Ярбро Челси Куинн

Дорога затмения

Челси Куинн Ярбро

«Дорога затмения»

Посвящается Джоан Хитциг, рискнувшей сделать ставку на благородного вампира

ПРЕДИСЛОВИЕ

Этот роман целиком и полностью вымышлен, хотя он опирается на действительные исторические события. Нет никакой связи между любым из его персонажей и реальными личностями, как ныне живущими, так и умершими.

Китай XIII века имел в обращении не менее сотни различных календарных систем. Мне, чтобы соблюсти хронологию, пришлось воспользоваться современной китайской системой датирования и идти от нее к событиям давних лет в обратном порядке. С Индией в этой связи также возникли определенные затруднения, ибо при существовавшем там в ту пору едином календаре каждая провинция все равно считала года по-своему.

В китайских армиях VII–VIII веков женщины-полководцы встречались достаточно часто, однако ко временам, описываемым в романе, эта традиция фактически исчезает. И все-таки автор для занимательности счел возможным ввести в канву своего замысла некий анахронизм, надеясь, что читатели простят ему это, равно как и некоторые другие неточности, уже своевольно вкравшиеся в повествование.

В 1211 году от Рождества Христова монгольский властитель Тэмучжин вторгся в Китай и три года спустя завоевал Пекин. Взяв дополнительное имя Чингис, он провозгласил себя ханом. Его внук, Кублай-хан, стал императором огромного государства, основав новую — Юаньскую — династию его повелителей.

Наша история начинается весной 1216 года в Ло-Янге — главном опорном центре атакуемого государства. Второй такой, равный первому по значению, центр находился в Кай-Фенге. Это обстоятельство практически разрывало на части бюрократический управленческий аппарат Китая, лишая страну возможности серьезно сопротивляться вражескому вторжению.

Однако Китай, хотя монгольское владычество к 1218 году распространилось до Персии, агонизировал долее четверти века. Запад же тех времен пребывал в хаотическом состоянии. Английский король Джон умер, задолжав Папе и Франции. Испания оставалась мавританской на юге и христианской (вестготской) на севере. В 1215 году там было основано монашеское доминиканское братство, что положило начало шестисотлетнему инквизиторскому засилью. Возникали и другие крупные религиозные сообщества, такие, например, как ордена францисканцев и кармелитов. В Брюсселе, Реймсе, Амьене и Солсбери были воздвигнуты кафедральные католические соборы. По меньшей мере треть армий Европы двинулась в Крестовый поход и сконцентрировалась на Ближнем Востоке, легко сломив сопротивление султаната Египта. Во Франции началось повальное преследование еретиков-катаров (или альбигойцев). Оно длилось почти столетие, утверждая господство католической церкви.

Революционная трехпольная система земледелия взломала уклад жизни Запада, на смену римским традициям приходило Средневековье. Черная смерть еще не затронула европейцев, однако людей ежегодно косили оспа, холера, сыпной тиф и постоянное недоедание. Средняя продолжительность жизни европейского земледельца или ремесленника составляла примерно 32–34 года, дворянин-воин, если не погибал в бою, мог протянуть на десяток лет дольше. Женщины, не посвятившие себя церкви, как правило, выходили замуж в 13 лет, успевали родить примерно восемь детей и годам к 27 умирали. Деторождение и сопутствующие этому акту недуги обрывали их жизни, не отдавая какого-то предпочтения ни дворянкам, ни простолюдинкам.

В Китае же земледельцы и ремесленники обыкновенно жили лет до 44, военная знать, ученые и чиновники умирали где-то к 60 годам. Хотя деторождение тоже не проходило для китаянок без осложнений, многие простолюдинки успевали отпраздновать собственное сорокалетие, а представительницы высшего класса зачастую переживали своих мужей.

Образование в Индии Делийского султаната породило до сих пор не утихший конфликт между мусульманами и индуистами. Большая часть этого субконтинента была в те времена разделена на ряд мелких княжеств (вымышленным примером тому в романе является княжество Натха Сурьяратас), хотя там существовали и более обширные территориальные единицы, чьи сюзерены могли постоять за себя. В религиозном отношении Китай, Тибет и Индия исповедовали различные версии буддизма, хотя к правлению далай-ламы в XV веке пришел лишь Тибет. Имелись в Азии также и небольшие общины, исповедовавшие несторианское и томистическое христианство, но их сношения с западными ответвлениями того же толка постепенно ослабевали.

Священная Римская империя, созданная в Европе, уже затмевала грекоговорящую Византию, которая на словах все еще признавала свою общность с Западом (правда, более по военным, нежели по культурным соображениям), однако византийцы, считавшие себя римлянами по сути, перерождались на деле в азиатов особого склада.

Европейцам же вообще такие города, как Пекин или Москва, казались в те времена чем-то мифическим, хотя какие-то связи между Западом и Востоком все-таки существовали (со II века до н. э.) и торговля с Китаем Европой велась.

Несмотря на то, что эта история начинается за полвека до путешествий Марко Поло, многие его наблюдения оказались для меня чрезвычайно полезными. Индийскую тему повествования весьма поддержали работы известных персидских ученых, а также описание китайским алхимиком Чанг-Чуном собственного путешествия в Индию, передающее некий противоположный общепринятому взгляд на эту страну, вдвойне ценный тем, что он принадлежит современнику событий романа, представляемого автором на читательский суд.

ЧАСТЬ 1

Тьен Чи-Ю

Донос некоего Фенг Куо-Ма высокому трибуналу Ло-Янга.

Лодочный праздник Дракона, год Крысы, тринадцатый год шестьдесят пятого цикла.

Высокие судьи!

Вашему смиренному слуге, находящемуся в обучении у инородца, зовущегося Ши Же-Мэном, было поручено выяснить все, что возможно, о личности своего учителя, представив копию наблюдений в Кай-Фенг.

Вышеупомянутый инородец однажды заметил, что его нынешнее прозвание очень созвучно с именем, которое он носил у себя на родине; впрочем, там у него имелось и второе прозвище — Ра-Го-Шки, варварское по звучанию и бессмысленное по сути. Ши Же-Мэн — дело другое. Это имя ласкает слух и поддается истолкованию. «Ши» указывает на приобщенность своего носителя к неким магическим тайнам (хотя ваш смиренный слуга смеет заверить высокий суд, что учитель никогда не заявлял об этом открыто), «Же» говорит о его мужественности, а «Мэн» намекает на западное происхождение чужестранца. Высокие судьи, несомненно, извещены о том, что этот Ши Же-Мэн предпочитает носить только черные одеяния, иногда оживляемые красным и серебром, что придает ему вид изящный и притом никак не выходящий за рамки приличий. Владея секретами алхимического искусства, он никогда не рядится ни в желтое, ни в золотое, что было бы, разумеется, верхом бесстыдства. Его облик всегда скромен, а поведение более чем тактично.

Но вот откуда он родом — недостойный кандидат Фенг не в состоянии ничего сообщить. Учитель иногда говорит, что его родина находится где-то на западе, однако это ясно и так. О том непреложно свидетельствуют и форма его глаз, и светлый цвет кожи, и даже произношение, весьма, впрочем, приличное, но несколько напоминающее речь черных священников, в год Лошади появившихся в наших краях.

Вы спрашиваете, какова вероятность участия Ши Же-Мэна в беспорядках, затеянных презренным монгольским вождем Тэмучжином, временно, несомненно лишь временно, захватившим Пекин? Ничтожный Фенг имеет честь сообщить, что учителю доводилось посещать монгольский Каракорум, хотя из его описания этого города становится ясно, что был он там довольно давно. Ши Же-Мэн никогда не заявлял во всеуслышание, что восхищается Тэмучжином или грабительской войной, развязанной против нас злобными северянами.

Кандидат Фенг почтительно напоминает высоким судьям, что находится в обучении у инородца уже более четырех лет, но его взаимоотношения с учителем остаются в границах вежливой сдержанности, хотя подчас ему кажется, что одиночество, каким веет от Ши Же-Мэна, далеко превосходит одиночество человека, вынужденного проживать на чужбине. Очевидно, Ши Же-Мэн как-то справляется с этим чувством, ибо никогда не выражал желания вступить в более тесные отношения ни с недостойным Фенгом, ни с кем-либо из остальных своих учеников.

Что же касается сути исследований Ши Же-Мэна, ваш смиренный слуга пока еще недостаточно подготовлен, чтобы считать себя вправе судить о них, однако он просит вас снизойти к его заключениям с учетом их заведомо низкого качества. Ши Же-Мэн проявляет себя великим искусником в любой алхимической области, далеко превосходя всех нам известных ученых. Его разум отличается проницательностью и остротой. Он не слишком увлекается получением опасных веществ, предпочитая возне с горючими порошками опыты по превращению обычных веществ в золото и драгоценные камни. Кроме того, вежливым настоянием гарнизонных властей ему вменено в обязанность изыскивать твердые сплавы для брони и оружия. То, что уже получено, одобрено высокопоставленным капитаном Лао Ган-Ти и легко пробивает слоновью и крокодилову кожу. Капитан недавно имел с инородцем беседу, и хотя ваш смиренный слуга при том не присутствовал, все же он может сделать предположение, о чем там шла речь. Недостойный Фенг выражает уверенность, что капитан Лао Ган-Ти поинтересовался, нет ли способа придать многослойным лукам еще большую упругость и мощность. Учитель ответил, что ему известен один древний секрет изготовления таких дальнобойных луков и что он готов озаботиться поисками подходящих материалов.

Что касается его личных пристрастий, то кандидат Фенг вынужден заявить, что совсем не похвально ученику вторгаться в частную жизнь учителя. Однако о кое-каких своих наблюдениях он охотно готов сообщить. Инородец проживает за старыми городскими стенами на просторной огороженной территории, одной стороной своей обращенной к таоистскому храму. Доверенного слугу своего, Ро-Гера, он вывез с запада, родовое же имя этого малого никому не известно. Помимо того, Ши Же-Мэн держит большой штат прислуги, с которой, по слухам, весьма хорошо обращается. Он имеет и трех наложниц, проживающих в отдельном крыле его дома. Говорят, они очень красивы, хотя ваш смиренный слуга может отметить, что чужие наложницы для людской молвы всегда таковы. Учитель живет на широкую ногу и частенько устраивает изысканные приемы, приглашая к себе наиболее уважаемых чиновников и ученых. Замечено, что в его поведении имеются странности, но необычности разного рода свойственны любым чужеземцам. Пожалуй, к наибольшей из его странностей следует отнести то, что он никогда не ест со своими гостями. Это в каком-то смысле кандидату Фенгу кажется удивительным, о чем он почтительно и докладывает высокому трибуналу.

В определенных кругах, о которых, несомненно, известно высоким судьям, ходят упорные слухи, будто бы в действительности Ши Же-Мэн — таоистский монах, посредством всяческих заклинаний преобразивший себя в ученого, дабы внести сумятицу в университетскую жизнь. Несмотря на то что учитель и впрямь чрезвычайно сведущ в алхимии — основном занятии достойных порицания таоистов, он твердо предан принципам Канга Фу-Цзы,[1] полностью признает преимущества правильной жизни, личной честности и почитает родство.

Ваш смиренный, хотя и недостойный ни о чем справедливо судить слуга, убежден, что в бою он предпочел бы любому другому соратнику именно Ши Же-Мэна и что лучшего наставника для него лично нельзя и желать. Наихудшим в своем учителе ему видится тяга к работе с грубыми веществами; скорее, его можно обвинить в излишнем рвении к знаниям, чем в каких-то таоистских пристрастиях.

Написано собственноручно кандидатом Фенгом по поручению высокого трибунала в надежде, что ему простится отсутствие утонченности в этом отчете.

ГЛАВА 1

Обычай требовал, чтобы она опустилась перед чиновником на колени.

— И в чем состоит суть вашего запроса, генерал Тьен? — спросил вкрадчиво чопорный старикашка.

— В незамедлительном военном содействии! — заявила она. — Боюсь, у возвышенного случился провал в памяти. Генералом был мой достойный отец. Меня же, как женщину, следует именовать поскромнее.

Ее отклик звучал оскорбительно, и Тьен Чи-Ю знала о том.

— Ваш достойный отец, пребывающий теперь в том царстве, где наши земные деяния оцениваются по достоинству нашими предками, конечно, испытывает отчаяние, сознавая, что его дочь ведет себя неподобающим образом, — хмурясь, сказал чиновник. — Просителю к лицу вежливость, а не грубость.

Тьен Чи-Ю с нарочитой поспешностью коснулась лбом пола.

— Ничтожная личность умоляет возвышенного не обращать внимания на ее нерасчетливую горячность, ибо она порождается беспокойством за судьбу опустошаемого монголами края!

Чиновник вздохнул. Он рассмотрел в это утро восемь прошений, и в каждом из них императора умоляли о помощи.

— Носящий имперское желтое постоянно печется обо всех своих подданных. Недозволительная дерзость считать, что ему не известно о затруднениях, испытываемых пограничными жителями, и непочтительно подозревать его в принятии неверных решений.

— Разумеется. Как могла так забыться ничтожная личность? — произнесла с горькой иронией Тьен Чи-Ю. — Однако когда наши деревни горят, а людей рубят в куски, нельзя не предположить, что наш государственный аппарат временно занят какими-то другими вопросами.

— Именно сейчас генерал Вей спешным маршем двигается на север, чтобы освободить занятый врагами Пекин.

— Несомненно, это необходимая мера. Северная столица имеет громадное стратегическое значение. Однако ничтожная личность просит возвышенного посмотреть и на запад. — Голос просительницы усилился, тонкие пальцы стиснулись в кулаки. — Нет ли кого-то на марше к Син-Чингу? Край наш не может ждать.

Лицо чиновника совершенно замкнулось. Зачем вообще он согласился принять столь невежливую особу? Ему ведь она не понравилась с первого взгляда. Старик постучал длинным ногтем по лакированной крышке стола.

— Твой запрос будет передан на высочайшее рассмотрение. В случае одобрительного к нему отношения мы вышлем комиссию, способную прямо на месте все основательно изучить.

— Рассмотрение, изучение, — повторила Чи-Ю, вставая. Пустые ножны глухо царапнули пол. — Тут кто-нибудь слышит меня? Чуть ли не треть деревень в нашей округе сожжена. Под моей рукой всего две сотни бойцов, это жалкая горстка. Я посылаю их в патрули, но моих всадников ловят и убивают. Мне нужны солдаты, оружие, провиант. А также лошади и лазутчики. К тому времени, как ваша комиссия прибудет на место, там ничего не останется, кроме костей и пожарищ! — Кольчуга военачальницы угрожающе звякнула, когда она подалась вперед. — Мы нуждаемся в незамедлительной помощи! — Чи-Ю знала, что лишь ухудшает свое положение, но десять дней, проведенные в Ло-Янге впустую, наполняли ее душу отчаянием.

— Довольно, военачальница Тьен. О твоем неслыханном поведении будет доложено.

Старик отступил на шаг и снял форменную шапочку, показывая тем самым, что аудиенция завершена. Не глядя более на просительницу, он обратился к секретарю:

— Яо, я пройду в сад, чтобы вернуть себе душевное равновесие. А эта девица, облеченная властью, хотя столь почетное, но тяжкое бремя уместнее нести мужам, а не женам, пусть представит другое прошение в другой департамент. В наше же министерство повелеваю ее более не допускать.

Секретарь поклонился, и чиновник ушел.

Злые слезы выступили на глазах Тьен Чи-Ю. Ей было не внове получать от ворот поворот, ее убивала форма отказа. Сознавая, что она и сама в том повинна, молодая женщина с силой хлопнула ладонью по крышке стола и громко выругалась, помянув черепашье дерьмо.

Яо поморщился, собирая свои принадлежности, потом решительно отложил в сторону кисть.

— Ваш смиренный слуга не вправе советовать что-то военачальникам, но тем не менее он может осмелиться на это пойти. Если здесь соблаговолят его выслушать.

— Военачальница Тьен, — ответила женщина изумленно, — будет признательна за любую оказанную ей помощь. Впервые за десять дней пребывания в этом городе она слышит благожелательные слова.

— Это понятно, — мрачно кивнул Яо. — Строгость того, кто отсюда ушел, чрезмерна, но правда и в том, что нам редко приходится видеть здесь женщин, особенно… незамужних. Неудивительно, что таковых не принимают всерьез. Возможно, у военачальницы есть в Ло-Янге какие-то родичи, разумеется знатные, которые могли бы на должном уровне представлять ее интересы. — Секретарь выражался с большой деликатностью, но не заискивал, не лебезил, что вызывало симпатию.

— Если имеются в виду высокопоставленные родственники-мужчины, то таковых в этом городе у меня, к сожалению, нет. Тут проживает лишь тетушка моего отца. Она хотя и вдова выдающегося ученого Фей Сун-Цина, но живет уединенно и уже более десяти лет ни с кем не общается. Остальные мои родичи осели в Хан-Чжоу. Среди них имеются и мужчины, правда не склонные к путешествиям. Они вообще ведут себя тише воды. — Тьен Чи-Ю прижала руки к груди, и кольчуга отозвалась нежным звоном. — Секретарь Яо, я нисколько не преувеличиваю размеры нашей беды. Я сама видела пирамиды, сложенные из отрубленных врагами голов, всего в пятидесяти ли от нашей опорной базы. Когда пылали хозяйства селян, в воздухе повисло такое зловоние, что многих бойцов моих долго мучила рвота. Если я не сыщу здесь помощи, край наш ждет страшная участь.

Яо пристально оглядел собеседницу и удовлетворенно кивнул. Она была довольно-таки миловидной, но ее несколько портила мужская манера держаться, впрочем, наверное, военачальнице и надлежало выглядеть именно так.

— Говорили ли вы об этом кому-то еще?

— Да, и не раз, но все вели себя так же, как Лан Шуи-Лан, — со вздохом отозвалась Тьен Чи-Ю, сочтя возможным назвать по имени удалившегося чиновника. — Мне предлагали много ненужных вещей — и ничего основательного в итоге.

— Прискорбно слышать. — Фраза была дежурной, но секретарь, похоже, произнес ее искренне.

Чи-Ю задохнулась, не в силах что-то сказать. Сжав верхнюю кромку пустых ножен, она большими, мужскими шагами прошлась по приемной.

— Есть ли здесь еще кто-нибудь, могущий вас поддержать? Кто-нибудь хорошо знающий вас и дворцовые нравы? — Яо хорошо понимал, насколько запутанными и непростыми бывают отношения внутри отдельных родов, но он сознавал также, что этому юному существу в одиночку не одолеть бюрократические препоны.

— Мой братец какое-то время околачивался в Ло-Янге. Но, боюсь, он оставил по себе слишком скверную память. Мне не к кому обратиться, а опасность, на нас надвигающаяся, чересчур велика. И грозит она не только нашей окраине, но и всему государству. Мы ведь уже потеряли Пекин. Неужели Китаю надо лишиться еще и Ло-Янга, чтобы наши чиновники наконец зачесались? — Тьен Чи-Ю в упор посмотрела на Яо, словно надеясь, что тот способен дать ей какой-то ответ.

— Не секрет, что человеку, пытающемуся обратить на себя внимание высших властей, приходится преодолевать многие трудности, — осторожно подбирая слова, отозвался канцелярист. Он вздохнул, ибо всегда очень остро ощущал собственную беспомощность, сталкиваясь с просителями, подобными этой юной военачальнице. — Без поддержки вы ничего не добьетесь.

— Что же мне делать? — воскликнула Тьен Чи-Ю. — Если бы брат мой все еще здесь проживал, я могла попробовать действовать через его приятелей. Ох, он был великий распутник, мой брат, — с горечью призналась она, — но, следует отдать ему должное, всегда компанействовал только с молодчиками из высшего круга. И продолжал бы жить припеваючи, если бы кто-то дважды не попытался подсыпать в его пищу отраву. Две попытки не шутка, и брат решился бежать. Теперь он где-то скитается, а где именно, я даже не знаю.

Яо нахмурился:

— Может, вам стоит поговорить с кем-нибудь из его прежних друзей?

Чи-Ю безрадостно рассмеялась.

— Я ведь не дура, чтобы соваться к такому отребью, пусть даже и знатному. Да и потом, эти люди не стали бы мне помогать. Мой брат для них что-то значил, я — нет. Я… — Она гордо вскинула голову и уперла руки в бока. — Я убила бандита, попытавшегося меня изнасиловать. Точно так же я поступила бы и с наследником трона!

— Не сомневаюсь. — Яо снова принялся складывать кисти и тушь в аккуратный ларец. — Сожалею, что ничем не могу вам помочь, разве что… — Он помолчал, потом посмотрел на Чи-Ю. — Если вам не претит солдатское общество, вы могли бы заглянуть в храм бога Войны. Солдаты, хотя и грубые парни и гораздо ниже вас чином, все же более склонны к отзывчивости, чем бюрократы. Чиновники, — он кивнул на закрытую дверь, ведущую в сад, — в вопросах военной стратегии разбираются плохо. Солдаты вас лучше поймут.

Военачальница пожала плечами, потом кивнула.

— Благодарю тебя, добрый Яо, за мудрые и сочувственные слова. Однако, боюсь, в храме бога Войны сейчас толчется гораздо больше просителей, чем в министерствах. — Она повернулась и направилась к выходу.

— Тогда, — быстро отреагировал Яо, — тогда еще раз прошу вас простить мою дерзость…

— Что еще? — остановилась Чи-Ю.

Секретарь сосредоточенно рассматривал кисти, зажатые в его левой руке.

— Почему бы вам не зайти… в университет?

— В университет? — Чи-Ю взглянула на Яо, в темных глазах ее вспыхнуло раздражение. — Нет уж, уволь! Чего мне ждать от безусых юнцов? — Последний лучик надежды угас, молодая женщина помрачнела.

— Военачальница не понимает меня, — произнес Яо со слабой улыбкой. — Я вовсе не намекаю на то, что ей следует заручиться поддержкой учащихся, — хотя и такое возможно. Я имею в виду, что у нее имеется шанс столковаться с патриотично настроенными учеными. Власть и оружие способны на многое, но есть и другая сила — в умах. Наблюдатели и аналитики способны быстро оценивать ситуацию. Создатели оздоровляющих эликсиров составят и яды, которые можно будет использовать против врагов. Знатоки качеств различных сплавов изобретут новые виды оружия. Переводчики с чужих языков станут военными толмачами…

Опущенный взгляд писца не выражал ничего, однако пальцы его подрагивали от напряжения.

Чи-Ю молча слушала, в ней росло изумление, достигшее пика, когда Яо умолк.

— Должна признать, что ты открыл мне глаза, — пылко воскликнула женщина. — Я так рьяно добивалась военной помощи, что даже и не пыталась искать другие пути. Добрый Яо, ты оказал мне услугу, и, составляя отчеты, я не забуду о том.

Лицо военачальницы посветлело, она поклонилась и легкой походкой вышла за дверь.

Стражники на крыльце удивленно выгнули брови, но сдвинулись в стороны, и Чи-Ю прошла мимо них. Ступив на мостовую, она обернулась.

— Я не знаю города. Может, кто-то из вас укажет мне путь к университету?

Караульные обменялись скептическими улыбками. Что поделаешь, из провинции приезжает немало невеж.

— А ты, милашка, никак разыскиваешь сбежавшего ухажера? — подмигнув товарищу, полюбопытствовал тот, что стоял ближе.

— Нет, — ответила Чи-Ю полупрезрительным тоном, хорошо знакомым ее бойцам. — Я из крепости Мао-Та. Мне нужно проверить, нет ли среди учащихся беглых солдат. А теперь отвечай: куда мне идти?

Караульные покраснели. Ни одна женщина до сих пор не позволяла себе разговаривать с ними так грубо. Дальний страж глухо крякнул, ближний возвысил голос:

— Нет уж, красотка, ты лучше послушай меня! Тебе, конечно, приятно вертеть здесь хвостом, вырядившись в военную форму, однако…

Чи-Ю резко вскинулась. Гнев, вызванный чередой горьких разочарований последних дней, вспыхнул в ней с новой силой.

— Я дочь генерала Тьена, — заявила она намеренно громко, а потом с ехидцей спросила: — Говорит ли вам что-нибудь это имя?

Стражники выпучили глаза. Покойный генерал Тьен был одним из наиболее выдающихся тактиков Китайской империи.

— Особа, стоящая перед вами, совсем не «красотка» и не «милашка». Она унаследовала должность отца и носит звание военачальницы. Итак, солдат, где находится университет?

Ближайший стражник откашлялся и вытянулся в струну.

— Если военачальница Тьен соблаговолит меня выслушать, она найдет университет вблизи старых городских стен — через две улицы к западу от той, на которой она стоит. — Он покосился на крыши соседних казарм. — Если военачальница подождет, она сможет воспользоваться услугами проводника, которого каждый из нас почтет за честь для нее кликнуть.

— В этом нет необходимости, если только мне кто-то тут не соврал.

Чи-Ю вызывающе уставилась на караульного, постукивая носком сапога по выпуклым булыжникам мостовой. Тот все держал стойку, хотя голос его обиженно дрогнул.

— Информация, предоставленная военачальнице Тьен ее смиренным слугой, — лучшее из того, что позволяет его жалкое разумение.

— В таком случае затруднений быть не должно, не так ли?

Чи-Ю вдруг обнаружила, что ее обступили зеваки, и пожалела взмокших от пота парней. Они несут свою службу, и выставлять их на посмешище, пожалуй, не стоит. Она выразительно поиграла глазами и поспешно добавила:

— Военачальница Тьен весьма признательна обоим охранникам министерства за оказанную услугу и при первой возможности сообщит об их расторопности чиновнику Лану.

Она повернулась и пошла через почтительно расступавшуюся толпу. Пустые ножны — вот причина того, что караульные оплошали. Ей надо было по приезде в Ло-Янг первым делом исхлопотать себе разрешение на право носить оружие, а уж потом обивать пороги приемных. С пустыми ножнами и мужчины-то выглядят жалко. Немудрено, что ее принимают за шлюшку, обрядившуюся в военную форму и тем самым надеющуюся поднять на себя спрос…

Ускорив шаги, Чи-Ю повернула на людную улицу, перспективу которой венчали крепостные зубцы с четко вырисовывавшимися под ними щелями бойниц.

* * *

Текст секретной депеши, не дошедшей до военного министерства в Ло-Янге по причине того, что везший ее гонец налетел на засаду.

По прошествии половины месяца от Великой Жары. Год Крысы, тринадцатый год шестьдесят пятого цикла. Министерству имперской армии от генерала Куей И-Та.

Генерал Куей И-Та полагает, что и он сам, и его люди находятся в отчаянном положении.

Презренный враг вновь перекрыл ущелье Ша-Минг в горной гряде Цин-Линг близ деревни Нан-Пи. Монголы убили 327 наших солдат и 860 ранили. Кроме того, 212 бойцов больны. У нас кончается провиант, и, если монголы засядут в ущелье на всю зиму, наш гарнизон попросту вымрет. Впрочем, скорей нас изрубят вражеские мечи.

Мне стало известно, что не более чем в восьмидесяти ли от нас, в долине Ма-Мей, находятся два больших боевых отряда имперских лучников. Даже одного из них было бы достаточно, чтобы сокрушить неприятеля.

Считаю своим печальным долгом известить министерство, что опорный пункт Пей-Йо пал. Все его защитники, а также находившиеся при них женщины, дети, рабы изрублены на куски. Мы, со своей стороны, пытались прорваться в Пей-Йо, однако без лучников и достаточного числа всадников откатились назад. Мы предприняли шесть таких вылазок, но безуспешно. После захвата Пекина монголы уверовали в собственную неуязвимость, они считают, что призваны небесами покорить нашу страну.

Два дня назад младший офицер Сья Ган под покровом тьмы снова повел сотню бойцов к Пей-Йо, чтобы спасти тех, кто там еще оставался. Сегодня утром головы этих героев монголы насадили на пики, а кожу, снятую с их тел, принялись с хохотом перебрасывать через возведенные нами завалы. Пей-Йо находится всего в двадцати ли от Нан-Пи, скоро монголы вплотную нами займутся. Захваченный пункт дает им возможность атаковать нас на свежих конях.

Генерал Куей И-Та почтительно просит о безотлагательной помощи и уверяет, что защитники ущелья Ша-Минг готовы стоять до конца. Гибель на поле брани почетна для воина, каждый из нас с честью выполнит свой долг.

Посыльный двинется в путь за два часа до заката. Надеемся, что к полуночи он прибудет в долину Ма-Мей, откуда стоящие там имперские лучники отправят депешу в Ло-Янг. Если не случится заминки, приказ министерства о выступлении дойдет до них уже через две недели, и они сумеют достойно за нас отомстить.

Генерал Куей И-Та надеется, что высокопоставленные чиновники министерства отнесутся к его депеше как к последним словам умирающего, каковые не должно воспринимать без приязни и уважения.

Начертано писцом Вен Сюнгом за три часа до заката близ деревни Нан-Пи.

ГЛАВА 2

Протекавший через сад ручеек причудливо извивался, его струи, окатывая мелкие камешки, вызванивали бесконечный печальный мотив. Невидимый в ночной тьме, он местами посверкивал — там, где кроны деревьев давали дорогу звездному свету. Ветер, блуждавший по саду, доносил острое дыхание осени, раскачивал ветки и уже срывал первые листья, предсказывая приход холодов. Бледная предутренняя луна, клонясь к западу, заглядывала в раскрытую дверь спальни, матовый прямоугольник, очерченный ее лучами, уже подползал к широкой постели, на которой, укрытая шелковым покрывалом, лежала Чуань-Тинг.

Сен-Жермен сидел в дальнем углу комнаты с раскрытой книгой в руке. Он пошевелился, отложил томик Ли По в сторону и поднялся с кресла. Его черный китайский халат еле слышно зашелестел. Ему хватило пяти шагов, чтобы достичь кровати, там он остановился, устремив взор на спокойное лицо спящей.

Сен-Жермену не хотелось тревожить ее, и потому он опускался на ложе с большой осторожностью. Согнул колени, наклонился, опираясь на локти, потом вытянулся рядом с молодой китаянкой и вновь отдался волшебству созерцания.

Он любовался выпуклыми недвижными веками, обрамленными крошечными серпами темных ресниц, гладким покатым лбом и ореолом разметанных по подушке волос. Чуань-Тинг вздохнула, ее прелестные губки слегка приоткрылись. Движение было едва уловимым, но покрывало скользнуло вниз, обнажив маленькие высокие груди и плавный изгиб подреберья. Лунный свет наделил кожу красавицы молочной прозрачностью тончайшей рисовой бумаги, по которой чередой легких мазков словно бы прошлась чья-то искусная кисть.

Пальцы мужчины коснулись лица, шеи, груди спящей с той бережной легкостью, с какой тонкий ценитель прикасается к изделиям из фарфора. Касания никак не были сильными или порывистыми, однако они вызвали в Чуань-Тинг чувственный отклик, который незамедлительно поверг бы ее в смятение, если бы она не спала. Сен-Жермен усмехнулся, заметив, как исказилось лицо молодой китаянки.

Чуань-Тинг повернулась на бок — плавно, замедленно, словно двигаясь под водой. Одна половина лица ее оказалась в тени, вторая, напротив, вдруг засияла, как лепесток большого цветка. Голова женщины запрокинулась, дыхание участилось, по телу волнами пробегала сладкая дрожь.

Хотя искушение было сильным, Сен-Жермен подавил в себе желание ее разбудить: однажды, три года назад, он сделал подобную глупость. Чуань-Тинг, возможно впервые в жизни ощутившая чувственное возбуждение и традиционно видевшая свое назначение только в том, чтобы ублажать господина, пришла в неописуемый ужас. Заверения в том, что господину для удовлетворения собственной страсти необходима ответная страсть, не возымели действия. Китаянку трясло от омерзения к себе. С тех пор Сен-Жермен брал ее лишь в состоянии глубокого сна, когда разрешение томления плоти не поддается контролю сознания и может быть принято за вулканический выброс из горнила подспудных грез.

В дыхании женщины появились хриплые нотки. Сен-Жермен покрывал ее грудь поцелуями, нагнетая мучительный жар. Его руки ласкали горячие бедра, уверенно продвигаясь к полураскрытому увлажненному лону. Чуань-Тинг застонала, освобождаясь от напряжения, и первые ее содрогания позволили взмыть на гребень волны и ему. Ритм упоительных спазмов достиг пика, потом плавно пошел на спад. Чуань-Тинг прошептала что-то бессвязное и вновь погрузилась в сонное оцепенение. Сен-Жермен встал с постели, накинул на спящую покрывало, затем направился к распахнутой двери. Утро несло холод. Он плотно ее притворил.

Смежная со спальней комната поражала простотой обстановки, которую составляли лишь узкое жесткое ложе, письменный стол да небольшой итальянской работы комод. Проемы двух узких высоких окон закрывали бумажные ширмы, и потому тут всегда царил полумрак. Сен-Жермен подошел к столу и остановился в раздумье. Грядущий день не обещал ничего, кроме уныния. В последнее время тоскливое настроение практически не покидало его.

Развязав черный шелковый пояс, Сен-Жермен уронил его на пол, затем уронил и халат. Отвернувшись от стола, он нагишом пересек комнату и, подойдя к стене, сдвинул в сторону секретную доску. За ней оказались три ящика, в них лежала одежда.

Имперский закон запрещал чужеземцам носить лишь китайские вещи. Этот запрет был продиктован якобы эстетическими соображениями: будто бы для того, чтобы жители Поднебесной могли воочию видеть, насколько разнообразен мир. Фактически же он упрощал процедуру обнаружения чужаков во время периодически устраиваемых на них повальных облав. Сен-Жермену вполне была ясна подоплека драконовского указа, однако тот его не особенно тяготил. За время долгих скитаний по свету он привык одеваться в манере, свойственной лишь ему самому.

Вскоре он вышел из личных покоев, одетый в длиннополое византийское одеяние из черной парчи, накинутое поверх короткого, доходившего лишь до колен, красного полукафтана и черных персидских брюк, заправленных в высокие китайские сапоги. Пояс из наборного серебра и черный крылатый нагрудный диск, символизирующий солнечное затмение, дополняли его наряд. Как ни странно, такое смешение стилей ему удивительно шло.

Слуги уже поднялись, и по дороге к библиотеке Сен-Жермен то и дело заговаривал с ними, ободряя приветливым словом одних и справляясь о здоровье родни у других.

Его мысли были рассеянны, он попытался сосредоточиться, для чего снял с полки том Аристотеля и через какое-то время полностью погрузился в чтение, очарованный блеском и остроумием высказываний древнегреческого мыслителя.

Часом позже к нему подошел Руджиеро.

— Простите, хозяин, — сказал он на обиходной латыни, — но вас ожидает гость.

Сен-Жермен оторвался от чтения и на той же латыни ответил:

— Гость, говоришь? Что за странность? Я никого… — Он не окончил фразы и решительно закрыл фолиант. — Кто же это? Ты его знаешь?

— Это Куан Сан-Же.

— Вот как? — Лицо Сен-Жермена вдруг просветлело. — Где же он? Отвечай, не молчи.

— В большой приемной. — Руджиеро посторонился, пропуская хозяина к выходу.

— Долго ли он ожидает?

— Не слишком. Из ваших личных покоев я пошел прямо сюда. — Слуга перешел на китайский и выговаривал фразы с трудом.

— Мы с ним поднимемся в гостиную с выходом на террасу. Проследи, чтобы туда подали чай. — Сен-Жермен ощутил, что плохое настроение его понемногу развеивается, уступая место теплому чувству смешанной с любопытством приязни. Подходя к дверям, ведущим в большую приемную, он кивком отпустил слугу. — Не беспокойся, дружище. Я сам доложу о себе.

Руджиеро слегка поклонился.

— Я принесу наверх чай и закуски.

— Великолепно, — спокойно произнес Сен-Жермен.

Большая приемная, хотя и не подавлявшая чопорной пышностью, как многие гостевые покои Ло-Янга, все же производила сильное впечатление. Очень эффектно смотрелись в ней и шелковые ковры, устилавшие пол, и кресла розового и вишневого дерева, и стены, покрытые дорогой драпировкой. Широкие раздвижные двери вели прямо в сад, откуда доносилось едва слышное журчание ручейка. Повсюду в медных и фарфоровых вазах стояли прекрасные свежесрезанные цветы. Впрочем, во всю эту восточную колористику весьма органично вписывались и детали убранства, принадлежавшие культурам иным. Так, например, рядом с древним пергаментом времен династии Тан висел писанный маслом портрет молодой итальянки, возле входных дверей высился кованый напольный канделябр, сработанный мастерами Толедо, мирно соседствуя с луксорским искусно инкрустированным комодом.

Гость взглянул на хозяина, притворявшего двери, на суровом лице его промелькнула улыбка.

— Ши Же-Мэн, — произнес он, кивая.

— Магистр Куан, — откликнулся Сен-Жермен, оглядывая ученого. — Вы оказываете мне великую честь.

— В чем дело? — приподнял брови ученый. — Или мы не коллеги? К чему этот звон — честь, магистр?

Сен-Жермен сел против гостя.

— Мой друг, — произнес он мягко, — простите, я немного смешался. Ведь вы — первый гость этого дома с тех пор, как решением ло-янгского трибунала меня вывели из университетского преподавательского состава. Томясь в одиночестве, я решил, что все сочли меня опасно больным. — Язвительность, с какой была сказана последняя фраза, неприятно поразила и его самого. — Простите еще раз, — продолжил Сен-Жермен после паузы. — Я не предполагал, что эта история заденет меня стать глубоко.

— И не без веского на то основания, — заметил ученый. — Решение высокого суда некорректно. Я заявил свой протест, указав, что открытые вами новые методы работы со многими веществами сильно продвинули нашу науку вперед.

— Ну-ну. — Сен-Жермен позволил себе улыбнуться. — Не надо преувеличивать. Опыты проходили успешно лишь потому, что я многому научился у вас. — Он выжидательно посмотрел на магистра. — Что сталось с моими учениками?

— Их этот инцидент не затронул. Практически никого, кроме двоих. — Ученый с достоинством переплел мягкие пальцы. — Эти двое — Фенг Куо-Ма и Ли Дье-Во.

— Они не высказались против меня на заседании трибунала? — спросил Сен-Жермен.

Ученый ничего не ответил. Его глаза рассеянно обвели комнату, потом уставились в пол. Сен-Жермен молча сидел в своем кресле. Все было ясно и так.

— Род Ли, — заговорил наконец магистр, — род старинный, имеющий прекрасную репутацию, он подарил стране много блестящих умов. Несомненно, какие-нибудь магистры — не философии, так словесности — возьмут под свое покровительство отпрыска столь прославленного семейства. К сожалению, с другим юношей все обстоит иначе. Один из Фенгов, судья, кажется, позволил впутать себя в довольно скверное дельце — лет девять назад… и сейчас все по возможности отмежевываются от родства с этой семьей. Впрочем, я слышал, какой-то дядюшка предложил вашему юному радетелю должность… где-то в провинции, вдалеке от Ло-Янга. Быстрой карьеры он там, конечно, не сделает, но сможет приносить стране пользу… Глядишь, по прошествии времени кто-нибудь и задумается о его недюжинных способностях… Их надо лишь проявить.

— Понимаю, — с горечью сказал Сен-Жермен. — Мальчик прямо и откровенно высказал свое мнение, а ему ломают судьбу. — Он перевел невидящий взгляд на сад. — Если бы можно было повернуть время вспять, я попытался бы отговорить его от опрометчивого поступка.

— О нет, — возразил магистр Куан. — Не следует воспринимать происшедшее как ошибку. Человеку с характером вашего Фенга свойственно подобное поведение. Я верю, что в конечном итоге все обернется для него хорошо. Он ведь далеко не дурак и сам понимает, что зазорная выходка его родича не даст ему тут развернуться, а в провинции расправляют крылышки многие… Что ж, в добрый путь! Быть может, именно с таким поведением он скорее достигнет пределов своих возможностей, нежели его глупый кузен. — Магистр наклонился вперед, упираясь локтями в колени. — Все на свете идет именно так, как тому и следует быть, Ши Же-Мэн.

— Да неужели? — поднял бровь Сен-Жермен. — Любопытно слышать высказывание таоистского толка от столь ревностного приверженца принципов Канга Фу-Цзы.

Куан Сан-Же наклонил голову, довольный тем, что беседа сворачивает в привычную колею.

— Все мы знаем, что таоисты слепы в своем рвении к поискам истины. Они не соизмеряют свои выводы с устоями, гарантирующими нашему обществу спокойное и размеренное течение жизни.

— Прискорбно, — кивнул Сен-Жермен, хотя уголки его губ подозрительно дернулись.

— О да, весьма прискорбно, весьма — подтвердил совершенно серьезно ученый. — Хотя не всегда легко уяснить, каким, например, образом поведение полевых сверчков, которых я изучаю, может соотноситься с укладом и традициями нашего общества.

Сен-Жермен встал.

— Мой драгоценный друг, мне доставило бы не соизмеримое ни с чем удовольствие ваше согласие подняться со мной в другую гостиную, где уже приготовлено легкое угощение. Мы смогли бы продолжить нашу беседу в более располагающей к ней обстановке.

— Беседа с образованным человеком приятна в любой обстановке, — произнес, вставая с кресла, Куан Сан-Же. — Но так как я пробудился сегодня раненько и ушел из дому довольно давно, то слегка закусить будет совсем не лишним.

Они пересекли вестибюль, направляясь к лестничной клетке, в проеме которой висел гигантский светильник из красной меди, заливавший странным розовым светом стены просторного помещения. Этот свет окрашивал в розовое и стекла узких высоких окон, располагавшихся по обе стороны от парадных дверей.

— Во всем Ло-Янге, пожалуй, не сыщешь дома, подобного вашему, — заметил ученый.

— Возможно, вы правы, — откликнулся Сен-Жермен.

— Что побудило вас устроить такие окна?

— Это западная манера, очень практичная, к тому же они создают настроение.

— А этот фонарь? — Куан Сан-Же сознавал, что ведет себя не очень-то вежливо, но рамки правил хорошего тона — плохое подспорье для любознательности, приходилось их нарушать.

— Замысел — мой, на исполнение повлияли веяния различных культур: немного греческой, немного французской, немного мавританской и капля египетской.

Он ответил, почти не задумываясь, но в его памяти мозаичными пятнами вдруг загорелись воспоминания. Афины… Алкивиад, отбивающий фаллосы у прекрасных мраморных изваяний… Сколько же лет минуло с той поры? Была также и Франция. О-ля-Шапелль, монотонные распевы монахов. И малограмотный косноязычный мужчина в пурпурном плаще, распекающий горстку угрюмых, усталых рыцарей, пропускающих мимо ушей слова своего короля. Испанская Мавритания подарила ему встречу с одним знатным магометанином. Они спорили до хрипоты. Начали с математики и астрономии, а закончили попыткой определить степень воздействия знания на религию. Египет в этой мозаике был самым размытым пятном. Голубоватые сумерки, храм Тота, Нил, гимны жрецов, прославляющих Имхотепа…

— Ши Же-Мэн?

— Да? — Сен-Жермен с трудом оторвал взгляд от светильника и обернулся к ученому. — Простите меня. Боюсь, ваш вопрос пробудил во мне много такого, о чем я уже и думать забыл.

Куан Сан-Же понимающе закивал и, поднимаясь по лестнице, нараспев процитировал подходящий случаю стих Ли По.

Верхняя гостиная, несмотря на свои небольшие размеры, тесной совсем не казалась — возможно, из-за отсутствия лишней мебели или благодаря тому, что двери, ведущие на террасу, были распахнуты. Ниже покачивались кроны садовых деревьев, шелест листвы их сплетался с нежным журчанием ручейка. Стены уютного, располагающего к отдохновению помещения украшали два мозаичных панно. Даже в Константинополе, где Сен-Жермен их приобрел, они вызывали восхищение многих, немудрено, что китайский ученый с нескрываемым интересом воззрился на них.

Сен-Жермен выбрал столик, стоявший подальше от света, сел в широкое кресло, походившее на миниатюрный диванчик, и откинулся на подушки, жестом приглашая гостя последовать своему примеру.

