

— А последняя: «Умри и стань, брат»?

— Я не знаю, сэр. Но думаю, это отсылка к Сотворению мира.[3]

Почему Ян Хасельхофф, официант-голландец двадцати трех лет, получал шифрованные электронные письма, скрывавшие в себе библейские фразы на латыни? И зачем же он, собственно, разделал на куски свою девушку?

— Кто отправлял эти письма?

— Анонимный адресат.

— Неужели нельзя выйти на сервер?

— Он использовал www.anonymizer.com.

Я знал этот сайт, он позволяет путешествовать по Интернету абсолютно анонимно.

— В компьютере есть еще что-нибудь, помимо писем?

— Много материала, скачанного из Интернета. Программы, музыкальные файлы, исследования о средневековом монахе, Иоахиме Флорском.

— Монахе? — Я побледнел.

— У него была собственная теория мировой истории, учение о трех возрастах человечества, если я правильно помню. Но это не единственная странность. В компьютере Хасельхоффа я нашла папку, посвященную некой Мехтильд Магдебургской. Она мистик, тоже жила в Средние века, ее часто посещали видения. Оставила потомкам книгу о Сотворении мира.

Снова Сотворение мира! Я с досадой фыркнул про себя. Ничего не имею против верующих, но не хотел бы иметь дело с преступлениями под религиозным соусом. По-моему, из всех чокнутых, населяющих этот мир, с религиозными фанатиками труднее всего общаться. А судя по тому, что мы теперь знали, нам предстояло возиться именно с мистической стороной Яна Хасельхоффа.

— Возможно, молодой человек очень религиозен, — заметила Ребекка. — А может, он увлекается средневековой историей. Многие люди на выходных пытаются вернуться во времена Робин Гуда, устраивают поединки в лесу, стреляют из лука. Это такое же занятие, как любое другое. Может, Хасельхофф тоже увлекался чем-то вроде этого.

— Это вам и предстоит выяснить, — сказал я, глядя Ребекке в глаза. — Завтра вы вернетесь в агентство «Симпсонз» и постараетесь вытянуть из госпожи Блисс все, что она помнит о нашем голландце. А потом вы поедете в агентство, которое обеспечило ему работу у Торки. Еще вы поговорите с молодым человеком, с которым Хасельхофф жил до переезда в Суссекс. С домоправительницей Торки и тем официантом, Полом. Они несколько месяцев работали бок о бок, Пол наверняка обратил бы внимание на мистические настроения напарника.

Я внимательно смотрел на Ребекку, ожидая реакции. Она не была лентяйкой, но я поручил ей ощутимый объем работы. Кроме того, она еще должна была выяснить, куда отправилась Джули Бонем после того, как двадцать первого апреля сошла с трапа самолета в Лондоне.

Моя напарница даже не поморщилась. Более того, она перехватила мой взгляд. Меня словно током ударило — прежде Ребекка так никогда не делала.

— А что тем временем будете делать вы, сэр?

И снова от звуков ее хрипловатого голоса у меня по спине мурашки поползли. К сожалению, совсем не то, что хотел бы, подумал я, стараясь не смотреть на ее тело. А в мыслях у меня начала разворачиваться излюбленная фантазия: я срываю одежду с Ребекки и тащу ее в постель.

— Настала пора поболтать с Люком Шару, — ответил я, первым отводя глаза. — Завтра я отправляюсь во Францию.

3

Я слышал, что Савойя — мрачное место. Так оно и оказалось. Быть может, это из-за высящихся над нею Альп. У города Экс-ле-Бена, в котором жил Люк Шару, есть хотя бы одно большое преимущество: он стоит на берегу самого большого естественного озера Франции, Бурже.

Там же на берегу расположился замок писателя. Никогда не видел ничего смешнее этой розовой конфетки с дверями, ставнями и крышей горохового цвета.

Я любовался замком с лодки во время прогулки по озеру. Сойдя с трапа самолета Лондон — Женева, я взял напрокат машину и добрался в Экс-ле-Бен уже к обеду — город находится недалеко от швейцарской границы. И прежде чем нанести визит писателю, я решил составить общее впечатление о месте, где жила Джули Бонем перед смертью.

Экс-ле-Бен, знаменитый своими целебными водами, был в свое время блестящим великосветским курортом. Сюда приезжали Ламартин, мадам де Сталь, Мопассан, Верлен, Сара Бернар, Рахманинов, под именем графини Бэлморал проходила курс лечения пожилая королева Виктория.

Дворцы девятнадцатого века, центральные улицы в стиле либерти остались почти нетронутыми. Не изменилась и легкая опереточная атмосфера. Правда, теперь Экс-ле-Бен уже не светский центр, а рай для богатых стариков.

Я смотрел на город, на суровые стены аббатства Откомб и возведенного в тринадцатом веке замка Шатильон. И зачем модному писателю вроде Люка Шару, автору двух мировых бестселлеров — по одному из них был снят очень успешный фильм, — тонкому интеллектуалу, не обделенному вниманием прессы, женатому на красавице, жить в этом уединенном и печальном месте?

…Дверь мне открыл дворецкий, невероятный тип во фраке, похожий на готического Дживса из книг Вудхауза.

Замок — как я прочел в записной книжке госпожи Бонем, он назывался Шато-Вер — был окружен красивым, очень ухоженным садом с множеством тропических растений. Это меня чрезвычайно удивило. Там даже росла банановая пальма. В Альпах! Может, Шару тешит свое тщеславие, выращивая бананы в здешних широтах?

Внутри замка царила роскошь. Стены, обитые шелком, великолепные драпировки, мебель XVIII века. Я не большой знаток, но могу отличить стилизацию под старину от подлинной вещи. У Люка Шару вся обстановка была подлинной.

Поначалу дворецкий не хотел пускать меня к хозяину дома. Но когда я показал удостоверение, он поджал губы и, не удостоив меня ни единым словом, гордо вышел из комнаты. Оставалось только надеяться на то, что этот сноб отправился на поиски хозяина.

Я специально засек время — ненавижу, когда меня заставляют ждать. Прошло двенадцать минут, прежде чем дверь гостиной снова открылась. На сей раз в комнату вошел мужчина шестидесяти с лишним лет. Выглядел он неплохо для своего возраста. Высокий, крупный. Очки в черной оправе, борода с проседью. Он двинулся мне навстречу, улыбаясь, и протянул руку для приветствия.

— Пьер сказал, что вы из полиции. — Голос у мужчины был громоподобный.

Пьер — это, вероятно, дворецкий. Я на автомате показал Шару удостоверение. Он едва взглянул и произнес насмешливо:

— Самый настоящий инспектор полиции Ее Королевского Величества. Какая честь!

— А что, бывают еще и липовые? — парировал я в том же шутливом тоне.

Писатель засмеялся и знаком пригласил меня присесть.

Ну, это уже лучше, подумал я с облегчением. Симпатичный человек. И простой. Честно признаться, в присутствии интеллектуалов я нервничаю, не знаю толком, как себя с ними вести. К счастью, с Люком Шару такой проблемы у меня не возникло.

— Полагаю, вы пришли по поводу Джули Бонем, — сказал он, внезапно становясь серьезным.

— Когда она уехала?

— Около недели назад, двадцать первого апреля. Завтра она должна была снова приступить к работе.

— Почему она уехала?

— Я лично не имею дела с прислугой. Всем этим занимается Пьер. Я расспрашивал его, он сказал, что Джули Бонем просила короткий отпуск, потому что у нее очень серьезно заболела мать. Больше я ничего не могу вам сообщить. Если хотите, можете поговорить с Пьером.

— Непременно. А сейчас мне хотелось бы узнать ваше мнение об этой девушке. Она была хорошей горничной?

— Да, пожалуй, да. — Писатель выглядел озадаченным. — Хотя, признаться, я никогда об этом не задумывался. Я уже говорил, прислугой занимается Пьер.

— Что вам известно о Джули Бонем?

— Практически ничего, кроме того, что она была англичанкой.

— При каких обстоятельствах ее приняли на работу?

— У меня ушла горничная, и Джули взяли на ее место. Или что-то в этом роде. Хотите узнать поточнее — спросите у Пьера.

Этот вездесущий Пьер начинал мне надоедать. Интересно, писатель хоть что-нибудь решает сам?

Я сделал еще одну попытку:

— При найме персонала вы обращаетесь в агентство?

Шару взглянул на меня недоуменно:

— Я же говорил, все, что касается дома, входит в компетенцию моего дворецкого. — Он улыбнулся и добавил: — Именно за это я ему и плачу. Причем весьма щедро.

— И даже ваша жена не занимается делами дома?

Писатель перестал улыбаться.

— Моя жена ухаживает за садом, — сказал он резко. — Это ее страсть. Вы наверняка заметили, как он великолепен, — заключил Шару, словно извиняясь за перемену тона.

Похоже, писатель не любил говорить о жене. Если верить газетам, она была светской львицей, сверкала на всех богемных вечеринках. История о том, что госпожа Шару проводит свободное время, подстригая розовые кусты, звучала совершенно неубедительно. Пожалуй, стоило копнуть поглубже.

— Да, заметил. — Я вдруг вспомнил о банановой пальме. — И был очень удивлен, увидев здесь, в Альпах, тропические растения.

Шару довольно ухмыльнулся.

— Горы защищают озеро Бурже от северного ветра, а благодаря своему объему оно и летом и зимой сглаживает температуру. Здесь никогда не бывает морозов, в Экс-ле-Бене стоят самые мягкие зимы по сравнению со всей округой. Поэтому здесь можно без труда разводить растения, которые любят средиземноморский или восточный климат: пальмы, мимозу, жасмин и бананы.

— Прямо рай, — заметил я. — Полагаю, Джули Бонем с удовольствием сбежала сюда от лондонских холодов.

Шару промолчал.

— Вы ничего не знаете о ее матери?

Он отрицательно покачал головой.

— А еще у нее был жених. Официант работал на то же агентство, что и Бонем, прежде чем получила место у вас. Насколько мне известно, он часто приезжал к ней сюда.

— Может быть. — Писатель пожал плечами. — Я не имею ни малейшего представления о том, чем занимается прислуга в свободное время.

— Уверен, что Пьер знает.

Я пытался подколоть Шару, но он ответил совершенно серьезно:

— Пьер всегда в курсе всего, что здесь происходит. Если ваш молодой человек появлялся в замке, Пьеру об этом наверняка известно.

— Наш молодой человек — голландец. И такое впечатление, что он тоже бесследно пропал.

Писатель повел бровями:

— Не понимаю.

— Он работал в большом поместье в Суссексе. В свой выходной молодой человек ушел оттуда и больше не возвращался. Он исчез в тот самый день, когда Джули Бонем взяла у вас отпуск.

— Вы думаете, они уехали вместе?

Я проигнорировал его вопрос.

— Он все оставил в Суссексе. Документы, деньги, одежду. Кстати, мне хотелось бы взглянуть на вещи Джули Бонем.

— Конечно. Пьер сказал, что все они по-прежнему в ее комнате.

Я встал. Мне не терпелось увидеть личные вещи горничной. Шару проводил меня к выходу.

— Если вы не возражаете, я хотел бы как можно скорее переговорить с Пьером.

Писатель отошел на несколько шагов и нажал на кнопку звонка рядом с дверью.

— Не хочу показаться назойливым или циничным, — сказал он, пока мы ждали дворецкого. — Но я пишу и детективы и часто черпаю вдохновение в сводках криминальной хроники, ищу там сюжеты. Ради Бога, не подумайте, что я намерен спекулировать на произошедшем, но нельзя ли мне следить за ходом расследования по делу горничной?

Я посмотрел ему в глаза:

— Что значит «следить за ходом расследования»?

— Ну, время от времени беседовать с вами, чтобы быть в курсе развития событий. Я часто так делаю, если какое-нибудь преступление привлекает мое внимание. Как говорится, поддерживаю форму. Помогает почувствовать себя моложе. Я ведь раньше был журналистом, работал в криминальной хронике и иногда тоскую по тем временам.

Я должен был сразу догадаться, что под маской успешного писателя прячется чертов журналист! Все эти людишки ради новости готовы мать родную продать. И Шару такое же бессердечное чудовище. Его горничную задушили и разделали на куски, голову ее нашли в желудке трески, а этот тип спрашивает, можно ли ему следить за ходом расследования. Просто так, для поддержания формы.

Однако я решил подыграть ему и согласился на предложение. Шару тут же засыпал меня вопросами. Я постарался скрыть от него как можно больше и плавно перевел разговор в другое русло. Поинтересовался, чем занимался писатель, начиная с того дня, как Бонем уехала в отпуск.

Он засмеялся.

— Я как раз думал, почему вы до сих пор меня об этом не спросили. Я был здесь. И прислуга может это подтвердить. Я сейчас пишу новый роман и живу практически взаперти.

— Детектив?

— Нет, кое-что посложнее. Исторический роман, действие происходит во времена инквизиции. Это очень тяжело, уверяю вас. Я почти раскаялся в том, что взялся за него, но половина уже написана. Приходится двигаться дальше. Тем более я уже продал одному режиссеру права на экранизацию.

При этих словах я вдруг вспомнил одну подробность, до сих пор ускользавшую от моего внимания: ведь это Торки снял фильм по одному из романов Шару.

— Вероятно, Дэвиду Торки?

Писатель взглянул на меня удивленно:

— Кто вам сказал?

— Так я угадал?

Он покачал головой:

— Нет, это не Дэвид Торки. Но мне интересно, откуда у вас такая информация.

— Ниоткуда. Я просто вспомнил, что Торки уже снимал фильм по вашему роману.

— Вижу, вы следите за кинематографом. О той картине почти никто не знает, ведь Торки тогда только начинал, и лента прошла незамеченной.

Да, правда. Я слежу за кинематографом. В свободное время если не встречаюсь с женщинами, то хожу в кино.

— Кроме того, — добавил Шару, — Торки сейчас занимается другим проектом. Он хочет снять фильм о Босхе.

— Я не знал.

— Ничуть не удивлен. Это секрет. В него посвящено очень мало людей. Вы же знаете, Торки любит окружать себя таинственностью.

— А почему вы в курсе, раз это секрет? Вы с Торки друзья?

Писатель захохотал:

— Друзья? У Торки нет друзей. Я с ним не виделся и не разговаривал со времени выхода нашего фильма. А с тех пор прошло тридцать четыре года.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— У меня тоже есть тайны.

— Парень Джули Бонем работал у Торки. — Я внимательно следил за реакцией Шару. Как странно, думал я, ведь молодой человек родился в том же городе, что и Босх.

Новость обескуражила писателя.

— Как тесен мир! — воскликнул он. — Забавное совпадение.

— Да.

В это мгновение наконец появился Пьер. Кто знает, почему он так долго не шел.

Комната Джули Бонем находилась на чердаке, в духе бульварных романов про жестокое обращение с прислугой. Зимой в такой каморке должен всегда стоять полярный холод, а летом — тропическая жара. Но это был явно не тот случай. Неплохая обстановка для комнаты служанки. Над кроватью даже висел балдахин. Небольшой шкаф, комод, туалетный столик, тумбочка и кресло с пуфиком составляли остальное убранство.

Как только Пьер открыл дверь в комнату, меня поразил пахнувший оттуда запах, смесь лаванды с воском для мебели. Забытый аромат моего детства, когда я ездил в гости к бабушке, в деревню на побережье Девона.

Бабушка очень гордилась своим домиком в Бриксхеме, в окрестностях Гринуэй-Хауса, георгианского поместья, где до 1976 года, то есть до самой смерти, жила Агата Кристи. Бабушка рассказывала, что иногда видела ее издали. Она была большой поклонницей писательницы. Прочитала все ее книги, больше восьмидесяти томов, и знала, что действие «Пяти поросят» и «Ошибки покойника» происходит именно в Гринуэй-Хаусе. После смерти бабушки мне досталась в наследство ее коллекция детективов Кристи. Я единственный из всех родственников разделял это бабушкино увлечение. А вот дом отошел моей матери. К счастью, она живет в Испании, поэтому я могу ездить в Бриксхем, когда мне вздумается. К сожалению, нечасто, ведь я все время чем-нибудь слишком занят.

Знакомый запах вызвал во мне ностальгию. Конец апреля. Глициния у дома сейчас, наверное, в самом цвету. Бабушкины старые розы. Я так любил смотреть, как она ухаживает за ними…

Я отогнал от себя воспоминания и принялся за работу. Пьер бесстрастно наблюдал за мной, стоя у порога.

В шкафу Джули Бонем осталось немного одежды. Я тщательно ее досмотрел, ища в карманах ключи, записки или что-нибудь в этом роде. Нашел только кое-какую мелочь. Туалетных принадлежностей также оказалось мало: дезодорант, глицериновый крем для рук, огненно-красная помада, духи известной французской фирмы, щетка для волос. Я взял ее в руки. На зубчиках остались светлые волосы.

— Какого цвета были волосы у Джули Бонем в день отъезда? — спросил я у Пьера.

Он непонимающе посмотрел на меня. Потом лицо дворецкого снова приняло бесстрастное выражение, и он ответил:

— Белокурые, сэр.

— Они всегда были светлые?

Пьер коротко взглянул на меня в замешательстве.

— Разумеется, сэр.

Значит, Джули Бонем перекрасилась в черный цвет уже после того, как уехала из Шато-Вера. Кроме того, волосы, оставшиеся на щетке, были длинными, хотя на момент смерти девушка носила очень короткую стрижку.

— Какой длины у нее были волосы? — спросил я, чтобы получить подтверждение своим догадкам.

— До пояса, сэр.

— Это вы принимали девушку на работу?

— Да, сэр.

— Для этого вы обращались в агентство?

— Разумеется, сэр.

Это постоянное «сэр» выводило меня из себя. Я ненавидел это обращение — так говорила Ребекка, тонко выражая тем самым свое презрение. У меня никогда не возникало на этот счет иллюзий, будто это знак уважения или особой вежливости. Разумеется, в глазах мисс Фригидность — так я именовал про себя напарницу, когда особенно злился, — я был кем угодно, только не джентльменом.

— В какое агентство вы обращались?

Пьер назвал то же, услугами которого воспользовался Торки. Нужно было как можно скорее сообщить об этом Ребекке. Ведь я поручил ей связаться с агентством.

— А почему именно это? Ведь их великое множество.

На сей раз дворецкий посмотрел на меня с возмущением.

— Оно лучшее, сэр.

— К Джули Бонем приходили гости?

— Нет, сэр.

— Вы уверены?

— Разумеется, сэр.

— Почему?

— К ней никто никогда не приходил, сэр.

— Полагаю, у нее были выходные. Как она их проводила?

— У Джули Бонем был выходной в среду, сэр. Но я не знаю, как она проводила этот день.

— Она покидала замок?

— Каждый раз, сэр.

— То есть по средам девушки здесь не было?

— Ода уходила утром в десять и возвращалась вечером, незадолго до одиннадцати. Но куда она отправлялась и чем там занималась — не мое дело, сэр.

— А возможно, что Джули Бонем кого-то принимала у себя, но вы не знали об этом?

Пьер вздохнул.

— Я бы исключил такую вероятность, сэр. Замок оснащен первоклассной охранной системой. В него можно попасть только через парадную дверь, а она под постоянным наблюдением.

— У Джули Бонем были друзья среди прислуги?

— Нет, сэр.

— Почему?

— Она была очень замкнутой девушкой, сэр. — Дворецкий помешкал немного, потом добавил: — Я часто слышал, как другие горничные жалуются, если позволите процитировать, «на ее замашки великосветской дамы».

— Вы тоже считали Джули Бонем высокомерной?

Пьер снова вздохнул.

— В мои обязанности входит лишь оценивать ее работу, сэр.

— Чем она занималась в свободное время?

— Гуляла в саду, сэр.

— А еще?

— Больше ничего, сэр. Все свое свободное время она проводила в саду.

— Девушка увлекалась садоводством?

— Это мне неизвестно, сэр.

Я поблагодарил Пьера и, прежде чем отправить его восвояси, спросил, был ли у Джули Бонем сотовый телефон.

— Я ни разу не видел, чтобы она им пользовалась, сэр. Однако не могу утверждать, что сотового у нее не было.

Когда дворецкий ушел, я положил щетку для волос в пластиковый пакет, из тех, что используются для хранения улик. Потом то же самое проделал с губной помадой.

После этого я занялся комодом. В первом ящике лежали записная книжка, несколько ручек, карандаш и ноутбук. Я пролистал записную книжку. Там значились лишь даты менструаций Джули за последние семь месяцев. В марте они начались 24-го, в феврале — тоже 24-го, в январе — 27-го, в декабре — 31-го. Я сосчитал, что у нее был регулярный цикл в 28 дней. Значит, во время убийства у нее шли ее женские дела, поскольку, раз в марте они начались 24 числа, значит, в апреле они должны были начаться 21-го, то есть за два дня до смерти.

Я закрыл записную книжку и взял карандаш. Он был обкусанный, со сломанным грифелем. Ноутбук я решил не трогать. Оставлю Ребекке.

Во втором ящике лежало кое-какое нижнее белье. Я удивился, увидев, что Джули носила трусы до самых подмышек и лифчики, как у монахини. В третьем — несколько свитеров и куча маек.

Затем настала очередь тумбочки. Здесь моему вниманию предстал более интересный набор предметов. Я распознал кое-какие гомеопатические лекарства — Бренда была большой поклонницей народной медицины.

У Джули была небольшая аптечка: перебирая бутылочки и коробочки, я насчитал всего семь наименований препаратов. Все это я положил в пластиковый пакет. Интересно, какими недугами страдала девушка?

На тумбочке лежали карманный фонарик, заколки и зажимы для волос, часы «Свотч» и стопка книг. Первой оказалась биография Эмили Дикинсон. Я пролистал несколько страниц. На полях — никаких пометок. Встряхнул томик. Записок наружу не выпало.

Я просмотрел другие книги: карманный англо-французский словарик, путеводитель по Экс-ле-Бену, последний роман Стивена Кинга. Среди их страниц тоже ничего не обнаружилось. Однако закладкой для романа Кинга служила открытка с репродукцией картины Иеронима Босха под названием «Земной рай», находящейся в коллекции мадридского музея «Прадо».

Открытка меня насторожила. Ян Хасельхофф родился в том же городе, что и Босх, Дэвид Торки под большим секретом задумал фильм о художнике, Джули Бонем хранит у себя репродукцию его картины. Быть может, все это — совпадения. Но я не верю в совпадения. Я чувствовал только смутную угрозу, имени которой не мог назвать.

Прежде чем покинуть Шато-Вер, я пошел прогуляться по саду — мне якобы захотелось полюбоваться розами, которые как раз начинали распускаться. На самом деле мне нужно было посмотреть на место, где Джули Бонем проводила все свое свободное время.

Я бродил по ухоженным аллеям, среди клумб, изобилующих цветами, и глазел по сторонам. Сад был красив, очень красив, но я не понимал, почему Джули испытывала к нему такой чуть ли не болезненный интерес. Я уже добрался до розовых кустов и тут увидел перед собой женщину.

Фигура в светло-желтом наряде грациозно двигалась среди цветов. Казалось, она танцует, и мгновение я наблюдал за ней, околдованный. Я слышал, что госпожа Шару очень красивая женщина, но реальность оказалась еще поразительнее: при виде ее просто дух захватывало.

Она не сразу заметила меня, и я смог хорошенько ее рассмотреть. Ей еще не было тридцати. Длинные черные и очень густые распущенные волосы доходили ей до середины спины, окутывая ее, словно шаль. Госпожа Шару, как подобает бывшей модели, выглядела очень худой. На каблуках она была почти одного роста со мной. А во мне метр восемьдесят. Я где-то читал, что суть красоты — в симметрии. Видимо, в лице госпожи Шару воплотилась высшая симметрия. Это было самое прекрасное лицо на свете: идеальные черты, белоснежная кожа.

Когда я подошел ближе, женщина почувствовала мое присутствие, резко обернулась, и я заметил, что глаза у нее оливкового цвета.

Я представился и стал ждать, что она назовет свое имя в ответ.

— Полагаю, вы — госпожа Шару, — сказал я наконец с улыбкой, видя, что она не собирается прерывать молчание и смотреть на меня. Вблизи она казалась еще красивее.

— А я полагаю, вы пришли сюда по делу горничной, — ответила она, отводя глаза.

В голосе женщины звучала грусть, лицо было печально. Я понял, что она несчастлива. Не знаю почему, но когда я увидел, как эта красавица, словно нераскаянная душа, бродит среди роз в своем чудесном саду, у меня возникло ощущение, что она здесь — пленница. Но кто или что держит ее в плену?

Мы молча пошли рядом по тропинке розария. Я не эксперт по садоводству, но и так было понятно: цветы просто великолепны. Краем глаза я время от времени исподтишка разглядывал свою спутницу. Ее полные чувственные губы были не накрашены и от этого казались еще соблазнительнее.

Я был готов на все, лишь бы привлечь к себе внимание этой прекрасной женщины. Но стоп, тут надо быть осторожным. Я не имел права заводить шашни с женой Шару, пока дело Бонем в моих руках. Но никто не мог помешать мне потихоньку налаживать с ней отношения. Ведь это дело останется в моих руках не навечно.

— Что вы можете рассказать мне о Джули Бонем? — спросил я, опять встретившись взглядом с госпожой Шару.

И вновь мы молча смотрели друг на друга. От ее кожи исходил сладковатый, пряный запах. Фигура у госпожи Шару была почти мальчишеская: узкие бедра и маленькая грудь, но я возбудился как никогда. Сам того не заметив, я еще больше приблизился к ней. Женщина не отодвинулась и продолжала не отрываясь смотреть мне в глаза.

— Так как? — Нужно было хоть что-нибудь сказать, чтобы удержаться и не распускать руки. Дело Бонем совершенно вылетело у меня из головы.

— Что «как»? — улыбнулась госпожа Шару.

Я с трудом сглотнул. Если она будет так мне улыбаться, то как же устоять перед искушением прикоснуться к ней?

Не знаю, к счастью или нет, но именно в этот момент зазвонил мой сотовый. Я в смущении отошел, чтобы ответить. Это был агент Николз, он сообщал, что никаких следов пребывания Джули Бонем в Шотландии найти не удалось. Я велел ему продолжать поиски и постоянно оставаться на связи с Ребеккой.

Когда я выключил телефон, чары уже развеялись. Красавица снова превратилась в неприступную госпожу Шару, которая заявила, что ей ничего не известно о Джули Бонем, и холодно со мной распростилась.

4

Я совершил настоящий подвиг и вернулся в Лондон в тот же вечер, очень поздно. Мне хотелось как можно раньше отдать компьютер Джули Бонем на экспертизу. На следующий день было воскресенье, так что я расслабился и назначил Ребекке встречу на десять часов.

Она явилась, как всегда, минута в минуту. Блестящие, только что вымытые волосы были собраны в чудовищный пучок, как у зануды училки. И все же скрыть свою красоту Ребекке не удалось.

Я мысленно сравнил ее с госпожой Шару. Обе были прекрасны. Но фарфоровое лицо госпожи Шару все не шло у меня из головы, и я впервые всерьез подумал, что освободился от своей страсти к Ребекке. Всю обратную дорогу из Савойи в Лондон я только и мог думать, что о жене писателя — я даже имени ее не знал. И просто умирал от любопытства.

К счастью, это трепло, Дженнифер Логан, питает ко мне слабость, сказал я себе утром, принимая душ. Я позвоню ей, как только смогу, и попрошу разузнать кое-что о женщине, Которая, мягко говоря, воспламенила мои и без того жаркие чувства.

— Как вы доехали, сэр? — поинтересовалась Ребекка, и я несказанно удивился ее вопросу. Никогда она не беспокоилась о моем благополучии. Иногда мне даже казалось, что ей нравится видеть, как я страдаю.

— Отвратительно, — ответил я резко. — Но не будем об этом. Вот компьютер. — Я указал на свой письменный стол. — Я к нему не прикасался. Над ним поработали только ребята из криминальной полиции, сняли отпечатки пальцев. Он ваш.

Ребекка медленно подошла к столу и сосредоточенно посмотрела на ноутбук. Я знал, о чем она думает. Компьютер был грязный. На нем кишели миллионы микроорганизмов. Отпечатки уже сняли, перчатки надевать было незачем. Придется трогать компьютер голыми руками.

Я уже давно заметил болезненную страсть Ребекки к чистоте. Моей напарнице стоило огромного труда прикоснуться к чужому телефону или ручке. Однажды я попросил Ребекку напечатать что-то на своем компьютере, и она нажимала клавиши карандашом.

— Вы не хотите узнать, что я выяснила, пока вас не было, сэр? — спросила она, отрывая взгляд от ноутбука.

Я был настолько поглощен мыслями о госпоже Шару, что забыл о заданиях, которые поручил Ребекке перед отъездом. Прежде всего — связаться с агентством, которое предоставило новую работу Бонем и Хасельхоффу.

— Вы ездили в агентство?

— Да, сразу же после вашего звонка.

— И что выяснили?

— Во-первых, это действительно самое престижное агентство в данной области. Занимается персоналом высочайшего уровня. Устроиться туда не так-то легко, кандидаты проходят строжайший отбор. Но наши молодые люди с этим справились. Ответственный за набор персонала сказал, что они оба были очень хорошо подготовлены. Два отличных работника. Так что их приняли, ее послали во Францию, его — в Суссекс. По словам того же служащего оба назначения были чисто случайными. Джули Бонем должна была отправиться в дом к одной рок-звезде, но девушка, предназначенная для Шару, в последнюю минуту заболела, и Джули заняла ее место.

— Может, имеет смысл поговорить с той девушкой?

Ребекка взглянула на меня:

— Вы что-то подозреваете, сэр?

Я покачал головой:

— Просто не хочу ничего упустить.

— Хорошо. Я ее немедленно разыщу.

— А как с прежним агентством? Что вам удалось вытянуть из госпожи Блисс?

Ребекка нахмурилась:

— Единственная новость: Ян Хасельхофф часто ходил в Национальную галерею.

— Любитель искусства? — Я был удивлен.

— Похоже, что так.

— Пошлите агента в Национальную галерею с фотографией молодого человека. Посмотрим, может, кто-нибудь его запомнил. — Мы проделали ту же операцию в Суссексе, но безрезультатно. — Какие новости от Николза?

— К сожалению, плохие. Он все еще ничего не нашел.

— А вам удалось выяснить, куда отправилась Джули Бонем по прибытии в Лондон?

— К сожалению, нет. Я разослала агентов на станции такси, в гостиницы, на вокзалы. В общем, повсюду. Такое ощущение, что, спустившись с трапа самолета, девушка растворилась в воздухе.

У меня зазвонил телефон. Ребекка, собравшаяся было продолжать, умолкла.

Я снял трубку и впервые в жизни обрадовался, услышав голос Дженнифер Логан. Я собирался связаться с ней на следующий день, но у журналистки был отличный нюх, и она меня опередила. Впрочем, ее звонок меня не удивил. Логан объявлялась по крайней мере раза три в неделю, но впервые решилась побеспокоить меня в воскресенье.

Я постарался быть любезным — все-таки она мне пригодится — и не стал упрекать ее за наглость. Чокнутой журналистке нужно было что-нибудь свеженькое для новой статьи об убийстве Бонем. Я излил на Логан обычный вздор: мол, нам во время расследований приходится держать рот на замке, чтобы не повредить ходу дела, но как только что-нибудь появится, она узнает об этом первой.

Ребекка взглянула на меня с удивлением. Она знала, что я терпеть не могу эту продажную журналистку, и мои ломания справедливо показались ей подозрительными. Но это были еще цветочки по сравнению с тем, что услышала моя напарница, когда я при помощи ловкого тактического хода перевел разговор на жену Люка Шару.

Как я и надеялся, Логан знала всю подноготную бывшей английской топ-модели, которая, достигнув вершины успеха, распрощалась со своей блестящей карьерой и вышла замуж за французского писателя тридцатью годами старше ее. Это событие долгие месяцы обсуждалось в светской хронике.

— А под каким именем она выступала, когда работала моделью? — спросил я у Логан.

— Под своим собственным.

— То есть?

— Лора Кисс.

Я засмеялся, чем еще больше озадачил Ребекку.

Как странно, вот уже больше трех месяцев я делаю все возможное, чтобы мисс Фригидность меня заметила. А теперь, когда я, кажется, этого достиг, мне почти все равно. Ну и ну! Вот уж не знал, что я такой ветреник!

— Лора Кисс, — повторил я. — Ты же не думаешь, что я и правда в это поверю?

— Можешь верить во что хочешь, но это ее настоящее имя. А почему она тебя так интересует?

— О, из чистого любопытства. Она вышла замуж по любви? — спросил я беспечным тоном. — Он ведь гораздо старше ее.

Ребекка уже поглядывала на меня подозрительно.

— Да, но он такой очаровашка! И богат. Невероятно богат! Лора Кисс сделала правильный выбор. Для нее это качественный скачок. Она уже была вхожа в высший свет, когда работала моделью, но это не в счет. А теперь красотка достигла настоящих вершин.

Карьеристка вроде Логан только так и может рассуждать, подумал я с неприязнью.

— А правда, что Лора Кисс увлекается садоводством?

Журналистка разразилась громким смехом.

— Кто тебе сказал такую чушь? Чтобы Лора Кисс цветочки выращивала?! Вот это да! Да когда она была моделью, меняла мужчин чуть ли не каждый вечер. Конечно, теперь, когда она замужем, таких слухов больше не ходит. Но не удивлюсь, если она продолжает развлекаться по-прежнему. Поверь мне, Николас, эта женщина увлекается всего одной вещью.

Не было нужды спрашивать, о чем именно идет речь. Эти непристойные сплетни о Лоре, как я начал называть ее про себя, злили меня. Я сдержался и спросил Логан, будет ли госпожа Шару блистать в лондонском свете в этом сезоне.

— А как же! Она ни одной вечеринки не пропускает. Как раз на следующей неделе будет прием по случаю юбилея Художественной галереи Уайтчепел. Лора Кисс есть в списке приглашенных.

— Ты можешь раздобыть мне приглашение, Дженнифер? — попросил я сладким голоском. Я уже в открытую флиртовал с журналисткой, и Ребекка поглядывала на меня все подозрительнее.

— Можешь пойти со мной. Я приглашена.

До сих пор я успешно избегал компании Логан, и теперь меня терзали сомнения. Соглашаться или нет? Потому мы никуда и не ходим вместе, сказал я себе со вздохом, что однажды на приеме я безо всяких церемоний пошлю ее куда подальше.

В итоге мы договорились, и я наконец повесил трубку. Я чувствовал на себе взгляд Ребекки, но сделал вид, что ничего не замечаю. Потом отошел от стола и открыл окно — мне срочно нужен был глоток свежего воздуха, — и тут затрезвонил мой сотовый.

Это была Бренда, в ярости оттого, что я пропал. Не выношу прилипчивых женщин, но высказываться по этому поводу при Ребекке не стал. Просто пообещал Бренде перезвонить, как только освобожусь. И на всякий случай отключил телефон.

— Что вы об этом думаете?

Ребекка, которая внимательно разглядывала компьютер, прямо подскочила от моего вопроса.

— О чем? — ответила она смущенно.

— О моей щетине! — воскликнул я с иронией. — Уже два дня не брился.

Она вытаращила глаза. Подумала, что у меня не все дома?

— О компьютере, сержант Уэнстон, — сказал я резко. — О чем же еще?

Она опустила глаза в пол и сжала губы. Вот она, та Ребекка, которую я знаю, испепеляет меня взглядом и не скрывает своей ненависти.

— Это достаточно распространенная модель, сэр, — произнесла она металлическим голосом. — С вашего позволения, я пойду в свой кабинет, чтобы изучить его.

— Расскажите сначала, что вы там вынюхали в Суссексе.

Ребекка отчиталась о проделанной работе, не глядя на меня. Без единого лишнего слова. Она снова превратилась в ведьму. И мне это даже нравилось: ведь когда мой сержант становится человеком, я сразу чувствую себя неловко и не знаю, как себя вести.

Я отложил эти мысли подальше и сосредоточился на только что услышанном.

Повторный обыск в комнате Хасельхоффа не принес результатов. Домоправительница Торки не добавила к своим показаниям ничего нового. Пол вспомнил одну деталь: голландец увлекался Камасутрой. Более того, он ее изучал. Для него Камасутра была не пособием по траханью всеми возможными способами, а мистическим текстом, заключавшим в себе древнее знание.

Вообще-то я достаточно хорошо разбираюсь в сексе, настолько, чтобы не попасть под чары Камасутры. Она наверняка увлекательна и даже полезна для тех, кому не хватает фантазии, но считать ее мистическим текстом… Ян Хасельхофф явно весьма разносторонняя натура, если он от Библии переходит к Камасутре.

— Если он ее изучал, значит, у него были соответствующие книги, — заметил я. — Почему же мы не нашли ничего такого среди его вещей?

— То же самое я спросила у Пола, — отозвалась Ребекка. — И он не смог ничего внятно объяснить. Заявил, что никогда не видел, как Хасельхофф изучал Камасутру. Все это со слов самого Яна. Однажды вечером, когда они играли в бильярд, тот неожиданно прервал партию, сказав, что ему нужно идти заниматься. Пол спросил, что именно он изучает, и Ян ответил: «Камасутру». Пол начал шутить по этому поводу, но его товарищ с полной серьезностью объяснил, что тут нет ничего непристойного, как принято думать, напротив, речь идет о древнем мистическом тексте.

Над этим открытием стоило поразмыслить. Я не очень-то понимал, как оно соотносится со всем остальным. Хотя мистический подход Хасельхоффа к сексу отчасти подтверждал мою гипотезу о том, что голландец был фанатиком.

Наш разговор с Ребеккой подошел к концу. Теперь ей придется взять компьютер. Ни за что в жизни не пропустила бы это зрелище. Она глубоко вздохнула, прежде чем прикоснуться к ноутбуку, схватила его и вышла из комнаты, выпятив грудь, под моими саркастическими взглядами.

Я тоже решил покинуть свой кабинет и отправиться к Бренде. Я проголодался, и меня нужно было накормить. Не только едой.

На работу я вернулся около четырех часов пополудни, расслабленный, как всегда после хорошего секса, и куда более уверенный с Ребеккой. Она по-прежнему возилась с компьютером. Перед работой она наверняка его продезинфицировала.

— Что-нибудь нашли? — спросил я, заглядывая в кабинет напарницы.

Ребекка не отрывала взгляда от клавиатуры.

— Я как раз собираюсь распечатать один экземпляр, вы сможете прочесть, — сказала она холодно. — Насколько я могу судить, это должно быть интересно.

Мне пришлось ждать по меньшей мере минут двадцати прежде чем обещанный экземпляр оказался на моем столе. Весьма объемный. Похоже на какой-то доклад. Однако заглавие казалось забавным: «Алейт».

Я вопросительно посмотрел на Ребекку:

— Что за черт?

— Это история жены Босха. Ее звали Алейт.

Обычно я не сквернословлю на работе, особенно в присутствии Ребекки, чтобы не подавать ей лишний повод меня осуждать. Но в тот день, вновь услышав имя Босха, не сумел сдержаться:

— Опять он, разэтак его! — Я глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. — Это биография? — Я нервно теребил стопку бумаг.

— Не совсем. Здесь рассказывается и о работе мастера над тремя большими полотнами, которые составляют триптих «Сад земных наслаждений», написанный Босхом около 1500 года, теперь они хранятся в музее «Прадо», в Мадриде.

— Кто автор?

— Это анонимный текст. Я навела кое-какие справки, думала, Джули Бонем скачала его из Интернета. Но в сетке его нет. В библиотеках тоже. Похоже, мы имеем дело с неизданным произведением.

— Может, сама Бонем его и написала, — предположил я.

Ребекка скривила губы:

— Сомневаюсь, что это ее творение. На последней странице, под словом «конец», значится: «Вверяю тебе этот текст. Позаботься о нем».

— Что еще вы нашли в компьютере?

— Ничего.

— Как это — ничего? — удивленно переспросил я.

— Эта повесть — единственный файл в памяти. Я проверила жесткий диск и стертых документов не обнаружила. Могу с уверенностью утверждать, что Джули Бонем практически не пользовалась этим ноутбуком.

— Ее мать сказала, что девушка была помешана на Интернете, — возразил я. — А какой же Интернет без компьютера?

— Возможно, он был не единственный у Бонем.

Если Ребекка права и у девушки был еще и настольный компьютер — кто знает, где он теперь? Но об этом я подумаю позже. Пока меня больше всего беспокоил тот факт, что имя голландского художника XV века, будь он трижды проклят, всплывало повсюду, куда бы я ни сунул свой нос. Как будто недостаточно того, что Ян Хасельхофф родился в том же самом городе, что и Босх, так еще и Джули Бонем сначала хранит у себя репродукцию одной из его картин, а потом у нее обнаруживается таинственный текст, в котором рассказывается именно о нем. Или, если быть точным, о его жене. Делать нечего, придется срочно ехать в Голландию к брату Яна Хасельхоффа. Голландской полиции пока не удалось его найти, но у них обязательно получится.

— Я не так много знаю об этом Босхе. Вы можете раздобыть какие-нибудь материалы до нашего отъезда? — попросил я, и наши взгляды впервые встретились.

Ребекка кивнула.

— Куда мы едем, сэр?

— В Голландию, — ответил я, хватая папку. — Полетим завтра в Амстердам первым же утренним рейсом. Я почитаю материалы в самолете. Не обязательно присылать их мне домой сегодня вечером.

— Вам нужен топографический указатель произведений?

А почему бы нет, подумал я, уже направляясь к двери. Если какие-нибудь из них хранятся в лондонских музеях, можно будет заскочить посмотреть.

Я собирался было кивнуть, а потом вдруг осекся. Меня осенило.

— Проверьте, есть ли работы Босха в Национальной галерее.

Ребекка тут же поняла, что я задумал. И меньше чем через десять минут мои подозрения подтвердились: «Увенчание терновым венцом», полотно размером 73 на 59 сантиметров, написанное Босхом между 1508 и 1509 годами, было одной из жемчужин коллекции голландских мастеров в Национальной галерее наряду с «Автопортретом» Рембрандта и «Портретом послов» Гольбейна Младшего.

Может, именно поэтому Ян Хасельхофф стал заядлым посетителем музея на Трафальгарской площади.

Я ушел с работы, охваченный тревогой, и бегом бросился домой, читать распечатанный текст. Я сгорал от любопытства. Раньше Босх был для меня лишь художником, рисовавшим чудовищ. Я смутно помнил его произведения, но практически ничего не знал о его жизни. Чем же он так заинтересовал молодых людей двадцати с небольшим лет?

Этот вопрос мучил меня всю дорогу. Наконец я устроился поудобнее в кресле, с выпивкой под рукой, открыв папку с надписью «Алейт». И нашел ответ.

5

Алейт

Хертогенбос, Март 1503 года

Великий Магистр пришел, как всегда, вовремя. Алейт спросила у подоспевшей служанки, один ли он. Она не испытывала особой симпатии к этому человеку, но муж, похоже, обманывался на его счет. Они часами сидели запершись в мастерской. Алейт по-прежнему называла Великого Магистра евреем, несмотря на то что он семь лет назад обратился в христианскую веру. На торжественном обряде в соборе Хертогенбоса присутствовал сам герцог Бургундский. И когда Алейт высказывала сомнения по поводу этого человека, муж успокаивал ее, говоря, что волноваться не о чем.

Но она волновалась. В присутствии еврея Алейт чувствовала себя неловко. Ей не нравилось властное выражение его глаз, черных, как преисподняя. Они смотрели на все хищно. И в то же время им невозможно было сопротивляться. Высокий лоб, на который острым углом спускались густые темные волосы, длинный нос с горбинкой, большой чувственный рот — все его лицо дышал силой.

Губы еврея всегда были плотно сомкнуты, он никогда не улыбался. Еще и поэтому Алейт ему не доверяла. Но муж тоном, каким разговаривают с непослушными детьми, объяснял ей, что Великий Магистр — его лучший заказчик.

Мастерская мужа, как и их дом, выходила на рыночную площадь Хертогенбоса. По дороге Алейт попыталась сосчитать в уме картины, написанные мужем для еврея за последние годы. Их было по меньшей мере четыре, одна эксцентричнее другой. Последняя, едва начатый триптих, попросту вызывала тревогу.

Алейт боялась, что муж навлечет на себя гнев Братства Богоматери. Йероен состоял в нем вот уже шестнадцать лет, и на протяжении этого времени много работал над украшением капеллы Братства в соборе Святого Иоанна, цветные витражи и окна над хором были его рук делом. Члены Братства всегда обращались к Йероену, если им требовались услуги художника. Несколько лет назад он председательствовал на Пиру Лебедя[4] — а это самая высокая честь, какой может удостоиться член Братства.

Зачем же было ставить под угрозу их привилегированное положение в добропорядочном обществе Хертогенбоса ради капризов этого еврея?

Она, Алейт ван дер Меервенне, родилась в 1453 году у Постеллины, дочери аптекаря, и Гойартса ван дер Меервенне, человека богатого и знатного, а потому всегда обладала этим особым положением. А ее мужа звали Йероен ван Акен, и происходил он из семьи бедных ремесленников. Дед, Ян ван Акен, родом из Ахена, был художником. Отец, Антоний, вместе с двумя братьями пошел по родительским стопам. После его смерти старший брат Йероена унаследовал отцовскую мастерскую. Он подписывался именем ван Акен, как все художники из их рода. А Йероен, чтобы обособиться от них, взял в качестве псевдонима последний слог названия родного города и подписывался как Иероним Босх.

Алейт гордилась тем, что ее муж — художник. Они были женаты уже двадцать пять лет, и между ними никогда не возникало разлада. Йероен очень хорошо управлял имуществом, полученным в приданое за нею. Он распоряжался деньгами по своему усмотрению, и однажды дошло даже до стычки со свекром, когда тот попытался воспользоваться капиталом дочери. Алейт, разумеется, всегда поддерживала мужа. Она слепо верила ему и была признательна за заботу. И самоотречение воздалось ей сторицей, ведь благодаря их браку Йероен обрел куда более высокое положение в обществе. Теперь он был богат и мог не беспокоиться за свое будущее и, значит, работать, как он хотел и на кого хотел.

Вот почему Йероен проводил время в обществе Великого Магистра и поддерживал его учение. Алейт делала вид, что ничего в нем не понимает, но она была неглупа. Тайный культ Великого Магистра и его секты попахивал серой. Рано или поздно все они попадут в лапы к дьяволу.

Они называли себя homines intelligentae,[5] но были болеем известны под именем адамитов. Их учение родилось из ереси Братьев и Сестер Свободного Духа, последователи которого считали себя земным воплощением Святого Духа.

Алейт знала о них не много, но и это малое заставляло ее дрожать от негодования. Поговаривали, что Братья и Сестры Свободного Духа встречаются по ночам в пещерах и исполняют странный ритуал, посвященный Адаму. Прародитель рода человеческого жил нагим в земном раю, и они, мужчины и женщины, исполняли свои обряды, сбросив одежды. Нагими они молились, слушали проповеди, причащались, а церковь свою называли раем. Рассказывали также, что после службы послушники совокуплялись и называли это действо райской радостью.

Алейт пробовала заговорить об адамитах с мужем, но он посоветовал ей не слушать сплетни кумушек. Ведь она сама видит, что Великий Магистр — человек добропорядочный, образованный и любезный. Это была правда. Алейт слышала его рассуждения о философии и теологии, как, впрочем, и об алхимии. Йероен всегда был очень внимателен к словам Великого Магистра, время от времени комментировал его речи, просил объяснений.

Алейт вошла в помещение, более просторное и светлое, чем мастерская, — муж обычно работал тут над своими главными творениями. Мужчины беседовали, стоя возле последней картины Йероена. Это была левая створка недавно начатого триптиха. На ней изображалось Сотворение мира, и называлась она «Земной рай». Хотя земного там было очень мало. Йероен, как всегда, дал волю воображению: этот многоцветный рай населяли единороги, жирафы, слоны, гигантские ящерицы, чудовищные создания, имени которым Алейт не могла придумать. Создатель держал за руку Еву, Адам сидел у его ног.

— Иди же сюда, Алейт, — сказал муж, глядя на нее своими вечно удивленными глазами. Его лицо было призрачно бледным, в углах рта залегли глубокие морщины.

«Он стареет», — подумала Алейт с легкой грустью. Они были одного возраста, в тот год обоим исполнялось по пятьдесят. К ней время было более милосердно. Она оставалась стройной, длинные светлые волосы еще не поседели. Сейчас она носила их по немецкой моде, с пробором посередине, и украшала голову жемчужной диадемой.

Еврей обернулся к ней и учтиво поздоровался.

— Я любовался работой вашего мужа, — сказал он, снова обращаясь к картине. — Ему с удивительной точностью удалось передать чувства Адама.

Алейт подошла ближе к полотну. Адам, устремленный к Создателю, пристально смотрел на только что сотворенную женщину, а та опустила глаза к земле и как будто дремала.

— Он поражен, потому что появившаяся перед ним женщина была извлечена из его собственного тела, — продолжал еврей. — И в то же время его охватило истинно мужское желание пробудить Еву силой своего взгляда. Так исполнится действо познания, уже предвещаемое жестом Творца: Он поднимает правую руку и благословляет их: «Et erunt duo in carne una» — «И будут одна плоть».

Алейт похолодела, услышав эти слова. Ей тут же вспомнилось то, что муж называл грязными пересудами кумушек: адамиты собираются по ночам в пещерах, служат свою мессу, а после вознесения даров и проповеди свет гаснет и мужчины совокупляются с женщинами. Говорили также, что они сходятся как-то по-особому, хотя и не противоестественно. По законам своего бредового учения — так, как Адам познал Еву в раю. У Алейт не хватило духа попросить у мужа объяснений, однако она сгорала от любопытства. Если Братья и Сестры Свободного Духа знают о каком-то особом искусстве любви, то непонятно, как оно может одновременно отличаться от обычного акта соития и не оскорблять Природу.

Помимо воли взгляд Алейт блуждал среди чудовищных существ в пруду у ног Творца. Там извивался трехголовый ибис, а птица с пастью дракона пожирала лягушек, появлявшихся на поверхности воды. Женщина подавила отвращение и постаралась сосредоточиться на словах еврея.

— Я одобряю также те изменения, что вы внесли в изображение драцены. Аллюзия на Шонгауэра была слишком грубой.

Он говорил о Древе Жизни за спиной Адама, имевшем вид толстоствольной пальмы, точнее, драцены, той же, что фигурировала на гравюре немецкого художника Шонгауэра. Однако он, намекая на название растения, изобразил на стволе трех миниатюрных драконов. Йероен же избрал для своей картины вьюн.

В центре полотна бил Источник Жизни. Это было наполовину растение, наполовину искусственное сооружение, сделанное из какого-то неизвестного вещества. Алейт много расспрашивала мужа о нем, и Йероен всякий раз отвечал, что Источник — это не растение, он не мраморный и не хрустальный, но все это вместе. Он принадлежит царству сверхчувственного. Идею мужа было трудно понять, но Алейт заставляла себя сосредоточиться.

Еще ей было неясно, почему из круглого отверстия в основании Источника выглядывает сова. Муж сказал Алейт, что отверстие — это центр картины, Источник — это вертикальная ось, а поднятая вверх рука Создателя — ее продолжение. Горизонтальная же ось проходит через глаза совы.

— Хорошо, — соглашалась Алейт, теряя терпение. Непонятно, куда могли завести их подобные рассуждения. — Но что все это значит?

Муж подавил тяжкий вздох, а потом заговорил о понятии «orbis»:

— «Orbis» означает не только круг или диск, но также и орбиту, и расположенное внутри око. Диск в центре полотна притягивает взгляд зрителя, словно магнетический зрачок.

— Но что все это значит? — не унималась она.

— Взгляд зрителя невольно падает на центр диска, где сидит сова, а за ней ничего нет, там пустота. Но это пустота лишь в чувственном смысле, на самом деле она полна идей именно благодаря присутствию совы. Вот и получается, что зритель на мгновение забывает самого себя и мир, чтобы погрузиться в созерцание и размышление.

Алейт на время задумалась.

— Как мистики? — проговорила она наконец растерянно.

Муж кивнул.

— А сова? — снова спросила Алейт.

От этой птицы у нее озноб шел по коже. А Йероен был словно одержим ею. Он уже изображал ее на рее «Корабля дураков» и на древе познания добра и зла в картине «Воз сена».

— Сова символизирует познание тайны.

— Какой тайны?

— Тайны смерти. Она принадлежит к породе существ, которым позволено проникать за грань невидимого. Она ведает и смерть, и мудрость Божью, А царство Сына, согласно Иоахиму Флорскому, распускается в мудрости.

Алейт знала, на что намекает Йероен. Монах Иоахим Флорский три века назад сказал, что история мира началась в царстве Отца, где властвовал закон. На смену ему пришло царство Сына, где властвует мудрость. Оно длится до сих пор и пресечется с наступлением царства Святого Духа. Великий Магистр и его ученики ждут именно этого.

— Так вот, — заключил муж, — сова ведает смерть и то, что будет после.

Погруженная в эти воспоминания, Алейт потеряла нить беседы. Вернувшись к реальности, она поняла, что еврей и Йероен говорят о правой створке триптиха.

— Мне бы хотелось, чтобы вы изобразили там все человеческое безумие, — произнес еврей.

— Я уже сделал предварительный рисунок, — ответил Йероен и направился к столу. Порылся в покрывавших его бумагах, наконец нашел какой-то лист и протянул его Великому Магистру.