— Весьма необычное исполнение, — заметил, усаживаясь, Сан-Же. — Пребывание в вашем доме подобно путешествию по Великому шелковому пути.

Он также откинулся на подушки, принимая свободную позу, и вдруг заявил без всякого перехода:

— Глупо было переводить правительство в Кай-Фенг. Наступит время, когда кабинет министров пожалеет об этом. Ло-Янг не один век являлся центром империи. Разве Кай-Фенг чем-то лучше? Ничем.

Сен-Жермен знал, что так думает не только Сан-Же. Правда, Ло-Янг утратил свое административное первенство довольно давно, однако амбиции прежних лет были тут живы.

Еще Сен-Жермен понял, что гость далеко не сразу подберется к вопросам, с какими пришел, а потому счел возможным заметить:

— Такое случалось со многими великими городами. Взять Рим, чью славу сейчас затмевает Константинополь. Мне думается, перевес этот временный, и Рим еще за себя постоит.

— Ведь это все западные города, не так ли? — тактично осведомился ученый.

— Ну разумеется. Рим опирается на традиции, он возрождался не раз и не два. Уверен, что и Ло-Янг обретет былое величие, если… если только монголы вконец не разрушат вашу страну.

— Монголы! — Куан Сан-Же саркастически усмехнулся. — Да, они побивают селян, но регулярная армия легко расправляется с ними. — Он помолчал. — Это показывают некорректные действия некоторых наших военачальников, порой самовольно затевающих вылазки против врага. Так, например, генерал Ши Пай-Канг лично повел в бой лучников и кавалерию, когда у него под боком варвары сожгли несколько деревень. Трибуналу пришлось казнить его за такое самоуправство, однако монголы получили хороший урок и — на день или два — попритихли…

Кто-то осторожно поскребся в дверь, затем в комнату вошел Руджиеро. Он поставил поднос на столик и, почтительно поклонившись, сказал:

— Чай, пирожки, пастила с миндалем, мед и фрукты.

Глаза Куана Сан-Же довольно блеснули.

— Замечательно, замечательно. — Ученый жестом позволил слуге удалиться, что тот и сделал, получив от хозяина подтверждающий знак. — Вы присоединитесь ко мне?

Сен-Жермен качнул головой.

— Я ел недавно. Благодарю. — Он наклонился, чтобы налить гостю чаю, и вновь откинулся на подушки. — Что же еще вас беспокоит, мой друг?

— Многое, — уклончиво ответил Сан-Же, внутренне протестуя против такой спешки. — У вас великолепные повара.

— Я передам им ваши слова, — со вздохом сказал Сен-Жермен. Традиции этой страны порой приводили его в раздражение.

— Прекрасно. — Ученый отправил в рот кусок пастилы и рассмеялся. — Ребенком, — проговорил он после короткой паузы, — я думал, что мед — самая восхитительная пища на свете. Отец показал мне, как отыскивать медоносы, но обращению с пчелами не научил. Я постигал это на собственном опыте.

— И тем не менее все-таки любите мед?

— О, несомненно.

Сан-Же какое-то время сосредоточенно ел, потом отодвинул поднос и удовлетворенно надул щеки. Выпустив воздух, он безразлично сказал:

— Положение Севера слишком серьезно, а Юг не желает это признать и не стремится к объединению.

— Что, в общем, понятно. Южанам выгодно ждать. Они не без оснований надеются, что вражеское нашествие заставит северян пойти на уступки.

— Вот-вот. Никто не хочет прислушаться к голосу разума, — ученый вздохнул, обирая мягкими пальцами складки своего одеяния. — Нынешние времена чрезвычайно тревожны.

— Да. — Сен-Жермен обратился в слух.

— Несколько дней назад университет посетила одна особа, принадлежащая к выдающемуся военному роду. Как военачальница, унаследовавшая должность отца…

— Военачальница? Это женщина?! — Сен-Жермен прикусил язык.

Перебивать гостя было верхом бестактности, но ученый только кивнул.

— Ваше удивление мне понятно, однако такое случалось и ранее, а генерал Тьен был слишком заслуженным человеком, чтобы власти сочли невозможным удовлетворить его последнюю просьбу. Он не мог завещать свой пост сыновьям, ибо один из них от рождения увечен, а второй — распутный гуляка. Достойной доверия оказалась лишь дочь. — Сан-Же говорил быстро, будто бы в чем-то оправдываясь. — И теперь она остро нуждается в помощи, как командир военной заставы, выдвинутой на много ли западнее Лань-Чжоу. У нее нет времени обращаться в Кай-Фенг, а местные чиновники слишком… э-э… перегружены другими делами и обещают рассмотреть ее требования только к весне.

— У чиновников много забот, — сказал Сен-Жермен, ощущая невольную симпатию к женщине, храбро вступившей в неравную схватку с бюрократией старой столицы.

— Университет — последняя надежда военачальницы Тьен. Ей нужны люди, сведущие в военных науках. Способные эффективно улучшить качество вооружения подвластного ей отряда, отладить оборонительные машины и, оценив ситуацию, дать совет, как малыми силами сдержать натиск врага. — Сан-Же взглянул на резные потолочные балки. — Но… наши ученые в большинстве своем люди мирные, никоим образом не помышляющие об участии в битвах. В восторг от такой перспективы пришла только горстка учащихся, однако военачальница Тьен не усмотрела в их помощи пользы.

Так вот какова она, главная цель визита почтенного старца. Сен-Жермен задумчиво покивал.

— Настаивает ли военачальница Тьен, — спросил он в витиеватой восточной манере, — на том, чтобы помощь ей оказывали лишь ее соотечественники?

Куан Сан-Же шумно вздохнул.

— Я взял на себя смелость упомянуть ей о вас, и она выразила желание побеседовать с вами. — Он кашлянул, прочищая горло. — Вам, безусловно, необходимо все взвесить, однако мне кажется, что ваше намерение оказать деятельное содействие одной из наших военных застав способно рассеять некоторые предубеждения в отношении вас в умах высокопоставленных чиновников трибунала.

Ученый выжидательно глянул на собеседника и, не получив ответа, продолжил:

— В этом мире много болтают о добродетелях, но встречаются они очень нечасто. С вашей стороны было бы мудростью протянуть руку помощи Тьен Чи-Ю.

— Понимаю, — медленно произнес Сен-Жермен. — А других охотников, что же, совсем не находится?

— Возможно, они и нашлись бы, но… — Ученый наклонился вперед. — Сейчас слишком рискованно выходить с такими вопросами к представителям власти. Ходят слухи, что в верхах на западные земли махнули рукой и что армию берегут для защиты Ло-Янга.

— А что думаете по этому поводу вы?

— Я? Я думаю, что Тьен Чи-Ю ничего не добьется, даже если ее дело рассмотрят. — Сан-Же внимательно оглядел свои пальцы. — А вы, согласившись помочь ей, поступите благоразумно. Это практический выход из вашего затруднительного положения.

Сен-Жермен вдруг ощутил в области сердца сосущую боль.

— К тому же и университету, и тем, кто у меня учился, вздохнулось бы несравненно свободнее, если бы я на какое-то время исчез.

Куан Сан-Же поднял взгляд.

— Да, это правда. Но правда и то, что это соображение пришло мне в голову лишь в последнюю очередь.

— Благодарю вас за прямоту, — Сен-Жермен встал и прошел к выходу на террасу. — Что будет, если монголы действительно вознамерятся овладеть западной частью страны и обрушатся на нее всей своей мощью? Долго ли в этом случае продержится застава военачальницы Тьен? — Он задавал вопросы, не ожидая ответов, и все же его больно ранило молчание собеседника. — Принесет ли тогда ей мое присутствие пользу?

— Но, может статься, ничего подобного и не случится, — пробормотал ученый после неловкой паузы. — Захватив Пекин, Тэмучжин нарек себя Чингисханом. Возможно, ему ничего большего и не нужно.

— Вы сами верите в это не больше меня, — мягко заметил Сен-Жермен. Привалившись плечом к косяку, он пристально оглядывал сад, стараясь до мельчайших деталей вобрать его вид в свою память.

Куан Сан-Же хмурился. Хозяину неприлично поворачиваться к гостю спиной, но он почему-то не мог сердиться на этого инородца.

— Я полагаю, что от западных наших границ вам будет проще добраться до земли ваших предков.

Вульгарное заявление, но оно было сделано. Куан Сан-Же, исчерпав все доводы, ждал ответа.

— Когда я покидал Европу, — сказал Сен-Жермен, не отводя взгляда от деревьев в саду, — четверых мне близких людей предали мучительной смерти. Их сожгли заживо в деревянном бараке. Существует очень немного мест, где я и подобные мне…

Голос его пресекся.

Воцарилось молчание. Потом Сен-Жермен потер лоб и устало сказал:

— Монголы, монахи — не все ли равно? Передайте своей воительнице, что я хочу с ней повидаться.

— О!

Ученый не мог сдержать изумление. Он был убежден, что Сен-Жермен будет отстаивать свое право оставаться в Ло-Янге, и уже внутренне примирился с таким исходом беседы.

— Вы вновь удивили меня.

Сад был пронизан ярким утренним солнцем. Чуань-Тинг, наверное, еще спит. Сен-Жермен досадливо дернул бровью. Да, он все же привязан к этой маленькой китаянке. К ней, к этому дому, к саду — ко всему своему крошечному мирку. А есть ведь еще и друзья, и ученики… Глупо! Глупо и тщетно о чем-либо сожалеть в столь жестоком, бездушном и переменчивом мире…

— Когда вы намерены встретиться с ней?

Вопрос прогнал бесполезные мысли.

— Сегодня. И как можно скорее.

* * *

Охранная грамота военного министерства Кай-Фенга.

Праздник падения Девяти Владык, год Крысы.

Удостоверяем, что предъявитель сего документа — чужеземный ученый, известный под именем Ши Же-Мэн, проживал какое-то время в Ло-Янге, а теперь направляется в сопровождении одного доверенного слуги и шестерых нанятых конников к заставе Мао-Та, вверенной заботам военачальницы Тьен Чи-Ю. При нем три крытые повозки с вещами, досмотренными таможней Ло-Янга.

Указанному инородцу следует оказывать разумное содействие в его работах по укреплению обороноспособности Мао-Та, учитывая, что он готов оплачивать как свое содержание, так и содержание сопровождающих его лиц из собственного кармана.

Грамота выдана по распоряжению военного министерства секретарем совета, ведающего окружными народными ополчениями, Сья Тье-Пао.

Начертано рукой писца Ма Ча

Канцелярия военного министерства, улица Воловьих Упряжек, Кай-Фенг.

ГЛАВА 3

К полудню зарядил сильный косой дождь, дорога на глазах конников стала превращаться в сплошную полосу грязи.

Сен-Жермен повернул к повозкам, плотнее запахивая свой шерстяной плащ и понимая при том, что ему все равно суждено промокнуть до нитки. Обидно, ведь до Туан-Линя оставалось каких-то пять ли. Прищурившись, можно было различить стены этого городка и очертания буддийского храма.

Один из конников выругался: ведомый им мул поскользнулся и сполз в канаву. Другие сочувственно наблюдали за попытками вывести животное на дорогу.

— Господин, — выкрикнул Руджиеро, подгоняя свою кобылу к хозяйскому жеребцу.

— Что там?

Свист ветра и грохот дождя заглушали слова. Сен-Жермену пришлось придержать своего серого, чтобы иметь возможность хоть что-нибудь слышать.

— Третья повозка! Задние колеса проскальзывают! Боюсь, у нее что-то с осью! — Слуга казался растерянным.

— Дождь и грязь отнюдь не подспорье в дальних поездках.

Руджиеро помотал головой, показывая, что ничего не понял.

Сен-Жермен приложил руку ко рту и крикнул:

— Следи за колесами! Чуть что, дай мне знать!

Руджиеро кивнул и вернулся к ненадежной повозке.

Прошло более часа, прежде чем маленький конный поезд добрался до городка. Стражников у ворот почему-то не оказалось, массивные деревянные створки были наглухо заперты изнутри.

Сен-Жермен раздраженно вздохнул и спешился. Где-то должен быть гонг, вызывающий караульных. Он пошел вдоль стены, ведя коня в поводу. Земля под ногами скользила, кожаные византийские штаны его и сапоги мгновенно покрылись желтыми брызгами. Стена сделала поворот, за ним обнаружился храм. Сен-Жермен ускорил шаги.

В ответ на продолжительный стук двери святилища чуть приоткрылись, в щели показался древний старик.

— Где гонг? — закричал Сен-Жермен в надежде, что старец не глух.

— Гонг? — Старческий голос срывался, словно почтенный возраст возвратил его обладателю юношескую невинность.

— Нам надо в город! Мы странники, нуждающиеся в отдыхе и приюте!

— Ох, но ворота ведь заперты, — пробормотал служитель и потянул створки дверей на себя.

— Я знаю! — Сен-Жермен, вскинул руку, привлекая внимание старца. — Скажи, где гонг, и я больше не потревожу тебя.

Служитель склонил голову набок.

— Судье это не понравится. — Он вновь потянул на себя створки, потом приостановился. — Можешь привязать лошадь к ограде. Гонг с северной стороны, но в город есть ход через храм.

Сен-Жермен облегченно вздохнул.

— Я не один. Могут со мной пройти и другие?

— А сколько вас всех? — Взгляд старика стал колючим, жилистая рука напряглась.

— Семеро, помимо меня. Шестеро конников и мой слуга.

Старческая рука, лежащая на запоре, ослабла. Сен-Жермен воспринял это как разрешающий жест.

— Я только кликну их и вернусь, — устало сказал он. — Буду весьма признателен, если для моих спутников тут найдется немного вина.

— А для тебя самого? — поинтересовался старик. — Что нужно тебе?

— Ничего, — помотал головой Сен-Жермен, сознавая, что это неполная правда. Позже, когда все уладится, он отыщет квартал бедноты и найдет себе нищенку помоложе. — Благодарю за заботу.

Служитель пристально посмотрел на него, но ничего не сказал и только пожал плечами.

Привязав жеребца к ограде, Сен-Жермен пустился в обратный путь. Дождь все усиливался, плащ совершенно промок и отяжелел, его хотелось содрать.

— Господин? — выступил вперед Руджиеро. В разорванной соломенной шляпе он походил на огородное пугало. Комичное сходство усиливало мокрое широкополое одеяние, облепившее тощую фигуру слуги и трепыхавшееся на ветру.

— Нас примут в буддийском храме! — прокричал издали Сен-Жермен. — Ступайте за мной!

Руджиеро энергично закивал, показывая, что все понял, и повернулся, чтобы передать весть остальным.

— Если пойти прямо, — сказал старец, впуская путника в храм, — а потом взять левее, обнаружится баня. Уставшее тело неплохо прогреть.

Сен-Жермен удивленно потер лоб.

— Твоя доброта не знает границ, почтенный смотритель храма! — Молитвенно сложив руки и прижав их к груди, он шагнул в полумрак.

Через минуту-другую, покряхтывая от удовольствия и предельно расслабившись, он сидел в небольшом помещении, наполненном паром. Сидел до тех пор, пока громкий топот и сдержанные проклятия за стеной не сказали ему, что пора уходить. Наскоро ополоснувшись в бочке с горячей водой, Сен-Жермен прошел в раздевалку.

И оцепенел, ибо его вещей на месте не оказалось. Наверное, услужливый старец унес их, чтобы вычистить и просушить, однако такая заботливость была ему неприятна. Удрученный перспективой провести полдня в одежде с чужого плеча, Сен-Жермен принялся искать сапоги, уж их-то старик мог бы, кажется, и не трогать. Дверь за его спиной тихо скрипнула.

— Это и есть твой инородец? — спросил незнакомый надменный голос.

— Он самый, достойный.

Сен-Жермен обернулся и обнаружил перед собой раздраженного человека в богатом наряде и шелковой шапочке чиновника магистрата.

— Достойный, — произнес Сен-Жермен, церемонно кланяясь и сознавая, как нелепо все это выглядит со стороны. Представляться властям нагишом — в одном полотенце — ему еще вроде бы не доводилось, однако малейшее нарушение установленного порядка могло показаться чиновнику непростительной грубостью. Выпрямляясь, он связал концы полотенца потуже.

— Ин Жен, — произнес чиновник, небрежным кивком указывая на старца, — известил меня о твоем прибытии.

— Ин Жен поступил, несомненно, правильно. — Сен-Жермен поклонился еще раз. — Однако он несколько поспешил. Я и сам собирался представиться вам, но мою одежду унесли на просушку. Нижайше прошу прощения за неподобающий вид.

— Ты в самом деле собирался представиться? — с ехидством спросил чиновник. — Действительно ли твое намерение было именно таковым? Кроме твоих слов, инородец, ничто этого не подтверждает.

Сен-Жермен ощутил тревожную дрожь, но быстро ее погасил.

— Когда мою одежду вернут, я почту за честь предъявить достойному охранную грамоту, выданную мне по распоряжению военного министерства Кай-Фенга секретарем совета, ведающего окружными народными ополчениями. — Он надеялся, что этого заявления будет достаточно, чтобы утихомирить судью.

— Превосходные слова, но что общего может быть у какого-то инородца с высокопоставленным секретарем?

Разговор будет сложным, сообразил Сен-Жермен и заставил себя отозваться с любезностью, которой на деле не ощущал.

— Мало что связывает меня с секретарем Сья Тье-Пао. Я никогда даже не виделся с ним. Однако он счел возможным направить меня в Мао-Та — на работы по укреплению обороноспособности этой заставы.

— И кто же должен тебя там встретить? Неужто сам генерал? — поинтересовался судья, садясь на скамейку. Нарочитая вежливость его тона таила подводные камни.

— Достойный судья введен в заблуждение, — миролюбиво произнес Сен-Жермен. — Заставой Мао-Та командует военачальница Тьен, весьма юная женщина. Лет двадцати с небольшим, — добавил он, заметив, что сообщение изумило чиновника. Его замешательством следовало воспользоваться, чтобы довести церемонию представления до конца. — До недавнего времени по протекции прославленного ученого Куана Сан-Же я читал лекции в университете Ло-Янга. Ученикам своим я известен, как мэтр Ши Же-Мэн.

— Иностранное имя! — презрительно бросил чиновник.

— Но я, как вы сами изволили подчеркнуть, и есть иностранец.

Из коридора вновь послышались звуки возни. Боги, что с Руджиеро и верховыми?!

Судья сложил на груди руки, упрятанные в широкие рукава.

— Ты прибыл сюда с обозом и вооруженными конниками.

— Всего три повозки и шестеро верховых, — рискнул уточнить Сен-Жермен.

— Не смей говорить, пока я не позволю! — взорвался судья, лицо его запылало. — Ты должен, помалкивая, стоять в почтительной позе! — Маленькие свирепые глазки уставились на дерзкого инородца. Сен-Жермен чуть наклонил голову, но взгляда не опустил. — Итак, ты прибыл сюда с обозом и вооруженным отрядом, хотя в наших краях объявлено военное положение. Похоже, некоторые глупцы как в Ло-Янге, так и в Кай-Фенге не могут взять в голову этот факт. Бойким чужеземцам следовало бы унять привычную прыть. — Судья явно взвинчивал сам себя. — Даже моему дядюшке, высокопоставленному Хао Чен-Наю, приходится принимать их в собственном доме и развлекать словно знатных особ!

Сен-Жермен хорошо знал эту завистливую озлобленность, присущую отпрыскам захудалых ветвей могущественных родов.

— С дядюшкой вашим доводилось встречаться и мне, — осторожно сказал он, и это не было ложью. Однажды ему, затеявшему в Ло-Янге строительство особняка, пришлось испрашивать разрешение именно у Хао Чен-Ная. Давненько то было, лет девять назад, и все же он помнил, что сановитый вельможа не чванился и произвел на него прекрасное впечатление. — Огромное счастье принадлежать к столь древнему роду, прославленному деяниями героических предков.

— Благодарю, — буркнул чиновник. Затем неохотно, вынужденный следовать правилам этикета, добавил: — Мое личное имя — Сай-Чу. Я четвертый год служу здесь судьей.

«И, — подумалось Сен-Жермену, — еще пяток лет прослужишь. А потом, согласно законодательству, тебя переведут в другой городишко, где ты и застрянешь, не имея надежды перескочить на ступеньку повыше…»

Он почти сочувствовал Хао Сай-Чу, хотя именно отсутствие каких-либо перспектив и озлобляло этого человека, делая его предельно опасным.

— Преданность интересам империи, насколько я знаю, девиз рода Хао. Знакомство с вами — великая честь для меня.

— Преданность, — повторил Хао угрюмо. — Да, это так.

Старец-буддист выглянул в коридор и вернулся.

— Высокочтимый судья, — сказал он, — стражники почтительно спрашивают, как быть с остальными.

Хао Сай-Чу, приподнявшись, выслушал старца, затем покосился на инородца и снова сел.

— Придержи их на время. Пусть ожидают, пока я не разберусь с главарем этой шайки.

Он опять быстро глянул на стоящего перед ним человека. Ему явно хотелось увидеть, как подействует на того оскорбительное высказывание.

Сен-Жермен оглядел потолочные балки, вслушиваясь в шум дождя. Нельзя отвечать на подобные провокации. Вспышка только ухудшит дело. Следует сохранять равновесие. В конце концов, не потащат же его в трибунал голышом. Или все же потащат?

— Твои люди… Где ты их нанял?

— Верховых — в Ло-Янге, руководствуясь рекомендациями министерства дорог и перевозок. Мне отобрали самых опытных и надежных проводников, чтобы я без заминок добрался до места.

— А твой седьмой спутник? — Хао Сай-Чу наклонился вперед. — Что ты скажешь о нем?

— Руджиеро родом из испанского города Гадес. Он служит мне уже долгие годы. — То, что судья вряд ли когда-нибудь что-либо слышал не только об упомянутом городе, но и о самой Испании в целом, не имело значения. Главное — говорить уверенно и непринужденно. — Прикажите своим охранникам его опросить. Он скажет им то же самое.

— Несомненно, — последовал едкий ответ. — Не думай, что, проживая в провинции, я утратил способность разбирать, где правда, а где ложь. Я не из тех, кого можно дурачить.

— Я и не собираюсь лгать вам, достойный судья. Зачем мне это? Ведь мое дело законно. — Сен-Жермен понизил голос и отвел глаза в сторону, зная, что сказанное не придется по нраву раздувшемуся от важности Хао Сай-Чу.

— Могу сказать лишь одно, инородец. — Судья сузил глаза. — Ты человек очень сильный. Я думаю, ты гораздо сильнее, чем кажешься.

Сен-Жермен промолчал. Надутый болван не подозревает, насколько он прав. Можно, конечно, продемонстрировать ему свою силу, проломив, например, кулаком стену, однако такая безрассудная выходка ничему бы не помогла.

— Ты ничего не ответил, — возвысил голос судья.

— Я припомнил о молодости, когда и впрямь был силен.

— Молодость хороша лишь тогда, когда она вечна, — изрек важно чиновник. — Говорят, таоистские шарлатаны умеют ее продлевать.

— Такое слышал и я.

— Но секрета, конечно, не знаешь? — В глазках судьи блеснуло неподдельное любопытство.

— Таоисты не делают записей, достойный судья. И не поверяют своих тайн инородцам. — Сен-Жермен улыбнулся, надеясь, что чиновника удовлетворит этот ответ и что он перестанет затрагивать скользкую тему.

Хао Сай-Чу задумчиво покивал, затем повернулся к двери, где топтался маленький человечек с пером за ухом и со свитком в руках.

— Ну, что такое?

Писец помедлил.

— Составлена опись.

— Дай! — Сай-Чу, резко вытянув руку, схватил поданный ему документ. — А теперь оставь нас!

Писец поклонился и вышел.

— Три крытые повозки, — провозгласил чиновник минутой позже.

— Да, — безразлично кивнул Сен-Жермен, хотя его чувства болезненно обострились.

— Одна загружена бочками, наполненными землей, и емкостями с какими-то жидкостями, — прочел Хао.

— Это рабочие материалы, достойный судья. Они мне потребуются по прибытии на заставу.

Сен-Жермен умолк, прислушиваясь к дождю и к себе. Ливень усиливался, а его терпение истощалось.

— В другой повозке обнаружены вещи: одежда, белье, седла и прочее. — Тон чиновника сделался скучным, однако через мгновение лицо его просветлело. — О, это уже интересно! В той же повозке, оказывается, размещены две широкие доски с цветными изображениями из шлифованных камешков.

Досадно, но ничего уже не изменишь. Мозаики нужно было оставить в Ло-Янге.

— Я купил их на Западе… довольно давно, — сдержанно пояснил Сен-Жермен и умолк, ожидая ответного хода.

— Я видел такое лишь раз — и был поражен. Воистину счастливы обладатели подобных диковин.

Сен-Жермен прикрыл глаза и сказал то, что следовало сказать. Быстро, отчетливо, равнодушно.

— Поскольку достойный судья соизволил проявить интерес к этим жалким панно, возможно, он не откажется принять их в подарок. Удовлетворение, которое мне принесет его дружеский жест, будет воистину неоценимо. — Он любил эти мозаики, относящиеся к эпохе Юстиниана, и в течение долгих столетий возил их с собой.

— Ты очень щедр, Ши Же-Мэн. Твои подарки просто великолепны. Повешенные в моем доме, они будут наводить меня на размышления о высоком. — Сай-Чу даже не пытался скрыть свою радость.

— Молю небеса, чтобы их созерцание нескоро наскучило вам. — Пожелание было вполне искренним. Пусть уж лучше эти панно украшают гостиную вымогателя, чем валяются, разрушаясь от сырости, на каком-нибудь складе.

— Весьма благородно с твоей стороны. — Сай-Чу довольно огладил щеки и встал. — Ладно. Ты, полагаю, хотел бы одеться. Здесь становится холодно.

— Что будет с моими людьми?

— О да. Твои люди. К сожалению, я отпущу не всех. Ополчение вправе использовать в своих целях любого. А потому трое твоих конников останутся здесь. Нам нужны искусные воины, ведь монголы уже хозяйничают в соседних долинах. — Судья постучал ногтями по свитку. — Думаю, ты сумеешь без них обойтись.

— Военачальнице Тьен тоже нужны искусные воины, — возразил Сен-Жермен с нескрываемым раздражением.

— Несомненно. Но она защищает не город, а всего лишь заставу. — В голосе Хао Сай-Чу слышалось столько самодовольства, что Сен-Жермен помрачнел. И как умудряются этакие болваны попадать на ответственные посты?

— Приложу все усилия, чтобы пояснить ей ваши действия.

— Тут нечего пояснять, — беспечно бросил чиновник и взялся за ручку двери. — Я уже ел. Возможно, завтра…

— Благодарю, я сумею прокормиться и сам. — Ответ прозвучал откровенно грубо, но, похоже, подобные мелочи судью уже не задевали.

— Превосходно! — Сай-Чу распахнул дверь и гневно воззрился на служителя храма, не успевшего от нее отпрянуть.

— Проронишь хоть слово о том, что здесь слышал, и будешь сослан в Ай-Минг.

Старик побледнел. Сен-Жермен сдвинул брови. Монастырь Ай-Минг был чем-то вроде тюрьмы для проштрафившихся монахов. Построенный в скалах, обращенных к безлюдной пустыне, он вполне отвечал своему названию. Ай-Минг — последний приют, безысходность.

— Я ничего не слышал, — выкрикнул старец, хотя руки его предательски затряслись.

— Допустим. Однако не забывай о моих словах и не давай мне повода переменить свое мнение. — Чиновник выглянул в коридор, затем повернулся. — Тебе больше ничего не нужно, ученый? Если ты и впрямь направляешься в Мао-Та, полагаю, мой долг оказать тебе посильную помощь.

Отпусти верховых, хотел сказать Сен-Жермен, но произнес другое:

— Кузница. У одной из моих повозок изношена ось.

Судья покачал головой.

— К сожалению, все наши кузнецы очень заняты. Досадно, конечно, однако…

— Я все сделаю сам. У меня есть железо и необходимые инструменты. — Сен-Жермен выпрямился и выразительно шевельнул плечами. — Мне нужны лишь меха, наковальня и горн.

— Вот и прекрасно, — буркнул Сай-Чу. — Тебя туда вскоре проводят. А одежду твою вот-вот должны принести. Не понимаю, почему они возятся с ней так долго.

— Трудно сказать, — откликнулся Сен-Жермен, не скрывая сарказма. — И все же я вам весьма благодарен за все, что вы делаете для меня.

— Естественно, — важно выговорил судья. — Инородец, так далеко забравшийся в пограничный район, не может не вызывать подозрений. Никто не осудил бы меня, поступи я с тобой… скажем… более строго. — Он умолк, и следующая минута была поединком двух пар глаз — раскосых, надменных и темных, холодных.

— Я полагаю, мы вполне поняли друг друга, достойный судья, — спокойно произнес Сен-Жермен.

— Да. — Хао провел ногтем по свитку. Он собирался сказать что-то еще, но Сен-Жермен заговорил снова:

— Я сознаю, что вы и ваши помощники обременены грузом забот. В спешке забываешь о многом. Однако если бы я обнаружил свою охранную грамоту там же, где и оставил, то расценил бы это как знак доброй воли. — Он не спускал глаз с Сай-Чу, пока тот не кивнул. — Весьма благородный жест, достойный судья. И очень мудрый.

Хао Сай-Чу не хотел признавать поражение.

— Знай все же, что я намерен выслать подробный отчет в совет окружных ополчений. Если окажется, что ты каким-то образом подал себя в ложном свете…

— Секретарь совета пошлет солдат в Мао-Та, — закончил его мысль Сен-Жермен. — Уверен, военачальница Тьен окажет им самый радушный прием.

По коридору пронесся внезапный порыв сквозняка, вдали послышались приглушенные голоса, они приближались. Минутой позже в дверном проеме, церемонно кланяясь, возник знакомый писец. Судья нахмурился и вышел за дверь, чтобы выслушать его сбивчивый шепот. Сен-Жермен, не двигаясь, наблюдал.

Наконец судья обернулся и отрывисто бросил:

— Твою одежду сейчас принесут.

— И охранную грамоту? — уточнил Сен-Жермен.

— С ней все в порядке!

Раздраженный чиновник захлопнул дверь и, громко топая, удалился.

Через какое-то время дверь отворилась вновь. Через высокий порог шагнул Руджиеро с вычищенной и аккуратно разглаженной одеждой своего господина в руках.

— Они утомили тебя? — спросил Сен-Жермен, одеваясь.

— Мало вопросов и много угроз, — спокойно отозвался слуга.

— Тебе не причинили вреда?

Руджиеро немного помедлил.

— Нет.

Сен-Жермен нахмурился.

— Чем ты обеспокоен?

— Мы лишаемся троих верховых. — Не дождавшись ответа, Руджиеро продолжил: — Они сказали, что отберут и повозки.

— Первое вероятно, — сказал Сен-Жермен. — Второго же не случится.

— Вот как? — Отклик звучал недоверчиво. Слуга ожидал пояснений.

— Оказалось, что достойный судья неравнодушен к западному искусству. Наши мозаики останутся у него. — Лицо Руджиеро окаменело. — Ты все понял?

Слуга молча подал хозяину гетры.

Натягивая их, Сен-Жермен ощутил хруст в районе груди и запустил руку за ворот камзола.

— Ага! — Он вынул из потайного кармана пакет, завернутый в промасленную бумагу. — Наша охранная грамота, полагаю?

Руджиеро подал хозяину сапоги.

— Писец долго читал ее, потом положил на место.

Глаза Сен-Жермена странно блеснули.

— Все в порядке, не так ли?

— Я решил удостовериться, что к ней ничего не добавлено, — помолчав, произнес Руджиеро.

Сен-Жермен обулся.

— Так много лучше, — сказал он рассеянно. — Алчность легко уживается с подлостью. Полагаю, ты обнаружил еще один документ?

— Писец отнес все к случайности. Заявил, что бумаги слиплись. — Голос слуги был спокоен.

— И второй документ предписывал заключить нас под стражу? Или казнить? — Сен-Жермен всмотрелся в лицо Руджиеро. — Значит, казнить? — задумчиво протянул он. — Позже мы отправимся в кузницу, а с рассветом уйдем. — Его взгляд прояснился. — Похоже, дождь прекращается. Это нам на руку.

Руджиеро порылся в складках своего балахона и протянул господину тонкий кинжал.

— Думаю, это может вам пригодиться.

Узкие пальцы сомкнулись на рукоятке.

— Думаю, да.

Сен-Жермен наклонился, пряча клинок за голенищем китайского сапога.

* * *

Письмо пастыря несторианской христианской общины Лань-Чжоу к пастырю несторианской общины Кай-Фенга.

Двенадцатый месяц года Крысы, тринадцатый год шестьдесят пятого цикла, одна тысяча двести семнадцатый год от рождения Господа нашего.

Шлем пастырю общины Кай-Фенга и всем ее братьям и сестрам свою любовь и поклоны!

Несомненно, вы все наслышаны о недавних набегах монголов на наши края. Спешим сообщить, что милостью Божией мы пока еще целы и невредимы. Сражения шли к северо-востоку от нас, но коварным врагам не удалось пробиться к Лань-Чжоу. Мы уверены, что подкрепление, обещанное здешнему гарнизону, придет своевременно и заставит варваров отказаться от новых атак.

Две недели назад, с первым снегом, один из смотрителей нашей таможни заметил, что хозяин местной гостиницы тайком сносится с вражескими лазутчиками. Трибунал приговорил предателя к казни, должной нагнать страху на всех, кто ради личной выгоды способен решиться на столь низменные деяния. Следуя Господним заветам, мы помолились за упокой души этого человека, однако большинству паствы вовсе не кажется, что негодяй заслуживает прощения.

Последним, кто забредал к нам из внешнего мира, был инородец по имени Ши Же-Мэн, направлявшийся в Мао-Та. Он сообщил, что ему довелось стать очевидцем жестокого истребления жителей двух придорожных селений. В стычке с налетчиками погиб один из его верховых, хотя чужеземец так и не мог нам с уверенностью сказать, кто жег деревни, монголы или разбойники. Из бесед с этим дельным и во многих науках сведущим человеком мы начали понимать, что павликианская церковь на Западе сеет страдания и пожинает несчастья, что, собственно, и предсказывал в свое время Ча Пай. Горе отступающим от наставлений учителя и внимающим измышлениям ученика. Мы будем молиться за то, чтобы эти несчастные поскорее отринули свои заблуждения и вспомнили наконец, что истинный путь к спасению обретается лишь через преданность тем заветам, за которые умер Господь, в чем с нами согласны и наши таоистские братья.

Спешим добавить, что с упомянутым Ши Же-Мэном наша община уговорилась поддерживать связь, хотя что из этого выйдет, неясно. Судя по некоторым приметам, нас ожидает долгая сырая зима. Она принесет много снега в горы и закроет пути через перевалы до поздней весны. Уже сейчас путешествия в глубь Тю-Бо-Тье сделались очень рискованными, ибо земля вечных снегов вероломна даже и в лучшие дни. Местные земледельцы опасаются зимних неурожаев ввиду обильных дождей, и, видимо, небеспочвенно. Во всяком случае, лук и капуста на грядках выглядят гораздо беднее, чем в прошлом году. Многие плодородные наши долины изъедены паразитами, и удрученным селянам мало что удалось засыпать в свои закрома. Если монголы испытывают такие же затруднения, они рассвирепеют от голода и, как только дожди прекратятся, не дадут нам житья. Селяне уже томятся дурными предчувствиями и организуют отряды дозорных, чтобы всадники Тэмучжина никого не застали врасплох.

Мы же, посовещавшись, решили послать тройку наших мирян в Тьен-Ду и Ки-Ши-Ми-Р, чтобы понять, сохранились ли там общины, подобные нашей. Слишком уж велика вероятность того, что всем нам придется сняться с насиженных мест и искать прибежища на стороне. Мей Са-Фонг согласился встать во главе экспедиции. Он умен, рассудителен и чаще, чем кто-либо из нашей общины, бывал в других городах. С ним отправятся сестра его Мей Су-Mo и Чанг-Ла. Водным путем — по рекам — они доберутся до моря и по воде же обогнут оконечность Тьен-Ду. Если христиан там не обнаружится, Мей Са-Фонгу наказано двигаться дальше на запад — с расчетом добраться до Ми-Жи-Ра и Ки-Жи-Да-Ни. Там, по словам нашего инородного друга, истинной вере преданы все. Я возразил, что такие края — скорее легенда, но Ши Же-Мэн уверил меня в обратном. И не только меня: он сумел возжечь огнь надежды в сердце каждого члена нашей общины, правда кое-кто из старейшин считает, что не следует уповать на успешное завершение дела, ибо горстка наших посланцев ничтожно мала. Пусть так, однако они проницательны и отважны. Если превратности путешествия занесут их в Кай-Фенг, нижайше прошу оказать им посильную помощь. Сведения, которые соберут эти люди, могут принести пользу и вам.

Мей Са-Фонг и Мей Су-Mo долго беседовали с чужеземцем. Он дал им много важных советов и, в частности, предупредил, что на их пути обширные территории населяют последователи Муз-Лума, недолюбливающие христиан. Мей Са-Фонг на то заявил, что бешеный нрав монголов пугает его много больше, чем неприязнь любых других иноверцев.

Мы все здесь усердно молимся, чтобы наши посланцы благополучно преодолели все трудности дальнего путешествия. Надеемся также, что у самих нас достанет сил перенести грядущие испытания, ведь не миновал их в своей жизни и наш Господь. Нам следует доказать, что мы достойны любви, которой нас одаряет Всевышний!

С благословениями собственноручно

Пай Юнг-Я, пастырь несторианской общины в Лань-Чжоу

ГЛАВА 4

Опорный пункт Мао-Та нависал над дорогой, соединявшей две узкие долины, и формой своей напоминал головку копья. Его окружала крепостная стена, сложенная из толстых бревен, местами расщепленных камнеметами.

— Как видите, — произнесла Тьен Чи-Ю, смахивая редкие снежинки с лица, — наш северный фланг укреплен лучше других, но если враг перевалит за гребень, мы потеряем возможность сопротивляться.

Сен-Жермен угрюмо кивнул, пытаясь заставить своего серого жеребца держаться возле норовистого гнедого военачальницы.

— Большинство стен нуждается в перестройке. Не помешало бы также возвести и дополнительные внешние заграждения.

Подъем становился все круче, к склону холма лепилось несколько сосен, остальной лес вырубили — отчасти на оборонные нужды, но в большей степени для того, чтобы оголить подходы к заставе.

Кольчуга Чи-Ю звякнула: всадница обернулась.

— У нас недостаточно плотников и мало рабочих рук, чтобы осуществить такую работу. Нельзя ли придумать что-то попроще?

— Можно, — кивнул Сен-Жермен. — Достанет ли у вас сил вырыть вокруг укрепления ров. Это все-таки лучше, чем ничего.

— Ров? — удивилась Чи-Ю.

— Монголы — нация конников. Ров — преграда для лошадей, он сдержит атаку. По крайней мере, на какое-то время. Им придется задействовать лучников, но и у вас есть стрелки.

Серый жеребец, непривычный к передвижению по горным тропам, споткнулся. Сен-Жермен натянул повод. Копыта коня замелькали в воздухе, скребя мерзлую землю, однако он не упал и пошел вверх, припадая на правую переднюю ногу.

— Что с ним? — спросила Чи-Ю.

— Похоже, слетела подкова. — Сен-Жермен неохотно спешился, перекинув поводья через голову жеребца. Тихим шепотом успокаивая любимца, он присел и через мгновение встал.

— Да, так и есть. На гарнизонной кузнице, с вашего позволения, я быстро это поправлю.

— Воля, конечно, ваша, но позвольте напомнить, что у нас хороший кузнец.

— Несомненно, но с подобными мелочами я привык управляться сам.

Сен-Жермен взглянул на Чи-Ю, та пожала плечами.

— Ладно, поговорим о вашей идее. Вы думаете, в ней есть смысл? — Лицо всадницы не отличалось особенной красотой, однако в нем угадывались ум и решительность. Эти качества, свойственные лишь сильным натурам, придавали несомненную привлекательность чертам молодой китаянки.

— Посудите сами. Монголы, конечно, не франкские рыцари и не носят тяжелых доспехов, но лошади — всюду лошади, им не захочется прыгать через такое препятствие, особенно если мы выложим галькой нашу сторону рва. Атака должна захлебнуться.

Чи-Ю призадумалась, потом тряхнула головкой.

— В моем положении надо цепляться за все. Я сообщу местным жителям о нашей нужде. Морозы были умеренными, и почва еще не промерзла. Каждой семье раз в полмесяца придется на день-другой отряжать к нам по одному человеку, пока ров не будет прорыт.

— Они подчинятся? — спросил Сен-Жермен. Он знал, с каким небрежением земледельцы всех стран относятся к трудовым повинностям подобного рода, предпочитая бегство борьбе.

— Они подчинятся, — отрезала Тьен Чи-Ю. — Рядом с ними будут копать и солдаты. Они убедятся, что послаблений нет никому. — Китаянка прекрасно держалась в седле, движениями коленей управляя гнедым. — Я и сама возьмусь за лопату.

Сен-Жермен поднял брови:

— Вы?

— Я — командир, — отрывисто бросила женщина. — Любые мои приказы общего плана распространяются и на меня. Только таким образом, говаривал мой отец, можно завоевать доверие подчиненных. — Она похлопала себя по бедру. Меч лязгнул, Чи-Ю улыбнулась. — Это клинок моего отца, он свят для меня.

— Дочь, владеющая отцовским мечом, — не слишком ли это странно? У вас ведь, я слышал, есть братья?

Вопрос, которого Сен-Жермен при других обстоятельствах никогда бы не задал, слетел с его уст сам собой. Ему вдруг показалось, что китаянке хочется выговориться, и он не ошибся.

— Мой старший брат, — медленно произнесла Тьен Чи-Ю, — не имел склонности к военному делу и покинул заставу при первой возможности. Последний раз его видели где-то на юге в компании развеселых девиц. По отцовскому завещанию я даже не могу посылать ему деньги, у меня есть лишь право его достойно похоронить. — Взгляд китаянки сделался твердым, потом смягчился. — Второй мой брат родился калекой — с короткой ногой. Он добрый, порядочный человек и теперь проживает при нашем дядюшке, отставном дипломате, не принося тому особых хлопот. Да и условия жизни в Пей-Ми совсем не суровы. — Лицо Чи-Ю прояснилось. — Отец еще в детстве обнаружил во мне военную жилку и принялся меня обучать.

— А вы никогда не сталкивались… с противодействием окружающих?

Чи-Ю весело рассмеялась.

— Я никогда не сталкивалась с чем-либо другим. Первой противницей отцовского замысла была моя мать. Она говорила, что военная форма отпугнет от меня женихов, и, похоже, ее опасения оправдались. Дальше взбеленились дядья, предпринимавшие все мыслимые и немыслимые попытки навязать отцу в наследники кого-нибудь из своих сыновей. Отец стоял на своем, и я стала чем стала. И счастлива, хотя недостатка в противодействиях у меня по-прежнему нет.

Она оценивающе взглянула на собеседника, затем вскинула руку, приказывая караульным открыть створки ворот.

Проехав под узкой аркой, Чи-Ю склонилась к капитану охраны:

— Ю А! Мне нужно тобой переговорить. Речь пойдет о переменах в распорядке несения службы.

Она обернулась к своему спутнику:

— Ши Же-Мэн! — Сен-Жермен вздрогнул, ибо за все время его пребывания на заставе к нему впервые обратились по имени. — Когда закончите с лошадью, пожалуйста, навестите меня. Нам следует кое-что уточнить.

— Буду счастлив, — механически откликнулся он и повел серого на конюшню, где его встретили недружелюбные взгляды.

— Мне нужно сменить подкову, — пояснил Сен-Жермен, но отклика от конюхов не дождался. Возможно, лишь потому, что освоение местного диалекта, отличного от других имперских наречий, давалось ему с трудом. Умом он понимал, что в устной речи жителей западных рубежей Китая существует великое множество оригинальных тонических категорий, но различать их пока еще не умел. Жест тоже не возымел действия.