Пока тот его рассматривал, Алейт тоже исподтишка заглянула в рисунок. Сначала она толком не поняла, что изобразил там муж. Ее взору открылся пустынный пейзаж со странными сооружениями: в центре возвышались два ствола, из-за которых выглядывал диск, увенчанный ртом. Однако, присмотревшись получше, она поняла, что ствол слева — это дерево, и его многочисленные ветви служат опорой гигантскому яйцу, разбитому и пустому. Правый ствол представлял собой нечто среднее между деревом и мужчиной.

Алейт с досадой отвела взгляд. Ей не нравились чудовищные создания, которыми муж населял свои картины. Она по-прежнему с ужасом вспоминала дьявольскую фигуру с носом в форме трубы и павлиньим хвостом из «Воза сена».

— Я собираюсь поместить это чахлое дерево в середине ада, на контрасте с Древом Жизни в раю, — сказал Йероен Великому Магистру.

— Древо смерти, коварное существо, являющее собой совокупность всех мировых грехов, — пробормотал еврей, продолжая сосредоточенно рассматривать набросок.

— Я думал и о том, чтобы изобразить ад как место, где сталкиваются между собой природные стихии и животные инстинкты человека.

Великий Магистр поднял глаза на Йероена.

— Вам следует прочесть «Видение Тундгала», если вы этого до сих пор не сделали. В этой поэме дано самое ужасное описание ада из всех известных, там рассказывается об изощреннейших пытках для грешников, осужденных на муки.

Алейт вздрогнула. Еврей коротко взглянул на нее своими черными, как та самая преисподняя, глазами.

— Быть может, наши речи пугают вас, сударыня?

Йероен тоже с беспокойством взглянул на нее. Алейт разозлилась. Она знала, как муж боится, что она выкажет недоверие, которое испытывает к еврею. Впрочем, то недоверие было взаимным: Алейт чувствовала, что и еврей, несмотря на свою утонченную любезность, относится к ней враждебно.

— Вовсе нет. Просто в комнате прохладно. Пожалуй, я схожу за шалью.

Сказав это, она вышла из комнаты величественной, королевской поступью, шурша широкими юбками. За дверью в мастерской кипела работа. Подмастерья готовили краски, ученики рисовали, суетились слуги. Алейт пересекла рыночную площадь и вернулась в дом. Служанка сказала, что госпожу спрашивала Агнес, ее компаньонка.

Три года назад Алейт спасла ее от монастыря, куда семья собиралась заключить девушку, поскольку никто не захотел жениться на ней. Взяла ее к себе и ни разу не пожалела об этом решении. Общество Агнес, преданной, образованной, оказалось очень приятным, она умела поддержать беседу и разбиралась в музыке. По правде сказать, последний ее талант иногда приводил Алейт в отчаяние: Агнес играла на скрипке и, когда ее охватывала грусть, могла предаваться этому занятию долгими часами. Такова была ее единственная пагубная привычка, но многочисленные достойные качества целиком искупали ее.

Алейт нашла свою компаньонку на третьем этаже, в комнате для вышивания.

— Ты искала меня?

Агнес резко подняла голову от холста и пристально посмотрела на госпожу. Глаза девушки блестели от волнения. Она была уже не молода и не отличалась красотой, но живость черт делала ее весьма милой.

— В городе только об этом и говорят! — воскликнула Агнес, порывисто вставая. — Герцогиня родила мальчика. Он появился на свет десятого марта в Испании, в Алькале, и при крещении его нарекли Фердинандом. Герцог узнал о рождении четвертого сына, находясь во Франции. Однако слабый дух герцогини пострадал от родов. Говорят, она почти не приходит в себя.

Алейт не хотелось комментировать последнее замечание. О душевном здоровье герцогини Бургундской и так ходила масса сплетен, и добавлять к ним ничего не хотелось. Однако восемь лет назад ничто не предвещало столь мрачной развязки. Алейт видела герцогиню Хуану в середине свадебного кортежа, с длинными черными распущенными волосами, искрящуюся от счастья, как и положено невесте. Она направлялась в церковь Святого Гуммариуса в городе Лир, чтобы сочетаться браком с герцогом Филиппом. Хуана была дочерью испанских монархов, Изабеллы и Фердинанда, и, быть может, именно потому, что родилась она в этой солнечной стране, туманные ледяные равнины Брабанта так и не стали ей домом. Уже в первый год брака у герцогини начались нервные приступы, сопровождавшиеся плачем и криками. При дворе поговаривали, что во время таких припадков у нее даже слюна идет изо рта, как у бешеной собаки.

До Хертогенбоса долетало лишь приглушенное эхо сплетен, но было уже общеизвестно, что разум герцогини Бургундской мутится все больше.

— В городе наверняка устроят празднества, — продолжала Агнес. — Помните, как было красиво, когда справляли рождение второго сына герцога, Карла?

Агнес снова склонилась над вышиванием. И пока она вспоминала о придворных торжествах, на лице Алейт появилось горькое выражение. Она так и не сумела смириться с тем, что за двадцать пять лет счастливого брака у них не было детей. Муж никогда не упрекал ее, но Алейт в глубине души винила в бесплодии себя. Быть может, Господь наказал ее за то, что она нарушила волю семьи, когда вышла замуж за Йероена.

Речи Агнес разбудили ее тайные муки. Алейт вспомнилось высохшее дерево, похожее на человека, которое она только что видела в мастерской мужа. Иногда она чувствовала себя именно так — наполовину женщиной, наполовину пустой оболочкой, обреченной на то, чтобы сгореть дотла, не оставив следа. Понимая, что это просто смешно, она все же была очень недовольна Агнес за то, что та своей болтовней вызвала эту боль.

К счастью, именно в эту минуту Марго, любимая собачка Алейт, прыгнула к ней на колени и тем самым уберегла ни о чем не подозревавшую компаньонку от колких слов госпожи.

Марго была ее утешением. С ней Алейт чувствовала себя не такой одинокой. В долгие зимние месяцы собачка целыми днями сидела у хозяйки на коленях, свернувшись клубочком. Она следовала за своей госпожой повсюду, словно тень. Только в мастерскую мужа ей было запрещено входить — Йероен терпеть не мог собак. По этой же причине Алейт старалась открыто не выражать свою привязанность к Марго в его присутствии. Сдерживалась она и при Агнес. Не то чтобы Алейт боялась осуждения. Ее останавливали стыдливость и гордость. Она не хотела пересудов: дескать, она ведет себя так, потому что лоно ее бесплодно.

Снизу донесся пронзительный голос. Агнес бросила на госпожу короткий взгляд. Та продолжала невозмутимо гладить Марго. Обе женщины знали, кто это пришел к Йероену.

Когда муж работал над «Земным раем», ему понадобилась натурщица, чтобы написать Еву. Девушку звали Катарина, и она была прекрасна: белоснежная кожа, золотые волосы длиной до самых бедер. Она без стеснения демонстрировала свое чувственное тело, позируя обнаженной. Алейт, зная, что это Великий Магистр отправил се к мужу, сразу же подумала, что девушка принадлежит к секте адамитов. И не ошиблась: Катарина оказалась Сестрой Свободного Духа. А для Алейт это было все равно что женщина легкого поведения.

На протяжении всего времени, что Катарина позировала обнаженной в мастерской Йероена, Алейт пришлось бороться с ревностью и завистью, которые с каждым днем росли в ее душе. Натурщица была молода и красива, кроме того, если сплетни об адамитах — правда, то она познала многих мужчин. Если Йероен прежде и встречался с другими женщинами, то всегда делал это очень осторожно, так, что Алейт ни о чем не догадывалась. Она никогда не рассчитывала на то, что он будет хранить ей верность. Но ей не хотелось сплетен.

С Катариной все шло иначе, ведь дом и мастерская выходили на одну и ту же площадь и Алейт неизбежно приходилось сталкиваться с натурщицей. Казалось даже, что девушка намеренно попадается ей на глаза в доме. Вот и теперь она явилась сюда под предлогом того, что ищет Йероена, хотя прекрасно знала, что в это время он обычно работает в мастерской.

Алейт никогда ни с кем не делилась своими переживаниями, хотя и подозревала, что Агнес о чем-то догадывается. Но часы, которые Катарина проводила, закрывшись в мастерской с Йероеном, были для его жены настоящей пыткой. Когда наконец сеанс заканчивался, у Алейт вырывался вздох облегчения. А теперь все начиналось сначала: в то утро муж сообщил ей, что Катарина опять будет для него позировать. Девушка была нужна ему для новой картины — правой створки заказанного евреем триптиха, той, что изображала ад.

— И какая же роль отведена в аду той, что подарила свое лицо Еве? — спросила Алейт мужа с оттенком злости.

— Я должен написать женщину, которая воплотит все пороки, связанные с азартными играми, и ту, что послужит символом тщеславия. Катарина идеально подходит для обоих случаев, — спокойно ответил муж.

— Но ведь человек, который посмотрит на картину, узнает в этих женщинах Еву из «Земного рая». Разве это правильно, что у добра и зла одно и то же лицо?

— Именно это я и хочу изобразить: Еву, изгнанную из рая и грешную.

— И надолго тебе понадобится Катарина? — не удержалась Алейт.

Муж пожал плечами:

— Не знаю.

— Она начнет позировать с сегодняшнего дня? — Алейт была уже не в силах сдерживать ревность.

— Я приступлю к работе только летом и пригласил Катарину, чтобы обговорить условия. Она начнет позировать мне, как только я вернусь из поездки.

Упоминание о предстоящем путешествии в Венецию положило конец расспросам. Йероен отправился в мастерскую, так как ждал еврея. Больше им не представилось случая вернуться к разговору.

6

На следующее утро, когда я собирался выходить из дома, позвонила Ребекка.

— Голландская полиция разыскала брата Яна Хасельхоффа.

— Хорошо, — ответил я торопливо. Было уже довольно поздно, и я не хотел опаздывать на самолет. — Запишите адрес. Поговорим об этом в аэропорту.

На другом конце провода раздался вздох.

— Сэр, боюсь, нет никакой необходимости лететь в Голландию.

Я был озадачен.

— Почему?

— Брат Хасельхоффа в Лондоне.

На сей раз пришла моя очередь вздыхать.

— Кто сообщил ему об исчезновении Яна?

Ребекка помедлила.

— Он в Лондоне по другой причине.

Когда Ребекка вот так по чуть-чуть начинала цедить сведения, словно капли драгоценного шотландского виски, я выходил из себя.

— Проклятие! Вы расскажете хоть что-нибудь, или мне умолять вас на коленях?

Ребекка снова глубоко вздохнула.

— Ханк Хасельхофф — антиквар. Он приехал в Лондон на аукцион старинных книг. Он прибыл сюда неделю назад и остановился в гостинице на Кэдоган-сквер.

Я решил отправиться туда немедленно. Один.

— А вы поезжайте в участок, сержант. И не забудьте привезти информацию о Босхе — ту, что я просил.

Я прочел только первую главу «Алейт», поскольку накануне вечером мне позвонила Сьюзан, одна из трех женщин, с которыми я встречался. Очень красивая, элегантная, стройная, она всегда, даже зимой, носила потрясающие туфельки, которые подчеркивали изящество ее ножек. Сьюзан работала помощницей шеф-повара в шикарном ресторане в Мейфэре. По воскресеньям заведение было закрыто, она частенько приходила ко мне на несколько часов заняться безумным сексом.

Так что я отложил в сторону рукопись и предался общению со Сьюзан. И все же мне было любопытно узнать, что случилось дальше. Рассказ меня заинтересовал, особенно секта адамитов с ее запретными ритуалами. Полагаю, точно так же она поразила воображение Джули Бонем и Яна Хасельхоффа.

Ребекка нервно кашлянула.

— Есть одна проблема, сэр. Материалы не готовы.

Я ушам своим не поверил. Что случилось с легендарной работоспособностью мисс Фригидность? Может, она начинала сдавать, как часто бывает с нами, простыми смертными? С тех пор как я ее знаю, она впервые не справилась с заданием.

— Почему? — спросил я грубо, поддавшись искушению немного поддеть Ребекку.

— Литература, посвященная Босху, огромна, но вчера было воскресенье и библиотеки не работали. Я займусь подбором материалов сегодня.

— А Интернет?

— Разумеется, там я искала в первую очередь, но мало что нашла. Я распечатала самое интересное, но думаю, нужно сходить в библиотеку и достать побольше информации.

— Хорошо, — сказал я, выдержав долгую паузу. Мне безумно нравилось обращаться с Ребеккой так, словно я делаю ей одолжение. — Продолжайте поиски, но завтра на моем письменном столе должно быть что-нибудь об этом проклятом Босхе.

— Можете на меня положиться, сэр.

Ханк Хасельхофф оказался человеком элегантным и привлекательным. Черные волосы, черные глаза, черный костюм от Армани. Ботинки были тоже итальянские и стоили целое состояние. На запястье красовались золотые часы «Ролекс». Воплощение богатства и уверенности в себе. Ханк Хасельхофф выслушал меня с выражением вежливого удивления — по-видимому, ему не было известно об исчезновении брата — и некоторой долей раздражения — я остановил его, как раз когда он собирался вызвать такси.

Мы отправились беседовать в гостиную отеля.

— К сожалению, — сказал Ханк Хасельхофф с легким иностранным акцентом, — я не смогу надолго задержаться.

Мы уселись друг против друга.

— Я коллекционер, — продолжал он. — Этим утром у меня назначена встреча с владельцем двух редких французских книг семнадцатого века, которые я намереваюсь приобрести. Мне бы не хотелось опаздывать.

— А мне сказали, что вы антиквар.

— И это тоже. Французские книги, если мне удастся их заполучить, пополнят мою личную коллекцию. Так зачем вам понадобилось меня видеть?

— Чтобы поговорить о вашем брате, Яне.

Ханк Хасельхофф помрачнел:

— У него неприятности?

— Он пропал.

— Что значит — пропал? Ян работает в Суссексе. Он официант в доме режиссера-параноика, который живет взаперти и того же требует от своей прислуги. Может, поэтому вы его и не нашли.

— Несколько дней назад домоправительница Дэвида Торки заявила об исчезновении вашего брата, имевшем место двадцать первого апреля. В тот день у него был выходной. Ян покинул поместье Торки, как всегда в свободные дни, но вечером туда не вернулся. Он пропал и ничего с собой не взял: ни кошелька, ни документов, ни одежды.

Ханк Хасельхофф резко встал и подошел к окну. Казалось, его поразила новость об исчезновении брата.

— Вы уже неделю в Лондоне, — сказал я. — Почему вы до сих пор не связались с Яном?

Ханк Хасельхофф обернулся ко мне:

— В последнее время у нас испортились отношения.

— Вы поссорились?

Он кивнул.

— Из-за чего?

— Я не хотел, чтобы он работал у этого сумасшедшего. Я даже звонить ему не мог, потому что телефонный номер дома держался в секрете, а сотовые служащим Торки заводить нельзя. Так что Ян всегда сам звонил мне из автомата, когда уходил из поместья, но нечасто. Иногда он неделями не объявлялся.

Пол, второй официант, совершенно по-другому говорил об отношениях между двумя братьями. По его словам, Ян Хасельхофф часто звонил брату в Голландию.

— Когда вы в последний раз разговаривали?

Ханк снова сел.

— Больше месяца назад.

— Брат знал, что вы собираетесь приехать в Лондон?

— Да, но мы все равно не смогли бы встретиться, потому что ему запрещено покидать дом Торки, а я не имел права туда приехать, потому что поместье закрыто для посещений.

— Вы могли бы встретиться где-нибудь за пределами дома. Ведь у вашего брата были выходные.

— Он всегда говорил, что у него в неделю всего полдня свободных. Но дело даже не в этом. Мы поссорились во время последнего разговора.

Он замолчал и уставился на носки своих очень блестящих итальянских ботинок.

— Ваш брат часто покидал поместье Торки и ездил на выходные во Францию.

Он резко поднял на меня глаза.

— Это что еще за новости?

— У Яна была девушка, англичанка, она работала горничной в одном замке в Савойе. Вы об этом не знали?

— Он никогда не говорил мне об этой девушке. Может, Ян сейчас у нее?

— К сожалению, нет, потому что Джули Бонем убили.

Ханк Хасельхофф не сразу понял смысл моих слов и какое-то время смотрел на меня в замешательстве. А потом закрыл лицо руками.

— Вы думаете, это Ян ее убил? — сказал он тихо.

Я не ответил. А вместо этого спросил, правда ли, что его брат увлекался искусством.

Хасельхофф отнял руки от лица.

— Ян? Вы шутите? Да он просто ненавидел искусство и все, что с ним связано.

— По словам его бывшей работодательницы, госпожи Блисс, живя в Лондоне, Ян постоянно ходил в Национальную галерею.

Ханк покачал головой:

— Мне это кажется, мягко говоря, невероятным. Учитывая специфику моей работы, нам часто представлялся случай поговорить об искусстве, и, уверяю вас, Ян всегда с отвращением избегал таких бесед.

— Вы гораздо старше своего брата, — заметил я.

— Да, на восемнадцать лет, Яну было всего десять месяцев, когда наших родителей сбила машина. Они оба умерли мгновенно. Нас приютила сестра отца, она, в сущности, и вырастила Яна. Она умерла в прошлом году.

— Почему ваш брат уехал из Голландии?

— Сначала ему просто захотелось новых впечатлений, а потом так здесь понравилось, что он решил остаться.

— Ян рассказывал вам о своих друзьях, о том, как он жил?

— Нет, теперь мне кажется, что я мало знаю о его здешней жизни. До Суссекса он снимал квартиру вместе с одним молодым человеком, неким Клайвом, но больше мне ничего не известно.

— А подруги?

— Об этом я знаю еще меньше. Ян — интроверт. В сердечных делах он очень скрытен.

Настало время для вопроса о Камасутре. Выслушав то, что; нам рассказал Пол, Ханк Хасельхофф громко расхохотался.

— Мне кажется, все это — вздор, — сказал он. — Брат терпеть не мог учебу. Пусть даже его интересовала Камасутра — а кто не листал одну из этих книжек, их же полно на каждом шагу. Но чтобы Ян именно изучал Камасутру как священный текст… Нет, в это я не могу поверить.

— Его увлечение Библией вы тоже считаете вздором?

На лице Ханка Хасельхоффа изобразилось недоумение.

— Вы хотите сказать, Ян молился или что-то в этом роде?

Я рассказал ему о содержимом компьютера брата: файлы об Иоахиме Флорском и средневековой ясновидящей, зашифрованные электронные письма с цитатами из Книги Бытия, таинственный «huis der liefde», «Дом любви».

Мой собеседник был обескуражен. Он сказал, что его брат никогда не интересовался религией. Судя по всему, даже не верил в Бога.

Оставалось прояснить последний момент.

— Ян был настоящий профи в бильярде, — сказал я. — Для вас и это новость?

— Это я научил его играть. У Яна здорово получалось. — Ханк помолчал. — И что теперь? — спросил он наконец, глядя мне в глаза. — Вы его арестуете?

Я сказал, не отводя взгляда:

— Пока что имя вашего брата занесено лишь в список пропавших.

«А не в список подследственных», — закончил я фразу про себя. Но это только потому, что мы его еще не нашли. Если Ян Хасельхофф, конечно, еще жив, а не окончил свои дни также, как Джули Бонем.

Когда я вернулся в участок, Ребекка сообщила мне, что нашла ту горничную, которую Джули Бонем заменила в доме Шару. Девушка подтвердила, что место изначально предназначалось ей.

А вот от Николза не было никаких новостей: ему так и не удалось обнаружить следов пребывания Джули Бонем в Шотландии.

— Возможно, ее убили где-нибудь в другом месте, потом труп довезли на корабле до шотландских берегов и уже там бросили в воду? — проговорила Ребекка.

— Возможно, — ответил я рассеянно. Мысли мои были заняты другим неотложным делом: нужно было сообщить в Интерпол об исчезновении Яна Хасельхоффа и его вероятной причастности к убийству Джули Бонем. Молодой человек мог скрыться за границей, например, на родине, в Голландии, там было проще всего спрятаться.

— Вас разыскивала Дженнифер Логан, сэр, она много раз звонила, — продолжала Ребекка холодно. — Просила передать, что ей срочно нужно с вами поговорить.

Мне стоило большого труда не броситься сразу же к телефону. Логан наверняка собиралась обсудить прием в галерее Уайтчепел. А там я горячо надеялся встретить Лору Кисс. Я не забыл о ней. Прекрасная жена французского писателя виделась мне во всех эротических фантазиях.

Я спокойно набрал номер мобильника Логан. Ребекка была занята — скрепляла какие-то бумаги, — но я знал, что краем глаза она внимательно следит за мной.

Логан сразу же сняла трубку и после обычного обмена любезностями, вместо того чтобы заговорить о приеме, осыпала меня градом вопросов насчет убийства с отрезанной головой. Наплела что-то про журналистское расследование, порученное ей главным редактором.

Мне очень хотелось послать Логан к черту, но я не мог. Пока она не приведет меня на прием, где я снова увижу Лору Кисс. А потому, уклонившись от большинства вопросов, я ответил на остальные как можно более расплывчато и отделался от журналистки. Но сначала напомнил ей о нашей договоренности.

— Когда назначен прием? — спросил я с деланным равнодушием. Эта мерзавка явно решила держать меня в подвешенном состоянии, не сообщая точную дату.

— О, Николас, — произнесла она с притворным огорчением, — я не помню. Нужно найти приглашение, а оно валяется среди горы бумаг на моем письменном столе. Во всяком случае, на этой неделе. Я перезвоню тебе позже и сообщу.

«Да уж конечно, куда ты денешься?!» Я был в ярости. Она пользуется ситуацией, чтобы изводить меня своими звонками. Ни малейшего желания отвечать на них у меня не было, и я велел Ребекке выяснить, на какой день назначен прием по случаю юбилея галереи Уайтчепел.

Она подчинилась с откровенной неохотой. Чувствуя себя виноватым из-за того, что пользовался служебными полномочиями в личных целях, я решил немного пройтись. Погода стояла хорошая, и мне захотелось перекусить на свежем воздухе.

Вернувшись в кабинет, я нашел на столе записку, в которой острым почерком Ребекки было выведено: «Прием в галерее Уайтчепел — 4 мая, 21.00». Рядом лежал лист бумаги, озаглавленный: «Жизнь художника Иеронима Босха».

И вот что я прочел:

«Иероним Ван Акен, художник, подписывавший свои картины именем Босх, родился в городе Хертогенбосе, известном также как Буа-ле-Дюк. Сейчас он находится на территории Голландии, но во времена художника это был один из четырех крупнейших центров герцогства Брабант, владения герцогов Бургундских.

Герцогство Бургундское состояло из семнадцати провинций и занимало территорию части современной Франции, Бельгии и Голландии. Правил им герцог Филипп Красивый. По отцу он принадлежал к династии Габсбургов, одной из наиболее могущественных монарших династий Европы на протяжении Средневековья и Нового времени. Он был сыном Максимилиана I, будущего императора Священной Римской империи, и Марии Бургундской, наследницы владений Бургундского дома.

В 1495 году, в возрасте восемнадцати лет, герцог взял в жены дочь испанских монархов Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской, которая осталась в истории под именем Хуаны Безумной. Их брак был очень неспокойным и продлился одиннадцать лет, вплоть до смерти герцога в 1506 году.

В Брабанте существовала постоянная угроза наводнений. В ноябре 1421 года разлив Рейна смел с лица земли 35 деревень, в результате погибли сто тысяч человек. Поэтому неистовство водной стихии — весьма актуальная тема в голландском искусстве. Босх тоже обращался к ней. Он создал триптих „Потоп“, сегодня хранящийся в музее Роттердама.

Точных данных о дате рождения художника нет, ученые сходятся в том, что это произошло между 1450 и 1460 годами, по одной из версий — 2 ноября 1453 года. Документов о его семье сохранилось довольно много. Имя деда, Яна ван Акена, известного художника, появляется в архивах Хертогенбоса в 1423–1424 годах. С уверенностью можно сказать, что он был родом из Ахена — его фамилия означает „из Ахена“.

У Яна ван Акена было пятеро сыновей, один из них — отец Иеронима, Антоний. Он и двое его братьев стали художниками. Так что живописи Иероним учился в семье. Однако чтобы отличаться от брата Госсена, унаследовавшего мастерскую отца, решил именовать себя Иеронимусом (или Хиеронимусом, именно так он подписывал свои картины) Босхом, использовав в качестве псевдонима последний слог названия родного города.

Почти все имеющиеся у историков скудные сведения о жизни Босха почерпнуты из архивов Братства Богоматери — религиозной организации Хертогенбоса, посвященной культу Девы Марии. В 1480 году художник впервые упомянут в документах как женатый человек. Брак с Алейт ван дер Меервенне, богатой аристократкой из Хертогенбоса, вероятно, был заключен в 1478 году.

В качестве приданого за женой он получил кое-какие земельные владения расположенной неподалеку деревни Ойрсхот и возможность восхождения по социальной лестнице, доступ в замкнутое высшее общество Хертогенбоса.

Босх был членом Братства Богоматери, которое занималось благотворительностью и организацией религиозных празднеств. Между 1483 и 1498 годами имя художника появляется в многочисленных финансовых документах, где он упоминается как супруг и представитель интересов Алейт ван дер Меервенне. Босх даже вступает в конфликт с тестем в сфере имущественных интересов. В тот же период, судя по записям, художник становится одним из самых щедрых жертвователей города.

С 1488 года Босх упоминается в документах Братства как „почтенный“ — свидетельство того, что он к тому времени занял влиятельное положение. Примерно тогда же он приобрел дом на рыночной площади Хертогенбоса, а несколькими годами позже открыл там мастерскую.

Братство Богоматери избрало своей эмблемой белого лебедя. Каждый год один из наиболее уважаемых членов организации устраивал так называемый Пир Лебедя, и в 1498 году этой чести был удостоен художник.

Немногие записи фиксируют выполнение Босхом некоторых работ, например, роспись витража храма или изготовление канделябра. Последнее документальное свидетельство относится к 9 августа 1516 года, дню торжественных похорон художника».

Я пошел к Ребекке, чтобы выяснить, откуда она достала эту информацию. Судя по тому, что я прочел, художник вел спокойную жизнь, деля свое время между женой, мастерской и Братством. Эта ровная, лишенная потрясений жизнь плохо вязалась с тревожными картинами Босха. И почему в материалах не упоминался Великий Магистр Братства Свободного Духа?

Ребекка беседовала по телефону у себя в кабинете, но, едва увидев меня, резко оборвала разговор. Я искренне удивился. Даже если это был личный звонок, я не давал ей повода так внезапно его заканчивать.

— Я не хотел беспокоить вас, сержант, — сказал я, внимательно глядя на Ребекку. Казалось, моя напарница была смущена, как будто я застал ее, когда она ковыряла в носу. — Я нашел вот это у себя на столе. — Я показал ей листок бумаги. — Кто это составил и каков источник информации?

Ребекка тем временем взяла себя в руки.

— Это составила я, сэр, — проговорила она своим всегдашним металлическим голосом. — Подытожила сведения, найденные в Интернете.

— А почему там не упоминается Великий Магистр и его секта?

Она помедлила.

— Я решила пока что опустить этот момент, потому что взаимоотношения между Великим Магистром и Босхом очень противоречивы, и мне потребуется провести дополнительные изыскания.

— Не понимаю.

Ребекка помолчала еще немного.

— Ученые разделились во мнениях по вопросу о том, какую роль играл Великий Магистр в жизни и работе Босха. В том числе потому, что об этом сохранилось очень мало данных. — Она на некоторое время погрузилась в свои мысли, а после спросила, пристально взглянув на меня: — Вы прочли рукопись?

— Только первую главу.

Ребекка отвела глаза и промолчала.

— А что такое? — Я достаточно хорошо знал ее, чтобы понять: раз она ведет себя так уклончиво, значит, что-то от меня скрывает.

— Я не хочу испортить вам сюрприз, сэр.

Я собрался было возразить, но у меня зазвонил мобильник. На экране высветился номер Сьюзан. Пришлось выйти из комнаты, чтобы ответить — не хотел, чтобы Ребекка слышала наш разговор. Случай выяснить, что она имела в виду, был упущен. Однако я пообещал себе дочитать «Алейт» в тот же вечер. Слова Ребекки подстегнули мое любопытство.

Но я позабыл о своих благих намерениях, как только перешагнул порог дома. На автоответчике было сообщение от Арабеллы. Она требовала меня к себе вечером.

Арабелла работала биржевым брокером и из всех моих женщин меньше других была ко мне привязана. Мы встречались примерно раз в две недели. Стоило ей свистнуть, и я бежал к ней как собачка, потому что Арабелла в постели умела очень многое.

Я остался ночевать у нее. И утром приполз на работу совершенно вымотанный. Мы не только трахались как одержимые, но еще и пили как лошади.

Ребекка встретила меня удивительной новостью. Накануне она послала агента в Национальную галерею с фотографией Яна Хасельхоффа. Выяснилось, что молодого человека в музее хорошо знали, потому что он страдал, как называют это психиатры, «синдромом Рубенса». А именно, нашего голландца застали, когда он занимался сексом в зале музея.

То, что произведения искусства эротически стимулируют людей, — ни для кого не секрет. Я пару раз испытывал этот эффект на себе и до сих пор храню приятные воспоминания. Так что меня очень позабавил рассказ Ребекки, бесстрастно поведавшей мне о любовных приключениях Яна Хасельхоффа и юной блондинки перед «Венерой у зеркала» Веласкеса. Досадное происшествие имело место прошлым летом и было увековечено телекамерами внутреннего наблюдения.

В заключение Ребекка сказала, что я, если хочу, могу сходить в музей и посмотреть видео. Но только завтра, так как первого мая музеи закрыты.

Конечно, хочу. Я бы с удовольствием посмотрел запись вместе с ней, но моя напарница не горела энтузиазмом.

На видео Хасельхофф сидел на скамейке перед «Венерой у зеркала», на коленях у него разместилась блондинка с длинными волосами. Лица ее видно не было. Они трахались — в этом не возникало никаких сомнений. Посетителей в зале было немного, но кто-то заметил, что происходит на скамейке, и обратил на это внимание охранника.

Ай да молодец этот юный Хасельхофф! Я был просто в восторге. Заниматься сексом на скамейке посреди зала, в котором практически негде спрятаться, — тут нужно мужество. Я однажды проделал нечто подобное в углу египетского зала Британского музея. Да, среди мумий, но они хотя бы скрывали меня от любопытных взглядов. Я ведь не эксгибиционист: мне нравится заниматься сексом в необычных условиях, но вся прелесть именно в том, чтобы тебя при этом никто не видел.

— Вы думаете, эта девушка — Джули Бонем? — спросила Ребекка.

Мы сидели в кабинете начальника охраны Национальной галереи. Он сообщил нам, что Яна Хасельхоффа уже не в первый раз заставали в музее с расстегнутой ширинкой. За месяц до выступления перед картиной Веласкеса его застукали, когда он прелюбодействовал — именно это слово использовал начальник охраны — в женском туалете с девушкой-блондинкой.

— Возможно, она, — ответил я Ребекке. — В то время они уже были вместе, если, конечно, Хасельхофф не встречался одновременно с другими женщинами.

Затем я спросил у начальника охраны, была ли с Хасельхоффом оба раза одна и та же девушка. Тот ответил утвердительно и предложил мне поговорить с охранником, который вмешался в происходившее в зале. Я сразу же велел позвать его.

Охранник, мужчина предпенсионного возраста, долго негодовал по поводу людей, осквернявших священные залы музея подобными гнусностями.

— За двадцать лет службы я многое повидал, — сказал он, качая головой. — Но чтобы такое… Когда меня попросили призвать к порядку молодых людей, которые занимаются любовью на скамейке, я ушам своим не поверил. Подумал, что неправильно понял. Но потом увидел все собственными глазами. — Он снова покачал головой. — На ней даже не было трусиков.

Ребекка смерила охранника ледяным взглядом, словно он сказал что-то обидное в адрес женщин. Те, с которыми я встречаюсь, часто не носят нижнего белья, чтобы сильнее меня возбуждать. Но вообще-то женщинам свойственно носить трусики. А у Ребекки, например, они отлиты из железа. Короче, ее возмущенный взгляд меня очень удивил.

Однако поразило меня и еще кое-что. Откуда охранник мог узнать, что на девушке нет трусиков? Я спросил его об этом, он коротко ответил, что на ней была очень короткая юбка. Когда девушку стаскивали с колен молодого человека, юбка приподнялась, и на мгновение все присутствующие смогли увидеть женские прелести блондинки.

— Почему вы не вызвали полицию? — спросил я у начальника охраны.

— Чтобы избежать нежелательной огласки. Представляете, что бы началось, если б об этом узнала пресса?!

— Вы могли бы по крайней мере установить личности нарушителей.

— Они оба раза говорили, что у них нет при себе документов. А обыскивать посетителей мы, конечно же, не можем. Мы просто выгнали их и запретили возвращаться.

— Похоже, эти двое вас не послушались. Через месяц после того, как их застали в туалете, занялись тем же самым на скамейке.

Начальник охраны развел руками, словно признаваясь в своем бессилии.

Прежде чем покинуть музей, мы с Ребеккой отправились взглянуть на единственную выставленную там работу Босха — «Увенчание терновым венцом». Я был разочарован: никаких тебе чудовищ.

Когда мы вернулись в участок, Ребекка сказала, что хочет, со мной поговорить. Удивительно, ведь обычно слова из нее приходилось вытягивать силой. Я даже встревожился — кто знает, чего можно ожидать от Ребекки. Она вела себя так странно, что казалась способной на все, от пострига в монахини до кругосветного путешествия на воздушном шаре.

Я пригласил напарницу в свой кабинет и приготовился к худшему.

Поначалу она повела себя очень осторожно. Заявила, что, возможно, придает слишком много значения маловажному обстоятельству и что рассказывает мне обо всем только для очистки совести, и так далее. Но стоило мне попросить, чтобы она перестала ходить вокруг да около, Ребекка сдалась и на одном дыхании выложила нелепую историю, словно хотела освободиться от нее.

По вечерам, перед сном, моя напарница обычно сидела в чатах. Это якобы помогает ей расслабиться и заснуть. Признаюсь, я едва не поддался искушению и не посоветовал ей совсем другое средство расслабиться и заснуть.

Когда мы начали расследование, Босх вызвал любопытство Ребекки, и она стала заходить в чат, где обсуждали художника. Поначалу это была обычная болтовня людей, увлекающихся искусством и эзотерикой. Последние считают Босха едва ли не мифической фигурой, поскольку его картины полны скрытых символов. А потом Ребекка познакомилась с посетителем чата, который называл себя Тау.

— Тау? — повторил я недоуменно.

— Да, как буква греческого алфавита. В картах таро она означает совершенство, а также избавление от дьявольских искушений.

— Кто вам это сказал?

— Сам Тау. Он выбрал это имя, потому что такой символ присутствует на картине Босха «Искушение святого Антония».

Ребекка продолжила рассказ. Тау постепенно стал проявлять к ней все большую симпатию. Пока что ничего странного я не услышал. Большая часть людей, сидящих в чатах, заходят туда, чтобы познакомиться с кем-нибудь. Бедняга Тау тоже попытал счастья, не зная, что ему, на беду, попалась девушка, не заинтересованная в сексе.

— Позвольте полюбопытствовать, сержант Уэнстон, — сказал я с насмешливой улыбкой, — а каким именем вы пользуетесь, когда беседуете с Тау?

Ребекка отвела глаза и произнесла такое, от чего я буквально застыл, раскрыв рот.

— Клубника.

Я старался не подавать вида, но на самом деле был ошарашен. Клубника? Тау и Клубника. Странная парочка. Есть над чем посмеяться. Пытаясь сохранять серьезность, я спросил, почему она выбрала такой ник.

— «Сад земных наслаждений» называют также «Картина с клубникой», — Ребекка по-прежнему избегала моего взгляда, — потому что Босх изобразил там по крайней мере полдюжины этих ягод.

Я вздохнул и попросил ее продолжить рассказ. По словам моего сержанта, в какой-то момент Тау начал заводить странные речи.

— В каком смысле странные?

— Сначала он заговорил о Братьях и Сестрах Свободного Духа.

— О секте Великого Магистра, друга Босха?

— Да, об адамитах. Он сказал, что это вовсе не кучка сумасшедших, какими их обычно изображают. По его словам, они были образованными и утонченными людьми, а их ритуалы были священными и несли глубочайшее философское содержание. А потом Тау предложил последовать их примеру.

Ребекка замолчала и посмотрела на меня в замешательстве. Видя, что я никак не реагирую на ее сообщение, добавила:

— Вы прочли вторую главу «Алейт», сэр?

Я открыл ящик письменного стола и извлек оттуда папку.

— По правде говоря, сержант, вчера вечером у меня было такое намерение, но меня отвлекли другие занятия.

Ребекка глубоко вздохнула.

— Тогда лучше нам продолжить этот разговор, когда вы прочтете.

И она вышла из комнаты, не оставившие времени на возражения.

7

Алейт

Хертогенбос, июль 1503 года

Алейт беспокоилась. Вот уже много недель она не получала никаких известий от мужа. Он уехал в Венецию больше трех месяцев назад. Йероен впервые удалился от дома, и в путешествии его подстерегало столько опасностей. Кроме того, ходили слухи о неминуемой войне, потому что герцогиня Бургундская оказалась практически пленницей своей матери в Сеговии. Действительно, королева Изабелла не позволяла дочери после родов отправиться в путь с ребенком. А герцог Филипп, как говорили, был вне себя от нетерпения, желая заполучить обратно жену и сына.

Алейт, встревоженная слухами, решила наконец, вопреки собственному желанию, обратиться к человеку, которого считала хорошо осведомленным в делах двора. В то утро она пригласила к себе еврея, заранее принеся извинения за беспокойство.

Он вошел в гостиную, где Алейт принимала посетителей, кристально посмотрел на нее своими черными, как преисподняя, глазами.

— Что вас тревожит, сударыня? — спросил он с улыбкой.

Алейт вздрогнула. Прежде она никогда не видела, чтобы еврей улыбался.

— Я вижу, вы удивлены моей прямотой, — превратно истолковал он ее жест. — Я не хотел, чтобы вы теряли время на бесполезные любезности. Ясно, что если жена Йероена ван Акена посылает за мной, тому должны быть очень серьезные причины. Поэтому спрошу еще раз, сударыня: что тревожит вас?

Алейт вдруг стало стыдно за свои страхи. Еврей примчался к ней, вообразив бог знает что, а она всего лишь беспокоится из-за рыночных пересудов. Он будет всецело прав, если сочтет ее дурочкой.

Алейт встретила его проникновенный взгляд и покраснела.

— Так что? — спросил еврей мягко.

— В городе ходят слухи.

— Какие слухи?

Она колебалась.

— Говорят, герцог Бургундский готов начать войну, чтобы заполучить жену обратно.

Еврей рассмеялся, и Алейт почувствовала, что задыхается от смущения. Да, он действительно считает ее дурочкой.

— Не слушайте сплетен, — сказал еврей, снова становясь серьезным, так как заметил, что Алейт неловко. — Война нам нисколько не угрожает. Герцог только что написал испанским монархам письмо, в котором благодарит их за заботу о его жене и сыне.

— Вы уверены?

— Абсолютно. — Еврей снова улыбнулся, и Алейт заметила, что в этот момент лицо его теряет хищное выражение, которое так ее смущало.

— Как вам это удается?

— У меня есть осведомители. И им можно доверять. Кроме того, испанскому королю есть чем заняться: в данный момент он в Италии, защищает Неаполитанское королевство от французов. — Видя, что его слова не убедили Алейт, еврей добавил: — Я не люблю сплетничать, но, если вас это успокоит, знайте, что у герцога Бургундского новая любовница. Как вы понимаете, во избежание удручающих сцен он заинтересован в том, чтобы держать жену подальше.

Лицо Алейт выразило возмущение. Герцог вел распутную жизнь. Не стоит удивляться, что бедная герцогиня Хуана впадала в душевное расстройство.

— Есть новости от вашего мужа? — спросил еврей.

— К сожалению, нет. Именно поэтому я беспокоюсь. Вдруг с ним что-нибудь случилось?

Еврей подошел к ней ближе.

— Вы не должны так думать, сударыня. Я уверен, что ваш муж хорошо себя чувствует и скоро вернется домой. Эта поездка очень важна для него. Венеция стала столицей искусства. Нет в мире художника, достойного этого почтенного звания, который бы там не побывал.

Алейт не отодвинулась.

— В последний раз, когда я получала известия от Йероена, он сообщал, что встретился с Дюрером.

— Я слышал, что Дюрер собирается изобразить Адама и Еву в земном раю. Но уверен, он никогда не сравнится в мастерстве с вашим мужем. Я до сих пор поражаюсь сладостной красоте его Евы. Он сделал Катарину еще прекраснее, чем она есть на самом деле.

При этих словах Алейт похолодела и отошла в сторону. Быть может, еврей играет с нею? Вероятно, он догадался о ее ревности?

— Что-нибудь не так? — спросил он. — Я вижу, вы огорчены.

Его пронзительный взгляд не отпускал ее ни на секунду.

— Все хорошо.

Еврей отнесся к ее словам недоверчиво.

— Катарина сказала, что будет еще позировать для вашего мужа.

Алейт чуть не закричала от ярости. Сомнений нет: еврей над ней насмехается. Проглотив гнев и гордость, она все же не смогла побороть любопытство и стала расспрашивать его о девушке:

— Она родилась в Хертогенбосе?

— Нет, в Ойрсхоте.

До деревни Ойрсхот было полдня дороги на лошади от города. Алейт получила там в наследство кое-какие земельные владения, которые стали ее приданым, когда она выходила замуж.

— Чем занимается ее семья?

— У нее нет семьи. Она сирота. Я взял ее в свой дом.

Алейт не была злой по природе, но, услышав, что Катарина живет в доме еврея, сразу же подумала о ней плохо. Девушка казалась ей безнравственной, а еврей основал секту, евангелием своим, по-видимому, считавшую сладострастие. Наконец, он был привлекательным мужчиной, да еще и одиноким, так как несколько лет назад потерял жену и сына. Они утонули, если Алейт правильно помнила.

Охваченная подозрением, она иронично спросила еврея:

— А как она платит вам за вашу щедрость?

Он остался невозмутим.

— Она убирает в моем доме и готовит для меня.

— И вы хотите, чтобы я поверила, будто Катарина помогает вам по дому? — побледнев, воскликнула Алейт.

— Именно так. А чем она, по-вашему, занимается? — спросил еврей, пристально глядя ей в глаза.

Алейт почувствовала, что покраснела до корней волос.

— Я знаю, что девушка принадлежит к вашей секте, — пробормотала она, наклоняя голову, чтобы уклониться от его магнетического взгляда.

— Это так.

Алейт не стала продолжать.

— Что вы знаете о Братьях и Сестрах Свободного Духа?

Она резко подняла голову.

— То же, что и все.

— А именно?

— Вы отлично знаете, что о вас говорят.

Еврей вздохнул:

— И вы этому верите?

Алейт пожала плечами.

— Почему бы вам не прийти и не посмотреть собственными глазами? Сегодня вечером мы собираемся у меня дома.

Алейт, возмущенная наглостью еврея, тем, что он осмелился пригласить ее на одно из своих непристойных сборищ, не могла выговорить ни слова.

— Бросьте, не надо делать такое лицо. Я не хотел вас оскорбить. Я пригласил вас для того, чтобы вы лично составили представление о том, кто такие Братья и Сестры Свободного Духа. Собрание будет проходить в подвале. Если хотите, можете спрятаться и посмотреть издалека, чтобы никто вас не узнал. Ваше присутствие останется нашей тайной. Обещаю.

Еврей тут же ловко перевел разговор на другую тему и в скором времени ушел.

Оставшись одна, Алейт задумалась о сказанных им напоследок словах. Встреча назначена на начало вечера — еврей сообщил ей об этом на случай, если она все же решит прийти. Весь остаток дня Алейт мучили сомнения.

Нет, она не может допустить даже мысли о том, чтобы пойти туда. Она добропорядочная, богобоязненная женщина и не станет путаться с этим сбродом. Но втайне от самой себя Алейт желала побывать там. Ей слишком сильно хотелось узнать, правду ли говорят об адамитах. А еще — Катарина. Если сторонники секты действительно не носят одежды во время своих собраний, значит, Алейт увидит девушку такой, какой видел ее муж на протяжении всех тех недель, что они оставались наедине в его мастерской. Но если кто-нибудь ее, почтенную даму, узнает, она не вынесет позора.

И все же по долгом размышлении Алейт подумала, что если хорошенько спрятаться, никто и не будет знать о ее присутствии. Никто, кроме еврея, конечно. Именно в этом и состояла трудность. Можно ли довериться ему? Не выдаст ли он? Нет, решила Алейт после долгих колебаний, ведь еврей — человек чести: если он пообещал что-то, значит, сдержит слово.

У Агнес случился приступ тоски, и она весь день как одержимая играла на скрипке. Именно это обстоятельство — так рассудила Алейт — стало главным аргументом в пользу ее решения пойти на собрание. Если бы нескончаемые печальные мелодии не вывели ее из себя, она никогда бы ничего подобного не сделала. Так что вскоре после заката, сославшись на мнимую головную боль, Алейт удалилась в свою комнату. Агнес через некоторое время последовала ее примеру.

Госпожа терпеливо дождалась, пока все слуги отправятся спать и дом погрузится в тишину. А после, надев плащ с капюшоном, скрывавшим лицо, она бесшумно растворилась в ночном мраке.

Пока Алейт преодолевала короткое расстояние, что отделяло ее жилище от дома еврея, сердце разрывалось у нее в груди, при мысли о том, что на пути может встретиться кто-нибудь из знакомых, ее охватывал ужас. К счастью, улица оказалась пустынной.

Алейт трижды постучала в заднюю дверь, как ей было сказано. Открыл сам еврей.

— Мы вот-вот начнем. Я уже думал, что вы не придете, сударыня.

Алейт не произнесла ни слова.

— Вы кого-нибудь встретили по дороге?

Она покачала головой.

— Хорошо. В таком случае следуйте за мной.

Он повел ее по длинному коридору. Потом они спустились на два лестничных пролета и добрались до подвала, едва освещенного факелом.

— Все ученики прибыли, — проговорил он вполголоса. — Они находятся в соседней комнате. А вы оставайтесь здесь. — Он указал на стену прямо перед нею. — Тут есть щель, через которую вы сможете наблюдать за происходящим, оставаясь невидимой. Я выведу вас отсюда прежде, чем закончится собрание. Если, конечно, вы этого захотите.

Алейт посмотрела на него вопросительно:

— Почему вы так говорите?

— То, что вы увидите, может вам так понравиться, что вы больше не уйдете отсюда, — прошептал еврей игриво, прежде чем исчезнуть.

Эти слова обеспокоили Алейт. Она тут же раскаялась в том, что пришла сюда, и подумала, не лучше ли вернуться домой. Еврей хотел лишь посмеяться над ней. Несколько мгновений она пребывала в нерешительности. Потом любопытство пересилило гнев, и Алейт заглянула в щель.

Зал, где свершался ритуал, освещали десятки свечей. Единственную мебель составляли несколько скамеек, покрытых красной тканью. Они были расставлены рядами, как в церкви. На месте алтаря возвышался деревянный помост. Еврей взошел на него и заговорил с учениками. Их было не более тридцати человек, молодых, и зрелых, и совсем старых, поровну мужчин и женщин. И все они были совершенно голые.

Алейт зарделась, увидев их тела с выставленными напоказ интимными местами. Там стояли пожилые женщины с обвислыми, высохшими грудями, с животами в красноватых складках, мужчины с иссиня-красными членами, которые привели ее в ужас. Она поняла, что до сих пор видела только пенис собственного мужа. И то лишь несколько раз, мельком — порядочной женщине не пристало любопытствовать на этот счет.

Зрелище, открывшееся ее взору, казалось Алейт отвратительным. И все же она не могла оторвать от него глаз. Учеников же, казалось, совершенно не смущала нагота. Мужчины и женщины стояли рядом, их голые тела касались друг друга, но никто не обращал на это внимания.

Алейт поискала взглядом Катарину. Та стояла в первом ряду, совсем близко от помоста, рядом с молодым человеком, тело которого было совершенным, словно у статуи.

Алейт невольно любовалась им. Тело Катарины тоже было прекрасно. Вопреки словам еврея в жизни оно выглядело еще пленительнее, чем на полотне Йероена. У Евы были маленькие груди, у Катарины — большие и крепкие. Живот Евы выступал вперед, у Катарины он был подтянутым. Художник наделил Еву большими кистями рук и ступнями, Катарина же могла похвастаться маленькими и изящными.

В этот момент еврей закончил свою речь, и Алейт заметила, что он единственный среди присутствующих одет. Она спрашивала себя почему, но не находила ни одного удовлетворительного объяснения. Она поняла также, что рада этому обстоятельству, потому что одна мысль о необходимости увидеть этого человека голым смущала ее.

Тем временем ученики запели псалом, которого Алейт не знала. Как только они закончили, еврей провозгласил:

— Когда во время Великого Деяния сера и ртуть соединяются, проклятие, довлеющее человеку после изгнания из земного рая, исчезает. Материя и дух, тело и душа снова становятся единым целым, и совершенный человек рождается вновь. Мужчина предназначен женщине, чтобы исполнилась воля Божья и он стал с нею единой плотью. В этом и состоит невинность.

Он умолк и знаком приказал погасить свечи. Ученики немедленно повиновались, оставив гореть лишь несколько. Свет в зале стал призрачным. Еврей спустился с помоста, прошел мимо учеников, благословляя их, и покинул комнату.

Алейт задержала дыхание. Если верить тому, что говорили об адамитах, настал момент плотского совокупления. И действительно, присутствующие разделились на пары. Катарину первой взял за руку молодой человек с совершенным телом, отвел к скамейке и уложил на нее. Постепенно все остальные мужчины выбрали себе женщин и проделали то же самое.

Не веря глазам своим, Алейт наблюдала за тем, как молодой человек трогает пальцами тело Катарины: лицо, шею, грудь, бедра, стройные ноги, маленькие, изящные ступни. Вот рука его скользнула выше и добралась до нежной плоти между ног. Потом тот же путь проделали губы юноши, и Алейт испытала незнакомое чувство — слабость в животе испугавшую ее до смерти.

Вдруг она почувствовала, что рядом с ней стоит еврей. Алейт не могла допустить, чтобы их взгляды встретились и он угадал, что происходит в ней. Поэтому она упорно не отрывала глаз от Катарины и ее партнера. Тот снова ласкал девушке самое сокровенное. Другие пары тоже предавались любви.

— Это и есть тайное ars amandi[6] адамитов? — Алейт не отдавала себе отчета в том, что говорит.

Еврей взял руку Алейт и начал ласкать. У нее не было сил двинуться, отнять руку.

— Modum specialem coeundi, non tamen contra naturam, quali dicit Adam in paradiso fuisse usum,[7] — прошептал еврей ей на ухо.

Теперь Катарина извивалась в судорогах наслаждения. Ее партнер ускорил ритм своих движений. Еврей все решительнее ласкал руку Алейт.

Тело Катарины выгнулось, а потом замерло в неподвижности. Рука Алейт тоже застыла, когда еврей переплел свои пальцы с ее. Она пыталась сопротивляться, но он был сильнее. Она сдалась, и их руки слились воедино.

Алейт полностью отдалась чувствам, которые пробудили в ней прикосновения еврея. Они не разнимали рук. Алейт очнулась первой, внезапно осознав всю чудовищность произошедшего. Она рывком высвободила руку и убежала прочь.

Она вернулась домой в состоянии глубочайшей подавленности. Ее лихорадило и мутило, кровь билась в висках. Вместо того чтобы лечь спать, Алейт опустилась на колени и принялась молиться. Она совершила грех и едва ли сможет признаться в нем своему исповеднику. Более того, она согрешила с человеком, которого, как ей мнилось, ненавидит. В действительности же он пробудил в ней чувства, о существовании которых она и не подозревала.

Ночь показалась Алейт бесконечной, она провела ее в телесных и еще более невыносимых душевных мучениях. Она разрывалась между стыдом и сладкими воспоминаниями. Она до сих пор ощущала прикосновение пальцев еврея к своей руке, ласки, сначала легкие, потом все более сильные, рукопожатие, в котором слились их ладони. Пока Алейт вновь и вновь переживала эти мгновения, к ней пришли новые мысли. Она не отважилась бы признаться в них даже себе самой. Они возбуждали ее как никогда прежде и приводили в ужас. Совершенно невероятные для женщины ее возраста, эти мысли, видимо, были порождением дьявола.

Три дня Алейт просидела взаперти, постилась и молилась. Агнес не просила у нее объяснений, но, несомненно, решила, что причина странного поведения госпожи — беспокойство за мужа.

Сама Алейт даже не замечала, что происходит вокруг. Она погрузилась в собственный мир, где воспоминания смешивались с чувством вины, а искупление казалось единственным бальзамом, способным залечить ее раны.

По дому поползли сплетни. Слуги только и говорили, что о хозяйкиной тоске и ее причинах. Агнес не знала, что делать. Она послала за лекарем. Алейт, узнав об этом, устроила ужасную сцену. Однако это событие обернулось благом. Оно разбило стену ледяной отчужденности, которую госпожа вокруг себя возвела. Постепенно Алейт вернулась к повседневным занятиям. Ей даже захотелось общества других людей.

Однажды она пошла вместе с Агнес и со служанкой на рынок возле дома. Алейт бродила по площади среди толпы и в первый раз после стольких дней тревоги ощущала спокойствие. Внезапно она увидела лицо, при виде которого вновь погрузилась в отчаяние.

Еврей лишь едва заметно кивнул ей и прошел мимо. Алейт не смогла сдержаться и обернулась, увидела, как его затылок пропадает в толпе, и поняла, что уже никогда не освободится от мыслей об этом человеке. Он проник в ее сознание и мучил воспоминаниями о ласках. Он вошел и в ее тело: при виде еврея у Алейт пресеклось дыхание, по низу живота прошла дрожь.

С того дня женщина снова погрузилась в тоску, но иную, чем прежде. Ее больше не терзали угрызения совести, исчезла потребность искупить грех. Чувство вины отныне не снедало Алейт, потому что едва ощутимое, но постоянное томление затмевало все остальные чувства. Сначала она не смела определить его природу. Находила тысячи причин, даже начала думать, что стала жертвой колдовства. Но наконец Алейт все же пришлось признать очевидное: то было любовное томление. Должно быть, еврей — сам дьявол, если сумел искусить женщину ее возраста и с ее репутацией. Теперь она понимала, почему он стал Великим Магистром Братства Свободного Духа: этот человек был коварнее змея, склонившего Еву ко греху в земном раю.

Страсть, разгоравшаяся внутри ее, пугала Алейт. Никогда прежде она не попадала во власть подобных чувств: ни в юности, ни в браке. Она любила мужа, как положено всякой добропорядочной жене, исполняла супружеский долг, занималась домом, делала все то, что соответствовало ее положению.

Однако все это теперь казалось Алейт далеким, словно относилось к какой-то другой жизни. Ей приходилось делать над собой нечеловеческие усилия, чтобы по-прежнему играть свою роль. Оставалось только надеяться на то, что никто не заметит бурю, что бушевала в душе. Особенно Агнес, ведь ее было труднее всего обмануть.

Действительно, однажды утром, помогая госпоже одеваться и заметив, что платье сидит на ней слишком свободно, компаньонка позволила себе замечание по поводу ее внешности. Алейт похудела, ее кожа, свежестью которой все восхищались, побледнела, у рта появилась горькая складка, исчезла прямая осанка, величественная, словно у королевы. Одним словом, она вдруг разом постарела и теперь выглядела на свой возраст.

Агнес учтиво сказала госпоже, что ее можно приводить в пример как идеальную жену, преданную мужу. Быть может, Алейт напрасно так сильно беспокоится из-за Йероена, ведь с ним наверняка все в порядке. Кроме того, добавила компаньонка, он не хотел бы, чтоб жена тосковала по нему до такой степени, что даже подурнела.

Алейт с горечью подумала о том, насколько Агнес далека от истины. Ее госпожа действительно тосковала, но не по мужу.

С того дня на рынке она больше не встречала еврея и готова была отдать все, что угодно, лишь бы увидеть его, пусть даже издали. Алейт бродила возле его дома, бывала в тех местах, где он часто появлялся, вновь и вновь возвращалась на рынок, но еврей словно в воду канул. Она не осмеливалась задавать вопросы, чтобы не вызвать подозрений. А еще потому, что не знала, сможет ли остановиться, раз упомянув его имя. Как все влюбленные, Алейт испытывала трепетное желание говорить о предмете своей страсти и, не имея возможности обсуждать его с другими, отводила душу наедине с собой. Она часами сидела у окна, наблюдая за рыночной площадью, и вела в душе долгие страстные беседы с евреем.

Алейт пыталась вспомнить все, что знала о нем. К сожалению, немного, ведь он был таинственным человеком. Его звали Якоб ван Алмангин, у него были когда-то жена и сын, но они утонули. Он долго их оплакивал и пожелал увековечить память о них в триптихе «Потоп», заказанном Йероену несколько лет назад. Он обратился в католическую веру и состоял в Братстве Богоматери, как и ее муж.

Братство, между прочим, занималось организацией религиозных празднеств, В том году они намеревались устроить торжество в честь Благовещения. Репетиции должны были скоро начаться, и в этом Алейт усмотрела единственную возможность встретиться с евреем. Если, конечно, он в городе, ведь дела часто звали его прочь из Хертогенбоса.

Каким-то образом Алейт удалось дотянуть до конца июля, когда Братство собралось на репетицию. Она подбирала наряд с особой тщательностью, надела платье с лифом, рукавами, украшенными прорезями, и широкой юбкой, отделанной кружевом и бахромой. Она расчесала волосы, как всегда, с пробором посередине и надела жемчужную диадему.

Явившись в собор Святого Иоанна заранее, Алейт устроилась так, чтобы видеть всех, кто будет приходить. От напряжения ей казалось, будто она горит и мерзнет одновременно. Кавалер Янен ван Бакс, для которого Йероен не так давно нарисовал герб, спросил у нее, есть ли новости о муже. Алейт завела с ним беседу, но была рассеянна. Она постоянно теряла нить разговора, вздрагивала всякий раз при звуке шагов, пот лил с нее градом. Кавалер спросил, что ее беспокоит. Алейт заверила его, что все в порядке, и удалилась под каким-то предлогом. Поэтому она не заметила, как явился еврей.

Она увидела его прямо перед собой внезапно, и от волнения все приготовленные заранее фразы замерли у нее на губах. Он холодно взглянул на Алейт, словно не был с нею знаком, поприветствовал с обычной учтивостью, но не остановился, предпочтя ее обществу соседство одного из видных членов Братства.

Разочарование было неожиданным и жгучим, как пощечина. Она долго представляла себе их встречу, думала о словах, что они друг другу скажут, о взглядах, какими обменяются. Лишенная всего этого, она почувствовала физическую боль. Еврей словно растоптал ее. Однако Алейт превозмогла себя и осталась стоять, смешавшись с толпой членов Братства, делая вид, что слушает их речи. И не спускала глаз с еврея, следила за его движениями, а он переходил от одной группы к другой, любезно беседовал, даже смеялся.

Когда Алейт поняла, что он не обращает на нее внимания, то присела в уголке, боясь, как бы не отказали ноги. Никто не должен видеть, насколько она потрясена, тем более еврей. Лучше броситься в огонь, чем позволить ему узнать. Над ней посмеялись, ее обманули, унизили. Алейт вдруг открылась его игра: еврей прекрасно знал, что благородная и высокомерная жена Йероена ван Акена презирает его, и решил отомстить. Заманил ее на одно из своих непристойных сборищ, чтобы зло над нею подшутить. При мысли о его ласках в ту ночь Алейт казалось, что она умирает. Кто знает, сколько раз еврей смеялся за ее спиной. Как же она этого прежде не поняла? Вела себя так глупо, что попалась в ловушку. Стоило только вспомнить, как враждебно они всегда друг к другу относились. И не забывать о своем возрасте! Еще привлекательна, но уже не молода. Алейт представила себе обнаженное тело Катарины, и ее захлестнула горечь. Зачем еврею терять время с такой старухой, как Алейт, когда рядом с ним живет эта красавица?

Вот-вот должна была начаться репетиция празднества, и Алейт позвали. Она заняла свое место, произнесла отведенную ей роль без единой ошибки — она играла святую Елизавету, мать Девы Марии — и стала с нетерпением ждать конца действа. Ей невыносимо было находиться в одних стенах с евреем. Алейт больше не смотрела на него, но чувствовала его присутствие, словно он стоял рядом с ней. Еврей не участвовал в представлении, однако помогал верховным членам Братства в его подготовке. Поэтому он время от времени вмешивался в происходящее, подсказывал что-нибудь или поправлял актеров. К счастью, когда Алейт произносила свои реплики, он промолчал, и она вздохнула с облегчением, потому что не вынесла бы его замечаний.

Наконец репетиция окончилась, и общество начало расходиться. Алейт немедленно покинула собор Святого Иоанна и вернулась домой. Ей не терпелось запереться в своей комнате и дать выход горю.

Но дома ее ждал сюрприз: вернулся Йероен.

8

Особое ars amandi, да? — насмешливо спросил я, глядя в глаза Ребекке. — Почему бы вам не принять его приглашение, сержант? Может, научитесь чему-нибудь новому, а потом и меня научите?

Она бросила на меня испепеляющий взгляд.

— Я пошутил.

Ребекка сидела напротив меня в моем кабинете. Я прочел вторую главу «Алейт» и выяснил суть предложения, сделанного моей напарнице загадочным Тау. Предложение было непристойное. Мне почти захотелось отправиться вместо нее. Меня привлекал не Тау — вообще-то я не люблю мужчин. Меня воодушевляла возможность войти в состав разнородной группы, которую этот предприимчивый господин организовал, чтобы упражняться в ритуалах, столь милых сердцу Великого Магистра. В эту группу и пригласили Ребекку.

— По-моему, вам нужно согласиться, — сказал я серьезно.

Она взглянула на меня с беспокойством.

— Пусть он проглотит наживку, — поспешил разъяснить я. — Тогда мы сможем понять, кто прячется за этим смехотворным ником.

На какое-то время я погрузился в размышления. Потом произнес:

— Вы правильно сделали, что рассказали мне всю эту историю. Может, Тау — просто псих, но тот факт, что он ищет блондинку с длинными волосами, вызывает определенные подозрения.

Действительно, Тау проявил особый интерес к Ребекке только после того, как узнал, что у нее очень длинные светлые волосы и что она отдаленно напоминает Еву с картины «Сад земных наслаждений». Он пояснил, что его группа время от времени устраивает живые картины, вдохновляясь полотнами Босха. У них была чудесная Ева, но они только что лишились ее.

Ребекка спросила, каким образом.

«Лишились — и все», — последовал лаконичный ответ, Тау хотел как можно скорее заменить ее, потому что сроки поджимают.

— Сроки? — пробормотал я. — Что он имел в виду?

Ребекка не знала — Тау отказался что-либо добавить к сказанному.

— Вам удалось установить его местонахождение?

— Именно об этом я и хотела попросить вас, сэр. Вы позволите мне двигаться дальше в этом направлении?

— Вы думаете, с него будет легко сорвать маску?

— Если это просто сумасшедший, не представляющий опасности, он наверняка заходит в чат с домашнего компьютера, и его легко будет вычислить. Если же мы имеем дело с кем-нибудь посерьезнее, то он скорее всего принял меры предосторожности — сейчас поддерживать анонимность в Интернете все проще. В этом случае может уйти больше времени, но рано или поздно я найду этого человека.

— Хорошо, займитесь им. И держите меня в курсе.

Прежде чем уйти, Ребекка протянула мне папку.

— Что это?

— Список произведений Босха. В ближайшие дни я рассчитываю предоставить вам остальное.

— Остальное? — переспросил я испуганно. — Да здесь хватит на целый музей! Не мог же он столько нарисовать.

Ребекка строго посмотрела на меня:

— Босха заслуженно считают гением. К счастью, он был весьма плодотворным художником. Иногда он писал несколько картин одновременно. — Она уже подошла к двери, но приостановилась и добавила: — Под остальным я подразумевала не картины. Босх — очень сложная личность, а сведений о его жизни так мало, что составить верное представление о художнике очень трудно. В настоящее время я изучаю культурную и религиозную среду, в которой он жил. Полагаю, это ключевой момент для понимания его творческой биографии.

— Кстати, о его жизни, — вдруг вспомнил я. — Это правда — то, что сказано в рукописи об отношениях между его женой и Великим Магистром?

Ребекка глубоко вздохнула.

— Я пока что не нашла этому подтверждений. По-моему, рукопись представляет собой вольную фантазию на тему биографии Босха.

— Значит, все это — выдумки, — проговорил я разочарованно. А я уж было увлекся приключениями этой… как ее? Алейт? Да, Алейт ван дер Меервенне. Бедняжка! Попасть в руки такого сукина сына. А Великий Магистр? Нашел себе философско-религиозное оправдание и преспокойно устраивал оргии, такие, какие ему вздумается.

Хотя такие развлечения меня никогда не интересовали. Если бы мне предложили выбрать между оргией и обычным сексом, я, нимало не сомневаясь, предпочел бы второе. Секс на троих совсем другое дело: две женщины и ваш покорный слуга — это всегда пожалуйста.

У меня возникли кое-какие сомнения.

— А оргии адамитов — это тоже выдумки?

— Кажется, нет. — Ребекка поджала губы.

Снимаю шляпу перед Великим Магистром Братства Свободного Духа! У меня словно камень с души свалился. В темные времена Средневековья, когда людей ни за что жгли на кострах, а женщины были практически неприступными, этому хитрецу удалось найти способ трахаться без всяких проблем.

Ребекка вышла, и я открыл папку.

Каталог произведений Босха

Предисловие

Происхождение картин Босха окутано тайной, потому что нет никаких сведений о его ученических годах и о перемещениях за пределы родного города. Его творческий путь (и относительная хронология произведений) не менее загадочен, поскольку ни одно из полотен художника не датировано. Единственное, что можно с уверенностью сказать о Босхе, — с профессиональной точки зрения ему довольно сильно везло в жизни. Его картины пользовались успехом. Филипп Красивый заказал ему «Страшный суд», «Искушение святого Антония» входило в личную коллекцию сестры герцога, Маргариты Австрийской, а также в редкостное собрание картин дона Диего де Гевары, испанского живописца и придворного.

Критики эпохи Средневековья восхищались ослепительными красками и изящными фигурами на полотнах Босха, его умением развлекать, представляя демоническое и чудовищное в новой, по сравнению со средневековой традицией, манере. Как ни странно, современники не возмущались его творчеством, не обвиняли Босха в ереси и в колдовстве, несмотря на многочисленные дьявольские создания на его картинах. В толковании этих образов ученые до сих пор расходятся. Исследователи, не считая приверженцев психоанализа, не выходят за рамки изучения культурной среды, в которой творил художник. Основную роль в ней играли еретические и эзотерические движения. Однако все равно нельзя с уверенностью утверждать, что именно эти течения мысли повлияли на творчество мастера.

Так что тайна Босха остается неразгаданной. Мы никогда не узнаем, был ли он еретиком, колдуном, моралистом, выставлявшим напоказ животное начало в человеке, или просто художником, описывавшим свое время. Действительно, бурная жизнь Европы на границе двух эпох — Средневековья и Ренессанса — изобиловала страшными событиями. Достаточно вспомнить массовые публичные казни на площадях Фландрии после мятежа в Генте 1468 года. Реальные сцены не слишком отличались от изображенных на полотнах Босха.

Извлечение камня глупости

Мадрид, «Прадо»

Критики сходятся в том, что это одно из ранних произведений Босха датируется примерно 1475–1480 гг. Картина написана по фольклорным мотивам. В то время существовало поверье: сумасшедшего можно исцелить, если извлечь из его головы камень глупости. Правда, брались за проведение такой операции только шарлатаны. Надпись готическими буквами в верхней и нижней частях полотна гласит: «Мастер, удали камень, меня зовут Лубберт Дас» (это имя означало «простофиля», «слабоумный»). На голове хирурга — перевернутая воронка, символ глупости. Из открытой раны больного виднеется тюльпан, символизирующий деньги (по другой версии — глупую доверчивость), а нож, который разрезает висящую на бедре у пациента сумку, безошибочно указывает на истинную цель операции — извлечь деньги из карманов глупцов.

Существует четыре копии произведения, лучшая хранится в Амстердаме.

Семь смертных грехов

Мадрид, «Прадо»

Полотно (оно датируется около 1475–1480 гг.) принадлежит к числу тех, что Филипп II велел перевезти в свою резиденцию — монастырь Эскориал в 1574 году. Изначально полотно служило столешницей и находилось в спальне короля.

Самый большой круг в центре символизирует Всевидящее око Божье, наблюдающее за грешным человечеством. В его радужке отражается фигура Христа, благословляющего на добрые дела. На роговице изображено семь смертных грехов. Четыре круга по углам от центрального символизируют смерть и Страшный суд (вверху), ад и рай (внизу).

Брак в Кане

Роттердам, музей Бойманса ван Бёнингена

Картина (1475–1480 гг.) не сохранилась в первозданном виде: от нее были отрезаны два верхних угловых сегмента, в XVI веке сделан ряд живописных добавлений.

На этом полотне появляются первые «дьявольские» элементы, характерные для произведений Босха: блюда, исторгающие пламя, демоны, совы, волынка (символ сексуальности), маг и загадочный маленький человечек, который, похоже, собирается приступить к какой-то странной церемонии. Смысл композиции заключается именно в противопоставлении этого персонажа и Христа, молящегося в одиночестве, то есть религии и оккультизма.

Фокусник

Сен-Жермен-ан-Лэ, Городской музей

Это произведение (1475–1480 гг.) тоже относится к фольклорному циклу Босха и осуждает человеческое легковерие. Действительно, пока фокусник-шарлатан показывает свои обычные трюки, его сообщник вытаскивает кошелек у простака, который, открыв рот, смотрит на происходящее.

Существует множество копий картины.

Я пропустил карточки, описывавшие картины «Христос и блудница», «Концерт в яйце», «Богоявление», «Распятие», «Ессе homo», «Иисус среди книжников», «Аллегория чревоугодия и любострастия», «Смерть скряги», «Несение креста», «Триптих Святой Либераты», «Потоп». Потом пробежал глазами информацию о «Корабле дураков» и «Возе сена». Эти произведения были мне уже известны.

А вот «Видения потустороннего мира» я увидел впервые, К каждой карточке прилагалась репродукция картины (я понятия не имел, как Ребекке удалось в такой короткий срок собрать все эти материалы). Меня поразило изображение туннеля, из которого исходил ослепительный свет, заливающий фигуры, в том числе крылатые. Я прочел карточку.

Видения потустороннего мира

Венеция, Дворец дожей

Четыре доски должны были составлять створки двух триптихов. Это картины «Земной рай», «Восхождение в эмпирей», «Низвержение грешников» и «Ад» (около 1500–1504 гг.).

Наибольшее впечатление производит, несомненно, «Восхождение в эмпирей». Центр картины — туннель цилиндрической формы, образованный концентрическими полосами. Через него души, заслужившие вечное блаженство, попадают в рай в сопровождении ангелов-хранителей. Из глубины цилиндра льется божественный свет, к нему и тянутся души. Считается, что эти образы были навеяны Босху сочинением мистика Рейсбрука (1293–1381), чье учение стало основой религиозного движения Братьев Общей жизни и оказало влияние на Братство Богоматери, в котором состоял художник.

Я пролистал папку в поисках информации о триптихе «Сад земных наслаждений», но ничего не нашел. Пожалуй, это главная работа Босха, и именно о ней идет речь в рукописи. Ребекка не могла забыть о ней. Наверное, завтра у меня на столе окажется папка, полностью посвященная этому полотну.

Босх с его картинами мне уже поднадоел, но я хотел еще кое-что проверить. Я вспомнил, что в рукописи упоминается демоническая фигура, изображенная на триптихе «Воз сена». Чудовище с носом в виде трубы и павлиньим хвостом, так сказала Алейт ван дер Меервенне, если я не ошибаюсь.

Фигура обнаружилась в центральной части триптиха. B карточке говорилось, что павлиний хвост демонического существа означает тщеславие, в то время как вся картина является аллегорией человеческой жадности. Действительно, согласно фламандской пословице, мир — это воз сена, и каждый старается ухватить с него, сколько может. Босх изобразил безумную толпу, мятущуюся вокруг воза в попытках урвать немного сена. В карточке также значилось, что многочисленные священники и монахи, которые жестоко дерутся за свою долю наравне со всеми прочими, символизируют развращенность и продажность духовенства, против которых выступали Братья Общей жизни.

Ну вот, опять. Надо бы попросить Ребекку раздобыть дополнительные сведения. В эпоху Босха в изобилии процветали мистики, эзотерические секты и всевозможные братства — так может, стоит заняться ими и составить что-то вроде описи всех фанатиков, живших в те времена?

Тихонько вздохнув, я отложил в сторону папку и решил отправиться домой. Буквально на пороге меня остановил агент. Гомеопатические препараты, найденные в комнате Джули Бонем, прошли экспертизу.

Простуда, кашель, температура, кожная сыпь, головная боль. Обычные легкие недомогания. Однако одно лекарство меня удивило. Это был препарат на основе «Цветов Баха». Мне было знакомо это снадобье: Бренда — его яростная поклонница. Насколько я знаю, разные виды этого лекарства предназначались для лечения эмоциональных расстройств. Тот препарат, которым пользовалась Джули Бонем, согласно рапорту агента, применялся против женских сексуальных нарушений. Чрезмерная пассивность, боязнь сексуального контакта, фригидность. Кроме того, повышает чувственность.

Значит, Джули Бонем была фригидна? Я отказывался в это поверить. А как же приключения в Национальной галерее? Разве что ее подвиги явились результатом воздействия «Цветов Баха». Я веселился от души.

Ночью мне приснилась Ребекка. Она была одета укротительницей, в корсаже из черной кожи, с открытыми ягодицами, в сапогах на шпильках. Она размахивала хлыстом, а я, прикованный наручниками к изголовью кровати, смотрел на нее в страхе. Но от этого мое желание не становилось меньше.

Когда на следующий день Ребекка села напротив меня, чтобы рассказать о своей интернет-беседе с Тау накануне вечером, мне стоило большого труда отогнать от себя этот волнующий образ из сна.

— Значит, он говорил с вами об Адаме, — произнес я, пока красотка в черном корсаже накладывалась на сидящую передо мной напарницу в безразмерных брюках и рубашке.

— Он сказал, что Адам ждет только Еву, — промолвила она с гримасой отвращения. — И что все готово к их встрече в земном раю.

— В каком раю?

Мне казалось, что на картинах Босха их существует несколько.

— Вы никогда не слушаете! — раздраженно заметила она, и я остолбенел. Впервые на моих глазах эта ледышка выходила из себя. В чем же дело? Она всегда вела себя холодно и сдержанно. Я пригляделся к Ребекке внимательнее. Она была бледна, под глазами появились круги. Результат ночных переговоров с Тау? — Простите, — пробормотала Ребекка, избегая моего взгляда. — Я ведь вчера уже говорила вам: живая картина будет поставлена по «Саду земных наслаждений». Так что речь идет об изображенном там рае.

Верно. Совсем забыл об этом.

— Тау сказал еще кое-что, — продолжила она глухо. — «Все готово в „Доме любви“».

Я прямо-таки подскочил на стуле.

— Так и сказал? — повторил я как дурак.

Ребекка кивнула и взглянула на меня с тревогой. Теперь я понял, что ее беспокоит. Я вдруг тоже разволновался. И очень сильно.

— Тау знаком с Яном Хасельхоффом! — воскликнул я, сам себе не веря.

Ребекка испустила протяжный вздох.

— Значит, вы тоже считаете, что «Дом любви», упомянутый Тау, не совпадение.

— Если только это не пароль новой салонной игры, о которой мы не знаем, я сказал бы, что это не совпадение.

Я достал из ящика шифрованное электронное письмо Яна Хасельхоффа.

— Вот доказательство того, что Хасельхофф и Тау поддерживают контакт. «Huis der liefde» переводится как «Дом любви», если я правильно помню. Так что фраза Тау по крайней мере подозрительна. Вам удалось установить его местонахождение?

— Я пока еще не уверена на сто процентов, но он скорее всего в Лондоне.

Тем временем у меня уже появилась одна теория. Возможно, Тау завербовал по Интернету и Джуди Бонем. Ее мать сказала, что девушка много времени проводила в Сети. Тау подцепил ее в чате, посвященном Босху. Быть может, девушка увлекалась искусством и ходила в Национальную галерею не только для того, чтобы трахаться. Джули была блондинкой с длинными волосами и внешностью, прекрасно подходившей для того, чтобы изображать Еву. Тау наверняка решил, что она идеальна для участия в живой картине. Кроме того, по его словам, они только что потеряли потрясающую Еву. Мы должны найти Тау. Может статься, Джули Бонем покинула Савойю и приехала в Англию именно для того, чтобы встретиться с ним. А потом что-то пошло не так, и он ее убил.

Однако в эту картину не укладывалось еще кое-что. Джули до того, как ее убили, постриглась и перекрасила волосы в черный цвет. Зачем, если ей предстояло изображать Еву? Ноутбук Джули оказался девственно чист. В нем ничего не было, кроме рукописи. И вероятно, там никогда ничего больше и не хранилось. Каким же компьютером она пользовалась, чтобы выходить в Интернет? И куда он делся? В замке Шару нашли только ноутбук. И еще: почему «Дом любви» упоминается в письмах Хасельхоффа? Может быть, именно он поддерживал связь с Тау? И где сейчас наш голландец? Почему он исчез?

Я снова вернулся к гипотезе, согласно которой именно Ян Хасельхофф был убийцей. Джули Бонем приехала в Англию, чтобы увидеться с ним. По какой-то причине, догадаться о которой я пока не мог, они поссорились, и Хасельхофф ее убил. Более того. Не исключено, что он и есть таинственный Тау. Судя по тому, что нам известно о молодом человеке, ему вполне мог прийти в голову такой странный замысел, как живая картина.

— Я не думаю, что Ян Хасельхофф — это Тау, — проговорила Ребекка, когда я изложил ей свои подозрения. — Напротив, я считаю, что он — идеальный Адам.

Я снова подскочил на стуле. Торопливо достал из ящика папку с карточками и стал искать среди них «Сад земных наслаждений». Потом вспомнил, что информации о картине там нет, и спросил почему.

— Я только что обнаружила исследование одного немецкого ученого, в котором содержится оригинальная трактовка картины, — объяснила Ребекка. — Мне кажется, оно также могло стать источником рукописи, потому что в этих произведениях есть масса общих моментов. Как только дочитаю работу, составлю для вас отчет. — Она открыла портфель, лежавший у нее на коленях, достала оттуда фотографию и протянула мне: — Это левая створка триптиха. На ней запечатлены Адам и Ева в земном раю.

Я тут же узнал изображение с открытки, найденной в книге Джули Бонем. Потом стал внимательно рассматривать Адама.

— У него рыжие волосы и заостренный нос, — проговорил я наконец. — А Хасельхофф — блондин, пухлый, как херувим.

Ребекка фыркнула:

— Я имела в виду, что Хасельхофф красив, как и положено Адаму.

Не путает ли она Адама с Адонисом? Выяснять я не стал. Возможно, она права. Тау пригласил и Яна, и Джули участвовать в своей проклятой живой картине. Если все обстоит именно так, значит, Тау избавился и от Яна Хасельхоффа. Почему? Я не находил причины для столь жестокого двойного убийства. Разве что, коль скоро мы имеем дело с сектой, оно было ритуальное — обоих принесли в жертву какому-нибудь божеству. Поэтому жизненно необходимо было узнать побольше об эзотерических течениях, господствовавших в эпоху Босха.

Ребекка словно прочла мои мысли. Прежде чем вернуться к себе в кабинет, она достала из портфеля еще одну папку, озаглавленную «Эзотерика, мистицизм и оккультизм во времена Босха». Я тут же с большим интересом прочел:

«Европа в конце XV века представляла собой средоточие предрассудков, ересей, оккультизма и мистицизма. Из города в город странствовали бродячие пророки, и их впечатляющие проповеди с красочными описаниями чудовищных существ и адских мук приводили верующих в ужас. Например, эхо речей Алена де ла Роша[8] звучало во Фландрии и задолго после его смерти, случившейся в 1475 году.

Доктрина Иоанна Рейсбрука (XIV век) легла в основу религиозного движения Братьев Общей жизни, основанного одним из учеников мистика. В Хертогенбосе у иеронимитов, как называли себя в этом городе члены братства, было 115 общин и два университета. Один из них посещал сам Эразм Роттердамский. Братья проповедовали новую идею религиозной жизни: с одной стороны, они осуждали еретические секты, с другой — боролись против продажности и развращенности духовенства.

Эта доктрина повлияла на Братство Богоматери, к которому принадлежал Босх. Изначально оно было посвящено главным образом культу Девы Марии. Потом, благодаря влиянию Братьев Общей жизни, начало заниматься благотворительностью и организацией религиозных празднеств.

Одним из самых активных еретических движений была секта homines intelligentiae.[9] Она возникла на основе тайной ереси Братьев и Сестер Свободного Духа, или адамитов, которая ШИ явилась еще в XIII веке, а с начала XVвека распространилась на территории Фландрии и Германии. Последователи движения считали, что являются воплощением Святого Духа и уже на Земле живут в состоянии райского блаженства. Они объединялись в эзотерические общества, принимали к себе мирян обоих полов. Распространению ереси особенно способствовали бегинки,[10] за что и заслужили осуждение Вьеннского Собора 1311 г.

Homines intelligentiae являлись радикальной фракцией Братства Свободного Духа, считавших себя детьми прародителя рода человеческого. Первое движение, чтившее культ Адама, появилось тысячелетием раньше. Согласно некоторым источникам эпохи, адамиты первых веков христианства, мужчины и женщины, собирались в пещерах и совершали свои обряды обнаженными. Но никаких сведений о связи этого движения с одноименной средневековой сектой нет. Еще Блаженный Августин осуждал его.

В хронике одного аббата из Каринтии, одного из княжеств Священной Римской империи, сообщается, что в 1326 году в Кельне существовала секта, в которую входили мужчины и женщины. Они встречались по ночам нагими, чтобы служить мессу, после чего совокуплялись.

Адамиты получили очень широкое распространение в Нидерландах. Их идеологию можно почерпнуть из документов процесса в Камбре 1411 года, на котором допрашивали одного из учеников братства; Эгидиуса Кантора. Его обвиняли в том, что он придерживается следующих убеждений: человечеству уготовано спасение; добро и зло находятся в руках Господа; подавление греха хуже самого греха; ада и воскрешения плоти не существует; священники бесполезны, а женщина, лишенная девственности, живущая без мужа и не имеющая средств к существованию, столь же непорочна, как и дева.

У приверженцев культа Адама — они считали прародителя источником божественного откровения наравне с Христом — была также особая концепция рая, связанная с духовной эротикой. Они верили в то, что телесное совокупление является путем к достижению райского блаженства».

9

Алейт

Хертогенбос, январь 1504 года

Участвовал ли Йероен в собраниях адамитов? Этот вопрос мучил Алейт уже несколько месяцев. Вероятно, ему суждено было остаться без ответа: если бы она задала его мужу, ей бы пришлось признаться ему в том, что она про себя называла своим безумием. На вопрос Алейт мог ответить еще один человек, но она считала его сатаной и старалась держаться от него подальше.

Она не видела еврея с того июльского дня, когда они встретились на репетиции празднества. Избегать его все эти месяцы было непросто: Великий Магистр часто приходил в мастерскую посмотреть на новую картину, над которой работал муж.

Алейт держалась подальше и от картины. Обычно она следила за работой Йероена, приходила в мастерскую, обсуждала с ним планы и заказчиков. Однако на этот раз, под предлогом того, что ее пугает выбранный мужем сюжет, Алейт удалось уклониться от посещений. Правая створка триптиха, заказанного евреем, изображала ад, и все, кто ее видел, признавали, что мастер запечатлел там сцены ужасающие.

Йероен уже несколько раз приглашал жену в мастерскую, но она все откладывала свой приход, говоря, что предпочла бы увидеть уже готовое полотно.

Теперь оно было окончено, и у Алейт не осталось отговорок.

В тот день, незадолго до обеда, ей предстояло пересечь рыночную площадь и войти в мастерскую, где Йероен ждал, чтобы показать ей «Музыкальный ад», прежде чем отдать его заказчику. Алейт не знала, почему полотно так называется, и, откровенно говоря, совсем не хотела знать. Единственное, что ее заботило, — это поскорее покончить с посещением, чтобы картина навсегда исчезла из ее жизни.

Она пожелала, чтобы ее сопровождала Агнес. Присутствие девушки придавало Алейт уверенности. Компаньонка согласилась. Она всегда с радостью ходила в мастерскую, ей нравились беспорядок, запах красок, веселье юных подмастерьев, постоянный круговорот клиентов.

Ровно в одиннадцать они переступили порог мастерской, Йероен встретил их и провел в свою студию. Алейт опасалась, что еврей тоже явится, и потому ступала словно по раскаленным углям. Она осторожно оглядела комнату и, убедившись, что она пуста, вздохнула с облегчением: казалось, самая большая опасность ей больше не угрожала. Теперь Алейт предстояло лишь посмотреть на картину и высказать свое мнение, Йероен непременно хотел его услышать.

«Музыкальный ад» стоял на мольберте. Как и левая створка триптиха, в ширину он составлял меньше метра, а в высоту — более двух. На первый взгляд запечатленное на полотне показалось Алейт нелепостью, начисто лишенной смысла.

В центре картины в двух лодках одновременно стояло чудовище, вместо ног у него были стволы деревьев. Телом ему служила огромная пустая скорлупа, внутри которой поместилась таверна, там сидели трое посетителей, и хозяйка наливала им вино. На голове монстра стояло блюдо, на нем лежала гигантская волынка огненно-розового цвета, рядом расположились пары любовников в сомнительных позах.

Алейт заметила, что видневшемуся из-под блюда лицу чудовища художник придал черты еврея и его напряженный, вызывающий тревогу взгляд. Она постаралась не обращать внимания на эти детали и вновь сосредоточилась на картине.

Над чудовищем располагались два огромных уха, проткнутых ножом и пронзенных стрелой, на заднем плане виднелся пылающий город, по дороге двигались шеренги воинов. Ниже чудовища были изображены три гигантских инструмента: лира, что-то вроде арфо-лютни и бомбарда, — а вокруг них двигались множество грешников, мучающихся от звуков трубы и барабанного боя.

Еще ниже какой-то человек лежал на земле за перевернутым игровым столом. Демон с головой мыши терзал зубами его горло. В сердце человека был вонзен меч, а в правую руку воткнута свеча в канделябре. С противоположной стороны стола барахтались другие игроки, и среди них женщина с большой игральной костью на голове.

Алейт сразу же узнала черты Катарины и содрогнулась от ревности. Девушка позировала для ее мужа почти месяц, с августа по сентябрь. Они часами сидели, закрывшись в мастерской. Неужели все это время он потратил на одну-единственную фигуру? Если только еще одна женщина, лежавшая на земле недалеко от опрокинутого стола, не списана с Катарины.

Алейт подошла ближе, чтобы получше рассмотреть. Сходство неоспоримо. Женщина рассматривала свое отражение в зеркале и рожу дьявола рядом с ним. «Если Йероен хотел изобразить тщеславие, он правильно сделал, выбрав Катарину в качестве модели, — подумала Алейт со злостью, — ведь это и есть ее истинная сущность». Хорошенько приглядевшись, она заметила, что зеркало, в которое смотрелась женщина, не что иное, как зад демона. Увидев отражение дьявола рядом со своим, героиня лишилась чувств, а демон тем временем схватил ее, и жаба прыгнула ей между грудей.

Эта фигура, в отличие от девушки с костью на голове, была точной копией Евы из «Земного рая». Однако здесь она выглядела расстроенной, отчаявшейся.

На высоком трехногом троне над нею восседало чудовище с головой птицы, ноги его были засунуты в кувшины. Монстр глотал музыкантов, сгрудившихся вокруг трех гигантских инструментов, чтобы потом извергнуть их из себя в овальную клоаку.

Алейт почувствовала отвращение и обернулась к мужу.

— Ну что? — спросил он, видя, что жена не произносит ни слова.

Она какое-то время колебалась, наконец промолвила:

— Впечатляет. — И снова посмотрела на картину.

Агнес тоже рассматривала полотно с большим интересом.

— Я не могу прочитать ноты, — сказала она, указывая на нотную тетрадь, лежавшую возле арфо-лютни. Страницы лежали вверх ногами, словно обращенные к воображаемым музыкантам, которые должны были играть на гигантском инструменте.

— Это дуэт, — объяснил Йероен. — Для мужского и женского голосов, которые сливаются в единой музыкальной фразе.

— Et erunt duo in carne una, — произнес кто-то за их спинами.

Алейт затрепетала, узнав голос еврея. Йероен и Агнес повернулись, чтобы поприветствовать его.

— Я пришел за картиной, — сказал он. — Нужно лично проследить за тем, чтобы она прибыла ко мне домой в целости и сохранности.

Теперь и Алейт пришлось обернуться. Стараясь избегать черных, как бездна преисподней, глаз еврея, она холодно поздоровалась. Муж посмотрел на нее с недоумением, и даже Агнес, казалось, удивило ее поведение. Только сам Великий Магистр будто не придал ему значения.

— Это брачная музыка адамитов, — проговорил он, обращаясь к Агнес. И продолжил, пристально глядя ей в глаза: — Инструмент, на котором ее исполняют, тоже представляет собой союз звуков. Лютня символизирует женщину, арфа — мужчину, соединенных в божественном дуэте.

Алейт вспыхнула, услышав эти слова. Они пробудили в ней горькие воспоминания. И страшное подозрение: еврей намерен соблазнить также и Агнес.

Та не сводила глаз с гостя. Госпожа хорошо ее знала и поняла, что компаньонка очарована. Для женщины бедной и некрасивой, которой суждено остаться старой девой, внимание учтивого и привлекательного мужчины опаснее яда, потому что питает ложные надежды. Алейт же не хотела, чтобы Агнес строила иллюзии, а потом страдала, когда они разлетятся вдребезги. Нужно было непременно защитить девушку от угрожающего ей демона.

Но голос внутри Алейт спрашивал: действительно ли она хочет вмешаться ради блага Агнес, или ее толкает на это ревность? Она отогнала коварную мысль и прислушалась к разговору.

— Какие странные покрывала на монахинях, — сказала Агнес, обращая внимание присутствующих на сцену, изображенную рядом с троном, на котором восседал попиратель музыкантов.

Там, на кровати с красными драпировками, лежал человек, а позади притаились несколько монахинь. Головы их были покрыты митрами, украшенными полумесяцами.

— Это жрицы Ваала, — объяснил еврей, вызвав тем самым удивление Агнес. — Они входят в одну из тех ужасных сект, что посвящают себя оргиастическим культам.

Алейт пришла в негодование, услышав, как он осуждает похоть других. Этот лицемер, исповедующий доктрину, согласно которой телесное удовольствие стоит в центре всего! Она готова была испепелить его взглядом, но сдержалась и вместо этого стала наблюдать за реакцией мужа. Если ему известно, что происходит на собраниях адамитов, быть может, он тоже возмутится. Однако Йероен остался спокоен.

— Поэтому они и в аду, — заметила Агнес.

Еврей повернулся и посмотрел на нее.

— Разумеется. С оргиастическими сектами следует бороться, их нужно искоренить, поскольку они оскверняют учение Братьев Свободного Духа.

В этот миг в разговор вмешался Йероен, но то, что он сказал, заставило Алейт застыть от изумления.

— Отвратительные ритуалы этих адских сект часто путают с обрядами Братьев и Сестер Свободного Духа. Однако последние соблюдают безупречную моральную чистоту и стоят вне всяких подозрений.

Алейт, хорошо знавшая мужа, поняла, что он говорит искренне. Значит, он действительно уверен в том, что рассказы об адамитах — всего лишь презренная клевета.

Агнес и еврей продолжали обмениваться впечатлениями от картины. Между ними словно установилось тайное сообщничество. Он говорил, пристально глядя ей в глаза, она жадно слушала, полностью захваченная беседой. Щеки девушки разрумянились, глаза заблестели от волнения.

Алейт задыхалась от ревности, словно от удара кулаком под дых. Ей невыносимо было видеть, как еврей обольщает Агнес. Поведение компаньонки говорило само за себя. Даже слепой понял бы, что ей приятно внимание этого мужчины.

Ревность не мешала Алейт замечать, что муж наблюдает за ней. От него не ускользнуло то, что еврей полностью игнорирует его жену, и, быть может, он спрашивал себя о причинах такого обращения. Но за Агнес и евреем Йероен следил с удовольствием. Казалось, ему было приятно возникшее между ними взаимопонимание, и Алейт это злило.

Вот уже какое-то время между супругами во многом не было прежнего согласия. Поездка в Венецию изменила Йероена, он стал более рассеянным, чем обычно, постоянно замыкался в своем мире, куда не было доступа никому, кроме Великого Магистра. Путешествие мужа в Венецию изменило и Алейт, его отсутствие толкнуло ее на то, чтобы искать поддержки человека, который оказался дьяволом во плоти. Если бы только она могла вернуть время вспять и перечеркнуть ту ночь, проведенную с евреем, забыть те странные желания, что он в ней пробудил. Но это было невозможно, и Алейт приходилось жить, терзаясь неотступными муками совести.

Однако опыт научил ее, что все проходит, даже самое невыносимое страдание. Стало быть, это только вопрос времени и когда-нибудь в душе ее снова наступит мир, Алейт станет прежней спокойной женщиной средних лет, благодарной милостивому Господу за то, что он так много дал ей: достаток, преданного мужа, уважение земляков.

Да, боль, которую она испытывает сейчас, вскоре исчезнет без следа. «А пока что всему есть предел», — подумала Алейт, видя, что Агнес и еврей продолжают болтать, словно добрые друзья.

— Агнес, — холодно окликнула она компаньонку, — уже поздно. Пойдем домой.

Девушка растерялась от столь резкого и внезапного приказа, но поспешила исполнить его. Они попрощались и торопливо покинули мастерскую.

Дома Алейт заперлась в своей комнате под предлогом сильной головной боли. Она не стала отчитывать Агнес, боясь, что запрет сделает встречи с евреем еще более желанными для девушки. Лучше просто проследить за тем, чтобы они не виделись. Алейт загрузит компаньонку вышивкой и не будет брать ее с собой на собрания Братства Богоматери. В общем, какое-то время Агнес просидит дома взаперти. Разумеется, все это для ее же блага. Алейт не хотела, чтобы бедной девушке пришлось выстрадать то же, что и ей самой. Под конец она до того убедила саму себя, что даже успокоилась.

Во время ужина вместе Алейт воспрянула телом и душой, остроумно беседовала с мужем и Агнес и даже получила удовольствие, когда та взяла скрипку и сыграла веселую мелодию. Госпожа попросила компаньонку сыграть еще и сама не заметила, как настало время отхода ко сну.

Агнес, зевнув, ушла. Алейт с мужем остались побеседовать еще немного у камина.

— Ты не находишь, что Агнес еще не поздно найти себе мужа? — спросил вдруг Йероен.

От этого вопроса Алейт похолодела.

— Почему ты спрашиваешь? — Тон ее был резок.

Муж странно посмотрел на нее.

— Может быть, я ошибаюсь, но мне показалось, что Великий Магистр проявляет к ней интерес. А она — к нему.

Алейт не сразу нашла что возразить. Она не знала, как подойти к этому вопросу, не возбуждая в муже подозрений.

— Я не считаю, что все обстоит именно так. Агнес легко увлекается. Кроме того, мы уже долго ведем весьма уединенную жизнь. Естественно, Агнес с радостью вступает в беседу, как только попадается человек, готовый ее поддержать.

— Возможно, это справедливо в случае Агнес. Однако Великий Магистр не монах. Он ведет очень насыщенную общественную жизнь, видится с разными людьми, в том числе с представительницами прекрасного пола. Как в таком случае ты объяснишь его неподдельный интерес к Агнес?

— Я никак его не объясню, потому что, честно говоря, ничего подобного не заметила.

Выражение, появившееся на лице Йероена, красноречиво свидетельствовало о том, что он придерживается противоположного мнения.

— Как бы там ни было, — сказал он, вставая, — если все обстоит так, как полагаю я, в этом нет ничего плохого. Он вдовец, она ищет мужа. Нам следует покровительствовать их союзу ради блага обоих.

Алейт едва сдержала крик.

— Помимо того, что Агнес не ищет никакого мужа, — возразила она как можно спокойнее, — есть еще кое-что: она моя компаньонка, я очень к ней привязалась и ни за что на свете не хочу ее потерять. Так что прошу тебя, если ты дорожишь моим счастьем, забудь о своей идее. Лишившись Агнес, я буду очень страдать и не думаю, что тебе захочется это видеть.

Муж кивнул в знак вынужденного согласия, но это не убедило Алейт в том, что он отказался от своего безумного плана.

С того момента жизнь ее превратилась в ад. Она целыми днями шпионила за своей компаньонкой и следила за тем, чтобы муж не взялся устраивать брак, которого так желал.

В январе и феврале сильный мороз помог Алейт удерживать Агнес дома. Девушка безропотно выполняла все работы; по вышиванию, порученные ей госпожой, но она переменилась: говорила мало, перестала смеяться и все чаще подолгу играла на скрипке. Мелодии были столь мрачными, что даже Йероен однажды не выдержал.

— Что случилось с Агнес? — спросил он жену, когда они остались одни.

— Ничего.

— Как это — ничего? Она все время печальна. А теперь еще и почти ничего не ест. Почему бы тебе не поговорить с ней?

— Нынешняя зима — долгая и холодная. Вот увидишь, весной Агнес снова придет в себя, — отрезала Алейт, боясь, что муж предложит нарушить затворничество, в котором они жили в последнее время.

Вот уже два месяца госпожа и ее компаньонка не выходили из дома. Они даже не посещали собраний Братства и вежливо отклоняли все прочие приглашения, ссылаясь то на холод, то на головную боль.

Однако с наступлением Карнавала Алейт потеряла контроль над ситуацией. В город потянулись люди из окрестных сел и деревень, на улицах было весело и шумно, все вокруг, казалось, заразились каким-то радостным безумием. Знатные семьи Хертогенбоса затеяли состязание — кто устроит самое пышное празднество. Йероен настоял, чтобы они пошли на прием к кавалеру ван Баксу.

Агнес тоже пригласили, и Алейт не сумела найти убедительной причины, чтобы помешать девушке сопровождать их. Когда они прибыли, в огромном зале уже было полно народу, поэтому Алейт не удалось определить, присутствует ли среди гостей человек, которого она боялась больше всех на свете. Она велела Агнес держаться рядом и остановилась в уголке, рассматривая толпу. Но от общей суматохи у нее вскоре разболелась голова, в горле пересохло, и Алейт, не подумав, попросила Агнес принести ей воды.

Это стало роковой ошибкой. Девушка пропала в толпе и не возвращалась. К Алейт подошли знакомые почтенные дамы и завязали с ней беседу, помешав пуститься на поиски беглянки. Освободившись от их общества, она бросилась в толпу, чтобы найти Агнес. Однако той нигде не было видно.

Вне себя от ярости, Алейт уже собиралась предупредить мужа, как вдруг девушка появилась. Разумеется, воды она не принесла. Щеки Агнес горели, волосы были растрепаны, словно кто-то ее жарко целовал.

— Где ты была? — спросила Алейт гневно. — Я просила тебя принести мне чего-нибудь попить.

Агнес открыла было рот, чтобы ответить, но госпожа сказала, что они немедленно возвращаются домой, и повернулась к ней спиной.

Йероена не обрадовало ее решение, но он, как всегда, ничего не возразил и отправился прощаться с гостями. Алейт следила за мужем взглядом, и вдруг сердце упало: он приближался к ней в обществе еврея.

— Великий Магистр тоже покидает праздник, — весело сообщил муж, и от нового приступа ярости кровь у Алейт прилила к голове.

Еврей поприветствовал ее с холодной учтивостью, затем широко улыбнулся Агнес, и девушка просияла. Они обменялись многозначительными взглядами.

Чтобы не взорваться от бешенства, Алейт поспешила покинуть дом кавалера ван Бакса.

Когда они вышли на улицу, Йероен произнес:

— Через несколько дней я начну новую картину.

— Мне хотелось бы увидеть ваши наброски, — промолвил еврей, снова бросая взгляд на Агнес.

Алейт вмешалась, заявив, что на улице слишком холодно, чтобы продолжать беседу. Ее тон был так резок, что еврея попросил прощения за доставленное неудобство и немедленно раскланялся.

Когда они вернулись домой, Йероен не сказал ей ни слова. Это было наказание за то, что она вела себя так невежливо с Великим Магистром. Но Алейт было все равно. Ее слишком сильно взволновало то, что она прочла во взгляде Агнес, обращенном на еврея. Девушка влюбилась в него по уши. Трудно будет убедить ее в том, что этот человек — сам дьявол. А ведь когда Алейт посылала компаньонку за водой, у них была возможность остаться наедине… Нужно что-то делать. Она не позволит Агнес страдать.

На протяжении следующих нескольких дней Алейт довела себя до мучительной головной боли, неутомимо изыскивая способ вырвать свою компаньонку из когтей еврея. Сначала она считала, что лучше всего будет держать девушку дома взаперти, но теперь передумала: веской они переедут в имение Рудекен, в окрестностях Ойрсхота. А Йероен останется в городе работать над уже начатой центральной частью триптиха, заказанного евреем.

Впервые с тех пор, как они поженились, муж открыто отругал Алейт за враждебное отношение к Великому Магистру и за эгоизм, как он это определил, который заставляет ее из страха потерять Агнес заточить девушку в деревне. Но теперь его жена была нечувствительна к каким-либо упрекам и упрямо двигалась вперед в осуществлении своего плана бегства.

В день отъезда в Рудекен пришло известие, что королева Изабелла наконец позволила герцогине Хуане с ребенком вернуться во Фландрию. Герцогство Бургундское вздохнуло с облегчением. Несколько месяцев назад герцог Филипп уже отправил в Испанию посланца с приказом вернуть в Брюссель его жену и сына. Если бы королева Изабелла и дальше препятствовала отъезду дочери, герцог мог счесть свою супругу пленницей в чужой стране, со всеми вытекающими последствиями.

Алейт тоже вздохнула с облегчением: теперь герцог Филипп снова займется своей коллекцией картин. А она уже давно страстно надеялась увидеть столь высокую персону среди заказчиков мужа.

10

Когда я засыпал, голова моя была полна мрачными образами «Музыкального ада» Босха. И все утро настроение у меня было отличное. Совсем скоро мне предстояло снова увидеть Лору Кисс. Бреясь, я гадал, как там поживает мой смокинг. В последнее время я редко его надевал. И чтобы не рисковать, все-таки решил отвезти его в прачечную. Пусть его там приведут в чувство.

По прибытии в участок мое хорошее настроение быстренько улетучилось. Ребекка сообщила, что Тау попросил ее о встрече.

Он заявил, что считает себя реинкарнацией Великого Магистра Братства Свободного Духа. И подобно тому, как его предшественник пятьсот лет назад вел руку Босха, пока тот писал «Сад земных наслаждений», теперь Тау намерен руководить своими учениками, чтобы посредством живой картины воскресить великое полотно. Так снова свершится чудо алхимии любви: соединяясь, любовники достигнут рая и божественного совершенства. Ребекке предложили присоединиться к неоадамитам и испытать высшую форму экстаза.

Мне было очень любопытно узнать, что же она ответила Тау. Но сначала я спросил, какое отношение все это имеет к живой картине по «Земному раю» и, следовательно, к Еве.

— Кажется, произошло недоразумение. Они хотят изобразить не левую створку триптиха, «Земной рай», а центральную часть, «Сад земных наслаждений». — Ребекка достала из портфеля толстую книгу, открыла ее в том месте, где лежала закладка, и протянула мне.

Я долго изучал красочную иллюстрацию, занимавшую целый разворот, и мне не сразу удалось ухватить смысл. К стыду своему, должен отметить: плохо, если одержимый сексом человек не сразу узнает оргию. Приглядевшись, я увидел сотни мужских и женских тел в самых фантастически эротических позах.

— Это и есть «Сад земных наслаждений», — произнесла Ребекка.

Разумеется, картина была мне знакома, но почему-то эти образы стерлись из памяти.

— Здесь нужны сотни человек, — сказал я, указывая на фигуры. — Да еще озерца и странные архитектурные сооружения на заднем плане. Мне кажется, это сумасшедшая затея.

Ребекка не ответила.

— Но зачем им все это? — продолжил я. — Какой смысл имеет для них картина?

Она снова открыла портфель и протянула мне еще один листок.

И вот что там было написано:

«Триптих „Сад земных наслаждений“, ныне хранящийся в музее „Прадо“ (Мадрид) — самое знаменитое произведение Босха. Эксперты датируют его примерно 1503–1504 годами. В закрытом положении створки представляют собой мир на третий день Творения внутри хрустального шара, символа хрупкости Вселенной. Вверху через обе створки протянулась цитата из Библии: „Ipse dixit et facta sunt, Ipse mandavit et create sunt“».

Я прервал чтение.

— Это же те фразы, что были в компьютере Хасельхоффа! — воскликнул я.

— «Он повелел, и сотворилось». Псалтырь, псалом 148, стих 5, — уточнила Ребекка. — Еще одно доказательство того, что Тау и Хасельхофф поддерживали связь.

Я кивнул и снова погрузился в чтение.

«В раскрытом состоянии триптих представляет: левая створка („Земной рай“) — сотворение Евы; центральная часть („Сад земных наслаждений“) — плотские грехи; правая створка („Музыкальный ад“) — наказание. Триптих, называемый также „Картиной с клубникой“ или „Похотью“, снискал огромную популярность и получил множество противоречивый толкований. По мнению некоторых ученых, полотно представляет собой предостережение от плотских грехов и напоминание о каре, которая за них последует. Кроме того, посредством содержащихся в картине символов художник порицает алхимию, считавшуюся лженаукой, которая наравне с похотью ведет к вечным мукам.

Другие исследователи использовали психоанализ для объяснения эротической символики: Босх якобы запечатлел на своем полотне самые темные побуждения, движущие человеческим подсознанием. И во время работы он будто бы пользовался теорией снов Макробия, изложенной последним в его комментариях к „Сну Сципиона Африканского“ Цицерона, и сонниками конца XV века.

Третьи не предлагают никакой определенной интерпретации. С их точки зрения, единственный смысл произведения — в удовольствии от его созерцания. То есть функция его исключительно эстетическая. При этом картина и была задумана так, чтобы зритель верил в заложенное в нее тайное значение и искал его.