Сен-Жермен указал на копыто лошади, однако конюхи отвернулись и занялись чисткой стойл.

Кузница обнаружилась в дальнем конце конюшни и оказалась на удивление хорошо оборудованной, а главное, не захламленной. Сен-Жермен огляделся, затем привязал серого к ближайшему столбу и углубился в работу.

Закончив, он отвел жеребца в стойло, насыпал ему овса и долил в чан воды. Потом отнес в шорную седло и уздечку, попутно отметив, что к его упряжи, нуждавшейся в мелкой починке, так и не прикасался никто. Сен-Жермен вздохнул и, покинув конюшню, направился к зданию комендатуры.

Ни караульные, застывшие у входной двери, ни пробегавшие мимо слуги демонстративно не обращали внимания на иноземца. За долгие годы странствий, казалось, к подобным вещам можно было бы и привыкнуть, и все-таки Сен-Жермен был удручен. Досадливо хмурясь, он стал подниматься по аккуратной чистенькой лестнице к личным покоям Чи-Ю.

Услышав звуки приближающихся шагов, китаянка облегченно вздохнула. Ю А, дышавший в затылок военачальницы, успел изрядно ей надоесть. Капитан, делая вид, что разглядывает чертеж укрепления, на деле все норовил притиснуться к ней. Чи-Ю терпела, не решаясь обидеть своего офицера, в чьей поддержке сейчас она очень остро нуждалась.

Стук в дверь прозвучал как гром, и Ю А отскочил к стене, разоблачив таким образом свои похотливые умыслы. Чи-Ю сердито глянула на него и невольно воскликнула:

— Кто там?

— Ши Же-Мэн, — донесся ответ, звучавший несколько озадаченно, ибо такими вопросами встречают нежданных гостей.

— Войдите, — смутившись, крикнула китаянка и побежала к двери.

Любезность, немыслимая в рядовой ситуации, и она не прошла незамеченной. В глазах Ю А загорелись искорки неприязни. Сен-Жермен поклонился Чи-Ю.

— Военачальница Тьен, — сказал он учтиво, — мне показалось, что вы пожелали о чем-то со мной посоветоваться. Будьте добры, поясните, ослышался я или нет.

Уголки блестящих коричневых глаз одобрительно дрогнули.

— Сегодня вами было предложено прорыть ров вокруг нашей заставы. Вы утверждаете, что подобная мера весьма эффективна против конной атаки. Поскольку в грядущем такие атаки более чем вероятны, я бы хотела рассмотреть все детально.

Ю А ухватился руками за пояс, выражая тем самым полное пренебрежение к сказанному.

— Ров — бесполезная трата времени. Я уже о том говорил. Нам нужно удвоить толщину крепостных стен и увеличить их высоту.

— О да, — кивнул Сен-Жермен. — Это самый разумный выход из положения. Однако не стоит пренебрегать и другими средствами обороны. Если враг лишен возможности стремительно подступиться вплотную, от него много легче отбиться, разве не так? — Он сделал паузу, ожидая отклика, но капитан молчал. — Крепость, хорошо защищенная от конных наскоков, может обескуражить захватчиков и даже посеять панику в их рядах. Ров должен быть глубок — в полтора человеческих роста — и шире прыжка боевого коня. Внутреннюю его стену следует выстелить булыжником и щебенкой, чтобы она осыпалась под копытами лошадей. Хороши также заостренные колья, прочно вбитые в землю, где только возможно, и повернутые навстречу врагу. Все эти меры, конечно же, не заменят личной отваги защитников Мао-Та и боевого опыта их командиров, однако смогут служить им подспорьем в борьбе с коварным врагом. — Сен-Жермен смолк, надеясь, что ему удалось польстить самолюбию капитана.

Чи-Ю снова села и разгладила карту.

— Итак, Ши Же-Мэн, где, по-вашему мнению, следует проложить этот ров?

Сен-Жермен давно продумал этот вопрос, но для приличия внимательно оглядел план местности и даже, отойдя от стола, высунулся в распахнутое окно. Наконец он счел возможным склониться над картой.

— Я начал бы здесь, где горный кряж понижается перед подъемом к заставе, и, уводя траншею подальше от стен в крутых местах склона, приближал бы ее к ним в пологих. Нельзя оставлять им площадки для накопления сил.

Чи-Ю с интересом следила за движением узкого пальца.

— Здесь весной пробивается ручеек, — указала она. — Он может размыть стены вашего рва.

— Тогда пророем его в русле потока. А дальше устроим заслонку, тогда ров заполнится талой водой. — Кажется, их пронимает, подумалось Сен-Жермену. Теперь поудачнее описать бы подъемный мост…

— Сначала ты говорил о простом рве, а теперь хочешь заполнить его водой, — с заносчивой дерзостью бросил Ю А. — Это входило в твои планы? Или ты просто решил поддакивать простакам, чтобы вернее их облапошить? Учти, здесь живут далеко не глупцы и провести нас тебе не удастся.

Сен-Жермен выдержал взгляд капитана.

— Я вовсе не собираюсь обманывать вас. Я просто хочу отвести от заставы угрозу уничтожения.

Ю А топнул ногой и резко хлопнул в ладоши.

— Ты наслушался россказней о мощи монголов, между тем как наши регулярные армии легко расправляются с ними.

— Мне ненавистно занимать ваше время, уважаемый капитан, — произнес Сен-Жермен со всей возможной учтивостью, — но поблизости нет регулярных войск, ибо Кай-Фенг и Ло-Янг намерены этой зимой выгнать захватчиков из Пекина. — Лично ему этот план казался невыполнимым, но он не решился выразить свое мнение вслух. — А посему любые запросы о военной поддержке вряд ли встретят должное понимание у властей. Я отнюдь не хочу принизить ваши стратегические таланты и совершенно не сомневаюсь в боевой выучке ваших людей. Но мне на своем веку доводилось видеть много сражений, и я знаю, что благоразумие велит тем, кто обороняется, использовать все дающие хотя бы минимальные преимущества шансы.

— Золотые слова, — пробормотал Ю А. — Прискорбно лишь то, что мы вынуждены выслушивать их от инородцев! — Последнее явно предназначалось Чи-Ю. Та, скрипнув зубами, парировала удар.

— Мне все равно, от кого поступят дельные предложения — от императора или от самого ничтожного из рабов. Монголов также мало заботит, кому мы внимаем. Их цель — овладеть заставой, но этого я им не позволю.

— И ты полагаешь, что какие-то рвы или колья тебе в том помогут? — вскричал капитан. — Нам нужны люди! Много людей! Я твержу об этом уже больше года. Ты соизволила съездить в Ло-Янг, но чего ты добилась? Заручилась помощью капризного инородца?

— Довольно! — оборвала его Тьен Чи-Ю. Голос военачальницы звучал тихо, но с таким потаенным нажимом, что Ю А прикусил язык. — Я уже говорила: отрядов нам не дают. И просить о них я никого больше не буду. Наше счастье, что знаменитый профессор свел меня с умным и знающим человеком. Я не намерена сожалеть о том, чего у нас нет. Я собираюсь работать с тем, что имею. Это значит, — продолжила она, оживляясь, — что я прикажу вырыть ров. И повтыкаю, где можно, заостренные колья. И углублю русло ручья. И разбросаю повсюду колючки. А еще я раздам земледельцам пики. И выстрою вышки на каждом удобном холме. Все, что способно защитить хотя бы одного человека, один дом или одно поле, будет применено.

Сен-Жермен слушал со все возрастающим чувством уважения к молодой китаянке. Когда та умолкла, он посмотрел на Ю А.

— Пусть я инородец, но в случае нападения монголы убьют и меня.

«Сожгут, обезглавят, забьют камнями… Все это — необратимая смерть», — подумал он уже про себя.

— Да, если только ты останешься с нами, а не сбежишь. — Глаза Ю А — плоские, твердые, как черная галька — угрюмо сверкнули.

— Куда мне бежать, капитан? — поинтересовался Сен-Жермен. — Монголы не меньше, чем ты, ненавидят всех инородцев.

— В обоих вас говорит не разум, а желчь, — сказала Чи-Ю, одарив мужчин презрительным взглядом. — Вернемся ли мы к обсуждаемой теме, или мне следует предложить вам оставить меня?

— Я полностью в вашем распоряжении, — сказал Сен-Жермен, не сводя глаз с Ю А. Ему хотелось найти пути к примирению. Но капитан примирения не искал.

— Разговор бесполезен! — выкрикнул он и бросился к выходу. — Военачальница Тьен все равно поступит по-своему, так что мне лучше пойти к своим людям и заняться муштрой.

— Прекрасно, — спокойно ответила китаянка. — Только, пожалуйста, озаботься, чтобы каждый из них был обеспечен лопатой. — Она поморщилась, когда раздвижные двери закрылись.

Сен-Жермен видел, как сгорбились плечи Чи-Ю, как под сухой кожей щек ее задвигались желваки. Через минуту она вновь заговорила.

— Довольны ли вы своим новым жилищем?

— О да, — совершенно искренне кивнул Сен-Жермен. Ему доводилось живать и в лачугах. — Комнаты поместительны, вид из окон великолепен.

— Но все-таки он не сравним с тем, что открывается из окон вашего дома в Ло-Янге? — Вопрос был задан небрежно, однако в нем угадывался подвох.

— Каждый пейзаж прелестен по-своему. — Сен-Жермен подошел к столу. — Военачальница, когда вы попросили меня вам помочь, я сказал, что приеду в Мао-Та, — и приехал. Вот вам вся правда, и другой не надо искать. Да, мое жилище в Ло-Янге удобнее здешнего и обставлено много роскошнее. В других обстоятельствах я предпочел бы жить там и жить. Однако властям перестали нравиться чужеземцы. Мое положение делалось все более шатким. Дошло до того, что от меня отвернулись друзья. — Он рассмеялся, хотя глаза его были печальны. — Я не жалею, что приехал сюда, Тьен Чи-Ю, хотя мне грустно размышлять о причинах, заставивших меня принять такое решение.

Лак на стенах маленькой комнаты давно истончился, из распахнутых окон несло холодком. Военачальница поиграла руками.

— И вы так спокойно говорите об этом?

— Да. — Сен-Жермен сел на скамью. — Чтобы не было недомолвок.

Китаянка расслабилась.

— И все же зачем это вам? — спросила она.

Он выдержал ее взгляд.

— Подозрение отравляет все, с чем только соприкасается.

— А как же Ю А? — возразила Чи-Ю. — Как быть с его подозрениями?

— Амбициозность мужчины — всегда неудобство. Главное сейчас — вы.

— Вы собираетесь вернуться в Ло-Янг?

— Нет.

Она удивленно моргнула. Потом, после паузы, медленно произнесла:

— Я верю вам, Ши Же-Мэн. Однако не могу в том поручиться за всех моих подчиненных.

Он глубоко вздохнул.

— Одно ваше слово, и я покину заставу.

Чи-Ю тонкими пальчиками потеребила край карты.

— Вам нравится Шинг? — внезапно спросила она.

— Шинг красива и неприхотлива, — сказал Сен-Жермен. — Благодарю.

— Я слышала, вы не очень-то часто ее беспокоите.

— Все дело в привычках, — парировал он.

Присланная к нему прехорошенькая служаночка, несомненно, была еще и шпионкой. Впрочем, Сен-Жермен брал ее, как и Чуань-Тинг, только во сне, так что вряд ли ей удавалось украсить свои отчеты чем-либо примечательным. Вялая близость, лишенная истинной страсти. Он вдруг припомнил Оливию, Рим, потом Ранегунду в стенах мрачного замка…

Чи-Ю озадаченно прикусила губу.

— Что с вами? — спросила она.

— Пустое. Я на мгновение словно окунулся в прошлое…

И вновь ощутил весь ужас своего одиночества. Но этого говорить он не стал.

— Прошлое всегда нас печалит, — сочувственным тоном откликнулась китаянка, склоняясь над картой. — И все же вернемся к настоящему, Ши Же-Мэн. Укажите еще раз, где следует выкопать ров, чтобы уже после ужина я могла объяснить это солдатам. Завтра, направив в долины гонцов, мы приступим к выемке грунта.

Сен-Жермен улыбнулся.

— Похвальная разворотливость. Не за горами морозы, они превратят почву в камень. Спешка вполне оправданна.

— Да, — согласилась Чи-Ю, — но мы будем копать и в морозы. Нельзя давать варварам шанс захватить нас врасплох. — Она обмакнула кисточку в тушь, готовясь внести в чертеж изменения.

— Обозначьте, где протекает ручей, — попросил Сен-Жермен. — Нужно придумать секретное устройство для водослива.

Глаза китаянки возбужденно блеснули.

— Превосходно, — пробормотала она и, откинув со лба непослушную прядку волос, погрузилась в работу.

* * *

Обращение окружного судьи By Синг-Ая ко всем гарнизонам окрестных застав, доставленное и в Мао-Та.

Праздник Фонарей в начале года Быка, четырнадцатый год шестьдесят пятого цикла. Всем командирам и бойцам-ополченцам округа Шу-Р.

Окружной магистрат не сомневается, что каждый из вас сознает, какая опасность грозит нам с приходом весны. Отрадно, что осенний недород на полях не усугубился в дальнейшем, и все же обильные снегопады, нехватка дров и морозы продолжают выхватывать из жизни людей, а там, где им это не под силу, старается голод. Разумеется, всем сейчас приходится нелегко. Однако в грядущем нас ожидают не только трудности, встающие на нашем пути ежегодно, но и смертельные схватки с ужасным и свирепым врагом.

Каждый из вас, несомненно, наслышан, какие опустошения произвели всадники Тэмучжина в соседних землях. Было бы непростительной глупостью полагать, что нас с вами эта беда обойдет стороной. Поэтому повелеваю всем окружным гарнизонам готовиться к кровопролитной войне. Горе тому, кто отнесется к этому повелению несерьезно. Каждый должен задуматься, хорошо ли он несет свою службу, чтобы незамедлительно ликвидировать все обнаруженные упущения. Тому, кто не сделает это сейчас, грозит незавидная участь стать легкой добычей врага.

Не уповайте на Кай-Фенг и Ло-Янг. Конечно, оттуда поступают депеши, что летом в наш округ прибудут высокопоставленные комиссии, чтобы определить, какую помощь нам следует оказать. Однако есть и другие районы, не менее нашего нуждающиеся в поддержке. Центр скорее поможет ближайшим землям, чем удаленной периферии.

Каждая крепость должна обеспечить себя провиантом, достаточным, чтобы выдержать двухмесячную осаду, с расчетом на то, что в ее стенах укроются жители близлежащих селений и скот. Если возможности отдельных застав не дают выполнить это условие, то их командирам следует озаботиться устройством тайных укрытий в горах. Договаривайтесь с пастухами, с лесничими, но избегайте случайностей и выбирайте в помощники только надежных людей.

Ваши кузни должны работать денно и нощно, изготавливая топоры, пики, крючья и наконечники стрел. Пригодится любое оружие. Командирам вменяю в обязанность постоянное обучение подчиненных, обращайте особенное внимание на бдительность караульных. Рассеянность одного часового может стать причиной гибели целого укрепления.

Сторожевые посты следует разместить и на подходах к заставам. Ищите способы нанести урон неприятелю посредством разнообразных ловушек. Таковыми могут стать, например, веревки, переброшенные через дорогу в узких местах, которые в нужный момент легко натянуть.

Будет нелишним вырыть вокруг полей скрытые ямы. Они, не мешая местному населению ухаживать за посевами и скотом, доставят множество неприятностей неосторожным монголам. Полезны также корыта, наполненные каменьями и установленные на крышах домов или вершинах круч. Их можно с легкостью опрокидывать на головы идущих внизу.

Что можно сделать еще, вам подскажут ваши изобретательность и смекалка. Помните, мы пребываем в смертельной опасности и можем рассчитывать лишь на себя.

Командирам застав вменяю в обязанность каждые две недели присылать мне отчеты. Но не используйте как посыльных бойцов. Отправляйте с бумагами конюхов или другую прислугу, не нанося урона боеготовности ваших подразделений.

Еще помните, что военачальников, чьи действия окружной трибунал сочтет недостаточными, ждет суровое наказание, а имена их покроет вечный позор.

Начертано рукой писца Ке по приказанию судьи By Синг-Ая, главного управляющего округа Шу-Р, и скреплено его личной печатью.

ГЛАВА 5

Когда всадник и всадница подъехали к полю, земледельцы не прервали работы. В воздухе плавали ароматы свежевзрытой земли.

Сен-Жермен указал на усадьбу:

— Дом, как видите, без ограды. А сараи с амбарами следует обнести частоколом.

— Да, — недовольно хмурясь, кивнула Чи-Ю. — Я говорила с госпожой Зи. Она заявила, что у них нет древесины. — Военачальница сжала губы. — Я прослежу, чтобы им доставили лес. И если почтенная Зи найдет новые отговорки, придется не пускать ее родичей на поля. Хотя мне и не хотелось бы идти на столь крайние меры.

— Почтенная Зи, — задумчиво повторил Сен-Жермен. — Здешние имена довольно оригинальны.

Чи-Ю фыркнула.

— Режут слух, вы хотите сказать? Что ж, я не спорю. А знаете ли вы, что земледельцы О-Ду, — она указала кивком на дорогу, ведущую к соседней долине, — говорят совершенно иначе, чем уроженцы Со-Ду?

— Вот как? — Сен-Жермен придержал своего серого, не давая ему спуститься к ручью, и с некоторой досадой признался: — Такое соседство разнообразных наречий порой приводит меня в замешательство.

Китаянка также придержала своего скакуна и, поскольку она ехала ниже, позволила тому опустить морду к воде.

— Вот-вот, а столичным зазнайкам это дает повод с пренебрежением относиться к жителям пограничных районов. — Военачальница резко поворотилась в седле. — Несколько лет назад тут побывал один умник. Чтобы под опекой отца изучить округ Шу-Р. Он торчал в Мао-Та более года, однако не дал себе труда запомнить хотя бы дюжину местных слов. Возвратившись в Ло-Янг, этот исследователь доложил властям, что западные районы страны населяют одни невежественные болваны, мало чем отличающиеся от скота.

Сен-Жермен ничего не ответил, припомнив насмешливые высказывания некоторых университетских ученых о непроходимой тупости жителей имперских окраин. Досадно, но им временами поддакивал даже Куан Сан-Же.

— Ну, понаедут сюда эти важные наблюдатели, и что с того проку? Они перероют мою отчетность, но ничего в ней не поймут. Они осмотрят заставу, но ничего не увидят, кроме старых строений из грубо вытесанных камней. Они выслушают Ю А, но непривычный выговор капитана не даст им вникнуть в смысл его слов. Затем эти люди вернутся в Ло-Янг и составят отчеты, которые наряду с сотней других подобных бумаг пойдут путешествовать по министерствам. За документы возьмутся чиновники, добавят к ним свои замечания и отправят на высший суд. В конце концов к процессу подключатся министры. Они выборочно прочтут с десяток бумаг, сделают свои выводы и доведут их до высочайшего сведения — через совет генералов или через командующего всеми войсками страны. Спустя месяц-другой пограничные гарнизоны получат приказы, предписывающие их командирам в критических ситуациях поступать так-то и так-то. — Тон Чи-Ю делался все язвительнее, а глаза с нарастающим беспокойством обшаривали долину. — К тому времени монголы придут и уйдут, не оставив здесь ничего, кроме костей и пепла.

— А вы не можете как-то объединиться с гарнизонами соседних застав? — Он видел ее отчаяние и сочувствовал ей. Даже в большей степени, чем ему бы хотелось.

— Разумеется, нет, — вымученно усмехнулась Чи-Ю. — Военачальники, превышающие свои полномочия без высочайшего на то разрешения, признаются изменниками и приговариваются к публичной казни с тысячекратным иссечением их тел. Нужно быть сумасшедшим отчаянной храбрости, чтобы решиться на что-то такое. — Она кивнула в сторону горной гряды. — На селение в двух долинах от нас напали монголы. Они порубили всех жителей и пожгли все посевы. Крепость находилась всего в двух шагах, но командир был в отъезде, и воины не двинулись с места. В конце концов монголы убили и их.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Сен-Жермен, охлопывая мускулистую шею крутившегося под ним красавца. — Генерал Ши, как я слышал, не дожидаясь высочайшего повеления, двинул своих солдат на врага, чем спас от неминуемой смерти многих и многих…

— И его предали казни, — докончила Тьен Чи-Ю. — Героизм и самоотверженность воина-патриота никак не повлияли на непреклонную позицию судей. Они никогда не берут такое в расчет, и вы знаете, что это правда.

— Что вы собираетесь делать? — прозвучал повторный вопрос.

— То же, что и делала до сих пор. Направлю половину людей на охрану селений, удвою число наблюдателей на вершинах холмов. — Китаянка заставила гнедого выбраться на дорогу. — А прямо сегодня мне нужно бы повидаться с пастухами в горах и одним расторопным лесничим. Хотите присоединиться ко мне? Или вернетесь в крепость? — Поворот головы и поза Чи-Ю выдавали в ней большую напряженность, чем требовал этот нехитрый вопрос. — Здесь все спокойно. Пока что.

Сен-Жермен улыбнулся.

— Мне будет приятно сопровождать вас, военачальница Тьен.

На лице китаянки блеснула улыбка. Она дернула повод и поскакала вперед — сначала рысью, потом перевела гнедого в галоп, откинувшись к задней луке седла, чтобы дать тому большую волю. Тропа, ведущая в горы, была узкой, и Сен-Жермену пришлось приотстать.

Холмы подернулись зеленью, повсюду пестрели цветы, конники забирались все выше и выше. Через какое-то время тропа раздалась, позволив им снова держаться рядом. Они молчали. Подъезжая к развилкам, Чи-Ю подбородком указывала, куда повернуть. За одним из таких поворотов перед ними вырос олень. Лошади дрогнули, а олень, кося влажным глазом, прыгнул в подлесок.

Чи-Ю рассмеялась.

— Добрый знак! — сказала она.

Сен-Жермен взмахом руки дал понять, что и он думает так же.

Ли через три они выехали на поляну, где дыбилось нечто подобное перевернутому гнезду огромнейшей птицы. Следы вокруг этого неимоверного скопища веток и прутьев сказали, что служит оно, по всей видимости, ночным убежищем для овец, которых сейчас поблизости не наблюдалось.

— Отары, похоже, пасутся на склонах, — пробормотала Чи-Ю. — Полагаю, нам следует их поискать.

Пустая затея, подумалось ее спутнику, но вслух он дипломатично сказал:

— Здесь множество луговин и распадков.

— Сначала обследуем водопады. Я знаю одно тихое озерцо, удобное для водопоя. Фан там частенько бывает. — Китаянка направила лошадь к загону и убедилась, что вход в него плотно завален.

— Они ушли на весь день, — заключила она.

Сен-Жермен тряхнул головой. Не стоит показывать, что ему делается не слишком комфортно возле овец или возле бегущей воды.

— Что ж, не будем тогда терять времени зря, — сказал он преувеличенно бодро.

— Да. — Чи-Ю, хорошо знакомая с местностью, уверенно послала гнедого к дальней поросли молоденьких сосен.

К полудню они отыскали троих пастухов. Чи-Ю, представив им своего спутника, коротко изложила, чего она от них хочет. Фан с братом слушали и кивали, старый Но-Ей презрительно хмыкал. Когда китаянка умолкла, он сердито пошевелил седыми бровями.

— Не подобает тебе меня поучать. Ты — женщина, и притом молодая, я же — мужчина преклонных лет. Я многое повидал в этой жизни. Это я должен решать, как правильней поступить, твое же дело — молчать и повиноваться.

Наклонившись в седле, Сен-Жермен попытался его урезонить:

— Ты ошибаешься, почтенный Но-Ей. Военачальница Тьен никого тут не поучает, она просто заботится о безопасности жителей окрестных селений. Ты отказываешься содействовать ей? — Не имея достаточной практики, он с трудом подбирал обороты местного диалекта, но тем не менее старик понял его.

— Хороша парочка — баба и инородец! По мне, уж лучше монголы. — Пастух сплюнул и вызывающе посмотрел на Чи-Ю.

Та среагировала мгновенно. Меч, вылетевший из ножен, блеснул в воздухе и плашмя обрушился на плечи строптивца.

— Повторишь такое прилюдно — не миновать тебе порки! — Китаянка выпрямилась в седле. — Данной мне властью освобождаю стоящего здесь Но-Ея от его обязательств перед крепостью Мао-Та. Объявляю официально, что и гарнизон крепости освобождается от обязанности его защищать. Если презренный Но-Ей станет искать на заставе прибежища, ему в нем будет отказано. Если он попросит охраны — для себя или для своего стада, ему будет отказано в таковой. Даже в болезни, даже изнывая от голода или жажды, пастух Но-Ей не получит помощи в Мао-Та. — Покончив с формальностями, Чи-Ю резко развернула гнедого, пристукнула каблуками и поскакала вниз по утоптанной овцами луговине.

— Кратко, но справедливо, — сухо сказал Сен-Жермен и ощутил укол жалости, хотя в глазах старика тлела непримиримая неприязнь. — Ты сам виноват, но… не робей. Все еще как-нибудь обойдется. — Он подобрал поводья и поспешил за Чи-Ю. Та мчалась во весь опор и даже не пожелала повернуть головы, когда с ней поравнялись.

— Безмозглый старый болван! — пробормотала она сквозь сжатые зубы.

Сен-Жермен смолчал, но стал постепенно переводить своего жеребца на шаг, надеясь, что китаянка сделает то же.

— Вы правы, такая скачка не доведет до добра! — Чи-Ю повторила маневр спутника. — Мне не следовало так горячиться. Старик ничего нового, собственно, не сказал. Ю А, по сути, говорит то же самое.

— Возможно, — предположил Сен-Жермен, пристально вглядываясь в извивы тропы, — вспышку в вас вызвало его равнодушие к вашим усилиям спасти Мао-Та. Что ж, он дорого за него заплатил.

— От равнодушия до предательства один шаг. — В жестком тоне военачальницы сквозила обида.

— Ну-ну, — примирительно протянул Сен-Жермен. — Старцы порой бывают упрямы. Впрочем, в военное время спускать такое нельзя. То, как круто вы с ним обошлись, заставит задуматься многих. — Ему очень хотелось как-то утешить Чи-Ю. Взять, например, и погладить по голове, словно обиженного ребенка. Он усмехнулся, подумав, что бы в этом его порыве усмотрел Руджиеро.

— Над кем это вы посмеиваетесь? Надо мной? — с вызовом спросила она.

— Над собой, Тьен Чи-Ю, — буднично отозвался он и сменил тон: — Теперь вы хотите встретиться с лесником? И с его помощниками, не так ли?

Чи-Ю взглянула на небо.

— Мы припозднились. Сомневаюсь, что их удастся найти до заката. Вернемся, пожалуй, в крепость, а завтра я пошлю на переговоры Ю А.

Сен-Жермен покачал головой. Он понял, в чем дело. Вовсе не в позднем времени, а в том, что девочка опасается повторения ситуации. Вдруг кому-то еще вздумается показывать норов? А с Ю А, как с мужчиной и земляком, у лесовиков трений не будет.

— Солнце уже садится. В горах быстро темнеет. Риск заблудиться в сумерках слишком велик.

— Вы опять правы, — благодарно откликнулась китаянка и подхлестнула коня.

И все же они проплутали с час или полтора, прежде чем выбрались на тропу, ведущую к нижней дороге.

В неглубокой каменистой лощине, устланной илистыми наносами, их нагнал тихий звук, несколько походивший на треск ветки, но с металлической хрипотцой.

Чи-Ю покосилась на спутника.

— Что это?

Сен-Жермен поднял брови.

— Водопад? Или монгольские конники? — Из осторожности он перешел на одно из наречий центральной части империи, известное и Чи-Ю.

— Не похоже на конников, — на том же наречии ответила китаянка. — Те имеют обыкновение пробираться верхними тропами, чтобы иметь лучший обзор.

Еще один звук. Сен-Жермен словно бы невзначай передвинул руку к кинжалу.

— Что будем делать?

— Попробуем ускакать?

— Слишком опасно. Тропа делает поворот. Что за ним — неизвестно. Сети, путы, завал? — Он нарочито громко зевнул и встряхнулся.

— Как думаете, сколько их тут? — Чи-Ю безупречно владела наречием старой столицы.

— Похоже, четверо, — откликнулся Сен-Жермен, прислушиваясь. — Двое слева, двое справа. Возможно, есть кто-то и впереди. — Он равнодушно ронял слова, будто вел вежливый разговор о погоде.

— Возможно, — ответила китаянка. — Когда они нападут?

— Полагаю, когда мы сблизимся. — Он наклонился к шее коня и ощупал сапог, проверяя, на месте ли нож.

— Тогда надо спутать их планы. И подобрать для схватки местечко пошире. — Охваченная нервной дрожью Чи-Ю прилагала массу усилий, чтобы ее слова звучали беспечно. — Почему бы нам не попробовать выскочить через лог на поляну? Вон ту, например. — Она шевельнула бровью. — На конях мы легко проскочим туда. А нашим пешим преследователям придется продираться за нами сквозь заросли ежевики. Ваш серый не боится колючек?

Сен-Жермен был потрясен. Китаянка не только сохраняла завидное присутствие духа, но и решалась навязать свою тактику незримым врагам.

— Ему это не понравится, но он подчинится.

— Превосходно. — На лице Чи-Ю вспыхнул румянец, военачальница выпрямилась в седле. — Далеко ли они?

— Рядом, — пробормотал Сен-Жермен. — Один чуть отстал, чтобы зайти сзади.

Чи-Ю натянула поводья.

— Ну как? Вы готовы?

— Жду вашей команды. — Сен-Жермен тоже собрал поводья в кулак и привстал в стременах. Часть ее возбуждения передалась и ему.

Кивнув, женщина вскрикнула:

— Хей!

Грязь и камни взметнулись из-под копыт гнедого. Повинуясь воле хозяйки, он прыгнул влево, перемахнул через бугор и, сокрушая кустарник, понесся к поляне. Чи-Ю, выхватив меч, испустила бессвязный воинственный клич.

Сен-Жермен двинул серого следом. Тот — широкогрудый и длинноногий — недовольно храпел, но упрямо ломился через колючки, демонстрируя выносливость и упорство, ибо в жилах его текла кровь тюркской и русской пород.

Удивленные, полные ярости вопли сопроводили этот маневр. Разозленные тем, что добыча уходит, преследователи, уже не таясь, выскочили из укрытий. Их было четверо, один с гортанными криками побежал к повороту тропы, остальные ринулись за беглецами. Двое, вскочившие на бугор первыми, махали длинными саблями военного образца, третий, чуть приотставший, потрясал древком укороченного и предназначенного для ближнего боя копья. Вооружение выдавало в них беглых солдат, сбившихся в разбойную шайку.

— Поворачивай! — закричала Чи-Ю, выбравшись на открытое место. Она уже развернула гнедого, тот приседал на задних ногах, взбивая передними воздух.

Жеребец Сен-Жермена страшно всхрапнул. Резкий рывок поводьев чуть не разорвал ему губы. Метнувшись в сторону, благородный скакун едва не упал, но сумел устоять. Холка его потемнела от пота, но дыхание не сбилось.

— Вот и отлично, — сказала Чи-Ю — Как только покажутся, атакуем.

Сен-Жермен кивнул и выхватил из притороченных к седлу ножен короткий меч, мысленно проклиная имперский закон, запрещавший инородцам носить клинки подлиннее. Ежевичные заросли отчаянно дергались. Стоны, проклятия, хруст ветвей звучали все громче — разбойники приближались.

— Ну же! — Чи-Ю замерла, не сводя с зарослей взгляда.

Что за спиной? Выяснять это было некогда, и все же Сен-Жермен оглянулся. О небо! Через поляну в их сторону бежали несколько человек.

Между тем загонщики прорвались сквозь чащу и с торжествующим криком бросились к верховым. Чи-Ю ответила воинственным воплем, вонзив каблуки в бока своего скакуна.

Сен-Жермен поднял серого на дыбы и вскинул меч, отражая атаку. Жало копья метнулось к лицу всадника, но клинок опустился, с легкостью перерубив толстое древко прямо в том месте, где его сжимали давно не мытые мосластые пальцы. Бандит завизжал.

Тем временем юркий и злобный конек Чи-Ю подмял под себя одного из подступавших к китаянке врагов и принялся копытами дробить тому ребра. Молодая воительница рассмеялась и обернулась к другому разбойнику.

Тот попытался отпрыгнуть, однако не сумел уйти от удара и взвыл от боли — меч отрубил ему руку. Новый замах, и свистящее лезвие косо вошло в шею злосчастного дезертира. Он все еще стоял на ногах, но был уже мертв.

Сен-Жермен, краем глаза видевший это, ощутил странную гордость. Военачальница Тьен на деле доказывала свое право носить меч отца. Он добил визжащего копьеносца кинжалом, но вырвать из тела клинок не успел — засадный отряд приближался.

— Вон они! — выкрикнула Чи-Ю. — Похоже, их семеро.

— Или чуть больше, — кивнул Сен-Жермен, оценивая вооружение нападавших. Его в большей степени, чем пара кавалерийских сабель, обеспокоили два шипастых шара, насаженных на длинные, словно у западных алебард, рукояти. Такие штуковины крушат кости противника, как яичную скорлупу. Обуреваемый мрачным предчувствием, он стал подбираться к ближайшему обладателю булавы.

Чи-Ю снова атаковала первой, насев на двоих мужчин, и рубила с плеча — самозабвенно, неутомимо. Один из бандитов упал, из огромной зияющей раны фонтаном хлынула кровь, второй прянул в сторону, но оступился, и острие меча рассекло ему ребра.

— Убейте ее! — завизжал разбойник постарше, очевидно главарь. — Навалитесь всем скопом!

В этот момент бандит с булавой, совсем юнец в сравнении с остальными, страшно тараща глаза, набросился на Сен-Жермена, вздымая свое оружие над головой. Сен-Жермен, пригнувшись, ушел от удара и резко выбросил ногу вверх. Удар сапога пришелся в подбородок юнца, кости треснули с отвратительным звуком. Ноги разбойника подкосились, он упал и затих.

Чья-то рука поймала узду гнедого Чи-Ю. Повиснув на ней, бандит пытался поставить конька на колени. Чи-Ю дважды ткнула мечом, угодив в лицо и в бедро нападавшего, тот осел, однако его товарищу с булавой удалось перебить заднюю ногу гнедого. Конек пронзительно вскрикнул и зашатался.

Сен-Жермен, сразив еще одного дезертира, услышал мучительный храп. Он обернулся в тот самый момент, когда булава повторно врезалась в конскую ляжку. Подоспевший главарь шайки стал стаскивать китаянку с седла. Сен-Жермен выхватил из-за голенища нож и стремительным, едва уловимым движением послал его в широкую спину.

Бандит даже не вскрикнул. Руки его дернулись, и он рухнул на землю. Тут же упал и гнедой.

Придавленная конской тушей к земле, Чи-Ю продолжала сражаться. Ее кинжал распорол чей-то живот. Увидев дымящиеся внутренности товарища, один из разбойников дрогнул и пустился бежать, остальные заколебались. Понимая, что в схватке наступил перелом, Сен-Жермен погнал к ним своего жеребца. Дезертиры бросились врассыпную. Тот, что был с булавой, приотстал, это решило его участь. Заткнув меч за пояс, Сен-Жермен ухватил бегущего поперек туловища, вскинул над головой и швырнул в надвигавшиеся деревья. Длинное тело, перевернувшись в воздухе, врезалось в сучковатый ствол, и через мгновение несчастного поглотили заросли ежевики.

Чи-Ю уже была на ногах. Она окинула подъезжавшего всадника внимательным взглядом.

— Вы ранены?

Сен-Жермен спешился, потом поднес руку ко лбу и, заметив на ней кровь, искренне удивился.

— Не знаю, — сказал он, отирая лицо рукавом. — Если меня и задели, то вскользь.

— Отлично, — кивнула Чи-Ю, потом глянула на гнедого и резким ударом меча прекратила мучения покалеченного животного. — Какая жалость, — пробормотала она, отирая клинок и вкладывая его в ножны.

— А вы не ранены? — спросил Сен-Жермен, когда затуманенный взгляд молодой женщины прояснился.

Она пожала плечами.

— Вроде бы нет. Но… как это все-таки глупо. Мы ждем монголов, а моя лучшая боевая лошадка гибнет в стычке с какой-то мразью. — Китаянка перевела взгляд на кусты, откуда все еще доносились еле слышные стоны. — Весьма впечатляющее завершение боя.

Сен-Жермен промолчал, мысленно браня себя за оплошность. Ведь у него была масса других возможностей прикончить врага. Неосторожная выходка может заставить военачальницу сделать выводы, ничего хорошего ему не сулящие. Он аккуратными щелчками сбил сор, приставший к плащу во время скачки сквозь ежевичник, затем нагнулся к телу пожилого разбойника, чтобы извлечь из него свой нож.

— Вижу, вам доводилось сражаться и прежде, — не отставала Чи-Ю.

— Верно. — Не раз доводилось, но о том незачем вспоминать. Воспоминания всегда связаны с болью.

— Это было в краях, откуда вы родом?

— Да. — Сен-Жермен спрятал нож. — Вы соблаговолите устроиться у меня за спиной? — осведомился он, выпрямляясь.

— А разве есть какой-нибудь выбор? — усмехнулась Чи-Ю и вновь нахмурилась. — Я ведь никак не думала, что на нас могут напасть, иначе взяла бы с собой охрану. Похоже, блуждая, мы сильно забрали в сторону и таким образом натолкнулись на лагерь этих бродяг.

— Возможно, не все так просто, как кажется, — спокойно сказал Сен-Жермен, подсаживая китаянку на рослого жеребца.

Две пары одинаково темных глаз встретились, раскосые озарились догадкой.

— Вы полагаете, их на нас навели? Кто? Но-Ей?

— Весьма вероятно. Если пойти дальше, можно предположить что эта шайка играла роль монгольских лазутчиков в вашем краю. — Сен-Жермен примерился и боком прыгнул в седло, перекидывая через холку серого ногу.

— Вы очень ловки и очень сильны. Много сильнее, чем кажетесь, — донеслось сзади.

Он досадливо передернул плечами, но ответил учтиво:

— Мои соплеменники всегда отличались физической силой.

Помедлив, женщина обхватила мужчину за талию, и серый пошел через дубраву. Они молчали, пока не выбрались на дорогу, ведущую к Мао-Та. Там китаянка сказала:

— В Ло-Янге, уговорив вас приехать к нам, я посчитала, что заключила неважную сделку, но мне нельзя было возвратиться ни с чем. Теперь же я думаю, что мне улыбнулась удача.

Сен-Жермен усмехнулся:

— Вы меня удивляете, военачальница Тьен.

— Я и сама себе удивляюсь, — уронила она, после чего вновь воцарилось молчание, длившееся уже до заставы.

* * *

Письмо Куана Сан-Же в Мао-Та.

Двухнедельный праздник Цветов, год Быка, четырнадцатый год шестьдесят пятого цикла. Округ Шу-Р, Мао-Та, иноземному ученому Ши Же-Мэну.

Люди всегда с удовольствием обращаются к тем, кого любят и уважают. Мне тоже хотелось бы, чтобы рукой моей сейчас двигала только дружеская приязнь, но, к сожалению, это не так.

Часы, проведенные в вашем обществе, всегда наполняли мое сердце отрадой, а потому моя миссия несказанно меня тяготит. Недобрые вести неделю назад всколыхнули наш город, и причиной тому был все тот же монгол Тэмучжин. Вернее, его реальная мощь, о которой мы мало что знали. Оказывается, враги захватили гораздо больше земель, чем наше военное министерство соглашалось признать. Если факты и впрямь таковы, империя гибнет. Я говорю вам об этом лишь для того, чтобы вы уяснили, что все случившееся ни в коей мере не вызвано ненавистью к вам лично, а связано с общим затмением разума у отдельных слоев населения нашей столицы.

Перечитываю написанное и с прискорбием отмечаю, что пытаюсь оттянуть момент прямоты, а это недостойно ни нас с вами, ни нашей дружбы. Ходить вокруг да около можно до бесконечности, надо решаться. Итак: неделю назад толпа в несколько сотен человек, состоявшая главным образом из подростков и солдат местного гарнизона, прошла через весь Ло-Янг, круша по пути все иностранное. Увы, мой друг, я вынужден вам сообщить, что ваше имущество весьма пострадало от рук этих безумцев. Они ворвались в ваш особняк и долго там бесновались. В основном уцелели лишь вещи китайского происхождения, среди них — два льва из нефрита, несколько керамических безделушек и — вот удача! — почти вся коллекция музыкальных инструментов. Я не придумал ничего лучшего, как отправить все это вам под наблюдением двух университетских работников, снабженных внушительной подорожной и сопровождаемых попутными офицерами трибунала. С ними же посылаю и кое-что из вашей домашней лаборатории. Стены ее оказались столь прочными, что погромщики не дали себе труда их ломать. Зато фонарь главного вестибюля они отделали так, что пришлось отдать его в переплавку — рабочим с улицы Слепого Певца.

Стража Ло-Янга, как ни старалась, спасти от пожара центральную часть здания не смогла, однако предотвратила дальнейшее распространение пламени. Высокие власти тут же издали указ, осуждающий варварские выходки отдельных жителей старой столицы. Меня даже заверили, что вам со временем можно надеяться на выплату компенсации за нанесенный ущерб.

Большая часть оборудования из вашей лаборатории будет храниться до вашего возвращения у меня. Вам же я посылаю четыре металлических сундука и кое-какие ящики с различными сплавами и порошкообразными веществами. Я взял на себя смелость осмотреть содержимое сундуков, чтобы удостовериться, все ли с ними в порядке, и обнаружил, что эти укладки доверху забиты землей. Поначалу я удивился, но позже вспомнил, что вы как-то мне говорили о поразительных и еще нам неведомых свойствах обычной земли, той самой, по которой мы ходим. Хотя вы более никогда не упоминали о том, у меня теперь есть основания полагать, что исследования в этой области вами продолжены. Не сочтите за труд извещать меня о ходе этих работ, ибо ваши выводы могут мне весьма пригодиться. Многие насекомые живут под землей. Мне часто кажется, что именно почва каким-то образом наделяет их особенной жизненной силой.

Друг мой, простите ли вы меня? Я возымел дерзость обратиться к вам с просьбой в тот самый момент, когда вы переживаете горечь утраты. Я пойму, если вы не ответите на это письмо, потеряв всяческое желание со мной сообщаться. Я всегда гордился честью быть вашим другом, однако в час испытаний повел себя недостойно, и мне теперь будет стыдно взглянуть вам в глаза. Ваше великодушие могло бы облегчить бремя, отягчающее мою совесть, но для того не имеется никаких оснований. Решайте же, как вам со мной поступить, Ши Же-Мэн, — я со смирением покорюсь вашей воле.

Начертано лично мной и вручено офицерам высокого трибунала, отправляющимся в округ Шу-Р

Куан Сан-Же, магистр университета Ло-Янга

ГЛАВА 6

Дым плотным облаком застилал горный кряж, в воздухе витал запах гари. Сен-Жермен стоял на обновленной стене крепости Мао-Та и смотрел в желтоватую, полускрытую серым маревом даль.

— Что-нибудь видно? — спросил стражник, дежуривший у ворот.

— Пока нет, — прозвучал ответ, и лицо наблюдателя помрачнело.

— Еще рановато, — утешил стражник. — Ю А сказал, что они могут не вернуться и к вечеру.

Если они вообще вернутся, подумалось Сен-Жермену.

— Военачальница Тьен говорила другое, — пробормотал он.

День обещал выдаться жарким, хотя в нарастающем зное не ощущалось угнетающей духоты, присущей разгару лета. Галька в свежевырытом вокруг крепости рву посверкивала под солнечными лучами.

— Когда ты пойдешь отдыхать? — поинтересовался охранник. Инородец торчал наверху с тех самых пор, как ополченцы выступили в поход, а это было еще до рассвета.

— Когда возвратится военачальница, — сказал Сен-Жермен, наблюдая за пепельной змейкой, медленно пересекавшей солнечный диск.