Наконец, единственный голос, выбивающийся из общего хора, принадлежит Вильгельму Френгеру. В своей работе он заявил, что полотно было заказано Босху Великим Магистром Братства Свободного Духа, чтобы изобразить рай адамитов».

— Значит, Тау, утверждая, что он является реинкарнацией Великого Магистра, хочет в подражание ему создать собственную версию «Сада земных наслаждений», — проговорил я. — А кто такой Вильгельм Френгер?

Ребекка вздохнула.

— Я ведь говорила вам о немце, авторе оригинального исследования о творчестве Босха, помните? — Она взглянула на меня так, словно я был впавшим в детство стариком, который вечно все забывает.

Я тут же вскипел.

— Это все, сержант Уэнстон? — бросил я, возвращая ей листок.

— Нет. Есть еще вот это, — ответила она и положила на стол новый.

«Язык символов Босха», — прочел я, слушая, как звонит телефон. Это была Дженнифер Логан.

— Николас, — сказала она медоточивым голосом, — наконец-то я тебя застала. Вот уже несколько дней пытаюсь с тобой связаться. В участке мне все время говорят, что тебя нет на месте. Я даже подумала, что ты нарочно от меня прячешься.

«И правильно подумала», — ухмыльнулся я. Выяснив, когда назначен прием в галерее Уайтчепел, я попросил оператора не соединять меня с Логан. Запрет был снят этим утром.

— Я нашла приглашение, — продолжила она. — Прием сегодня в девять часов вечера. Надеюсь, ты свободен. — В голосе Логан звучали нотки беспокойства, словно она боялась, что я откажусь пойти.

Я решил отомстить. Хотела, чтобы за ней побегали, — пусть получает по заслугам.

— Сегодня вечером? — повторил я сокрушенно. — Боюсь, я не смогу пойти.

— О, Николас! — проронила она разочарованно. — Мне казалось, для тебя это так важно.

— Но ведь ты не звонила, — продолжал лицемерить я.

— Неправда. Я звонила много раз, но тебя все время не было на месте. Вот если бы ты оставил номер своего сотовой го, не было бы никаких проблем.

Да я лучше умру! Она уже давно пыталась заполучить мой номер, но уж лучше жить вообще без мобильника, лишь бы не болтать по нему с Логан.

— Послушай, Дженнифер. — Я уже начинал злиться. — Сделаем так: если я смогу пойти, то позвоню тебе часов в восемь. Если нет — значит, как-нибудь в следующий раз.

Журналистка продиктовала мне свой домашний номер, который я уже раз шесть выбрасывал, и я быстренько с ней распрощался.

Ребекка смотрела на меня с явной неприязнью. Я отлично знал, о чем она думает: я — обыкновенный сукин сын, сначала флиртовал с женщиной, а потом заскучал, послал ее куда подальше без всяких объяснений. И была права. Я именно такой и есть. Быстро устаю от женщин. Но в случае с Дженнифер Логан все обстояло иначе: у нас вообще ничего не было.

Я отодвинул в сторону «Язык символов Босха» и сказал:

— Как вы посмотрите на то, чтобы встретиться с Тау, сержант?

Ребекка взглянула на меня негодующе. Ясно было, при ее-то упорстве, что она ждет не дождется этой встречи. Холодные лавандовые глаза моего сержанта, казалось, говорили: «Вот увидишь, я ему покажу!»

Именно этого я и боялся. Вдруг Тау пронюхает о том, кто скрывается под маской его интернет-знакомой? Ребекке нужно было забыть о своей мрачной решимости состроить из себя нежную девочку с длинными белокурыми волосами, жаждущую воплотить образ Евы.

Мне внезапно вспомнилась одна деталь, которая никак не вписывалась в общую картину.

— Если они собираются поставить центральную часть «Сада земных наслаждений», то почему Тау ищет Еву?

Ребекка снова взяла книгу с репродукцией полотна и показала мне пару, заключенную в чем-то вроде ампулы, в левой нижней части картины, и объяснила:

— Посмотрите внимательнее, она похожа на Еву из «Земного рая».

Я не был уверен, что правильно понял.

— Сержант Уэнстон, вы хотите сказать, что Тау намерен поместить вас голой в ампулу?

— Подозреваю, что дело обстоит именно так, сэр.

Потрясающе. Если Тау удастся осуществить свой план, он заработает мое восхищение на веки вечные. Фригидная Ребекка, которая голышом сидит в стеклянном шаре с мужчиной, позволяет ему ласкать свой живот, сладострастно поглаживая его бедро… Я не мог в это поверить. И, стараясь скрыть изумление, стал рассматривать картину.

Рядом с ампулой расположился акробат, иначе и не назовешь, потому что он делал стойку в пруду, а меж его раздвинутых ног виднелся какой-то плод, внутри которого сидела птица. Вторая птица устроилась на длинном шипе, торчащем из плода. По берегу пруда человек нес на плечах мидию, в которой лежали любовники. Еще дальше находились двое мужчин: один стоял в недвусмысленной позе, а другой хлестал его кнутом по ягодицам и собирал цветы, выходившие у него из ануса. И то была далеко не единственная непристойная сцена на картине.

— Ну, вам еще повезло, сержант, — сказал я наконец. — Вам не придется скакать, купаться в болоте или изгибаться в смелых позах, не описанных даже в Камасутре. — Хотел пошутить, но забыл, что у Ребекки нет чувства юмора.

— Так вы позволите мне встретиться с Тау, сэр? — проговорила она ненавистным мне металлическим голосом, сделав ударение на слове «сэр».

Я какое-то время размышлял. Если они встретятся в каком-нибудь публичном месте и вокруг будет полно агентов в штатском, готовых вмешаться при первых признаках опасности, риск практически сводится к нулю. Так что я велел Ребекке устроить все как можно скорее.

— Вы арестуете его? — спросила она.

Я покачал головой. Нет, сначала я хотел заполучить в руки всю секту, и Ребекка послужит отличной приманкой. Она присоединится к Тау и его ученикам, чтобы выяснить, почему убили Джули Бонем, а может, и Яна Хасельхоффа. Если понадобится, Ребекка останется с ними до самой постановки живой картины.

Однако я не стал раскрывать ей своих намерений. Она вышла, и я взял в руки лист, озаглавленный «Язык символов Босха».

«Ученые сходятся в том, что в своих произведениях Босх использовал многочисленные эзотерические символы. Не однократно появляются на его полотнах фигуры с карт таро первый из старших Арканов, „Маг“ (молодой человек с волшебной палочкой в руке, стоящий перед столом, на котором находятся символы жизни), использован в „Фокуснике“; седьмой, „Колесница“ (ее везут две лошади, и она обозначает путь человека по жизни), — в „Возе сена“; девятый, „Отшельник“ (мудрец, защищающийся от зла), — в полотнах, посвященных святым Антонию, Иоанну и Иероламу; двадцатый, „Страшный суд“, — в одноименной картине; двадцать второй и последний Аркан, „Шут“ (конец игры, или жизни, высшая степень инициации, а также искупление), — в „Блудном сыне“.

В изобилии встречаются у Босха также и символы, восходящие к алхимии: куб для дистилляции (и тигель), где свершается Великое Деяние, то есть философское соединение серы и ртути; полое дерево, аллюзия на тигель и одновременно символ смерти; ворон — начальная стадия Великого Деяния; белый цвет — его вторая стадия, розовый и красный цвета — финальная; огонь — аналог серы; улитка — Великое Деяние; отрезанная нога — ртуть; жаба — сера; яйцо — перегонный куб.

Другие символы взяты из сонников XV века и из старинных народных верований. Кувшин означает женский пол, или дьявола. Верблюд — умеренность и трезвость. Ключ — любовный акт или знание. Волынка — мужской или женский пол или даже грех против природы. Рог — мужской пол, перевернутый рог — женский пол. Бабочка — непостоянство или возрождение, воскресение. Цветок чертополоха — искушения, подстрекающие разум ленивого. Клубника, вишня — похоть. Ибис — память. Воронка — мошенничество или ложная мудрость. Заяц — похоть в сочетании со страхом смерти. Яблоко — женскую грудь. Полумесяц — тщеславие или дьявол. Медведь — похоть или память. Павлин — тщеславие. Пеликан — Христа Спасителя. Рыба — похоть или мужской пол. Дятел — борьбу против ереси. Лягушка — доверчивость. Еж — ересь. Лестница — акт совокупления. Обезьяна — непостоянство или дьявол. Мышь — фальшь. Створка моллюска — женский пол. Зеленый цвет — пагубный взгляд сатаны. Голубой цвет — обман и зло.

Наконец, существует гипотеза, согласно которой художник прибегал к помощи галлюциногена, чтобы пополнять свою коллекцию демонов. Действительно, ученые из Геттингенского университета воссоздали „ведьминскую мазь“, использовавшуюся в XVI веке, и испробовали ее на нескольких добровольцах; те сообщили, что у них возникали аналогичные видения: путешествия по воздуху, оргиастические сцепы с участием чертей и чудовищ».

В только что прочитанном меня поразили две вещи. Во-первых, гипотеза о галлюциногене. Я отнюдь не считал ее домыслом, вспоминая рассказы людей, пробовавших ЛСД. И во-вторых — то, что пресловутая клубника оказалась символом похоти.

Ребекка — молодец! Может, она вовсе не такая святоша, какой хочет казаться? Благодаря этому странному нику характер напарницы представился мне в новом свете. Почему из всех символов Босха она выбрала именно клубнику? Ведь есть еще, к примеру, аист, означающий чистоту. Поступок Ребекки никак не согласовался с ее безупречным образом, который сложился у меня в сознании. «Может быть, она занимается виртуальным сексом?» — подумал я вдруг. И после секундного размышления решил, что так оно и есть. Это ей очень подходит: надежно, стерильно.

Остаток дня прошел слишком медленно, без важных новостей. Николз, который уже вернулся из Шотландии, занялся организацией отряда из агентов в штатском для наблюдения за Ребеккой во время ее встречи с Тау. Чтобы не допустить ни малейшего риска, я поручил еще одному сотруднику следить за Ханком Хасельхоффом.

После долгих размышлений мы решили, что Ребекка и Тау встретятся в пабе. В Лондоне их больше семи тысяч, нужно только найти подходящий. Николз перебрал множество, пока список не сократился до двух названий. Оба заведения находились очень далеко от квартала, где жила Ребекка, чтобы ее никто не узнал, поставив тем самым под угрозу всю операцию. Один был в окрестностях мясного рынка Смитфилд, другой — за «Селфриджесом».[11] Мы выбрали второй, потому что там было удобнее установить камеры. Я хотел по возможности записать встречу на пленку.

В восемь часов я позвонил Логан. Она едва не визжала от радости, узнав, что я все-таки буду сопровождать ее на приеме. Я терпел ее глупую болтовню только потому, что твердо знал: войдя в галерею, немедленно пошлю эту приставалу куда подальше.

Приняв душ и надев смокинг, я долго рассматривал свое отражение в зеркале. Все должно быть идеально — ведь мне нужно произвести впечатление на Лору Кисс!

Без двадцати девять я сел в такси. Дженнифер Логан должна была приехать отдельно. И точно так же уйти. В этом вопросе я был непреклонен. А то еще вобьет себе в голову какую-нибудь глупость; решит, например, что у нас свидание.

Без четырех минут девять я разглядел Логан в огромной очереди, выстроившейся перед входом. Подошел к ней и изо всех сил постарался улыбнуться. Она расфуфырилась больше обычного. Да, хороша, ничего не скажешь, но такую нахальную и слащавую девицу я бы и концом трости не тронул.

— Ну вот и ты наконец! — воскликнула Логан, хватая меня под руку.

Желание отделаться от этой рыбы-прилипалы так и распирало меня. Но я смирился с необходимостью терпеть ее до тех пор, пока мы не войдем в зал, и старался сохранять спокойствие. А заодно изучал толпу в надежде заприметить Лору Кисс.

Внезапно Логан ущипнула меня за руку.

— Ты не слышал ни слова из того, что я тебе говорила.

О нет, ради всего святого, только ее упреков мне не хватало! Я раздраженно фыркнул.

— …так что она не придет, — продолжала журналистка пронзительным голосом.

— Кто не придет? — Я насторожился. Если Логан меня обманула, только чтобы я потащился с ней на прием, я задушу ее собственными руками.

— Твоя драгоценная мадам Шару, — ответила Логан с издевательским смешком, когда мы входили в зал. — А почему ты так хочешь ее увидеть?

— Не твое дело, — прошипел я, стряхивая ее с себя, словно ядовитую змею. Я начинал нервничать.

— Мне казалось, она не в твоем вкусе, — продолжала эта нахалка, ничуть не смущенная моими плохими манерами. — Она же плоская! У нее кости торчат. А тебе нравятся девушки в теле.

— Ты откуда знаешь, какие мне нравятся?

— Ну, судя по тому, как ты смотришь на своего сержанта, я бы сказала, что анорексический тип — не для тебя.

На своего сержанта? Я был в шоке. Эта змея говорила о Ребекке!

— Ты думал, я не замечаю, как ты слюнки пускаешь при виде сержанта Уэнстон?

Лучше сразу ее оборвать. Логан пыталась меня спровоцировать, это очевидно. Если бы я сказал все, что о ней думаю, это было бы ей только на руку.

— Пойду принесу чего-нибудь выпить.

Я резко повернулся спиной к Логан, но она схватила меня за рукав пиджака и прошипела язвительно:

— Зря теряешь время! Она лесбиянка.

— Кто? — Я так же резко повернулся обратно.

— Твой сержант. За милю видно, что ее интересуют женщины.

В глубине души я вздохнул с облегчением — испугался, что журналистка говорит о Лоре Кисс.

— Быть может, сержант Уэнстон делала тебе какие-нибудь предложения? — спросил я, снова ослепительно улыбаясь. — Вы бы составили прекрасную пару.

Ведьма и змея, добавил я про себя и стал пробираться дальше сквозь толпу. К счастью, Логан за мной не пошла.

Бродя как неприкаянный по залу, я прикидывал, как бы выяснить, здесь ли госпожа Шару. Я никого тут не знал. Это был не мой круг общения: слишком много старых перечниц, увешанных драгоценностями, и фатоватых франтов.

— Вижу, вы в затруднении, — проговорил кто-то у меня за спиной.

Я обернулся. Мне сочувственно улыбался Люк Шару.

— Я тоже ненавижу все эти приемы, — продолжил он. — А жена их просто обожает. Если бы не она, меня бы здесь не было. Она так настаивала на том, чтоб я пошел вместе с ней, а я не умею ей ни в чем отказывать.

Значит, она здесь! Я возликовал и, понятное дело, тут же возбудился. Потихоньку заглянул за спину писателя, но там не было и следа прекрасной Лоры Кисс.

— Вы в Лондоне в отпуске? — спросил я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— В отпуске? — засмеялся Шару. — Может быть. Хотя у меня здесь есть дом. И дела: я приехал встретиться со своим издателем и работать над раскруткой новой книги.

— Той, что про инквизицию? Вы говорили, что еще не закончили ее.

Он снова засмеялся.

— Я имел в виду только что вышедшую книгу, а не ту, что сейчас пишу.

— Значит, у вас в Лондоне дом. А почему вы мне об этом не сказали, когда мы встречались в Савойе?

— Вы меня не спрашивали. И, честно говоря, мне в голову не пришло, что это может вас заинтересовать.

— Напротив, мне очень интересно. Приезжая сюда, вы привозите слуг с собой?

— В этом нет необходимости. В доме свой обслуживающий персонал.

— Вы оставляете в Савойе даже незаменимого Пьера? Не думал, что вы можете без него обходиться.

Шару посмотрел на меня с любопытством.

— К сожалению, Пьер терпеть не может Англию.

— А вы, напротив, очень любите.

— Да, я даже женился на англичанке.

— Кстати, о вашей жене. Я ее не вижу, — сказал я, оглядываясь. — Мне бы хотелось поприветствовать ее.

Шару взглянул на меня удивленно.

— Не знал, что вы знакомы с моей женой.

Я коротко рассказал ему о нашей встрече в саду.

— Она должна быть где-то здесь. Популярная личность. Все ее ищут. Стоит нам приехать на какой-нибудь праздник, у меня ее сразу же похищают, и я снова вижу ее только когда пора возвращаться домой. А что вы хотите, такова цена, если женишься на очаровательной женщине.

Я вздохнул, подумав о том, что бы я проделал с его потрясающей женой, если бы имел счастье остаться с ней наедине.

— Есть ли новости о деле горничной? — спросил Шару.

— Никаких.

Я собрался было перевести разговор на Торки. Мне хотелось побольше узнать о его фильме про Босха, но Шару меня опередил:

— А того молодого человека, официанта Торки, вы нашли?

— Пока что нет.

— Вы считаете, это он убил мою горничную?

Я развел руками, словно говоря, что все возможно, и спросил:

— У Джули Бонем был другой компьютер, кроме ноутбука?

— Я не знал, что у нее есть ноутбук.

— Его нашли среди ее личных вещей. Однако она им не пользовалась. Мы подозреваем, что она вела с кем-то переписку по электронной почте, и пытаемся понять, с какого компьютера.

— Полагаю, в Экс-ле-Бене есть интернет-кафе, — промолвил писатель с улыбкой.

Я не ответил. У него дома тоже наверняка полно этого добра. Чем больше я размышлял, тем сильнее убеждался, что Джули Бонем пользовалась одним из компьютеров Шару, чтобы держать связь с Тау. Но писатель вряд ли разрешил бы ей копаться в своих компьютерах.

— Итак, если я правильно понял, расследование зашло в тупик? — предположил Шару таким тоном, словно его возмущало подобное положение дел.

— Я этого не говорил, — возразил я обиженно. — Если у нас нет новостей, это не значит, что мы движемся на ощупь в темноте.

— Простите, не хотел вас обидеть. Я знаю, вы, следователи, продолжаете работать над делами, даже когда все кажется безнадежным. Однако стороннему наблюдателю такая внешняя неподвижность кажется убийственной. Это как будто писатель злоупотребляет длинными описаниями или режиссер — сценами, где персонажи практически ничего не делают. Люди бегут со всех ног. Вы не представляете, насколько сложно стало удерживать внимание публики более тридцати секунд кряду.

Я снисходительно улыбнулся:

— К счастью, это не моя проблема. Но того, кто пишет или снимает, постоянная погоня за публикой и за успехом, вероятно, изматывает. Одному Торки, кажется, все это в высшей степени безразлично.

Шару разразился смехом.

— Все как раз наоборот. Никого слава так не заботит, как его.

— Я бы не сказал, — возразил я скептически.

— Поверьте мне, Торки сознательно создал этот образ строптивого режиссера-мизантропа. На самом же деле единственное, что его интересует, — всегда оставаться в центре внимания.

— Почему же в таком случае он решил снять фильм о художнике пятнадцатого века?

— Вы знакомы с творчеством Босха?

С тех пор как Ребекка завалила меня своими карточками, я, конечно, не стал экспертом, но начал потихоньку понимать мир загадочного голландского художника. Должен признать, поначалу это было трудно. Сталкиваясь с Босхом, испытываешь беспокойство. Видя его чудовищ, демонов и прочих невероятных существ, чувствуешь исходящую от них угрозу. Словно безумный мир, изображенный на полотне готов поглотить тебя и утащить в пропасть. И только прочитав про галлюциногены, я немного успокоился: значит, все эти кошмары были рождены разумом, одурманенным наркотиком.

Но я решил скрыть от Шару свой интерес к художнику и ответил, что почти ничего о нем не знаю.

— Жаль. Вы бы поняли, почему Торки с головой окунулся в это предприятие. Босх благодаря особенностям своего творчества вызывает удивление, и Торки хочет этим воспользоваться.

— Каков сюжет фильма?

— Это тайна. Однако готов поспорить, что там обыгрывается «Сад земных наслаждений».

— Почему именно он? — спросил я встревоженно. Похоже, картиной одержим не один Тау.

— У этого полотна сильный эротический подтекст, и Торки использует его, чтобы подстрекнуть вуайеризм публики.

— Не могли бы вы пояснить? — попросил я писателя.

— Торки устроит огромную оргию. Но художественную, как скажут критики. Газеты будут писать о ней еще несколько месяцев. Правда в том, что это будет очередной порнографический фильм, выданный за искусство.

— Вы резко отзываетесь о Торки. Почему?

— Мне не нравятся лжецы. А он — один из них.

В этот момент, словно по волшебству, рядом с ним материализовалась Лора Кисс. Красота ее казалась почти неестественной.

— Я очень устала, — сказала она мужу томно. — Может быть, поедем?

Я хотел было поздороваться с ней, но она меня явно проигнорировала. Шару извинился и удалился вместе с женой. Несколько мгновений я стоял как громом пораженный, а когда пришел в себя, мне вспомнилась Алейт ван дер Меервенне, которой во время репетиции в соборе Святого Иоанна пренебрег Великий Магистр. Интересно, она чувствовала себя так же глупо, как я сейчас?

11

Алейт

Хертогенбос, июнь 1504 года

Алейт молилась, стоя на коленях в своей комнате, когда служанка пришла сообщить ей о приезде лекаря. За ним послали рано утром, но явился он только через шесть часов, поскольку задержался у постели богатой торговца, который был при смерти после падения с лошади, Но это был лучший лекарь в Хертогенбосе, и его стоило так долго ждать. Быть может, теперь Агнес наконец поправится. Это она нуждалась в лечении. Вот уже несколько недель бедняжка кашляла днем и ночью без остановки.

Сначала казалось, что это следствие сильной простуды, которую девушка подхватила сразу по приезде в Рудекен. В тот год весна выдалась холодная. С наступлением хорошей погоды Агнес поправилась. Жар прошел, силы вернулись к ней. Кашель тоже пропал. Но потом он почему-то появился снова и уже не поддавался никакому лечению. Им пришлось вернуться в город, ведь девушке, казалось, с каждым днем становилось все хуже и хуже.

Когда госпожа вошла в комнату больной, лекарь уже осматривал ее, однако он не произнес ни слова до самого конца своего посещения.

— Ну что? — спросила Алейт, провожая его за порог комнаты.

— Пациентка здорова.

— Тогда как вы объясните терзающий ее кашель?

Лекарь пожал плечами.

— Он идет не отсюда, — сказал он, показывая на грудь. — И не отсюда. — Он дотронулся до горла. — Как бы там ни было, я выпишу вам рецепт, который вы отнесете аптекарю.

— Припарка из семени льна?

— Нет, настой эхинацеи и ромашки, пусть принимает его дважды в день. Кроме того, каждый день давайте ей на обед мясо с кровью. Заставьте ее встать с постели. Свежий воздух и движение — вот лучшие лекарства. Она должна гулять.

Алейт скривила губы.

— Но ведь она на ногах не держится! Как она будет гулять?

Лекарь вздохнул:

— Сударыня, вот вам мое скромное мнение. Болезнь девушки — не телесного свойства.

И он ушел, не сказав больше ни слова.

Его последняя фраза весь день эхом звучала в голове Алейт. Лекарь не стал продолжать, но она и без того отлично знала, что недуг Агнес коренится в душе. И чувствовала себя отчасти виноватой в этом.

Еще до отъезда в деревню Агнес переменилась, стала молчаливой и печальной. В Рудекене она полностью замкнулась в себе и отказывалась откровенничать с Алейт. Целыми днями сидела у окна и смотрела на улицу, как будто ждала, что там кто-то с минуты на минуту появится. Простудилась Агнес именно потому, что всегда держала окно открытым, даже в дождь и плохую погоду.

Иногда по ночам Алейт слышала, как девушка плачет, и тогда ее захлестывало чувство вины за то, что она привезла компаньонку в деревню. Хоть она и повторяла постоянно, что сделала так ради блага Агнес, ответственность за ее горести лежала на совести госпожи тяжким грузом. Все эти месяцы Алейт наблюдала за страданиями девушки и каждый день надеялась на чудо, подобное тому, какое случилось с ней самой, когда ей удалось освободиться от сжигавшей ее страсти.

Однако справедливости ради Алейт вынуждена была признать, что исцелилась еще и потому, что, ухаживая за компаньонкой, отвлекалась от своего горя. Она была так сосредоточена на том, чтобы держать Агнес подальше от еврея, что забыла о собственных невзгодах. Если бы не этот недуг, быть может, девушка тоже могла бы избавиться от своей страсти.

Алейт просидела с больной до самого вечера. Йероен вернулся из мастерской, когда уже стемнело. В те дни он работал до последних лучей солнца. Он хотел закончить картину, заказанную евреем, как можно скорее, поскольку герцог Филипп заплатил ему задаток за новую работу, «Страшный суд». Полотно должно было получиться два с половиной метра в ширину и изображать рай и ад.

Эта новость обрадовала Алейт, но меньше, чем она ожидала. Когда кавалер ван Бакс явился с поздравлениями, ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы выглядеть довольной. Ей было стыдно в этом признаться, но из-за болезни Агнес даже успехи мужа, служившие Алейт утешением на всем протяжении их брака, отошли на второй план.

За ужином Йероен поинтересовался состоянием здоровья девушки.

— Я знаю, что приходил лекарь. Что он сказал?

— Что она сильная. И поправится.

Алейт солгала неохотно, но ей не хотелось тревожить мужа. Он был очень привязан к Агнес и стал бы беспокоиться. А это плохо повлияло бы на его работу.

Однако внутренний голос подсказывал ей, что это только часть правды. Алейт приуменьшала серьезность болезни Агнес еще и для того, чтобы избежать новых осуждений со стороны мужа. Хотя Йероен ничего не говорил, было ясно, что он понимает: этого никогда бы не случилось, если бы не упрямое решение Алейт ехать в Рудекен.

— А кашель? — снова спросил он.

— Тоже пройдет.

На лице мужа появилось недоверчивое выражение.

— Я сначала зашел к ней. Она задыхалась в приступе кашля. Служанке пришлось несколько раз встряхнуть ее, чтобы она снова смогла дышать.

— Лекарь прописал ей настой. Вот увидишь, через несколько дней ей станет лучше.

— Мне показалось, что душа ее тоже страдает. Быть может, Агнес нужно развеяться. Начать видеться с людьми. Великий Магистр каждый день спрашивает о ней и хочет навестить.

У Алейт разом пропал аппетит.

— Лекарь высказался вполне определенно, — проговорила она, отодвигая в сторону тарелку. — Отдых, еда и никаких посещений. Только тогда Агнес сможет встать на ноги.

Муж открыл было рот, чтобы возразить, но что-то удержало его. Он тоже отодвинул тарелку и знаком приказал служанке убрать ее.

В ту ночь Алейт не спала из страха, что еврей внезапно постучится к ней. Она никогда не позволит ему увидеться с Агнес.

Весь следующий день она не отходила от постели больной. Стараясь хоть как-то развлечь ее и зная, что девушка живо интересуется жизнью двора, Алейт, ненавидевшая сплетни, даже рассказала ей о последнем скандале.

Герцогиня Хуана наконец соединилась с мужем, при встрече оба плакали от радости. Однако идиллия продлилась недолго. Как и сказал еврей несколькими месяцами раньше, у герцога Филиппа была любовница, и он, казалось, очень ею дорожил. Эта новость достигла слуха герцогини, и та, вне себя от ревности, велела шпионить за дамой, длинноволосой блондинкой, с которой ее супруг встречался в лимонной роще парка Кауденберг.

Во время праздника под открытым небом герцогиня Хуана спряталась среди деревьев и ждала прихода соперницы. Та была очень красива, ее распущенные светлые волосы украшал жемчуг, модное открытое платье подчеркивало прелесть ее груди, и когда дама шла, все склонялись перед нею. В роще фрейлина украдкой подала ей записку, и тут герцогиня Хуана выскочила из-за деревьев и попыталась завладеть бумагой. Дама ловко проглотила ее. Тогда герцогиня бросилась на соперницу, намереваясь поранить ей лицо ножницами. Однако и это ей не удалось, и разъяренная ревнивица удовольствовалась тем, что отрезала у любовницы мужа несколько прядей длинных белокурых волос.

Услышав крики, герцог Филипп подскочил к дерущимся и попытался остановить жену, но та сбежала. Муж настиг ее, схватил и стал сильно трясти, осыпая страшными оскорблениями на глазах у всех гостей.

— Говорят, он собственноручно запер ее в комнате. Хуана пыталась выйти, но дверь оказалась перегороженной. Тогда она стала кричать, сбросила на пол статуэтку, вытащила доски из пола и ложкой стала копать там лаз; разбила зеркала и все хрупкие вещи. Шум был такой, что никто не смог сомкнуть глаз. Когда наутро дверь открыли, герцогиню обнаружили лежащей на полу в плачевном состоянии, — заключила Алейт.

Агнес посмотрела на нее печально, в ее глазах госпожа как будто усмотрела сомнение.

— Ты не веришь, что все это действительно было? Сейчас только об этом все и говорят. Бедная герцогиня снова потеряла голову и устроила ужасный спектакль. Но ведь герцог плохо с ней обращается. Изменяет ей да еще и бьет ее. Запирает в какой-то каморке. Она любит его до безумия, а он, говорят, намерен заключить ее в замке на острове, затерянном в Северном море.

При этих словах Агнес вздохнула и закрыла глаза. Алейт поняла, что совершила ошибку, рассказав ей трагическую историю герцогини, и сразу же сменила тему, стала описывать новое платье, которое собиралась себе сшить.

К счастью, больная заснула и проспала до вечера. Алейт смогла отдаться молитве. Однако она не стала уходить в свою комнату, боясь оставить компаньонку одну даже на минуту. Она велела слугам принести молитвенную скамеечку и поставила ее в углу комнаты Агнес.

Йероен вернулся позже обычного, во время ужина они говорили очень мало. Прежде чем лечь спать, Алейт пошла в последний раз взглянуть на Агнес и напоить ее настоем, что прописал лекарь. Девушка принимала его вот уже второй день, но он, казалось, совсем не действовал.

Шли недели, ни малейшего улучшения не наступало. Напротив, Агнес как будто становилось все хуже.

Алейт в отчаянии ходила взад-вперед по комнате, не зная, что делать. Если так будет продолжаться, девушка наверняка умрет. Лекарь не сумел ее вылечить, а ведь он — лучший в городе. Что делать? У кого просить помощи? Ей вдруг вспомнилась старуха, бродившая по рыночной площади. Она знала целебные травы и славилась тем, что умеет лечить людей. Почему бы не обратиться к ней? Муж, разумеется, ничего не должен знать. Когда он слышал о таких, как эта знахарка, то приходил в ярость. «Шарлатаны низшего сорта», — клеймил он их.

Алейт послала за старухой самую преданную служанку. Знахарка пришла и согласилась осмотреть Агнес. Одежда целительницы была рваной и грязной, седые волосы — спутанными, кожу покрывали оспины.

Она взглянула на больную, потом взяла ее за руку и осмотрела ладонь.

— Кто-то сглазил ее, — произнесла она наконец.

— Сглазил? — повторила Алейт пронзительно.

— Кто-то так сильно желает ей зла, что хочет уморить ее.

«Пресвятая Дева, — подумала Алейт в отчаянии, — это еврей». Только он был достаточно могуществен, чтобы сотворить такое.

— Что можно сделать? — спросила она у старухи.

— Я дам вам оберег, она должна будет все время носить его. Завтра утром отправьте служанку на рынок, чтобы его забрать. Вам придется заплатить, так уж нужно.

— Цена не имеет значения, но я хотела бы знать, из чего он сделан.

Знахарка покачала головой:

— Не могу сказать. Иначе оберег потеряет силу.

На следующий день служанка отправилась на рынок, вернулась оттуда с мешочком из грубой ткани и сказала, что старуха велит зашить его в край рубашки больной. Алейт сделала это сама под отсутствующим взглядом Агнес, которая уже не замечала, что происходит вокруг нее.

Прошло еще три дня, и положение только ухудшилось. Сон Агнес стал беспокойным. Она часто кричала и плакала или взывала к кому-то, называя его «вы, пребывающий в раю».

Алейт приходила в ужас, слыша эти слова. Слишком очевидно было, к кому они обращены. Кроме того, она начала сомневаться в могуществе старухи знахарки. Служанка, видя это, рассказала хозяйке об одной своей кузине, которая была уже при смерти, но выздоровела благодаря молодой крестьянке, знавшей магическое искусство.

Сначала Алейт с негодованием отвергла совет, угрожая прогнать служанку за то, что та осмелилась предлагать подобные вещи. Но потом, в отчаянии оттого, что Агнес становится хуже, вынуждена была послать за крестьянкой, грубой, невежественной женщиной, питавшей, однако, великую веру в собственные силы.

— Ей дали приворотное зелье, — заявила она, взглянув на больную. — Если вы сделаете так, как я вам скажу, девушка выздоровеет.

— А вы уверены, что это именно приворотное зелье? — Алейт колебалась.

Крестьянка посмотрела на нее так, словно она только что произнесла богохульство.

— Все признаки налицо: девушка до такой степени сгорает от любви, что хочет умереть. Только магическое зелье могло ее до этого довести.

С учетом всех сплетен о еврее это объяснение показалось Алейт вполне убедительным.

— Что я должна сделать? — Она решила испытать любые способы, даже самые невероятные.

— Наложить проклятие на того, кто дал ей зелье.

Алейт почувствовала, как живот у нее сжимается от страха.

— Это невозможно, — пробормотала она. — Я не справлюсь.

— Справитесь, ничего тут сложного нет.

— О чем вы говорите?

— Вы должны затянуть петлю.

Алейт побледнела.

— Об этом не может быть и речи.

— Тогда девушка умрет. — Крестьянка развернулась и собралась уходить.

— Подождите! — окликнула ее Алейт. — А вы сами не можете это сделать?

— Нет, я — чужой человек. У меня не получится. Это должен быть кто-то из семьи.

Алейт терзали сомнения, ибо она отлично знала, в чем состоит пресловутый обряд затягивания петли. Нужно было раздобыть член только что убитого животного, спрятать его в одежде и ждать злодея, который навел проклятие, у выхода из церкви. Как только тот покажется, надлежало встретиться с ним взглядом и повязать белую ленточку вокруг члена животного. Считалось, что этот обряд как бы связывает детородный орган злодею и тем самым лишает врага силы.

Если б это сработало, результат послужил бы справедливым наказанием такому развратнику, как еврей. Но Алейт боялась, что дело станет достоянием гласности. Тогда она умрет от стыда. Женщине ее положения не пристало совершать подобные глупости. А муж наверняка подумает, что она сошла с ума.

— Так что? — пробудил ее от размышлений голос крестьянки.

— Да будет так, — проговорила Алейт, принимая самое трудное решение в своей жизни.

Крестьянка объяснила ей, как следует поступить, и ушла.

Алейт намеревалась действовать как можно скорее. Она воспользуется помощью преданной служанки. Завтра же отправит девушку к мяснику, чтобы раздобыть член борова, как и посоветовала крестьянка. Но придется прятать этот ужас у себя под одеждой — Алейт вздрагивала от отвращения. Даже не это пугало ее больше всего. Еще труднее было, конечно же, встретиться взглядом с евреем. Сама мысль о том, что предстоит снова увидеть его, была ненавистна Алейт, но ради блага Агнес она готова была даже на эту жертву.

К счастью, была пятница, оставалось только дождаться воскресной мессы в соборе. Еврей непременно появится на ней. Достаточно будет, вместо того чтобы, по обыкновению, избегать его, как чумы, найти способ оказаться рядом, когда он будет выходить. Муж наверняка остановится, чтобы поприветствовать Великого Магистра. Алейт с тревогой думала о том, что придется встретиться с ним взглядом, но она найдет в себе силы. Ради блага Агнес.

Служанка справилась со своим поручением, и в воскресенье утром, перед выходом из дома, Алейт обнаружила у себя в кармане кровавый кусок мяса, завернутый в ткань. Она ужаснулась оттого, что совершает, но так было нужно.

Они с Йероеном заняли место на скамье семьи ван дер Меервенне. Еврей уже пришел, но Алейт старалась не смотреть в его сторону.

На протяжении всей службы пот лил с нее градом. Муж заметил это и спросил, все ли с ней в порядке. Жена успокоила его, сославшись на жару, и постаралась сидеть спокойно и предаваться молитве.

Наконец месса окончилась, и Алейт сорвалась со скамьи, немало удивив мужа. Схватив его под руку, она прошла через неф и поспешила к выходу, а потом вдруг резко остановилась возле паперти.

Йероен вопросительно посмотрел на нее, но Алейт снова пожаловалась на жару и легкое недомогание. Он тут же заботливо предложил ей вернуться в собор и сесть. Но она отказалась, так как краем глаза заметила приближавшегося к ним еврея.

— К нам идет Великий Магистр, — сказала Алейт, боясь, что муж его не заметит.

Йероен взглянул на жену с удивлением, ведь она обычно делала все возможное, только бы не встречаться с этим человеком.

Великий Магистр поравнялся с ними.

Муж повернулся к нему, а она ловко сунула руку в карман. Нащупав приготовленную заранее белую ленточку, сложенную в петлю, Алейт начала надевать ее на отвратительный кусок мяса. Когда еврей поздоровался с ней, их глаза встретились, и женщина не отвела взгляда до тех пор, пока не затянула петлю.

После обмена положенными любезностями Алейт с торжествующей улыбкой на губах сказала мужу, что хочет вернуться домой.

Там она сразу же переоделась и велела служанке сжечь платье вместе с тем, что лежало в кармане. Алейт блестяще справилась с трудным испытанием и теперь была уверена, что все переменится и Агнес выздоровеет.

Весь день Алейт только и думала что о взгляде еврея. Помимо удивления, она прочла в нем ту же решимость, что и роковой ночью, в подвале его дома. На мгновение Алейт дрогнула, в душе ее всколыхнулись испытанные тогда чувства, но она подавила желание и гневно прогнала прочь порочные мысли. Ей казалось, что она уже неуязвима для похотливых взглядов еврея, но какая-то ее часть по-прежнему не подчинялась железным законам, которые Алейт сама для себя установила.

Но теперь она знала, как справиться с этой мучительной тревогой. Сделав над собой усилие, Алейт успокоилась и вернулась к постели Агнес, веря в то, что будущее принесет облегчение.

Увы, ожидания ее не оправдались. Через два дня больная потеряла сознание, а затем последовала череда ужасных событий, приведших к финальной катастрофе.

Все началось с приступа кашля, который перерос в серьезный припадок. При помощи служанки Алейт удалось вернуть Агнес к жизни, после того как у той надолго пресеклось дыхание. Охваченная паникой, госпожа снова послала за лекарем, и он вынес чудовищный приговор: девушку может спасти только чудо.

От этого известия Алейт похолодела, но постаралась не терять голову. Чтобы пережить этот кошмар, нужно было сохранять ясность мыслей. Она все устроила так, чтобы и ночью не покидать комнаты больной, и больше оттуда не отлучалась.

Йероен, узнав об этом, сразу явился отговаривать жену:

— Ты должна отдохнуть, иначе тоже заболеешь.

— Ей нельзя оставаться одной. Я буду сидеть с ней.

— Но она не одна. Кто-то из слуг всегда в комнате.

— Это не то. Ей нужна я.

Всю первую ночь Алейт молилась Деве Марии и дала обет отказаться от жемчужных сережек, если та исцелит Агнес. Это был свадебный подарок ее отца, и она очень им дорожила. Это были самые красивые жемчуга в Хертогенбосе.

На следующее утро, отупевшая от бодрствования, с болью во всем теле оттого, что столько часов провела на коленях, Алейт помогла служанке вымыть и переодеть Агнес. Ей было почти приятно выполнять самые изнурительные работы, потому что в глубине души ее терзало чувство вины. Алейт беспрестанно повторяла про себя: если бы она не отвезла компаньонку в Рудекен, та бы не заболела.

Йероен, прежде чем отправиться в мастерскую, снова попросил ее отойти от изголовья Агнес.

— Отдохни хоть несколько часов. Служанка останется с ней.

— Я хочу держать ее за руку и рассказывать ей новости о жизни двора. Быть может, это пробудит ее ото сна.

Муж помрачнел и молча ушел. К вечеру снова приехал лекарь. Он сказал, что положение больной не изменилось, и Алейт посчитала это хорошим известием, поскольку весь день боялась ухудшения. Пока Агнес спит, ничего плохого не случится.

Вернулся Йероен.

— Ты должна поесть. Я побуду с ней.

Алейт пообещала себе не покидать Агнес, но один взгляд на полное решимости лицо мужа — и ей пришлось уступить. От еды ее тошнило, Алейт смогла проглотить лишь несколько ложек супа. Воспользовавшись моментом, когда служанка отвернулась, она вылила содержимое тарелки из окна и вернулась к больной.

Йероен обеспокоенно посмотрел на нее:

— Уже вернулась?

— Я поела, как ты хотел.

— Это ведь для твоей же пользы. — Он нахмурился. — Если бы Агнес могла говорить, уверен, она бы запретила тебе так себя изматывать.

Вторая ночь показалась Алейт бесконечной. Она стояла на коленях и молилась Деве Марии, чтобы та совершила чудо, и упорно боролась со сном, от которого веки тяжело опускались помимо ее воли. Несколько раз она ненадолго впадала в забытье и сразу же резко просыпалась. Ей снилась Агнес, которая грозно указывала на госпожу пальцем и обжигала ее огненным взором.

Утром, впервые с тех пор, как девушке стало хуже, Алейт потеряла веру, которая поддерживала ее даже в самые страшные мгновения. Она вдруг осознала, что Агнес никогда не встанет с постели, и почувствовала себя потерянной. Если она умрет, как Алейт жить дальше с таким грузом на совести?

Йероен заглянул в комнату с порога и ушел, не сказав ни слова. Он тоже выглядел обессиленным. «Но кто бы не страдал, видя, как угасает жизнь?» — подумала Алейт устало. Казалось невероятным, что болезнь так быстро забрала жизнь девушки.

Алейт вдруг вспомнилось, как Агнес восторженно улыбалась еврею в тот вечер на карнавале. Она никогда не видела компаньонку такой счастливой, а теперь все кончено, все забрала неумолимая болезнь. Или зловещее колдовство — из головы у Алейт не выходили слова крестьянки о приворотном зелье.

Она часто думала об этом. Если бы у Алейт были доказательства тому, что причина болезни — именно зелье, она могла бы по крайней мере освободиться от угрызений совести за то, что увезла девушку в Рудекен. Она готова была что угодно отдать, лишь бы облегчить душу. Теперь Алейт больше не верила в оправдание, которое, словно молитву, долгие месяцы повторяла про себя: все это было ради блага Агнес. Правда состояла совсем в другом и, сколько Алейт ни пыталась обманывать себя, теперь вырвалась наружу: она увезла Агнес только лишь из ревности.

Да, из ревности, какой никогда прежде не испытывала. Столь сильной, что из-за нее Алейт готова была лгать и плести интриги. В этом и состояла ее страшная тайна, в которой она никому не могла признаться и которую намеревалась унести с собой в могилу, даже если тем самым обрекала себя на вечное пламя преисподней.

Эти мысли мучили Алейт весь нескончаемый день. Лекарь пришел ровно в назначенное время, с наступлением вечера, осмотрел больную и лишь покачал головой.

Когда он ушел, чудовищная усталость охватила Алейт. Она опустилась на скамейку в изножье кровати и закрыла глаза.

Ее разбудил вопль служанки, вошедшей в комнату с ужином на подносе. Алейт вскочила на ноги и остолбенела: изо рта Агнес вытекала струйка крови. Она испачкала грудь больной и алой розой растеклась по простыням.

Алейт бросилась к девушке, но было слишком поздно: она не дышала.

12

На следующий день, явившись на работу, я нервничал и не испытывал ни малейшего желания разговаривать со своими подчиненными. Сам же первый готов признать, что в таком расположении духа я невыносим: замыкаюсь в себе и посылаю весь мир к черту. И это из-за вчерашнего вечера.

Я ожидал любого приема со стороны Лоры Кисс, но она поступила наихудшим образом: повела себя так, словно меня вообще нет. Вернувшись домой, я долго думал, но не нашел достойного объяснения ее реакции. Хотел было позвонить Бренде или Арабелле, чтобы развеяться. Но потом отказался от этой затеи — было уже слишком поздно. Сон не шел, и я взялся за следующую главу об Алейт ван дер Меервенне. Я испытывал странное родство с ней, хотя, узнав о смерти ее несчастной компаньонки, был несколько разочарован.

В участке царило необычное оживление. Николз с головой ушел в работу, другие тоже, казалось, были очень заняты, и только Ребекка не показывалась. Я отсиживался у себя, и тут она объявилась.

Выглядела Ребекка ненамного лучше меня. Синяки под глазами, лицо усталое — явно просидела всю ночь за компьютером.

— Какие-нибудь новости? — спросил я неохотно.

— Мы с Тау договорились о встрече.

Ее тон меня взбесил. Она была похожа на девочку-подростка, которая собирается на первое свидание.

— Когда?

— Сегодня днем.

— Вижу, вы не теряете времени, — заметил я язвительно. — Вы уже предупредили Николза, чтобы он все подготовил в пабе?

Ребекка смущенно кашлянула.

— Есть одна проблема, сэр.

— Какая? — спросил я решительно, намереваясь пресечь любые попытки осложнить мне жизнь.

— Тау назначил мне встречу в другом месте.

— Что вы такое говорите? — взорвался я. — Вы отлично знали, что мы выбрали.

— Тау об этом и слышать не хотел. Он сказал, что встретится со мной только в кафе при Национальной галерее.

— И вы согласились?

— У меня не оставалось выбора, сэр.

— Нет, оставалось! — прорычал я. — Достаточно было сказать, что вы подумаете, а потом посоветоваться со мной. Вы разве забыли, что здесь решения принимаю я? А вы должны их выполнять.

Взгляд Ребекки стал ледяным.

— Если бы я сразу же не дала ответ, мы бы уже ничего не смогли сделать. Тау сказал: «Соглашайся или уходи». Учитывая, как много поставлено на кон, я сочла необходимым принять его предложение.

— Мне наплевать на ультиматум Тау. Вы превысили свои полномочия, сержант Уэнстон.

Я вел себя как последний ублюдок и сукин сын. Ребекка правильно сделала, что согласилась. Тау был для нас слишком важен, нельзя было его упускать. Но искушение вылить свой гнев на напарницу оказалось слишком велико.

Кабинет погрузился в молчание. Ребекка смотрела в пол, а я смотрел на нее, чтобы насладиться тем, как она сдастся и признает свою вину.

Действительно, она подняла на меня глаза и проговорила:

— Так, значит, мне не идти к трем часам в кафе Национальной галереи? Этого вы хотите?

Мы долго сверлили друг друга взглядами. В глазах Ребекки кипела ненависть. Да уж, прощения она у меня не попросит даже под пытками.

Я медленно поднялся, прошелся вокруг письменного стола и остановился перед Ребеккой. Она инстинктивно отпрянула.

Я как-то читал, что в Америке XVII века жених и невеста квакеры разговаривали друг с другом через полую деревянную трубку, сидя на диванах, стоявших в разных концах гостиной. Если бы я предложил такой способ общения Ребекке, впервые за всю историю наших отношений она приняла бы мое предложение с радостью.

— Сержант Уэнстон, — сказал я, подходя к ней ближе, — я хочу только распутать это дело как можно скорее. И для этого мне нужно ваше сотрудничество.

— Я к вашим услугам, сэр.

Я решил больше не зверствовать. Мне нравилось шпынять Ребекку, но я всегда точно знал, когда нужно остановиться.

— Отправляйтесь к Николзу и помогите ему разработать новый план. Может, в кафе музея камеру даже проще спрятать, чем в пабе, У всех туристов сейчас есть камеры. — Я взглянул на часы. — Уже одиннадцать. У нас осталось мало времени.

Ребекка вышла, не сказав ни слова. Я чувствовал себя немного виноватым за то, что так с ней обошелся. Она ведь хорошо поработала. В моем столе лежала последняя из приготовленных ею бумаг, озаглавленная «Френгер и триптих „Сад земных наслаждений“».

«Hieronymus Bosch: Das Tausandjahrige Reich» («Тысячелетнее царство по Иерониму Босху»), сочинение немца Вильгельма Френгера, было опубликовано в 1947 году, и вскоре поднялась шумиха из-за его оригинальной трактовки творчества голландского художника.

Прежде всего нужно объяснить, почему Френгер называет триптих «Тысячелетним царством». Причину следует искать в учении о «трех эпохах человечества» Иоахима Флорского, цистерианского проповедника XII века. Согласно учению, история человечества начинается в царство Отца, возвещенное в Ветхом Завете, за ним следует царство Сына — в Новом Завете, оно длится до сих пор и закончится только с наступлением царства Святого Духа. Последнее представляет собой царство чистой любви, экстатического созерцания мира и просветления. «Согласно Иоахиму Флорскому, — пишет Френгер, — избранники, этого царства любви, освободившись от своей сексуальности, преобразуются в идеальную форму бесполого существа, одной из ипостасей которого являются святые ангелы, не берущие себе ни мужа, ни жены, как сказал о них Матфей».

Я представил себе бесполое человечество, нарисованное Иоахимом Флорским, и похолодел. Меня совершенно не прельщала такая перспектива. Однако готов поспорить, Ребекку подобный расклад привел бы в восторг.

Я снова принялся читать.

«Три священные силы — perfectio, contemplatio и libertas[12] — будут главенствовать в последнем царстве, наступление которого неминуемо. Благодаря им люди обретут истинное видение Бога и отрешение от земных вещей.

Однако это означает, что избранным в последнее царство, которым дарованы духовное совершенство, способность к созерцанию Бога и свобода, больше не нужно посредничество католической церкви. И действительно, последователи секты homines intelligentiae (действовавшей в рамках ереси Братьев и Сестер Свободного Духа) не молились, не исповедовались, не осеняли себя крестным знамением и отвергали целомудрие. Поэтому их обвиняли не только в ереси, но и в распущенности. Учение Иоахима Флорского повлияло также и на голландского еретика XVI века Генриха Никлаэса, основавшего в Амстердаме школу „Дом любви“ („Huis der liefde“), где его последователи исполняли мистические ритуалы».

Так вот откуда взялся этот таинственный «Дом любви»! По словам Френгера, Никлаэс утверждал, будто только ему самому, поскольку он есть воплощение любви, позволено войти в священную часть храма и тем самым, вместе со своими последователями, образовывавшими что-то вроде семьи, по большей части состоявшей из женщин, установить царство Святого Духа на земле. Оно же было царством любви. Еще один хитрый развратник, склонный к оргиям, с легкой завистью подумал я.

Далее в тексте излагались мысли Френгера касательно триптиха «Сад земных наслаждений».

«Это произведение, согласно Френгеру, было заказано Босху Великим Магистром Братства Свободного Духа, евреем по имени Якоб ван Алмангин. О нем известно лишь, что в 1496 году он обратился в католическую веру, причем на церемонии присутствовал сам Филипп Красивый (впрочем, потом вернулся к иудаизму), и что он принадлежал к тому же религиозному братству, что и Босх. По мнению Френгера, Великий Магистр вдохновлял Босха и на создание других его произведений: некоторые из них даже содержат его портрет.

Картина „Семь смертных грехов“ с ее оригинальной формой (она представляла собой столешницу), вероятно, была заказана ван Алмангином, чтобы подвигнуть последователей к созерцанию во время собраний секты.

„Брак в Кане“, видимо, намекал на греховный брак Великого Магистра с еврейкой, „Фокусник“ в сатирическом ключе изображал ритуальную кастрацию еретиков. Триптих „Потоп“ увековечил память о жене и сыне Алмангина (они утонули). Чертами Великого Магистра художник наделил святого Иоанна в картине „Святой Иоанн на Патмосе“. Еще один портрет этого человека появляется на полотне „Сад земных наслаждений“. В пещере, расположенной справа, на первом плане находится единственная на картине одетая фигура, Френгер утверждает, что это и есть Алмангин.

„Темная шевелюра, — пишет он, — и четкие контуры отличают голову этого персонажа от всех остальных: высокий лоб, прядь волос посредине лба образует букву „М“, в которой словно собрана вся мужская энергия. Очень черные глаза, пронзительный взгляд… Итак, речь идет о портрете человека, заказавшего и вдохновившего художника на создание произведения, — Великого Магистра Братства Свободного Духа: он смотрит на нас своим проницательным, изучающим взглядом, стоя на пороге своего райского мира“.

Френгер утверждает, что внутренняя структура триптиха не плод фантазии художника, „но воплощение духовной системы, покоящейся на тройственной основе: теологической, философской и педагогической“, носителем которой являлся могущественный человек, Великий Магистр Братства Свободного Духа».

Ученый приводил многочисленные примеры в поддержку своей гипотезы. Два из них доказывали наличие связи между материалами, найденными в компьютере Хасельхоффа, и «Тысячелетним царством по Иерониму Босху».

Во-первых, фраза «Умри и стань, брат» в одном из полученных Хасельхоффом шифрованных писем. Согласно Френгеру, эта таинственная цитата из Библии является духовной осью триптиха. В ней раскрывается эротическая загадка «Тысячелетнего царства».

Во-вторых, образцы арфо-лютни из «Музыкального ада» и странного растения-шара, в котором сидела влюбленная пара на полотне «Сад земных наслаждений». По мнению Френгера, это умелые и утонченные интерпретации библейской строчки «Et erunt duo in carne una». «Ни один художник, — писал ученый, — не мог бы создать по этому фрагменту Библии два столь различных образа». Насколько я понял из ученых рассуждений, следовавших дальше, арфо-лютня символизировала гармонию как брак между звуками: арфа олицетворяла мужчину, лютня — женщину, соединенных в радостном дуэте. Именно так: «Et erunt duo in carne una»..