— Пока еще нет причин для волнений. — Стражник, будучи старым служакой, изъяснялся на вульгарном солдатском наречии, хотя в его фразах порой проскальзывали изысканные обороты.

Сен-Жермен с неохотой глянул на коренастого седовласого ветерана, глаза которого были схожи с двумя коричневыми изюминами.

— Я собирался поехать с ними, — сказал вдруг он в непонятном порыве, удивляясь себе. — Но бойцы заявили, что не хотят драться рядом со мной.

— Такое бывает, — кивнул стражник. — Не надо их строго судить. Солдаты, особенно ополченцы, порой ведут себя словно дети. Большой мир для них — темный лес. Когда я служил в регулярной армии, у нас был один татарин, сорви-голова, сквернослов, переболтать его не могли даже шлюхи Хан-Чжоу. Лазутчик из этого парня вышел отменный, в отряде его очень любили, прежде всего за удаль и добрый нрав. Но идти с ним бок о бок в бой не соглашался никто. Не удручайся из-за Ю А, хотя он и норовит ударить тебя побольнее. Ты служишь военачальнице, а не безродному выскочке, всегда помни о том. — Ветеран умолк, и подбежавший слуга почтительно вручил ему миску каши с бараниной и свининой. Охранник погрузил пальцы в еду и, спохватившись, глянул на инородца. — Не хочешь отведать?

Охваченный смешанным чувством брезгливости и благодарности, тот ответил не сразу:

— Шинг позаботится обо мне.

— Наконец-то я слышу достойные речи. Ох, эта Шинг! Какие бедра! — Старик помолчал, жадно заглатывая очередную пригоршню каши. — Будь я помоложе, мне бы, возможно, и удалось отбить ее у тебя, но сейчас…

Сен-Жермен шевельнул бровью.

— Я тоже не молод.

— Уж конечно не юноша, — усмехнулся солдат. — Но стоит взглянуть на тебя, и становится ясно: огонь, давно погасший во мне, все еще полыхает в твоей крови. — Ветеран философски вздохнул и вернулся к еде.

Сен-Жермен перевел взгляд на горы, мрачно отметив, что дыма в небе прибавилось. О том же давали знать и порывы ветра, приносившие в Мао-Та едкий запах, родственный запаху костров углежогов, в мирное время всегда сплетавшемуся с буйными ароматами переходящей в лето весны. Однако пятнавшие панораму грязные, серо-бурые клочья не могли отвлечь наблюдателя от непрошеных размышлений. Волей-неволей, но Сен-Жермен сейчас думал о Шинг. Самая изящная и привлекательная из обитательниц Мао-Та, по слухам, была дочерью одной из наложниц почившего генерала и, значит, доводилась военачальнице единокровной сестрой. Он вновь и вновь задавался вопросом, испытывает ли Чи-Ю к ней какие-то чувства, однако ответа не находил.

Дым медленно заволакивал солнце.

Шинг, напомнил себе Сен-Жермен с гневной горечью, удивительно безучастна. И всегда словно бы изнывает от скуки. Она может часами лежать рядом с ним, никак не показывая, горячат ли ее его ласки. Она закрывает глаза и уходит в себя так глубоко, что, скорее всего, даже не замечает, что с ней проделывают. Испытывает ли она хоть какое-то удовольствие, неизвестно. Шинг согласна делить с инородцем постель, но не считает нужным делить с ним свои ощущения.

Во второй половине дня ветер утих, но дым по-прежнему висел в небесах — местами оранжево-ядовитый, местами отливающий синевой вороненой стали.

Чуть позже что-то затрепетало на дальней вершине. Сен-Жермен выпрямился, прищурил глаза и двинулся вдоль ограждения недостроенной башни. В нем вновь всколыхнулась тревога. Перемещение черной фигуры на вышке было тут же замечено. Черное иноземное одеяние чужака неизменно привлекало к нему внимание окружающих, одновременно производя отталкивающее впечатление. Неприязни этой нисколько не умаляли даже китайские — с толстыми подошвами — сапоги.

— Что там? — крикнул стражник.

— Конники, — прозвучал краткий ответ.

— Сколько их? — В вопросе слышалось плохо скрытое беспокойство. В крепости оставалось всего десять бойцов. Если к ней скачут монголы, следовало организовать оборону.

— Сотня, а возможно, и больше. — Сен-Жермен сосредоточился, проклиная дымовую завесу, отбрасывавшую тень на холмы. — Не могу сосчитать.

— Как они выглядят?

— Пока — никак. — Глаза наблюдателя слезились от напряжения. — Может быть, это наши, а может быть — нет. Попробуй собрать кого сможешь.

Сен-Жермен даже не оглянулся, чтобы проверить, повиновался ли ему ветеран. Он схватился за грубо отесанную жердину, не обращая внимания на уколы заноз. Кто приближается? Что делать дальше? В мозгу его путалась мешанина из хлестких команд на дюжине языков, в основном европейских. Эх, хорошо бы сейчас протрубить в военный рожок, но такого рожка у него нет, да и вряд ли тут кто-нибудь разобрался бы в его сигналах.

Впрочем, горстка защитников Мао-Та и без команд спешила к бойницам. Рослый малый, устроившийся под башней, стал взводить тетиву арбалета.

— Каждому по такой бы штуковине, — пробормотал его напарник, устанавливая рядом колчан, полный стрел.

— Соберите всех женщин в комендатуре, — хрипло прокричал ветеран. — Детей сведите в подвал!

Безоружная челядь, бестолково кружившая по двору, кинулась исполнять приказание.

Сен-Жермен одобрительно усмехнулся, вглядываясь в дымную даль. Скачущие фигурки приблизились, но опознать их по-прежнему было нельзя. Он протер кулаками глаза, словно это могло добавить остроты его зрению.

— Двигайтесь, ну же, ну же!

Всадники перевалили через гребень ближней горы, ополченцы взялись за оружие. Минута-другая, и в голове колеблющейся цепочки сверкнула рыжинка. Это была кобылица Чи-Ю, сменившая павшего в стычке с разбойниками гнедого.

— Отбой! — донеслось с вышки.

Ополченцы подняли вверх недоверчивые глаза.

— Первой скачет военачальница Тьен. А за ней на мышастой лошадке — Ю А. Ну же, смотрите! — Сен-Жермен повелительно указал на силуэты конников.

Вываливаясь из дымной завесы, они обретали объем и уже не казались призрачным воинством. К Мао-Та приближался отряд, изможденный трудным походом.

— Да, это военачальница! — согласился боец с арбалетом, и обернулся к соседу: — Они таки возвращаются!

— Распахните ворота! — скомандовал Сен-Жермен, и ему тут же повиновались. Вот странность: никто почему-то не усомнился в его праве повелевать.

Огромный брус вынули из пазов, но Сен-Жермен продолжал оставаться на башне. Незавершенность вышки была сейчас ему на руку: она позволяла видеть весь гребень горы. Он свирепо сверлил взглядом дымную мглу, опасаясь, что из нее вот-вот выскочат монгольские конники, и успокоился, лишь заслышав, как дробный топот копыт разладился, делаясь неторопливым. Уходя от погони, коней не переводят на шаг.

Ворота раскрылись с протяжным стоном, всадники въехали в крепость. Их встретил радостный гул.

Сен-Жермен все стоял, привалившись к ненадежному ограждению обзорной площадки, глядя на суматоху, царившую во дворе.

Лица конников потемнели от копоти. Не отличалась от них и Чи-Ю. Кожаная рубаха ее была порвана, на груди не хватало нескольких защитных пластин. Кисть правой руки всадницы охватывала наспех наложенная повязка. Встречающие шумно приветствовали молодую воительницу, но взгляд ее вдруг затуманился. Она опасно накренилась и покачнулась, соскальзывая с седла.

Седой стражник, стоявший рядом, оцепенел, потом протянул к Чи-Ю руки, но их разметала черная молния, слетевшая с головокружительной высоты. Рыжая кобылица дернулась и заржала. Сен-Жермен подхватил ослабевшую китаянку и помог ей устоять на ногах.

Ополченцы попятились, осеняя себя жестами, отгоняющими злых духов. Ю А выругался и отвернулся.

Чи-Ю постепенно приходила в себя.

— Вот еще глупости, — пробормотала она. — Думаю, я просто-напросто засиделась в седле. — Военачальница обвела окружающих испытующим взглядом, потом посмотрела на Сен-Жермена.

— Ши Же-Мэн? — Голос ее сделался озадаченным. — Вы ведь находились на башне. Как вы успели так быстро спуститься?

— Он спрыгнул с нее, — пояснил старик-ветеран, казалось гордясь поразительной ловкостью инородца.

— Незамысловатый акробатический трюк, — быстро сказал Сен-Жермен, пожимая плечами. — Итальянская школа. — Он надеялся, что иностранное слово все объяснит.

— Впечатляющий трюк, — сказала Чи-Ю, подавая ему здоровую руку. — Я умираю от голода, поддержите меня. Эй, кто-нибудь, приготовьте мне ванну и затопите баню для остальных. Девятерым нужен уход. Двое уже не вернутся. — Последние слова прозвучали совсем тихо. Глаза китаянки блеснули, она отвернулась.

— Прискорбная весть, и все же потери ничтожны. Примите мои поздравления: вы совершили удачную вылазку, — участливо произнес Сен-Жермен.

— Нас поддержали люди из крепости Шуи-Ло, — раздуваясь от важности, заявил Ю А. Женщины Мао-Та одарили его восхищенными взглядами.

— Их было более сотни, — подтвердила Чи-Ю. — Они ударили с фланга — вооруженные до зубов и на отборнейших лошадях. Тан Манг-Фа после сказал, что его дядюшка обращался с ходатайством к самому императору. Надо думать, успешно, ибо почти половина бойцов Шуи-Ло дрались под имперской эмблемой. — Молодая воительница не удержалась от вздоха.

— Надо дружить с Манг-Фа. Он может сделать так, что носящий золотое и желтое рассмотрит твое прошение, — усмехнулся Ю А и покосился на окружающих.

Но одобрительных восклицаний он не дождался. Наступившую тишину прорезал мучительный вопль. Один из бойцов, слезая с седла, наступил на перебитую ногу, ошибочно полагая, что та всего лишь задета. Побелев от боли, раненый повалился на землю, его бросились поднимать.

— О Тане Манг-Фа на время придется забыть, — решительно сказала Чи-Ю. — Куда подевался врач? Найдите его, пусть займется ранеными. Позже я загляну в лазарет. А заодно покажу ему свою руку.

Несколько человек побежали исполнять приказание, остальные топтались на месте.

Сен-Жермен спокойно сказал:

— Вашей рукой мог бы заняться и я. Если позволите. Я понимаю в ранениях.

— Вы? — изумилась Чи-Ю. — Ну да, разумеется, вы ведь алхимик. — Резким движением военачальница сорвала повязку с руки. — Я неумело оборонялась, — сконфуженно пробормотала она, — но все, как видите, обошлось. Правда, ободраны все костяшки.

Засохшая кровь позволяла увидеть не многое, но Сен-Жермен с облегчением понял, что кисть осталась цела.

— Когда все это отмокнет, приходите ко мне. Я промою вам раны обеззараживающим составом, а потом присыплю их снимающим воспаление порошком.

— Хорошо, — кивнула Чи-Ю и повернулась к бойцам: — После ужина соберитесь в большом зале казармы. Я хочу предостеречь вас от ошибок, которые чуть было не погубили наших соседей. — Лицо китаянки сделалось жестким. — Я также хочу иметь полный отчет обо всех полученных вами ранениях. Независимо от степени их тяжести. Я накажу каждого, кто вздумает свои раны скрывать. В подобном поведении нет ничего героического, ибо оно мешает мне правильно оценить нашу реальную боеспособность. — Она взглянула на рабочих конюшни. — Все сказанное относится и к лошадям. Будьте предельно честны в оценке их состояния, потому что жизнь всадника во многом зависит от надежности его скакуна. — Старший конюх почтительно поклонился. — Прекрасно. — Чи-Ю взглянула на Сен-Жермена. — Через какое-то время я вас навещу.

— Я буду ждать, — отозвался он с нескрываемым восхищением.

— А если ваш порошок и вправду хорош, прикиньте, нельзя ли уделить какую-то его часть лазарету. — Военачальница повернулась и большими шагами пересекла двор, направляясь к комендатуре, где ее уже ожидали служанки с банными принадлежностями в руках.

Сен-Жермен, в свою очередь, выбрался из толпы и пошел к своему обиталищу — продолговатому бревенчатому бараку, главной опорой которому служила крепостная стена. Формы этой возведенной наспех постройки плохо вязались с архитектурой древнего укрепления, но основательности ей было не занимать. Скрипнула массивная дверь, на пороге возник Руджиеро и тут же попятился, пропуская хозяина внутрь.

— Отряд вернулся, — сообщил Сен-Жермен на латыни. — Учитывая обстановку, можно сказать, что рейд был удачным. — Он пересек комнату и подошел к сундуку. Щелкнул замок. — Вот, возьми. — Сен-Жермен протянул слуге два стеклянных флакона с содержимым зеленоватого цвета. — Отнесешь эти посудины в лазарет. Скажешь врачу, что в них присыпка, заживляющая открытые раны. Но ради всех забытых богов не говори ему, что основой лекарства является хлебная плесень. Китайцы брезгливы.

Руджиеро кивнул. Он выглядел довольно комично в короткой синей стеганой куртке, накинутой на коричневый длиннополый балахон.

— Когда нам, по вашему мнению, следует ожидать прихода монголов?

— Трудно сказать, — пробормотал Сен-Жермен, продолжая копаться в укладке. — Полагаю, месяц-другой у нас еще есть. Мне кажется, прежде они попытаются захватить Лань-Чжоу, а уж потом возьмутся за ликвидацию крошечных укреплений. Надо ведь дать земледельцам время вырастить и собрать урожай. Чтобы кочевникам было чем поживиться. Прихвати-ка и это, — добавил он, передавая помощнику рулон полотняных бинтов. — Сомневаюсь, что у них достаточно перевязочных материалов.

— А у нас их достаточно? — спросил Руджиеро угрюмо.

— Думаю, да. По крайней мере, хватит на несколько стычек. Что же касается основного сражения… — Сен-Жермен помрачнел. — Помнишь битву в Фессалии? Мы разорвали белье на бинты. А зачем? Раненых перебили. — Взгляд темных глаз полыхнул гневным огнем. — Никлос — безумец — решился пойти против гуннов. Это был опрометчивый шаг.

— Вы порицаете храбреца за отвагу? — вскричал Руджиеро. — Вы? Я не верю своим ушам!

Сен-Жермен холодно усмехнулся.

— Не за отвагу. За безрассудство. И за мучения тех, кто с ним шел. Кажется, все демоны мироздания в тот день пресытились человеческой кровью! — Он провел рукой по лицу и другим тоном сказал: — Пустое, дружище. Я, видимо, просто устал. — Крышка сундука опустилась. — Нас должна посетить военачальница Тьен. У нее разбита рука, я обещал что-нибудь с этим сделать.

Руджиеро с минуту молчал.

— Военачальница Тьен — храбрая женщина, — сказал он наконец.

Гладкий, словно выточенный из куска алебастра лоб человека в черном пересекла тоненькая морщинка.

— Знаю, дружище. Знаю. И потому боюсь за нее.

Слуга, ничего не ответив, выскользнул в дверь.

Когда в ту же дверь постучалась Чи-Ю, на лице Сен-Жермена не осталось и тени недавней угрюмости. Он приветствовал гостью в франкской манере, привстав на одно колено.

Опешив, та допустила бестактность.

— Благодарю, но… немедленно поднимитесь. С чего это вы так разрядились?

Грубость, хотя и намеренная, мгновенно разрушила очарование минуты. Сен-Жермен был задет. А и впрямь, с чего это вдруг он надел свой лучший византийский наряд — с серебряной оторочкой и широким воротом, усыпанным мелкими бриллиантами? И зачем обрызгал волосы душистой водой?

— Пройдемте в гостиную, — хмуро сказал он, вставая.

Соседняя комната была небольшой, но прекрасно обставленной. Особенно изысканно в ней смотрелись два низких персидских дивана. К одному из них Сен-Жермен и подвел Тьен Чи-Ю. Усадив гостью, он прошел к резному высокому шкафчику на изогнутых ножках и принялся доставать из него медикаменты.

— Я вижу, у вас тонкий вкус, — виновато сказала Чи-Ю, пытаясь загладить свою оплошность. — Тут столько изящных вещей.

— Путешествуя, волей-неволей обрастаешь каким-то скарбом, — холодно произнес Сен-Жермен. Он снова встал на одно колено, но на сей раз не из галантных соображений. — Теперь покажите мне руку.

Китаянка, помешкав, повиновалась.

— Кисть почти не сгибается, — пожаловалась она.

— Неудивительно. — Сен-Жермен принялся изучать повреждения. Кожа местами содрана, связки вздулись, суставы опухли, однако все кости, кажется, целы, а отеки… отеки сойдут. — Как это вышло?

Чи-Ю заносчиво вздернула подбородок, и тут же потупилась, заглянув в колодцы его немигающих глаз.

— В общем-то, по-дурацки. Отец, будь он жив, надрал бы мне уши. Я пыталась отбить удар рукоятью меча.

— Рукоятью? — искренне удивился он. — Тогда считайте, что вам повезло. Удар посильнее лишил бы вас пальцев.

— Я же сказала, что сплоховала. — Чи-Ю обиделась и была готова напасть.

Не обращая внимания на амбиции гостьи, Сен-Жермен бережно положил ее руку на столик, затем взял кусок чистого полотна и стал его смачивать какой-то остро пахнущей жидкостью.

— Возможно, вы ощутите слабое жжение, но оно скоро пройдет. — Он умело и быстро обернул опухшую кисть влажной тканью.

— Действительно, жжет, — призналась Чи-Ю, глаза ее увлажнились. — Что это?

— Эссенция, — ответ был уклончив, — известная с давних пор, но не всем. Она убивает заразу. — Тряпку, почти высохшую, сдвинули в сторону, в поле зрения пациентки возникла зеленоватая банка. — А это присыпка.

— Гарнизонный врач сообщил мне о вашем щедром подарке. От души вас благодарю. — Губы Чи-Ю сомкнулись, зубы скрипнули, лицо побледнело.

— Не тревожьтесь, теперь больно не будет, — пробормотал Сен-Жермен. Он густо посыпал ранки целительным порошком, затем занялся перевязкой и встал лишь тогда, когда кисть китаянки покрыл аккуратный кокон, сияющий белизной.

— Вот все. Через день загляните ко мне еще раз.

— Ши Же-Мэн, — неожиданно сказала Чи-Ю, здоровой рукой прикоснувшись к складкам его одеяния, — не уходите, нам нужно поговорить.

Взгляд темных бездонных глаз был по-прежнему непроницаем.

— Хорошо. — Сен-Жермен обошел столик и сел на свободный диван.

Ну вот, он согласился, но, небо… она совершенно не знала, с чего ей начать.

— Мне бы хотелось, чтобы вы знали… — Чи-Ю закусила губу и заговорила совсем не о том, что тревожило в последние дни ее душу. — Это не я принимала решение не брать вас в поход. Мои подчиненные… они с недоверием относятся к инородцам. Считают, что те навлекают беду. Я не смогла убедить их в обратном. По крайней мере, сегодня мне это не удалось. Однако я абсолютно уверена, что…

— Чи-Ю, — мягко перебил он ее. — Я знаю, как ко мне относятся ваши люди. Я вовсе не виню в этом их, а тем более вас. Каждый волен иметь свои… убеждения, и, даже если они вздорны, их следует уважать. Я также должен объяснить вам, что меня вовсе не манят опасные приключения. Слишком много их выпало на мою долю в прошлом, и слишком многие из тех, кого я знал и любил… мертвы. — Последнее было сказано с явным усилием, ему не хотелось как откровенничать, так и лгать.

— Но прежде ведь вам доводилось сражаться?

— И множество раз. — Он уронил голову, погружаясь в бездну веков, мысленно возвращаясь к своим безрассудным попыткам защитить обреченное, гибнущее отечество, к халдейским работорговцам, выжигающим на его теле клеймо, ставшее теперь пятнышком сморщенной кожи, к боевым колесницам Сезостриса, к ассирийцам, месопотамцам, мидийцам…

— Ши Же-Мэн! — изумленно выдохнула Чи-Ю.

— Да? — Сен-Жермен потряс головой и обнаружил, что сидит, подавшись вперед, и что пальцы его правой руки крепко сжимают узкую и прохладную ладонь молодой китаянки.

— Должно быть, вам что-то привиделось, — сказала Чи-Ю, — и это, конечно, многое извиняет, однако смею напомнить, что кое-кто в этой комнате ведет себя непозволительно дерзко! — Отповедь прозвучала неубедительно, ибо не подкреплялась попытками выдернуть плененную руку.

Сен-Жермен промолчал, но хватку ослабил. Теперь ладонь китаянки свободно лежала в его руке. Узкие пальчики шевельнулись.

— Не знаю, как это бывает у чужеземцев… Возможно, по вашим нормам вы действуете совершенно естественно, но все-таки попрошу вас отнестись уважительно к обычаям нашей земли.

— Вы и представить не можете, какая пропасть нас разделяет, — ответил он, поднимаясь. — Порыв мой, поверьте, обескураживает и меня. И все же я его не стыжусь, хотя тем самым и ставлю вас в неловкое положение.

— Я не испытываю неловкости, — спокойно произнесла китаянка. — И готова простить вас, руководствуясь чувством признательности…

— Признательности? — негодующе вскинулся он.

— …И любопытства. Существует многое, что мне должно обдумать, прежде чем мы вновь затеем такой разговор. — Чи-Ю встала с диванчика, взгляд ее был откровенно оценивающим. — Донесения Шинг озадачивают меня. Разумеется, вы позволите находящейся здесь особе потратить какое-то время на то, чтобы разобраться в своих ощущениях?

Сен-Жермен кивнул. Он не счел возможным напомнить гордячке, что «какого-то времени» у них почти нет, и ответил с китайской цветистостью.

— Смиренный слуга военачальницы Тьен с восторгом примет все, что она соизволит ему даровать, даже если это будет дорожная пыль.

Чи-Ю, выходя из комнаты, весело рассмеялась.

* * *

Письмо Мея Са-Фонга к Наю Юнг-Я.

Праздник Теплых Сумерек, год Быка, четырнадцатый год шестьдесят пятого цикла, одна тысяча двести семнадцатый год от рождения Господа, Наю Юнг-Я, пастырю христианской общины в Лань-Чжоу.

Примите наши приветы и благословения!

Мы благополучно добрались до Кай-Фенга, но тамошняя братия встретила нас нелюбезно. Нам пояснили, что изнуренные мыслями о монгольском нашествии местные христиане не имеют возможности уделять свое время кому-то еще. Мы с Чанг-Ла удручились, а сестра моя возмутилась и во всеуслышание назвала тех, кто с нами беседовал, предателями Господних заветов. Я попытался одернуть Су-Mo, однако не очень настойчиво, ибо разделял ее чувства, в чем иногда корю себя, но без особенных угрызений.

Одно верно: монголы и впрямь хозяйничают на севере, не давая покоя примыкающим к захваченной территории округам. Поговаривают, что варваров можно было бы утихомирить, но нерешительность наших властей граничит с безумием. Впрочем, кто я такой, чтобы их осуждать?

Завтра утром мы покидаем Кай-Фенг, направляясь в Хан-Чжоу. Нас уверили, что там можно сесть на торговый корабль, отходящий в Тьен-Ду. Питаемся мы пока все еще тем, что прихватили с собой, расходуя провиант с большой осторожностью, ибо уже не надеемся на помощь местной общины, которая, впрочем, не очень-то нам и нужна.

Вскоре ждите еще одной вести от нас. Мы сообщим название корабля, а также перечислим названия всех попутных портов, чтобы вы знали, по крайней мере, откуда пойдут новые письма. Правда, паузы между ними будут делаться все продолжительнее, но обстоятельством этим не стоит смущаться. Такие задержки послужат вам знаком, что путешествие наше проходит успешно и мы забираемся все дальше и дальше.

Во имя Господа просим вас поминать нас в своих молитвах.

Написано мной со смирением и упованием на успешное завершение странствия.

Всегда ваш слуга Мей Са-Фонг

ГЛАВА 7

Когда центральный город округа Шу-Р разграбили и сожгли, окружной трибунал разместился в городишке Бей-Во, выглядевшем совсем захолустьем. С тех пор минуло два года, но время не принесло каких-либо улучшений. Высокий суд по-прежнему ютился в домишках, мало чем отличавшихся от соседних лачуг, однако главный судья округа был, как и всегда, одет столь тщательно, будто его удостоили приглашения на имперский прием. Он сидел за простым канцелярским столом, пристально глядя на командиров окружных ополчений. В свою очередь пятеро мужчин и одна женщина молча разглядывали его.

— Судья By Синг-Ай, — сказал наконец самый старший из группы, — ты пригласил нас сюда. Может быть, скажешь нам, в чем, собственно, дело? — Военачальнику было за сорок. Седина и морщины позволяли ему задать этот вопрос.

By Синг-Ай хмуро осмотрел свои руки, выложенные на середину стола. Выражение лица его сделалось таким мрачным, что приглашенные невольно поджались.

— Вчера к нам пришли сообщения из обеих столиц. Власти решили, что удаленным районам военная помощь оказываться не будет, ибо задача армии — отобрать у монголов Пекин. — Стыдясь своих слов, чиновник прикрыл глаза.

— Освободить Пекин? — покачал головой Тан Манг-Фа. — Это невероятно! — Командиру крепости Шуи-Ло не исполнилось и тридцати, однако наличие высокопоставленных родичей добавляло ему веса в глазах товарищей и позволяло высказываться раньше других.

— Это просто безумие! — вскричал Шао Чинг-По, хватаясь за рукоять меча. — Прежде чем отвоевывать то, что утрачено, следует хорошо защитить то, что у нас еще есть! Что по этому поводу говорит военное министерство?

— Оно согласно с высочайшими повелениями, — пробормотал By Синг-Ай.

— Согласно?! — возопил Тан Манг-Фа, теряя лицо. — Кто позволил такому случиться? Я только-только всеми правдами и неправдами вытребовал себе пятьдесят имперских солдат…

— Их придется отправить обратно. — Голос судьи был ровен и сух. — Всем регулярным имперским силам предписано объединиться для штурма северо-западного оплота монголов.

Тан Манг-Фа замолчал. В комнате воцарилась мертвая тишина.

— Они решили, что мы для них не представляем особенной ценности, — тихо сказал Шао Чинг-По и обернулся к седому военачальнику.

— Канг, скажи что-нибудь! Или я сейчас лопну от злости!

Старый воин угрюмо кивнул.

— Ты прав, нас бросают. Причем в ужаснейшем положении. — Он вызывающе заложил большие пальцы за пояс, — By, ты многое знаешь. Ответь, кто это все допустил?

Судья By Синг-Ай приложил ладони к глазам.

— После того как пал Шу-Р, — заговорил он после длительной паузы, — я почему-то уверился, что эта беда заставит центр прислать к нам военную помощь, и стал ее ждать, доверив защиту интересов нашего округа двум посланным в Ло-Янг офицерам — людям расторопным, смышленым, но — увы! — не имеющим веса. Я понадеялся, что отчет, составленный мной, произведет впечатление на чиновников, и потому ничего более не предпринял. Хотя, наверное, мог. Мне следовало самому поехать в Ло-Янг. Я сознаю это, я упрекаю себя, но, к сожалению, время упущено и его не воротишь.

Хуа Дьо-Танг, дотоле молчавший, вскипел:

— Значит, всему виной твоя тупость?

— Как ты смеешь?! — угрожающе крикнул судья, но тут же взял себя в руки. Более того, он встал со своего места и, низко поклонившись всем командирам, сказал: — Ничтожная здесь присутствующая особа считает своим долгом поставить достойных военачальников в известность, что она не сумела распорядиться своими возможностями в той мере, какая могла бы принести им пользу.

Подобное самоуничижение со стороны высокого должностного лица вызвало у присутствующих ропот протеста. Ответом, казалось, остался доволен только Хуа.

— Ладно, — пробурчал Су Сон-Тай, пятый, державшийся чуть в стороне, командир. — Есть ли у вас на примете хоть кто-нибудь, к чьей помощи мы могли бы прибегнуть?

— Нет, — безнадежным тоном ответил судья. Его глаза застыли, как камни, а лицо обрело цвет проса. — Как только мне стало понятно, к чему все идет, я попытался связаться с некоторыми могущественными персонами, но, зная, что император уже все решил, никто не осмелился обеспокоить его нашей нуждой.

Хуа Дьо-Танг, крякнув, сложил на груди могучие руки.

— Кто тут из нас имеет ходы к Трону Дракона? Тан, что молчишь?

Тан Манг-Фа смущенно потупился.

— Я, конечно, могу обратиться к своим родственникам, но не знаю, что из этого выйдет. Убедить императора переменить свое мнение не так-то легко. — Он вскинул голову и раздраженно взглянул на Хуа. — Хочу также еще раз обратить внимание всех, что Шуи-Ло — наша самая восточная крепость. А потому, если солдат к нам все же пришлют, я буду настаивать, чтобы их отдали мне, ибо монголы придут, безусловно, с востока.

Шао Чинг-По протестующе фыркнул.

— Монголы спалили отнюдь не твою долину, а одну из моих. Из этого ясно, что они рвутся к перевалу Ци-Гай, где стоим я и военачальница Тьен. — Он широко улыбнулся Чи-Ю. — Твои бойцы подоспели вовремя, иначе мы бы пропали.

Глаза Чи-Ю благодарно блеснули, и все же она сочла нужным кое-что пояснить.

— Их жалких усилий было бы недостаточно, если бы Тан Манг-Фа не ввел в бой своих и имперских солдат.

Похоже, Шао недолюбливал Тана, ибо никак не отреагировал на эти слова.

— Ты обеспечила погорельцам охрану, ты организовала вывод скота. Ты в итоге спасла и людей, и живность. Такое не забывается. Это настоящая помощь.

Семейство Шао, как и семейство Тьен, уже более четырех столетий принадлежало к военной элите империи, а фамилия Тан стала известной лишь полтора века назад, и с этим фактом командир укрепления Шуи-Ло не мог ничего поделать. Красный от возмущения, он не решился перечить Шао и потому нарочито участливо обратился к Чи-Ю:

— Твой отец поступил ужасно, превратив дочь в солдата. Что поделаешь, древние семьи цепляются за свои привилегии, не сообразуясь ни с чем. Кажется, генералу Тьену вовсе не было дела до того, что ни один достойный человек не женится на тебе и что ты сделаешься посмешищем для обеих столиц.

Тан так и не понял, как сильно он рисковал. Невероятным усилием подавив желание выхватить меч, Чи-Ю смерила своего оскорбителя презрительным взглядом.

— Генерал Тьен прежде всего заботился не о благополучии дочери, а о безопасности той земли, которую ревностно охраняли семнадцать колен его предков. Сколько колен, мальчик, насчитывает твой славный род? И скоро ли тебе сыщут родовитую невесту в столице?

Тан побледнел, Шао с Хуа одобрительно заулыбались, Канг Же и Су сердито нахмурились: намеки Чи-Ю на безродность обидчика косвенно задевали и их.

— Военачальники, — несколько запоздало заметил судья, — будьте учтивы друг с другом. Потеряв поддержку империи, мы можем погибнуть, если не сыщем к спасению каких-то иных путей.

— Каких же? — с вызовом бросил Су.

Чиновник смолчал, хотя начинал уставать от дерзкого поведения командиров. Переплетенные пальцы рук его побелели.

— Я, например, наняла на службу алхимика, — сказала Чи-Ю и, выждав, когда стихнут смешки, продолжила: — Он инородец, у него свежий взгляд, его ум не отягощен бременем наших традиций. Теперь укрепление Мао-Та окружено рвом, выстланным камнем. Мы, где возможно, вбили в землю острые колья, вырыли возле полей скрытые ямы, мы соорудили запруду с секретным затвором и теперь можем в любую минуту заполнить наш ров водой. Инородец понимает в металлах, он изготавливает особые гвозди, которые, как ни брось их, встают остриями вверх, он вместе с оружейниками пробует увеличить предел дальнобойности наших арбалетов и луков. Все это, может быть, мелочи, но все-таки лучше, чем ничего.

— Превосходно, — спокойно заметил Шао. — Кое-кому из нас неплохо бы у тебя поучиться.

Тан, поймав его взгляд, рассерженно заворчал.

— А земледельцы? А скот? — вскричал Хуа Дьо-Танг. — Под моей опекой девятнадцать хозяйств. Случись что, наша крепость всех беженцев не вместит; и потом, селяне не захотят рыть ямы. Туда будут падать козы и свиньи. Как в этом случае быть? Нет, Тьен, я вовсе не против твоих начинаний, но ты пойми и меня. Твоя застава лепится к горному склону, не так ли? Моя стоит прямо у озера. Твои задумки достойны всяческой похвалы, но как я могу применить их?

Чи-Ю мысленно улыбнулась. Возмущение великана было притворным. Вовлекая ее в разговор, Хуа надеялся выведать у нее еще что-нибудь полезное для себя и своих подопечных.

— Ты говоришь, твоя крепость стоит у воды? В таком случае нетрудно вообще превратить ее в остров. И перекинуть через каналы поднимающиеся мосты, устройство я нарисую. Еще я могу попросить инородца уделить тебе часть твердых сплавов. Возможно, твой оружейник со временем сумеет их изготавливать сам.

— Любое разумное предложение принимается, — улыбнулся Хуа. — Правда, лишь теми, кто к этому расположен, — добавил он, покосившись на Су, о чем-то вполголоса толковавшего с Таном.

Тот принял вызов мгновенно.

— Мои уши устали вас слушать. Эй, Канг, а ты-то на чьей стороне? Неужто и ты околдован баснями этой болтливой девицы?

В воздухе явно запахло расколом. Обеспокоенная Чи-Ю оглядела мужчин. Канг прост, прямодушен, Шао умен, но упрям, Хуа себе на уме, Тан и Су амбициозны и откровенно враждебны. Она не смотрела на By Синг-Ая. С ним было все ясно и так. Судья погружен в бездны отчаяния, от него уже нет проку. «Нас всего шестеро, — подумалось ей, — а у Тэмучжина тысячи командиров».

— Мы не имеем права на ссоры, — заявила она. — Поодиночке нас с легкостью перебьют.

— Впечатляющий вывод, — с издевкой заметил Су и поглядел на Тана.

— Тихо, — прикрикнул вдруг на него Канг Же. Лицо старого воина помрачнело. — Я потрясен, — пробормотал он сердито. — Насмехаться над дельными предложениями могут только глупцы. — Канг раздраженно потеребил косичку своей бородки. — Покуда я обладаю правом ношения шлема, я буду требовать уважения к себе и к своим сединам. И к мнениям окружающих, высказываемым на военном совете! Мне сорок три, но я еще жив. И все еще могу задать взбучку капризным молокососам.

Су скрипнул зубами и вкрадчиво осведомился:

— Понял ли я тебя правильно, Канг? Уж не меня ли ты хочешь отшлепать?

— Не будь идиотом, — примирительно произнес Шао. — Ты ведь знаешь, что Канг прав. Он самый старший из нас. Он может нас поучать, а нам надлежит его слушать. Во всем должен быть хоть какой-то порядок.

— Вот-вот, порядок, — раздался вдруг повелительный голос. — И я намерен незамедлительно его навести!

Присутствующие встрепенулись и замерли, завороженно наблюдая, как судья By Синг-Ай встает со своего места и, направляясь к ним, обходит рабочий стол.

— Ошибки, мной совершенные, уже не исправить, однако я вовсе не собираюсь усугублять их дальнейшим бездействием. Я все еще управляю округом Шу-Р.

Чиновник упрятал кисти рук в широкие рукава форменной мантии и застыл в выжидательной позе.

— Что требуется от нас? — Хуа Дьо-Танг склонил голову, признавая власть By над собой.

Тан Манг-Фа усмехнулся:

— Ты что, и впрямь решил подчиниться этому дуралею, Хуа? Человеку, и пальцем не шевельнувшему, чтобы уберечь наш край от позора? Чем же он тебя подкупил? Скажи, не молчи.

— Он судья, — веско бросил Хуа. — Он стоит выше нас. Мы не вправе обсуждать его действия или приказы. У нас есть лишь право погибнуть за землю, которую нам надлежит защищать.

Тан свирепо ощерился.

— Что ты мелешь, ханжа? Погибай, если хочешь, но учти, что Ло-Янгу с Кай-Фенгом в высшей степени на нас всех наплевать!

Молодой военачальник выдержал паузу, ожидая, не пожелает ли кто из собравшихся ему возразить, потом, поскольку желающих не нашлось, повернулся к судье.

— Эй, By! Знай, что солдат я в центр не верну. Если им они так нужны, пусть приходят и забирают их сами. Я не стану ослаблять наши силы, потакая желаниям столичных чинуш.

Чи-Ю, хорошо помнившая о своих стычках со столичными бюрократами, сочувственно взмахнула рукой.

— Я понимаю тебя, Тан, и согласна с тобой. Вряд ли полсотни солдат что-то значат для штурма Пекина, нам же они — большое подспорье. На журавля в небе сеть не накинешь, но синицу в руках следует удержать.

— Тех, кто отказывается повиноваться императорской воле, предают мучительной казни, — проворчал Су. — Я не хочу, чтобы меня рассекли на сотни кусков. Магистрат получил приказ.

— Получил ли? — Чи-Ю взглянула на By Синг-Ая. — Возможно, никакого приказа и не было? Возможно, он затерялся в пути?

By виновато вздохнул.

— Нарочные уже ускакали с распиской, на которой указана дата получения документов и к которой приложена окружная печать. — Судья встряхнул головой. — У меня нет формальных резонов приостановить действие этого распоряжения. Если бы они существовали, я бы незамедлительно их применил.

Шао, поджав губы, уставился на свои сапоги.

— Думаю, перед центром можно будет как-нибудь оправдаться. Потом, когда в том возникнет нужда. Почему, например, не сказать, что мы не решились отпустить имперских солдат на верную смерть? На дорогах тревожно, повсюду засады. Монголы хитры, многочисленны и безжалостны. Что, — добавил он, усмехнувшись, — соответствует истине. Нам даже и лгать не придется. Мы не отпустим солдат в интересах империи. Чтобы не нанести государству урон.

— Центр не поверит в это, — заявил Су. — Там много не рассуждают. Хотите вы этого или нет, но они вас казнят. — Он говорил очень громко и даже отступил от группы товарищей, как бы показывая судье, что ему с ними не по пути.

— Время для этих волнений наступит лишь после того, как мы сдержим монголов, — высказал свое мнение Канг. — Если мы устоим против них, то уж как-нибудь урезоним и вонючих ло-янгских чинуш.

By Синг-Ай задохнулся, услышав столь оскорбительные для власти слова, но одергивать старого командира не стал, ибо мысленно был с ним согласен. Он сделал шаг вперед и сказал:

— Нам и впрямь угрожает опасность куда большая, чем императорский гнев. Мы должны думать и действовать, опираясь лишь на себя и заботясь лишь о безопасности нашего края. — Судья вдруг осознал, что сказанное является недвусмысленным подстрекательством к бунту, за которое не только его, но и каждого из присутствующих теперь надлежало казнить, однако переиграть ничего уже было нельзя, и эта мысль, как ни странно, принесла ему облегчение. — Имперские солдаты останутся здесь, ведь мы не хотим, чтобы их захватили враги. Надеюсь, это понятно. Округ Шу-Р от столиц весьма удален, министерские дознаватели сюда доберутся не сразу. Если вообще доберутся, хотя я бы хотел, чтобы это все же случилось, ведь тогда мы могли бы рассчитывать на какую-то помощь. Однако вот уже год, как никто из больших чиновников к нам не заглядывает, а это, может быть, означает, что они тут не появятся никогда.

— Значит, мы можем состряпать для них какой угодно отчет, — рассмеялся Канг Же. — Он будет храниться в архиве до тех пор, пока Бей-Во не сожгут.

Чи-Ю прикрыла глаза. Ох уж эти мужчины! Они готовы на все — ругаться, важничать, зубоскалить, — лишь бы не говорить о деле. «Мы плывем по течению, — подумалось ей, — и никто не подскажет, где нужно причалить. Никто». С привкусом горечи она осознала, что ей и самой не слишком-то хочется что-нибудь предлагать, и, ужасаясь своим словам, совершенно неожиданно для себя заявила:

— Нам нужна служба быстрого обмена посланиями между нашими крепостями. Чтобы в случае вражеского наскока успеть о нем сообщить, пока атакованную заставу не отрезали от внешнего мира. Возможно, следует сколотить особую группу посыльных, регулярно передвигающихся от укрепления к укреплению по установленному маршруту. Тогда задержка кого-то из них будет поводом для всеобщей тревоги. Мне кажется, в этом есть смысл.

Лица мужчин удивленно вытянулись. Шао, озадаченно покрутив головой, открыл было рот, но Су был быстрее.

— Ах-ах! Значит, нам, чтобы спастись от монголов, нужна всего-то группа посыльных, которым надо дать лошадей, которых надо поить-кормить и которые приносят пользу только тогда, когда пропадают! Ты, часом, не спятила, Тьен?

— Обожди, — прервал его жестом Хуа. — Что эти люди будут возить? Какого рода послания?

— Любого! — Чи-Ю мысленно выбранила себя за несдержанность, но отступать уже было нельзя. — Каждый день не похож на другой, в нашей жизни случается всякое. Кто-то, допустим, может заметить в лесу подозрительного вида бродяг и захочет предупредить об этом соседа. Или кому-то придет в голову обменять наконечники пик на стрелы для арбалета Или возникнет еще что-нибудь, чем стоило бы поделиться. Если бы мы задействовали, — она взглянула на потолок, — скажем, десять посыльных, движущихся навстречу друг другу, любая заслуживающая внимания новость облетала бы всех через день или два. Подумайте, плохо ли это?

Высказав наконец свою мысль, Чи-Ю вдруг увидела все ее слабые стороны, однако судья By Синг-Ай одобрительно закивал головой.

— Превосходное предложение, — сказал он довольным тоном.

— Полная чушь! — возразил ему Тан. Молодой командир пересек комнату и резко хлопнул рукой по гобелену, изображавшему единорога. — Этот зверь — символ мудрости, которой здесь, кажется, не обладает никто. Каждый из нас жалуется на нехватку людей, и тем не менее каждый вдруг почему-то решает поддержать сущую чепуху, о которой всерьез и говорить-то не стоит. И это несмотря на то, что затея грозит каждой заставе потерей как минимум двух конных бойцов, не говоря уж о том, что наши с вами сокровенные планы могут в любую секунду стать достоянием неприятеля. Вы что, совершенно утратили разум? Тогда позвольте вам объявить: я не стану участвовать в этаком безрассудстве. К какому бы решению вы тут ни пришли, меня уже с вами не будет. — Запахнув свою широкую куртку, Тан прошагал к выходу, не оборачиваясь на строгие окрики Канга и By.

— Простите, — срывающимся голосом пробормотала Чи-Ю, обращаясь ко всем командирам. — Простите меня за то, что я отняла у вас время! Я не сумела продумать свой замысел до конца и теперь вижу, насколько он смехотворен. — Она чуть не плакала и внутренне соглашалась с каждым критическим доводом Тана Манг-Фа.

— Нет-нет, — возразил ей судья. — Конечно, твоя идея нуждается в доработке. Однако она сулит нам много практических выгод и служит в первую голову сплочению наших сил, что, как мне кажется, сейчас нельзя не приветствовать. — Чиновник с достоинством поправил свою черную шапочку и строго взглянул на притихших военачальников. — Ну? Или все тут согласны с Таном, опрометчиво полагая, что с монголами можно справиться в одиночку? — В голосе By Синг-Ая звякнул металл. — Тому, кто так думает, лучше незамедлительно покинуть совет.

Су Сон-Тай сунул руки за пояс.

— Я выслушаю все, что будет здесь сказано, но никого не собираюсь поддерживать. Вообще никого.