Чтобы пояснить эту идею, Френгер цитирует Метхильд Магдебургскую, средневековую бегинку, которой интересовался, между прочим, и Ян Хасельхофф. По ее мысли, только подавив сексуальные инстинкты, тело становится крылатым, словно у танцовщика, сознание — прозрачным, а душа — музыкальной. Таким образом достигается гармония, и к ней человек может прийти только через Эрос и Музыку.

А вот гибридное растение — алхимический символ. Любовники в ампуле, совокупляясь, воплощают алхимическое соединение ртути и серы. А также повторяют божественный акт творения. Тело и душа, материя и дух, Вселенная и Бог становятся единым целым, и снова рождается совершенный человек, воплощающий Бога.

В этом лабиринте странных идей можно было заблудиться. Насколько я понял, при помощи теологии, сдобренной эзотеризмом, делалась попытка найти мистическое оправдание эротике. Я еще больше убедился в своем выводе, когда прочел абзацы, касающиеся ars amandi адамитов.

Кантор, ученик, представший перед процессом в Камбрэ в 1411 году, открыл своим судьям, что адамиты практикуют тайный способ соития. Френгер, почти все свое исследование построивший на глубинном смысле эротики адамитов, к сожалению, так и не объяснил, в чем заключался знаменитый «modus specialis»[13] Кантора. Ученый ограничился заявлением о том, что этот способ «разрешен католической теологией и моралью под названием „coitus reservatus“», и его использование допустимо в священном институте брака.

Coitus reservatus? Никогда о таком не слышал. А мне казалось, я знаю о сексе все. Надо попросить Ребекку навести справки. Ей так нравится корчить из себя святошу в моем присутствии — ну что ж, посмотрим, как она выйдет из этого положения.

Однако если coitus reservatus допускается католической моралью, значит, это не грех. Да и в рукописи, в эпизоде, описывающем оргию в доме Великого Магистра, не было ни слова ни о каком «modus specialis» секса.

Френгер добавлял, что вплоть до XIX века coitus reservatus практиковался сектой фамилистов, или перфекционистов, и что в прессе часто возникали споры между экспертами в области социологии, евгеники и медицины по поводу этой «техники ласк».

Так вот оно что! Я ухмыльнулся. Теперь ясно, что это за coitus reservatus. А потом я сообразил, что рассуждаю с точки зрения человека XXI века, которому и в голову не придет, что сексом можно заниматься исключительно с целью продолжения рода. Во времена Кантора и Великого Магистра Братства Свободного Духа пары, совокупляясь, исполняли долг. Никаких предварительных ласк, эротических техник и, что хуже всего, никакого орального секса. Публичные дома — это, конечно, отдельная история.

Вот почему невинное и даже банальное ars amandi адамитов вызвало такой скандал. Френгер, опубликовавший свое исследование в 1947 году, тоже не слишком откровенничал, потому что и в его времена о некоторых вещах было не принято говорить открыто.

Я возблагодарил небеса за то, что родился в наш век. Окажись я в пятнадцатом столетии, меня бы, без сомнения, сожгли живьем на костре.

Пришла Ребекка с новостью, которая меня обеспокоила. Агент, следивший за Ханком Хасельхоффом, только что сообщил: голландский антиквар направляется в Суссекс.

— Скорее всего он едет к Торки. — Ребекка посмотрела мне в глаза. Кажется, наша недавняя перебранка была забыта.

У Ребекки много недостатков, но зла она не помнит. Когда я ее дразню, ее обычное презрение превращается в лютую ненависть, но это быстро проходит.

— Проверьте его телефонные разговоры, — распорядился я.

— А зачем ему ехать к Торки?

— Наверно, хочет посмотреть, где работал Ян.

— А если он что-то от нас скрыл?

— Что вы хотите этим сказать, сержант Уэнстон?

— А вдруг он знает, где находится его брат?

— Вы полагаете, что молодой человек, если он, конечно, жив, прячется в поместье Торки?

— Я знаю, вы не любите разговоров об интуиции, сэр. Но когда я увидела Патрисию Хойл, у меня возникло ощущение, что она лжет насчет исчезновения Хасельхоффа.

Я вздохнул. У меня-то возникло совсем другое ощущение. Когда я увидел эту потрясающую телку, то почувствовал эрекцию.

— Давайте подождем и посмотрим, что произойдет, когда Ханк Хасельхофф приедет к Торки, — предложил я. — А потом решим, что делать.

Ребекка сделала недовольное лицо, но возражать не стала.

— Все готово? — спросил я, имея в виду встречу с Тау. До нее оставалось меньше двух часов.

Ребекка кивнула и вышла из кабинета, чтобы подготовиться самой. Я приказал спрятать в ее одежде микрофон, чтобы слышать все, что скажет Тау. Агент, замаскированный под туриста, будет все снимать на камеру, а двое других, разыгрывая из себя парочку во время медового месяца, станут фотографировать как сумасшедшие.

Я тоже собирался участвовать в спектакле, мне хотелось увидеть Тау своими глазами. Поэтому я решил немедленно отправиться в Национальную галерею, чтобы к приходу остальных уже быть в кафе.

Пройдясь по залам музея, я остановился перед «Увенчанием терновым венцом». В материалах Ребекки я прочел, что это работа зрелого Босха. Рассматривая ее во второй раз, я заметил кое-какие детали, ускользнувшие от меня при первом, беглом взгляде на картину: стрелу, пронзившую шляпу одного из палачей, ошейник с гвоздями, надетый на шею другому мучителю, смирение во всем облике Христа.

За полчаса до встречи, вооружившись путеводителем по Лондону и всякими буклетами, каких всегда полно в карманах типичного туриста, я занял свое место в кафе. Я не обедал и воспользовался случаем, чтобы перекусить. Выбрал столик, откуда хорошо просматривалось все заведение, и, жуя резиновый бутерброд с ветчиной, стал рассматривать посетителей.

Все сидели по парам, кроме двух студентов лет двадцати. Из этого я заключил, что Тау еще не пришел, и принялся наблюдать за входом.

Без пятнадцати три явилась Ребекка. Она выглядела не так, как обычно. Одежда была широкая и бесформенная — полагаю, это очень сильно облегчило работу техникам, которые прятали микрофон, — но вот лицо преобразилось. Ребекка накрасилась: тушь для ресниц, ярко-алая помада. И распустила свои роскошные светлые волосы.

Я смотрел на нее открыв рот, как и большинство сидевших в кафе мужчин, пока она шла через зал и садилась за столик в центре. Я даже позабыл о Лоре Кисс и снова ощутил страстное желание обладать Ребеккой, такая она была красивая. Должно же быть какое-то средство затащить ее в постель! Не может она быть такой недотрогой. В отместку за холодность Ребекки мне нравилось представлять ее в своих эротических фантазиях распущенной, раскрепощенной, жадной до секса. Вот она в сексшопе на Коронет-стрит, единственном в мире, куда запрещен вход мужчинам, рассматривает выставленный на полках товар: лифы из латекса, смазку, хлысты, цепи и прочие вещицы, предлагаемые рынком наслаждений, а потом мы попробуем все это с ней вместе.

Без десяти пришли еще трое агентов: одинокий турист и сладкая парочка. Они расположились вокруг Ребекки. Теперь все были на своих местах, не хватало только Тау.

Я не заметил, как прошли последние десять минут, — наблюдал за входом и рассматривал Ребекку. Зачем она накрасилась? Никогда прежде этого не делала. Подозреваю, что она вообще впервые пользовалась косметикой. Это внезапное желание предстать перед Тау во всей красе, как и выбор имени в чате — Клубника, символ похоти, — красноречиво свидетельствовали о женском коварстве.

Может, ей нравится флиртовать с Тау? Нет, в это я не мог поверить. Ребекка сделана изо льда. По крайней мере в отношениях с мужчинами.

Я взглянул на часы. Было уже две минуты четвертого, а Тау все не появлялся.

Ребекка тем временем заказала чай и медленно потягивала его, листая «Тысячелетнее царство» Френгера. Они с Тау выбрали эту книгу в качестве отличительного знака, по которому им предстояло узнать друг друга.

В три часа семь минут в кафе вошел высокий, стройный мужчина и огляделся. Еще не разглядев книги в его руках, я сразу понял, что это и есть Тау. У него были черные волосы и глаза, худое лицо с угловатыми чертами. Не красавец, но я мог поклясться: женщины так и прыгали к нему в постель.

И это меня нисколько не обрадовало — учитывая мои подозрения насчет Ребекки. Она тем временем заметила незнакомца и внимательно его разглядывала.

Тау рассматривал людей за столиками, пока не приметил сначала ее, а потом книгу Френгера. Тогда, улыбнувшись, он двинулся к Ребекке.

Жди неприятностей, подумал я. Этот человек опасен. Очень опасен. У него были загадочный вид и манеры, которые завораживают женщин.

Ребекка знаком пригласила его сесть. Он что-то сказал, потом они пожали друг другу руки. Я отметил с досадой, что, когда Тау до нее дотронулся, она не отдернулась, как это происходило в редких случаях со мной.

После этого они начали оживленно беседовать, забыв обо всем вокруг. Мужчина часто улыбался, Ребекка даже, более того, она даже трижды рассмеялась. Я жутко ревновал.

Мне не терпелось прослушать пленку, чтобы узнать, о чем таком веселом они говорят. После того как Тау выйдет из Национальной галереи, за ним будет организована слежка. Так что еще до наступления вечера я рассчитывал узнать о нем все до малейших подробностей, вплоть до того, какой зубной пастой он пользуется.

Их встреча, а моя пытка, продлилась двадцать шесть минут. Когда наконец Тау снова пожал Ребекке руку, задержав ее в своей на мгновение, показавшееся мне слишком долгим, а потом ушел, я вскочил на ноги и бросился прочь из кафе, не удостоив своего сержанта взглядом.

— Его зовут Себастьян Тус, — сказала Ребекка; она сидела напротив меня за столом.

— Я знаю, — ответил я, разглядывая ее лицо без макияжа. Волосы она тоже собрала, став в участке такой, как всегда. — Я прослушал запись.

Ребекка принялась рассматривать носки своих ботинок.

— Сержант Уэнстон, — прошипел я, — почему вы не попытались узнать побольше о голландских корнях Туса?

Себастьян Тус, если, конечно, это было настоящее имя Тау, сказал, что он голландец, но уже давно живет в Лондоне, а по профессии — врач. Сержант Уэнстон представилась как Ребекка Миллер, программист в компьютерной фирме.

Ребекка, не отрывая взгляда от ботинок, проговорила:

— Я поняла, что не стоит настаивать.

— Меня вообще удивляет, как вы могли хоть что-то понять в состоянии транса, в котором вы пребывали, сержант Уэнстон.

Судя по тому, что я услышал, эта несчастная попала под чары Тау. Именно он вел игру, задавал вопросы.

Поначалу они не говорили о Босхе. Тус сказал, что Ребекка, очень красивая, даже красивее, чем он ожидал. Ему очень понравились ее светлые волосы и необычный цвет глаз. Спросил, нет ли у нее в роду скандинавов, она ответила, что ее семья из Шотландии. Туса очень взволновало сообщение о предполагаемых кельтских корнях моего сержанта. Для меня, если, конечно, она поведала ему правду, это тоже была новость. Тус начал рассказывать о своей поездке на остров Арран, в заливе Ферт-оф-Клайд. Ребекка тоже, кажется, знала это место, и они стали с воодушевлением обсуждать вечно меняющийся пейзаж у тех берегов. Тус произнес несколько слов по-гэльски,[14] и она, к моему удивлению, разразившись смехом, ответила ему на том же языке. И только тогда разговор перешел к Босху.

Тау заявил, что адамиты, как и кельты, являлись носителями великой мудрости. Их теологическая система основывалась на учениях, унаследованных от иудейско-христианского мира и от греческой мистики и смело переработанных, поскольку философию адамиты заменяли любовью, невинной любовью Адама и Евы.

Триптих «Сад земных наслаждений» со всеми заключенными в нем символами — прямое тому доказательство. На левой створке Творец соединяет Адама и Еву в раю, в центральной части изображен путь к спасению через эротическое таинство, способное привести человечество к первородной чистоте Адама, а следовательно, возродить людей, какими Господь сотворил их по образу и подобию своему. Действительно, создания, населяющие «Сад земных наслаждений», невинны, они не испытывают никакого стыда за свою наготу. Они собой воплощают человечество, соединившееся с Богом и обретшее утраченную гармонию с природой.

Последовала пауза, на протяжении которой, полагаю, эти двое пристально смотрели друг другу в глаза — подобное я наблюдал несколько раз за время их встречи.

После этого они перешли к обсуждению более прозаических моментов. Тус задал Ребекке несколько вопросов о ее профессии. Она поинтересовалась его врачебной практикой. Выяснилось, что Тус — гомеопат и у него частный кабинет, однако об адресе он умолчал.

Я ждал, что дальше Ребекка спросит о его голландских корнях. Но она вместо этого принялась разглагольствовать об их проклятом чате.

Однако Тус сразу же сменил тему разговора и неожиданно спросил Ребекку, почему она хочет участвовать в живой картине. Моя напарница ответила, что обожает Босха и его картины. Ее собеседник поинтересовался, а не эротический ли аспект предприятия привлекает ее больше всего. Она засмеялась и заметила, что секс, конечно, тоже сыграл свою роль. Тус тоже засмеялся.

Потом снова последовала пауза, после чего он сказал, что ему пора идти и он свяжется с ней по Интернету.

— Почему вы не настояли на своем и не выяснили адрес его кабинета? — продолжал я. — Могли бы сделать еще одну попытку, а не сдаваться сразу.

— Я решила, что это не столь важно, ведь мы все равно организовали за ним слежку.

— А вы не допускали возможности, что он оторвется от наших людей и исчезнет? Собственно, так оно и произошло.

Увы, хотя мне смертельно не хотелось в этом признаваться. Выйдя из музея, Тус сел в метро на станции Чаринг-Кросс, и там агенты из-за стечения неблагоприятных обстоятельств потеряли его.

Ребекка наконец подняла на меня глаза.

— А еще существует вероятность, что он солгал, — проговорила она. — Что он вовсе не врач.

— И значит, не стоит тратить время и задавать ему бессмысленные вопросы? — поинтересовался я язвительно. — Ну да, куда лучше начать с ним флиртовать.

Ребекка снова опустила глаза в пол, и я с удивлением заметил, что она покраснела.

— Сержант, что вы думаете о Себастьяне Тусе?

— В каком смысле, сэр?

Она что, издевается надо мной?

— Я хочу знать, нравится ли вам Себастьян Тус.

— Нравится? — недоверчиво повторила Ребекка.

— Да, нравится. Вы вели себя с ним, как глупенькая девочка на первом свидании. Да еще этот дурацкий мечтательный вид, который у вас появляется при одном упоминании о Тусе.

Гнев исказил прекрасные черты Ребекки.

— Это уже слишком! — сказала она и выбежала из моего кабинета.

Я преувеличивал и сам отлично это знал. Во всем виновата ревность: ведь мне и правда показалось, что Себастьян Тус очаровал Ребекку. Я и сам понимал, что подозрения мои беспочвенны. Она — полицейский, выполняющий свою работу, а он — в лучшем случае чокнутый, который вообразил себя реинкарнацией человека, жившего пятьсот лет назад, в худшем — убийца. Но мне не удавалось отделаться от ревнивых мыслей.

В тот вечер, вернувшись домой перед визитом к Бренде, я прочел еще одну главу из истории Алейт ван дер Меервенне. В продолжение темы ревности. Я был в ужасе и одновременно восхищен. Теперь, получше узнав о мире, в котором жил Босх, я понимал, что события, описанные в рукописи, не только правдоподобны, но и правдивы. Автор играл, представляя себе частную жизнь художника и его жены. Это было художественное повествование, а не научная биография, создатель текста доверял полету фантазии, а не копался в архивах. Цель произведения была чисто развлекательная. И все же я не мог отделаться от ощущения, что тут кроется что-то еще.

13

Алейт

Хертогенбос, декабрь 1504 года

Алейт вошла в мастерскую в сопровождении своей собачки Марго, хотя и знала, что мужу это неприятно, и своей новой компаньонки, старой угрюмой госпожи ван Осс. Последняя тоже раздражала Йероена, и он не делал тайны из своего презрения к ней.

Госпожа ван Осс переехала в августе, и уже скоро стало понятно, что им с Йероеном не ужиться вместе. Но Алейт это не беспокоило. Она выбрала новую компаньонку именно потому, что эта женщина являла собой полную противоположность Агнес.

Йероен вышел навстречу жене с улыбкой, которая погасла при виде госпожи ван Осс, державшей на руках Марго.

— Я рад, что ты вышла из дома. — Муж ласково обратился к Алейт.

После смерти Агнес он стал относиться к жене с большей заботой. Долгая агония девушки стала тяжелым испытанием для нервов Алейт. Сначала она заболела — тяжелая лихорадка истощила ее силы, — а потом, выздоровев, больше месяца соблюдала строгий траур и не покидала своей комнаты, где просиживала целыми днями, глядя в пустоту. Йероену потребовалось все его терпение, чтобы вывести жену из состояния апатии. Понемногу она вернулась к повседневным занятиям.

Взять в дом госпожу ван Осс было импульсивным решением, и Алейт вскоре раскаялась в нем, но уже не могла ничего изменить. Женщина была ее дальней родственницей, старой девой без средств к существованию, происходившей из богатой семьи и хорошо образованной. Именно из-за последнего она показалась Алейт идеальной компаньонкой. К сожалению, у дамы имелся один недостаток: ей повсюду мерещились дьявольские козни. Йероен страшно злился оттого, что приходится жить под одной крышей с тупицей — так он ее называл, — которая единственным смыслом своего существования сделала борьбу с грехом.

— Хочешь посмотреть картину? — спросил муж Алейт.

Он работал над полотном «Страшный суд» по заказу короля. Филипп, герцог Бургундский, эрцгерцог Габсбург, герцог Лотарингии и Брабанта, и его супруга Хуана стали правителями Кастилии, после того как в ноябре того года скончалась королева Изабелла.

— Сначала вымою руки, — ответила Алейт, оглядываясь.

Йероен вздохнул и знаком пригласил ее в соседнее помещение, в свою личную мастерскую, где стоял умывальник, всегда наполненный чистой водой.

Алейт в сопровождении госпожи ван Осс отправилась в комнату. Тщательно помыла руки, словно на них налипли огромные куски грязи. Краем глаза она заметила, как госпожа ван Осс покачала головой, и нетрудно было понять почему: всего три часа дня, а Алейт моет руки вот уже по крайней мере в двадцатый раз с тех пор, как встала утром с постели.

Она терла ладони долго, пока не пошла кровь. Это было безудержное желание, которое Алейт поначалу не могла себе объяснить. Все началось после болезни. Сначала она не придала новой привычке значения, потому что всегда была очень чистоплотна. Но муж обратил ее внимание на то, что происходит что-то странное.

Алейт много раз спрашивала себя, что побуждает ее так поступать, но не могла найти ответа. Когда она внезапно вставала и шла к умывальнику, ею как будто двигала посторонняя сила. Алейт неосознанно терла и терла руки, причиняя себе боль, но не ощущая ее. Она как будто стала бесчувственной. Чтобы скрыть раны, она теперь даже дома носила перчатки. Йероен не задавал вопросов, но иногда она ловила на себе его удивленный взгляд, замечала выражение, которого никогда прежде не видела на его лице.

Когда Алейт вернулась в кабинет, муж смотрел в окно. Ей стало любопытно, что привлекло его внимание. Она подошла поближе и тут же в этом раскаялась. Перед входом в мастерскую стоял еврей. Вид у него был как никогда дерзкий.

Она не видела его уже несколько месяцев и сейчас почувствовала прежнюю ноющую боль в животе: еврей был по-прежнему красивым и сильным. Длинные темные волосы падали ему на плечи мягкими волнами, одежда была роскошной, движения — изящными. От него исходила твердая уверенность в себе.

Алейт заставила себя сохранять спокойствие, но ей снова непреодолимо захотелось вымыть руки. Она отошла от окна и хотела уже пойти в соседнюю комнату, но ее остановил голос мужа:

— Я попросил Великого Магистра позировать для меня.

— Для «Страшного суда»? — спросила Алейт еле слышно.

Йероен славился своей способностью писать несколько картин одновременно, но она думала, что сейчас муж работает только над заказом короля.

— Нет, для полотна «Святой Иоанн на Патмосе». Я буду писать святого с Великого Магистра. Кроме того, это он заказал картину.

Алейт не сразу восприняла новость. Ее сознание как будто погрузилось в облако тумана, и все казалось ей размытым и далеким.

Между тем госпожа Осс, не питавшая ни малейшей симпатии к еврею, забеспокоилась.

— Сударыня, — прошептала она Алейт на ухо. — Уже поздно. Нас ждут в церкви.

Все верно. Им надлежало отправиться в собор Святого Иоанна, на репетицию хора Братства Богоматери.

Алейт сказала об этом Йероену, но тот воспротивился ее намерению уйти.

— Ты ведь даже не видела «Страшного суда»!

В этот миг один из подмастерьев объявил о приходе еврея.

— Надеюсь, я вас не побеспокоил. — Он стоял на пороге и смотрел на Йероена с недовольством. — Я не знал, что у вас гости.

— Прошу вас. Жена как раз уходит.

Еврей поздоровался с ней официально, Алейт холодно ответила ему. Потом госпожа ван Осс помогла ей надеть тяжелое пальто, подшитое мехом, и женщины покинули мастерскую.

Оказавшись наконец на улице, Алейт, несмотря на протесты госпожи ван Осс, решила не ходить на репетицию хора, быстрым шагом пересекла площадь и вернулась домой. Ей не терпелось запереться в своей комнате и подумать.

Однако в доме стоял переполох: служанка опрокинула кастрюлю с супом, стоявшую на огне, повариха была вне себя от гнева, потому что пошла прахом вся ее утренняя работа. Алейт накричала на служанку, несколькими словами утешила повариху, а потом, сославшись на сильную головную боль, выпроводила госпожу ван Осс и закрылась в комнате.

Шторы были занавешены. Алейт раздвинула их, чтобы впустить свет, и села перед картиной, которая занимала все ее мысли. Осторожно потрогала пальцами холст с необычными яркими красками, на котором невероятное количество мужчин и женщин, парами или группами, предавались плотским утехам, и ей показалось, что она снова видит оргию адамитов в подвале дома еврея.

Картина называлась «Сад земных наслаждений» и теперь висела в комнате Алейт рядом с постелью, хотя это и была центральная часть заказанного евреем триптиха. Йероен повесил полотно сюда, когда жена заболела. «Чтобы развлечь», — сказал он и оказался прав. Картина полностью поглотила внимание Алейт.

Сначала, когда прошло первое смущение при виде множества фигур, лихорадочно движущихся во всех направлениях, ее поразили яркие краски.

Муж при подготовке покрыл доски слоем мела, на который накладывал блестящий лак алого цвета. А потом на этой основе он писал картину, и краски приобретали удивительное сияние. Иногда, чтобы сделать фигуры особенно яркими, Йероен размешивал краску кисточкой, смоченной в побелке. В итоге возникал эффект зернистости, благодаря которому персонажи выделялись на основном фоне.

Контраст между розовым, кораллово-красным и оттенками голубого на картине был резким, но приятным. Тони зеленого, особенно коричневато-нефритовый, казались живыми.

Изумление от цветовой алхимии сменилось смятением Алейт заметила, что картина представляет собой скопление экстатически переплетенных тел. Она не могла сдержать возбуждения, хотя и делала все, чтобы запретить себе эти грешные чувства.

Полотно являлось прямым доказательством того, что муж отлично знал о происходящем на собраниях адамитов. Алейт спросила Йероена, где он черпал вдохновение для написания таких сцен безудержного сладострастия. Он, нимало не смутившись, с каменным лицом ответил ей, что ходил в пользующиеся дурной славой общественные бани, где мужчины и женщины мылись вместе.

Алейт сделала вид, что поверила ему, но в глубине буквально кипела от негодования. Очевидно, что в банях, как бы отвратительны они ни были, не могли происходить непристойности, подобные изображенным на картине.

В центре полотна располагался пруд, вокруг которого на пантерах, медведях, единорогах и других животных скакали нагие люди. Алейт сосчитала всех: их было восемьдесят девять, и поза одного из них заставила ее покраснеть до корней волос. А в пруду купались тридцать две женщины, на головах которых сидели павлины, вороны, ибисы, лежала мертвая рыба.

Муж объяснил Алейт, что это источник вечной молодости, а в верхней части картины, посреди другого пруда, бьет фонтан прелюбодеяния, и в нем корчатся развратники. Их она тоже посчитала: десять человек сидели на фонтане, пятьдесят семь купались в пруду.

Под источником вечной молодости расположились десятки любовников. Одни в сладострастных позах, другие склонялись над бутонами цветов или собирались съесть сладкие ягоды, гигантскую ежевику или клубнику. Последняя, символ похоти, была в изобилии рассыпана по полотну. Любовники входили в большие тыквы, одна пара соединялась в громадной раковине, служившей им брачной опочивальней.

А еще ниже, на левом краю полотна, виднелась группа из шести человек, среди них — юный нубиец. Над ними возвышалось странное растение — то ли ананас, то ли прозрачная сфера. Внутри сферы находилась влюбленная пара, готовая предаться страсти. У девушки были длинные светлые волосы и гибкое тело Катарины. Алейт захотелось стереть эту фигуру с картины. То была единственная фальшь в совершенном произведении. Муж придал нежные, милые черты существу, коварному, как змея.

Она отвела глаза и стала рассматривать группу фигур на первом плане. Справа выделялись две женщины с бритыми головами — по-видимому, монахини. У третьей, напротив, были очень густые волосы. Рядом с ними, внизу, на пороге пещеры, вход в которую прикрывала хрустальная плита, лежала белокурая женщина с яблоком в руках. За нею виднелась единственная одетая фигура на всем полотне.

Разглядывая ее, Алейт невольно вздохнула: высокий лоб, прядь волос, углом лежащая посреди лба, черные, как преисподняя, глаза — это, несомненно, был портрет еврея. Указательный палец его правой руки был направлен на лежащую белокурую женщину. За спиной еврея стояла еще одна удивительная красавица. Круглое лицо, обрамленное черными кудрями, мягкий, влажный взгляд отличали ее от других женщин на картине. Она прислонила головку к голове еврея в знак близости между ними. Вне всяких сомнений, они были парой. Мужем и женой.

Еврей, заказчик и вдохновитель триптиха, пожелал, чтобы центральным местом картины стала история его брака.

— Почему он велел изобразить себя в пещере? — спросила Алейт у мужа.

Тот ответил, что Великий Магистр вместе с супругой ждет своих учеников на пороге рая.

— Но ведь это святотатство! — воскликнула она. — Он как будто ставит себя наравне с Создателем.

— Он, пользуясь терминологией Аристотеля, принадлежит к категории таких, как Пифагор, то есть учителей. Поэтому он встречает учеников, чтобы открыть им тайны своего знания.

Йероен продолжил свои объяснения, сказав, что «Сад земных наслаждений» символизирует плодотворный союз первой человеческой пары, когда множество сынов Адама справляют торжество брака.

— Но у Адама и Евы не было детей в раю, — возразила Алейт.

Муж покачал головой:

— «Сад земных наслаждений» — это изображение рая таким, каким бы он был, если бы Адам и Ева не поддались искушению змея.

Алейт и хотела бы попросить объяснений по поводу непристойной кавалькады вокруг источника вечной молодости, но не осмелилась. Восемьдесят девять всадников, предающихся самому гнусному разврату. Она целыми днями снова и снова пересчитывала их, сама не зная зачем. Потом начала считать клубнику, и так далее, пока не узнала точное количество всех людей и предметов на картине.

После этого Алейт перешла к черно-белым плитам пола в доме. Сосчитав их все, начала ходить только по черным. Она вбила себе в голову, что если не будет этого делать, то снова заболеет. Эта мания владела ею несколько месяцев и требовала предельного внимания при ходьбе, Алейт выбилась из сил и наконец сумела от нее освободиться. Однако вместо этого стала постоянно мыть руки.

Вот и сейчас, перед «Садом земных наслаждений», в ней снова возникла эта странная потребность. Алейт попыталась сопротивляться, отвлечься на картину, но все напрасно. Словно движимая необоримой силой, она бросилась в соседнюю комнату, где находилось все необходимое для ежедневных омовений.

Остаток дня Алейт делала вид, что отдыхает. Вечером домой вернулся Йероен. Она с тревогой ждала этого момента, ей не терпелось узнать подробности о новой картине, заказанной евреем.

За столом, видя, что муж ест молча, она не сумела побороть искушения и спросила:

— Он будет позировать каждый день?

Йероен оторвал взгляд от тарелки.

— Кто?

— Еврей.

Муж нахмурился:

— Мне не нравится, когда ты его так называешь.

Госпожа ван Осс нервно кашлянула.

— Как бы там ни было, — продолжал Йероен, смерив компаньонку жены ледяным взглядом, — Великий Магистр будет приходить в мастерскую трижды в неделю.

— Почему ему понадобился именно святой Иоанн?

— Великому Магистру нужна картина, которая помогала бы его ученикам предаваться размышлениям. С одной стороны, я изображу святого, который собирался предаться ученым занятиям, но прервался, увидев ангела, указывающего ему на Деву Марию. С другой стороны, это будет история о страсти на фоне пейзажа, населенного демонами.

— Однако там нет ни одной женской фигуры.

Муж долго смотрел на Алейт, прежде чем ответить:

— Да, кроме Девы Марии, разумеется.

Ужин был закончен, и Алейт велела служанке убирать со стола.

— Великий Магистр снова спрашивал меня, когда я отдам ему «Сад земных наслаждений», — проговорил вдруг Йероен. — Я больше не могу выдумывать предлогов для отсрочки. Боюсь, тебе придется расстаться с этой картиной.

Алейт захотелось бросить на пол тяжелое металлическое блюдо, стоявшее перед нею.

— Я не хочу, — резко сказала она.

Муж скривил губы.

— Ты отлично знаешь, что картина нам не принадлежит и что рано или поздно придется вернуть ее законному владельцу.

Единственной причиной, по которой Алейт до сих пор держала полотно у себя, было именно желание доставить неудовольствие его законному владельцу, как назвал его муж. Сначала еврей не возражал, но, видя, что прошли месяцы, а центральная часть «Сада земных наслаждений» так и не переехала в его дом, он в первый раз потребовал отдать ему картину — она проигнорировала, — а потом, несколькими неделями позже, второй раз. Следовательно, это было уже третье напоминание, и, как сказал Йероен, больше нельзя было выдумывать предлогов для отсрочки.

И все-таки, чтобы испытать все средства, Алейт открыла последнюю карту:

— А что, если ты сделаешь копию?

Муж выпучил глаза:

— Копию?

— Да, а что тут плохого? Она будет точно такой же, и он не заметит. А я смогу оставить картину у себя.

Йероен пришел в ярость.

— Что? Отдать Великому Магистру копию, а тебе оставить оригинал?

Алейт посмотрела на него с притворным удивлением.

— А что тут плохого? — проговорила она жалобным голосом.

Муж, казалось, готов был вот-вот взорваться. Потом, не взглянув на нее, встал из-за стола и вышел из комнаты.

14

Ханк Хасельхофф сидел в моем кабинете. Перед ним на письменном столе лежала распечатка его телефонных разговоров. Я ждал от него объяснений. Он дважды звонил в дом Торки и разговаривал с домоправительницей, и оба раза угрожал свернуть ей шею, если она немедленно не соединит его с режиссером. Она ничуть не смутилась и ответила только, что Торки находится за границей. Во второй раз Хасельхофф в ярости вопил, что знает: это режиссер прикончил его брата. Патрисия Хойл повесила трубку.

Видя, что он молчит, я снова спросил:

— Ну так что? Почему вы считаете, что Торки причастен к исчезновению вашего брата?

В отдалении сидел Николз с карандашом и блокнотом в руках, готовый записывать. Было воскресенье, Ребекка по телефону сказалась больной. Она попала на меня, я еще не приехал на работу, когда она звонила. Так оно и лучше, а то я бы не сдержался и без обиняков велел ей не капризничать и немедленно явиться в участок. Понятное дело, Ребекка на меня дуется. А я в отместку ничего ей об этом не расскажу, быть может, о первом настоящем повороте в расследовании.

— Вы сказали домоправительнице Торки, что свернете ей шею, если она не даст вам поговорить с режиссером. Я мог бы арестовать вас за ваши угрозы, вы об этом знаете?

— Эта шлюха защищает Торки! — воскликнул в ярости Ханк Хасельхофф. — Но я-то знаю, чем занимался мой брат. Так что они у меня попляшут!

— А чем таким занимался ваш брат?

Хасельхофф нервно заерзал на стуле.

— Я объяснял Яну, что это опасно, но он не хотел меня слушать. Он продолжил свое дело, и они его вычислили. Откажись он от своего безумного плана — был бы сейчас жив.

— О каком плане вы говорите?

Хасельхофф покачал головой:

— Безумием было думать, что он сработает. Людей вроде Торки не так-то просто припереть к стенке. Мне все это надоело.

— Может, вы перестанете говорить загадками и расскажете все по порядку?

— Ян устроился к Торки, чтобы собирать сведения, а потом продать их прессе. Режиссер вызывает у публики неизменный интерес. За связанные с его жизнью фотографии и материалы щедро платят, и Ян рассчитывал сорвать большой куш, если удастся раскопать что-нибудь пикантное. Он ухитрился сфотографировать режиссера в бассейне. В детали не вдавался, но сказал, что снимки компрометирующие. Они могли бы принести Яну большие деньги. Боюсь, именно поэтому его и убрали.

— Кто?

— Гориллы Торки, самые настоящие бандиты. Они такого не прощают. Торки помешан на своей безопасности, да он вообще сумасшедший. Боится, что его похитят или убьют, и поэтому окружил себя этими гориллами, которые охраняют его двадцать четыре часа в сутки. Ян говорил — это безжалостные люди. Каторжники, способные на все.

— Я могу поверить в то, что они способны напугать кого угодно, даже избить, но вот убить — это совсем другое дело.

— Но вы ведь нашли одну голову бедной девушки. Это не убедило вас в том, что гориллы Торки не шутят?

— В прошлый раз вы говорили, что не были знакомы с Джули Бонем. Вы солгали?

Он не ответил.

— А то, что вы больше месяца не получали известий от брата, было правдой?

— Конечно.

— А насчет ваших натянутых отношений — тоже правда?

— Что мы поссорились — да, но не из-за того, что Ян отправился работать к Торки, а из-за его планов. Я не хотел, чтобы он нечестно зарабатывал деньги.

— Почему вы сделали вид, будто боитесь, что ваш брат убил Джули Бонем, хотя на самом деле подозревали, что люди Торки избавились от него самого?

— Я не хотел, чтобы всплыла история о настоящих причинах пребывания Яна в доме Торки. Вот и сказал вам то, чего вы от меня больше всего ожидали. Брат пропал, девушка мертва, самый очевидный вывод: он убил ее, а потом сбежал.

— Вы знали, что ваш брат встречается с Джули Бонем?

Ханк Хасельхофф кивнул.

— Почему же вы солгали и сказали нам, что не знакомы с ней?

— Меня потрясла новость об исчезновении Яна. Я солгал неосознанно.

Я внимательно посмотрел ему в глаза.

— Быть может, вы и сейчас лжете.

Хасельхофф отвел взгляд.

Еще до обеда я был в доме Торки и любовался округлыми формами домоправительницы. На сей раз она была в очень сексуальном черном платье. Я бы с удовольствием переспал с ней; на какое-то мгновение я даже представил, как она голая сидит на мне верхом, ритмично покачиваясь взад-вперед.

— К сожалению, вы напрасно приехали, — проговорила Патрисия Хойл с улыбкой. — Господин Торки за границей, в Соединенных Штатах, и вернется не раньше конца месяца.

Было шестое мая. Я выругался про себя, продолжая разглядывать сиськи домоправительницы: мне стало интересно, настоящие ли они. Я с недоверием отношусь к силикону. Он играет странные шутки с мужским либидо. Я до сих пор иногда с ужасом вспоминаю, как в постели схватил девушку за попу и почувствовал, что она словно утекает из-под пальцев. После этого было довольно трудно продолжить начатое.

— Он там по работе, — нервно ответила домоправительница.

— Когда он уехал?

— Двадцать восьмого апреля.

Мы с Ребеккой приходили к Торки двадцать седьмого апреля, через день после обнаружения головы Джули Бонем. Следовательно, режиссер уехал на следующий день.

— Он в Голливуде? — спросил я, переводя взгляд на бедра домоправительницы.

В наше время, когда в моде женщины с мальчишеской фигурой, Патрисия Хойл сохранила классические формы: тонкую талию и широкие бедра. Я мысленно понадеялся, что она не бреет лобок.

Не хочу показаться отсталым. Я вовсе не восхищаюсь женщинами с архипелага Бисмарка в Тихом океане, у которых такие пышные волосы на лобке, что они имеют обыкновение вытирать ими руки, как полотенцем. Но телки, у которых в том месте побрито, меня не слишком возбуждают.

— О нет! — ответила домоправительница с ужасом. — Господин Торки ненавидит Голливуд. Он в Вашингтоне.

— Снимает фильм?

— Он отправился туда посмотреть на картину.

Я перестал рассматривать бедра Патрисии Хойл и взглянул ей в глаза.

— Какую картину?

— Господин Торки не обсуждает со мной свои культурные предпочтения.

Явная ложь. Наверняка она знает все об этой картине.

— Уехать больше чем на месяц, чтобы посмотреть картину? — заметил я. — Должно быть, это очень глубокое произведение.

Патрисия Хойл улыбнулась и подошла ближе, так что я почувствовал ее запах. Я подавил ухмылку. Пытается усыпить мою бдительность. При других обстоятельствах я бы развлечения ради обернул эти диверсионные маневры против нее же.

— Вы уверены, что не знаете, о какой картине идет речь? — спросил я, отодвигаясь.

— Абсолютно. — Она снова приблизилась.

— Торки собирается снимать фильм?

Между нами оставался всего шаг, и Патрисия Хойл шагнула.

— Я ничего не знаю о работе господина Торки, — пробормотала она, томно глядя мне в глаза.

Я с тем же проворством схватил ее за голые плечи.

— С удовольствием задержался бы тут с вами, если бы не срочное дело. — И я уже ласкал ее. Тело Патрисии было плотным и мягким одновременно. — Ну ладно, оставим эти игрушки. — Я резко отпустил ее и отошел. — Давайте поговорим о звонках Ханка Хасельхоффа.

Домоправительница расширила глаза, делая вид, что удивлена.

— О каких звонках?

— Прекратите эту комедию. Все записано на пленку.

Она тут же сменила тактику и начала вопить:

— Вы нарушили наше право на частную жизнь! Мы подадим на вас в суд!

— Вижу, Торки отлично вас вымуштровал. Однако нас заинтересовали не ваши телефонные переговоры, а звонки Ханка Хасельхоффа. Особенно те, в ходе которых он утверждал, что Торки несет ответственность за исчезновение его брата.

— Этот человек сумасшедший. Его брат работал здесь, а потом в один прекрасный день вышел из дома и не вернулся. Я заявила о его исчезновении. И точка.

— А у него совсем другая версия произошедшего. Ян Хасельхофф устроился к вам на работу, чтобы шпионить за Торки и продавать фотографии и материалы бульварной прессе. Его обнаружили и пришили ваши гориллы, как назвал их его брат.

Патрисия Хойл рассмеялась.

— Похоже на второсортный фильм.

— Может быть. Но Ханк Хасельхофф думает иначе. Брат посвятил его в свои планы. Он сказал Ханку, что ваши телохранители опасны. Настоящие каторжники. Готовые на все ради денег.

— Когда господин Торки узнает об этой истории, он очень разозлится. Если же она попадет в прессу, я даже представить боюсь, как он отреагирует.

— Ох уж эти журналисты! — сказал я с фальшивым сочувствием. — Меня они тоже постоянно осаждают. Просят новостей. Вечно охотятся за мной, как стая голодных гиен.

Домоправительница раздраженно дернула рукой.

— Хорошо. Вы выиграли. Заключим договор: я расскажу вам, что знаю, если вы пообещаете мне, что имя господина Торки не появится в прессе.

— Я никогда ничего не обещаю. Если вы не сообщите мне того, что вам известно, я в мгновение ока отправлю вас за решетку.

— Вы шутите?

— Ничуть. Есть человек, который обвиняет вас в исчезновении брата. А возможно, и его девушки.

— О девушке я ничего не знаю, — перебила меня Патрисия Хойл. — Если бы Ян Хасельхофф не пропал, мы бы его все равно уволили, у нас возникли на его счет кое-какие подозрения. Один из сотрудников службы безопасности видел, как он бродит по саду с фотоаппаратом, хотя по условиям контракта обязался не иметь такового, пока работает у нас. Этот эпизод да еще странное поведение молодого человека — в общем, мы решили его уволить.

— Что вы имеете в виду под странным поведением?

— Прислуживая за столом, он пялился на господина Торки, словно никогда не видел, как люди едят. Хозяину это досаждало. А когда к нему приходили в гости женщины, Хасельхофф не сводил с них глаз, и положение становилось щекотливым.

— Женщины? Любовницы Торки?

— У господина Торки нет никаких любовниц. — Домоправительница бросила на меня полный возмущения взгляд.

— Он гей?

Патрисия Хойл вытаращила глаза.

— Конечно, нет!

— Тогда почему вы говорите, что он не встречается с женщинами?

— Я этого не говорила. Господин Торки дважды разводился. Вот уже год как у него новая подруга.

— Актриса?

— Не знаю, как это связано с вашим расследованием. Нет, она не актриса. Она искусствовед.

Вероятно, эксперт по Босху, подумал я с иронией.

— Эта подруга сейчас с Торки в Вашингтоне?

— Да.

— Помогает ему изучать ту таинственную картину?

— Я уже сказала вам, что ничего не знаю о картине.

— Вернемся к Яну Хасельхоффу. Двадцать первого апреля он вышел из дома и не вернулся. Через два дня, двадцать третьего апреля, вы заявили о его исчезновении. Верно?

Патрисия Хойл кивнула.

— Вы сообщили господину Торки о его исчезновении?

— Разумеется.

— И что он сказал?

Домоправительница какое-то время колебалась, затем ответила:

— Что так лучше. Хасельхофф ушел сам, избавив нас от необходимости его увольнять. Я сама обратила внимание господина Торки на то, что молодой человек оставил в доме все свои вещи. А также деньги и паспорт. Я настояла на том, чтобы сообщить в полицию.

— Вы подумали, с ним что-то случилось?

— Очевидно, что Хасельхофф ушел не по своей воле, иначе он взял бы хотя бы паспорт.

— Сколько человек живет в доме?

— Включая прислугу?

— Разумеется.

— Двенадцать. Господин Торки, его секретарь, пятеро слуг, четверо телохранителей и я.

— Подруга господина Торки не живет с ним?

— Как правило, нет. Она живет в Лондоне. Иногда приезжает погостить на уик-энд.

— Двадцать первое апреля была суббота. Она приезжала?

— Да.

— Как они с господином Торки провели день?

— Как обычно в выходные: встали поздно, позавтракали на террасе, читали газеты, гуляли в парке.

— Больше ничего?

Патрисия Хойл покачала головой.

— Веселенькие выходные!

Она оставила мои слова без комментариев.

— А вы чем занимались в ту субботу? — спросил я.

— Чем и всегда. Я домоправительница. В мои обязанности входит следить за всем как следует. Когда я говорю «все» — это значит действительно все: от меню до отопления.

— Вы же не все время заняты. Наверняка у вас бывают свободные минуты.

— Два часа после обеда, обычно в это время я отдыхаю в своей комнате.

— Одна?

Она взглянула на меня с насмешкой и сухо ответила:

— Всегда.

— Следовательно, двадцать первого апреля вы весь день трудились, кроме двух часов после обеда, которые провели, закрывшись в своей комнате. А что вы делали вечером?

— Мой рабочий день в этом доме заканчивается примерно в одиннадцать. Разумеется, если нет гостей. К этому времени я обычно устаю и иду спать.

Я еле подавил смех. Патрисия Хойл говорила о себе как о старой домоправительнице времен королевы Виктории, усердной и безупречной. Однако этот образ шел вразрез с ее сногсшибательной внешностью и вызывающей одеждой. Кто же она на самом деле?

— Итак, подведем итог, — сказал я. — Двадцать первого апреля вы работали до одиннадцати вечера, а потом, смертельно устав, сразу же пошли спать.

Патрисия Хойл кивнула.

— Когда вы в последний раз видели Яна Хасельхоффа?

— Утром двадцать первого апреля за завтраком, в столовой для прислуги. Я вошла туда около семи часов, он сидел за столом.

— Вы завтракали вместе?

— О нет. Я ем одна, — возмущенно сказала она.

Ну конечно, эта дама не водится с плебеями.

— Что же вы делали в столовой?

— Искала шеф-повара. Нужно было внесли кое-какие изменения в меню дня.

— Какие изменения?

Домоправительница замерла. Однако когда она отвечала, голос ее звучал спокойно:

— Господин Торки не одобрил того, что на обед я выбрала в качестве десерта саварен с карамелью. Мне пришлось сообщить повару об этом решении.

— А что не устроило господина Торки в саварене с карамелью?

— В одной порции содержится 535 калорий.

— Ну и что?

— Это слишком много по диете господина Торки.

В прессе ходило очень мало фотографий режиссера. Тем более датированных. И по ним нельзя было сказать, что у Торки проблемы с лишним весом. Я высказал свои соображения Патрисии Хойл.

Она скривила губы.

— В последнее время господин Торки поправился. И хочет как можно скорее вернуть прежнюю форму.

Я постарался вспомнить, как выглядит режиссер. Худой, с редкими, вечно всклокоченными волосами, в очках на кончике носа. Я не представлял его себе растолстевшим.

— Позвольте полюбопытствовать, чем он заменил саварен с карамелью?

Мой вопрос удивил домоправительницу.

— Если я правильно помню, — проговорила она после минутного размышления, — он заказал натуральный йогурт без добавок.

Я терпеть не могу эту гадость. С фруктами еще куда ни шло, но без добавок он просто отвратителен. Вот Ребекка — большая любительница этого продукта и в ответ на мои язвительные замечания в его адрес лишь смотрела на меня с презрением и даже не трудилась возражать.

Я попросил Патрисию Хойл собрать всех обитателей дома — днем приедут два агента и допросят их, — а сам вернулся в Лондон.

В участке меня ждал сюрприз. Даже целых два. Но все по порядку. Едва я переступил порог, как агент Николз вышел мне навстречу, сообщив, что меня вот уже больше двух часов ждет Ханк Хасельхофф. Ему нужно было срочно со мной поговорить.

— Что случилось? — спросил я, когда Николз проводил его в мой кабинет.

— Ну, — проговорил Хасельхофф в замешательстве, — вероятно, вам следует кое о чем знать. Это может оказаться важно для вашего расследования.

Значит, я не обманулся, подумав, что он рассказал мне не всю правду. Я попросил Хасельхоффа продолжать.

— Эта девушка, Джули Бонем, была не просто горничной. Она открыла сайт, на котором предлагала свои услуги в качестве детектива, занимающегося изменами по Интернету. Клиенты предоставляли ей психологический портрет предполагаемого изменника, и она начинала посещать чат, где с наибольшей вероятностью могла его встретить. Целью было подцепить подозреваемого на крючок. Если он соглашался на виртуальный секс или предлагал ей встретиться, Джули Бонем отправляла всю переписку заказчику.

И получала вознаграждение. Изобретательно. В наше-то время у нее, наверное, не было отбоя от клиентов.

— А когда она открыла свой сайт?

— Если мне не изменяет память, прошлым летом.

Госпожа Блисс сказала, что Джули Бонем ушла из «Симпсонз» именно летом. Следовательно, она открыла сайт после того, как уволилась.

— Кто знал об этой новой профессии Джули Бонем?

— По словам Яна, они об этом ни с кем не говорили.

— Но вам он все рассказал. Почему?

— Чтобы убедить меня после нашей ссоры в том, что его афера с Торки — эпизодический момент. Ян собирался присоединиться к Джули в ее работе. Он заставил меня поклясться, что я никому ничего не скажу. Вот почему сегодня утром я умолчал об этом. Но потом понял, что это может оказаться важным, и пришел к вам. — Хасельхофф сделал паузу. — Вам следует знать еще кое-что. Должность Джули во Франции была всего лишь прикрытием. На самом деле она работала там, чтобы шпионить за кем-то для своего клиента.

Так вот почему Джули Бонем продолжала работать горничной даже после того, как открыла свой сайт!

— Вам известно имя клиента?

— Я знаю только, что девушка работала в его доме.

Потрясающе. Значит, Люк Шару тоже соврал. Никакая Джули Бонем была не горничная. Писатель нанял ее, чтобы за кем-то шпионить. А учитывая, что Джули Бонем специализировалась на интернет-изменах, этим кем-то могла быть только жена Шару. Из эгоистических соображений я мысленно поздравил себя с тем, что Лора Кисс наставляла мужу рога.

Однако откровения Ханка Хасельхоффа смущали меня, потому что я не знал, как увязать их со всем остальным. До сих пор я винил в смерти Джули Бонем Тау с его сектой. На него указывало очень многое. Я ждал только, когда Ребекка внедрится в секту и соберет изобличающие Тау доказательства. И тут выясняется, что Люк Шару нанял детектива, чтобы уличить жену в виртуальной измене, и им оказалась Джули Бонем, которую потом задушили, а после разрезали на куски электропилой.

Придется пересмотреть свои соображения насчет писателя. Мне не терпелось услышать, что он скажет по этому поводу. Кроме того, меня интересовали подробности предполагаемой виртуальной измены Лоры Кисс. Странно, что ей нравится секс по Интернету.

Как только Ханк Хасельхофф ушел, я велел Николзу узнать лондонский адрес Шару. Если писатель еще в городе, я немедленно отправлюсь к нему. Если нет, сяду завтра на первый же рейс до Женевы.

Ожидая, пока Николз сообщит мне адрес, я надумал позвонить Бренде. Мне нужна была компания на вечер, а она отлично подходила для того, чтобы расслабиться. Я был уже готов набрать номер ее мобильного, как вдруг услышал стук в дверь. И сразу же узнал характерную манеру моего сержанта заявлять о своем приходе. Ни с чем не спутаешь: громкий стук, а за ним — тихий.

Дверь распахнулась, и на пороге показалась Ребекка. Я отложил телефон и сказал с иронией:

— Вижу, вы быстро поправились!

— Могу я войти, сэр? — Она смерила меня ледяным взглядом.

Я кивнул.

Ребекка осторожно двинулась вперед и остановилась перед моим столом.

— Есть кое-какие новости. — Голос ее звучал неуверенно. — Себастьян Тус — это не Тау, — произнесла она на одном дыхании.

— Но ведь он пришел на встречу с вами, — заметил я.

— Если вы снова прослушаете запись, то обратите внимание: он ни разу не сказал, что он и есть Тау.

— Так кто же он тогда?

— Посланец. Тау только что отправил мне электронное письмо, в котором все объяснил. Я распечатала его и сразу же пришла показать вам.

Ребекка протянула мне лист бумаги. Когда я брал его, наши пальцы соприкоснулись. Она резко отдернула руку. Мне тут же вспомнилось их затянувшееся рукопожатие с Себастьяном Тусом.

Да, с Себастьяном Тусом. Если он не Тау, то кто он, черт возьми, такой? Или, лучше сказать, кто же тогда Тау, если не Себастьян Тус?

Я прочел письмо.

«Милая Ребекка!

Наконец-то я узнал твое имя. Я привык называть тебя Клубникой, и мне немного жаль, что я больше не буду этого делать. Но Ребекка — очень красивое имя, и я рад, что тебя зовут именно так. Еще я был счастлив узнать, что ты красивее, чем я представлял себе. Ты будешь прекрасно выглядеть в ампуле, где свершится алхимия любви. Мой посланец сообщил мне, что твои волосы блестят, как золото. А глаза у тебя словно бархатные. Я весь дрожу, так мне не терпится увидеть тебя. Но мне придется дождаться, когда все будет готово. Ты снова встретишься с моим посланцем, он передаст тебе инструкции. Как ты уже знаешь, его зовут Себастьян. А вот своего имени я пока не могу тебе открыть. Но мы скоро встретимся, и все будет прекрасно».

Я заглянул в глаза своему сержанту:

— Вижу, у вас с этим субъектом весьма доверительные отношения. — «Милая Ребекка» меня ошеломило. Да она какая угодно, но только не «милая». — Полагаю, говоря, что ему придется дожидаться, пока все будет готово, он намекает на живую картину, — продолжил я. — Тау в таком восторге от ваших блестящих светлых волос и бархатных глаз. И я вижу, вас совсем не напрягает перспектива сидеть вместе с ним голой в этой ампуле?

Я подначивал Ребекку и с огромным удовольствием наблюдал за ее смущением.

— Не думаю, что его место — в ампуле, — ответила она сухо. — Тау сказал, что является реинкарнацией Великого Магистра. А его Босх в «Саду земных наслаждений» изобразил в пещере Пифагора.

Я помнил, что Великий Магистр был единственным одетым персонажем на картине, но ничего не знал о пещере Пифагора.

— Аристотель считал, что есть три категории существ, наделенных разумом, — объяснила Ребекка, — Бог, человек и люди, подобные Пифагору, то есть учителя. Великий Магистр Братьев и Сестер Свободного Духа принадлежал к последним. Потому и велел изобразить себя у входа в пещеру: учитель, встречающий своих учеников у порога рая.

— Я читал что-то подобное в рукописи.

— В предпоследней главе Алейт ван дер Меервенне сочла это святотатством: поступая так, Великий Магистр ставит себя на один уровень с Богом.

— Значит, если я правильно уяснил, место Тау — на пороге пещеры. Но почему он послал вместо себя Себастьяна Туса?

Ребекка пожала плечами:

— Он говорит, что пока не может открыть мне, кто он, но скоро сделает это. Честно говоря, сэр, когда я встретилась с Тусом, то сразу заподозрила неладное. Он вел себя не так, как во время общения в чате. У него совсем другой лексикон и образ мыслей.

— Поэтому вы и стали задавать ему вопросы о чате?

— Я хотела выяснить, что не так. Но он сменил тему разговора.

— А те слова по-гэльски? Что они означали?

— Тус сказал «eilean», «остров», говоря об Арране. Я ответила «inch», это тоже переводится как «остров».

— Откуда такие познания в гэльском?

— У Себастьяна Туса?

— Нет, у вас.

— Я шотландка.

— Стало быть, вы сказали Тусу правду.

— Да, но моя семья родом с острова Скай.

Я хотел было спросить, живут ли там по-прежнему ее родные, но тут вошел Николз. Он раздобыл лондонский адрес Люка Шару. Писатель жил на Говер-стрит, в Блумсбери, недалеко от «Диллонз», одного из лучших книжных магазинов в Лондоне. По словам Николза, Шару в городе не было.

Я распрощался с планами на вечер в обществе Бренды и велел Ребекке сопровождать меня.

В квартире на Говер-стрит не оказалось никого, кроме мажордома. Тот объяснил нам, что хозяин вернется поздно вечером, поскольку занят продвижением своей новой книги. Точнее, Шару упоминал о чем-то таком, когда мы встретились на приеме в галерее Уайтчепел. Я попросил номер сотового телефона писателя, но мажордом ответил, что его хозяин терпеть не может мобильники. Тогда я поинтересовался, где находится Лора Кисс, и мне сообщили, что она не вернется, так как отправилась за город на уик-энд, к друзьям. Зато хотя бы она могла терпеть мобильники, и я стал счастливым обладателем ее номера.

Я позвонил ей, но аппарат был отключен. Так что пришлось ждать в роскошной гостиной Шару в обществе Ребекки, еще более хмурой, чем обычно.

В девять часов скука и голод пересилили, я сдался и отправился домой, оставив Ребекку у станции метро — предложение подвезти было моим сержантом грубо отвергнуто. Остаток вечера я дочитывал рукопись, время от времени набирая номер Лоры Кисс. Ее телефон был по-прежнему отключен.

15

Алейт

Хергогенбос, июнь 1505 года

Алейт снова отправила служанку посмотреть, потушена ли плита. Конечно, все эти предосторожности излишни, но ведь бдительность никогда не помешает. Она слишком хорошо помнила пожар 13 июня 1463 года, полностью уничтоживший город. Они с Йероеном были детьми, но им никогда не забыть столпы огня, дома, сгоравшие вместе с людьми, отблески пламени в горячем небе, заметные даже из соседних городов.

В те дни она часто думала о пожаре. Может быть, ад именно таков: поглощающий все огненный дождь, от которого нет спасения. Алейт очень боялась такого ада и все время только и делала, что молилась. Молилась до обморока, стоя на коленях на голом полу в своей комнате. Она даже стала носить власяницу, от которой постоянно зудела кожа на бедре, но Алейт и этого была мало. Она должна страдать еще больше, должна испытывать сильную физическую боль, чтобы искупить свой грех.

Бичевать себя ивовыми розгами не получится, потому что трудно будет прятать следы от мужа. Поэтому по размышлении Алейт пришло в голову наносить себе небольшие ожоги. Она брала очень маленькие камешки, разогревала их на огне и прикладывала к рукам, к ногам, стараясь как можно дольше выдерживать боль. И, мучая себя, она просила Всевышнего не посылать к ней больше призрак Агнес, который каждую ночь являлся ей во сне.

Накануне Алейт увидела девушку в клубке извивающихся змей и проснулась, крича от ужаса. А еще прежде Агнес приснилась ей в роли черноволосой невесты, изображенной на картине «Сад земных наслаждений» рядом с евреем.

С тех пор как полотно вернулось к своему законному владельцу, оно тоже часто снилось Алейт, и сон был всякий раз один и тот же: голые фигуры начинали безумную пляску, а потом совокуплялись в безудержной оргии. Она просыпалась в поту, все еще видя перед собой непристойные образы, сердце сильно билось в груди, и ею овладевала странная тревога, мешавшая снова уснуть. И тогда Алейт вспоминала о Катарине, прекрасной и чувственной Катарине, которая жила в доме еврея, быть может, спала в его постели и так хорошо знала цену плотским наслаждениям. Отдавалась ли она и Йероену тоже? Этот вопрос мучил Алейт уже давно, и она не могла успокоиться при мысли о том, что не получит ответа.

Вернулась служанка и заверила ее, что печь погашена. Алейт выпроводила ее и стала готовиться к посещению мастерской. Йероен начал новую картину, и ей было любопытно посмотреть.

Она решила не брать с собой в те дни приболевшую госпожу ван Осс, в том числе и для того, чтобы не раздражать мужа. Он стал сторониться компаньонки как чумы. Собачку Марго Алейт тоже оставила дома и в новом платье из алого бархата, слишком элегантном для посещения мастерской, прошла через рыночную площадь.

В мастерской ее встретил самый талантливый ученик мужа, юноша из Гента, которого иной раз приглашали в дом. Но вскоре появился Йероен и проводил жену в свое ателье.

— Ну и?.. — спросила она, не видя картины на мольберте.

Муж нахмурился:

— Я все уничтожил. — И указал на холст в углу, покрытый побелкой, которую он использовал в качестве основы.

— Почему?

— Великий Магистр хочет, чтобы я создал триптих о муках святого Антония в пустыне. Набросок, что я приготовил, не годился.

Алейт вздрогнула, когда муж упомянул еврея.

— Я не знала, что это он заказал тебе новую картину.

Йероен промолчал.

— Ты еще не окончил святого Иоанна, а он уже поручает тебе следующую работу, — заметила она раздраженно.

— Разумеется, тут нет ничего страшного. Ты ведь знаешь, я привык писать несколько картин одновременно.

— Он хотя бы платит тебе?

— Это ведь тоже не важно. — Муж взглянул на нее с удивлением. — Я работаю, потому что люблю свое дело, а не из-за денег. То, что я получаю за картины — скорее, символическая плата.

Алейт почувствовала, как кровь прилила ей к голове. Она была не в силах сдержаться:

— Конечно, ведь мое приданое обеспечивает тебе вполне удобную жизнь.

Удивление в лице Йероена сменилось негодованием. Он поджал губы и собрался уходить.

— Я так страдаю. — Она попыталась загладить сказанное. Это была их первая ссора за долгие годы совместной жизни, и она потрясла Алейт не меньше, чем мужа. — Я сама не знаю, что говорю. Прошу тебя, прости.

Йероен продолжал злиться, но вскоре обернулся и посмотрел на Алейт.

— Мне правда очень тяжело, — пробормотала она, встретившись с ним взглядом. — Я не знаю, что на меня нашло.

Муж подал ей руку.

— Забудем об этом, — промолвил он, провожая жену за порог мастерской.

Алейт вернулась домой с ощущением, что их жизнь уже не будет прежней. Йероен, казалось, не затаил на нее обиды за несправедливые слова, но он стал еще более молчаливым и отстраненным, чем обычно.

Она не пыталась объясняться. Вместо этого она старалась заполнить несмолкаемой болтовней тягостные паузы, все чаще возникавшие во время их беседы. Часто в качестве темы для разговора она выбирала безумные выходки королевы Хуаны.

Они были у всех на устах. Король Филипп хотел помешать жене сделать своего отца, Фердинанда Арагонского, регентом принадлежавшего ей Кастильского королевства. Хуана, поняв, что муж держит ее пленницей, вызвала с докладом первого министра. Он очень боялся королевы и ее странностей, а потому взял с собой графа де Френуа. В итоге она закатила оглушительный скандал, а бедняге графу и подавно не поздоровилось: Хуана сорвала с него парик и пинками выгнала прочь.

Йероен сказал, что все это глупости. Он считал, что бедная королева вовсе не безумна, а бесчисленные истории о ней всего лишь сплетни. Кроме того, Хуана была уже в пятый раз беременна. Не это ли лучшее доказательство тому, что у королевской четы все благополучно?

Однако Алейт была не согласна с мужем. Даже если Хуана и не безумна, вопреки тому, что болтают вокруг, в любом случае она несчастная, одинокая женщина. С королевой плохо обходятся, дурно за ней ухаживают, даже одежда у нее ветхая. Говорят, жены дворцовых слуг живут лучше.

Прошло лето, наступила осень. Пятнадцатого сентября королева родила пятого ребенка, девочку, которой дали имя Мария. Не было ни празднеств, ни торжественных процессий; событие обошли молчанием.

Йероен закончил триптих, посвященный святому Антонию, и отдал его еврею. Алейт так и не захотела взглянуть на полотно. За все то время, что муж писал его, она ни разу не показалась в мастерской. Под предлогом жары она провела лето взаперти, в доме, предаваясь молитве вместе с госпожой ван Осс. Теперь компаньонка вызывала у Алейт большую симпатию, потому что поддерживала хозяйку в ее слабостях. Ван Осс больше не удивлялась тому, что она исступленно моет руки и постоянно проверяет, погашен ли огонь. Компаньонка даже видела власяницу, которую госпожа носила на бедре, и это открытие ее только обрадовало. Она считала благородную Алейт ван дер Меервенне набожной христианкой, верной предписаниям церкви и соблюдающей заповеди.

Одобрение компаньонки было приятно ее госпоже. Уже давно никто не выказывал ей своего уважения. Муж после той ссоры стал избегать Алейт, и ей пришлось смириться с его учтивым равнодушием.

Через несколько недель после того, как триптих был отдан заказчику, она решила, что настал момент снова показаться в мастерской. Алейт не хотела, чтобы ее длительное отсутствие вызвало сплетни.

Однажды утром, когда дул легкий северный ветер и воздух казался чистым и свежим, она надела одно из своих лучших платьев и отправилась через рыночную площадь.

Йероен нахмурился, увидев жену, и это ее встревожило. Быть может, в мастерской еврей? Алейт тут же захотелось развернуться и пойти обратно. Но в последнее время муж и без того считал ее странной, и это бегство только укрепило бы его подозрение.

Так что, с трудом сглотнув слюну, Алейт двинулась навстречу Йероену с натужной улыбкой на губах.

— Я рад, что ты вышла из дома. — Муж неподвижно стоял на пороге мастерской, словно был не расположен впускать жену.

— Быть может, я не вовремя?

Йероен отошел в сторону и дал ей войти. Он выглядел усталым и подавленным.

— К сожалению, момент неподходящий. Я только что устроил головомойку одному из подмастерьев и до сих пор вне себя от ярости.

Алейт недоверчиво посмотрела на него. Муж славился своим терпением в обращении с учениками. Услышать из уст Йероена, что он вне себя от ярости, — вот это была новость!

— А что он сделал?

— Он по небрежности чуть не поджег мастерскую и едва не уничтожил святого Христофора, которого я сейчас пишу.

Алейт инстинктивно вздрогнула. Она боялась огня и пожаров.

— Быть может, мне лучше прийти в другой раз.

— Как хочешь, — отозвался муж, и его ответ показался ей пощечиной. Йероен не сделал ни малейшей попытки удержать ее. Он как будто, наоборот, хотел, чтобы она ушла.

Удрученная, Алейт снова прошла через рыночную площадь и вернулась домой. Остаток утра она провела у окна своей комнаты, откуда видна была дверь мастерской. Она подозревала, что муж там не один или ждет посетителя и не желает, чтобы жена видела, кого именно.

Однако ее страхи оказались беспочвенными. Йероен не принимал гостей, и никто не выходил из мастерской через ту дверь.

Тем не менее в последующие дни Алейт все более и более убеждалась: муж что-то от нее скрывает. Он был напряжен, рассеян, избегал любого общества, особенно ее. Она подождала несколько дней, потом попыталась выяснить, в чем дело, но Йероен отвечал, по обыкновению, уклончиво.

Тогда Алейт окончательно укрепилась в своих подозрениях: творится неладное. Но что? Она мучилась сутками, но ей ничего не удавалось узнать. Алейт уже собиралась вернуться к привычному образу жизни, как вдруг однажды госпожа ван Осс, придя домой из собора, куда она ходила слушать репетицию хора, сообщила ей потрясающую новость. Тогда Алейт поняла, что же так гложет мужа.

В городе, по словам взволнованной компаньонки, только об этом и говорят: Якоб ван Алмангин отказался от католичества и вернулся к еврейской вере.

Это известие принесло Алейт огромное облегчение. Значит, она никогда не ошибалась насчет еврея. Он был отступник, расчетливый лицемер, человек-флюгер, готовый перейти с одной стороны на другую ради собственной выгоды. Муж был слеп, доверяя ему.

Она с тревогой ждала возвращения Йероена домой, чтобы бросить ему в лицо: «Я же тебе говорила!» — но ее ждало разочарование. Муж пришел очень поздно, еще более мрачный, чем всегда, и, не сказав ни слова, заперся в комнате для чтения.

С тех пор как Алейт заболела, они спали порознь, поэтому она так и не узнала, во сколько он лег, а наутро он ушел из дома прежде, чем она проснулась. Так что ей оставалось только дожидаться вечера. Однако муж снова вернулся поздно и в черном настроении, отказался от ужина и заперся в своей комнате.

На следующий день повторилось то же самое, и Алейт уже не знала, что и думать. Госпожа ван Осс начала задавать вопросы, слуги тоже любопытничали по поводу странного поведения хозяина.

К счастью, на пятый день Йероен все-таки сел за общий стол. Атмосфера была не слишком приятной. Алейт чувствовала себя напряженной, а госпожа ван Осс только и делала, что украдкой поглядывала на чудаковатого мужа хозяйки. Так или иначе, вечер прошел, и дом ван Акенов, казалось, вернулся к нормальному существованию.

С течением времени Алейт пришлось отказаться от своего плана взять реванш: было ясно, что муж не потерпит ни малейшего упоминания об этом человеке, которого он так почитал, как божество. Обращение еврея в прежнюю веру осталось черным пятном в их жизни, и они не сказали друг другу ни единого слова об этом до самой смерти.

Йероен снова с головой ушел в работу, и казалось, будто Великого Магистра Братьев и Сестер Свободного Духа никогда не существовало. Муж продолжал писать картины, насушенные чудовищами и демонами, изображения ада и рая, триптихи, посвященные святым, но ни на одном из них Алейт больше не нашла женской фигуры, походившей чертами на Катарину. Словно прекрасной чувственной натурщицы никогда не было на свете.

Сама она внешне как будто вернулась к спокойной жизни, которую вела до появления еврея. Но ничто уже не будет как прежде для благородной Алейт ван дер Меервенне, почтенной и добропорядочной жены Йероена ван Акена, художника, который подписывал свои картины именем Босх.

(Вверяю его тебе, позаботься о нем.)

16

На следующее утро в восемь часов я пришел к дому Шару вместе с Ребеккой, мы позвонили в дверь. Мажордом снова провел нас в гостиную, где мы ждали хозяина накануне вечером. Минут через десять явился Шару. Мы его явно разбудили: вид у писателя был помятый и сонный.

— Чего вам еще надо? — спросил он грубо.

Никому бы не понравилось видеть в своем доме в восемь утра полицию. Однако реакция Шару меня удивила, ведь он всегда был очень учтив.

— Вы солгали. — Я сразу же перешел в наступление.

Писатель снял очки и потер глаза.

— Значит, вы обо всем узнали.

— Почему вы не сказали мне, что наняли Джули Бонем в качестве детектива?

Он снова надел очки.

— Хотите кофе? Мне правда очень нужна чашечка кофе, а потом я вам расскажу, как все обстояло на самом деле.

Я согласился. Ребекка отказалась. Эта чистюля никогда ничего не брала от других. А в участке с недоверием относилась даже к пластиковому стаканчику в кофейном аппарате. Я много раз видел, как она заменяла его своим, который доставала из ящика стола. А ящик, разумеется, запирала на ключ.

До сих пор я насмехался над этой странностью Ребекки, но теперь совсем по-другому смотрел на такие вещи. После того как прочитал последнюю главу рукописи, в которой Алейт ван дер Меервенне, тоже одержимая манией чистоты, дошла до того, что носила власяницу и прикладывала к телу раскаленные камни. Может, моему сержанту нужна помощь психиатра? А то еще однажды явится в участок, искромсав свое прекрасное тело.

Мажордом подал кофе и молча удалился. Я заметил, что Шару пьет без сахара.

— Я нанял Джули Бонем горничной, чтобы она занималась своей настоящей профессией, — сказал он, как только поставил чашку на стол. — А именно, ремеслом детектива, как вам уже известно.

— А как же заболевшая горничная?

Писатель посмотрел на меня в замешательстве.

— Я имею в виду девушку, вместо которой приехала Джули Бонем. Сколько вы заплатили ей, чтобы она сказалась больной?

— Она не притворялась. Она действительно заболела, и это был подарок судьбы — Джули Бонем смогла сразу же приступить к расследованию. Но если бы горничная не заболела, я нашел бы другой способ, чтобы Джули попала в мой дом.

— За кем она должна была следить?

Шару потемнел в лице.

— За моей женой. Мне нелегко в этом признаться, но у меня появились кое-какие подозрения на ее счет. — Он прервался и снова помассировал глаза. — Я подозревал, что у нее есть любовник, с которым она познакомилась в каком-то чате. Или, хуже того, что она занимается виртуальным сексом. Вот я и нанял Джули для интернет-слежки, если так можно выразиться.

— И что она выяснила?

Должен признаться, я с трепетом задавал этот вопрос. Виртуальные шалости Лоры Кисс дразнили мое воображение.

— Ничего, — ответил, к моему удивлению, Шару. — То, что жена писала в чатах, оказалось вне всяких подозрений. Как и сами сайты, которые она посещала.

Не могу точно объяснить почему, но я был разочарован. Я ожидал от Лоры Кисс хотя бы флирта по электронной почте.

— Значит, Джули Бонем закончила свою работу?

— Не совсем. Мы договорились продолжать слежку еще несколько месяцев. А потом Джули вдруг сказала, что должна вернуться в Англию, у нее там какое-то дело.

— Какое дело?

— Больше она ничего не сказала.

— Может быть, она казалась встревоженной, как будто случилось что-то серьезное?

— Нет, скорее, она была как наэлектризованная. Я подумал, что тут замешан мужчина.

— Ян Хасельхофф?

— Я не знал о его существовании. Только догадывался, учитывая, что в Англии у нее должен быть кто-нибудь, ведь Джули была молодая и красивая.

— А почему вы решили и дальше шпионить за женой?

Шару вздохнул:

— Этому нет рационального объяснения. Я чувствовал, что должен так поступить, и точка.

И он надеется, что я ему поверю? Ясно ведь как дважды два, что он говорит не всю правду о безупречном поведении своей женушки в Интернете.

— Да ладно, господин Шару, за кого вы меня принимаете? Если вы решили продолжать слежку за женой, очевидно, тому была веская причина.

Писатель посмотрел мне в глаза:

— Как вы заметили, я не молод и не привлекателен. Кроме того, я еще и болен. У меня диабет. А Лора — самая красивая женщина на свете. Вы бы не были постоянно начеку, если бы оказались на моем месте?

Да, я бы не ограничился слежкой, я запер бы красотку дома, как мусульмане своих жен.

— Вы не ответили на мой вопрос, — продолжал настаивать я. — Что побудило вас продолжить слежку?

— Уверяю вас, ничего конкретного. Всего лишь страхи старика. — Шару обхватил голову руками. — Вам следует знать, инспектор: я живу в постоянном страхе, что жена оставит меня. Когда она согласилась выйти за меня, мне показалось, что я нахожусь на верху блаженства. Я еще не знал, что меня ждет ад. Лора никогда не давала мне повода, но я ревнив, и соперники видятся мне повсюду. Мне все время кажется, что рано или поздно она встретит молодого и красивого мужчину, влюбится в него и покинет меня. Я не настолько глуп, чтобы думать, будто она вышла за меня по любви.

Бедняга. Я отлично понимал, что творится в его душе. Мне было жаль его. Хотя человек, которому посчастливилось заполучить в свою постель такую женщину, как Лора Кисс, должен за это платить.

Ребекка, все время сидевшая в стороне, взглянула на меня нетерпеливо, как бы говоря: «Хватит глупостей, переходите к сути».

Она была права. Из мужской солидарности я позволил себе растрогаться при мысли о грустном положении несчастного мужа, который боится измены. Измены? Я вдруг осознал, что Шару, сам того не зная, беседует сейчас с человеком из своих кошмаров: я не только моложе и привлекательнее его, но еще и положил глаз на его жену.

— Где компьютер Джули Бонем? — спросил я. — Ведь он был ей нужен для работы в Интернете.

— А вы разве не нашли его в ее комнате?

— Тот был новехонький, — неожиданно вмешалась Ребекка. — В нем находился один-единственный файл, а вообще-то Джули Бонем этой машиной не пользовалась.

— Возможно, она увезла его с собой в Англию. — На лице Шару изобразилось замешательство.

— Значит, для работы она пользовалась ноутбуком, — заметила Ребекка.

Шару взглянул на нее.

— Я никогда не видел, как Джули проводит свои расследования, но, думаю, ей было удобнее работать на ноутбуке. Как бы она перевозила сюда стационарный компьютер?

— Ну, она могла бы использовать один из ваших, — вступил в разговор я. — Уверен, у вас их несколько.

— Это так. — Шару перевел взгляд на меня. — У меня их три. Но я к этому очень ревностно отношусь. Никому не позволяю к ним прикасаться.

Мы с Ребеккой понимающе переглянулись. По поводу компьютеров Шару привирал. Нам было жизненно необходимо найти рабочую машину Джули Бонем. В свете истинной природы профессиональных отношений между девушкой и писателем у Шару имелась веская причина заставить «исчезнуть» ее компьютер.

— Где же ваши три компьютера? — спросил я, надеясь, что хоть один из них в Лондоне.

— В Шато-Вер. Там мой дом.

— А если вам захочется напирать что-нибудь здесь, в Лондоне?

— Видите ли, для меня писательство — работа, так же как для вас сидеть здесь и задавать мне эти вопросы. И как для всякой работы, для нее есть свое время и место. Я пишу только дома, в Савойе.

— Компьютер вашей жены тоже находится в Савойе?

— У Лоры ноутбук, и она повсюду возит его с собой.

Сказав это, Шару встал. Мне вдруг показалось, что ему хочется поскорее избавиться от нас.

— Это все? — спросил писатель с нескрываемым нетерпением.

— Я бы хотел побеседовать с вашей женой.

— Лора уехала на уик-энд к друзьям. Она должна вернуться сегодня днем. Я бы предпочел, чтобы вы ничего ей не говорили.

— Понимаю, вы боитесь, что вашей жене станет известно о слежке, но мне непременно нужно с ней побеседовать.

— Что вам от нее нужно? — воскликнул Шару раздраженно.

Я встал, Ребекка последовала моему примеру.

— Скажите жене, чтобы она связалась со мной, как только вернется.

Я направился к двери. Прежде чем открыть ее, обернулся:

— Вы же не хотите, чтобы я прислал за ней агента?

Лора Кисс позвонила мне в пять часов вечера.

— Это госпожа Шару, — сказала она надменно. — Чего вы хотите?

А эта женщина не любит лишних слов и привыкла переходить прямо к делу, подумал я весело.

— Поговорить с вами.

— Зачем?

— А вы не догадываетесь?

На том конце провода повисло молчание.

— Госпожа Шару, это очень важно.

Снова молчание.

— Мадам, я немедленно еду к вам, — заявил я решительно и повесил трубку.

Чтобы успеть поскорее, я поймал такси. Ребекку брать с собой не стал, чтобы ее мрачный вид не отвлекал и не смущал Лору Кисс.

Во второй раз за этот день я остановился перед дверью квартиры на Говер-стрит и позвонил, боясь, что хозяйки не окажется дома.

Вопреки моим опасениям Лора Кисс сама открыла мне. Она была так красива, что я даже оробел. Должно быть, она это заметила, потому что неожиданно улыбнулась мне с симпатией.

— Я не отниму у вас много времени, — сказал я, стараясь подобрать самые точные слова, чтобы объяснить причину своего посещения.

Лора Кисс пожала плечами и знаком велела мне следовать за собой. Она провела меня в небольшую гостиную. Комната явно принадлежала лично ей, и мне польстил тот факт, что меня туда допустили.

Я огляделся. Обстановка была очень изысканной и в то же время удобной. Цвета — теплыми и мягкими. Вскоре я почувствовал себя легко.

Лора Кисс подошла к столику со спиртным. Взяла бутылку моего любимого виски, налила довольно щедрую порцию в широкий хрустальный стакан и протянула мне, снова улыбнувшись.

Потом села рядом со мной на диван.

Какое-то время мы молча пили, разглядывая друг друга. Лора Кисс заговорила первой:

— Эта горничная мне не нравилась. Она что-то скрывала, я уверена. Она казалась мне фальшивой, двуличной. Но это не значит, что я ее убила, офицер.

— Инспектор, — пробормотал я, глядя ей в глаза.

Лора Кисс выдержала мой взгляд.

— Как я уже сказала, инспектор, эта горничная мне не нравилась. Но это все, что я могу сказать вам по данному поводу. Уверена, мой муж знает гораздо больше.

Хоть я и поддался ее чарам, какие-то проблески ясного сознания во мне все же оставались. И последняя фраза от меня не ускользнула. Может, это был намек?

— Что вы хотите сказать?

— Я несколько раз видела, как они о чем-то шепчутся. Она была красива, а он по-прежнему очень пылок. Выводы делайте сами.

— Вы подозреваете, что у вашего мужа была интрижка с горничной?

Лора Кисс придвинулась ко мне.

— Я только рассказываю вам о том, что видела, инспектор. — И она прикоснулась ко мне плечом.

Я подсел к ней поближе.

— Вы как будто обвиняете своего мужа в том, что он — сексуальный маньяк.

Она вздохнула:

— Увы, так оно и есть. Мне пришлось прогнать его из своей постели.

Значит, дело обстоит так: Люк Шару женат на потрясающей женщине, которая ему не дает. Чего уж тут удивляться, если он нанял частного детектива для слежки за ней.

Я придвинулся еще ближе, но тут как назло зазвонил мой сотовый. Это была Ребекка: спрашивала, можно ли ей идти домой. Ненавижу! Ее звонок все разрушил: Лора Кисс поднялась с дивана.

Магические чары развеялись, в комнате были снова инспектор полиции и женщина, которую допрашивают по делу об убийстве.

Всю ночь я обдумывал то, что произошло в гостиной Лоры Кисс. И поверить не мог, что все обернулось именно так. Если бы только Ребекка не позвонила, повторял я без конца, придумывая всевозможные способы отомстить ей утром.

Похоже, этого оказалось достаточно, чтобы успокоиться. На следующий день, явившись в участок, я уже отказался от своих коварных планов. По сути, Ребекка ведь сделала это не нарочно. Она и вообразить не могла, что я строю глазки Лоре Кисс. Кроме того, я же и попросил ее предупредить меня, когда она будет уходить домой.

Едва завидев меня, Ребекка пошла мне навстречу.

— Добрый день, сэр. Есть новости.

Я пригласил ее в мой кабинет.

— Себастьян Тус снова назначил мне встречу, — сказала она фразу на одном дыхании и с поспешностью, от которой я занервничал.

— Сержант Уэнстон, я бы хотел, чтобы вы отдавали себе отчет в том, что у нас не интернет-версия «Ромео и Джульетты».

Ребекка густо покраснела, и я разозлился еще больше. Не хватало только, чтобы она потеряла голову из-за этого Туса.

«Так, спокойно. — Я сел за стол и бегло проглядывал корреспонденцию. — Ты неправильно понял. Ты ведь прекрасно знаешь, что она лесбиянка. А волнуется так, потому что дело Бонем особенное».

Я поднял глаза на Ребекку:

— Так что там с этим свиданием?

Прежде чем ответить, она глубоко вздохнула и сжала кулаки, как будто ей нужно было взять себя в руки.

— Он прислал мне письмо по электронной почте, в котором просит прийти сегодня в три во второй зал Национальной галереи и остановиться перед «Святым Георгием с драконом» Паоло Уччелло.

— Зачем?

— Тус говорит, что должен сообщить мне указания Тау.

Ребекка протянула мне лист бумаги с распечаткой письма. Я прочел.

— Мы сделаем, как в прошлый раз, — решил я. — Сержант, на вас будет микрофон, а наш агент будет снимать встречу на пленку.

Ребекка медлила.

— Вы тоже пойдете, сэр?

Я понял, что мое присутствие ее стесняет, и потому с садистским удовольствием ответил:

— Разумеется.

Без десяти три я был в Национальной галерее, рассматривал «Поклонение волхвов» Боттичелли и краем глаза следил за передвижениями Ребекки, которая пока бродила по залу, не заняв своего места перед картиной Паоло Уччелло.

У меня в ухе был наушник, подключенный к микрофону в одежде Ребекки. Так что я мог в режиме реального времени слышать все, что они с Тусом скажут друг другу.

В путеводителе, который я держал в руках, говорилось, что «Поклонение волхвов» — это единственная картина, подписанная и датированная самим Боттичелли.

Много лет назад, как всякий истинный англичанин, я совершил паломничество во Флоренцию, где у меня была возможность полюбоваться «Весной» и «Рождением Венеры». Я до сих пор хорошо помню, какой свет исходит от этих радостных, солнечных картин. Полотно, которое я рассматривал сейчас, напротив, казалось очень мрачным, несмотря на множество изображенных на нем ангелов. Будь я Алейт ван дер Меервенне, я бы непременно их пересчитал. И оливковые ветви тоже.

В путеводителе значилось, что Боттичелли в этой картине выразил свою тоску по миру и покою. И немудрено. После того как Джироламо Савонаролу, верным сторонником которого был художник, сожгли на костре, Флоренция переживала бурные времена.

Наконец Ребекка остановилась перед картиной Паоло Уччелло. Я взглянул на часы: ровно три.

Себастьян Тус явился три минуты спустя. Он встал рядом с Ребеккой, не здороваясь. Его обаяние показалось мне еще опаснее, чем в первый раз.

— Тебе нравится? — услышал я вопрос Туса.

— Да, картина чудесна, — ответила Ребекка сладким голоском. Никогда такого не слышал.

— Одна гроза за спиной святого — маленький шедевр. Изображение облаков необычно для той эпохи.

— Верно. Но больше всего меня поражает царевна, держащая на поводу дракона.

Они говорили о картине, словно о восьмом чуде света. Я видел полотно, и оно никогда не казалось мне чем-то до такой степени исключительным, чтобы вызывать восторг толпы.

— Почему? — спросил Тус.

— Если царевна и так укротила дракона, то жестоко, что святой пронзает его копьем.

Тус засмеялся.

— У тебя мягкое сердце.

Ребекка проговорила слабым голосом:

— Это ненужное насилие над уже безобидным чудовищем.

Вы только послушайте ее! Я был в ярости. Ее трогает какой-то дурацкий дракон на картине, а со мной, человеком из плоти и крови, она обращается, словно с прокаженным!

Тус сказал:

— Паоло Уччелло написал еще одного «Святого Георгия с драконом», который находится сейчас в Париже. Между этими двумя полотнами — разница в двадцать лет. Тема обоих — святой рыцарь, который, по легенде, освободил царскую дочь из плена дракона. Но по стилю произведения совершенно разные. В парижской картине все внимание обращено на схватку между рыцарем и драконом — там царевна не ведет его на поводу — и на взаимоотношения соперников с окружающим миром. Здесь же, напротив, основной фокус — на грозе, разразившейся за спиной рыцаря, она как будто выталкивает его навстречу дракону — на перспективе.

Какая потрясающая эрудированность, подумал я с горечью. Тус ловко ею пользуется, чтобы произвести впечатление на эту дурочку Ребекку.

— Меня так и потянуло в Париж посмотреть ту картину, — протянула она мечтательно.

— Ты когда-нибудь была в Париже?

— Нет, но мне очень хочется.

— Когда все закончится, я бы с удовольствием отвез тебя туда.

А я, когда все закончится, с удовольствием бы ее придушил. Меня все больше разбирала злость. И не исключено, что я так и сделаю, если они и дальше будут там ворковать как голубки.

Ребекка ничего не сказала, но, взглянув в их сторону, я заметил, что они не отрываясь смотрят друг другу в глаза.

— Если тебе так нравится Паоло Уччелло, — произнес Тус, — посмотри его «Охоту». Она находится в Оксфорде.

— Я видела ее. Интересное произведение, но в нем нет волшебства «Святого Георгия». И его тайны. — Через некоторое время она добавила: — Если бы я могла, я бы сейчас стремглав бросилась лишь в один музей.

— В какой?

— В «Прадо», в Мадрид. Что угодно бы отдаю, только бы увидеть «Сад земных наслаждений». Ты видел его, скажи, какое впечатление он производит?

Давно пора. Наконец-то она заговорила о живой картине.

— Не могу описать. Это чувство каждый человек должен испытать сам.

Они умолкли.

— Тау сказал, что у тебя для меня есть какая-то информация, — снова подала голос Ребекка.

— Да, он хочет, чтобы ты была готова ехать в Шотландию.

В Шотландию? У меня по спине мурашки побежали. Отрубленную голову Джули Бонем нашли в море у шотландских берегов. Еще одно совпадение?

— Зачем? — спросила Ребекка.

— Именно там мы сотворим наш «Сад земных наслаждений».

— Где?

— Этого я пока не могу тебе открыть. А сейчас будь готова ехать, как только тебя позовут. Тебе будет сложно оставить работу?

— Нет, нисколько.

— Хорошо. В таком случае это все.

Они снова замолчали. Я взглянул в их сторону и увидел, что Ребекка осталась одна.

Два часа спустя мы сидели за моим столом друг напротив друга, Ребекка была молчаливее, чем обычно. Не знаю, о чем она думала, но я сильно сомневался, что мысли ее полны одним только расследованием.

Когда мы вернулись, агент Николз сообщил, что в Лондоне, да и во всей Англии, нет ни одного врача по имени Себастьян Тус. В Голландии тоже не обнаружилось его следов. В довершение всего, выйдя из музея, мнимый доктор Тус снова исчез в лабиринтах метро.

Я уже не мог злиться, потому что вдруг почувствовал себя вымотанным. Но устроить головомойку агентам все-таки нужно. Они дважды упустили Туса. Один раз еще ладно, но два — черт возьми, это уже слишком! В следующую встречу я сам пойду по следу.

Однако меня беспокоило совсем другое. Что происходит с Ребеккой? Она вернулась в участок, но мыслями была где-то далеко. И я боялся, что мрачное обаяние Себастьяна Туса — прямая причина ее рассеянности. В конце концов, может, я ошибаюсь и моя напарница не лесбиянка.

— Сержант Уэнстон, что с вами? — Я был не в силах больше выдерживать ее молчание.

Она пожала плечами:

— Ничего, сэр.

Я взглянул на нее с иронией:

— Вы уверены?

Ребекка кивнула.

Я решил поговорить с ней по-отечески:

— Если вас что-то беспокоит, что угодно, расскажите мне. Это может быть важно. Ведь речь идет о вашей безопасности. Не забывайте, вам предстоит внедриться в эту банду помешанных. Если они убили Джули Бонем, а теперь уже, боюсь, и Яна Хасельхоффа, то, возможно, вам грозит та же опасность. Так что вы должны отныне и впредь сообщать мне все, о чем думаете.

Я не хотел впадать в мелодраматизм, но, похоже, идея отправить Ребекку в волчье логово была не самой удачной. Тус сожрет ее в один присест. Может, лучше арестовать его и как следует на него нажать?

— Все в порядке, сэр. — Ребекка окатила меня одним из своих фирменных ледяных взглядов.

Ну вот, она снова замкнулась в себе, как и всякий раз, когда я старался быть дружелюбным. Я не настаивал, но кое-что мне все-таки нужно было выяснить.

— Вся эта белиберда насчет пронзенного дракона — правда? Вас действительно беспокоит судьба этой твари?

Я уже привык к ледяным взглядам Ребекки. Но на сей раз в ее глазах читалось откровенное презрение. Да ну ее к дьяволу! Если она такая дура, что позволяет типу вроде Туса запудрить себе мозги, тем хуже для нее.

Я тут же перевел разговор на расследование и резко заявил:

— Завтра я снова поеду к Торки.

Эта новость заинтересовала Ребекку. Она взглянула на меня вопросительно.

— Хочу обыскать дом, — объяснил я. — Алиби его обитателей не показались мне убедительными.

Я велел скрупулезно их проверить, и ничего подозрительного не обнаружилось. Однако обвинения Ханка Хасельхоффа не выходили у меня из головы. Вероятность того, что смерть Джули Бонем и исчезновение ее парня связаны, оставалась высокой.

— Стало быть, на сегодня все, — сказал я, вставая. — Поедемте домой. Нам обоим нужно хорошо выспаться. Завтра нас ждет трудный день.

Ребекка посмотрела на меня с сомнением, словно говоря: «Не верю я, что ты сразу же пойдешь баиньки».

А вот и неправда, сегодня вечером — никакого секса. Я слишком устал. Даже отменил свидание с Арабеллой. Из трех моих женщин она была самой умелой любовницей, но и требовала многого. Разумеется, я был не против, но в тот вечер чувствовал себя выжатым как лимон. А потому рисковал не оправдать ее ожиданий.

17

Глядя на цветущие кустарники, фруктовые деревья, волнистые луга, переходящие в леса, я понял, почему ров, отделявший сады от полей, назвали по-английски «ха-ха». Словно возглас удивления, неизбежно срывающийся с уст: пейзаж по обе стороны рва одинаковый, поэтому издали кажется, что сад тянется бесконечно.

Именно мы, англичане, в XVII веке отказались от скрывавших сады крепостных стен и начали копать на их месте рвы. Тот, что окружал поместье Торки, был метра два в ширину, и синяя вода в нем ослепительно сверкала на фоне зелени.

В сопровождении Ребекки и Патрисии Хойл я только что обошел поместье. Оно отлично сохранилось. По словам домоправительницы, режиссер оставил нетронутой оригинальную архитектуру восемнадцатого века. Сад тоже был разбит три столетия назад. Торки велел поместить там золоченые беседки, китайские пагоды, берберские палатки, статуи, фонтаны, огромные вазы.

Но больше всего меня поразили качели на двенадцать мест, на которых качалась еще сама Мария-Антуанетта Французская в саду Тюильри. По крайней мере так утверждала домоправительница, с гордостью демонстрируя нам эту диковинку.

— Господину Торки удалось заполучить их ценой грандиозных усилий, — объяснила она довольно.

— Дворец Тюильри, вместе с садами, разрушили во время Французской революции, — заметила Ребекка с грустью. — Каким же образом уцелели качели?

Домоправительница смерила ее презрительным взглядом, как будто та только что сказала чудовищную глупость. Мы вернулись к дому в ледяной тишине.

Я оторвал взгляд от лугов и перевел его на Патрисию Хойл. В тот день на ней было черное платье без рукавов. На лице — больше косметики, чем обычно.

— А теперь мы приступим к обыску, — проговорил я, указывая на агентов, которые ждали нас у дома.

— Пожалуйста, — ответила домоправительница с гримасой недовольства. — Только осторожнее с мебелью и с обстановкой. Там все старинное.

Я знаком приказал агентам начинать и последовал за ними в дом. Ребекка присоединилась к ним, а я остался в сторонке с Патрисией Хойл и наблюдал за ходом дела.

Дом оказался огромным, поэтому обыск затянулся. И все безрезультатно. Ничего такого, что могло бы иметь отношение к исчезновению Яна Хасельхоффа.

— А я вам что говорила? — Глаза домоправительницы торжествующе блеснули.

У меня зазвонил сотовый, и я отошел в сторону, чтобы ответить. Это был агент Николз.

— Инспектор Холл, Торки мертв.

— Мертв? — повторил я ошарашенно.

— Да, с ним случился инфаркт. Он почувствовал себя плохо во время перелета в Лондон на частном самолете. Пилот сообщил об этом в диспетчерскую. Когда самолет приземлился, Торки погрузили в машину «скорой помощи» и отвезли в больницу, но там он вскоре скончался.

Я задал Николзу несколько вопросов о больнице, куда отвезли режиссера, и о времени его кончины. После чего разговор был окончен.

Ребекка смотрела на меня не отрываясь.

— Плохие новости?

— Отвратительные.

Я знаком попросил ее следовать за мной. Мы вышли в сад, и я коротко рассказал ей о смерти Торки.

— Зачем он вернулся в Англию? — удивленно проговорила Ребекка. — Он должен был оставаться в Штатах до конца месяца. Нужно сообщить домоправительнице.

— Да, и я не горю желанием это делать.

Мы вернулись в дом. Патрисия Хойл сидела на прежнем месте.

— Вы знали, что Торки собирался вернуться домой сегодня? — спросил я ее.

— Вы шутите?

— Отнюдь. Он нанял самолет.

Домоправительница долго смотрела на меня, прежде чем ответить.

— Если вы говорите правду, значит, мне нужно немедленно идти и приготовиться к его возвращению.

— В этом уже нет необходимости.

Патрисия Хойл замерла.

— Почему?

— Мне только что сообщили, что в самолете у Торки случился инфаркт. К сожалению, врачи ничего не смогли сделать. Он умер вскоре после того, как его доставили в больницу в Лондоне.

Домоправительница закрыла лицо руками. Мы с Ребеккой недоуменно переглянулись. Неужели она была так привязана к своему работодателю? Я снова спросил себя, кто же такая Патрисия Хойл на самом деле.

— Вам лучше присесть, — предложила ей Ребекка.

Мы помогли домоправительнице переместиться на диван. Моя напарница пошла к бару и налила стакан янтарной жидкости.

— Коньяк, — сказала она, протягивая его домоправительнице. Та осушила стакан одним глотком.

— Вам лучше? — спросила Ребекка, внимательно глядя на нее.

Патрисия Хойл кивнула и снова замерла, уставившись в пустоту.

— Не могу поверить, что его больше нет, — пробормотала она. — Невероятно, что он вот так умер.

— Вы были очень привязаны к господину Торки, — заметил я.

Она, казалось, не слышала.

— Давно вы на него работаете?

Патрисия Хойл немного помолчала, потом ответила:

— Два года.

— Как вы с ним познакомились?

— На пробах.

— Вы были актрисой?

Меня вовсе не удивило, что она имеет отношение к миру кино. Эта женщина была слишком красива для простой домоправительницы. Однако я не помнил ее ролей.

— Это была моя первая и последняя проба.

— А почему?

Во взгляде Патрисии Хойл мелькнула ирония.

— Попробуйте догадаться.

— У вас была связь с Торки?

Она пронзительно рассмеялась.

— Нет, мне не настолько повезло.

— Какие же тогда отношения между вами были?

— Те, о которых вам известно.

— Вы хотите сказать, что действительно служили его домоправительницей, и ничего больше?

— К сожалению, да. Я хотела стать чем-то большим, но он мне не позволил.

Мне не верилось.

— Почему?

— Господин Торки был эксцентричным человеком. Думал только о кино. Для него женщины не существовали.

— Но ведь он был женат. Вы сами мне сказали, что он встречался с какой-то женщиной-искусствоведом, — возразил я.

— Да, но он не спал с ней. Он встречался с этой женщиной только потому, что она помогала ему, была консультантом для его последнего фильма.

— О Босхе?

— Вижу, вы хорошо осведомлены. Господин Торки был одержим этим фильмом. Работал над ним денно и нощно. Писал сценарий. Недавно даже нанял человек двадцать оксфордовских студентов, чтобы они изучили все существующие источники о Босхе и составили биографии исторических личностей, связанных с художником. Господин Торки уже подобрал места для съемки в Голландии и определился с большей частью актерского состава.

В ходе нашей последней встречи Патрисия Хойл утверждала, что режиссер уехал в Соединенные Штаты, чтобы увидеть картину, но она не знает, какую именно.

— Торки с подругой отправились в Вашингтон ради картины Босха, верно?

Домоправительница кивнула.

— Какой?

— «Смерть скряги». Она была нужна ему для некоторых сцен в фильме.

— Каких?

— Я не знаю.

— Почему распался первый брак Торки?

— Жена бросила его, так как он уклонялся от исполнения супружеского долга.

— Его не интересовал секс с женщинами или секс вообще?

— Если вы имеете в виду, что он был геем, то вам я уже говорила, что это полная чепуха. С мужчинами Торки тоже не встречался.

— То есть он ни с кем не занимался сексом.

— Именно.

— Что еще вам известно насчет фильма о Босхе?

Патрисия Хойл покачала головой:

— Ничего. Он никогда не говорил о своих фильмах.

Она произнесла это слишком торопливо, и во мне зародились кое-какие подозрения.

— Он писал сценарии на компьютере? — спросил я.

— Разумеется.

— В таком случае добраться до последнего сценария будет нетрудно.

Домоправительница насмешливо улыбнулась.

— Господин Торки работал исключительно на ноутбуке, который всегда возил с собой, чтобы никто не мог сунуть туда носа.

Ребекка бросила на меня быстрый взгляд. Я знал, о чем она думает: ноутбук наверняка в Лондоне, вместе со всеми вещами режиссера. Так что нам остается только вернуться в город.

Агент Николз позаботился о том, чтобы все личные вещи Торки оказались в моем кабинете. Их было на удивление мало: режиссер путешествовал совсем налегке. Старенький, как сказала Ребекка, компьютер я сразу же отдал ей.

— Сержант Уэнстон, распечатайте все, что обнаружится внутри.

Она не моргнув глазом занялась какими-то таинственными махинациями и внезапно проговорила:

— Посмотрите, что я нашла.

Я подошел и увидел на экране текст «Алейт». Эта находка меня обескуражила. Что рукопись делает в компьютере Торки? Джули Бонем встречалась с Яном Хасельхоффом, тот служил официантом у Торки, но какая связь между девушкой и режиссером?

А что, если под маской Тау скрывался Торки? Чем дольше я об этом думал, тем более правдоподобной мне казалась эта гипотеза. Однако возможен был и другой вариант: Джули Бонем работала на режиссера в качестве интернет-детектива.

Я попросил Ребекку пролистать «Алейт» до конца. Мне хотелось проверить, есть ли в этом варианте та просьба: «Вверяю его тебе, позаботься о нем».

— Здесь нет этой фразы, — сказала Ребекка, словно прочитав мои мысли. — Я уже смотрела. Очевидно, кто-то переслал повесть Джули Бонем с просьбой сохранить ее. Думаете, это сделал Торки?

Тем временем на экране появилась последняя страница «Алейт». Без искомой фразы, как и говорила Ребекка.

— Все указывает именно на такой ход событий, — ответил я.

— Значит, это он написал повесть.

— Может быть. Но уверенности нет. Очень может быть, что автор кто-то другой. Торки ведь работал над сценарием о Босхе, и вполне естественно, что его интересовало все, связанное с этой темой. Помните, Патрисия Хойл сказала нам про студентов Оксфорда, которых он нанял? Нужно их найти и поговорить с ними. Может, они знают, кто автор «Алейт». Кроме того, есть еще эта женщина, искусствовед. С ней тоже следует побеседовать.

— Она в шоке. Она ведь ехала вместе с Торки и стала свидетельницей его смерти.

— Как только она придет в себя, я отправлюсь допросить ее. Что еще вы нашли в компьютере, сержант?

Ребекка показала мне еще один файл. Судя по всему, это был сценарий.

— Только вот это, сэр.

— Распечатайте мне экземпляр.

Это действительно был сценарий. Прочитав его, я полностью утвердился в своем предположении.

Торки взял за основу историю, рассказанную в «Алейт», то есть отношения между женой Босха и Великим Магистром Братства Свободного Духа. Однако теперь благодаря пояснениям Ребекки я знал, что в реальности ничего подобного никогда не было. Как не было у Алейт ван дер Меервенне компаньонки по имени Агнес. Вероятно, Босх никогда не ездил в Венецию. По словам ученых, он никогда не покидал своей страны. И только события, связанные с триптихом «Сад земных наслаждений», соответствовали действительности.

Судя по сценарию, работа художника над триптихом должна была стать основным содержанием фильма.

Позже днем я отправился в больницу, чтобы взглянуть на труп режиссера. Ни за что бы его не узнал. Я помнил его молодым и худым, с вечной прядью взъерошенных волос на лбу, с очками в тяжелой оправе на кончике носа. Теперь передо мной лежал пожилой, очень полный человек. Он действительно сильно растолстел и совсем облысел.

У дверей больницы я столкнулся с Патрисией Хойл.

— Вы только что приехали? — спросил я, рассматривая ее короткое лиловое платье.

— Нет, вышла подышать воздухом. По правде говоря, захотелось покурить.

— Я не знал, что вы курите.

— В доме господина Торки это было под запретом.

Я воздержался от комментариев. Да, режиссер был настоящим тираном. И вдруг мне вспомнилось: я где-то читал, что Торки курил сигары. Я спросил об этом у Патрисии Хойл.

— Да, он и правда их курил. Но одно дело — он сам и совсем другое — прислуга.

— Получается, Торки требовал от других куда больше, чем от самого себя?

Домоправительница сердито отмахнулась.

— Он всегда говорил, что у себя дома имеет право делать все, что хочет. Мы же находились не у себя дома, значит, должны были подчиняться правилам.

Мы прогуливались перед больницей; я дождался, пока Патрисия Хойл снова закурит, и тогда заговорил с ней об «Алейт».

— Вы знаете, кто написал текст?

Домоправительница на несколько мгновений задумалась.

— Никогда не слышала о повести с таким названием.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Она находилась в компьютере Торки.

— Вы нашли ноутбук?

— Как вы и говорили, режиссер с ним не расставался. Ноутбук был в его чемоданчике. Еще мы обнаружили на жестком диске сценарий фильма о Босхе. Причем явно списанный с «Алейт». Вы ничего об этом не жали?

— Господин Торки никогда не разговаривал со мной о работе. Я всего лишь служила у него домоправительницей.

— Однако перед тем как стать ею, вы были актрисой. Вы сказали мне, что познакомились с Торки на пробах, — не унимался я. — Неужели вам не было любопытно узнать, что задумал Торки, культовый режиссер?

— Да, верно, когда-то я хотела стать актрисой. Но господин Торки говорил, что это не для меня. И был прав.

— Да ладно, не глупите. Этот человек был деспотом. Он пользовался своим успехом, чтобы обращаться с окружающими — особенно с теми, кто на него работал, — как с отбросами. Может, вы и не стали бы Ванессой Редгрейв, но вы имели право попробовать. Нечего было слушать Торки.

Патрисия Хойл покачала головой:

— Да, он был чудовищем. Но при этом великий режиссер. Если он сказал, что я никудышная актриса, значит, это правда.

Мы немного помолчали.

— Что вы будете делать теперь? — ©просил я наконец.

— Искать другую работу.

— Домоправительницы?

— Может быть.

— Скажите мне честно: почему вы согласились работать у Торки домоправительницей, хотя честолюбие влекло вас совсем в другую сторону?

Патрисия Хойл улыбнулась с горечью:

— Я такая глупая. Думала, он, узнав меня получше, передумает и предложит мне роль в одном из своих фильмов. А господину Торки это так и не пришло в голову.

— И тогда вы сменили тактику: попытались его соблазнить.

— Еще один неверный шаг. Торки была ненавистна сама мысль о том, что кто-то может к нему прикоснуться.

— Так почему же вы остались с ним?

Патрисия Хойл посмотрела мне прямо в глаза.

— Может, это покажется вам безумием, но я любила его. — Она повернулась ко мне спиной и зашагала обратно в больницу.

Никогда не пойму, что творится в головах у женщин. Как могла она, молодая, красивая, влюбиться в толстого старика с мерзким характером? Это было для меня большей загадкой, чем Троица для папистов.

На следующий день Николз и Ребекка занялись поисками студентов Оксфорда. А я отправился поговорить с доктором Фионой Эшли, той самой женщиной, которая сопровождала Торки во время его поездки в Вашингтон.

Она уже оправилась от шока и принимала меня в своем прекрасном доме в фешенебельном Хэмпстеде.

— Его убил этот проклятый фильм, — сказала Фиона Эшли со злостью.

Я внимательно оглядел женщину. Ей было за сорок — элегантная блондинка, чья холодная красота меня не трогала.

— Что это значит? — спросил я.

— Дэвид с головой ушел в свой проект. Он работал над ним долгие годы. Он решил множество проблем: подписал контракты на съемку произведение Босха с музеями всего мира, просмотрел пробы сотен актеров и лично набрал всех исполнителей, включая статистов, уже собирался приступить к работе, и тут кинокомпания заморозила все текущие проекты.

— Почему?

Доктор Эшли посмотрела на меня с негодованием:

— Разве вы не знали? — Она назвала голливудскую компанию, несколько недель назад купленную японцами. — Эти варвары уволили все руководство и назначили новых людей. Проект Дэвида приостановили. Вот почему мы так быстро вернулись в Лондон. Он не собирался сдаваться. Хотел искать других продюсеров. Но, очевидно, огорчение от этих японских фокусов оказалось для Дэвида фатальным. Его сердце не выдержало.

— Что вы собирались делать в Вашингтоне?

— В Национальной художественной галерее хранится «Смерть скряги» Босха. Дэвид хотел использовать ее в фильме.