— Не могу тебя принуждать, — пожал плечами чиновник. — И не стану тратить время на уговоры. — Он обратился к остальным: — Кто-нибудь хочет высказать свое мнение?

— Мысль дельная, она может сработать, — проворчал седовласый Канг Же. — Но, видишь ли, By, Тан отчасти прав. Мы не можем разбрасываться бойцами.

Шао снисходительно улыбнулся.

— А кто нам велит посылать в разъезды бойцов? Многие пожилые селяне способны ездить верхом, их можно привлечь к несению службы.

— А устоят ли такие посыльные в стычке с монголами? — спросил сердито Хуа. — И сумеют ли ускакать от врага?

— Возможно, и не сумеют. Но если письмо запечатано, посыльный не может знать его содержания, а большинство монголов не умеют ни читать, ни писать. Мы потеряем гонца, и только, зато его смерть известит нас о вражеском нападении. — Шао потер лоб и сконфуженно хмыкнул. — Нас это, конечно, устроило бы, но… селяне — народ боязливый. И добровольно на риск не пойдут.

— Их следует рекрутировать на такую работу, — предложил вдруг Су из угла.

— Нет, не годится. Из-под палки такое не делается. — Шао вновь потер лоб. — Идея Тьен, безусловно, заманчива, но… в ней много подводных камней.

— Зато, — заметил судья, — мы могли бы согласовывать свои действия и в случае необходимости делиться друг с другом оружием, фуражом, лошадьми…

— Что? — вскричал Канг. — Делиться? Ну уж нет — никогда! Я не намерен в угоду кому-то разбазаривать то, что припас для своих людей! — Морщинистое лицо старого воина потемнело от гнева, — By, ты не видел войны и потому мелешь чушь! Ты и представить себе не можешь, что всех нас ждет, когда она разразится!

Судья встретил яростный взгляд ветерана с неожиданной твердостью.

— Я был в Шу-Р, когда его жгли, военачальник Канг! Я видел, как разрубали людей и как их бросали в огонь. Я слышал их вопли! И именно потому говорю вам сейчас: держитесь друг друга! Иначе все мы падем жертвами кровавой резни! — Взор, исполненный горечи, и резкий повелительный жест заставили Канга попятиться. — Если ты не согласен рискнуть всем, что имеешь, во имя общего дела, немедленно уходи!

Канг Же ошарашенно потряс головой и обвел взглядом товарищей.

— Рискнуть всем? Неужто кто-то готов пойти на такое? Ты, Шао? Ты, Хуа? Ты, Су?

Ответил за всех Шао:

— Иначе не выжить. Делай свой выбор, Канг.

— Это просто неслыханно, клянусь богами Войны и Грома! — проревел старый воитель и, развернувшись на каблуках, выбежал в дверь.

В зале совета сделалось тихо. Все прислушивались к удаляющимся шагам Канга, смущенно пряча глаза. Шао кашлянул.

— Я думаю, он вернется. Давайте пока наметим маршруты для связников. — Он подошел к столу и сел в одно из окружавших его кресел, приглашая других сделать то же. — Надеюсь, достойный судья не против?

— Разумеется, нет, — откликнулся By Синг-Ай, но к военачальникам не пошел. Дороги, тропы, мосты и броды, о которых затеялся разговор, казались сейчас ему чем-то не очень реальным. Реальными были жуткие хрипы истекающих кровью людей, рев пламени и немолчный стук копыт монгольских лошадок. Он мог бы закрыть уши руками, но это ничему бы не помогло.

* * *

Указ императора, разосланный по стране со специальными нарочными.

День падения Куана Ти, год Быка, четырнадцатый год шестьдесят пятого цикла. Врата Дракона в Кай-Фенге.

Летний зной охватил империю, но ее жители, утроив усилия, продолжают свои труды, уповая на помощь небес. Это мудро, однако ни для кого не секрет, что за пределами наших земель существуют опасные люди, намеревающиеся разрушить все то, что мы с вами усердно возводим. Кого в том винить? Злопыхатели говорят, что страну нашу ослабило бездействие административного аппарата и что именно потому она стала лакомым куском для врагов. Вздорное рассуждение. Ум проницательный, безусловно, не станет никого винить в том, что презренные варвары не желают шествовать стезей добродетели и сворачивают на кривые дорожки, упиваясь насилием и грабежом.

Генерал Ю сшибся на ратном поле с монголами — и что же? Воины Тэмучжина бежали. Мы заявляем об этом лишь для того, чтобы показать паникерам и маловерам, насколько ничтожен враг, не заслуживающий и тени нашего беспокойства. Головы монгольских военачальников выставлены в Кай-Фенге, дабы никто не мог усомниться в истинности события, повлекшего за собой перелом в ходе кровавой войны.

Если бы нам противостояли только монгольские конники, эта война стремительно и с триумфом была бы завершена и не оставила бы нам ни малейшего повода для глубочайшей печали, в которой мы сейчас пребываем.

Что же порождает эту печаль? То, что в империи все еще существуют отъявленные негодяи, оказывающие поддержку монгольскому паразиту. Забывая о непреходящей мудрости Канга Фу-Цзы, эти скрытые таоисты помышляют лишь о наживе. Они презренны, как шелудивые псы, распространяющие заразу, они подобны ядовитым источникам, несущим гибель всем, кто осмелится к ним припасть, они сродни демонам разрушения, мечтающим в злобной ярости уничтожить весь мир. Им нет прощения, им нет и не будет покоя. Для себя и для громадного большинства жителей нашей великой империи они все равно что мертвы.

Милосердие — неотъемлемая опора Трона Дракона — есть величайшая добродетель, которую должен лелеять сердцем каждый стремящийся к истинным ценностям человек. Но мудрый правитель обязан себя в этом качестве ограничивать, уничтожая толику скверны ради благополучия большинства. Может ли пощадить преступника глава большого семейства, зная, что тот вознамерился вырезать всех членов его семьи? Можно ли пощадить предателя, обрекающего своими деяниями на гибель сотни и тысячи ни в чем не повинных людей? Нет, нет и нет! И поэтому всем представителям знати, всем армейским чинам, всем военачальникам и ополченцам, всем чиновникам столичных и окружных магистратов дается право задерживать любого человека, если имеются основания полагать, что тот содействует распространению монгольской заразы. При этом нет необходимости ни в публичном вынесении приговора, ни в каком-либо дополнительном подтверждении объявленной при аресте вины. Данный указ позволяет всем вышеперечисленным лицам выявлять и карать монгольских пособников без пунктуального соблюдения установленных процедур. Во избежание беспорядков в округах, удаленных от центра, рекомендуется проводить подобные акции без излишней огласки. Документ, удостоверяющий факт поимки и казни предателя, должен передаваться в местный архив с обязательной пересылкой его заверенной копии в имперскую канцелярию, иные же пояснительные материалы к такого рода делам востребованы не будут.

Грустно сознавать, что наша прекрасная родина терпит множество бедствий от вероломных наскоков врага, но эта грусть зажигает в сердцах ее верных долгу сынов непримиримый огонь ненависти к ненасытным захватчикам.

Начертано Обладателем Пунцовой Кисти и скопировано искуснейшими каллиграфами для дальнейшей рассылки всем, к кому обращен настоящий указ

Заверено имперской печатью.

ГЛАВА 8

К вечеру того же дня защитники Мао-Та почали два бочонка рисового вина. Праздники, знаменующие пик летней поры, завершались. Женщинам из соседних хозяйств, равно как и обитательницам заставы, открыли доступ в обнесенную частоколом комендатуру, чем те и не преминули воспользоваться. Гульба шла в нижнем зале древнего каменного строения, стук глиняных чаш становился все громче, раскаты смеха выплескивались во двор.

Вечер выдался душным, обещая грозу. Лица пирующих лоснились от пота.

Ю А, ухватив двухструнную лютню, сиплым голосом затянул забористую балладу. «Девчонка трепетала, как розы лепесток», — подбадриваемый гоготом сотоварищей, самозабвенно выводил капитан, обращаясь к ступеням лестницы, ведущей в покои Чи-Ю. Он знал, что та может его услышать, но не смущался ничуть. Пусть слышит, пусть наконец поймет, сколько в нем пыла и страсти. Глупо сидеть в одиночестве, отгородившись от всех. Военачальница, правда, соизволила в самом начале пирушки почтить своим присутствием подчиненных, но через короткое время удалилась к себе. Дабы собравшиеся не ощущали неловкости, так она пояснила. Веселье после ее ухода и впрямь разгорелось, однако Ю А оно быстро прискучило. Ему хотелось быть рядом с Чи-Ю, в тесноте ее крошечной спальни. С каким удовольствием он наблюдал бы, как сбрасывает одежды эта гордячка, возбужденная его близостью и жарой.

Одежды уже сбрасывала и героиня весьма поэтичной, но малопристойной баллады.

— Ю, — прокричал старший лучник, перекрывая шум, — зачем тебе петь о том, что ты можешь увидеть воочию? Погляди на Фео. Она готова на многое и попискивает куда приятнее, чем твоя лютня!

— Да, Ю, — усмехнулась Фео, — я уж сумею тебе угодить! — Будучи в меру пухленькой и миловидной, эта женщина отличалась веселым нравом и недотрогой отнюдь не слыла. Ее мужу перевалило за пятьдесят, но он все еще хотел иметь сыновей и потому смотрел сквозь пальцы на шашни супруги. — Временами мужчине следует браться за что-нибудь более стоящее, чем рукоять его боевого меча.

Ее слова сопровождались одобрительным ревом гуляк, шутники тут же принялись строить предположения, за что, кроме веника и горшков, следует изредка браться и женщинам. Одна из острот была особенно уморительной, и Ю А невольно расхохотался.

— Ю, — шепнула Фео, подаваясь к нему. В темных глазах ее плавали призывные искры.

Выругавшись, капитан отшвырнул лютню и сгреб пышногрудую прачку в охапку. Под свист и гиканье окружающих Ю А вынес свою добычу во двор. Там, в темноте, чередой торопливых резких толчков бередя горячую женскую плоть, он попытался себя убедить, что его многоопытная партнерша куда привлекательнее угрюмой затворницы, томящейся в одиночестве наверху, и в момент бурного обоюдного извержения, похоже, достиг своей цели.

К тому времени, как в нижнем зале комендатуры появился одетый в черное человек, веселье уже угасло. Гуляки разбрелись кто куда, в углах помещения мирно посапывали пьянчуги, хватившие лишку. Поднявшись по лестнице к покоям Чи-Ю, Сен-Жермен в нерешительности остановился. Его свободное египетское одеяние плохо гармонировало с высокими византийскими сапогами, но он был обеспокоен не этим. Ему вдруг представилось, что позднему гостю тут вряд ли обрадуются, однако отступать не хотелось. Узкая кисть вскинулась и решительно постучала в местами вытертую до рыжины красную дверь.

— Кто? — прозвучал резкий вопрос.

— Ши Же-Мэн, — отозвался гость. — Вы хотели видеть меня.

— Это было в обед, — донеслось из-за двери. — Уже слишком поздно.

— Я не мог оставить лабораторию, — пояснил Сен-Жермен, несколько вуалируя истинную причину задержки. — В одном из тиглей шел сложный процесс. — Теперь можно было уйти, но он не двинулся с места.

В нижний зал вкатились три ополченца, крикливо требуя наполнить их чаши вином. Какой-то пьянчуга зашевелился и громко рыгнул, троица побежала к нему.

Дверь отворилась.

— Да заходите же! — прошипела Чи-Ю. — Не хватает, чтобы они вас увидели.

Сен-Жермен быстро шагнул в покои военачальницы и уже там спокойно сказал:

— Вам нечего опасаться. Сейчас мимо них можно провести и слона. Никто ничего не заметит.

Чи-Ю наморщила лоб.

— То-то и плохо. Я рада, что поставила у ворот надежных людей. Они, случись что, хотя бы поднимут тревогу, которая, впрочем, ничему не поможет. Мы совершенно небоеспособны.

Китаянка поежилась и поплотней запахнула свой тонкий халат. Проблеск молнии на мгновение затопил комнату призрачным светом.

— Мне следовало прийти раньше, — сказал Сен-Жермен, чтобы что-то сказать.

— Возможно, да, а возможно, и нет, — рассеянно пробормотала Чи-Ю, вслушиваясь в дальние рокоты грома. — Я весь вечер читала.

— Что-нибудь увлекательное?

Она указала на свиток, белеющий под бумажным настольным фонариком.

— Мо-Цзы.

— Мо-Цзы, — повторил он, исподволь наблюдая за ней, благо его собственное лицо оставалось в тени. — Мо-Цзы. Мыслитель, осмелившийся критиковать Канга Фу-Цзы, ненавидевший агрессивные войны. Что вы читали? Его трактат о вселенской любви? Или что-то другое?

Чи-Ю взглянула на него с изумлением:

— Вы знаете наших классиков?

— Разумеется, и не только. Вас это удивляет?

Сен-Жермен сделал шаг к столу. Свет фонариков наконец озарил его гладкий лоб и тонкий прямой нос с чуть искривленной горбинкой. Чи-Ю вспыхнула, заметив, что губы гостя кривятся в ироничной усмешке, и только тут осознала, что почти не одета.

— В инородцах — да.

Она принялась сворачивать свиток, потом, приостановившись, сказала:

— Я читала от том, как Мо-Цзы ходил по деревням, обучая простых селян приемам борьбы с наседавшими на них со всех сторон приспешниками мелкопоместных князьков, поглощенных междоусобными сварами. Мне казалось, что в его наставлениях я смогу отыскать что-то полезное и для нас.

— Ну и как? Отыскали?

— Очень немногое. Пригодное разве на то, чтобы дать занятие земледельцам.

Китаянка вздохнула, перевязывая свиток шелковой лентой, потом с некоторой заминкой спросила:

— Скажите все же, почему вы пришли так поздно?

— Я ведь уже говорил, что меня задержали дела. — Он улыбнулся. Неожиданно для себя и не вполне понимая чему. Тон китаянки был очень серьезен.

Убедившись, что свиток надежно свернут, Чи-Ю уложила его в футляр, который незамедлительно был помещен на высокий стеллаж. Ее вдруг охватило смущение, острое и беспричинное, словно в детстве, но смешанное с незнакомым доселе ощущением странного удовольствия. Китаянка переплела пальцы рук, затем с нарочитой непринужденностью разняла их.

— Ши Же-Мэн…

— Да?

Она отвернулась к окну.

— Скажите мне прямо. — Ее на миг ослепила молния, проскочившая сквозь облака. — Наша застава способна выдержать натиск монголов?

— Настоящий натиск? — спросил он сочувственно, испытывая огромнейшее желание погладить ее по щеке. — Боевой конницы, а не дозорных отрядов?

— Именно так. — Голос Чи-Ю потонул в грохоте грома.

— Гроза приближается, — сказал Сен-Жермен и, помолчав, уронил: — Нет, не способна. — Заметив, как дрогнули губы воительницы, он наклонился к ней через стол. — Вы спросили меня, я ответил. Или мне нужно было солгать?

— Нет, — выдохнула Чи-Ю, опускаясь на стул и охватывая руками колени. «Ты узнала то, что хотела узнать, — подумалось ей. — Ответ совпадает с твоей оценкой. Почему же в тебе сейчас все сотрясается от безысходной горечи и тоски?»

Словно прочтя ее мысли, инородец сказал:

— Не порицайте себя, дорогая. Трудно смотреть в лицо реальности, но это необходимо, если ты хочешь ее превозмочь. Утешьтесь, вы делаете все, что возможно, и куда лучше других. — Чи-Ю весьма удивилась бы, узнав что «другие» — это многие знаменитые полководцы разных стран и разных времен.

— Но этого мало! — возразила она. — Ши Же-Мэн, я попала в капкан, из которого выхода просто не вижу! Что мне делать? Отправить селян в горы? Но там их постепенно прикончат либо разбойники, либо зима. Велеть земледельцам бросить свой скарб и укрыться в Бей-Bo? Но и в Бей-Bo им жизни не будет. Они не знают ремесел, для них там нет места. Да и потом, кочевники все равно придут в города…

Крик пьяного за окном заставил Чи-Ю примолкнуть. Когда караульные утихомирили скандалиста, китаянка заговорила опять:

— Защищая свой дом, урожай или живность, человек не опустит оружие. А на чужой стороне за что ему умирать?

Бледный свет луны, выглянувшей из-за туч, выбелил смуглое лицо китаянки, делая его странно безжизненным.

— Чи-Ю, — спросил Сен-Жермен, — чего вы сейчас добиваетесь?

Она прикусила губу и прошептала:

— Не знаю.

— Хотите, я притворюсь, что все хорошо? Уймет ли это хотя бы на время вашу печаль?

Оглушительный удар грома расколол перевал, раскаты его заметались в долинах.

— Нет, не надо, — поморщилась Чи-Ю. — Притворство тут не поможет. — Она задумчиво глянула на луну, как на маяк, указующий спасительный путь. — Я провела всю свою жизнь среди военных. Такова уж моя судьба. Но мне по душе и звуки струн, а порой я зачитываюсь стихами. Иногда я сожалею, что вокруг меня так мало изящного. У вас же все по-другому. В грубом доме, где вы сейчас проживаете, столько по-настоящему красивых вещей…

— И что же? — насторожился Сен-Жермен.

Ему вдруг припомнилась жадная физиономия Хао Сай-Чу, тонкого, как оказалось, ценителя византийских мозаик. Он постарался скрыть свое раздражение, но Чи-Ю ощутила его.

— Я только хотела сказать, что вряд ли было разумно брать все это с собой. В путешествие, обещавшее сделаться неимоверно опасным. — Молнии, как будто бы в подтверждение ее слов, заметались в ночи, словно кавалерийские сабли. Китаянка вздрогнула и вопросительно посмотрела на собеседника. — К вам ведь пришли еще какие-то сундуки. Я видела, что в них, производя досмотр, и многому поразилась.

— Это все, что у меня осталось, — мрачно пробормотал Сен-Жермен. — Дом мой в Ло-Янге сожжен и разграблен.

Караульные за окном поднялись на крепостную стену. Свежий ветер трепал пламя их факелов.

— Ох! — воскликнула китаянка. — Я ничего об этом не знала. Простите. Но вы ведь находитесь на государственной службе и можете вытребовать компенсацию. Если хотите, я подготовлю бумаги…

— Нет.

Новый раскат грома оправдал воцарившееся молчание. Сен-Жермен не глядел на Чи-Ю. Как объяснить ей, что вещи — ничто в сравнении с другими утратами, оставляющими зарубки на сердце? Ему пришлось отвернуться, чтобы скрыть свою боль.

— Шинг сделали предложение, — заявила Чи-Ю, внезапно и неестественно громко, словно превозмогая неловкость.

Вот еще глупости! Что это с ней? Почему ей так неприятно говорить с ним об этом? Возможно, лишь потому, что он инородец? Да, так и есть, дело именно в том. Она лгала себе, ибо понимала причину своего замешательства.

— Неужели? — вежливо спросил Сен-Жермен.

— Как военачальнице, мне приходится вникать в частную жизнь своих подопечных, — пояснила она, не дождавшись других вопросов, и облегченно перевела дыхание, когда новая молния прорезала небеса.

— А как отнеслась к этому Шинг? — Он все еще не смотрел на Чи-Ю.

— С большой благосклонностью. Ведь жених — младший брат Ге, содержателя постоялого двора и харчевни. Оба они из долины Со-Ду. Это очень хорошая партия, Шинг не сыскать лучшей. Я дала разрешение на этот брак. — Чи-Ю поперхнулась и еле выговорила последнюю фразу, благословляя очередной громовый раскат, позволивший ей справиться с голосом. — Но если у вас есть какие-то возражения… — Она внезапно умолкла и с нарастающим раздражением посмотрела на чужака.

— Ее замужество не доставит мне никаких неудобств, — ровно сказал инородец.

— И все же мне не хотелось бы в чем-либо вас ущемлять. Я могла бы своей волей прислать к вам другую служанку, однако вы тут живете довольно давно и можете сделать свой выбор сами. Женщин в Мао-Та предостаточно, вам нужно лишь на кого-нибудь указать. — Чи-Ю уже сожалела, что завела этот разговор. День-другой инородец мог бы и поскучать, ничего бы с ним не случилось.

— Вот как? — Сен-Жермен повернулся и произнес со спокойным достоинством: — Младший брат почтительно благодарит свою старшую сестру за заботу.

Она сморгнула, застигнутая врасплох, затем прыснула, как девчонка, и звонко расхохоталась:

— Старшую сестру? Ну и ну! Вот, значит, как вы рассудили?

Отсмеявшись, молодая женщина вдруг ощутила, что натянутость в ней исчезает. Она поднялась и, с новым интересом разглядывая странного чужака, спросила:

— Есть ли здесь женщина, которая нравится вам?

— Конечно, — принял он вызов, краем глаза заметив, что из ночных облаков вырвалась горизонтальная молния. На дальних склонах хребта загорелась трава. — И вы, Чи-Ю, ее знаете. — Сен-Жермен протянул ей руку. — Но кто мне ответит, захочет ли эта особа довериться мне?

То ли гром поглотил слова китаянки, то ли она ничего не решилась сказать, однако руки — мужская и женская — соединились над черной лаковой гладью стола, в которой плясали серебряные зигзаги. Молчание длилось какое-то время, потом Сен-Жермен счел возможным заговорить:

— И вы в Ло-Янге искали отнюдь не меня, и я согласился поехать сюда вовсе не в поисках романтических или иных приключений. Вам требовалось хоть кого-то к себе залучить, а мне посоветовали покинуть столицу. Уже одно то, что дом мой впоследствии разгромила беснующаяся толпа, непреложно показывает, что совет был разумным. Но теперь у меня появились и иные причины не сожалеть о том, что ушло. — Он внимательно посмотрел на Чи-Ю. — Полагаю, они вам известны.

— О! — выдохнула Чи-Ю, не отнимая руки, лежащей на узкой мужской ладони. «Странно, — подумалось ей, — неужели он совершенно не чувствует, что я вся горю?» — Но, — попыталась слукавить она, почти теряя дыхание, — имя… Вы не назвали мне имя вашей избранницы. Или это секрет?

— Что ж, я отвечу. — Темные магнетические глаза, в которых тонула Чи-Ю, сузились и опять распахнулись. — Из всех обитательниц Мао-Та, из всех женщин вашей империи и подлунного мира я, не колеблясь, выбрал бы вас, Тьен Чи-Ю, если бы… если бы вы мне позволили это.

— Но…

Дождевые капли застучали по подоконнику, и молодая женщина возблагодарила хлынувший ливень. Он дал ей повод сбежать от мучителя — к мокрым стеклам, к запорам. Только закрыв все ставни, задвинув щеколды и накинув все мыслимые крючки, она осознала свою оплошность, ибо сама себя сделала заложницей ситуации, отгородившись от внешнего мира и оставшись один на один с этим поразительным человеком, в чью власть ее предательски отдавали подслеповато помаргивавшие огоньки комнатных фонарей. Это была ловушка, захлопнутая колдовским стечением обстоятельств, это было безудержное скольжение к бездне, которому уже не могли помешать ни шумы разыгравшейся бури, ни приглушенные крики зазевавшихся стражников и пьянчуг.

— Но я ведь военачальница, — возразила она наконец.

— И что же? — осведомился чужак, приближаясь. В своих странных одеждах он походил на наследного принца какой-то неведомой, лежащей чуть ли не за пределами мира страны.

— Шинг говорила мне… — прошептала Чи-Ю, и чужак, вскинув голову, замер. — Шинг говорила о странных вещах. Как будет со мной? Так же или по-иному?

В темных больших глазах инородца колыхнулась печаль.

— Вы хотите спросить, возьму ли я вас как мужчина? Нет, не возьму. Это несвойственно… нашей натуре. Мы тяготеем к другим формам любовной игры. Шинг в этой области, правда, практически ничего не сумела изведать. Вы же, мне думается, могли бы пойти много дальше, но… если вам этот разговор неприятен, скажите лишь слово. Обещаю, я тут же уйду.

— Вовсе не неприятен, — пробормотала она. — Я слышала об аскетизме алхимиков, отдающих все свои силы работе, и ничего недостойного в этом не нахожу. Я знаю также, что некоторые ученые себя даже оскопляют. Это и впрямь, если вдуматься, несколько неприятно. Но вы ведь, кажется, не скопец?

— Не скопец, — уронил он сухо, — однако алхимия тут ни при чем.

— Тогда в чем же дело? Говорят, черные монахи, пришедшие с Запада, проповедуют плотское воздержание. Вы всегда носите черное. Вас что, связывает обет?

Дождь стучал все настойчивей, гром крушил Мао-Та. Все факелы, подумал рассеянно Сен-Жермен, наверняка погасли.

— Я не монах.

Самым разумным было бы отступить, чтобы все оставалось как есть. И позволить Чи-Ю выбрать ему другую служанку. Он поднес руку к горлу, комкая полураспахнутый ворот. Испарины не было, но волнение не давало дышать.

— Тогда объяснитесь.

К чему эти объяснения? Он оскорблен, он сейчас уйдет, а она вновь останется в одиночестве. И проведет бессонную ночь, извиваясь на жестком ложе. Внезапно и совершенно неожиданно для себя Чи-Ю осознала, как велико в ней желание его удержать.

Взгляд чужака был мрачен.

— В каком-то смысле я не совсем человек. Я тень, крадущаяся в ночи и не дающая спящим покоя.

— Тень? — повторила она, не способная воспринимать что-либо всерьез. — Пыо?

Сен-Жермен отрицательно мотнул головой.

— Не вполне, — осторожно ответил он, пристально наблюдая за китаянкой. Что она сделает? Ужаснется? Рассердится? Закричит? — Шинг говорила вам о деталях?

— Вы имеете в виду кровь? — Он кивнул. — Шинг утверждает, что это приятно.

— Но вы в том сомневаетесь, да? — От напряжения у него заломило в глазах.

Чи-Ю помолчала, потом, тщательно подбирая слова, сказала:

— Мне уже двадцать четыре, а я все еще девственна, Ши Же-Мэн. Хорошо это или плохо, не знаю. Отец не сумел найти своей дочери жениха, а теперь время ушло. Но мне все-таки хочется узнать наконец, каково же оно — это пресловутое плотское наслаждение. И стоит ли оно тех усилий, какие затрачивают в его поисках люди?

— Плотское наслаждение? — Сен-Жермен протянул руку и положил ее девушке на плечо. — Успокойтесь, Чи-Ю. Я смогу доставлять его вам в любой для вас мыслимой мере. Но… плох земледелец, готовящий закрома лишь для части созревшего урожая.

Чи-Ю ощутила, как что-то сладостное екнуло в ней и широкой жаркой волной разошлось по всему телу. Она, подобно большинству девушек Поднебесной, достаточно хорошо представляла себе, что происходит между женщиной и мужчиной в постели, но никогда еще не подходила к этой грани так близко. Волнение не давало ей говорить.

— На… на что это вы намекаете?

Глаза его странно блеснули.

— Существует еще и любовь.

— Любовь?! — возмутилась Чи-Ю — Я не какая-нибудь блудница.

— Ну разумеется, — прошептал Сен-Жермен, наклоняясь.

И чуть было не отшатнулся, настолько голодным и обжигающим был ее поцелуй. В последнее десятилетие он привык к услужливым, но безответным партнершам. И искренне изумился порыву Чи-Ю, в котором угадывался огонь, присущий лишь подлинной страсти.

— Ши Же-Мэн, — вздохнула она, прижимаясь к нему и сама себе удивляясь.

В детстве ей доводилось слышать немало историй о влюбчивых потаскушках. Эти дурочки ни с того ни с сего вдруг начинали сохнуть по своим же клиентам, переставая взимать с избранников плату. Потом они принимали яд, топились или прыгали в пропасть, узнав, что возлюбленные им неверны. Слушая эти россказни, перемежаемые слезливыми вздохами отцовских наложниц, маленькая Чи-Ю втайне клялась, что уж она-то себе ничего подобного не позволит. Любовь — глупое и бесполезное чувство. Куда важнее супружеская привязанность, служащая интересам империи и семьи. И вот теперь дерзкие пальцы какого-то инородца развязывают пояс ее халата, а она льнет к нему всем телом, не пытаясь сопротивляться или бежать.

— Что вы собираетесь делать?

В вопросе звучал сладкий ужас. Пыо, как утверждали легенды, были порождением мрака и, чтобы терзать живущих, вселялись в тела мертвецов. Однако от чужака вовсе не веяло чем-либо замогильным. Наоборот, весь он словно лучился энергией, волны которой захлестывали и Чи-Ю.

— Что вы собираетесь делать?

— Это, — шепнул Сен-Жермен, раздвигая ей бедра коленом.

— Ши Же-Мэн! — Вскрик походил на мучительный стон.

— И это.

Он поднял ее на руки и понес через комнату к узкой тахте. Она засмеялась, когда из волос ее на пол посыпались шпильки.

— И это.

Он возбуждал ее осторожно, переходя от натиска к отступлению, позволяя ей свыкнуться с перепадами ощущений и уловить их ритм. Ее сердце стучало так бешено, словно хотело выскочить из груди. Прошла целая вечность, прежде чем войска неторопливого завоевателя подтянулись к сокровенной лощине, которую никто из защитников уже не хотел охранять.

— А теперь — это.

Горло Чи-Ю дрогнуло, но короткий ожог слился с каскадом длительных упоительных содроганий. И сколько их было в эту бесконечную ночь, она не смогла бы сказать.

* * *

Прошение окружного судьи By Синг-Ая, доставленное в канцелярию Трона Дракона весьма влиятельным, но не пожелавшим открыть свое имя лицом.

Праздник Великой Жары, год Быка, четырнадцатый год шестьдесят пятого цикла.

К Непревзойденному Каллиграфу Пунцовой Кисти с величайшим смирением обращается в высшей степени жалкая личность, незаслуженно удостоенная звания главного судьи округа Шу-Р, прежде успевшая послужить в магистрате Ши-Яна, а чуть позже Тай-Лона, благоволением неба принадлежащая к славному роду By и глубоко чтящая своих предков.

Несравненный Каллиграф Пунцовой Кисти, возможно, весьма удивится тому, что столь мизерная персона осмеливается беспокоить лично его, вместо того чтобы надлежащим порядком обратиться сначала к чиновникам соответственных министерств. Ничтожная личность пытается заверить Сына Небес в том, что, не будь ее надобность неодолимой, она никогда не осмелилась бы зайти столь далеко.

Округ Шу-Р с весны донимают монголы, и нет никаких признаков, что положение переменится вплоть до глубокой зимы, когда обильные снегопады завалят дороги в горах. Два с лишним года назад боевая конница презренного Тэмучжина сожгла столицу нашего округа, с тех пор ненасытный враг продолжает разбойничать в наших краях, разорив уже более семидесяти деревень. Конечно, такие селения — ничто в сравнении с крупными городами, но недостойная личность смеет заметить, что и малые земледельцы столь же преданы Трону Дракона, как, например, жители вероломно захваченного Пекина, а их страдания не менее велики.

Наш округ делал попытки подступиться к кругам, обладающим властью. Чрезвычайно прискорбно, что ни у одной вельможной персоны не нашлось времени выслушать военачальницу Тьен. Хотя сложившаяся обстановка требует уделять больше внимания северным областям государства, складывается впечатление, что некоторые чиновники не дают себе труда осознать, сколько бед принесет стране враг, прорвав наши западные границы. Ничтожная личность отнюдь не пытается кого-либо обвинить. Она желает лишь выразить убеждение, что беспристрастную оценку событиям способен дать лишь тот, чье мнение созвучно с волей небес.

Наш округ отчаянно нуждается в военной поддержке, ибо силы ополчения тают. Монголы способны нас подавить одним лишь числом. Крепость с сотней защитников не устоит против шести сотен конников, и нам весьма на руку то, что кочевники пока не сбиваются в такие отряды. Но все равно — урон от набегов велик. Враги жгут деревни, рубят людей, топчут посевы. Наши бойцы доблестно с ними бьются, однако не могут унять. Дело тут совсем не в отсутствии боевых навыков или выучки, нас просто мало и мал наш арсенал.

Застава военачальника Шао Чинг-По на перевале Ци-Гай была атакована дважды. Шао отбил варваров, но опасается, что не сумеет отразить третий натиск, ибо ему не хватает стрел для луков и арбалетов, а также копий и наконечников к ним. Правда, он запасся бочками со смолой и надеется их применить, когда враги подойдут достаточно близко. Однако теперь у него под рукой всего тридцать два ополченца и восемь плохо вооруженных селян. Шао обращался к Тану Манг-Фа, командиру крепости Шуи-Ло, с просьбой прислать ему подкрепление, но тот заявил, что не может выделить ни одного человека. Кончилось тем, что военачальница Тьен Чи-Ю послала Шао несколько колчанов со стрелами и двенадцать кольчуг, но в людях у нее тоже большая нехватка. Впрочем, она обещала по первому же сигналу отправить на помощь соседу отряд верховых.

Военачальник Канг сообщил трибуналу, что понес большие потери и вооружает селян, хотя он и не уверен в полезности этой затеи. Военачальник Хуа также потерял в поисковых вылазках сорок бойцов, он подозревает, что в наших горах завелись предатели, служащие монголам. Чтобы их выловить и, согласно указу Искуснейшего Каллиграфа, истребить, надобны люди, а их у нас нет. Как нет и достаточных запасов еды. Ополченцы военачальника Су уже голодают. Урожай был хорошим, но он гниет на полях. Крепости не имеют возможности охранять все хозяйства, а женщины не соглашаются выходить на работы без караула, ибо наслышаны о жестокостях варваров, с особой свирепостью и ненасытностью терзающих женскую плоть.

Исходя из всего вышесказанного, ничтожнейшая персона с чрезвычайным смирением просит Солнцеподобного Сына Небес снизойти к отчаянному положению округа Шу-Р и прислать туда регулярное войско, способное обратить в бегство презренную конницу Тэмучжина, в противном случае нам ничего не останется, как готовиться к гибели от рук беспощадных врагов.

Бей-Bo, временный центр округа Шу-Р.

Начертано в глубочайшей покорности воле Наместника Неба на Троне Дракона главным судьей округа Шу-Р.

Родовое имя By, личное — Синг-Ай, что заверяется личной печатью.

ГЛАВА 9

Двоих монгольских лазутчиков, пойманных накануне, повесили близ Мао-Та. Кожа, свисавшая лентами с окровавленных тел, походила на нищенские лохмотья.

— Не стоило их убивать. — Ю А сердито глянул на чужака. — Им следовало воздать по заслугам.

— С ними покончили лишь тогда, когда они потеряли способность что-либо чувствовать. — Сен-Жермен говорил тихо, стараясь не привлекать внимания конников, въезжающих в крепость. — Эти люди свое получили. — Он вдруг ощутил усталость и сунул руки за франкский кожаный пояс. — А часом раньше или часом позже, не все ли равно?

— Конечно! — усмехнулся Ю А. — Ведь захватчики жгут не твою землю. Легко сохранять спокойствие тому, кто никогда не слышат, как кричат его близкие, пытаясь выбраться из огня…

— Я слышал, — нахмурился Сен-Жермен. — И не единожды. Оставим это и разойдемся.

Однако отделаться от Ю А было не так-то легко.

— Я вижу, приход монголов тебя не очень пугает. Ты тут же переметнешься на сторону варваров, предложив им свои услуги. Не говори, что это не так, ибо никто не упустит возможности отдалить свою гибель, если ему предоставят хоть какой-нибудь шанс. — Капитан издевательски ухмыльнулся.

— Вряд ли мне его предоставят. Так же как вам или кому-то еще в Мао-Та. — Сен-Жермен не боялся истинной смерти. И все же частенько задумывался, какой она будет и что он в ее преддверии ощутит.

— Откуда нам знать, как с тобой повернется?

— Обратитесь к гадалкам, — предложил Сен-Жермен, с неудовольствием отмечая, что несколько дюжих малых слушают их разговор.

— А ты еще и дерзишь?! И, кажется, ничуть не смущаешься тем, что в тебе усомнились?! — Глаза Ю А угрожающе вспыхнули. Он явно задался целью разозлить чужака.

— Не думаю, что мое смущение что-то изменит, — сухо сказал Сен-Жермен, поворачиваясь, чтобы уйти. Но тут Ю А ухватил его за плечо.

— Ты не уйдешь, инородец!

Сен-Жермен остановился.

— Капитан, уберите руку. — Голос его был спокоен и поразительно тверд.

— Не уберу, пока не получу объяснений. — Ю А хохотнул и рывком попытался повернуть чужеземца к себе. Тот даже не шелохнулся.

— Уберите руку.

Офицер ополчения побледнел. Недвижность сухощавой фигуры противника привела его в замешательство, ибо рывок был силен.

— Ты мне не ответил!

— И не отвечу, поскольку не имею желания длить этот вздор.

Молнии, проскочившие в темных глазах инородца, заставили ополченцев попятиться, однако Ю А, не почуяв угрозы, продолжал удерживать чужака.

Один из спешившихся верховых шагнул было к своему капитану, чтобы предупредить того об опасности, но был остановлен раздраженным жестом Ю А.

— Ты забываешься, жалкий алхимик! Пока что здесь командую я! И имею полное право задавать вопросы ничтожеству, сравнимому в своей неприглядности лишь с черепашьим дерьмом, какое не станут клевать и вороны.

— В последний раз говорю, отпустите меня.

— Ты хочешь уйти? — ухмыльнулся Ю А. — А я полагаю, что тебе придется…

Он не закончил фразу, ибо локоть строптивого чужеземца вонзился в его подреберье. Раздался глухой звук, Ю А пошатнулся и, взмахивая руками, попытался вздохнуть.

Сен-Жермен двинулся прочь. Ополченцы остолбенели. Чужак уходил, он уже поворачивал за угол, когда ему в спину врезался кусок кирпича.

Ю А с искаженным от гнева лицом большими прыжками несся к комендатуре, вздымая над головой длинное лезвие боевого копья, очевидно выхваченное из груды недавно откованных заготовок.

— Ты! — выдохнул офицер и ударил. Лезвие коротко свистнуло, но не задело врага.

— Он не в себе, — громко сказал Сен-Жермен, надеясь, что кто-нибудь из бойцов попытается урезонить своего командира.

— Я вижу тебя насквозь! — пропыхтел капитан, делая новый замах. — Ты с помощью колдовства сумел обольстить нашу военачальницу, ты лишил ее собственной воли! — Черное лезвие опустилось, чиркнув по камням мостовой, из которых брызнули искры. — Ты убедил ее вырыть эту канаву! Ты настроил ее против нас! Ты превратил ее в безмозглую куклу! — Офицер наступал, он был уже шагах в десяти, кончик его оружия опасно подрагивал. Прекрасная сталь, подумал про себя Сен-Жермен. Последняя варка была, похоже, удачной.

— Ю А, — произнес он, расстегивая свой кожаный пояс и забирая его концы в кулаки, — если тебе так уж хочется с кем-то сцепиться, ступай за ворота, к врагам, и задай им хорошую трепку. Глупо затевать свару здесь. — Ему едва удалось увернуться от нового бешеного наскока.

— Трус! Подлый изменник! — Лезвие взвилось в воздух. Острие его угодило в булыжник, чуть прихватив рубчик византийского сапога. Ю А, злорадно оскалившись, подступал к инородцу.

Говорить что-либо было уже бесполезно. Сен-Жермен приготовился к схватке.

— Пес! — крикнул Ю А.

Сталь снова свистнула, Сен-Жермен разжал левый кулак, и усеянная металлическими заклепками кожа обвилась вокруг грозного лезвия. Мгновение — и оно с громким звоном покатилось по мостовой. Ю А взвыл, поминая всех демонов Поднебесной, Сен-Жермен поймал конец пояса и вновь намотал его на левую кисть.

Капитан ополченцев замер, обдумывая, как быть. Чужак уже немолод и вряд ли продержится долго. Он непременно выдохнется, если его как следует погонять.

Подбирая оружие, офицер опять улыбался.

Толпа зевак между тем все росла. Кто-то уже предлагал делать на победителя ставки. Ополченцы постарше зашикали на смутьяна, молодежь полезла в карманы.

— Он будет моим еще до заката, — засмеялся Ю А.

Сен-Жермен стал раскручивать пояс, помогая его вращению левой рукой. Тот, загудев, превратился в сплошное облако, напоминавшее щит.

Ю А в изумлении замер. Он неплохо владел приемами ближнего боя, но такой способ защиты поставил его в тупик. Капитан поднял лезвие над головой и сделал несколько проверочных выпадов. Самый неосторожный из них зацепил мерцающую завесу, что чуть не вывихнуло нападавшему кисть.

Офицер стал действовать более осмотрительно, обходя вокруг инородца. Бреши в защите не обнаруживалось, однако такая тактика должна была измотать чужака.

Ополченцы неодобрительно заворчали. Сделав ставки, они потеряли интерес к самому зрелищу, им теперь был важен лишь результат. Но караульные, отошедшие от ворот, думали по-другому. Следить за схваткой куда приятнее, чем пялиться в знойную даль.

— Ну, иди же, иди же ко мне! — манил капитан, однако чужак был увертлив. Сталь явно проигрывала ремню, и Ю А принялся озираться по сторонам. Чтобы не потерять лицо в глазах своих же солдат, ему требовалось как минимум поставить противника на колени.

Сен-Жермен вскинул пояс, и тяжелая пряжка чуть было не рассекла щеку китайца. Сталь сшиблась с заклепками, лезвие пики мотнулось влево, увлекая за собой и Ю А.

Одуревший от неудач капитан клюнул носом, и в глаза ему бросилось донце бочонка, сплошь усыпанное металлическими шипами и насаженное на толстую рукоять. Самоделка могла служить как щитом, так и тараном. Завладев ей, Ю А внутренне возликовал. Сен-Жермен, отшвырнув в сторону пояс, попятился, против такого оружия выстоять он не мог.

— Трус! Трус! — издевался Ю А, наступая. — Ну, взгляни, взгляни же на это, инородец, ничтожество, дрянь!

Сен-Жермен молчал, выжидая. Издевки не задевали его. В отступлении нет никакого бесчестья, война — это не только натиск, но и маневр. Однако Ю А наседал, становясь все наглее.

— Эй, черепашья подстилка! Хочешь попробовать эти штучки на вкус? — Капитан покрутил донце в руках, шипы засверкали. — Сейчас мои маленькие приятели расцелуют тебя!

Двор не мостили давно, булыжники расшатались. Сен-Жермен отступал с большой осторожностью и облегченно вздохнул лишь тогда, когда солнце оказалось у него за спиной. Он стал петлять, бросаясь из сторону в сторону, заставляя Ю А всякий раз подаваться вперед.

Ополченцы криками попытались остеречь своего командира, но тот их не слышал. Схватка близилась к завершению, он кинулся на противника с намерением нанести ему последний удар.

Сен-Жермен, словно бы оступившись, стал падать к ногам ликующего врага, однако маневр был обманным. По толпе ополченцев пронесся разочарованный вздох. Ухватив их командира за пояс, чужак неожиданно выпрямился и перебросил Ю А через себя. Падение тяжелого тела сопроводил отвратительный хруст. Сен-Жермен обернулся и замер на месте. В ворота, оставшиеся без охраны, въезжал конный отряд.

— Что тут происходит? — негромко спросила Чи-Ю, направляя свою кобылку к толпе. Правая рука ее лежала на рукояти меча, левая удерживала поводья. — Кто может мне объяснить?

Старший охранник бросился к морде гнедой, дотронулся до уздечки.

— Здесь вспыхнула ссора.

— Это я поняла и сама, — сухо парировала китаянка.

— Я испугался, что она может перерасти в нечто серьезное, — залебезил караульный, пытаясь схитрить, — и потому велел моим людям…

— Оставить свой пост? — вкрадчиво осведомилась Чи-Ю. — А что бы случилось, если бы на Мао-Та напали монголы? Ты об этом подумал? Разумеется, нет! — Она оглядела остальных ополченцев. — А вы-то куда смотрели? Какое затмение накатило на вас? — Кивком головы военачальница подозвала к себе пару конников из своего отряда. — Выясните, кто находился здесь. Я хочу знать имя каждого человека. Представьте мне список к закату! — Яростный голос ее едва не сорвался на крик.

— Достойная военачальница не должна нас строго судить! — Охранник отчаянно трусил и все же хотел оправдаться. — Ведь ссора двоих могла спровоцировать общую драку!

— Замолчи, — уронила Чи-Ю. — Линг, будь любезен, взгляни, что там у нас с капитаном?

Ополченец, к которому она обратилась, стрелой метнулся к Ю А. Тот, когда его повернули, разразился визгливой бранью.

— У него сломана нога, — доложил Линг поспешно. — Остальное — царапины и синяки. Нет, — спохватился он вдруг, — еще сломана и ключица.

— Он, только он во всем виноват, инородец, шакал! — крикнул Ю А, и лицо его исказилось от боли.

Чи-Ю огладила лошадь, которой, казалось, передалась часть ее напряжения. Гнедая нервно стригла ушами и пританцовывала на месте, грызя удила.

— Ладно. Кто начал первым?

По толпе пошло бормотание. У каждого из наблюдателей имелась своя версия происшедшего. Ю А подначивал инородца, и тот накинулся на него. Нет, это Ю А накинулся на чужака, когда тот довел его до безумия. Нет-нет, капитана околдовали и вынудили сражаться. Чужак хотел убить капитана. Ю А еще повезло, что он остался в живых.

— Последнее справедливо, — спокойно заметил седой ветеран, дотоле молчавший. — Если бы военачальница видела, как он летел…

— Я видела. И весьма многое. — Чи-Ю спешилась, бросив поводья ближайшему конюху. Тот повел кобылицу в стойло, несказанно счастливый тем, что ему представился случай избежать заслуженной взбучки.

Ю А умудрился сесть и громко стонал, с трудом втягивая в легкие воздух. Грудь злополучного капитана была окровавлена, обломки ключицы ходили вверх-вниз, доставляя ему непрекращающиеся мучения. Движеньем бровей он пытался указывать на Сен-Жермена, но глядел на Чи-Ю.

— Пес! Гнусное отродье шакала! Вот он каков — твой чужак!

Чи-Ю с бесстрастным, но бледным от внутреннего разлада лицом подошла к своему офицеру.

— Немедленно замолчи, — приказала она, хотя и понимала, что дело зашло чересчур далеко. Одернуть Ю А следовало бы много раньше. Ей ведь было известно, как он относится к ней. Капитан вожделел ее и не делал из этого тайны. Его притязания втайне даже льстили Чи-Ю, а внешне… а внешне она предпочитала не замечать их. Это было, как оказалось, не очень разумно, ибо воздыхатель занесся и возомнил, что имеет на собственную начальницу какие-то там особенные права.

— Знай, что отсюда тебя уберут. Не мешкая, прямо сейчас, не дожидаясь, когда твои кости срастутся. Мао-Та в отчаянном положении, и каждый больной тут обуза. Ты сам себе выбрал этот удел.

Чи-Ю помолчала и повернулась, чтобы уйти.

— Шлюха! — прошипел вслед ей Ю А.

И тут же вскрикнул от боли. Меч военачальницы, птицей взмыв в воздух, плашмя полоснул его по лицу.

— Никто не смеет меня судить независимо от того, нравится или нет вам мое поведение! — Щеки женщины запылали, от ее напускного бесстрастия не осталось и следа. — Я здесь командую, зарубите себе на носу! Если мне вздумается взять в свою спальню хромого верблюда, вы это примете, ибо я так хочу. Всем ли все ясно? — Она взмахнула клинком и обвела присутствующих изучающим взглядом.

— Ты околдована! — всхлипнул Ю А, слизывая с рассеченной губы кровавую пену.

— Тут нет колдунов, — пробормотала Чи-Ю, чувствуя непонятное облегчение. — Линг, проследи, чтобы ему вправили кости и наложили лубки. — Вогнав меч в ножны, военачальница пересекла двор и подошла к неподвижно стоявшему инородцу.

— У меня есть лекарства, способные унимать боль, — негромко сказал Сен-Жермен. — Послать что-нибудь в лазарет?

— Нет, это неправильно истолкуют. Все посчитают, что вы перетрусили и пытаетесь задобрить врага. — Ее глаза потеплели, потом в них блеснула тревога. — С вами хоть все в порядке? Он не поранил вас?

— Это не так-то легко, — сказал Сен-Жермен. — Сожалею, что дело дошло до такого. — Оглядев переминавшихся с ноги на ногу ополченцев, он продолжил: — Вы уверены, что выбираете в разговорах со мной правильный тон? Ведь ваши люди отнюдь не слепцы.

Чи-Ю усмехнулась и с нарочитой медлительностью положила руку ему на плечо.

— Пустое. Им и так все известно. И довольно давно.

Сен-Жермен, потрясенный величием этого жеста, склонил голову и прошептал:

— Благодарю всех забытых богов за то, что они позволили вам сделаться тем, что вы есть, а не третьей женой какого-нибудь мандарина, впустую растрачивающей на дом и хозяйство свой ум и талант.

Чи-Ю вскинула брови.

— Такое могло бы произойти, получись мои братья… удачными. Да, мне тоже, пожалуй, следует возблагодарить ваших забытых богов. — Она оглянулась через плечо — на ополченцев, подсовывающих под Ю А широкую доску.

Линг, поймав начальственный взгляд, засуетился и выронил свой угол доски; скользкая древесина поползла и из рук других добровольных носильщиков. Грохнувшись оземь, раненый завопил, его кинулись поднимать, подняли, но на булыжниках что-то осталось.

Линг наклонился, однако отдернул руку и побежал к Чи-Ю.

— Из поясной сумки Ю А кое-что выпало, — доложил он, явно волнуясь.

— Неужели, — недовольно скривилась Чи-Ю, не имея желания возвращаться к больному вопросу. — И что же?

Один из ополченцев нагнулся.

— Деньги, я думаю. Целая связка монет.

Услышав это, Ю А закричал:

— Она не моя!

— С каких это пор капитан ополчения отказывается от денег? — пробормотала Чи-Ю, приближаясь к виновникам досадной заминки. — Ого! Сколько их тут! Дайте-ка я посчитаю.

Ей протянули кожаный шнур, унизанный разнородными металлическими кружками.

— Это мой выигрыш. Я недавно играл, — заявил внезапно Ю А.

— Но ведь ты только что говорил совершенно другое, — напомнила военачальница, разглядывая монеты.

По тому, как сгорбилась маленькая китаянка, как безвольно поникли ее плечи, Сен-Жермен понял, что она чем-то расстроена, и счел возможным к ней подойти.

— Что это? — спросил он сочувственным тоном.

Она поперхнулась от злости и унижения.

— Монгольские деньги.

— Я выиграл их! — воскликнул Ю А.

— Когда? Где? — Чи-Ю знаком велела носильщикам опустить пострадавшего на землю.

— Не помню, — сказал капитан и заулыбался словно помешанный, облизывая дрожащие губы.

— Столько денег, а ты не помнишь? — Чи-Ю потрясла увесистой связкой. — Разве о таком выигрыше можно забыть? Тут есть и бронза, и медь, но серебра все-таки больше. — Она посмотрела на подчиненных, те опускали глаза. — Ю А, где ты их взял?

— Я их выиграл, выиграл! — взвыл офицер, громко и часто икая.

— Но почему-то не помнишь, когда это было, хотя серебро еще даже не потускнело. — Монеты вновь тоненько зазвенели, подпрыгивая на узкой ладони. — Где можно взять монгольские деньги, если у нас они не в ходу?

Двое бойцов из отряда Ю А принялись что-то путано объяснять, но их быстро угомонили соседи. Раненый опустился на доску и замер, прикрыв глаза.

— Ши Же-Мэн, — задумчиво спросила Чи-Ю, перебирая монеты. — Как бы вы поступили сейчас?

— С Ю А?

Встречный вопрос был задан, чтобы оттянуть неизбежное. Сен-Жермен понимал, что любое его решение лишь увеличит разрыв между ним и защитниками Мао-Та, но он также отчетливо сознавал, что Чи-Ю не имеет права замять случившееся и что ей сейчас крайне необходима поддержка.

— Я бы его обыскал.

Чи-Ю резко кивнула.

— Обыщите его, — приказала она носильщикам и отвернулась, чтобы не смотреть на постыдный процесс.

Ю А изрыгал проклятия, но они звучали все глуше. Одежду с него срывали с брезгливой поспешностью, и первый мужчина заставы увядал на глазах. Щеки его ввалились, лицо посерело, разум мутился от боли в разбитых костях.

Линг стянул с капитана обмотки. В них что-то белело. Он вопросительно взглянул на Чи-Ю.

— Тут какой-то листок.

— Дай его мне.

Военачальница развернула бумагу, и по спине ее пробежал холодок. Это был небрежно выполненный чертеж укрепления, две жирные линии указывали, как подобраться к нему. Непроизвольно ее пальцы сжались и смяли предательский план.

— Что это? — тихо спросил Сен-Жермен.

У нее хватило сил лишь на то, чтобы протянуть ему скомканное свидетельство черной измены. Лицо Чи-Ю застыло, как маска, она не могла говорить.

— Надеюсь, это единственный документ, который вы подготовили для монголов? — Сен-Жермен говорил очень ровно и словно бы равнодушно, казалось, совсем не заботясь, слышит его Ю А или нет. Носок его сапога задел перебитую ногу предателя. — Вам, право, не стоит молчать.

— Осквернитель гробниц своих предков! — брызжа слюной, взвизгнул Ю А и затих.

— Я жду ответа.

Прошло какое-то время, и носок византийского сапога снова пришел в движение.

— Покрыватель свиней! — корчась от боли, простонал капитан. — Останови его, Тьен!

Чи-Ю даже не повернулась.

— Ты должен благодарить небо, что с тобой разбирается Ши Же-Мэн. На его месте я бы размозжила тебе и здоровую ногу.

Лежащего офицера тревожили еще трижды, однако безрезультатно. Ю А заходился от боли и нес какую-то чушь.

— Думаю, мы ничего не добьемся, — сказал наконец Сен-Жермен. — Раны его опять кровоточат, и… — Он неопределенно махнул рукой, чувствуя неодолимое отвращение как к тому, чем ему только что пришлось заниматься, так и к себе самому.

Ополченцы убито молчали. Капитана любили, капитаном гордились, и чудовищность происшедшего не укладывалась в их головах.

— Да, — кивнула Чи-Ю. — Этот путь никуда не ведет. — Она резко хлопнула в ладоши. — Приведите Ки-Джая.

По толпе ополченцев пронесся ропот: Ки-Джай был палачом.

Третье тело повисло на дереве близ Мао-Та еще до заката, являя собой молчаливое предостережение монгольским лазутчикам и шпионам.

* * *

Отчет военачальника крепости Шуи-Ло Тана Манг-Фа главному судье округа Шу-Р By Синг-Аю.

Четвертый день праздника бога Огня, год Быка, четырнадцатый год шестьдесят пятого цикла.

Сегодня до крепости Шуи-Ло дошла весть, в которой военачальник Канг Же сообщает военачальнику Тану Манг-Фа о том, что на его земли напали монголы. Нет сомнений, что в настоящий момент все хозяйства, вверенные защите Канга Же, либо пылают, либо уже догорели. Враги безжалостно убивают селян, спасаются от них только те, кто знает горные тропы.

Военачальник Канг пожелал предупредить всех жителей округа Шу-Р, что силы кочевников неимоверны и что варвары намереваются захватить всю территорию нашего края еще до сезона дождей, весьма затрудняющих передвижение конников Тэмучжина.

Посыльный, доставивший в Шуи-Ло столь печальную весть, вскоре истек кровью и испустил дух, однако перед кончиной он все же успел сообщить военачальнику Тану, что видел воочию, как военачальник Канг Же, пронзенный множеством вражеских пик, пал под копыта монгольских коней и тут же был ими растоптан.

Военачальник Тан, в свою очередь, сообщает главному окружному судье By Синг-Аю, что, кроме этого нарочного, никто из земель военачальника Канга не добирался до крепости Шуи-Ло.

Начертано писцом Хсо-Ю и заверено личной печатью военачальника Тана Манг-Фа.

ГЛАВА 10

В укреплении Мао-Та царила непривычная тишина. Все факелы были потушены, караульные, охранявшие стены, перекликались лишь шепотом, молчали даже казармы, погруженные в темноту.

Чи-Ю беспокойно расхаживала по своему кабинету. Скудный свет бледного полумесяца, проникавший в раскрытые окна, чуть приглушался тенями набегающих облаков. Военачальница выглянула во двор и улыбнулась, заметив там человека в черном. Она махнула рукой, показывая, что ему следует подняться наверх. И вдруг осознала, чего целый день ждала. Свидания с ним, о небо, свидания с ним! Молодой китаянке понадобилось огромное волевое усилие, чтобы не броситься к двери и не распахнуть ее широко-широко.

Наконец раздался негромкий стук, и едва различимый голос назвал ее имя.

— Чи-Ю.

Ей захотелось припасть к нему, но она удержалась. Любовь любовью, однако в военное время имеются и дела поважней.

— Ши Же-Мэн, — кивнула военачальница, пропуская гостя в покои и проверяя, вошла ли задвижка в паз.

Он был одет во франкский военный костюм, которому недоставало всего лишь меча и кольчуги, однако именно эти вещи носить ему было строжайше запрещено. Чи-Ю сама наложила этот запрет, ибо защитники Мао-Та так и не захотели принять в свой круг инородца, а как-то давить на них в этом случае она не могла.

— Я обдумала все ваши предложения в области обновления нашего арсенала. У Тана Манг-Фа, например, уже есть медная пушка, но стрелять из нее ему не дозволено. Чиновники центра отнюдь не хотят иметь сильную периферию. Именно такие посевы и дают ростки мятежа, говорит наш император, а он далеко не дурак.

— Вы думаете? — спросил Сен-Жермен, хорошо понимая, что ему незамедлительно возразят.

— Возможно, он глуповат, но все-таки не дурак. — Чи-Ю сложила ладони и принялась рассматривать свои пальцы.

— Одно стоит другого, — пробормотал Сен-Жермен и тут же осекся, не желая ссориться по-пустому. — Так что вы решили? Ведь время не ждет.

— Наиболее приемлемыми мне кажутся длинные стрелы. Применение черного порошка незаконно, да и людям моим все это не по душе. — Китаянка вздохнула. — Они считают порох порождением дьявола. Я вынуждена с ними считаться. Ополченцы — тяжелый народ.

— Значит, стрелы годятся, а порох — нет? А как насчет греческого огня? Он пылает в воде. — Сен-Жермен с тревогой вгляделся в Чи-Ю. — Монголы ведь не заявят протест, даже если и заподозрят, что с нашим оружием что-то не чисто.

Чи-Ю шутки не приняла.

— Мои люди, — медленно сказала она, — не станут сражаться, если сочтут, что их оружие проклято. Таким оружием, по их мнению, нельзя убивать, ибо дух убитого станет преследовать душу убийцы в загробном мире.

— Но вы-то сами должны понимать, что кочевников великое множество! Что они просто-напросто вас сомнут! Что их могут остановить только порох или жидкий огонь! Неужели нет способа убедить ваших людей, что другой возможности победить для них просто не существует?

Ее лицо хранило спокойствие. Без малейших признаков отчужденности или высокомерия Чи-Ю тихо сказала:

— Я и не ожидала, что вы поймете их чувства. Вы — чужеземец, и наша жизнь — это не ваша жизнь. Я поклялась, как и мой отец, защищать эту заставу, эти земли и весь этот край. Но главная ценность здесь — люди. Позволив себе насмеяться над тем, во что они верят, я нарушу свою клятву, чем навлеку на свой род проклятие и заслужу презрение каждого из тех, кто меня знал.

Сен-Жермен молча взял в свои ладони руки Чи-Ю и, склонившись, поцеловал их.

— Почему вы так сделали? — спросила она приглушенно.

— Так на Западе выражают почтение тем, кого глубоко уважают. — В темных колодцах его магнетических глаз колыхнулась печаль. — Вы же достойны и почитания, и уважения.

Чи-Ю, покачав головой, прикрыла глаза.

— Я еще не прошла настоящего испытания. Но, полагаю, завтрашний день расставит все по местам.

— Да уж… расставит.

Он порывисто обнял ее, она не противилась, но мысли ее были не с ним.

— Мы выступим еще до рассвета. Чтобы подкараулить их и внезапно напасть.

— Сколько их? — спросил Сен-Жермен. — Что сообщил лазутчик?

Лазутчиком был Линг. Конь под ним рухнул, пронесшись под аркой ворот Мао-Та.

— Он полагает, что там два отряда — по сотне всадников в каждом, но говорит, что видел не все.

Две сотни конников! Сен-Жермен содрогнулся. В крепости не набиралось даже сотни бойцов. И пятьдесят четыре лошади на конюшне мало что добавляли к мощи этого воинства.

Внезапно она зарыдала. Молча, взахлеб, стыдясь своих слез.

— Поплачь, Чи-Ю, ты храбрая, ты очень смелая девочка, — шептал он ей в ухо, одной рукой придерживая ее за спину, а другой поглаживая по волосам. — Поплачь, это ничего… ничего…

Немного спустя она шумно сглотнула слюну, шмыгнула носом и повернулась в его руках, чтобы крайчиком рукава промакнуть влажные щеки. Ужас, нахлынувший на нее, излился, иссяк, он улетучился вместе с потоком беззвучных рыданий. Судорожно вздохнув, Чи-Ю прильнула к твердой мужской груди, ощущая ее надежность и теплоту.

— Я, наверное, выгляжу глупо?

— Вовсе нет, — возразил Сен-Жермен. — Глуп тот, кто отрицает опасность, притворяясь, что она ничтожно мала.

Как ваш император, хотел он добавить, но ничего не сказал.

— А на деле она ведь очень значительна, правда? — Вопрос не нуждался в ответе, и Сен-Жермен промолчал. — На деле это уже не простая опасность, а практически неотвратимая гибель, ведь так? — Высказав вслух эту мысль, Чи-Ю обнаружила, что она утратила над ней свою власть. — Но я уже говорила, что выбора у нас нет. — Китаянка упрямо закусила губу, возвращаясь к роли военачальницы.

Сен-Жермен шевельнул бровью.

— Отвага творит чудеса. Оружие можно усовершенствовать, но отвагу ничто не заменит. Лишь бы она не была безрассудной, Чи-Ю.

Имелся в этих словах скрытый упрек или нет, он и сам не мог бы сказать, однако Чи-Ю решительно вывернулась из его рук и горячо зашептала:

— Я много думала о том, что нам следует предпринять, и приняла решение совсем не случайно. Монголы рвутся к долинам, но я не хочу их туда допустить. И прежде всего потому, что там родились почти все мои ополченцы. Как смогут они пережить гибель родных? За что им потом сражаться?

— Нам неизвестно, что сообщил монголам Ю А, — смущенно сказал Сен-Жермен, ошеломленный таким резким отпором.

— Я сознаю это и пытаюсь учесть. — Чи-Ю сцепила руки в замок, затем стремительно развела их. — Враг, думаю, двинется с севера, чтобы отрезать нас от Бей-Во, однако ему в этом случае придется либо пробираться болотами, либо скакать через просяные поля, где конников поджидают ловушки.

— То есть скрытые ямы? — уточнил Сен-Жермен.

— В большинстве случаев — да. Расположенные каскадами и образующие своеобразные гнезда. В них угодит даже предупрежденный. — Чи-Ю наморщила лоб, мысленно озирая подходы к О-Ду и Со-Ду.

— Знают ли жители ваших долин о том, что может случиться?

Вопрос, заданный словно бы вскользь, имел подоплеку. Сен-Жермен подумал о Шинг, которой, поскольку теперь она проживала у мужа, грозила прямая опасность попасть в руки врагов. До рассвета еще далеко. Возможно, ему удастся как-то помочь ей.

— Они знают, что предстоит смертельная схватка, и готовятся к ней, не надеясь на милосердие победителей. — Чи-Ю покосилась на тускло мерцающий серпик луны. — У нас, китайцев, кровавое прошлое, но наше будущее страшнее стократ. Монголы уничтожают все — дома, утварь, людей, словно ничто на этой земле не представляет для них какой-либо ценности.

«Они скотоводы, им нужны новые пастбища, где нет ни построек, ни лишних ртов», — вот что следовало бы на это сказать, но Сен-Жермен лишь пожал плечами:

— Тех, кто мал или немощен можно было бы попытаться спрятать в горах. У вас ведь имелись такие планы.

— Да, и они приводятся в действие. Сейчас всех стариков и детей скрытно переправляют в горы. Кое-кого приютят пастухи, остальным придется как-то перебиваться. — Чи-Ю шагнула к окну и вдруг замерла: у нее под ногой громко скрипнула старая половица.

— Звук глухой, он не пошел далеко, — поспешил успокоить ее Сен-Жермен. — Никто, кроме нас, не мог его слышать.

Она машинально кивнула, потом отвернулась.

— Постоялый двор на въезде в Со-Ду спасти не удастся. Я приказала забить его бочками со смолой. Людей оттуда уже вывезли. В телегах, прикрыв мешковиной. Бочки обычные — из-под солонины, зерна. Со стороны все выглядело, как подвоз провианта. — Чи-Ю помолчала. — Шинг увезли тоже.

— Благодарю, — облегченно выдохнул он. — Это великодушно.

— Значит, вы все же о ней беспокоились? — язвительно бросила китаянка, удивляясь себе. Будь она замужем, ей, несомненно, пришлось бы делить своего супруга с кем-то еще. Неприятно, конечно, но с этим мирятся все женщины Поднебесной. Чего же тогда она хочет от чужака, который ей даже не то что не муж, но и не в состоянии брать ее как мужчина?

— Так же, как вы, — прозвучал спокойный ответ. — Ну, может быть, с чуть большей долей приязни. Как бы там ни было, но она отдавала мне то, что могла. — Он взял ее за руки, притягивая к себе. — От скуки или страшась, теперь уже это не важно.

— Страшась? — Чи-Ю искренне удивилась. — Кого ей было бояться? Вас?

— Я не всегда… бываю любезен, — сухо заметил он, и она поняла, что задела в нем что-то. А еще она вспомнила искалеченного бандита, с воем рухнувшего в кусты ежевики, и надсадные хрипы поверженного Ю А.

— Простите, я выразилась неловко. Просто мне вдруг подумалось, что внушать страх гораздо уместнее на поле боя, чем на ложе любви.

— Первое недалеко отстоит от второго, — пробормотал Сен-Жермен и умолк. — Шинг не должна вас заботить, Чи-Ю, — сказал он другим тоном. — Она не имеет никакого отношения к нам.

— Не знаю, что на меня нашло, — сказала она, помолчав, ощущая спиной исходящее от его тела тепло. — Несомненно, у вас было множество женщин.

— В какой-то степени, — кивнул он и придвинулся к ней, откликаясь на зов ее плоти.

— И все они вас боялись? — Она привстала на цыпочки и закинула руки за голову, чтобы оплести ими его шею.

— Не все. — Его руки нашли ее грудь.

— Что с ними сталось?

Он помолчал.

— Некоторые уже умерли. Другие… переменились.

— Переменились? — В ней вспыхнуло любопытство. — Что это значит?

— Они обрели… новую жизнь.

— Новую? А для меня такое возможно?

— Возможно. Надо лишь захотеть.

— И какой же я стану?

— Такой же, как я.

— То есть я превращусь… в подобие пыо?

— Да. — Одной рукой он приподнял волосы легкомысленной дурочки, не дающей себе труда вдуматься в то, что ей говорят, и наклонился, чтобы поцеловать ее в ямочку под затылком. — Близость с мне подобными существами зачастую сказывается именно таким образом… правда, не сразу.

— Но пыо? — Чи-Ю вдруг вздрогнула и помрачнела. Няньки и слуги ее детства всегда округляли глаза, когда разговор заходил об этих исчадиях загробного мира. Главной чертой этих ужасных существ была ненасытность. Редко кому удавалось вырваться из их лап.

— Не так уж все скверно, — сказал он ласково, словно бы заглянув в ее мысли. — Многие из тех, что переменились с моей помощью, благодарили судьбу. Жизнь, какую они вели до встречи со мной, давала им слишком мало. Никто из них не сокрушался по ней.

— Но… как это происходит?

Его руки, сильные и настойчивые, опускались все ниже. Голова Чи-Ю запрокинулась и пошла кругом. Чтобы не соскользнуть в душную бездну упоительного беспамятства, она уцепилась взглядом за серпик луны, но и тот не стоял на месте, а словно бежал к какой-то ему лишь ведомой цели, расталкивая недвижные облака.

— Исподволь, постепенно. Мы были близки уже трижды. Еще три подобных свидания — и для вас перестанет существовать понятие «смерть». — Медленно, очень медленно он распахнул полы ее халата. Сладкая боль пронизала Чи-Ю.

— А… более быстрого способа нет?

Она развела бедра в стороны, потом быстро сомкнула их и вновь развела, помогая его рукам подобраться к распадку, уже содрогающемуся от легких ритмичных толчков, словно бы вторящих биению ее сердца.

— Есть, — выдохнул он, кусая завитки ее жестких волос. — Достаточно лишь вкусить моей крови.

— И я стану бессмертной?

Ему не хотелось убивать в ней надежду, но и лгать было тоже нельзя.

— Почти. Перерождение, например, не спасает от расчленяющих тело ударов или испепеляющего огня. Но раны, смертельные для обычного человека, таким, как я, уже не страшны и годы над нами не властны.

Спина Чи-Ю неожиданно выгнулась, и все ее тело затрепетало. Из груди китаянки вырвался стон — негромкий, но полный сладостной муки. Кровь ударила ей в лицо, жгучий жар опалил ступни, бедра прошили тысячи раскаленных иголок. Пальцы мучителя дернулись и ослабли, освобождая дорогу первому выбросу лавы. Чи-Ю потерянно всхлипнула и вскинула голову, чтобы губам его было удобней найти ее шею. Дыша глубоко и прерывисто, она уже не могла говорить, но это не имело значения, ибо перед тем, что ей сейчас открывалось, бледнели любые слова. В миг наивысшего наслаждения из глаз ее хлынули слезы. Конечно, конечно же, такое не повторяется — и не повторится уже никогда! Сказав себе это, Чи-Ю с изумлением осознала, что руки его все еще движутся, а в глубине ее плоти зреет очередной вулканический взрыв…

Потом, спустя вечность, вихрь упоительных ощущений улегся и на смену ему пришло состояние глубочайшего успокоения.

— Чи-Ю, — шепот, до нее долетевший, казалось, был порождением ночной тишины. — Эти мгновения… они драгоценны… они как награда… вселенная дарит их нам.

Прошло какое-то время, прежде чем она смогла постичь смысл сказанного. Чи-Ю медленно высвободилась из объятий, потом повернулась и встретилась с испытующим взором его магнетических глаз.

— Вы говорите так, будто нам никогда больше не представится случая пережить все это еще раз. — Ей хотелось лишь намекнуть этому странному человеку, насколько их встречи дороги для нее, однако к словам ее примешалась невольная горечь.

Он неопределенно пожал плечами, потом спросил с некоторым усилием:

— А что думаете по этому поводу вы?

Она отвернулась.

— Не знаю.

Он прикоснулся к ее плечу и тут же убрал руку.

— Чи-Ю, обойдемся без мелочной лжи. Она недостойна нас. До решающей схватки остались считаные часы, а вы знаете о войне достаточно много, чтобы не понимать, сколь скромны наши перспективы.

— Именно потому я и буду сражаться внизу, — пробормотала она, глубоко вздыхая. Дверь в волшебный мир закрывалась, и гораздо скорее, чем ей бы хотелось. — Здесь дожидаться нельзя. Слишком много монголов, а нас слишком мало. Крепость в одночасье сожгут. В поле же мы продержимся, долго ли — я не знаю, однако противник тоже получит свое. — Руки ее пришли в движение, туго запахивая полы халата.

— Вы ведь послали кого-то к Тану Манг-Фа?

— Да.

— Полагаете, он окажет вам помощь?

Взор Чи-Ю потускнел.

— Нет.

— Так почему бы вам не воспользоваться тем, что у вас под рукой? Вот моя кровь, она даст вам защиту. Может, непрочную, и все-таки это шанс.

Лунный серп за окном вошел в облака, комната погрузилась во тьму. Иноземец словно бы растворился в ней, о том, что он все еще здесь, говорило лишь слабое свечение его глаз. Как мало, в сущности, она о нем знает! Ответ слетел с ее уст сам собой.

— Я приму ваш дар, но… после битвы, в том случае, если останусь жива. — Чужак открыл было рот и тут же закрыл его, остановленный повелительным жестом. — Это — моя земля, и я за нее в ответе. Если ее захватят, я паду вместе с ней. — Чи-Ю поморщилась — ей претила высокопарность собственных слов — и просительным тоном добавила: — Ши Же-Мэн, не сердитесь. У меня нет права заботиться о себе. Это было бы… — Она нахмурилась, подыскивая слова. — Это было бы откровенно бесчестным.

Сен-Жермен мог бы напомнить упрямице, сколь многие знаменитые полководцы не стеснялись заботиться о себе и в менее безвыходных положениях, но неожиданный спазм сдавил его горло и не дал ему говорить.

Чи-Ю тоже притихла, потом сказала:

— Мой отец следовал заветам Фу-Цзы, а я — плоть от его плоти. Отступив перед лицом беды, я в запредельных мирах не смогу воссоединиться с духами своих предков, а мое имя навеки вычеркнут из истории рода.

Он только вздохнул.

— О запредельных мирах я мало что знаю. Что же касается вашего имени, то задумайтесь, кто будет решать, вписать его или нет в поминальные книги. Чиновники из столиц? Ослы, запутавшиеся в дворцовых интригах? Еще десяток лет их бессмысленного правления, и империя рухнет! Каким образом эти твари отличают, где честь, где бесчестье, вы можете мне объяснить?

— Нет, — ответила она серьезно. — Но жители долин верят мне, и я буду сражаться за них. — Отец никогда не пускался в подобные рассуждения, подумалось ей. — Мои братья мне не помощники, моих родичей возмущает мой вид. Но местные селяне идут ко мне со своими заботами и отдают под мое начало своих сыновей.

Помолчав, Чи-Ю отошла от окна и сказала:

— Мне нужно одеться. Мои люди будут здесь через час.

— Но… нельзя ли мне задержаться? Хлопотно в одиночку облачаться в доспехи. Полагаю, я мог бы вам в чем-то помочь.

— Нет, я управлюсь сама. Мои слуги поправят огрехи. — Она судорожно вздохнула. — Простите, мне надо побыть одной. Иностранцу трудно это понять, однако… однако я искренне вам благодарна за почет, оказанный вами моей скромной персоне.

— Почет? — изумился он.

Она отвела взгляд.

— Или за нечто большее, чему у меня нет названия.

— Чи-Ю, — выдохнул Сен-Жермен, но ее уже в комнате не было. Он стоял один в напоенной призрачным лунным сиянием мгле.

* * *

Неотправленное письмо Куана Сан-Же инородному алхимику Ши Же-Мэну.

Праздник Осеннего Урожая, год Быка, четырнадцатый год шестьдесят пятого цикла, Ло-Янг.

Мой дорогой друг!

Насколько я себе представляю, чудовищное нашествие орд Тэмучжина обошло край, где вы сейчас пребываете, стороной! Впрочем, о положении дел в провинциях нам известно очень немногое. Да что там — в провинциях, мы не ведаем, что творится в часе езды от нас. В последние месяцы меня ободряют лишь мысли о вас, остальное же время я коротаю в унынии. Небо, вы не поверите, как разительно переменился Ло-Янг!

Враг, правда, пока еще не стучится в наши ворота, однако город набит солдатами, но более всего удручает досужая болтовня в кабачках. Никто уже не верит в победу империи, и даже чиновники всерьез обсуждают, какие области управления государством доверит им новоявленный наместник небес Чингисхан!

Причина, по которой я вам пишу, тоже печальна, однако я должен сказать то, что должен. Друг мой, ни под каким видом (почему — вы тут же поймете) не возвращайтесь сюда! Иностранцы в Ло-Янге сейчас подвергаются серьезной опасности, недалекие горожане преследуют их. Три дня назад двоих корейских ученых побили камнями торговки с базара на улице Ив. Вы со своей бросающейся в глаза внешностью никак не сможете избежать подобных нападок, кончится тем, что однажды вас просто убьют. Поверьте, если бы сейчас путешествия не были сопряжены с огромнейшим риском, я сам сопроводил бы это письмо обращением к администрации округа Шу-Р с просьбой приютить меня в каком-нибудь безопасном местечке, например в крепости Мао-Та.

Я несказанно счастлив, что вещи, мною вам посланные, вами получены. Ваше уведомление о том несколько задержалось в пути, однако оно все же дошло до меня — с капитаном имперских лучников. Вы искренне порадовали меня заверением, что не намерены обращаться к властям с иском о возмещении нанесенных вам убытков. В другой ситуации я бы настаивал на обратном, но сейчас всей душой одобряю ваше решение, ибо грядут слишком скверные времена.

Мой двоюродный брат, чиновник из трибунала, шепнул мне, что на западе не ожидается серьезных боев. Тэмучжин пойдет на столицы, так думают генералы. Сколь же удачливы вы оказались, мой друг, вовремя удалившись от тягостных треволнений! Здесь же мы днем и ночью трясемся, опасаясь внезапного появления варваров и уповая лишь на милосердие и благосклонность небес!

Страх этот, похоже, сделал меня невежей. Я все еще не спросил вас ни о результатах ваших исследований, ни о других подробностях вашего пребывания в округе Шу-Р. Простите меня, но в первую очередь я, видимо, все-таки горожанин, прикипевший всем сердцем к суматохе Ло-Янга. Мне трудно вообразить, что кто-то может успешно трудиться в условиях, далеких от городских.

Да и наука наша сейчас пребывает в загоне. Власти, чтобы развить видимость деятельности, всюду суют свой нос. Особенно они докучают алхимикам, тем запретили опыты по изготовлению золота, опасаясь якобы, что успех этого предприятия обесценит столь редкий и благородный металл. Мы киваем, соглашаемся и работаем лишь с оглядкой, предварительно убедившись, что за нами никто не следит.

Поверьте, когда дела тут пойдут на лад, когда презренных монголов загонят обратно в пустыню, я с величайшим удовольствием приму вас в Ло-Янге и помогу вам восстановиться в правах. Однако в данный момент я не мог бы считать себя вашим другом, если бы не повторил свой совет: не помышляйте пока что о возвращении! Оно ничего хорошего вам не сулит!

Трибунал приказал вымарать ваше имя из университетских бумаг, но я взял на себя смелость поместить все ваши документы в архив — в надежде на то, что времена переменятся к лучшему. Наш ректор ничего не знает о том или тактично делает вид, что не знает, однако я более чем уверен, что внутренне он одобряет меня.

Найдите все-таки час черкнуть мне несколько слов о своих успехах. Я же, со своей стороны, берусь информировать вас о продвижении вражеских орд. Письмо составлено кое-как и не отличается изяществом стиля, зато оно, надеюсь, сообщит вам о неизменности моих дружеских чувств. Я не снимаю копии с этого сбивчивого послания; думаю, что и вам вряд ли стоит его хранить.

Куан Сан-Же, магистр ло-янгского университета

Заверено личной печатью.

ГЛАВА 11

Поднявшись на крепостной вал, он приготовился к ожиданию. Ветерок, еще вчера напоенный ароматами собранного урожая, сейчас доносил до заставы один лишь удушливый чад.

Чи-Ю развернула своих людей журавлиным клином — там, где долина Со-Ду поджималась к долине О-Ду. Три сельских дома несколько маскировали отряд, состоящий из пятидесяти четырех конников и тридцати девяти пехотинцев. Тут же прятались и добровольцы из местных хозяйств, вызвавшиеся доставлять ополченцам бинты, боеприпасы и воду. Военачальница верхом на своей гнедой встала в вершине клина, расположив наиболее опытных воинов подле себя.

К полудню монголы втекли в долину Со-Ду. Их было около двух сотен. Кочевники, вооруженные луками, легкими мечами и пиками, сидели на маленьких лохматых лошадках, внешне напоминающих пони, но более быстрых, увертливых и надежных. Они не спешили и, как и полагала Чи-Ю, для начала решили поджечь постоялый двор. Сухое строение вмиг занялось, бочки со смолой стали рваться, и шестеро поджигателей погибли в ревущем огне.

Монголов это происшествие ничуть не обескуражило и даже словно обрадовало. С жуткими криками они перестроились, после чего маленькими отрядами ринулись через поля. Около дюжины нападающих угодили в ловушки, но основная лавина конников не заметила этих потерь.

Ополченцев стал охватывать страх. Чи-Ю видела, как сереют их лица. Одно дело — участвовать в кратковременных вылазках, преследуя группки удирающих варваров, и совсем другое — ожидать сшибки с кочевниками грудь в грудь. Чи-Ю закусила губу. Понимая, что паника приведет к неизбежному и позорному поражению, она подняла копье.

— Нет! — вскричал Сен-Жермен, увидев, как в ответ на сигнал ополченцы покидают укрытия. — Еще слишком рано!

Никто не услышал его. В крепости никого не осталось. Женщины, конюхи и даже подслеповатый привратник после ухода воинов покинули Мао-Та. С ними в горы ушли и рабы, и ремесленники, проживавшие при гарнизоне. Чи-Ю предложила перебраться в Бей-Bo и ему, но Сен-Жермен отказался, заявив, что сумеет позаботиться о себе.

Конные ополченцы устремились вперед, пешие устанавливали треноги для дальнобойных луков и арбалетов. Возле них закипела лихорадочная возня. Бойцы стреляли, селяне подавали им стрелы, самые рослые помогали натягивать тетиву.

Чи-Ю, прильнув к шее гнедой, осаживала ее, чтобы та не пустилась вскачь и не сломала строй, фланги которого уже загибались, словно бы норовя взять монголов в кольцо. Кочевники скалились в предвкушении битвы и подгоняли коней.

Первый из них всадил пику в ближайшего ополченца и радостно взвыл, выдергивая ее. Жидкая линия обороны прогнулась, но какое-то время держалась, однако вскоре часть людей Чи-Ю обратились в бегство, ибо вторая волна монголов была сокрушительней первой, а третья ударила им в тыл.

Крики, стоны, вопли наполнили воздух. Дрогнувших защитников Мао-Та били пиками и полосовали мечами, лошади, оставшиеся без всадников, пронзительно ржали. Опьяненные бойней кочевники никому не давали уйти.

Сен-Жермен побелел и зажмурил глаза, не в силах глядеть на то, что творится внизу. Сражение шло на большом удалении от заставы, но до нее все равно долетали жуткие звуки резни.

— Хозяин, — произнес чей-то голос. Это был Руджиеро. Сен-Жермен обернулся к нему. — Я взял на себя смелость упаковать кое-что. Задерживаться здесь, похоже, не стоит. — Лицо слуги было бесстрастным, волнение выдавали только его расширенные зрачки.

— Разумно, но у нас есть еще время, — откликнулся Сен-Жермен. Голос его звучал глухо и ровно.

— Но монголы вот-вот прорвут оборону и кинутся к нам.

— Нет, полагаю, они пойдут дальше — в Со-Ду. Там люди, дома, там скот и прочая живность. Куда приятнее зверствовать на приволье, чем обшаривать никому не нужное укрепление.

Руджиеро перегнулся через барьер и тут же выпрямился. Руки его предательски затряслись.

— Сколько это продлится?

— Час, в крайнем случае два. Затем монголы ворвутся в О-Ду. Это тоже займет какое-то время.

Сен-Жермен вновь заставил себя оглядеть склон холма. Там метались обезумевшие от ужаса ополченцы. Их добивали с методичной размеренностью. Победители, вершившие кровавое пиршество, не опасались уже ничего. Двое кочевников, смеясь, велели своим спешившимся товарищам привязать одного из отогнанных в сторону пленников к задним лукам их седел. Убедившись, что узлы хорошо затянуты, они гикнули и поскакали в разные стороны. Несчастный, раздираемый надвое, издал жуткий вопль.

Маленький отряд ополченцев откатился к проходу в другую долину. Храбрецы готовились дорого продать свои жизни, но с ними затеяли игру в кошки-мышки. Монголы на полном скаку пролетали мимо отважных бойцов, делая ложные устрашающие замахи.

— Я раздобыл повозку с козьей упряжкой, хозяин, — сообщил через паузу Руджиеро. — Но много в нее не вошло.

— Прекрасно, — пробормотал Сен-Жермен, сглатывая подступивший к горлу комок. Бессмысленность происходящего его убивала.

— Не думаю, что вам стоит на это смотреть, — нахмурился слуга.

— Конечно, — кивнул Сен-Жермен. — И никому не стоит. А особенно тем, кому отказано в чести там находиться. — Он потер ладонями лоб и встряхнулся. — Ладно. Где ты взял эту повозку?

— Купил у привратника. В ней поместились лишь укладки с землей и ваш римский сундук. Прочее придется оставить.

— Придется оставить, — покорно повторил Сен-Жермен. — Что ж, пойдем.

— Возможно, корыстолюбие китайских чиновников достойно не порицания, а похвалы? — проговорил он, спускаясь по шатким ступеням во двор. — По крайней мере, у византийских мозаик, подаренных нами Хао Сай-Чу, имеется шанс пережить этот хаос. — Сен-Жермен вновь потер лоб и задумчиво произнес: — Что-то всегда остается. Пусть даже горсть разноцветных стекляшек.

Руджиеро ничего не сказал. Он молча следовал за хозяином и забежал вперед только затем, чтобы распахнуть перед ним тяжелую дверь. Внутри помещения царили тишина и порядок, ничто там не говорило о драме, разыгрывавшейся на дальних подступах к Мао-Та.

— Где желтая амфора? — спросил Сен-Жермен, оглядевшись.

— В лаборатории, — с некоторой заминкой ответил слуга.

— Принеси ее. — Это было сказано тоном, не терпящим возражений.

Руджиеро нахмурился, но счел за лучшее промолчать. Он вышел из комнаты и вскоре вернулся с огромной высокогорлой посудиной, которую осторожно поставил на пол.

— Насколько она полна? — спросил Сен-Жермен, вытаскивая из сундука черный с кожаными рукавами камзол.

— Четверти на три, — буркнул слуга угрюмо.

— Есть ли у нас керамические сосуды? — Сен-Жермен отшвырнул в сторону подвернувшееся ему под руку шелковое белье и натянул камзол через голову.

— Около дюжины. — Руджиеро вздохнул. — Мой господин, мне не хотелось бы вам прекословить, однако…

Ответом ему была язвительная улыбка.

— Однако вся штука в том, что ты смертельно боишься греческого огня. Могу сказать тебе в утешение, что я и сам его опасаюсь.

Сен-Жермен скинул с ног сапоги.

— Давно ли ты менял в их подошвах землю?

— Довольно давно, — пробормотал виновато слуга.

— Так озаботься этим сейчас! — Сен-Жермен, не глядя, швырнул сапоги через комнату. — Потом приходи мне помочь.

В глазах Руджиеро мелькнуло недоумение.

— Помочь?

Сен-Жермен раздраженно крякнул, натягивая непослушные гетры.

— Они убили Чи-Ю. Они убили ее и дорого за это заплатят.

— Но почему же тогда… — Слуга покосился на желтую амфору, потом вопросительно глянул на господина.

— Что я мог сделать? — сухо ответил тот. — Да, ты и я, мы вдвоем, возможно, сумели бы остановить их. Но Тьен Чи-Ю наложила на это запрет. — Сен-Жермен поднялся и затянул на себе длинный пояс. — Монголы обязательно победят, однако не здесь и не сейчас.

— Наденьте хотя бы защитный фартук, — пробурчал Руджиеро. — Как вы хотите все это устроить? Сбросите емкости им на головы, а потом мы сбежим?

— Нет. Ты уедешь чуть раньше. А я… я спущусь вниз, чтобы разыскать останки Чи-Ю. Я дал себе слово позаботиться о ее погребении. — Он не глядел на слугу.

Руджиеро только всплеснул руками, потом, как сомнамбула, двинулся к лаборатории. В дверях он остановился.