— Но в сценарии картина не упоминается.

— А вы откуда знаете? — Фиона Эшли посмотрела на меня с сомнением.

— Я читал сценарий.

— Это невозможно. Дэвид берег его как зеницу ока.

— Текст был в его ноутбуке.

— В ноутбуке? Боже, я совсем о нем забыла! Значит, он у вас.

— Да, вместе с остальными личными вещами господина Торки. Кстати, мы собираемся отдать их семье.

— У Дэвида никого не было. Он — единственный сын, а родители его умерли много лет назад.

— Он оставил завещание?

— Мы никогда не говорили с ним о денежных делах.

— Насколько мне известно, вы были подругой Торки.

— И что? Это вовсе не значит, что он должен был обсуждать со мной свое завещание. Честно говоря, я сама достаточно богата. И уж конечно, я была с ним не ради денег.

— А ради чего тогда? Говорят, Торки был аскетом. Он ни с кем не занимался сексом.

Фиона Эшли фыркнула:

— Опять эти глупые сплетни. Какая скука! Люди только и думают, что о сексе. А что им еще остается?

— Значит, вы подтверждаете, что режиссер избегал сексуальных контактов, — подытожил я.

— Вам не понять, — бросила она, сопроводив слова испепеляющим взглядом.

Эта докторша даже не представляла себе, насколько права. Да, я действительно не понимаю людей, которые не трахаются.

— Так объясните мне, — попросил я госпожу Эшли, стараясь, чтобы мой тон звучал не слишком язвительно.

— У гениев, таких, как Дэвид, иные потребности, чем у обычных людей. Они живут в другом, более высоком, измерении.

А я всегда считал, что человек, который не живет сексуальной жизнью, болен. И продолжаю так думать. И все же я удержался и не высказал этих соображений доктору Эшли, переведя разговор на «Смерть скряги».

— Почему Торки так интересовала эта картина?

— Я уже говорила вам, она нужна была ему для фильма.

— Но в сценарии она не упомянута, — снова возразил я.

Госпожа Эшли вздохнула.

— «Смерть скряги» изображает вечную борьбу между добром и злом. В решающий момент скряга не может выбрать между распятием, которое держит ангел, и мешком денег, который протягивает ему дьявол. Дэвид был захвачен этой темой. Он говорил, что весь фильм будет построен вокруг этого конфликта.

Мне вспомнился сюжет «Алейт». Если судить с такой точки зрения, жизнь жены Босха следовало толковать как проигранную битву со злом. И жертвой в ней стала Агнес.

— Помимо сценария в ноутбуке находилась повесть под названием «Алейт». Вы знаете, кто ее написал?

— Дэвид, — произнесла Фиона Эшли без тени сомнения.

Аллилуйя! По крайней мере одна тайна разгадана. Оставалась, правда, еще одна, и она беспокоила меня гораздо больше: почему Торки отправил свою повесть Джули Бонем с просьбой позаботиться о ней? Познакомились ли эти двое через Яна Хасельхоффа или, как я и подозревал, под маской Тау скрывался сам режиссер?

— Дэвид уже много лет интересовался Босхом, — продолжала доктор Эшли. — Его потряс тот факт, что человек, задумавший и воплотивший такие картины, как «Музыкальный ад» и «Видения потустороннего мира», вел столь серую жизнь. Дэвид хотел снять фильм о Босхе, но биография художника совершенно его не вдохновляла. Зато фигура Великого Магистра Братства Свободного Духа поразила его воображение. Некоторые искусствоведы считают, что Босх неоднократно изображал этого человека на своих картинах. С него, например, написан «Святой Иоанн на Патмосе», хранящийся в Берлине. Дэвид попытался представить, что стала бы делать жена такого скучного человека, как Босх, если бы ей встретился такой обворожительный мужчина, как Великий Магистр. Так родилась «Алейт». Полагаю, вы читали повесть, и мне нет смысла рассказывать вам, что между ними произошло.

— Да, я ее прочел, но еще до того, как обнаружил текст в компьютере Торки.

— Это просто смешно! — воскликнула Фиона Эшли. — Только мне было известно о существовании повести. Разумеется, Дэвид больше ни с кем о ней не говорил.

— Судя по всему, о тексте знал кто-то еще. Я обнаружил копию в компьютере одной девушки, убитой около двадцати дней назад.

Это сообщение ошеломило госпожу Эшли.

— Кто эта девушка? — спросила она.

— Ее звали Джули Бонем. Вы были с ней знакомы?

— Кажется, нет. Где ее убили?

— Мы пока точно не знаем. Мы нашли только ее голову — в желудке трески, выловленной у берегов Шотландии.

— Дело об отрубленной голове! — воскликнула доктор Эшли. — О нем писали во всех газетах. Но какое отношение эта девушка имеет к Дэвиду?

— Мне бы тоже очень хотелось это узнать. Торки часто сидел в чатах?

— Нет, как вы могли даже подумать? Дэвид, конечно, высоко ценил Интернет. Говорил, что Всемирная сеть — уникальное поисковое средство. Но он презирал эти дурацкие чаты и тех, кто теряет в них свое время. — Она взглянула на меня растерянно. — А почему вы спрашиваете?

— Так, просто из любопытства.

Она должна знать о Джули Бонем как можно меньше.

Чем больше я узнавал о режиссере и его маниях, тем яснее становилось, что психологические портреты совпадают. Ему вполне могла прийти в голову такая безумная идея: организовать группу для изучения творчества Босха и постановки живой картины. И если Тау и Торки — одно и то же лицо, то Джули Бонем могла заприметить его в чате, пока следила за женой Шару. Торки — Тау искал Еву. Девушка приняла его правила игры. Даже поехала в Англию по его зову. А потом она что-то заподозрила. Может, Джули Бонем сорвала с Тау маску, и тогда он ее убил.

А Ян Хасельхофф? Он работал в доме Торки. Был ли он сообщником режиссера, за что его, в свою очередь, и устранили?

Я спросил у Фионы Эшли, знакома ли она с Яном Хасельхоффом.

— Он несколько раз прислуживал нам за столом, когда я была в гостях у Дэвида. Мы с ним никогда не разговаривали. Не знаю, почему он вас интересует.

— Вам известно, что он исчез?

— Исчез? — Она посмотрела на меня вопросительно.

— Да, двадцать первого апреля. Домоправительница Торки подала заявление о его пропаже.

— А, эта женщина! — воскликнула Фиона Эшли презрительно.

— У вас не сложились отношения с Патрисией Хойл?

— Она интриганка. Я не хочу иметь с ней ничего общего.

— Не могли бы вы объясниться поточнее?

— Она меня ненавидит. Ревнует, потому что Дэвид отверг ее. Она никогда не упускала случая выставить меня перед ним в дурном свете.

Не хватало только войны между женщинами Торки! Я снова спросил госпожу Эшли об исчезновении Хасельхоффа.

— Я ничего об этом не знала. Может быть, Дэвид забыл мне рассказать.

— И вы не знали, что Хасельхофф родился в том же городе, что и Босх, — в Хертогенбосе?

— Какое любопытное совпадение! — Она удивленно посмотрела на меня. — Интересно, а Дэвид знал?

Я готов был поспорить на всю свою зарплату, что знал.

Николз и Ребекка целый день допрашивали студентов Оксфорда. И все напрасно, ведь я уже установил имя автора «Алейт». Тем не менее информация, которую они собрали, помогла составить более полный психологический портрет режиссера.

Студенты рассказали, как Торки нанял их, чтобы они искали в библиотеках документы, книги и все прочие публикации, посвященные Босху. Режиссер хотел создать архив, устроенный по придуманной им самим системе. Некоторые студенты говорили, что Торки был готов каталогизировать все, что попадалось ему в руки — от исторических материалов до расходных документов.

Ребекка сделала копию студенческих записей. Вот самое интересное из того, что я прочел:

«О Иероним Босх, что видит этот твой изумленный взор? Что означает эта бледность лица? Быть может, ты созерцаешь пред собой чудовищ и летучих призраков Ада?»

Доминик Лампсоний

О картинах некоторых знаменитых нидерландских художников

1572

«Мне жаль, что вы и ваш брат не смогли увидеть процессию, проходящую здесь, а ведь в ней есть и демоны, словно сошедшие с картин Босха, — думаю, они бы вас напугали».

Филипп II Испанский

Письмо дочерям, написанное из Лиссабона

1581

«Он родился в Хертогенбосе, но мне так и не удалось узнать, когда и где он умер… Его манера писать была искренней, умелой, легкой; ему удавалось создавать по нескольку картин одновременно. Подобно другим старым мастерам, он имел привычку делать наброски и рисунки на белой основе, постепенно накладывая на картину прозрачные слои, один за другим…»

Карел ван Мандер

Книга о художниках

1604

«Разница между творениями этого человека и других состоит, по моему мнению, в том, что другие пытались изобразить людей такими, какими они видятся снаружи, в то время как ему хватило смелости изображать их такими, какими они являются внутри…»

Хоседе Сигуэнса

История Ордена Святого Иеронима, часть третья

1605

«На мой взгляд, падре Сигуэнса оказал ему слишком много чести, увидев истинную веру в этих непристойных фантазиях, мало приличествующих художнику».

Франсиско Пачеко

Искусство живописи

1649

«Говорят, Филипп II очень его ценил; дьявольские образы этого провидца наверняка нравились тому, к кому Инквизиция обращалась за указаниями».

А.-Ж. Вотер

Фламандская живопись

1883

«Эстетический эффект неожиданных красного и оранжевого цветов среди огромного темного пространства принес ему популярность, и на протяжении следующих тридцати лет пламя Босха загорелось почти на всех созданных художниками пейзажах».

К. Кларк

Пейзаж в искусстве

1961

Филипп II Испанский был большим почитателем голландского художника и, кроме того, собирал его картины — так объяснила мне Ребекка. Триптих «Сад земных наслаждений» хранится в мадридском «Прадо» именно потому, что входил в коллекцию монарха. Изначально полотно принадлежало настоятелю ордена Святого Иоанна, внебрачному сыну герцога Альбы. Потом оно попало в руки Филиппу II. Оно упоминается в списке картин, отправленных королем в свою испанскую резиденцию — монастырь Эскориал в 1593 году. Первым триптих описал брат Сигуэнса в 1605 году, назвав его «Картиной с клубникой».

В тот вечер, возвращаясь домой, я раздумывал, не отправиться ли к Шару. Надо бы дать ему почитать «Алейт» — эта идея с самого утра крутилась у меня в голове. Интересно, как он отреагирует. Я ни минуты не верил в то, что писатель не знал о существовании ноутбука у Джули Бонем. А если знал, то наверняка читал «Алейт». А поскольку Шару никогда не делал тайны из своей ненависти к Торки, то, возможно, хотел, чтобы полиция нашла текст.

И еще одна причина, по которой я собирался зайти к писателю: мне хотелось снова увидеть Лору Кисс.

18

Ребекка была бледна, под глазами синяки.

— Вы не спали ночью, сержант?

Я задал ей этот вопрос, как только мы встретились в участке на следующее утро. Я не ждал, что она ответит. И не ошибся.

— Инспектор, — проговорила она вместо этого серьезно, не сводя с меня глаз.

Я тут же забеспокоился по двум причинам: во-первых, когда Ребекка так меня называла, это означало, что у нас неприятности; во-вторых, она никогда не смотрела мне в глаза.

— Сегодня ночью снова объявился Тау, — продолжила она. — Он попросил меня завтра же ехать в Шотландию.

— Черт! — воскликнул я. Моя догадка с треском рухнула. Торки мертв, он никак не мог накануне ночью беседовать с Ребеккой в чате. — Пойдемте в мой кабинет, сержант.

Ребекка села напротив меня и застыла в ожидании. Ее скорбный вид — словно на траурной службе — действовал мне на нервы.

— Чего вы ждете, расскажите, что наговорил вам этот псих?! — процедил я сквозь зубы.

Она потупилась:

— Он не назвал дату представления «Сада земных наслаждений», но сказал, что она близится. Поэтому мне нужно немедленно ехать в Шотландию.

— Куда?

— В замок Сесснок, в Галстон.

Я взял карту Шотландии. Галстон находился рядом с Килмарноком, недалеко от побережья, а следовательно, от острова Арран. Я вспомнил, что Ребекка и Себастьян Тус обсуждали его на встрече в Национальной галерее.

— Так вот почему ему известен остров, — сказал я. — Видимо, этот замок — логово секты. И отдых тут ни при чем.

Ребекка смотрела не отрываясь на какой-то воображаемый предмет над моим правым плечом.

— Я знаю, что такое Сесснок, сэр. — Она произнесла слово «сэр» сухо, словно ей было трудно его выговорить. — Это старый замок с башней. По легенде, в тысяча четыреста семьдесят шестом году там похоронили герцогиню Кларенс, леди Изабеллу, со всеми ее драгоценностями. За ними охотятся уже более пятисот лет, особенно за распятием, украшенным изумрудами, которое герцогиня всегда носила на шее. Но никаких следов сокровища так и не нашли. Считается, что это магическое место, как, скажем, Стоунхендж.

— Откуда вы все это знаете? — спросил я с сомнением.

— Оттуда, откуда и всякий шотландец. Это часть нашего прошлого, наших традиций.

— Вы рассказали Тау о том, что так хорошо осведомлены о Сессноке?

— Конечно, нет, — ответила Ребекка обиженно.

Не сомневаюсь, она никогда бы не допустила такой грубой ошибки, но мне нравилось подтрунивать над ней.

— Что вы должны будете делать в Сессноке?

— Не знаю. Мне только велели ехать в Шотландию, добраться до замка, где меня гостеприимно встретят, и ждать новых указаний.

— Кто это вас гостеприимно встретит?

— Понятия не имею. Тау сказал только, что в замке меня встретят.

Тут попахивало жареным. Ясно: это ловушка, вероятно, та же, в которую попалась Джули Бонем. Неразумно подвергать Ребекку такому риску. Мы обнаружили логово секты. Достаточно будет устроить штурм. Я был практически уверен в том, что там мы найдем и Яна Хасельхоффа. Живым или мертвым — это зависит от того, он ли убийца девушки.

— Есть еще кое-что, сэр, — сказала Ребекка, протягивая мне лист бумаги. — Я выяснила, что такое «coitus reservatus», — проговорила она с иронией.

Совсем забыл! Я же хотел вогнать напарницу в краску, вот и поручил ей выяснить, что за хитрый способ секса практиковали адамиты, после того как наткнулся на упоминание о нем в «Тысячелетнем царстве» Френгера. Теперь слова Ребекки застали меня врасплох.

Видя, что я не беру листок из ее рук, она положила его на стол. Я быстро пробежал текст глазами и изумился. Френгер сбил меня с толку. Он говорил о некой «технике ласк», и я подумал, что речь идет об оральном сексе или мастурбации. В листе значилось: «coitus reservatus», или «karezza», как его называла некая доктор Эллис Сокхэм в одноименной книге — не путать с «coitus interruptus», то есть прерванным половым актом — «это соитие, во время которого мужчине удается задерживать эякуляцию, чтобы позволить женщине получить как можно больше оргазмов». В записке Ребекки упоминались также Раджа и Хатха-йога, учения и практики, позволяющие совершить подобные подвиги.

Я вспомнил об интервью, в котором Стинг заявил, что благодаря тантризму может заниматься сексом по пять часов подряд. Видимо, я был слишком категоричен, сочтя его слова чушью собачьей. Может, йога действительно работает. Я бы и сам с удовольствием усовершенствовал свою технику.

— Если вам больше ничего не нужно, сэр, — Ребекка прервала мои размышления, — то я поеду домой собирать чемоданы.

— Чемоданы? А кто вам приказывал отправляться в Шотландию, сержант?

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Я думаю, это само собой разумеется.

— Вы снова пытаетесь решать все за меня.

Приятно было видеть, как щеки Ребекки порозовели.

— Я всерьез думаю отказаться от этой затеи. Это слишком опасно. Мы выяснили, где собирается секта, достаточно будет просто ворваться туда и всех арестовать.

— Прошу вас, инспектор. Разрешите мне поехать.

Никогда не видел, чтобы Ребекка с таким рвением к чему-либо относилась. Более того, прямо просила меня об одолжении.

— Обещаю вам, я буду осторожна, — продолжала она. — Современная техника позволит постоянно поддерживать связь с коллегами. А они, разумеется, будут дежурить у стен замка и смогут в любой момент вмешаться. Как видите, я ничем не рискую.

Я смотрел на своего сержанта в упор.

— Почему вам так хочется поехать?

Ребекка выдержала мой взгляд.

— Я с самого начала вела это расследование, я нашла Тау, разговаривала с ним в чате, действовала под вымышленным именем. Теперь мне остается только внедриться в секту, и вы не можете меня остановить.

— А Тус?

— При чем здесь Тус? — Она отвела глаза.

— Это вы мне скажите, сержант. Разве вы собрались в Шотландию не ради этого человека?

Да, я ревновал. Я не мог смириться с тем, что Ребекку тянет к нашему обаяшке доктору.

— Все совсем не так, как вам кажется, — вздохнула она.

— А как же в таком случает?

— Я вам уже сказала: меня интересует только расследование. Кроме того, я хочу увидеть Тау. Я долго общалась с ним в чате, и мое любопытство вполне обоснованно.

Доводы Ребекки меня ничуть не убедили. Я по-прежнему считал, что ее больше интересует не расследование, а Себастьян Тус.

— Я попросил Николза продолжить поиски Туса, — сказал я. — Ведь должен же он где-то быть. Не мог он появиться просто так, из ничего.

— Так что, инспектор, могу я ехать? — Ребекка взглянула на меня с тревогой.

— Ну ладно, — уступил я. — Но вы должны будете строго следовать инструкциям. Операция очень рискованная. Одна ошибка способна все уничтожить и поставить под угрозу вашу жизнь.

На мгновение ее глаза загорелись от удовольствия.

— Не беспокойтесь, я буду поступать только в рамках предварительно намеченного плана. — Ребекка выпорхнула из моего кабинета.

Позже я отправился к Шару. Почему в компьютере Джули Бонем содержалась копия «Алейт»? Быть может, писатель поможет мне найти ответ. И конечно, меня манила Лора Кисс.

Шару оказался дома. Когда я сообщил ему, что Торки написал повесть, необъяснимым образом оказавшуюся в компьютере Бонем, писатель потемнел в лице.

— У бедняжки была копия? Поверить не могу!

— Она находилась в ноутбуке, обнаруженном в ее комнате.

— Я даже не знал, что у нее был ноутбук.

Шару утверждал это уже во второй раз, но я ему не верил. Особенно после того, как узнал правду об отношениях между ним и девушкой.

— Я все думаю, куда подевался компьютер Джули Бонем, — проговорил я.

— Вы же только что сказали, что нашли его у нее в комнате.

— Им она не пользовалась. Однако в силу своей профессии Джули Бонем должна была работать с компьютером. Вот я и думаю, куда он мог подеваться.

На лице писателя ясно читалось: «Это не мое дело». Увы, я придерживался противоположного мнения: если кто-то и знает, где компьютер, то именно он. Я потерял терпение.

— Шару, хватит ломать комедию. Если вы не расскажете мне, что сделали с компьютером Бонем, я из вас мозги вышибу.

Он посмотрел на меня насмешливо:

— Вам отлично известно, что вы не можете этого сделать.

— У меня есть более чем достаточные улики, указывающие на то, что вы имеете отношение к исчезновению компьютера. И не забывайте о Бонем. Вы наняли ее для слежки за женой, которую подозревали в измене. Потом девушка пропала, а позже была убита. Любой прокурор заинтересуется этой историей и захочет в ней разобраться.

— Вы мне угрожаете?

— Нет, я прошу вас сказать правду, это в ваших же интересах.

— Хорошо, признаюсь: узнав о смерти Джули Бонем, я уничтожил ее компьютер. Не хотел, чтобы то, что она узнала о моей жене, стало достоянием гласности.

Я навострил уши. Неужели Шару говорит о неверности Лоры Кисс?

— Ваша жена вам изменяла? — спросил я напрямую.

— Да, она мне изменяла. — Писатель сжал челюсти.

— С кем?

— Мне кажется, это не ваше дело. — Шару бросил на меня тяжелый, холодный взгляд.

— Все, что связано с Джули Бонем, — мое дело. Она нашла доказательства измены и, вполне вероятно, знала также, кто любовник вашей жены.

— Роже де Витт.

Это имя мне ни о чем не говорило.

— Кто он такой?

— Один вертопрах, запудривший мозги моей жене всякими любовными глупостями.

Во мне зашевелилась ревность, и я спросил:

— Ваша жена влюблена в него?

— Я у нее не спрашивал.

— Почему?

На губах Шару появилась саркастическая ухмылка.

— Задавать вопросы — ваше ремесло, вот вы и спросите.

«Можешь не сомневаться, так я и сделаю». Мне хотелось узнать все об этом Роже де Витте.

— Вы ведь следите за ней, — возразил я.

— Я не намерен отчитываться перед вами в своих поступках. Но раз уж вам так хочется это выяснить, скажу, что Джули Бонем узнала его имя за несколько дней до своего отъезда в Англию.

— Что вам еще о нем известно?

— Жена встречалась с ним в Женеве, в гостинице, по средам. Мне она говорила, что ездит на массаж в салон красоты. Когда Бонем узнала, что Лора вместо этого снимает номер в гостинице, у нее сразу возникли подозрения. Я же не усмотрел в этом ничего плохого. Она приезжала туда одна и никого не принимала. Я подумал: может быть, ей хочется немного побыть в одиночестве. Теперь я признаю, что был наивен. Ведь она приходила к нему в его номер.

— Ее любовник тоже снимал номер?

— Да, накануне вечером.

— Он останавливался там под именем Роже де Витта?

— Да. Джули Бонем считала, что это вымышленное имя.

— Почему?

— Лора тоже пользовалась псевдонимом.

— Джули Бонем когда-нибудь видела этого человека?

— Один раз. Она сказала мне, что у него черные волосы, он высокий и очень привлекательный.

Я воспринял это известие с раздражением. С меня хватит и того, что Лора Кисс влюблена в другого. Не знаю почему, но если бы этот счастливый смертный оказался горбуном из Нотр-Дама, мне было бы легче. А вот соперника приятной наружности побороть гораздо труднее.

— Вы подозревали, что жена вам изменяет, — продолжал терзать писателя я, — и все же не стали просить объяснений у нее самой.

Шару глубоко вздохнул.

— Я боялся, что она потребует развода.

— Их отношения продолжаются до сих пор?

— Думаю, да.

— Значит, в Лондоне они тоже встречаются.

Писатель не стал возражать. Может, он и не горел желанием узнать побольше о любовнике своей жены, а вот мне было очень любопытно. Вернусь в участок — сразу велю устроить слежку за Лорой Кисс.

— Вернемся к компьютеру Джули Бонем, — сказал я. — им образом вы его уничтожили?

— Это был ноутбук. Я разбил его молотком, а потом выбросил в мусорный бак.

— Какие документы в нем находились?

— Признаюсь, я был разочарован. Ничего, кроме того, что мне уже было известно о любовной интрижке жены. Ну, еще архив с какими-то именами. Я никого из них не знал. И еще несколько электронных писем.

— Вы их прочли?

— Да, некоторые оказались весьма забавными. Они были от человека по имени Тау.

Эврика! Я с трудом сдержался, чтобы не воскликнуть. Так я и думал, Джули Бонем общалась с Тау в чате, и теперь у меня были тому доказательства. Теперь жизненно необходимо, чтобы Ребекка ехала в Шотландию. Только там мы сможем окончательно удостовериться в том, что девушку убил глава секты, подражающей ритуалам средневековых адамитов.

— Вы помните, что говорилось в тех письмах?

Шару какое-то время размышлял, затем ответил:

— Тау предупреждал Бонем, чтобы она остерегалась тщеславия.

— Тщеславия?

— Да, он говорил, что грех тщеславия — самый страшный, поскольку является источником ужасных пороков. Помню, Тау цитировал Библию. И сказал, что именно грех тщеславия стал причиной того, что Бог прогнал Адама из рая.

— Еву Тау тоже упоминал?

— Не думал, что вы интересуетесь Библией. — Писатель взглянул на меня с иронией. — Впрочем, да, он говорил и о Еве. Утверждал, что ее грех разрушил гармонию между мужчиной и женщиной. Эдакий сексист этот Тау.

«Сексизм — наименьший из его недостатков, — подумал я. — Прежде всего он — убийца-психопат, и мы должны как можно скорее остановить его».

— Больше вы ничего не запомнили?

— К сожалению, нет.

Я не стал произносить имя Босха. Не хотел, чтобы теперь, когда я рам рассказал ему о повести Торки, писатель сделал очевидные выводы. Кроме того, если бы художник упоминался в электронных письмах, Шару первый заговорил бы об этом.

Я покинул дом писателя и сразу же вернулся в участок. Нужно было еще многое подготовить перед отъездом Ребекки в Шотландию.

Моя напарница явилась вскоре после полудня.

Я только что отдал приказ о слежке за Лорой Кисс. Не скрою, мне не терпелось узнать имя ее любовника. К счастью, этот человек имел прямое отношение к делу Джули Бонем, так что мой приказ никому не показался странным. Только Ребекка сделала многозначительное лицо. И это меня слегка разозлило. Смеет обвинять меня в том, что я занимаюсь личными делами на работе, а сама готова лететь в мрачный шотландский замок, где окажется во власти безумных фанатиков, только для того, чтобы увидеться с Себастьяном Тусом.

— Вы готовы, сержант? — спросил я резко.

— Да, сэр. — Ребекка взглянула на меня с удивлением: — Что-то не так?

Я покачал головой:

— Нет, все в порядке. Мы вместе поедем до Килмарнока. А потом вы одна отправитесь в Галстон. Так что завтра в семь я за вами заеду. Куда?

Ребекка недавно переехала. Ее новый адрес пока что оставался для меня тайной. Она ограничилась тем, что сообщила мне номер сотового.

— Не беспокойтесь. Я приеду в участок на метро, и мы двинемся в путь отсюда.

Нельзя, чтобы последнее слово оставалось за ней. Кроме того, я хотел выяснить, где мой сержант живет.

Сначала она обитала вместе с тремя весьма странными кумушками в квартире в Брикстоне. Ребекка представила их как своих подружек по учебе — они познакомились на компьютерных курсах. Но несколько недель назад моя напарница оттуда уехала. Бесполезно было спрашивать почему.

— А как же вы дотащите чемодан? — обеспокоенно спросил я.

— Это не проблема. Я привыкла путешествовать налегке, с одним рюкзаком.

— Я бы хотел за вами заехать, даже если у вас нет багажа.

Глаза Ребекки гневно сверкнули. Но она, очевидно, поняла, что я от нее не отстану, и, стиснув зубы, пробормотала свой новый адрес, в Маленькой Венеции.

— Как, вы живете на барже? — спросил я удивленно.

— Да, а что в этом плохого? — парировала она со злостью.

— Ничего, просто я думал, что плавучая жизнь и сопряженные с ней неудобства — не для вас.

— Видно, вы ничего не знаете о плавучей жизни, как вы ее называете, иначе не стали бы говорить о неудобствах.

Судя по всему, Ребекка разозлилась не на шутку. Так что я решил оставить ее в покое. Ни к чему было объяснять ей, что я имел в виду: такая чистюля — и живет на полусгнившей барже, когда-то перевозившей товары из Лондона в Манчестер.

— Хорошо, сержант, — проговорил я сухо, чтобы на корню пресечь нашу очередную ссору. — Будьте готовы ровно в семь часов.

К вечеру пришел Николз, очень взволнованный. Он наконец узнал, что за человек скрывается под именем Себастьяна Туса.

Прежде всего именно так его и звали, но он не был голландцем, вопреки своим заверениям. Родился Тус тридцать пять лет назад в Великом герцогстве Люксембург, там жил и работал врачом-гомеопатом. О его профессиональной деятельности Николз составил обширное досье.

Тус был модным врачом, кем-то вроде очень востребованного гуру, и пользовался особой популярностью у прекрасного пола — мне не составило труда догадаться почему. Женщины благоговели перед ним, словно перед знаменитым киноактером. Тус не только делал вид, что лечит всю эту толпу дурочек, но претендовал также на исповедование определенной философии или чего-то вроде этого. Свои сумасбродные теории он излагал в псевдонаучном журнале, который сам же и издавал.

В деле я нашел один экземпляр и быстро пролистал его. Там были статья под названием «Эффект подобного, или Как объяснить феномен, лежащий в основе гомеопатии» и ряд других: о квантовой теории в электродинамике, о теории хаоса, о теории сложности вычислений — словом, все они были посвящены тем областям науки, которые Тус считал связанными с гомеопатией.

— Как он распространяет свой журнал? — спросил я Николза, указывая на принесенный им экземпляр.

— По большей части среди своих клиентов, но также и по подписке.

— И что, есть сумасшедшие, которые подписываются? — Я сильно в этом сомневался.

Николз пожал плечами:

— Похоже, что да.

Я взглянул на Ребекку, до сих пор сидевшую в сторонке:

— Сержант, поищите в Интернете. Вполне вероятно, что этот шарлатан, — я подчеркнул последнее слово, — издает интернет-версию этой своей писанины.

— Я уже проверила, — ответила Ребекка холодно. — Интернет-версии журнала не существует.

Я ненавидел ее в этот момент. Не стала терять времени и повсюду искала своего ненаглядного. Обрати она хоть часть своей неутолимой энергии на меня — и я был бы счастливым человеком. Вместо этого ведьма продолжает меня игнорировать.

Чего нельзя сказать о Дженнифер Логан: она как нельзя лучше выбрала время для своего обычного звонка и дурацких расспросов о последних новостях. Мое и без того довольно мрачное настроение было окончательно испорчено.

19

Я с ума сходил по Лоре Кисс, Ребекка — по Себастьяну Тусу, и мы рисковали завести наше расследование в тупик. Увы, такова была правда. Я без конца повторял про себя этот вывод по дороге в Галстон.

Ребекка, сидевшая рядом со мной, вопреки обыкновению была на удивление разговорчива.

Когда я приехал за ней в Маленькую Венецию, она выскочила с баржи, выкрашенной в розовый цвет, с кружевными занавесками и горшками герани на окнах. Все это показалось мне таким пошлым, что стало даже неудобно за напарницу. Та Ребекка, которую я знал, никогда бы не стала жить в местечке вроде этого. Может быть, баржа такая и была. Ребекка ведь переехала сюда совсем недавно. Я думал об этом, закидывая в багажник «ровера» военный рюкзак — больше ничего она с собой не взяла.

Мое любопытство возбудила еще одна деталь, но вопросы, учитывая характер Ребекки, оказывались под запретом. Когда она спускалась по трапу на землю, одна из кружевных занавесок отодвинулась, и внутри всего на долю секунды мелькнул силуэт. Я не был уверен, но мне показалось, что это мужчина, хотя у человека были длинные волосы. Ее сосед по барже? Или ее молодой человек? После того как Ребекка неожиданно проявила интерес к Себастьяну Тусу, я на время оставил свою идею о том, что она лесбиянка. Теперь я был близок к выводу, что она бисексуалка. И молодой человек, которого я разглядел за занавеской, являлся подтверждением моей гипотезы.

Но что Ребекка нашла в Тусе? Этот вопрос возник у меня, когда мы прибыли в Галстон и я увидел, что ей не терпится двинуться дальше, в Сесснок. Конечно, Тус привлекателен, но возможно ли, что серьезной Ребекке понравился столь легковесный человек?

Внутренний голос говорил мне: «Ты ревнуешь, и поэтому так рассуждаешь». Я немедленно велел ему заткнуться. В тот день у меня не было времени для самокопания.

— Дальше, сержант, вы поедете на машине агента Николза, — сказал я, заметив припарковавшийся поблизости «моррис» — он ехал за нами. — Не забывайте, вы должны всегда носить это, — продолжил я, указывая на кулон, висевший у нее на цепочке.

В нем находилась камера. Ребекка должна была время от времени двигать кулон, чтобы мы могли видеть все, что происходит вокруг нее, после того как она войдет в замок. Наш план состоял в следующем: двое агентов, мужчина и женщина, остановят свой дом на колесах в окрестностях замка, изображая туристов. В фургоне будем сидеть мы — Николз, ваш покорный слуга и инженер — и вести постоянное аудио- и видеонаблюдение за Ребеккой. При первых же признаках опасности мы вместе с местной полицией пойдем на штурм.

— У меня есть мобильник, — сказала Ребекка, — и ноутбук, я могу посылать письма по электронной почте. Как видите, инспектор, мы ни при каких обстоятельствах не потеряем друг друга из виду, — заключила она, хитро глядя на меня. Напарница была взволнована и не скрывала этого.

— Сержант Уэнстон, давайте еще раз обговорим все инструкции. Прибыв в замок, вы включите камеру и будете отключать ее только в ванной или во время сна. Каждый час вы будете звонить по сотовому, а вечером посылать нам отчет по электронной почте.

— Есть, сэр, — ответила Ребекка торопливо. Видно было, что ей не терпится отправиться в путь.

— Кроме того, вы ни в коем случае не станете брать инициативу в свои руки, — продолжил я. — Любой ваш шаг должен быть первоначально согласован со мной. Ясно?

Она кивнула:

— Не беспокойтесь, я буду действовать строго по плану.

— Хорошо. — Я понимал, что ей пора ехать. — Стало быть, мне остается только пожелать вам удачи.

Я не расслышал ее ответа — Ребекка уже повернулась ко мне спиной и садилась в машину.

Сесснок показался мне внушительным и мрачным. Он был выстроен из серого камня; увидев низкую круглую башню, я вспомнил слова Ребекки и подумал, что, должно быть, именно там погребены драгоценности герцогини Кларенс. Вокруг замка тянулись великолепные сады.

Фургон припарковали на площадке у дороги, ведущей в Сесснок. Оттуда нам с Николзом был хорошо виден замок.

Ребекка приехала на полчаса раньше нас. Первое, что передала камера, было бледное лицо дворецкого. Этот человек очень походил на средневекового палача: лысый, с тонкими бровями и крючковатым носом. Его рот, скривленный в дьявольской ухмылке, напомнил мне одного из персонажей картины Босха «Увенчание терновым венцом».

Дворецкий впустил Ребекку, не сказав ни слова. На мониторе показался темный вестибюль, а потом еще более темный длинный коридор. Наконец они добрались до комнаты с огромным каменным камином, в котором ярко горел огонь. Дворецкий вышел, и Ребекка, воспользовавшись его отсутствием, стала крутить кулон, чтобы мы могли хорошенько рассмотреть комнату. На стенах висели многочисленные фамильные портреты, один мрачнее другого.

Потом дверь вдруг открылась, и в комнату вошел Тус во всем своем великолепии. Ребекка радостно поприветствовала его.

Он в ответ засыпал ее целым ворохом любезностей. Спросил, хорошо ли она добралась, не хочет ли выпить чего-нибудь, голодна ли она, устала ли. К моему удивлению, Ребекка на все вопросы ответила «да». И мгновение спустя уже сидела в кресле с бокалом дорогой минеральной воды, перед ней стояло блюдо семги. Ребекка с аппетитом принялась за еду. Я заметил, что она, словно по волшебству, забыла о своей болезненной чистоплотности и ни мгновения не колебалась в отношении кушаний, приборов и бокалов. Даже не захотела ничего предварительно продезинфицировать.

В общем, эти двое ворковали там как голубки, и у меня чуть не разлилась желчь. Но тут, к счастью, пришел дворецкий и объявил, что Туса просят к телефону.

Тот отошел всего на несколько минут, но по его возвращении атмосфера переменилась. Тус казался рассеянным, даже как будто скучал. Он поспешил проводить Ребекку в ее комнату, предварительно договорившись встретиться с ней за ужином, и тут же скрылся.

В комнате стояли кровать с голубым шелковым балдахином, небольшое кресло, обитое той же материей, и шкаф.

Оставшись одна, Ребекка выключила камеру — судя по всему, переодевалась. Я взглянул на часы: три с небольшим. До ужина, по моим подсчетам, оставалось как минимум часа четыре. Я искренне понадеялся на то, что Ребекке не придет в голову устроить в это время рискованную прогулку по замку. Не хватало, чтобы мой сержант влип в неприятности. Кстати, пора бы ей связаться с нами по телефону.

Я нервным движением проверил, включен ли мой сотовый, и решил, что если Ребекка не позвонит в ближайшие полчаса, я сам это сделаю. Мы договорились, что я буду звонить ей только в случае крайней необходимости, но я больше не мог терпеть. А снова взглянув на ворота замка, понял, что больше нельзя терять ни минуты.

Я не мог поверить своим глазам. Николз передал мне бинокль, и я внимательно рассмотрел человека, который вышел из черного «ягуара». Сомнений не оставалось: это был Люк Шару. Что он здесь делает? Нужно немедленно предупредить Ребекку. Ведь писатель знал ее и мог разоблачить.

Но камера по-прежнему оставалась отключенной. Я набрал номер сотового Ребекки, но он тоже был отключен. Кровь ударила мне в голову: мы расстались всего час назад, а она уже нарушает мой приказ. Ругаясь в ожидании, пока Ребекка включит телефон, я продолжал наблюдать в бинокль за воротами замка. Шару тоже встретил дворецкий. Однако мне показалось, что визит писателя был неожиданным: его не очень-то хотели впускать.

Зачем он приехал сюда? Мне в голову пришла абсурдная мысль: может, Шару следил за мной?

Я снова начал его подозревать. Во время нашей предыдущей беседы писатель сам сознался в том, что прочел письма Тау, адресованные Джули Бонем. Значит, ему известно о существовании Тау, Шару находится в постоянном поиске сюжетов для своих книг, в прошлом он работал журналистом. Вполне возможно, что вся эта история до крайности подстрекнула его любопытство и писатель начал собственное расследование, пытаясь узнать, кто такой Тау. Может, Шару даже связывался с ним по электронной почте. И Тау поддержал его игру. Как знать, вдруг он даже предложил писателю участвовать в живой картине.

Или Шару — член секты Тау. Какое отношение он имеет к убийству Джули Бонем?

Я снова набрал номер Ребекки. На этот раз телефон оказался включен.

— Черт возьми, сержант! — набросился я на нее, когда она взяла трубку. — Почему вы отключили сотовый?

— Я была в ванной, — возмущенно сказала Ребекка.

— Мне плевать, где вы были. Телефон должен быть включен всегда, чтобы я мог предупредить вас в случае опасности, как, например, сейчас.

— Что случилось?

— Несколько минут назад в замок приехал Люк Шару.

— Шару? — недоверчиво переспросила Ребекка.

— Не знаю, какого черта ему тут нужно. Но не забывайте о том, что он вас знает, сержант. Вам ни в коем случае нельзя с ним встречаться, иначе наш план с треском провалится.

— А каким образом я могу с ним не встречаться? — выпалила Ребекка.

— Ваш ненаглядный назначил вам свидание за ужином. Скажитесь больной и не выходите из своей комнаты до тех пор, пока Шару не покинет замок. Мы с Николзом будем непрерывно следить за Сессноком и дадим вам знать, как только он уедет.

— А если он не уедет? Я же не могу все время сидеть взаперти в своей комнате. Тус может что-то заподозрить.

— В таком случае вашей задачей будет рассеять его подозрения. Думаю, это будет нетрудно — вы же воркуете как голубки.

Последовала долгая пауза. Потом Ребекка проговорила металлическим голосом:

— Еще что-нибудь, сэр?

— Пока что все. Можете не включать камеру, пока вы в своей комнате. Я вам перезвоню через полчаса.

Я нажал сброс и снова взял в руки бинокль. У ворот Сесснока никого не было. Я устроился поудобнее, откинувшись на спинку кресла, и приготовился к длительному ожиданию.

Однако оно оказалось не таким уж длительным. Люк Шару уехал из замка через час. Он в сопровождении дворецкого вышел за ворота и сел в свой «ягуар». И я приказал следить за ним, куда бы он ни направлялся.

Когда писатель уехал, я позвонил Ребекке:

— Путь свободен, сержант. Шару только что отправился восвояси. Можете выйти из комнаты.

— Хотите сказать, что я могу поужинать со своим ненаглядным? — парировала она. — Жду не дождусь.

Я ушам своим не поверил. Ребекка только что пошутила. С сарказмом, но все-таки пошутила. У нее никогда не было чувства юмора, а слыша мои остроты, она лишь досадливо морщилась.

Перемены в моем сержанте встревожили меня не на шутку. Тус дурно влиял на нее. Я вот уже в сотый раз повторил, что допустил грубейшую ошибку. Заслал напарницу в волчье логово. Тус сожрет ее за один присест, и я ничем не смогу ему помешать.

— Попытайтесь выяснить, зачем приезжал Шару. — Я не подал виду, что удивлен. — Однако будьте осторожны. Вы не должны вызвать подозрений.

— Я постараюсь, сэр.

Ну вот, Ребекка снова стала прежней. Мы попрощались, договорившись еще раз созвониться перед ужином.

По окончании разговора я связался с агентами, следившими за Шару:

— Куда он направляется?

— Он выехал на шоссе А-719 и движется в направлении Эра.

— А что такого находится в Эре? — спросил я у Николза.

— Понятия не имею. Это недалеко от Аллоуэя, родины Роберта Бернса.

Отлично, Роберт Бернс, национальный шотландский поэт. Соотечественники очень чтят место, где он родился.

— Я вспомнил, чем знаменит Эр, — проговорил вдруг Николз.

— Чем же?

— Мороженым. Там делают самое вкусное мороженое в Шотландии.

Я сильно сомневался, что Шару потащился в такую даль ради мороженого. Инстинкт подсказывал мне, что его действия, какими бы ни были их мотивы, как-то связаны со смертью Джули Бонем. Насколько я помнил, Эр — всего лишь курортный город и… О Боже мой, как же я мог забыть: это еще и крупный порт! Если Джули Бонем убили в Сессноке, то, чтобы выбросить ее тело в море, преступник волей-неволей должен был воспользоваться лодкой. Да, треску, проглотившую голову бедной девушки, выловили у противоположного берега, возле Данбара, в Северном море. Но чтобы добраться из Эра в Данбар, вовсе не нужно огибать всю Шотландию. Достаточно проплыть по Каледонскому каналу.

Так о чем это я? Я, должно быть, спятил, раз придумываю такие сложные комбинации. Если Джули Бонем убили в Сессноке, то гораздо проще было отвезти ее тело к Северному морю на машине.

В этот момент позвонили агенты, следившие за писателем. С ними разговаривал Николз.

— Инспектор, Шару не стал останавливаться в Эре. Он движется на юг вдоль побережья.

Мы тут же развернули карту Шотландии. После Эра на его пути оказывались Данъюр и Тернберри.

Однако Шару миновал и эти два города. Он остановился в замке Калзин, построенном в конце XVIII века Робертом Адамом. Там писатель зашел в великолепный замковый парк и гулял по апельсиновой роще, пока сторожа не попросили его уйти.

За роскошным столом сидели только двое: Ребекка и Себастьян Тус, в смокинге еще более очаровательный, чем всегда. Мой непредсказуемый сержант была в вечернем платье, судя по восхищенным словам Туса о потрясающем контрасте ее светлых волос с черным бархатом.

Я отвел взгляд от монитора и попытался представить себе Ребекку. Это было трудно, я ни разу не видел ее в юбке, не то что в вечернем платье. Наверняка она еще и накрасилась. Я кипел от ярости: перед Тусом Ребекка предстала во всем своем великолепии, а мне оставалось довольствоваться лишь воображением.

Я снова взглянул на монитор. В это мгновение Тус закончил свой рассказ о Сессноке.

— Замок принадлежит Тау? — Ребекка наконец-то вспомнила о своей работе.

Тус засмеялся:

— О нет. Его сняли в аренду.

— В аренду?

— Да, для живой картины.

— Кстати, Себастьян, а ты не можешь рассказать мне побольше о том, что мне предстоит делать?

Себастьян? Она называет его по имени. Это было для меня тяжелым ударом. Но я попытался не поддаваться ревности.

— Всему свое время, — ответил Тус. — В назначенный момент ты все узнаешь.

— Мне не терпится познакомиться с Тау.

— Он тоже жаждет встречи с тобой.

— Так почему же он до сих пор не появился?

— Я не могу ответить на твой вопрос. Повторяю, в назначенный момент ты все узнаешь.

— Чтобы изобразить «Сад земных насаждений», нужны десятки человек. Отчего же мы одни в замке?

Тус улыбнулся:

— Возможно, это вовсе не так.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Ребекка с легкой тревогой в голосе.

— Ничего. А теперь достаточно вопросов. Ответь-ка лучше мне: тебе нравится твоя комната?

— Да, они очень красивая. А сколько времени я проживу здесь?

— Разве мы не договорились покончить с вопросами?

— Это последний, обещаю. — Ребекка смущенно рассмеялась.

— А почему ты хочешь знать? У тебя проблемы с работой, или ты передумала и не хочешь участвовать в нашем представлении?

Как ни странно, Тус назвал живую картину представлением, спектаклем. По сути, он был прав: если бы в деле не было замешано преступление, этого молодчика можно было бы смело назвать великим паяцем.

— Конечно, я хочу участвовать! — пылко возразила Ребекка. — Но Сесснок такой красивый, и мне очень жаль, что я смогу остаться здесь всего на несколько дней.

Тус встал из-за стола.

— Давай перейдем в гостиную.

Он взял Ребекку за руку и повел в соседнюю комнату, в которой горел камин.

Они остановились перед огнем, и Тус предложил Ребекке выпить; она, к моему великому удивлению, согласилась. Я считал ее трезвенницей и не на шутку встревожился. Алкоголь, как известно, ослабляет сдерживающие силы психики, а Ребекку и не нужно было лишний раз подталкивать: она уже была готова броситься в объятия Туса.

Они оставались вместе до десяти часов вечера. Пили, разговаривали, смеялись — одним словом, флиртовали друг с другом. Потом Ребекка сказала, что хочет вернуться в свою комнату, и отправилась туда, судя по тому, что показывал монитор.

Вскоре она позвонила мне. Я спросил, что она выяснила о визите Шару. «Ничего» — таков был ее ответ. Но постарается что-нибудь узнать завтра. Потом Ребекка заявила, что собирается выключить камеру и лечь спать, так как очень устала.

Я подождал еще десять минут и перезвонил ей под предлогом того, что она забыла отправить нам отчет по электронной почте. Но, как я и боялся, сотовый оказался отключен.

Я отвратительно провел ночь. Мы с Николзом остановились в гостинице неподалеку, но кровать оказалась такой жесткой, что я почти не сомкнул глаз. В довершение всего я беспокоился: агентам до сих пор не удалось найти Лору Кисс. Зато ее муж, вернувшись из замка Калзин, провел ночь в ближайшей местной гостинице.

После завтрака мы снова отправились в дом на колесах, и Николз сообщил мне, что писатель все еще в своем номере.

— Есть ли новости о Кисс? — спросил я с надеждой.

— Никаких, инспектор, — ответил Николз, протягивая мне лист бумаги. — Последние звонки.

Мы прослушивали телефон Сесснока, но, казалось, Тус и прочие обитатели замка не дружат с этим средством коммуникации, так редко они им пользовались. В то утро наша аппаратура зафиксировала один-единственный звонок. Это дворецкий заказал корзину клубники. Похоже, в Сессноке не знали и о существовании сотовых.

Я взял бинокль и стал наблюдать за входом в замок. Там было пусто. Потом я позвонил Ребекке. Она включила свой телефон.

— Как спалось, сержант?

— Превосходно, сэр.

— Не сомневаюсь. Вас даже сотовый не беспокоил, — парировал я язвительно. — Быть может, я неясно выразился?!! — прорычал я. — Вы должны постоянно держать свой проклятый телефон включенным.

Ребекка промолчала.

— Вы что, дар речи потеряли?

— Я была уверена, что он включен, наверно, вырубила его по ошибке.

Невероятно. Да она надо мной издевается?! А я этого терпеть не могу.

— А теперь послушайте-ка, что я вам скажу, сержант. Если еще раз я позвоню, а ваш телефон будет отключен, клянусь, я надаю вам пощечин, потому что своим неразумным поведением вы ставите под угрозу не только свою жизнь, которая относительно мало меня волнует, но и расследование, которым я, напротив, очень дорожу. А теперь перейдем к плану на день. Вам уже сообщили, что вы будете делать сегодня?

Ребекка ответила не сразу, и в голосе ее звучала грусть.

— Нет еще.

— Тус спит?

Она помедлила, и от этой паузы мои подозрения тысячекратно усилились.

— Не знаю.

— Почему бы вам его не навестить? — поддразнил ее я.

— Вы действительно хотите, чтобы я отправилась разыскивать Туса? — Теперь в ее тоне слышалось недоверие.

— А почему нет? Может, таким образом мы выясним, что за сюрприз приготовил нам на сегодня наш дорогой Себастьян. И держите камеру включенной.

Я сбросил звонок, не попрощавшись. Излив душу, я чувствовал себя гораздо лучше, в том числе и потому, что мой нагоняй оказал должный эффект на Ребекку. Наконец-то она перестала важничать. Конечно, насчет пощечин я загнул. Если Ребекка сообщит об этом моему начальству, у меня будут серьезные неприятности. Но она вряд ли это сделает. Моя напарница слишком гордая и знает, чем рискует: я тогда мог бы рассказать, что она флиртовала с подозреваемым в убийстве.

Я рассеянно взглянул на ворота замка как раз в тот момент, когда возле них припарковался автобус, доверху набитый туристами. Навстречу им вышел дворецкий и вопреки моим ожиданиям не прогнал эту толпу и распахнул перед ней ворота. Там было человек пятьдесят. И тогда я понял, что это не туристы, а адепты секты, которым предстоит воплотить «Сад земных наслаждений».

Не прошло и пяти минут, как приехал еще один автобус. Сцена повторилась: дворецкий открыл ворота, и люди в мгновение ока скрылись в Сессноке. Теперь в замке находились около ста человек.

Ребекка включила камеру, выходя из своей комнаты. В дверях она столкнулась с Тусом.

— Доброе утро, Ребекка, — поздоровался он, широко улыбаясь. — Я хотел узнать, проснулась ли ты.

— Я умираю от голода, — ответила она. — Позавтракаем вместе?

— Конечно.

Они спустились этажом ниже, и Тус отвел ее на веранду, где был накрыт стол. Официант обслужил их и ушел. Ребекка ела с удовольствием, и казалось, снова забыла о своей мании чистоты.

Тус лишь выпил черного кофе без сахара.

— Итак, — проговорил он, сделав несколько глотков. — Сегодня тебе предстоит привыкнуть к этому месту. Можешь делать все, что пожелаешь. Если хочешь прогуляться по дому и саду, я с удовольствием тебе все покажу.

— Да, это было бы здорово. Однако я думала, мы сразу же примемся за работу.

Тус рассмеялся.

— Ты так говоришь, будто это прямо какие-то каторжные работы. Поверь, тебя ждут мгновения величайшего удовольствия.

Не сомневаюсь, подумал я, вспоминая колоссальную оргию на картине «Сад земных наслаждений».

Ребекка тоже хихикнула.

— Я имела в виду другое: мне казалось, нужно обговорить, что мне предстоит делать.

— Это будет очень легко. Нет необходимости в длительной подготовке. Вот увидишь, когда придет время, ты отлично со всем справишься.

— Я встречусь сегодня с Тау?

— Не думаю. Он очень занят.

— Но когда же?

— Потерпи. А сейчас пойдем, я покажу тебе сад.

Тем временем автобусы продолжали прибывать. Их оказалось десять, и оттуда высадились более пятисот человек.

Я взял фотографию картины Босха. На глазок там как раз было около пятисот персонажей.

— Надо их пересчитать, — сказал я Николзу, и на его лице изобразился ужас. — Я начну снизу, — продолжал я. — А ты посчитай тех, что скачут вокруг пруда.

Задача оказалась сложнее, чем я думал. Многие фигуры были такими маленькими, что потребовалась бы лупа, чтобы их разглядеть, другие выглядели размытыми, третьи скрывались за другими телами.

— Ну хватит! — выпалил я, в очередной раз сбившись. — Никогда мы их не пересчитаем. Да, в конце концов, какая разница?

Николза упрашивать не пришлось. Он отложил фотографию и снова принялся наблюдать за воротами замка. В это время позвонили агенты, следившие за Шару, и сообщили нам, что писатель выехал из гостиницы и движется обратно, в направлении Эра. Я ничего не понимал. Сначала он приехал в Сесснок, потом — в Калзин. Зачем ему эта странная экскурсия по замкам?

Ребекка и Тус после пресловутой прогулки по саду расстались. Она вернулась в свою комнату, и я позвонил ей.

— Хорошо провели время, сержант? — Я не скупился на саркастические замечания.

Она промолчала.

— Пока вы бродили по саду, прибыла вся шайка. Ваше уединение с Тусом нарушено. В замке сейчас больше пятисот человек. Не теряйте времени, займитесь ими. Я хочу узнать, кто они и откуда…

— В дверь стучат, — внезапно прервала меня Ребекка.

— Включите камеру, — сказал я, прежде чем закончить разговор.

Когда она открыла дверь, на мониторе возникло ненавистное улыбчивое лицо Туса.

— Надеюсь, ты не слишком устала от прогулки, Ребекка, — произнес он, — потому что время пришло.

— Время? — глупо повторила она.

— Да, тот момент, которого ты так ждала. Мы вот-вот дадим жизнь нашей картине, «Саду земных наслаждений». Как ты уже, наверное, поняла, тебе предстоит исполнить роль девушки, заключенной в стеклянном шаре. Приготовься. Разденься и накинь вот этот халат. — Тус протянул ей балахон из белого шелка. — Я вернусь через час.