— Откуда вы знаете, что ее нет в живых?

— Я чувствую это, — негромко сказал Сен-Жермен, соскребая с горлышка амфоры воск.

Когда они вышли во двор, солнце почти закатилось. Господин обернулся к слуге.

— Что с нашей козьей упряжкой?

— Она в полном порядке. Я перегоню ее к дорожной развилке и буду там ждать. — Голос слуги звучал безучастно. — До рассвета, затем, если никого не дождусь, двинусь на запад.

Легкая усмешка мелькнула в темных, как два бездонных колодца, глазах.

— Благодарю тебя, старый дружище.

Руджиеро отрывисто кашлянул.

— Не благодарите меня. Я знаю, что вы сумасшедший, и… — Он оборвал фразу, не прояснив свою мысль до конца. — Упряжка в порядке.

— Превосходно. Будь осторожен в пути. В лесу могут прятаться дезертиры.

Руджиеро пренебрежительно хмыкнул.

— Дезертиры не самое страшное из того, что меня беспокоит. — Он глянул на пелену дыма, застилавшую закатное небо.

— Но ты ведь вооружен, — сказал Сен-Жермен, делая вид, что не понимает намека.

— Разумеется. — Руджиеро помедлил. — Решения своего вы, конечно же, не измените, однако все-таки не рискуйте собой больше, чем это необходимо. — Не ожидая ответа, он повернулся и зашагал через двор.

Сен-Жермен следил за слугой, пока тот не скрылся в конюшне, затем он возвратился в свои покои и подошел к высокому — почти в рост среднего европейца — ящику, стоящему вертикально. К нему было прилажено нечто напоминающее грубую упряжь. Сен-Жермен, присев, влез в перекрестье ремней, затянул на груди пряжки и встал, вскидывая свою ношу повыше. Убедившись, что та не мешает ходьбе, он в последний раз закрыл за собой дверь бревенчатого строения, более полугода служившего ему домом. Он хотел удержаться от лишних переживаний и все же почувствовал, как грудь его пронзила мгновенная боль.

Монголы уже бесчинствовали в долине О-Ду, терзая несчастных, попавших в их руки живыми. Одного из пленников (судя по сапогам, ополченца) связали и потащили за галопирующей монгольской лошадкой, а восемь пьяных кочевников понеслись следом, каждый старался достать окровавленную жертву мечом.

Другие мучители приволокли павшую лошадь, вспороли ей брюхо и затолкали туда трех селян. Тушу зашили и обложили пылающими головнями, в которых не было недостатка, ибо в округе пылал каждый дом. Возле дотлевающего сарая воины Тэмучжина поймали подростка и устроили пиршество, разрубив того на куски. Человечину надевали на острия пик и обжаривали в костре. Насыщаясь, людоеды смеялись.

Сен-Жермена, пробиравшегося в темноте вдоль полей, мутило от ярости и отвращения, но он все еще медлил, выбирая укрытие понадежней. Наконец в поле его зрения попал старый амбар, покосившийся и почти вросший в землю. С удовлетворением убедившись в достаточной прочности древнего сооружения, ночной мститель скользнул в его пахнущее прелью нутро и с облегченным вздохом ослабил нагрудные пряжки.

Кочевники, мчавшиеся за окровавленной и уже бездыханной куклой, пересекали поле.

Мститель, вслушиваясь в их гортанные вопли, извлек из ящика керамический длинный сосуд. Тот был тщательно закупорен, но с помощью маленького кинжала Сен-Жермен срезал с горлышка воск и метнул свой снаряд в приближающихся монголов.

Хлынувший в цилиндр воздух воспламенил находящееся там вещество, и емкость взорвалась с тихим треском, похожим на треск сосновой шишки в костре. Взметнувшиеся к небесам золотистые стрелы прочертили тьму, расцветая в ней пышным букетом. Один из кочевников осадил свою маленькую лошадку, изумленно разглядывая роскошный огненный завиток, неспешно к нему подлетавший. Полоска пламени лизнула ему плечо, обвилась паутинкой вокруг руки и, прожигая одежду, ушла глубже — в плоть. Монгол дико взвыл, вместе с ним завопили и остальные его собратья, накрытые призрачной пеленой оседающего греческого огня. Легкие словно перышки язычки пламени падали на траву, через мгновение все поле пылало.

Мрачно кивнув, Сен-Жермен поднял свой груз и перебежал к купе деревьев, осенявшей своими ветвями костер людоедов. Никто не заметил маневра ночной тени, и в гуще пирующих взорвался второй смертоносный сосуд.

Многие воины Тэмучжина погибли на месте. Остальные, корчась и дергаясь, стали пытаться сбить с себя пламя, чем лишь усугубляли свои муки, ибо волокна удивительного огня были липкими и прожорливыми, воспламеняя все, что с ними соприкасалось. Страшная давка подпитывала разраставшийся хаос. На крики гибнущих сбегались соседи и превращались в горящие факелы. Вскоре огнем был объят весь монгольский стан. Недавние победители извивались в агонии, у них не имелось ни малейшего шанса спастись. Ужасное пламя с одинаковым равнодушием пожирало их одежду и плоть, оставляя на земле лишь обугленные скелеты. В огненную метель попадали и лошади, оглашая ночь жалобным ржанием. Обезумев от боли, они живыми кострами носились вокруг, пока их мучения не прекращались.

Сен-Жермен жалел лошадей, однако ему пришлось пустить в дело еще два сосуда, прежде чем наступившая тишина недвусмысленно заявила, что захватчики получили свое. Он не испытал от этого какой-либо радости, его ненависть продолжала гореть в нем ровно и отстраненно, в чем-то подобная пламени греческого огня. Он хорошо сознавал, что свершенный им акт очищения так и останется незамеченным на фоне общей волны насилия, захлестнувшей древнюю и цивилизованную страну. Чи-Ю отмщена, но она уже не воскреснет. Она ускользнула от него в запредельные дали, куда живым хода нет. И все же первоочередную задачу он выполнил, пора было приступать ко второй.

Долина Со-Ду походила на скотобойню. Земля ее пропиталась кровью и запеклась. Все плотоядные насекомые, способные передвигаться без света, сползлись сюда на жуткое пиршество, облепив изувеченные людские останки. В ночи казалось, что жертвы ужаснейших злодеяний шевелятся и пытаются встать.

Человеку, переходившему от мертвеца к мертвецу, на миг сделалось дурно, но он подбодрил себя раздраженным соображением, что уж кого-кого, а его-то запахи мертвечины и крови никак смущать не должны. Наткнувшись на ствол молодого дубка с обрубленной кроной и торчащими во все стороны сучьями, Сен-Жермен застонал. Дерево явно готовили для голов побежденных. Неужели они успели обезглавить всех павших? У них ведь на этот вечер хватало других развлечений. Убийства, насилие, пьянство куда притягательнее глумления над бездыханными трупами. С этим легко можно было повременить до утра.

Но они не повременили. Сен-Жермен то и дело ворочал обезглавленные тела. Он обладал способностью видеть во тьме, но не слишком отчетливо, приходилось вглядываться и наклоняться. В одном месте перед ним выросла целая груда окоченевших трупов. С трудом заглушив в себе приступ брезгливости, Сен-Жермен разобрал жуткий завал, однако Чи-Ю не оказалось и там.

Помог ему случай — рассеянно брошенный взгляд. Он брел вдоль канавы, в которой что-то валялось. Темное, неопрятное, похожее на кучу засаленного тряпья. Сен-Жермен уже поворачивался, чтобы уйти, но тут серпик луны выскочил из-за туч, и тряпье металлически замерцало. Под пропитанной кровью тканью обнаружился латунный наплечник, ниже угадывалась броня. По тому, как бешено заколотилось его сердце, он понял, что нашел то, что искал.

Хорошо, что они не отрубили ей голову, повторял он себе, но эта мысль не приносила ему утешения. Слишком тяжко было смотреть в дорогое лицо, искаженное злобной гримасой. Правой рукой Чи-Ю сжимала обломок вражеского копья, ножны павшей воительницы были пусты. Сен-Жермен попытался отереть с ее щеки кровь. Кожа, срезанная скользящим ударом меча, подалась под нажимом. Он не умел плакать, он давно утратил эту способность, и потому звуки, сорвавшиеся с его губ, походили на лающий вой. Лоскут кожи не хотел приставать к ране, его пришлось придержать. Он не посмел отнять ладонь и свободной рукой расстегнул нагрудные пряжки. Ящик сполз со спины, Сен-Жермен осторожно извлек из его обитого кожей нутра неизрасходованные снаряды.

Ему пришлось-таки повозиться, укладывая на их место окоченевшее тело. Выбросив из головы посторонние мысли, он почти справился с этой задачей. Мешал обломок копья, зажатый в руке Чи-Ю. Сен-Жермен попытался разогнуть холодные пальцы и вдруг с ослепительной ясностью вспомнил, как эта рука прикасалась к нему. Совсем недавно, еще прошлой ночью.

Чи-Ю была с ним, живая, горячая, она обещала вкусить его кровь. В ужасе он отшатнулся от скорбной укладки, потом решительно вдвинул в нее останки отважной воительницы — с пустыми ножнами и с обломком вражеского копья. Пусть все остается как есть!

Полночь давно миновала, когда человек в черном закончил свой труд. Он чувствовал себя совершенно разбитым, зато Чи-Ю теперь не валялась в канаве, как падаль, а покоилась в глубокой могиле, и гробом служил ей добротный ящик из-под греческого огня, на внешней стенке которого были вырезаны ее имя и звание вкупе с датой кончины. Чуть ниже Сен-Жермен указал причину смерти Чи-Ю и поместил иероглиф, символизирующий понятие «доблесть», надеясь, что тот достойно представит покойную пращурам рода Тьен.

Рассвет приближался, но путник еле полз по тропе, усталость одолевала его. Впрочем, он был даже ей благодарен. Тупое оцепенение позволяло ему шагать и шагать, ни о чем не задумываясь и ничему не давая оценок.

Послышалось позвякивание медного колокольчика, из кустов выступил Руджиеро. Он внимательно оглядел своего господина и едва заметным кивком указал на холмы и на простиравшиеся за ними туманные дали.

* * *

Письмо главного судьи округа Шу-Р By Синг-Ая в военное министерство Кай-Фенга.

Канун праздника бога Сердец, год Быка, четырнадцатый год шестьдесят пятого цикла. Бей-Во.

Самый презренный из окружных судей страны берет на себя смелость сообщить достойным чиновникам военного министерства Кай-Фенга о том, что сейчас происходит во вверенном его попечению округе Шу-Р. Несомненно, многим из указанных выше чиновников известно, что сей жалкий судья некогда уже умолял их найти возможность защитить вверенный ему край от врагов. Ответом на это прошение было пространное письменное заверение в том, что округу Шу-Р не грозят никакие опасности. Ничтожный судья, в свою очередь, поспешил уверить министерство в обратном и попросил центр прислать в округ комиссию, способную обстоятельно разобраться в действительном положении дел. Однако его заявление либо посчитали не заслуживающим внимания, либо отложили в сторону ради более насущных забот, связанных с освобождением захваченного Тэмучжином Пекина. Тем самым ни помощи в наш край не пришло, ни комиссия, могущая составить благоприятствующее нам заключение, в округе нашем не появилась.

С тех пор минул год, и в его рамках монгольские набеги на наш край не только не сократились, но, вопреки прогнозам власть предержащих лиц, даже усилились, результатом чего стало падение крепости военачальника Канга Же, о чем недостойный судья уже извещал вас, не получив на то никакого ответа.

Теперь же тут происходит вот что. Застава Мао-Та сожжена, равно как и обе охраняемые ею долины — Со-Ду и О-Ду. Население их уничтожено, а военачальница Тьен Чи-Ю и ее ополченцы погибли в неравной схватке с врагом. Крепость Шуи-Ло, вверенная заботам военачальника Тана Манг-Фа, разрушена и разграблена, так же как и все деревни на расстоянии шести ли от нее. Самая западная застава на перевале Ци-Гай (ее защищал военачальник Шао Чинг-По) стерта с лица земли четырьмя сотнями конников Тэмучжина. Военачальники Хуа Дьо-Танг и Су Сон-Тай изнемогают в битве с монголами, и недостойный судья, подносящий свою кисть к баночке с тушью, даже не знает, живы они сейчас или нет.

Поскольку высокопоставленные чиновники, погруженные в государственные заботы высшего плана, не имеют возможности уделять много внимания округу Шу-Р, самый презренный из судей хотел бы им со всем тактом напомнить, что перечисленные военачальники и их ополченцы — это все, чем располагал наш край в оборонительном плане. Гибель этих отважных бойцов означает гибель округа Шу-Р, ибо теперь у монголов развязаны руки.

О том говорят пепелища на месте недавно цветущих селений и пирамиды, сложенные из отрубленных голов наших людей. Небо над округом почернело от дыма, словно стыдясь того, что творится внизу. Уцелевшие земледельцы ослепли от слез. Они бродят туда-сюда без цели, без пищи, без крова, охваченные таким безразличием к своему положению, что и пальцем не шевельнут, когда их начнут убивать.

Возле ничтожнейшего из судей стоит посыльный, готовый отбыть в столицу, и поглядывает на объятые пламенем крыши Бей-Bo. Было бы неразумным задерживать его долее. Архивы округа спрятаны в пересохшем колодце у западной городской стены. Они могут и сохраниться, но горожанам не выжить.

В связи с тем, что ничтожная личность не справилась со своими обязанностями, чем показала себя недостойной имени, унаследованного ею от прославленных предков, она покончит с собой сразу же после того, как посыльный отправится в путь. Как-либо чтить кончину этой особы вовсе не обязательно, а всяческие упоминания о ней предлагается незамедлительно вымарать из родословной семейства By.

Начертано тем, кто еще недавно являлся судьей округа Шу-Р By Синг-Аем, что удостоверяет приложенная печать.

ЧАСТЬ 2

Ши Же-Мэн

Письмо Мея Са-Фонга к Наю Юнг-Я.

Праздник бога Вина, год Быка, четырнадцатый год шестьдесят пятого цикла, одна тысяча двести семнадцатый год от Господнего Рождества.

Возлюбленному пастырю Наю Юнг-Я и общине истинно верующих в Лань-Чжоу шлют свои приветствия и добрые пожелания Мей Са-Фонг, Мей Су-Mo и Чанг-Ла.

Мы прибыли в порт Ту-Ма-Сик, лежащий много южнее нашей страны. Торговый корабль, взявший нас на борт, заходил еще в Ви-Джа-Я, прежде чем достичь оконечности очень длинного и узкого полуострова. Здесь нам придется пересесть на другое судно (так как наше уже зафрахтовано и уходит в рейс, не предусматривающий захода в Тьен-Ду), что нас, конечно же, беспокоит. Впрочем, капитан нашего корабля свел нас со своим знакомцем, тоже капитаном, тот из Пе-Гу, он возвращается через проливы домой, а затем поплывет на запад — к городу, именуемому Дра-Кса-Ра-Ма, стоящему в устье реки с совсем уж немыслимым названием Го-Да-Ва-Ри. Выше по течению этой реки находится еще один город — Хан-Ам-Кон-Да, где, как все уверяют, проживает множество христиан. Нас, правда, предупредили, что в тех краях существуют различные враждующие между собой людские сообщества, среди которых есть и такие, что нападают на странников, чтобы потом принести их в жертву своим божествам.

Разумеется, мы будем вести себя осмотрительно, но без излишней робости. Не подобает тем, кто внимает Учителю, отступать от его учения лишь потому, что им угрожает опасность. В Лань-Чжоу, например, тоже опасно. Опасность грозит людям везде — даже в постели. Что же говорить о странниках, удаленных от родных очагов, от тех, кого они любят и с кем разделяют веру!

Чанг Ла в море страдает. К счастью, мне и сестре колыхание корабля не доставляет особенных неудобств. Правда, однажды во время бури я слег, решив, что меня поразили все мыслимые болезни. Можете вообразить мою радость, когда я узнал, что в этот день вахту несли только самые опытные матросы, а остальная команда тоже лежала пластом!

Капитан заверил меня, что доставит это письмо в Хан-Чжоу и проследит, чтобы его переправили дальше. Здешняя община также пообещала без проволочек пересылать наши весточки вам.

Всюду говорят о монголах и о том, как велика их мощь. Один матрос, год назад побывавший в Пекине, сказал, что через пару десятилетий Чингисхан (или Тэмучжин, как у нас его называют) подомнет под себя и Кай-Фенг.

Капитан ждет. Не сомневайтесь, что в Дра-Кса-Ра-Ма мы непременно изыщем возможность дать вам о себе знать. Путешествие будет долгим, но нас это не удручает. Пусть все идет, как идет, раз уж мы забрались так далеко.

Начертано лично мной в городе Ту-Ма-Сик и обращено ко всей пастве нашей общины

Мей Са-Фонг

ГЛАВА 1

Прячущийся в глубоком ущелье поселок Хэй-Жо оседлал оба берега стремительно бегущей реки. Своим существованием он был обязан восьми мостам, переброшенным через быстрые воды, ибо те позволяли многочисленным путникам беспрепятственно продвигаться в любом направлении, не заботясь о поисках другой переправы. Людям, особенно путешествующим, свойственно время от времени отдыхать, вот почему поселок практически целиком состоял из гостиниц, трактиров и постоялых дворов.

Владелец одной из таких гостиниц печально вздохнул. Оборванный человек, чье имущество умещалось на повозке, влекомой козами, особенного доверия ему не внушал. Как втолковать этому олуху, что бедняков здесь не привечают, а уж тем более — бедняков-чужеземцев?

Олух в ответ вытащил из кармана пять вязок монет и пояснил, что они со слугой бегут от монголов, а на тележке лежит только то, что им удалось с собой прихватить, остальное пришлось бросить. Хозяин гостиницы тут же смягчился и, сочувственно цокая языком, выразил сожаление, что бесчинства кочевников доставляют достойным людям столько страданий.

Краткое обсуждение различных покоев гостиницы закончилось тем, что, к великому удивлению ее содержателя, чужеземец выбрал комнату, наиболее удаленную от реки.

— Убежден, что лишаю себя удовольствия любоваться прекрасными видами, — заявил он, — но, к несчастью, я плохо сплю, и шум бегущей воды будет меня беспокоить.

Хозяин уважительно поклонился, но, проводив клиента до облюбованного им помещения, скорчил пренебрежительную гримасу. Чужеземцы всегда чужеземцы, никогда не знаешь, чего от них ожидать.

Через какое-то время Сен-Жермен велел слуге побродить по поселку и разузнать, что тут к чему, а сам отправился в ближайшую баню, где с облегчением смыл с себя девятидневную грязь.

— Я поговорил кое с кем, — доложил вечером Руджиеро, — новости неутешительны.

— Я тоже кое-что слышал, — кивнул Сен-Жермен. — Что, Шелковый путь и впрямь перерезан?

— Похоже, — кивнул слуга. — Не только Шелковый путь, но практически каждая из дорог.

— Вот как, — рассеянно пробормотал Сен-Жермен. Он еще не вполне оправился после смерти Чи-Ю, и реальность, какой бы она ни была, волновала его очень мало. — Можно сплавиться по реке, но мне это было бы тяжело.

— Тут есть торговцы, имеющие к монголам подход. Один только-только вернулся из Самарканда. За разумную плату он мог бы…

— Торговцам, якшающимся с монголами, нельзя доверять. Мне не хотелось бы вновь оказаться в Каракоруме — с ярмом на шее и колодками на ногах. Я был рабом, но с этим покончено и, надеюсь, навеки. — Сен-Жермен оглядел комнату. — Здесь довольно уютно. Если потребуется, мы можем и подождать. — Его взгляд упал на ящики, выгруженные из козьей повозки. — На них замечательно спится, — заметил он вдруг.

Привыкший к безмолвному подчинению, Руджиеро на сей раз не смолчал.

— Вы хотите остаться в Китае?

Сен-Жермен отвернулся к окну.

— Нет, — ответил он после небольшого раздумья.

— Тогда нам надо как можно скорее покинуть эту страну.

Вывод был очевидным, и Сен-Жермен согласно кивнул. Поколебавшись, Руджиеро продолжил:

— Я взял на себя смелость выяснить, где тут находятся кварталы тайных услад.

— О-о-о, — тоскливо простонал Сен-Жермен, прикрывая глаза.

— Вы голодаете больше недели, — менторским тоном сказал Руджиеро. — Вам необходима… поддержка. Или нам ничего не останется, как покупать кроликов и собак.

— Кролики и собаки, — мрачно пробормотал Сен-Жермен. — Что ж, это экономно. Мне достанется кровь злополучных животных, тебе же — их плоть. Хороша парочка — кровосос и мучитель. Нашествие варваров, подобно лавине, влечет с собой всякую грязь! — Он сел на самый вместительный ящик. — Почему бы тебе не закопать меня в этом гробу? Я пролежал бы в нем долгие годы.

— И остались бы живы? — спросил Руджиеро.

— Ну разумеется, — кивнул Сен-Жермен. — Мне удавались подобные штуки. Прежде, еще до встречи с тобой. — Он лег, заложив руки за голову. — Нет, старина, это теперь не по мне. Я для того чересчур приохотился… к человеческой жизни.

Руджиеро пожал плечами, его хозяин зевнул. После непродолжительного молчания до слуги донеслось:

— Эти тайные заведения… насколько они надежны?

— Там… не чураются чужеземцев. Даже тех, чьи вкусы… несколько необычны.

Не получив возражений, Руджиеро рискнул заявить:

— Собаки и кролики многого вам не дадут. Я помню наши скитания в польских чащобах. Конечно, веселый дом не лучшее из решений, но в сложившихся обстоятельствах оно кажется самым разумным.

— С одной стороны — неуемная жажда, с другой — дурацкая щепетильность, — пробормотал Сен-Жермен и вздохнул. — Я чувствую, что начинаю сдавать. В былое время подобные ситуации меня ничуть не смущали.

Руджиеро опустился на стул. Хозяин бодрился все девять дней нелегкого перехода, но сейчас было явственно видно, как он устал. Слуга опечаленно мотнул головой и, стараясь не очень шуметь, потянулся за пледом.

— Я не сплю, — проговорил Сен-Жермен.

— А почему бы вам не вздремнуть? — возразил Руджиеро.

— Я размышляю.

— О визите в веселый квартал?

— Нет. О том, как нам быть. Реки… они не для нас, Шелковый путь слишком опасен. Полагаю, мы двинемся в горы. К Тю-Бо-Тье — царству вечных снегов. Я, правда, никогда прежде там не бывал, однако…

— Однако? — Руджиеро подался вперед, упершись локтями в колени.

— Мы могли бы присоединиться к какому-нибудь торговому каравану, но…

Руджиеро приподнял бровь.

— Но? — бормотнул он нетерпеливо.

— Нам пришлось бы ко многому приспосабливаться. И потом, меня не очень устраивает роль разменной монеты в чьих-то руках. Случись что, чужеземцами тут же пожертвуют. С легкостью и без раздумий…

— Как это было с нами по дороге в Багдад?

— Да, — уронил Сен-Жермен и пошевелился, меняя позу. — Лучший выход — сыскать толкового проводника.

— Где же? — Поймав взгляд хозяина, слуга прикусил язык.

— Реши это сам.

— Что я могу ему предложить? — смущенно спросил Руджиеро.

— Вязку монет, но не более. Золото и серебро исключаются, показывай медь и латунь. Не сули слишком многое, иначе все подонки округи начнут к нам приглядываться. — Сен-Жермен умолк, на него накатила тоска. Ему вдруг представились иные — совсем не похожие на здешние — горные кручи, сплошь поросшие лесом, затейливо нависающим над извивами плодородных долин.

Руджиеро кивнул.

— Ладно, хозяин. — Он поднялся на ноги, намереваясь уйти. — А как же веселый квартал? — В брошенном вскользь вопросе звучала надежда.

— Не сегодня, я думаю, — пробормотал Сен-Жермен.

Досадливо мотнув головой, слуга вышел из комнаты. Он бродил от трактира к трактиру, прислушиваясь к разговорам и наводя осторожные справки, но ни этот вечер, ни следующие два дня результатов не принесли. Чтобы не вызывать подозрений, ему приходилось приобретать у торговцев то уток, то кроликов. Руджиеро носил эту живность с собой и, не спрашивая нигде ни выпивки, ни еды, все же производил на окружающих впечатление человека, всегда готового основательно закусить.

— Что, собственно, справедливо, — заявил он на третий день своему господину. — Я действительно пускаю их в пищу.

— Но далеко не сразу принимаешься за готовку, — усмехнулся его хозяин, завернутый в плотный халат.

— К счастью, на причуды чужеземцев тут смотрят сквозь пальцы, — пожал плечами Руджиеро.

— Ты думаешь, они ничего не почуяли?

— Нет.

— Но… — Сен-Жермен умолк, глядя на дверь, в которую коротко постучали. — Кто это?

— Не знаю. — Руджиеро взялся за ручку. — Открыть или подождать?

— Открывай, мой нож наготове, — шепнул Сен-Жермен.

На пороге стоял приземистый человек в меховых сапогах.

Два слоя верхних длиннополых одежд придавали ему сходство с медведем. Бусинки черных, глубоко посаженных и полускрытых складками кожи глаз обшарили комнату. Заметив нож, незнакомец одобрительно крякнул.

— Это вы чужеземцы, желающие отправиться в Тю-Бо-Тье?

Сен-Жермен опустил нож, но не спрятал.

— Возможно, это именно мы.

— Тогда, возможно, вам нужен именно я.

Гость говорил по-китайски с сильнейшим акцентом, однако правильно и не сбиваясь.

Руджиеро приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы незнакомец мог протиснуться в помещение. Тот сделал это без долгих раздумий, однако, усаживаясь, выбрал стул, стоявший возле распахнутого окна, как бы желая обеспечить себе путь к отступлению.

— Возможно, мы именно те чужеземцы, — повторил Сен-Жермен, усаживаясь напротив, — но почему же нашему гостю кажется, что он подойдет нам более, чем кто-либо еще?

Незнакомец, откашлявшись, сплюнул.

— Если вы именно те чужеземцы, то вам нужен проводник, который может провести вас в страну вечных снегов не только одной дорогой и который знает, как попасть не только в одно место, но и в другие места.

— А почему это именно так? — любезно осведомился Сен-Жермен.

— Потому что в горах путника поджидает много опасностей, и некоторые из них ходят на двух ногах. Кроме того, в снегопады полезно иметь представление, какие перевалы завалены, а какие — нет. Зима — плохое время для путешествий. — Гость засунул большие пальцы рук за широкий кожаный пояс, глаза его странно блеснули.

— Ну что же ты смолк? — спросил Сен-Жермен.

— Я удивляюсь. Вы не такие, как все. Мне доводилось видеть людей из Тьен-Ду и дикарей дальнего севера, но вам подобных я еще не встречал. Ваши глаза, ваша кожа… и волосы — они… необычны. Весьма необычны. Весьма. — Гость, наклонив голову, замер, ожидая ответа.

— В краях, откуда мы родом, твоя внешность тоже показалась бы необычной, — заявил Сен-Жермен. — Иностранцам в чужих землях приходится нелегко. Лукавым и хитроумным людям ничего не стоит завести их в непроходимую глушь и там передать в руки своих сообщников, зачастую отъявленных негодяев.

Незнакомец кивнул.

— Такое случается, но порядочные жители тех мест, куда попадают простодушные чужеземцы, порицают подобное, ибо тень бесчестья падает и на них.

Гость явно умел вести разговор. Похоже, он бывший буддийский монах, решил Сен-Жермен и слегка поклонился.

— В вашей стране я зовусь Ши Же-Мэном. Это имя созвучно имени, данному мне при рождении. Мой слуга — уроженец Гадеса, далекого города, расположенного на побережье огромного моря. Нам бы хотелось незамедлительно двинуться в Тю-Бо-Тье. Мы хорошо заплатим тому, кто нас туда проводит.

— Знакомство со столь достойной личностью — огромная честь для меня, — откликнулся незнакомец. — Я же принадлежу к роду Тцоа, мое личное имя — Лим. Вот уже несколько лет кряду я вожу через перевалы паломников и торговцев. Уважаемый Ши Же-Мэн может послать слугу расспросить обо мне.

— Откуда нам знать, что трактирная челядь тобой не подкуплена? — нахмурился Руджиеро.

— А ты проницателен, — кивнул Тцоа Лим. — Такое бывает. Не ограничивайся лишь этой гостиницей. Поспрашивай в конюшнях, в монастырях. Узнаешь, что все обстоит именно так, как я говорю, и никак не иначе.

— Кем бы он ни был, ему очень хочется получить эту работу, — сказал по-гречески Сен-Жермен.

— От этого его ценность не возрастает, — возразил на том же языке Руджиеро. — Я наведу о нем справки, а там поглядим.

— Что это за речь? — вскинулся Тцоа Лим. — Мне кажется, я такой никогда еще не слыхал.

Сен-Жермен перешел на китайский:

— Это язык жителей Запада, старинный, по их представлениям, но относительно молодой — по вашим. — Он помолчал немного, затем сказал: — Тцоа Лим тоже звучит непривычно. Гласные и согласные образуют странные сочетания.

— Гласные, — протянул гость с издевкой. — Для ученых свиней из столиц, наверное, да. Но здесь, хвала небу, мы живем в простоте и не придерживаемся бессмысленных правил.

— Разумеется, — поспешил успокоить его Сен-Жермен. — Приношу свои извинения. Чужеземцам не всегда удается освоить все тонкости неродного для них языка.

Гость чуть смягчился.

— Ладно, тут в таких тонкостях не разбираются и многие местные жители, не принося притом никаких извинений. — Он испытующе глянул на собеседника. — Не желаю никого принуждать к поспешным решениям, но все же скажу, что через пять дней я отправляюсь в горы. Независимо от того, пойдет со мной кто-нибудь или нет.

— Понимаю. Пять дней. — Сен-Жермен постучал ребром ножа по ладони. — Что может понадобиться в пути?

— Все зависит от нужд путника. И от животных, каких он изберет себе в помощь. Быки, например, легко таскают поклажу, но они бесполезны в горах. На кручах прекрасно держатся маленькие лошадки. Можно также отдать предпочтение козам или собакам. Те и другие имеют свои достоинства. — Тцоа Лим похлопал большими ладонями по подлокотникам стула. — Загвоздка лишь в том, что животных надо кормить.

— Как искушенный и часто бывавший в горах человек, — уважительно сказал Сен-Жермен, — ты, надеюсь, поможешь нам добрым советом. Снаряжаясь в подобный путь с двумя малоопытными попутчиками, что бы ты взял с собой?

— Для троих человек? — Тцоа пожал плечами. — Пища, навес, одежда, корм для животных, оружие, деньги. Все это пригодится, всего должно быть с лихвой.

Руджиеро досадливо крякнул, но Сен-Жермен не повел и бровью.

— А каких животных ты приобрел бы?

— Это зависит от общего веса и размеров поклажи. — Гость покосился на ящики. — Здесь у вас все?

— Да. Эти ящики и сундук. Груз тяжелый и довольно громоздкий, но с этим уже ничего поделать нельзя.

Тцоа Лим подергал себя за усики — редкие и словно размазанные по верхней губе.

— Непростая задача, но если выхода нет… — Он дернул плечами, выказывая готовность смириться.

— Что именно осложнит такая поклажа? — спросил Сен-Жермен.

— В дожди — ничего, но если выпадет снег… К трем дням пути легко добавится и четвертый. — Черные глаза хитро мигнули. — А может, и не добавится. Все дело в животных. Есть, например, гималайские пони, но те стоят недешево и… прихотливы в еде. Они еле ползают по долинам, однако проворны в горах. — Тцоа покачал головой. — Им требуется особая пища. Грубый ячмень, отваренный в крепком мясном бульоне. Без малой толики мяса эти малышки чувствуют себя не очень-то хорошо.

Сен-Жермен слыхал о подобных лошадках, но относил их к мифическим существам. Он тряхнул головой.

— Я полагаю, мясо мы сможем добыть по дороге. — Кто-кто, а уж Руджиеро не упустит случая поохотиться, подумалось вдруг ему.

— Как пожелаешь, — произнес Тцоа Лим после некоторой заминки. — Многие путешественники не хотят рисковать.

— Предпочитая питаться тухлятиной? — надменно спросил Сен-Жермен. Он поднялся на ноги и заткнул нож за пояс. — Сколько таких лошадок необходимо купить?

— По одной на каждого ездока. Потом, по одной на каждый ящик и одну — на подмену. Еще пару — для прочего груза.

— Значит, всего девять. А сколько они могут стоить? — Вопрос был задан небрежно и словно бы между прочим.

— Это зависит от того, кто будет их покупать. Тебе они — даже без седел — встанут в десять серебряных вязок, мне — вместе с упряжью, а может, и с кормом — в шесть или семь.

Хитрец явно намеревался положить одну вязку монет в свой карман, но это подрядчика не смущало. Выгода была очевидной, и Сен-Жермен согласно кивнул.

— Возьми на себя эти хлопоты. В пони я смыслю мало, зато — прошу тебя это учесть — знаю толк в лошадях. Не вздумай подсунуть мне больное животное.

— Нужно быть дураком, чтобы так поступить, — ответил Тцоа. — Отправляясь в путь вместе с тобой, я рискую не меньше.

— Ну разумеется, — вновь кивнул Сен-Жермен, но в душе его колыхнулась тревога. Заведя неопытных спутников в глушь, проводник всегда может скрыться.

— Ты осмотришь их прежде, чем я расплачусь, — поспешно добавил бывший буддист.

Он помолчал, уставившись в одну точку, потом решительно произнес:

— За путешествие с вами до Лхасы я возьму четыре вязки монет. Золотом. Торговаться не стоит. Ты не найдешь ни более честного, ни более опытного проводника. Подумай об этом. — Тцоа неуклюже поднялся с заскрипевшего стула. — Я хочу получить половину денег перед дорогой. Ночлег на постоялых дворах также будешь оплачивать ты. Тебе это подходит?

— Подходит. — Сен-Жермен холодно поклонился и сделал шаг в сторону, чтобы пропустить увальня к двери.

— Завтра я приглашу тебя осмотреть отобранных пони, — важно объявил Тцоа Лим. — Я могу закупить и еду. Скажи мне только — какую.

— С этой задачей, пожалуй, я справлюсь и сам. — Сен-Жермен улыбнулся, но одними губами, приобнажая зубы.

— Как тебе будет угодно. — Проводник поклонился и вышел.

Сен-Жермен вскинул руку, запрещая слуге что-либо говорить, затем, когда тяжелая поступь гостя затихла, спокойно сказал:

— Следуй за ним. Но так, чтобы он не заметил.

Руджиеро кивнул.

— Улизнуть ему не удастся.

Слуга выскользнул в коридор, а его господин еще долго стоял возле распахнутой двери, хмурясь и потирая ладонью лицо.

* * *

Письмо Куана Сан-Же к Ши Же-Мэну, задержанное чиновниками судебного трибунала Ло-Янга.

Одиннадцатый день периода Осенних Туманов, год Быка, четырнадцатый год шестьдесят пятого цикла, чужеземному ученому Ши Же-Мэну, пребывающему в округе Шу-Р на службе у военачальницы Тьен, опекающей Мао-Та.

Пишущая эти строки персона вынуждена сообщить, что прекращает все отношения с тем, кому она адресует свое письмо. Словами не выразить, как ей хотелось бы, чтобы все обстояло иначе. Ничтожная личность пыталась бороться с предубеждениями в умах представителей власти, чем заслужила единодушное порицание как высоких чиновников, так и коллег, но ей все же пришлось склонить голову перед решением судебного трибунала.

Быть может, чужеземцу помнится, какой безрассудный поступок совершила эта ничтожная личность какое-то время назад. Она своевольно сочла возможным разместить различные документы инородного ученого Ши Же-Мэна в университетских архивах без разрешения вышестоящих лиц. В тот момент неразумной персоне казалось, что ее поступок служит интересам науки, но теперь она сознает, что действовала вопреки интересам империи, которые ей надлежало блюсти, о чем безутешно скорбит. Впрочем, у нее имеются и иные причины для скорби.

Чужеземный ученый, несомненно, поймет, что пишущая ему жалкая личность идет на разрыв их дружеских отношений не только в связи с нашествием на империю орд Чингисхана, но и в силу обязательств, которые каждый порядочный человек почитает священными в лоне своей семьи. Поставив дружбу с кем-то превыше блага своих сыновей и родичей, эта персона всем бы продемонстрировала, что в своем нравственном падении она погрузилась ниже самой позорной черты. Узы родства — самые сильные узы, и хотя Ши Же-Мэн утверждает, что их признает, он все-таки не является истинным последователем Канга Фу-Цзы, а потому не может представить себе, как далеко в своих заблуждениях зашла адресующаяся к нему персона. Достаточно упомянуть, что эта персона долгое время отвращалась от истинного учения и прислушивалась к наставлениям всеми презираемых таоистов, не отдавая себе отчета, насколько гибельны их постулаты и к какому хаосу они могут вести.

Несомненно, чужеземца интересует, как случилось, что некогда знакомая с ним персона осознала свои ошибки, а потому его вниманию предлагается некое объяснение.

Обнаружение в университетских архивах некоторых неучтенных бумаг вызвало взрыв негодования, давшего пищу необоснованным подозрениям. Пошел слух, что документы помещены на хранение с помощью волшебства, а так как волшебство — преступление, то отсутствующему чужеземцу мог быть вынесен смертный приговор, который остался бы в силе со дня его вынесения и до той поры, когда феникс возродится из пепла. Расстроенная таким оборотом событий некая жалкая личность, чтобы снять подозрения с друга, обратилась в городской магистрат и призналась в своем проступке, за что была подвергнута строгому порицанию со стороны чиновников, вовсе не склонных усматривать в этом деянии нечто полезное для науки.

Некая недостойная личность ради очищения ее имени от клейма позора решилась прервать отношения с чужеземцем, чем в какой-то степени надеется успокоить как своих родичей, так и коллег. И все же интересно было бы знать, помнит ли Ши Же-Мэн о некоторых опытах, проводимых им в год Обезьяны? Исследовавшиеся тогда вещества самораспались, однако их небольшая толика была все-таки сохранена — в особых, специально изготовленных емкостях. Возможно, будет не лишним прибавить, что для этих огромной разрушительной силы веществ теперь нашлось применение и что другим ученым позволено изготавливать их.

Ничтожная персона надеется, что чужеземец не станет слишком сурово осуждать ее за принятое решение, и заверяет, что пресечение их дружеских отношений вызвано необходимостью, а не чем-то иным.

Куан Сан-Же

Начертано собственноручно, с приложением личной печати.

ГЛАВА 2

Огромный валун лежал на пути, часть тропы за ним была начисто сметена сошедшей с верховий лавиной.

— Не обойдешь ни сверху, ни снизу, ни справа, ни слева, — мрачно пробормотал Тцоа Лим. — Случилось это недавно, может быть ночью. Мох отрастает быстро, а тут нет и мха. Во всем виноваты дожди, — заключил он с глубокомысленным видом.

Сен-Жермен пристально всматривался в поврежденный участок тропы, словно надеясь восстановить его одной силой взгляда. Они вот уже шесть дней двигались по горам, их измучили холод и бури. Сейчас ветер стих, но к вечеру он усилится, о том говорили копившиеся в вышине облака.

— Ладно. Как нам следует поступить? — Сен-Жермен произнес эти слова без всякого выражения и выжидающе глянул на приземистого проводника, восседающего на не менее приземистом пони. Тцоа Лим тяжко вздохнул.

— Утром мы пересекали тропу, ты помнишь о том?

— Да.

Тцоа Лим издал звук, полный подавленного сожаления.

— Это другой путь. Очень крутой. Там много скал.

— Как и здесь, — терпеливо сказал Сен-Жермен. — Нигде без них не обходится.

— Правда, — кивнул проводник, поворачиваясь в седле, чтобы оглядеть небольшой караван, замыкаемый Руджиеро. От фигуры слуги, завернутой в разорванный меховой плащ, веяло смертельной усталостью.

— Господин, — воззвал Руджиеро, — можно попробовать перебраться по склону! С веревками. Если удастся их закрепить…

— Не думаю, что это возможно. — Сен-Жермен осторожно топнул ногой и содрогнулся от грохота вызванного этим движением камнепада. — Здесь слишком скользко, почва ползет под ногами.

Тцоа Лим мрачно встряхнулся.

— Если мы повернем назад прямо сейчас, то к ночи успеем доехать до нужной развилки. Утром отправимся дальше, уже по короткой тропе. Если, конечно, ты решишься на это.

— А почему бы мне не решиться? — недоуменно спросил Сен-Жермен.

— На то есть причины, — ответствовал проводник, стараясь не глядеть на своего нанимателя.

— Ты сказал, что тот путь очень крут. Это вряд ли меня удержит. — Сен-Жермен не хотел сердиться, но уклончивость Тцоа Лима начинала его раздражать. — Что плохого в другой тропе? Разве на ней встречаются призраки? Или там орудуют разбойничьи шайки? Или за прогулку по ней полагается дополнительная оплата?

— Ладно, — с неохотой сказал Тцоа Лим. — Никаких там призраков нет, и дополнительных денег я тоже не вымогаю. Просто та тропка ведет к старой крепости Чио-Чо, а ее усиленно охраняют. На протяжении многих веков. Сейчас она вверена попечению военачальника Мона Чи-Шинга, последнего из потомков благородных Суи.

— Отчего же эта крепость тебя так пугает? Я слыхивал о разбойных военачальниках, но в россказнях об этих грабителях что-то не было имени Мона Чи-Шинга.

— Дело не в дряхлеющем Моне. — Тцоа Лим сдавленно хохотнул. — Ему уже стукнуло шестьдесят. Нет, дело вовсе не в Моне.

Сен-Жермен глухо выругался, теряя терпение.

— А в чем же тогда?

Последовал неспешный ответ:

— В охраняющем перевал великане. Он людоед, проживает при крепости и не дает никому приблизиться к ней.

— Великан-людоед? — Сен-Жермен потер рукой лоб. — Тцоа Лим, не пытайся меня одурачить. Я никогда не бывал в Тю-Бо-Тье, однако поездил по свету. И многое слышал о великанах, чудовищах и химерах. А также о василисках, фениксах, о грифонах, драконах и прочих таинственных сказочных существах. Я слышал о них, но никогда их не видел. Нет, все-таки видел, — поправился он. — Великанов — в неведомой для тебя Мавритании. Правда, при ближайшем знакомстве они оказались людьми. Очень высокими — в полтора моих роста, очень тощими — словно плети лозы, и очень черными — черней твоих хитрых глазок.

— Таких людей не бывает, — провозгласил Тцоа Лим, свирепо взирая на инородца.

— То же я думаю и о твоем людоеде. — Сен-Жермен с осторожностью повернулся. Тропа была устрашающе узкой. Впрочем, спокойно стоящие пони словно не замечали пропасти, разверзавшейся справа от них.

— Говорят, этот великан питается теми, кого убивает, а некоторых поедает живьем, — настаивал на своем Тцоа Лим.

— Разумеется, — кивнул Сен-Жермен. — А чем же еще ему заниматься? — Он сделал знак Руджиеро и вновь посмотрел на проводника. — Нам нужно разворачивать каждую лошадь в отдельности. Иначе есть риск их всех потерять.

Они принялись за работу, отвязывая каждое животное от скрепляющей их перемычки. Пони занервничали, дело шло туго. Возясь с четвертой лошадкой, Руджиеро вдруг поскользнулся и зашатался на осыпавшейся кромке тропы. Он непременно свалился бы вниз, если бы Сен-Жермен не схватил его за руку, помогая обрести равновесие. Ни господин, ни слуга не проронили ни слова, смолчал и Тцоа Лим, но с этой поры он начал поглядывать на своего нанимателя с уважительным удивлением.

Стало совсем темно, когда они добрались наконец до дорожной развилки. Ветер, взбесившись, свистел в расщелинах скал, обещая нелегкую ночь. Уход за пони отнял у них добрый час, потом Руджиеро удалось уже ощупью набрать топлива для костра, а Сен-Жермен с Тцоа Лимом соорудили ночное укрытие.

Сен-Жермен просидел свое караульное время на одном из ящиков, наполненных карпатской землей. Вооруженный длинным византийским мечом, он чувствовал себя довольно уверенно. Прекрасный клинок был намного легче европейских увесистых палашей и гораздо лучше их сбалансирован. Его рукоять не блистала отделкой, зато имела полезные поперечины для защиты руки. Закаленная дамасская сталь пряталась в ножнах верблюжьей кожи, в походе они упруго подрагивали за спиною владельца, но сейчас, когда наконец хлынул дождь, Сен-Жермен отстегнул их вместе с мечом и обернул куском промасленной ткани. Сам же он не укрылся ничем и промок до костей, надеясь, что холод и дрожь отвлекут его от горестных воспоминаний, однако перед его мысленным взором неотступно стояла Чи-Ю.

Утром он был молчалив, да и холодная морось никак не располагала к оживленным разговорам, мужчины обменивались лишь краткими замечаниями, сворачивая лагерь и седлая понурых лошадок.

Из-за дальней скалы вдруг вывернулось небольшое стадо золотистых животных, похожих на антилоп. Они деловито объедали кусты рододендронов.

— Как вы их называете? — спросил Сен-Жермен.

— Текинами, — сказал Тцоа Лим. — Их тут еще два вида, но те гораздо пугливей.

Руджиеро облизнул пересохшие губы.

— Они походят на коз.

— На непальских, — кивнул Сен-Жермен. — Те очень доверчивы. Я видел их, путешествуя по Шелковому пути. Нельзя ли попробовать подманить к себе крайнюю самку?

— Не стоит стараний. Непальские козы идут на приманку, текинов не проведешь.

Их голоса донеслись до изящных животных, старый вожак поднял морду и булькающе всхрапнул. Все стадо бросилось вверх по склону отрога и вскоре исчезло в кустах.

— Встреча с текинами считается доброй приметой. Путников, их увидевших, не поразит камнепад. — Тцоа Лим пожал плечами, показывая, что не разделяет подобные суеверия, хотя и не отрицает, что в них что-то есть.

Руджиеро, снимавший шкуры с шестов, язвительно хмыкнул:

— Лучшим подспорьем для путников является правильная и своевременная упаковка вещей.

— Весьма справедливо, — откликнулся Сен-Жермен и занялся пони.

К полудню перед ними открылся вид на Чио-Чо. Каменная огромная крепость с массивными, наглухо запертыми воротами выглядела очень внушительно, гладкие стены ее были почти отвесными, мрачные квадратные башни возвышались над крутыми скатами крыш.

— Вход поменьше, — пояснил Тцоа Лим с напускным безразличием, — имеется и на другой стороне, но все подходы к нему простреливаются, неприятелю в Чио-Чо проникнуть нельзя.

— А с гор? — спросил Сен-Жермен, ибо над крепостью возвышались угрюмые скаты.

— Только по веревочным лестницам. Некий воитель пытался это проделать, но защитники Чио-Чо поджидали на стенах и перебили спускающихся захватчиков — одного за другим.

Сен-Жермен невольно сравнивал Чио-Чо с Мао-Та, и вторая крепость казалась ему жалким подобием первой. Тут камни, там дерево, тут скалы, там открытое место. За отвесными стенами мрачной громадины наверняка могли разместиться семь-восемь сотен бойцов, в то время как застава Чи-Ю вмещала лишь сотню-другую. Чио-Чо явно господствовала над всем этим горным районом, Мао-Та, как показали события, не смогла обеспечить защиту и двух небольших долин.

— Когда ее строили? — спросил Руджиеро.

— Говорят, что во времена династии Хан. Впрочем, верно ли это, не знаю. Сейчас все старинное относят к тем временам. — Тцоа поглядел на крепость. — А в той постройке на повороте дороги живет сам людоед.

Указанное строение на фоне внушительной цитадели казалось бы совсем небольшим, если бы его островерхую крышу не подпирали колонны, грубо вытесанные из огромных сосновых стволов.

— Подходящее обиталище для великана, — задумчиво сказал Сен-Жермен и хлопнул своего пони по крупу.

— Ты ведь не собираешься дразнить его, я надеюсь? — Голос проводника срывался от беспокойства.

— Кому-то из нас все равно придется его раздразнить.

Сен-Жермен закинул руку за спину и притронулся к рукояти меча, второй рукой ощупывая боевой франкский топорик. Заткнутый за широкий кожаный пояс, тот не годился для ближнего боя, но как метательное оружие был просто незаменим. Он помедлил мгновение, затем спешился и пошел по тропе.

Яростный и тревожный вопль пронзил тишину. Сен-Жермен замер на месте и вскинул вверх руки, показывая, что они пусты. Ему захотелось оглянуться на спутников, но он не стал этого делать. Важнее понять, почему и откуда кричат, чем выяснять, что творится в тылу.

Когда эхо вопля угасло, раздался колокольный удар, он широко раскатился по воздуху, его поддержал барабанный бой, схожий с рокотом штормящего моря.

На стены крепости Чио-Чо высыпали лучники, их луки были опущены, кто-то швырнул на тропу подошву старого сапога.

Взвыл рог, и, повинуясь сигналу, стрелки вскинули луки, однако никто не спустил тетиву. Они стояли как статуи, целясь в жалкую горстку пришельцев, с высоты казавшихся просто козявками, которых легко раздавить.

Сен-Жермену были не внове подобные методы устрашения, назначенные к тому, чтобы прогнать нежеланных гостей или заставить их заплатить отступное за безопасный проход мимо охраняемых мест. Правая рука его медленно опустилась к затылку, вновь проверяя готовность меча.

Гром барабанов и завывания рога все нарастали, им вторило эхо, отражавшееся от скал. Шум бил по ушам, забеспокоились даже пони, и Сен-Жермен решил двинуться к крепости, надеясь тем самым положить всему этому бедламу конец.

Он сделал шаг, шум и вправду затих, но от придорожной постройки отделилась фигура — очень странная с виду, походившая на обрубок ветвистого и оплетенного металлом и кожей ствола. Сен-Жермен встречался с подобной воинской экипировкой только единожды, это было задолго до того, как монголы захватили Пекин. В богато изукрашенных ножнах важно ступающего воителя покоился длинный изогнутый меч. Лоб его охватывало нечто вроде короны, но, приглядевшись, Сен-Жермен понял, что это поблескивают зубья метательных звезд, размещавшихся в кожаном наголовнике и поставленных на ребро.

— Кто он? — выдохнул Руджиеро.

— Думаю, уроженец тех островов, что расположены южнее Кореи. Главный из них, если не ошибаюсь, жители Поднебесной называют Хонсю, — спокойно откликнулся Сен-Жермен, не отводя глаз от странной фигуры.

Странный воитель остановился и, жутко коверкая китайскую речь, прокричал:

— Сражайся! Или погибнешь с позором!

— Похвальная краткость, — сухо пробормотал Сен-Жермен, заводя за спину руку.

Воитель нарочито медленно стал вынимать из ножен клинок, тот заискрился на солнце.

— Мой карающий меч, моя катана, извлечет из тебя требуху и иссечет ее на тысячи мелких кусочков!

Сен-Жермену доводилось слышать о мечах, изготавливаемых на Хонсю, точнее, об их способности рассекать человека от шеи до бедер. Подобным россказням он не очень-то доверял, но это утверждение походило на правду. Легкий муаровый отсвет, играющий на сверкающей стали, указывал, что она подвергалась многократной закалке в сложном растворе, главными составляющими которого являлись соль, кожа и кровь.

— Никто не минует меня! — заявил воитель, принимая живописную стойку, по европейским меркам походившую на одну из затейливых танцевальных позиций. — Я Сайто Масаги, внук Тайры Кийомори, героя Гиона и Дан-но-юа, правнук грозы всех пиратов, Тайры Тадамори. Мой отец отличился в битве при Юдзи, его подвиги принесли ему славу. Я удостоен чести выйти к тебе по повелению моего господина и великого воина Мона Чи-Шинга, отмеченного самим императором этой страны и награжденного орденом Непобедимой Десницы в Кай-Фенге. Смерть от моей руки неизмеримо возвысит тебя!

Тирада явно была ритуальной и, очевидно, требовала подобного же ответа.

Иронически улыбаясь, Сен-Жермен стал отвечать:

— Я Франциск Ракоци, граф Сен-Жермен, последний потомок могущественного королевского рода, алхимик и маг. В этой империи я известен как Ши Же-Мэн и достойно ношу это имя. История моего рода слишком длинна, чтобы здесь ее оглашать, достаточно лишь сказать, что она уходит в глубины тысячелетий. Я рад, что путь мне преграждает столь прославленный воин, ибо схватка с менее заслуженным человеком унизила бы меня. — Он коротко поклонился и, выхватив меч, отсалютовал им в безупречной европейской манере.

Сайто Масаги захохотал. Смех его походил на кошачье шипение.

— Ты называешь себя королевским потомком? Так почему же ты так боишься ко мне подойти?

Противников разделяла каменистая осыпь. Сен-Жермен шагнул к ее кромке, но далее не пошел. Глупо вступать в сражение на ненадежной щебенке.

— Если ты и вправду герой, достойный Масаги, попробуй сам подобраться ко мне.

Теперь, когда схватка сделалась неизбежной, он даже жаждал ее. Ярость и безысходность, исподволь постоянно глодавшие его в последнее время, искали высвобождения.

Сайто, досадливо хмурясь, вспрыгнул на осыпь. Однако расстояние между бойцами все еще оставалось слишком большим.

Только тут Сен-Жермен осознал, в каком невыгодном положении он пребывает. Яркое солнце, светившее в спину Масаги, почти ослепляло его самого.

— Что ж, давай сыграем в твою игру, — произнес он спокойно, а затем резко рванулся вперед.

Перебежать через осыпь ему удалось, но противник был тоже проворен. Сайто Масаги схватился за наголовник, метательный диск, коротко свистнув, угодил Сен-Жермену в плечо. Маленький и совсем тонкий кружочек металла, врезавшись в мышцу под правой ключицей, вызвал сильнейшую боль, но отвлекаться было нельзя, ибо Масаги пошел в наступление.

— Ха! — выкрикнул он, приводя в движение свою катану и готовясь развалить противника надвое одним нарочито небрежным ударом.

Сен-Жермен сумел отскочить, перебросив свой меч в здоровую руку. Редко встречаются люди, способные биться как в правой, так и в левой позиции. Масаги заколебался, но тут же ринулся на противника. Сверкнуло лезвие, катана, сделавшись продолжением руки своего владельца, устремилась к врагу.

Сен-Жермен, отпрыгнув назад, перевел свой меч в горизонтальное положение, позволяя тому своим весом развернуть себя вокруг вертикальной оси.

Масаги оцепенел от такого нахальства, затем попытался ударить в открытую спину, но та изогнулась, а длинный меч светлокожего инородца уже подлетал к его голове. Он еле успел вскинуть катану, сталь ударила в сталь… раз, другой… противники отступили, острия их мечей соприкоснулись и разошлись.

Сен-Жермена ничуть не обманывала небрежность, с какой Масаги держал свой изогнутый меч. Он знал, что именно такая манера управляться с оружием и чревата подвохами, ибо к ней прибегают лишь опытные бойцы.

— Здесь невозможно сражаться! — выкрикнул, чуть задыхаясь, Масаги. — Перейдем туда, где земля потверже.

— Да? — Сен-Жермен быстро глянул туда, куда указывал уроженец Хонсю, отчетливо понимая, что в это мгновение в него может впиться еще одна маленькая метательная звезда. — Убивать человека, потерявшего равновесие, тебе кажется недостойным? — поинтересовался вежливо он.

— Ты не похож на других, — отозвался Масаги.

— Да, не похож.

Площадка, куда предложил переместиться островитянин, почти примыкала к подножию крепостных стен. Она была маленькой, куда меньше арен римских цирков, и все же вид ее пробудил в Сен-Жермене яркое и щемящее воспоминание о давних годах. Он ощутил себя гладиатором, идущим на смерть. Впрочем, это ощущение тут же прошло, противники изготовились к бою.

Они не произнесли больше ни слова, но оба заняли положение, в котором солнце падало сбоку, не мешая им наблюдать друг за другом. Со стороны каждого это было молчаливым признанием достоинств противника. Обычная придорожная схватка обещала теперь стать поединком доблести против доблести и демонстрацией преимуществ двух разных школ боевых искусств. Лучники и остальные обитатели Чио-Чо, взирая на них сверху, молчали; молчал Руджиеро, молчал Тцоа Лим.

— Начнем! — сказал Сен-Жермен, вздымая свой меч. В то же мгновение поднял катану и Масаги.

Но они остались стоять как стояли, выставив перед собой боевые клинки. Через какое-то время островитянин перенес вес тела на правую ногу, будто бы нервничая, но хитрость не удалась. Сен-Жермен не повел и бровью, зная цену подобным уловкам. Он выжидал, не сводя с рук противника внимательных глаз.

Миг, другой — и колесо завертелось. Между бойцами мелькнула сверкающая дуга, но Масаги был вынужден отдернуть катану, чтобы отбить круговой удар чужого меча и уклониться от новой атаки. Звон мечей был единственным звуком, нарушавшим мертвую тишину, воцарившуюся в высокогорном распадке. Через минуту воители вновь разошлись и замерли в прежних позах.

Сайто Масаги стоял как памятник самому себе, по опущенному клинку его текли струйки пота. Правую ногу он выдвинул чуть вперед, она казалась намертво вросшей в почву.

Сен-Жермен также ничем не выдавал своих чувств, хотя в душе его зарождалась тревога. Он ощутил легкое щелканье в рукояти меча, когда защищался от рубящего удара. Как-то уж очень невесело звякнула дамасская сталь. Интересно, слышал ли это Масаги? Если не слышал, он все равно поймет, что к чему, как только клинки вновь столкнутся. И непременно примется обрабатывать вражеский меч, пока тот не сдаст. Свободной рукой Сен-Жермен машинально погладил франкский топорик. Оружие, спору нет, замечательное, но можно ли всецело на него полагаться?

Погруженный в хмурые мысли, он чуть было не проворонил момент. Пальцы Масаги дрогнули, островитянин рванулся вперед, его клинок внезапно взмыл вверх и непременно вонзился бы во вражеский бок, если бы Сен-Жермен не отпрянул.

Мечи снова сшиблись, посыпались искры. Схватка пошла враскачку: атака, отскок, оборона — оборона, атака, отскок. В конце концов уроженец Хонсю замер в локте от крепостной стены, а Сен-Жермен очутился в низкорослом кустарнике.

У него появилась возможность выдрать маленький диск из плеча, однако он не решился на это. Рана болела, но кровь из нее не текла. Вырвешь звезду — кровь хлынет ручьем. Усилием воли Сен-Жермен расслабил шейные мышцы, чтобы их напряжение не распространилось на мускулы рук, и пошел на островитянина. Никакой усталости он по-прежнему не ощущал, но разумом понимал, что при таком положении дел правая рука его вскоре ослабнет.

Сайто Масаги был готов к обороне, но не ожидал, что противник прыгнет к нему. В последний миг он все же сумел защититься, однако его катана рассекла только воздух, а длинный меч инородца полоснул врага по бедру, к счастью для Сайто прикрытому металлическими щитками.

Схватка вновь сделалась волнообразной, и, уловив ее ритм, Сен-Жермен подчинился ему, двигаясь с непринужденным изяществом воина, искушенного в фехтовании. Лезвия великолепных клинков, как языки пламени, плясали над распаленными затянувшейся битвой бойцами.

Противники были равными в мастерстве, но дыхание Масаги стало сбиваться, и Сен-Жермен удвоил напор, понимая, что ему следует измотать противника раньше, чем тот отыщет брешь в его обороне. Как ни любил он свой византийский меч, приходилось признать, что катана поворотливее и легче.

Отбежав на десяток шагов, Масаги бросил недоуменный взгляд на метательную звезду, застрявшую у соперника под ключицей. Это было проявлением слабости, но Сен-Жермен не позволил себе порадоваться промашке врага, он отдыхал, экономя и силы, и чувства.

И не успел среагировать на движение Сайто. В ногу его впилась вторая метательная звезда. Пренебречь этим ранением было уже невозможно. Нагнувшись, Сен-Жермен потянул зубец на себя, и тут над ним вырос Масаги, воздевший катану для последнего, сокрушительного удара.

Византийский клинок, взметнувшийся вверх, спас своего владельца от неминуемой смерти, но дамасская сталь, издав схожий с рыданием звук, лопнула и сломалась.

Сайто Масаги вновь вскинул катану, намереваясь завершить поединок, но острое лезвие лишь разрубило воздух — в том месте, где только что стоял его враг. Островитянин был озадачен, в нем шевельнулся страх. Обезоруженный и дважды раненный инородец не думал сдаваться. Наверное, он и впрямь какой-нибудь маг. О том говорили и его странное имя, и сверхъестественное умение уходить от ударов. С ним надо держаться настороже.

Замешательство островитянина было на руку одетому в черное человеку. Он словно читал мысли Сайто и всякий раз уворачивался от полосы сияющей стали, сработанной оружейниками Хонсю. Сайто Масаги взвыл и схватился за наголовник. В воздухе просвистели еще три метательные звезды. Все исчезли в кустах, но две не прошли мимо цели, — одна оставила след на левом плече инородца, другая задела его икру, когда он карабкался на огромный — выше человеческого роста — валун.

Обретя равновесие на покатой поверхности камня, Сен-Жермен выхватил из-за пояса франкский топорик, словно осколок солнца засиявший в его руке.

— Что за трусость? — взревел Масаги, но рев был прерывистым, ибо островитянин устал.

Сен-Жермен вскинул топорик.

— Остынь! — крикнул он. — Я не хочу тебя убивать.

Он удивился своим словам, прежде чем осознал, что и вправду не хочет завершить эту схватку хладнокровным убийством. Слишком много смертей тянулось за ним из прошлого. Слишком много смертей.

Вместо ответа Масаги метнул новый диск и испустил торжествующий вопль, когда лоб инородца перепахала кровавая борозда.

Сен-Жермен разочарованно передернул плечами. В следующее мгновение глаза его сузились, а рука примерилась к тяжести топора. Трубный рев боевого рога не помешал ему размахнуться, и только отчаянный вопль Руджиеро спас неразумному островитянину жизнь.

— Господин! — крикнул слуга. — Обернись!

Бойцы обернулись и увидели, что за их спинами медленно раскрываются крепостные врата.

— Нет! — завопил Масаги, запрыгивая на плоский камень, притиснутый к валуну, на котором стоял его враг. Он непременно достал бы проклятого инородца мечом, но нога его подвернулась, и Масаги упал.

Сен-Жермен молча смотрел, как его противник поднимается на ноги, как он трясет ушибленной головой.

— Не вынуждай меня раскроить тебе череп.

Слова эти проникли в сознание островитянина, и он испытал приступ стыда. Оглушенный и беззащитный, Масаги глянул на инородца, увидел зубцы метательных звезд, торчащие из его ран, увидел готовый к бою топорик и побледнел, понимая, что проиграл.

Восемь всадников, выехавших из крепости, придержали коней.

— Остановитесь! — сказал старший из них. — Приказываю прекратить этот бой!

Лицо Сайто Масаги обвисло.

— Да, господин, — пробормотал он растерянно. — Если твое желание действительно таково.

— Оно именно таково. Человек, способный столь доблестно биться и вдобавок сумевший тебя превзойти, заслуживает уважения и почета. — Всадник обернулся к Сен-Жермену. — Кажется, тебя зовут Ши Же-Мэн?

— Это так, генерал Мон Чи-Шинг, — кивнул Сен-Жермен, косясь на понурившегося Масаги.

— Достойное имя и вполне подобающее тебе. Неутомимо сражаться, несмотря на болезненные ранения, могут лишь великие воины. — Генерал кивнул своей свите. — Позаботьтесь о нем.

Сен-Жермен слегка поклонился и только тут ощутил, какую боль причиняют ему вошедшие в его плоть заостренные зубья.

— Мой слуга позаботится обо мне, — вяло ответил он и испытал легкое удивление, увидев, как исказилось лицо Масаги.

— Ты выдающийся воин, — сказал своему недавнему противнику Сен-Жермен, но никакого отклика не дождался.

— Рад приветствовать тебя и твоих спутников в крепости Чио-Чо, — важно произнес Мон Чи-Шинг, сопровождая свои слова официальным поклоном.

В чем дело, спросил себя Сен-Жермен, почему так взволнован Масаги? Ему захотелось как-нибудь подбодрить уроженца Хонсю, однако Руджиеро уже тянул к нему руки, а заостренные зубья метательных звезд, казалось, пошли путешествовать по всему его телу, отчего стало слишком уж хлопотно не то что разговаривать, но и думать.

* * *

Письмо Оливии-римлянки к Сен-Жермену в Ло-Янг, отправленное со странствующим монахом и уничтоженное вместе с доставщиком бывшими крестоносцами в Туркестане.

Ракоци Сен-Жермену Франциску, обосновавшемуся в городе, который то ли существует, то ли нет, Оливия шлет свои самые искренние приветствия.

Твое письмо, два года где-то блуждавшее, удивило меня и вновь напомнило, как мне тебя не хватает.

Возможно, мне следует упомянуть, что предыдущую твою весточку я получила лет двадцать назад. Ты сообщил, что отправляешься на Восток, и затих. Евреев и впрямь изгнали из Франции, толпа в Лионе сожгла троих наших, а рыцари, соблазнившись новым Крестовым походом, принялись подвергать гонениям всех, на кого им вздумывалось навесить ярлык хулителя веры. О да, да — ты оказался прав!

Скажи же, обрел ли ты рай, о котором мечтал? Ты ведь был некогда в полном восторге от мест, где пребываешь теперь. Помню, как ты, вернувшись из первого восточного путешествия, расхваливал учтивость тамошних жителей, их уважение к научным занятиям и терпимость. Но это было много веков назад. Все ли теперь там соответствует твоим прежним приятным воспоминаниям? Надеюсь, что все. И все-таки… Неужели же скрытность и постоянная осмотрительность — единственный предначертанный нам и нам подобным удел? Правда, на свою судьбу я не жалуюсь, ибо (как ты и предвидел) давно научилась жить, не вызывая ничьих подозрений. Разумеется, ты мог бы жить здесь вместе со мной. Ведь, что ни говори, это — твой дом, и он остается твоим вот уже более тысячи лет. Возвращайся в Рим, ты найдешь здесь успокоение. Я представлю тебя соседям как своего дальнего и несколько чудаковатого родственника. Все пройдет гладко, мой друг.

Между прочим, я перестроила северный флигель. Ты ведь позволил мне производить здесь изменения, да? Атриум теперь выглядит как настоящий зал для приемов, второй этаж опоясывает галерея, и все комнаты имеют выход во двор. Это совсем не походит на наше жилище в Тире. Как видишь, я помню о нем. И о тебе, хотя и не вижусь с тобой около четырех сотен лет. Но все еще жду, все на что-то надеюсь.

Возможно, ты слышал, что английский король Джон наконец-то вверился Папе. Каждый болван из папского окружения теперь ставит это себе в заслугу, а его святейшество совершенно зазнался. Я, конечно, помалкиваю, но сочувствую Джону. В наследство от своего братца он получил раздерганную страну и долги. Если бы Ричарду Львиное Сердце удалось превозмочь себя и оставить наследника, все бы в нынешней Англии сложилось иначе. Бесспорно, он был талантливым полководцем, но эти его крестоносцы ужасны, как отвратительно и его нежелание сделать из Беренгарии Наваррской истинную королеву и мать. Ничего не скажу, пусть другие мужчины пробавляются пажами и подмастерьями, учениками и уличными сорванцами, но король есть король, он не смеет пренебрегать супружеским ложем. И если уж его инструмент не подъемлется на прелести собственной женушки, он обязан найти ей порядочного любовника, а потом признать появившегося ребенка своим. Подобное случалось не раз, и все оставались довольны. Но что теперь о том говорить? Короче, английскому Джону досталась навозная куча, а Папа Иннокентий красуется на ней, как петух.

Завтра я вручу это письмо одному отбывающему в Фессалию киприоту, он передаст его какому-нибудь купцу или странствующему монаху, отправляющемуся на Восток. Этот достойный капитан предупредил меня, что посланец найдется не скоро. Ходят слухи, что обитатели восточных пустынь сбиваются в разбойные шайки, способные даже разорять хозяйства мирных селян. Но разбойники — это еще не войска, и город, в каком ты живешь, им, надеюсь, не по зубам. Еще, надеюсь, что моя весточка благополучно дойдет до тебя. Учти, когда это случится, что с ней тебе посылается частица моей души.

Пускай мы обречены на уединенную жизнь, пускай нас преследуют и убивают те, кому ненавистно все необычное, но, мой дорогой, всегда помни, что я любила, люблю и буду любить только тебя. Помнишь ли ночь, связавшую нас? Без твоей нежности и поддержки я умерла бы, не дожив и до тридцати. И не вздумай иронически улыбаться. Я сама распрекрасно знаю, что мне пришлось умереть до этого возраста, что с тех пор пролетели века (без тебя, мой единственный, практически без тебя!) и что никому не известно, сколько их еще пролетит до (твоей или моей!) истинной смерти.

Пора заканчивать элегический монолог, пока я окончательно не разнюнилась, мне ведь через час предстоит блистать на приеме в честь короля Арагона. Такая тоска, что впору всплакнуть, однако красавиц опухшие глазки не красят. Я совершенно счастлива, что утратила эту способность, а то бы ревела сейчас в три ручья. Вечером непременно найду кого-нибудь, чтобы развлечься, ибо того, кому можно излить свою душу, что-то никак не найти.

А ты, мой единственный? Нашел ли ты себе пару хотя бы на короткое время или до сих пор остаешься один? Если бы у меня появилась возможность дать тебе утешение, пусть даже ценой своей жизни, я, не колеблясь, пошла бы на это. Пустые слова, ведь ты так далеко.

Пришел слуга, готов паланкин, давай-ка прощаться.

Собственноручно в день святого Фомы

1214 год от Господнего Рождества

Оливия

ГЛАВА 3

Спящий открыл глаза.

— Сколько я пролежал? — спросил он.

— Три дня, господин, — последовал бесстрастный ответ.

Сен-Жермен приподнялся на локтях.

— Три дня? — Снова откинувшись, он ощупал отметины, оставленные на его теле метательными звездами Сайто Масаги, но боли не ощутил.

— Вы потеряли много крови. — Голос слуги звучал по-прежнему равнодушно, однако глаза его были грустны.

— Ладно. — Сен-Жермен медленно сел. — Мы находимся в крепости Чио-Чо?

— Да. — Руджиеро кивнул, раскладывая одежду.

— Старик-генерал… Помню, он пригласил нас. — Узкие пальцы прикоснулись к вискам. — Еще помню лучников и большой зал, но…

— Там вы и потеряли сознание. Я попросил перенести вас в отдельное помещение. Сказал, что после битвы вам надлежит совершить некий обряд. — Последовала короткая пауза. — Но… как долго продлится этот обряд я не мог себе и представить.

Сен-Жермен поднял голову.

— Ты не солгал. Сон на голом ящике, набитом землей, в какой-то мере обряд. Однако три дня… — Он сбросил ноги на пол и встал. — Похоже, я и вправду сдаю! — В признании прозвучала досада.

Руджиеро не решился ответить. Он молча положил подле хозяина черный камзол и персидские узкие шаровары.

— Военачальник Мон Чи-Шинг просил вас его навестить сразу же после вашего пробуждения.

— Вот как? — Сен-Жермен скинул халат, и ему тут же сделалось зябко. — Что, выпал снег?

— Его принесло с гор, — пояснил Руджиеро, забирая у господина халат. — Ветер переменился.

Сен-Жермен натянул шаровары, краем глаза отметив, что шрам на ноге затянулся.

— Который теперь час?

— Полдень давно минул. Приближается время четвертой еды. Они здесь едят пять раз в день, а не четыре.

Слуга помог господину облачиться в камзол, затем через голову накинул ему на плечи серебряную цепочку. С цепочки свисал черный крылатый диск — символ солнечного затмения. Руджиеро деловито поправил его и снял с бархатного рукава несуществующую пылинку.

— Зеркала не дают себе труда меня отражать, — сказал с напускной горечью Сен-Жермен, — что привносит в мой быт определенные затруднения. Ты заменяешь мне зеркало, старина. Без тебя как бы я знал, правильно ли висит талисман и не измазано ли лицо мое сажей?

Руджиеро не принял шутки.

— Вы одеваетесь ощупью и все равно выглядите как франт. Даже когда одеваетесь ночью. — Он с головой погрузился в сундук, делая вид, что ищет там что-то, и вдруг ощутил, что плечо его сжали длинные узкие пальцы.

— Дружище, — тепло произнес Сен-Жермен, — ведь я просто-напросто пытаюсь сказать, что очень ценю нашу дружбу. Я делаю это, может быть, неуклюже, но знаю, что многим обязан тебе… и в первую очередь — жизнью. А если я и бываю резок с тобой, то…

Он запнулся, подыскивая слова, способные выразить его чувства.

— Перестаньте, — пробурчал смущенно слуга. — Какая там резкость! Если бы не вы, мои кости давно бы истлели на римской мусорной свалке, а мой истязатель так бы и ускользнул от закона. Что же касается моей постоянной угрюмости, то вам ведь известно, что я далеко не шутник.

Было видно, что ему хочется поскорее замять затеянное хозяином выяснение отношений.

— Ну-ну, — сказал Сен-Жермен. — Я тоже шутник неважный. — Он отошел от слуги и переменил тон. — Так ты говоришь, меня ждут? Что ж, я готов. Куда мне идти?

— В конце коридора есть лестница. Она ведет на второй этаж, к комнате для приемов. — Лицо Руджиеро разгладилось и стало почти спокойным. — Генералу не терпится вас повидать. Он докучает мне со вчерашнего вечера.

Сен-Жермен вяло кивнул, размышляя о чем-то. Темные глаза его сузились и устремились в одну точку.

— Почему она выбрала смерть? — вырвалось вдруг у него. — Что ей в забвении?

Руджиеро, ничего не сказав, осторожно закрыл сундук и запер его на ключ, выуженный из кармана китайской стеганой куртки.

Распахнув дверь, Сен-Жермен повернулся к нему.

— Что с Тцоа Лимом и пони?

— С пони все хорошо. Тцоа Лим наслаждается жизнью. Три судомойки сварятся из-за него, и каждая лезет из кожи, стараясь накормить его посытнее. — Заметив на губах господина усмешку, слуга тоже позволил себе улыбнуться. — Он уже никуда не спешит.

— Это неудивительно. — Сен-Жермен хотел спросить о Масаги, но побоялся услышать что-нибудь неприятное. — И все-таки тут мы, пожалуй, задерживаться не станем.

Узенький коридор освещался довольно скудно. Деревянное покрытие стен его давно обветшало и пропускало запахи сырого камня и гнили. Сен-Жермен шел быстро, подкованные сапоги его щелкали по изношенным доскам, каждый шаг порождал тихую какофонию скрипов. По пути ему встретился лишь один человек, очевидно слуга, он прижался к стене, с неподдельным страхом взирая на инородца. Сен-Жермен не сдержался и покрутил пальцем возле виска, китаец испуганно пискнул и засеменил впереди, часто оборачиваясь и кланяясь важному господину. На лестнице важного господина охватило легкое головокружение, однако оно быстро прошло, и он продолжил подъем, стараясь придать своему лицу приветливое выражение.

Слуга проводил его до приемной, затем поклонился и убежал. Сен-Жермен остался один и от нечего делать стал разглядывать убранство просторного помещения.

Оно производило приятное впечатление. Глухую, обитую красным деревом стену украшали два развернутых свитка: один был подпорчен, другой выглядел почти безупречно. Оглядев столбцы иероглифов, начертанных размашистыми ударами кисти, Сен-Жермен оценил их возраст в триста-четыреста лет. К другим стенам комнаты жались изящные лакированные сундучки, окованные красной медью, но только один из них был по-европейски большим. Низкий темно-коричневый столик, две кушетки, обтянутые чем-то вишневым, и шесть прихотливо расставленных стульев дополняли картину. В Ло-Янге, подумалось Сен-Жермену, такую приемную сочли бы просто убогой, зато она наверняка понравилась бы Чи-Ю. Грудь его вдруг пронзила острая боль, и он отвернулся к окну.

Он так и стоял, бездумно глядя на горы, когда возникший на пороге приемной слуга объявил о прибытии генерала. Сен-Жермен встрепенулся и, вернувшись в реальность, отдал официальный поклон.

— Ага, — произнес бодрым тоном вошедший. — Ну, наконец-то! Значит, ты маг?!

Пребывающий в весьма почтенных летах генерал передвигался быстро, враскачку, его лысина задорно светилась, с уголков рта свисали жидкие клочья белых волос.

— Значит, ты маг?! — с удовольствием повторил он, опускаясь на ближайшую к двери кушетку и приглашая посетителя устроиться на другой. Сен-Жермен остался стоять.

— Не очень искусный. Находящейся здесь малоодаренной персоне не дано было овладеть…

Тираду его с живостью перебили.

— У тебя прекрасные манеры, мой друг! Но, поверь, нет никакой нужды их сейчас демонстрировать. Давай-ка поговорим по-простому.

Сен-Жермен улыбнулся.

— Благодарю, генерал. Но после того, что вы сделали для меня, мне бы хотелось наилучшим образом выказать вам свою бесконечную признательность и уважение, чтобы закрепить в вашем сердце благосклонность к горстке путников, пробирающихся в Тю-Бо-Тье… — Он хотел завершить свой монолог совсем уж цветистой фразой, но старик отмахнулся.

— Оставь. Я тоже знаком с этикетом и со всякими церемониальными вывертами, но сыт ими по горло. Необходимость неукоснительно их соблюдать — одна из причин, по которым я стараюсь держаться подальше от императорского двора. Не главная, конечно, но все же… Когда тебе все утро внушают, как должно держать лакированный веер, ты волей-неволей начинаешь задумываться, а все ли у нас хорошо. — Военачальник вздохнул. — Я уже стал интересоваться, когда ты объявишься. Три дня для какого-то там обряда — не слишком ли долгий срок? Твой слуга… он охраняет тебя не хуже, чем дракон небеса.

— Он при мне уже долгие годы, — туманно пояснил Сен-Жермен.

— И хорошо, — закивал Мон Чи-Шинг. — Слуг надо школить. На то, чтобы внушить им понятия об истинной преданности, уходит не год и не два. В конечном счете усилия окупаются, надобны лишь терпение и твердость руки.

— То же подтверждает мой опыт, — любезно произнес Сен-Жермен, не понимая, куда гнет старик.

— Возьмем для примера Масаги, — продолжил генерал свою мысль. — Вот превосходный слуга. С ним здесь никто не сравнится. И не только здесь, а и во всем этом горном районе. Он охраняет подходы к крепости вот уже более двенадцати лет. Выстоять в схватке против него никому еще не удавалось. Он просто демон в бою.

— Да, — откликнулся Сен-Жермен. — Мне не хотелось бы схватиться с бойцом, превосходящим его в поворотливости.

Мон Чи-Шинг громко захохотал и хватил себя кулаком по колену.

— Ох уж вы, инородцы! — продолжил он, отсмеявшись. — Что я ценю в вас, так это ваш юмор! Великолепно. Китаец сейчас не упустил бы возможности в подробностях себя расхвалить, а ты всего лишь выражаешь довольство тем, что тебе не попался более поворотливый воин. — Генерал стал серьезен. — Он тяжело переживает свое поражение. Такого с ним еще не случалось.

— Он не проиграл эту битву, — возразил Сен-Жермен. — Вы приказали ее прекратить.

— Ну-ну. Масаги сказал, что ты мог раскроить ему череп и что он не сумел бы тебе помешать, но ты не стал этого делать. Ты заявил, что хочешь его пощадить, но Масаги на это не согласился. Он выбрал смерть и теперь считает себя опозоренным, ибо мое вмешательство лишило его возможности достойно погибнуть в бою. — Генерал подергал себя за усы. — Но я не хотел его смерти. Как и твоей. Ведь стоило мне дать знак лучникам, и тебя пронзила бы туча стрел. Ты бы погиб. Ты остался цел лишь потому, что затронул мое любопытство.

«Это еще неизвестно, — мысленно возразил Сен-Жермен, исподволь изучая повадки старого лиса. — Стрелы меня пробивали. Для таких, как я, гибельны лишь попадания в позвоночник и мозг, но тебе о том знать не стоит».

— Я бы сказал, генерал Мон Чи-Шинг, что Масаги не о чем сокрушаться. Он сильнее меня как боец, и, будь его меч чуть длиннее, я был бы убит в самом начале схватки.

— Весьма возможно, — согласился военачальник после некоторого раздумья. — Но и ты ведь тоже очень силен, разве не так?

Утверждение было верным, и оно могло навести генерала на нежелательные размышления, а потому Сен-Жермен поспешно сказал:

— Это природное свойство. Люди одной со мной крови от рождения очень сильны.

«От второго рождения», — прибавил он мысленно, но вслух ничего не сказал.

— Так-так. Говоришь, природное свойство? — Военачальник склонил голову набок. — А многие утверждают, что силу тебе придает волшебство.

— Кто утверждает? — опешив, спросил Сен-Жермен.

— Твой проводник, например, и, конечно, Масаги, а еще лучники, следившие за поединком. — Генерал откинулся на подушки, ожидая, что скажет чужак.

— Я сведущ в некоторых науках, но не знаю такой, какая могла бы чрезмерно усиливать мощь мышц человека, — произнес с осторожностью Сен-Жермен, гадая, что последует дальше.

— Твоя личность чрезвычайно загадочна, Ши Же-Мэн, — раздраженно пробурчал Мон Чи-Шинг, недовольный уклончивостью ответа. — Как случилось, что такой могучий волшебник оказался на горной тропе?

Сен-Жермен знал, что в конце концов вопрос этот будет задан, и даже испытал облегчение, правда очень умеренное, ибо разговор становился опасным.

— В империи, — заговорил он, тщательно подбирая слова, — появились указы, утесняющие инородцев. Таким, как я, перестали давать работу и доверять, но мне повезло более, чем другим. Около трех лет мне покровительствовала военачальница Тьен Чи-Ю. Дочь генерала Тьена, унаследовавшая его должность и управлявшая крепостью Мао-Та. — Сен-Жермен встал с кушетки и принялся расхаживать по просторному помещению, хотя это было и не очень-то вежливо с его стороны. — Ей требовался алхимик, способный изготавливать твердые сплавы, чтобы усилить вооружение гарнизона. Она хотела получить военную помощь, но вместо этого ей пришлось взять меня.

Глаза старика неотступно следовали за чужаком.

— Пришлось?

— Да, а потом округ Шу-Р подвергся набегу монголов, кочевники не миновали и Мао-Та. Двадцать два дня назад они сожгли все хозяйства в двух ближайших долинах. Тьен Чи-Ю вместе со своими людьми пала в неравном бою.

Сен-Жермен поднес руку к лицу и усталым движением потер лоб. Неужели время остановилось? Не прошло даже месяца с того черного дня. Почему же ему все с ним связанное кажется страшно далеким? Почему Чи-Ю не жива, а мертва и лежит в тесном ящике, наспех забросанном комьями глины? Его пальцы непроизвольно стиснулись в кулаки.

— Мы слышали о монголах, — нарушил молчание генерал, вынимая из-за пояса веер. В комнате было прохладно, от окон несло сквозняком, и Мон Чи-Шинг стал просто перебирать лакированные пластинки.

— И услышите еще не единожды, — с горечью сказал Сен-Жермен, уже не заботясь о правилах этикета. — Пока чиновники двух столиц спорят, что предпринять, завоеватели опустошают страну.

— Ты не преувеличиваешь? — спросил, подаваясь вперед, Мон Чи-Шинг.

— Нет. Это чистая правда. Я видел все своими глазами и утверждаю, что это не простая война. С барабанами и приветствиями, с выводом населения из краев, назначенных к битвам, где каждый воин обязан сражаться по правилам, установленным Кангом Фу-Цзы. Конники Тэмучжина и не слыхивали о Канге Фу-Цзы, их не волнуют его изречения. Им нужна лишь земля. Земля, генерал Мон, а не рабы и не хозяйственные постройки. Они перегородили дороги, они жгут города — маленькие, большие, любые. Они убивают всех, кто попадает в их руки, — селян, ремесленников, торговцев… Вы понимаете, всех! А высокие власти при этом делают вид, что в империи все спокойно и что ей не страшны дикари.

— Так. — Военачальник мрачно кивнул. — Значит, слухи не лгут. Я надеялся на обратное. — Он, кряхтя, поднялся на ноги, на глазах превращаясь в суховатого сгорбленного старичка, нуждающегося в поддержке. — Как думаешь, когда они доберутся до этих гор?

Сен-Жермен пожал плечами.

— Не знаю. Частично это зависит от имперских армейских подразделений. Если они будут действовать быстро и согласованно, монголы замедлят свое продвижение. Или вообще остановятся, когда получат отпор.

— Ты полагаешь, на это можно рассчитывать?

— Нет.

Мон Чи-Шинг прищелкнул языком.

— Демоны раздери этих чиновников из министерств, секретариатов и трибуналов! Что они смыслят в воинском деле? Они занимаются лишь мелочами. И годятся лишь на то, чтобы месяцами промеривать солдатские шлемы, проверяя их соответствие установленным образцам.

Сен-Жермен хмуро кивнул.

— Они переливают из пустого в порожнее, а прошения о военной поддержке пылятся в столах. Военачальница Тьен самолично обивала в Ло-Янге пороги множества высокопоставленных лиц, но ничего не сумела добиться. Бюрократия непрошибаема. — Он рывком развернул стул и сел, не дожидаясь особого приглашения. «Успокойся, — сказал он себе, — успокойся. Тут все равно нельзя ничего изменить!»

— Стало быть, неразумно ждать помощи из столиц? — Мон Чи-Шинг выпрямился, вновь превращаясь в военачальника, облеченного властью. — И значит, нам можно надеяться лишь на себя?

В голосе старого воина прозвучала такая горечь, что Сен-Жермен попытался его подбодрить.

— Возможно, ситуация еще переменится, — негромко сказал он. — Одно дело — периферия, которой можно и пренебречь, но центр — совершенно другое. Центр оставить без защиты нельзя. Мне кажется, организация хотя бы двух оборонительных линий из хорошо обученных воинов заставит захватчиков откатиться назад.

— А потом в облаках появится Небесный Дракон и сотрет кочевников в порошок. Нет, этих чудес нам, конечно же, не дождаться, — пробормотал генерал, всматриваясь в окно. — Я командую очень скромным подразделением, — продолжил спустя мгновение он уже совершенно спокойным тоном. — Я знаю, как внушительно выглядит эта крепость с ее высокими башнями и толстыми стенами, но они мало что значат. В прошлом здесь размещалось несколько сотен бойцов, а в настоящее время у меня под рукой лишь семьдесят два человека. И это по большей части стрелки, что, впрочем, не так уж и важно, ведь в конюшнях стоят всего пятнадцать верховых лошадей. Пока не иссякнет запас стрел, мы еще сможем сопротивляться, но потом… — Старик покачал головой и с треском раскрыл веер.

— Всего семьдесят два воина? — пораженно переспросил Сен-Жермен.

— Да, но я не хочу, чтобы об этом судачили по обе стороны перевала. Вот почему Масаги и велено отгонять от крепости всех ротозеев. Людям не следует знать, как мы слабы. — Генерал испытующе глянул на собеседника. — Скажи, что могло бы убедить тебя здесь остаться? Ты хорошо сражаешься, и сам заявил, что понимаешь в оружии.

На мгновение Сен-Жермен онемел, ему сделалось дурно от перспективы вновь впрячься в работу, заведомо обреченную на провал. С Чио-Чо будет то же, что с Мао-Та, и этого не изменишь. Интересно, заметил ли генерал его бледность? Лицо Мон Чи-Шинга скрывалось за веером, в маленьких глазках его ничего нельзя было прочесть.

— Ваше предложение — великая честь для меня…

— Не отвечай сразу