Он ушел, и Ребекка сразу же связалась со мной по телефону.

— Вы слышали, инспектор? — В голосе ее звучало беспокойство.

Я разом забыл о досаде, которую Ребекка у меня в последнее время вызывала. Может, еще и потому, что она назвала меня инспектором, теперь мне совсем не хотелось посылать своего сержанта на верную гибель. Тревожная мысль билась в моем сознании: а что, если Джули Бонем тоже в последнюю минуту отказалась лезть голой в этот шар? В итоге мы нашли только ее голову.

— Послушайте, сержант Уэнстон, вы не обязаны туда идти. Если вам не хочется, мы найдем способ побыстрее вытащить вас.

— Нет, я хочу пойти. Только не ожидала, что все случится так быстро. Он застал меня врасплох.

— Боюсь, именно этого они и хотели.

— Я жалею только о том, что мне не удалось найти доказательств пребывания здесь Бонем.

— Не время думать об этом. Скажите лучше, вы действительно уверены, что не хотите сбежать оттуда?

— Да, инспектор. Мы подошли совсем близко к разгадке, и я не собираюсь отступать.

— Хорошо. Тогда готовьтесь.

Николз сказал, что снова звонили агенты, следившие за Шару. Писатель проехал Эр и, кажется, возвращался в Галстон.

— Есть известия о его жене?

— Пока нет, инспектор.

Я выругался про себя. Куда же, черт возьми, запропастилась Лора Кисс? Не могла же она просто раствориться в воздухе!

— Пусть продолжают поиски. Мы должны найти ее любой ценой.

Тут снова зазвонил мой сотовый. Я подумал, что это Ребекка, и сказал:

— Итак, сержант, вы готовы?

— Сержант? — взвизгнула Бренда и тут же осыпала меня горькими упреками за то, что я так бессовестно пропал.

20

Мне была видна только спина Туса: он куда-то вел Ребекку по длинному темному коридору. Он пришел за ней, как и обещал, и теперь сопровождал ее на съемочную площадку, как он в шутку назвал место, где будет поставлена живая картина.

Ребекка попыталась выяснить, что ее ожидает, но Тус взял ее руки в свои, поднес их к губам и сказал, что она прекрасна и что все пройдет очень хорошо, если она будет выполнять его указания.

А если нет? Я не мог отогнать воспоминание о голове Джули Бонем, проглоченной треской.

Коридор внезапно кончился, и мы увидели огромную оранжерею, заполненную молодыми нагими телами.

Признаюсь, я раскрыл рот при виде этой толпы мужчин и женщин, белых и черных, которые спокойно, без всякого смущения переговаривались между собой, словно на вечеринке.

Николз, обычно очень спокойный, тоже не сдержал удивленного восклицания:

— Черт! Прямо какой-то нудистский пляж.

— Не знал, что вы на них бываете, — подколол его я.

— Вовсе нет, инспектор. Я хотел сказать, что именно так всегда и представлял себе нудистские пляжи, — объяснил он поспешно.

— Какое странное место, — заметил я, указывая на монитор.

Войдя в огромную застекленную оранжерею, Ребекка повертела кулон, чтобы мы все хорошенько рассмотрели. Больше всего меня изумили колоссальные декорации на заднем плане. Я сразу же их узнал: точная копия «Сада земных наслаждений», но только без человеческих фигур.

Пространство, на котором должна была развернуться живая картина, состояло из трех планов. Они были слегка приподняты один над другим, чтобы благодаря умелой игре света и тени трехмерный мир превратился в двухмерный и человеку, смотрящему издалека, казалось, что он видит огромную картину, висящую на стене.

На первом плане, в самом низу, находился стеклянный шар, он стоял на чем-то вроде небольшой лодки в форме ананаса. Рядом разместились еще одна лодка в виде апельсина, тыква с мраморным рисунком, раковина моллюска, кораллово-красная пирамида, пещера и разнообразные цилиндры из прозрачного стекла.

Для центральной части полотна — развратной кавалькады вокруг пруда — была приготовлена гигантская вращающаяся платформа с круглым бассейном, наполненным водой, в центре. Там же застыли в ожидании искусно сделанные животные, на которых предстояло скакать распутникам — пантеры, единороги, быки и прочие твари.

Наконец, в верхней части, той, что отличается наиболее причудливой архитектурой, были очень точно воспроизведены четыре удивительные башни и два серо-голубых шара, плавающих на поверхности пруда.

Должен признать, все это показалось мне просто гениальным. Когда сотни нагих мужчин и женщин займут свои места на картине, эффект будет сногсшибательным.

Тус, который, как и Ребекка, до сих пор оставался одетым, взмахнул рукой. И, словно по волшебству, толпа разделилась на три группы. Тус указал на одну из них.

Синхронно, словно танцовщики, мужчины и женщины из этой группы расположились в верхней части живой картины. Вот заняла свое место пара любовников на шаре, плавающем в пруду, и еще одна внутри самого шара — мужчина трогал лобок женщины. Играющие любовники, процессии рыцарей-дельфинов, с лицами, скрытыми под забралами шлемов, сирены с длинными светлыми волосами — причудливые картины постепенно обретали жизнь.

Некоторые герои застыли в весьма фривольных позах. Мужчина на огромной рыбе согнулся так, что зритель видел только его толстую задницу. Еще одна сверкала рядом с мужчиной в шаре — тем, что прижимал руку к интимному месту своей партнерши. Многие выделывали прямо-таки акробатические номера. На башне стоял мужчина со странным фруктом на голове. Рядом еще двое парили в воздухе — один Бог знает, каким образом, — один держал в руке красную ягоду, а другой — рыбу. И все-таки причудливее всех смотрелись те, что выглядывали из разбитого птичьего яйца, лежащего на берегу пруда.

Во всех сценах ясно читались фаллические, обозначающие женскую сексуальность символы.

Тус снова взмахнул рукой. Мужчины и женщины, которым предстояло воплотить центральную часть живой картины, слаженно двинулись к декорациям. Мне предстояло стать свидетелем диковинного зрелища. Позы некоторых наездников могли бы сделать честь любому порнофильму. Среди всадников была единственная женщина. На одном из скакунов мчалась пара, наполовину скрытая под красным покрывалом. Однако мое внимание привлек мужчина, который, сидя на крупе своего животного, прогнулся так, что почти коснулся головой щиколоток. И в довершение всего поднял ногу на девяносто градусов, демонстрируя всем свои гениталии. Прочие всадники скакали, обнявшись или похотливо извиваясь. Многочисленные женщины, стоя в пруду, наблюдали за ними.

Слева и справа от всадников творились поистине необъяснимые вещи. Несколько мужчин несли на плечах скорлупу, из которой торчали три задницы. Другие мужчины сидели прямо в воздухе, образуя круг, а в центре его один из участников действа преспокойно висел вниз головой, широко расставив ноги. Ступнями он поддерживал сирену, которая тоже застыла вверх ногами в воздухе.

Николз что-то пробормотал, но я не слушал его, околдованный зрелищем. Сейчас оживет нижняя часть картины, та, в которой будет участвовать Ребекка, а также, если верить Френгеру, Великий Магистр Братства Свободного Духа. И я наконец-то узнаю, как выглядит Тау.

Я с волнением ждал, пока Тус снова взмахнет рукой, и тут позвонили ангелы-хранители Шару: писатель направлялся в Сесснок.

Как раз вовремя, успеет покрасоваться голышом, подумал я с ухмылкой. Непонятно, зачем он накануне приезжал в замок и тем более зачем теперь возвращается. Займусь решением этой загадки позже. Пока что мое внимание было полностью поглощено происходившим в оранжерее.

Тус отдал приказ. Последняя группа пришла в движение. В отверстии, проделанном в верхней части тыквы с мраморным рисунком, показалась бритая, как у монашки, женская голова, лицом к лицу с мужской. Лодка в форме апельсина, плывшая в пруду чуть повыше, теперь перевозила двух любовников. Каким-то чудом еще одна пара залезла в раковину моллюска, которую затем погрузили на спину мужчине. Наверняка это был трюк.

В крайнем правом углу картины огромная сова сидела над парой влюбленных — их головы прятались внутри бутона, а побеги ежевики оплетали члены. Оба любовника отчаянно сражались, пытаясь освободиться. Рядом с ними виднелась пещера, а в ней — целая толпа молодых людей, а также кораллово-красная пирамида: внутри ее тоже скрывались люди, но торчало оттуда только пять ног. Справа, на лугу над пещерой, пары любовников собирались рвать или есть фрукты.

Слева участники действа сидели на берегах пруда или купались в нем. Некоторые плавали вокруг гигантской ежевики. Один мужчина обнимался с совой, еще один, настоящий мученик, головой погрузился в воду, растопырив ноги в воздухе. Руками он прикрывал гениталии, а между ног у него торчала огромная ягода, на ней уселись две птицы. Я готов был поспорить, здесь тоже не обошлось без трюка.

В пруду рядом с ним плыла лодка в виде ананаса, на ней стоял стеклянный шар. Он по-прежнему оставался пустым. Зная, что Ребекка и ее партнер должны будут оказаться внутри, я почитал кое-что о его смысле. В книге Френгера говорилось, что это космическая ампула, внутри которой, посредством соединения пары, повторится божественный акт творения. «Стройные и гибкие, — писал немецкий ученый о любовниках, — они напоминают собой духи цветов, готовые к невинному совокуплению».

В стеклянной колбе, прорезавшей ананас, сидела мышь, Френгер считал ее вполне однозначным фаллическим символом. Там же виднелось лицо мужчины, наблюдавшего за движением мыши. Он находился там, чтобы убедиться в том, что творение свершится с той же чистотой, как и в Эдемском саду, Френгер предполагал также, что сцены, изображенные в нижней части картины, предназначены для послушников Братства Свободного Духа. Они призваны научить жизни, основанной на гармонии между духом и инстинктом, этический идеал которой — супружеское соитие. Следовательно, это своего рода приобщение к блаженству любви. Члены Братства Свободного Духа считали святотатством пренебрежение к телесному и постоянное умерщвление плоти.

Одним словом, то был приговор целомудрию, и я не мог с ним не согласиться. Однако что думает по этому поводу холодная Ребекка?

Я поискал взглядом справа, на первом плане, пещеру, где должны будут разместиться Великий Магистр Братства Свободного Духа и его жена. Там тоже было пусто.

Тус внезапно вышел из оранжереи. Через несколько мгновений он вернулся, ведя за руку молодого человека в белом халате, таком же, как у Ребекки. Я узнал его светлые кудри и кукольное личико.

— Черт! — воскликнул я, вскочив на ноги. — Да это же Ян Хасельхофф!

— Значит, он не умер, — сделал вывод Николз.

— Похоже, что нет. Жив-здоров, и я готов поспорить, что он войдет в шар вместе с Ребеккой.

— Может, арестовать их всех? — предложил Николз.

— Нет, дождемся появления Тау.

— Инспектор, не забывайте о Шару. Он вот-вот приедет.

— Есть ли новости о его жене?

Николз покачал головой.

Тем временем Тус взял в руки чайник.

— Ну вот, сейчас он будет угощать их чаем, — ухмыльнулся Николз.

Однако это оказался не чай, а настой шалфея.

Ребекка спросила, зачем ей пить его, и Тус невозмутимо ответил, что это «Salvia Divinorum».[15] Благодаря своему воздействию на психику он способен вызывать галлюцинации и особые духовные переживания, например, путешествия во времени. Я вспомнил, что кто-то из ученых утверждал, будто и Босх во время написания картин употреблял галлюциногены.

— Черт возьми, инспектор, они хотят накачать ее наркотиками!

Если бы они попытались причинить Ребекке вред, мы бы, разумеется, сразу начали штурм. Я уже приготовился отдать приказ. Я чувствовал себя этаким отважным рыцарем, который спешит спасти даму от смертельной опасности.

Но Ребекка заявила, что ей не нужен настой. Голос у нее был удивительно спокойный. Сначала появление Яна Хасельхоффа, потом эта отрава. Тут было из-за чего занервничать, но Ребекка, к счастью, сохраняла полное присутствие духа. Честно говоря, несмотря на наши бурные взаимоотношения, я в этот момент восхищался ею.

— Так что, двигаемся? — спросил Николз.

— Да, двигаемся, — ответил я.

Но Тус проговорил:

— Нет, он тебе нужен, Ребекка, чтобы пережить уникальный опыт. Все эти люди выпили его. Но если ты не хочешь, я не стану тебя принуждать.

Я вздохнул с облегчением.

Тус налил чашку этой бурды Яну Хасельхоффу, тот с жадностью ее осушил.

— Что будем делать? — опять спросил Николз.

— Подождем еще немного, опасность, кажется, миновала.

Тус попросил Ребекку и Яна Хасельхоффа снять халаты. Мне хотелось увидеть Ребекку обнаженной. К сожалению, она единственная не попадала в камеру. А вот Хасельхоффа я хорошо рассмотрел. Да, природа его не обделила. Но почему Тус до сих пор не разделся?

Отставив любопытство, я сосредоточился на происходящем в оранжерее. Настал ключевой момент операции: если Ребекка войдет в шар, камера будет показывать только небольшую часть живой картины. Поэтому я велел ей оттягивать этот момент как можно дольше, хотя бы до тех пор, пока не появится Тау. А этот мерзавец до сих пор не показывался.

Зато, как я и боялся, нагрянул Шару. Я горячо надеялся на то, что в этом скоплении тел он не заметит Ребекку. Писатель видел ее одетой, с собранными волосами и угрюмым выражением лица. Может, он ее и не узнает.

Увидев, как Шару отошел в сторону вместе с Тусом, я испытал облегчение. Но мои сомнения насчет писателя только усилились.

Тус обращался с ним уважительно, как будто признавал за ним какую-то власть. Не зная, какие отношения связывают этих двоих, я не мог определить, подозрительно ли такое поведение или нет. Предположим, что Шару — это Тау. В таком случае поклонение перед ним вполне уместно. Более того, необходимо.

Камера фиксировала их беседу. Хоть я и не слышал слов, мне были хорошо видны выражения их лиц, мимика, жесты. Шару казался очень взволнованным. Пока говорил Тус, он оживленно жестикулировал, качал головой, все время переминался с ноги на ногу. Ему явно не нравились слова собеседника. И действительно, в какой-то момент писатель вдруг повернулся, собираясь уходить. Потом передумал. Вернулся, схватил Туса за горло и начал душить.

Первым в их схватку вмешался Ян Хасельхофф. Он прибежал на помощь и оторвал руки Шару от горла Туса. Ребекка тоже поспешила на выручку. Потасовка продолжалась, но вскоре противников развели в разные стороны.

— Вы с ума сошли? — воскликнул Хасельхофф, держа писателя за руку и не давая ему пошевелиться.

Шару был крупным и толстым. Он мог бы стряхнуть с себя юношу в мгновение ока. Но первоначальная ярость перегорела, и писатель замер и обмяк.

— Отпусти его, — спокойно приказал Тус. Казалось, он ничуть не был взволнован.

Хасельхофф безропотно повиновался.

— Где моя жена? — заорал Шару, снова бросаясь на Туса.

Хасельхофф остановил его, но на этот раз писатель стал сопротивляться.

— Что ты с ней сделал? — прорычал он, повернувшись к Тусу и сражаясь с юношей.

Я смотрел на монитор, но ничего не видел. В голове у меня звучали слова Шару: «Моя жена встречалась с ним в Женеве, в гостинице, по средам… Он останавливался там под именем Роже де Витта… У него черные волосы, он высокий и очень привлекательный».

Это было похоже на вспышку молнии: так, значит, таинственный любовник Лоры Кисс — Тус! Ну и дела! Я с трудом сдерживал ярость. Первая моя мысль была: эта свинья спит с Лорой Кисс! Потом я сообразил, что здесь есть еще один тревожный момент: получается, Лора Кисс входит в секту Тау. Какое же отношение она имеет к убийству Джули Бонем?

— Успокойтесь, — сказал Тус. — С вашей женой все в порядке.

— Где она? — снова рявкнул Шару.

— Я здесь, — прозвучал хрипловатый голос, который я так хорошо знал — в последнее время он часто звучал в моих снах.

На мониторе появилась Лора Кисс. Голая. Еще один удар для меня. Она была так красива, что дух захватывало. Худая, с очень длинными ногами и совсем маленькой грудью и все таки невероятно сексуальная.

Николз, о котором я совершенно забыл, смотрел на меня вопросительно.

— Это жена Шару. — Я был смущен, он застал меня, когда я открыв рот разглядывал голую женщину.

— Та самая Лора Кисс, которую мы ищем?

— Да, нужно отозвать агентов, — виновато пробормотал я.

Николз немедленно исполнил мой приказ. Однако он продолжал удивленно поглядывать на меня, потому что я по-прежнему не отрывал глаз от монитора — ничего не мог с собой поделать.

Лора Кисс тем временем подошла к мужу. Казалось, он тоже в шоке.

— Я знала, что ты вернешься, — проговорила она с улыбкой.

— Ты меня и впрямь за дурака считаешь, — ответил Шару ледяным тоном. — Замок Калзин был построен в конце восемнадцатого века Робертом Адамом. Он никак не мог принадлежать герцогине Кларенс, умершей в тысяча четыреста семьдесят шестом году. Я очень удивился, когда наш дворецкий вручил мне записку, в которой было сказано, что ты отправляешься с друзьями в Шотландию на поиски сокровищ герцогини Кларенс, спрятанных в пятнадцатом веке в подземелье замка к юго-западу от Глазго. Я подумал, может, ты просто придумала отговорку, чтобы провести выходные с любовником.

— По крайней мере ты должен признать, что отговорка была оригинальной.

Шару не обратил внимания на ее замечание.

— Я позвонил всем твоим друзьям, никто из них тебя не видел. Шли дни, а ты не возвращалась. Я помчался в Шотландию. Объехал все эти чертовы замки. Сюда я тоже приезжал. Твой любовник принял меня весьма учтиво и сказал, что ничего не знает ни о герцогине Кларенс, ни о тебе, но слышал легенду о сокровищах замка Калзин.

— И ты отправился туда.

— Я был в отчаянии. А потом понял, что этот человек солгал мне. На самом деле никаких легенд о Калзине не существует. Его вообще построили в восемнадцатом веке.

— Поэтому ты вернулся.

— Да, и дворецкий провел меня в оранжерею.

— Это я его попросила. Хочу, чтобы ты увидел наше представление.

Шару схватил жену за руку.

— Ты с ума сошла? Что означает весь этот фарс? Что здесь делают все эти люди? — Он указал на участников картины.

— Et erunt duo in carne una, — произнес за его спиной Тус. — Вскоре на ваших глазах случится чудо, господин Шару. Из хаоса родится новый мир. Новый рай.

Писатель обернулся:

— Вы бредите?

— Вскоре Великий Магистр подаст сигнал, и внутри шара произойдет совокупление супружеской пары. Тело и душа снова станут едины, и родится совершенное существо.

Я заволновался, услышав его слова о Великом Магистре и паре внутри шара. Что за планы вынашивает этот безумец Тау?

Шару тоже встревожился:

— Что вы собираетесь сделать с моей женой?

— Не с вашей женой, а с ней, — проговорил Тау, пристально глядя в телекамеру, а значит, на Ребекку.

Я выругался так грубо, что Николз вздрогнул:

— Ну все! Сейчас Шару ее узнает.

Писатель взглянул в камеру, но никак не отреагировал. Я больше ничего не понимал. Неужели не узнал?

— В какой-то момент я подумал, что Тау — это Шару, — сказал Николз, качая головой.

— Я тоже, но мы, кажется, ошиблись.

— Кто же тогда Тау?

— Скоро выясним. Вы слышали, что сказал Тус? Вскоре Великий Магистр подаст сигнал. На картине Босха Великий Магистр находится в пещере, справа, на первом плане. Тот, кто встанет на это место, и есть Тау.

— Что вы собираетесь делать с моей женой? — глухо повторил Шару.

Лора Кисс захохотала и пошла к живой картине.

— Остались только вы, — сказал Тус Ребекке и Яну Хасельхоффу. — Идите на свои места. Но сначала, Ребекка, сними свою цепочку.

— Цепочку? — переспросила она нерешительно.

— Да, никто из персонажей картины не носит украшений.

В кулоне была спрятана камера. Если Ребекка подчинится, мы больше ничего не увидим.

Пока она выполняла распоряжение Тау, я вскочил на ноги.

— Собирай людей, — велел я Николзу. — Пошли.

21

Мы ворвались в оранжерею, но никто не сдвинулся с места.

Вблизи живая картина оказалась еще более прекрасной. Сотни нагих тел, замысловатые пейзажи и архитектурные сооружения, животные, цветы, огромные фрукты, ослепительные краски, еще более яркие, чем на мониторе и в книгах. Меня поразили удивительно насыщенный розовый цвет и постепенный переход небесно-голубых тонов в бирюзовые. Мне захотелось вживую увидеть «Сад земных наслаждений», когда все это закончится, но я тут же удивился этой мысли: меня всегда приводил в ужас так нарываемый культурный туризм.

— Что с ними? — проговорил Николз, стоявший рядом со мной. — Они как будто заснули.

Это была живая картина, персонажам не полагалось двигаться. Но, черт возьми, ведь в здание ворвалась полиция. Даже галлюциногеном не объяснить странную летаргию, казалось, охватившую всех. Они же приняли настой шалфея, а не мескалин. А Ребекка и вовсе ничего не пила. Но и она не подавала признаков жизни.

Я поискал глазами напарницу. В шаре, прильнув к Яну Хасельхоффу, сидела ослепительная блондинка, но это была не Ребекка.

Первой моей реакцией было разочарование. Я надеялся наконец-то увидеть ее голой, после того как долгие месяцы довольствовался содержанием силиконовой копии. Обнаружив на месте Ребекки другую, я почувствовал себя ребенком, у которого отняли любимую игрушку.

И все же блондинка была просто ослепительна. Когда мне наконец удалось оторвать взгляд от ее чувственного тела, я посмотрел на пещеру. Как я и ожидал, внутри, в окружении двух женщин, находился единственный одетый участник живой картины. Великий Магистр Братства Свободного Духа, Тау, за которым я так долго охотился. Он смотрел на меня в упор. В его глазах — Алейт ван дер Меервенне говорила, что они черные, как преисподняя, — застыло повелительное выражение.

Две женщины усиливали исходившее от него могущество. Одна лежала на пороге пещеры. У нее были длинные белокурые волосы и потрясающая грудь. Вторая, с прекрасным лицом, обрамленным длинными черными волосами, склонила голову на плечо Великого Магистра в знак близости. Блондинка держала в руке яблоко. Мужчина указывал на нее пальцем, а брюнетка спокойно наблюдала за всем происходящим.

Я вспомнил, что читал у Френгера о сцене в пещере: мужчина и темноволосая женщина — это Великий Магистр Братства Свободного Духа и его жена в день свадьбы. Блондинка на пороге — Ева, Великий Магистр указывает на нее, словно говоря, что он соединился со своей земной супругой в бессмертной мечте о ней.

Вот так, в одно мгновение, эротический сон, которым я жил уже несколько недель, превратился в кошмар: не я блаженствовал в окружении двух своих самых желанных женщин, а Тау. Во мне закипела слепая ярость. Будь я менее сдержанным, я бы сейчас бросился на него и вырвал из его лап Ребекку и Лору Кисс.

Усилием воли подавив гнев, я подошел к этой троице.

— Какой милый треугольник! — воскликнул я с сарказмом. — А как же вся эта история о чуде? Et erunt duo in carne una, если мне не изменяет память. — Я с ненавистью смотрел на Себастьяна Туса. — Втроем тоже годится?

Он не отвел глаз.

— Так даже лучше, — ответил он сухо.

— Правда? Не терпится услышать подробности. А пока что, сержант Уэнстон, вылезайте из этой проклятой пещеры и приведите себя в порядок. Комедия окончена.

Ребекка посмотрела на меня отсутствующим взглядом, словно очнулась от дурного сна.

— Вы слышали меня? — крикнул я, подбирая с пола халат и протягивая ей.

Она, кажется, поняла наконец, что раздета, и покраснела до корней волос.

Увидев, как она бросилась прочь из пещеры и стала смущенно натягивать халат, Себастьян Тус и Лора Кисс очень удивились.

— Сюрприз, — проговорил я насмешливо. — Кто бы мог подумать? Ваша дорогая Ева оказалась агентом полиции. — Пристально глядя в глаза Лоре Кисс, я спросил: — Госпожа Шару, что случилось с вашим мужем?

Писателя нигде не было видно.

— Я ему не нянька, — нагло ответила она.

— Искренне надеюсь, что он не разделил судьбу Джули Бонем, вашей горничной. Точнее, детектива, которого ваш муж нанял, чтобы шпионить за вами.

Лора Кисс расхохоталась.

— Люк никогда бы так вульгарно не поступил.

— Уверяю вас, именно так он и поступил. Госпожа Шару, где ваш муж?

Она молчала.

Потребовалось приложить некоторые усилия, но истинные обстоятельства смерти девушки наконец выплыли наружу. Вот как все произошло.

Джули Бонем и Ян Хасельхофф проникали в дома известных людей, устраиваясь туда под видом обслуживающего персонала, а потом продавали фотографии и прочие компрометирующие материалы скандальным газетам. Они проделывали это много раз, но их жертвами всегда оказывались звезды средней величины, поэтому сногсшибательных заработков мошенники не получали. Качественный скачок произошел, когда Ян попал к Дэвиду Торки и стал собирать информацию о режиссере. Судьбе было угодно, чтобы молодой человек оказался свидетелем сцены, которую его хозяин устроил Патрисии Хойл, своей домоправительнице, после того как она попыталась его соблазнить. Именно так Хасельхофф узнал о том, что Торки равнодушен к сексу, так всплыла история о его фиктивном браке. За этот материал таблоиды, всегда жаждущие новостей о самом загадочном режиссере Голливуда, осыпали бы афериста золотом.

Покуда он потирал руки от радости, предвкушая, как на его голову польется денежный дождь, Джули Бонем открыла для себя профессию интернет-детектива. Ей повезло удачно устроиться в дом к Люку Шару, чтобы следить за его молодой и красивой женой, которую муж подозревал в измене.

Потом Ян Хасельхофф нашел «Алейт».

— Тогда почему повесть Торки оказалась в компьютере Джули Бонем? — спросил я у него в ходе допроса.

— Однажды Торки забыл ноутбук у себя в спальне, — объяснил молодой человек. — Я открыл его. Среди кучи файлов там был один особенно большой. Историческая повесть, довольно скучная. Я даже не смог дочитать до конца. Но в тексте были сделаны кое-какие пометки, из которых становилось понятно, что режиссер собирался снять по этим материалам очередной фильм. Я скопировал файл и перенес его в новый ноутбук, который отдал Джули.

— Не проще ли было вручить ей диск?

— Разумеется, но Джули нужен был новый ноутбук. Я воспользовался случаем, чтобы сделать ей подарок и одновременно спрятать повесть Торки в надежном месте. Разумеется, я не мог оставить ее у себя в Суссексе.

— Что вы собирались сделать с текстом?

— Режиссер хотел снять фильм, а поскольку любое его новое творение вызывает в прессе ажиотаж, после окончания съемок я бы продал рукопись самому щедрому покупателю.

— Никто бы не осмелился ее опубликовать, — возразил я.

— Саму повесть — нет, но они могли бы заранее напечатать статью с изложением сюжета фильма. Торки никогда не допускал утечки информации о своих работах. Я бы получил от этой аферы кучу денег.

Тогда я сообщил Хасельхоффу, что фильм провалился, потому что продюсерскую компанию Торки продали новым владельцам и та заморозила проект. Казалось, эта новость не особенно смутила молодого человека: все связанное с режиссером всегда хорошо продается.

— Стало быть, вы отдали ноутбук Джули Бонем, — продолжил я. — А что случилось потом?

— Я подарил его Джули в последний раз, когда навещал ее в Савойе. Я попросил ее сохранить файл и собрать кое-какую информацию о Босхе. Она порылась в Интернете, а прочитав повесть, пришла в такой восторг, что начала посещать чат, посвященный художнику.

— Значит, там она и познакомилась с Тау?

Хасельхофф кивнул:

— Да, она столкнулась с ним в чате. Они подружились. Казалось, он очень много знает о Босхе. Сначала Тау только рассказывал ей о художнике. Потом они заговорили о Великом Магистре Братства Свободного Духа. Джули была очарована. Когда Тау предложил ей участвовать в живой картине, она с радостью согласилась.

— Двадцать первого апреля она приехала в Лондон, чтобы увидеться с Тау?

— Да, у них была назначена встреча.

— Готов поспорить, в Национальной галерее.

— Откуда вы знаете? — Юноша посмотрел на меня изумленно.

Я отмахнулся.

— Как Джули добралась до Лондона?

— На самолете из Женевы.

— Вы встречали ее в аэропорту?

— Да, у меня был выходной.

— Куда вы отправились потом?

— На встречу. В Национальной галерее я следил за Джули из толпы, но она вдруг прибежала ко мне, очень напуганная, и сказала, что нам срочно нужно уходить. Я спросил почему, но она потащила меня прочь из музея, ничего не объяснив.

— Что случилось? Тау не пришел?

— Нет, он пришел, но оказался совсем не таким, как ожидала Джули.

— Что вы имеете в виду?

— Джули ждала мужчину, а пришла женщина. Я тоже заметил, что перед картиной Боттичелли — именно там Тау назначил встречу — остановилась только одна очень красивая черноволосая женщина. Я подумал, что это просто посетительница.

Значит, вместо Туса пришла Лора Кисс, и Джули Бонем сбежала.

— Почему ваша девушка испугалась?

— Эта женщина оказалась женой Шару. Джули ее боялась. Говорила, что она нехорошая. Способна на все.

— Не могли бы вы объяснить поточнее? — попросил я.

— Джули не вдавалась в детали. Сказала, что многое видела и знает, как жестоко эта женщина обращается с мужем. Кроме того, у Джули были доказательства, что у жены Шару есть любовник и что она ведет двойную жизнь. Например, в тот день, когда мы встретились с ней в Лондоне, она сказала мужу, что гостит у друзей на юге Франции.

— И что же случилось, когда женщины встретились перед картиной Боттичелли? Кстати, готов поспорить, что это было «Поклонение волхвов».

— А что, полиция уже тогда следила за нами? — снова удивился Хасельхофф.

Я покачал головой.

— Жена Шару набросилась на Джули. Обвинила ее в шпионстве. Она угрожала, говорила, что Джули поплатится, если что-нибудь расскажет ее мужу. Ну, Джули испугалась и убежала.

В ту ночь Хасельхофф с девушкой остановились в Лондоне, а на следующий день отправились в Суссекс. Молодой человек, догадавшись, что его раскрыли, решил уйти с работы и хотел собрать свои вещи. Поэтому, когда они добрались до виллы Торки, он вошел через заднюю дверь, а Джули осталась ждать снаружи. Хасельхоффу удалось незамеченным проникнуть в свою комнату, но Джули позвонила ему по сотовому.

— Приехали два каких-то странных типа на машине, — продолжал Хасельхофф, — и стали подозрительно пялиться на нее. Я сказал Джули, чтобы она не боялась, я скоро приду. В спешке я ничего с собой не взял, даже документов. Когда я вышел из дома, двое мужчин пытались затащить Джули в машину. Я побежал к ним, пытался остановить, но они были просто великанами. Они ударили и схватили меня.

— Так вот почему вы оставили все свои вещи в доме Торки!

— Да, деньги, документы, одежду. И компьютер Джули.

— Компьютер Джули?

— Ее ноутбук. Он лежал у меня в рюкзаке, когда я вошел в дом. В спешке я забыл его там.

— То есть вы хотите сказать, что компьютер, в котором содержались файлы о средневековом монахе Иоахиме Флорском и зашифрованные электронные письма, принадлежал не вам, а Джули Бонем?

— Не знаю, что было в ноутбуке, но он принадлежал Джули.

Еще одна тайна была раскрыта: теперь стало ясно, почему переписку Джули Бонем с Тау нашли не в ее комнате, а у Яна Хасельхоффа.

С компьютерами в этой проклятой истории возникла большая путаница. Их было три. И все они принадлежали Джули Бонем: тот, что мы нашли в ее комнате в Шато-Вере, с повестью Торки, тот, что мы обнаружили у Хасельхоффа, и тот, которым она пользовалась для расследований и который разбил молотком Шару.

— А у вас не было компьютера в Суссексе? — спросил я молодого человека.

— Был, но он пропал за несколько дней до моего отъезда в Лондон.

— Что значит — пропал?

— Думаю, домоправительница Торки нашла его и уничтожила. Там хранился собранный о режиссере материал. Все равно у меня есть копия на диске, который я всегда ношу c собой. Так что я ничего не потерял.

Диск меня не интересовал, я пропустил это мимо ушей и спросил Хасельхоффа, куда их с Джули отвезли после похищения.

— В Сесснок. Дороги я совсем не помню, нас накачали наркотиками. В замке нас разлучили, и я больше не видел Джули.

— И вы не знаете, как и почему ее убили.

— Могу только предположить, что от нее избавились, потому что она больше не подходила для живой картины. Она слишком много знала, и был риск, что она все расскажет Шару.

— А почему она больше не подходила для живой картины?

— Сбежав из Национальной галереи, Джули очень коротко постриглась и перекрасила свои светлые волосы в черный цвет. Она хотела изменить внешность, чтобы ее не нашли.

Настало время разобраться с ее операцией на носу.

— Джули сделала ее, чтобы больше подходить на роль, которую должна была исполнять?

— Она давно мечтала о таком носе. А живая картина явилась хорошим поводом для операции.

— Кто дал ей денег?

— Я. Я хотел, чтобы она была счастлива. А нос портил ей жизнь.

— Ваша подруга, кажется, очень любила сад Шару. Она проводила там все свое свободное время.

Хасельхофф горько улыбнулся.

— У Джули была мечта: она хотела открыть питомник. Говорила, что это хороший способ зарабатывать деньги.

— Мне сказали, что вы увлекались изучением Камасутры.

На этот раз он расхохотался.

— Я выдумал эту чепуху, чтобы отвлечь внимание слуг Торки. Им было о чем сплетничать, и они не лезли в мою жизнь.

Я сообщил молодому человеку, что его брат очень за него беспокоится и даже обвиняет Торки в его убийстве. Ян воспрянул духом. Он боялся, что их с Ханком отношения погублены навсегда.

— Пол, еще один официант, работавший у Торки, утверждает, что вы с братом часто созванивались. А Ханк уверял нас в обратном. Как все обстояло на самом деле?

— Брат прав. Мы с ним почти не общались.

— Почему же солгал Пол?

Хасельхофф пожал плечами:

— Кто знает? Я часто звонил Джули. Может, ему показалось, что я разговариваю не с ней, а с братом.

Или со своим дружком. Я вспомнил, что Пол считал Яна геем.

— А что произошло после того, как вас разлучили с Бонем?

— Они продолжали накачивать меня наркотиками. Я почти все время спал. А когда просыпался, ко мне время от времени наведывался черноглазый мужчина. Он заходил в мою комнату, долго молча смотрел на меня и уходил. Я узнал, что мне предстоит участвовать в живой картине, всего за несколько часов до начала действа. Полагаю, после него меня ожидала участь Джули.

Я был с ним полностью согласен. Эти сумасшедшие наверняка и его бы убили.

Когда Лора Кисс вошла в комнату для допросов, по спине у меня побежали мурашки от возбуждения. Она выглядела сногсшибательно в костюме из красного шелка, с волосами, собранными на затылке.

Красотка томно опустилась в кресло и заглянула мне прямо в глаза.

— Госпожа Шару, где ваш муж? — спросил я, не отводя взгляда.

Ее зеленые глаза блеснули.

— Я буду говорить только в присутствии своего адвоката.

— Он скоро прибудет. А пока мы ждем, расскажите мне о вашем муже. Когда мы ворвались в оранжерею, его там уже не было.

— А кто вам сказал, что он вообще там был? — возразила Лора Кисс, рассмеявшись.

— Телекамера сержанта Уэнстон.

— Сержанта Уэнстон?

— Той женщины, что находилась в пещере вместе с вами и Себастьяном Тусом. Она полицейский.

Лицо Лоры Кисс исказилось яростью.

— Я знала, что этой бабе нельзя доверять. Ну, если у вас была камера, значит, вы и так все знаете.

— Не все. Например, мы не знаем, что случилось с вашим мужем.

Она хохотнула.

— Этот идиот выбежал из оранжереи, словно фурия. Разумеется, он не сказал, куда идет, но могу вас заверить: помчался к своему адвокату, чтобы потребовать развода.

— Госпожа Шару, Себастьян Тус — ваш любовник?

— Зачем вы спрашиваете, если уже знаете ответ?

— Значит, вы подтверждаете?

— Какое отношение моя личная жизнь имеет к смерти горничной?

— Именно это я и хотел бы узнать.

— Послушайте, — взорвалась она, — когда я увидела, что на встречу пришла шпионка моего мужа, я пришла в ярость. Устроила ей скандал. Она ушла, и я ее больше не видела.

— Почему вы называете ее шпионкой мужа?

— Вам отлично известно почему. Но если вы хотите услышать все из моих уст, я доставлю вам такое удовольствие. Девчонка шпионила за мной. И только один человек мог нанять ее — мой муж.

— Почему?

— Он сходил с ума от ревности.

— Похоже, у него были на то веские причины.

Лора Кисс бросила на меня испепеляющий взгляд и сказала со злобой:

— У меня нет ни малейшего желания сидеть здесь и выслушивать критику какого-то дурацкого полицейского!

Я не ответил. Некоторое время мы молча сверлили друг друга глазами.

— Госпожа Шару, — сказал я наконец, — вы утверждаете, что больше не видели Джули Бонем после вашей встречи в Национальной галерее?

— Именно.

— А кто отдал приказ похитить девушку и привезти ее в Сесснок?

— Не я.

— Значит, Себастьян Тус?

— Это очевидно. Он там живет.

— Зачем он так поступил?

— Я не знаю.

— Может быть, это вы его попросили?

— Ваш вопрос не заслуживает ответа.

— Кто убил Джули Бонем?

Лора Кисс порывисто встала.

— Ну хватит! Вы утомили меня своими дурацкими вопросами. Я больше ничего не скажу до тех пор, пока не приедет мой адвокат.

А вот Себастьян Тус отказался звонить адвокату. Он сел напротив меня, между Николзом и Ребеккой, и не сводил с меня властных черных глаз.

— Итак, — произнес он высокомерно, — что вам от меня нужно?

— Давно ли вы состоите в связи с госпожой Шару?

Этот вопрос мучил меня, но не его я собирался задать первым. Он сам сорвался у меня с губ в ответ на заносчивость Туса. Николз удивленно повел бровью.

— Мне кажется, — иронично улыбнулся Тус, — иметь любовницу не противозаконно.

Я стукнул кулаком по столу так, что они все подскочили, и прорычал:

— Отвечайте на мой вопрос!

— Два года.

— Как вы познакомились?

— Она была моей пациенткой.

Этот сукин сын, наплевав на профессиональную этику, спит с пациентками! Я ужасно разозлился: некорректно пользоваться служебным положением, чтобы произвести впечатление на женщину, особенно в наше время, когда все помешаны на новомодных медицинских штучках.

— Где находится ваш кабинет? — спросил я.

— У меня нет кабинета. Я принимаю пациентов у себя дома.

«Пациентов?» — чуть не выпалил я. Пациентов, черт возьми! Я был готов поспорить, что все они — женщины.

— Где?

— В Люксембурге.

Ребекка взглянула на Туса удивленно. Наверное, думала, что он живет в Лондоне.

— А ваша секта тоже обретается в Люксембурге?

— Моя секта? — сухо переспросил Тус. — Вас послушать — так я прямо какой-то шарлатан, обманывающий людей.

— А разве нет?

Николз нервно кашлянул.

— Нет. Я прежде всего врач, — ответил Тус, чеканя каждое слово.

Если можно назвать врачом человека, который встречается со своими пациентами. Я негодовал.

— А еще я ученый.

— Ах вот как? И что же вы изучаете?

Тус посмотрел на меня как на слабоумного.

— Так что вы изучаете? — повторил я, ничуть не смущаясь. Даже сделал свое знаменитое наглое выражение лица. Мужчины обычно его ненавидят. Женщины — те, наоборот, восхищаются. Ребекка — единственное исключение, которое лишь подтверждает правило.

Как я и рассчитывал, прыти у Туса сразу поубавилось.

— Например, таких гениев, как Босх, — проговорил он сухо.

На сей раз я готов был с ним согласиться. Этот художник действительно великолепен.

— Как вам пришла в голову идея организовать секту новоявленных адамитов?

— Адамиты стремились к высшему совершенству. Вам этого недостаточно, чтобы восхищаться ими? Они считали себя воплощением Святого Духа. Поэтому, вовсю предаваясь плотским утехам, были свободны от греха. Они решили все проблемы, связанные с полом, рождением, социальным статусом. Женщины освободились от униженного положения, на которое их обрекла церковь, считались равными мужчинам — и это в тринадцатом веке.

Я выслушал лекцию Туса не моргнув глазом. Хотя этот надменный шарлатан так значительно на меня посмотрел, рассказывая о том, какими распрекрасными были адамиты, которые уже не сомневались, считать женщину человеком или животным. Как будто я какой-нибудь султан-деспот.

— Итак, вы решили пойти по стопам адамитов, известных развратников, и придумали всю эту петрушку с живой картиной.

— Я вовсе не сексуальный маньяк! — с негодованием возразил Тус, и Ребекка сжала губы, словно в подтверждение его слов. А Николз снова кашлянул.

— Вы хотите убедить меня в том, что организовали этот маскарад из любви к искусству?

Он посмотрел на меня презрительно. «Бессмысленно разговаривать с таким невежей, как ты», — говорили его глаза.

— Вы вербовали добровольцев через Интернет, — сказал я. — В оранжерее было больше пятисот человек. Есть еще?

— Нет, только те, кого вы видели.

— Собираясь, вы свершаете ритуалы адамитов?

Тус испепелил меня взглядом.

— Что вы имеете в виду?

«А то, что вы в вашей секте трахаетесь как безумные!» Но это ведь не преступление. Потому я ответил уклончиво:

— Я читал, что адамиты собирались в подземельях и нагими служили мессу.

Уверен, Тус и так прекрасно понял, что меня интересует.

— Целью наших встреч всегда была исключительно подготовка к осуществлению живой картины. Вы представляете, чего нам стоило организовать ее?

«Вот-вот, и все это время вы увлеченно готовились к действу. Целыми днями рисовали декорации и конструировали дьявольские механизмы. Что-то не верится. И все же оргия не преступление», — снова подумал я. Пришлось сменить тему:

— Какую роль играла в секте госпожа Шару?

— Лора — моя муза.

— Не могли бы вы выражаться яснее? — попросил я.

— Нас соединяет нечто, выходящее за пределы сверхчувственного.

Я прервал его, чтобы не пришлось выслушивать еще одну лекцию, на сей раз философскую.

— Вернемся к Джули Бонем. Как вы с ней познакомились?

— В чате, посвященном Босху. Она была очень любопытна. Ей хотелось знать о художнике все. Потом мы познакомились поближе, и я выяснил, что у девушки длинные белокурые волосы. Я подумал, что она подойдет на роль Евы.

— И вы договорились встретиться в Лондоне. Почему же вы отправили вместо себя госпожу Шару?

— Я не был уверен, что Джули Бонем действительно годится. Светлые волосы — это еще не все, ведь могло оказаться, что она толстая или вся в оспинах. Лора должна была только взглянуть на нее, убедиться в том, что девушка нам подходит, а потом позвонить мне на сотовый. Мы были в Национальной галерее вместе, только я ждал в соседнем зале. Если бы Лора дала добро, я бы тут же вышел к Джули Бонем.

— Но к несчастью, девушка, найденная вами через Интернет, оказалась горничной госпожи Шару.

— Лора просто остолбенела, увидев ее. Она знала, что на самом деле Бонем не горничная, а шпионка ее мужа.

— Госпожа Шару догадалась о настоящей профессии Джули Бонем?

— Да, она подозревала. Лора заметила, что девушка следила за ней во время поездки в Женеву, подслушивала ее телефонные разговоры.

— Вернемся к дню их встречи в Национальной галерее. Госпожа Шару узнала Джули Бонем. Что случилось потом?

Тус недовольно поморщился:

— Лора допустила ужасную ошибку, которая нас и погубила. Если бы она этого не сделала, мне бы сейчас не пришлось терпеть ваше присутствие.

Я думал в том же ключе, и мне стало интересно, что же такого натворила Лора Кисс.

— Какую ошибку?

— Лора потеряла голову. Девушка раздражала ее, виделась ей повсюду. И когда Бонем пришла на встречу, кровь ударила Лоре в голову.

— Девушка могла оказаться там случайно, — возразил я.

— Нет, мы договорились, что условным знаком будет книга Френгера «Тысячелетнее царство». Когда Лора увидела у девушки книгу, та поняла, что перед ней — предполагаемая Ева. Она запаниковала, стала кричать на девушку. Бонем пригрозила рассказать Шару все, что знает о ее любовнике. И это стало последней каплей. Лора не хотела, чтобы муж потребовал развода.

— Почему?

— Из-за денег. Ош подписали брачный контракт, по которому в случае, если брак будет расторгнут по ее вине, она не получит ни гроша.

Но если все обстоит именно так, то почему Шару приводила в ужас мысль о том, что жена захочет развестись? Ведь ясно было, что она никогда этого не сделает.

— Каково материальное положение госпожи Шару? — спросил я.

— Оно безнадежно, — подтвердил мои подозрения Тус. — У Лоры ничего нет. Без мужа она оказалась бы в нищете.

— Но ведь у нее была блестящая карьера. Куда подевались все эти бешеные деньги?

— Она их потратила. Лора любит роскошь. Выходя замуж за Шару, она решила, что обеспечила себе безбедное существование на всю жизнь. Но он в последний момент навязал ей брачный контракт. Если бы Лора не согласилась, он отменил бы свадьбу. Разумеется, она приняла его условия.

Кто знает, как бы Лора Кисс вела себя, если бы знала, что муж живет в постоянном страхе потерять ее.

— Как отреагировала госпожа Шару на угрозы Бонем?

— Плохо. Пригрозила девушке в ответ, что если та скажет хоть слово, то горько раскается.

— Она хотела убить Бонем?

— Да, она заявила, что не может рисковать и не допустит, чтобы муж все узнал. Наши люди дежурили у музея. Лора приказал им следить за Джули Бонем и ее молодым человеком и похитить ее при первой же возможности. Они выполнили ее указания, но юноша вмешался. Им пришлось забрать и его. Потом Лора велела отвезти обоих в Сесснок.

— Госпожа Шару утверждает, что это вы отдали приказ похитить Джули Бонем и отвезти ее в замок.

Тус был удивлен.

— Поверить не могу, что Лора вам такое сказала.

— Ее показания записаны на пленку. Можете их прослушать, если хотите.

Тус покачал головой.

— Лора солгала.

— Зачем она это сделала?

— Чтобы выгородить себя и свалить всю вину на меня.

Возможно, но я был склонен считать, что лгал как раз он.

— Вы знакомы с Торки? — спросил я.

— Не имел чести.

— А госпожа Шару?

— Думаю, она его тоже не знает.

— Что стало с молодыми людьми после прибытия в замок?

— Их разлучили. Юноша был красив. Лора решила задействовать его в живой картине. Но только он кричал как безумный. Его все время накачивали наркотиками, чтобы успокоить.

— А Джули Бонем?

— После того, что она с собой сделала, ее участие в картине больше не обсуждалось.

— И вы ее убили.

— Не я так решил. Я даже возражал, но Лора была непреклонна. Девушка должна умереть — и все.

— Как ее убили?

— Задушили чулком.

— Это вы сделали?

— Вы шутите? — Тус в ужасе посмотрел на меня. — Это сделала Лора.

На сей раз в ужас пришел я. Лора Кисс, женщина, которая меня околдовала, оказывается, способна задушить человека собственными руками.

— Джули Бонем не защищалась?

— Лора предварительно дала ей снотворное. И задушила девушку во сне.

От этого признания я потерял дар речи.

— А потом она избавилась от трупа, — заключил Тус.

Нет, это уже слишком!

— Вы же не станете меня убеждать в том, что госпожа Шару сама разрезала на куски тело Джули Бонем? — перебил я.

— Электропилой, — невозмутимо уточнил Тус. — Куски Лора бросила в море. Но не на западном побережье, ближе всего к Сессноку. Чтобы замести следы, Лора проехала через всю Шотландию к Северному морю.

— Добравшись туда, она пересела в лодку?

— Да, мы взяли ее напрокат.

— Вы тоже там были?

— Да, я помогал бросать куски в море.

Я не знал, верить ему или нет. Тус говорил так, словно Лора Кисс — какой-то Джек Потрошитель.

— На ваше несчастье, треска, которая проглотила голову этой бедняжки, попала в сети рыбака, — проговорил я. — Этого вы не предвидели, да?

Тус промолчал.

— Мне неясно только, зачем вы ввязались в это жуткое дело.

— Из любви, по-моему, это очевидно.

Потрясающая откровенность.

— Готов поспорить, из любви вы помогли бы ей убить и Хасельхоффа, чтобы не оставлять свидетелей. И тем более мужа. После Шару останется огромное наследство. Одни авторские права — уже целое состояние. — Я был в ярости.

Тус посмотрел на меня с вызовом, а потом уставился в стену за моей спиной.

— Сейчас, — я продолжил чуть спокойнее, — я хочу восстановить ход событий в замке за последние двадцать четыре часа. Сержант Уэнстон прибыла туда вскоре после полудня. Сколько человек находились на тот момент в Сессноке?

— Только мы с Лорой. И разумеется, слуги.

— Что случилось после приезда сержанта?

— Я велел подать ей закуски, удостоверился в том, что комната ей нравится, а потом вернулся в то крыло замка, где жили мы с Лорой. Мы пробыли вместе до тех пор, пока дворецкий не объявил нам, что меня хочет видеть Люк Шару.

— Чего он хотел?

— Он искал жену.

— А почему именно в Сессноке?

Тус рассказал приблизительно то же самое, что мы несколько часов назад уже слышали от писателя. В поисках жены Шару объехал половину шотландских замков и наконец оказался в Сессноке. Тус избавился от него, послав по ложному следу.

— А что вы сделали, когда Шару уехал?

— Вернулся к Лоре.

— Она не встревожилась, узнав, что муж разыскивает ее?

— Немного. Но я ведь отправил его в Калзин. Хотя бы на время мы от него избавились.

— Что было потом?

Тус коротко взглянул на Ребекку.

— Я отправился на ужин с сержантом Уэнстон.

— А госпожа Шару?

— Лора ужинала в своей комнате.

— Вы провели ночь с ней?

— Разумеется.

Я заметил, что Ребекка обиженно поджала губы. Никогда мне не понять, что она нашла в этом чванливом шарлатане.

Я велел Николзу увести Туса. В голове у меня звучали слова Алейт ван дер Меервенне о Великом Магистре Братства Свободного Духа, сказанные ею, когда тот отрекся от католической веры и вернулся в иудаизм: «Отступник, расчетливый лицемер, человек-флюгер, не имевший убеждений». Жену Босха предал мужчина, благодаря которому она впервые в жизни открыла для себя любовь, и она чуть не сошла с ума от горя. Конечно, с Ребеккой все обстояло иначе, но в то мгновение она, наверное, была в ярости.

— Сержант Уэнстон! — окликнул я ее.

Ребекка резко подняла голову и посмотрела на меня удивленно. В ее взгляде не осталось и следа от прежней холодности. Впервые за то время, что мы с ней работали вместе, я прочел в нем нечто напоминающее теплоту.

— Хотел сказать, что вы отлично поработали.

Не говоря ни слова, Ребекка встала и пошла к двери. На пороге она обернулась, взглянула на меня и как-то странно скривила губы. Я истолковал это как улыбку.

Примечания

1

Это выражение на фламандском диалекте XV века означает «Как могу». Художник Ян ван Эйк подписывал им свои картины.

2

Бытие: 2:24. — Здесь и далее примеч. пер.

3

На самом деле это цитата из стихотворения И.В. Гёте «Блаженное томление» из цикла «Западно-Восточный диван», в оригинале фраза звучит как «stirb und werde», т. е. «умри и стань» и является символом воскресения для новой жизни через мученическую смерть (в стихотворении — мотылек, сгоревший в пламени свечи). В классическом переводе на русский язык, сделанном Н. Вильмонтом, предложение выглядит как «смерть для жизни новой».

4

Лебедь был символом Братства Богоматери, и его члены ежегодно собирались на пир, где в качестве основного блюда подавалась эта птица или гусь.

5

Люди понимающие (лат.).

6

Искусство любви (лат.).

7

Особый способ соития, однако не против природы, а тот, каким Адам пользовался в раю (лат.).

8

Средневековый монах-доминиканец (XV век), выступавший с проповедями.

9

Люди понимающие (лат.).

10

Бегинки — представительницы мирских женских общин, которые объединялись для целей благочестия и благотворительности. Существовали в общей сложности с XII по XVII век в Нидерландах, Франции, Германии, Швейцарии, Италии.

11

Крупный универсальный магазин на Оксфорд-стрит.

12

Совершенство, созерцание и свобода (лат.).

13

Особый способ (лат.).

14

Язык из группы кельтских, на котором говорят гэлы, жители горной Шотландии и Гебридских островов.

15

Естественный шалфей (лат.).

Content

Джачинта Карузо
«Сад земных наслаждений»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания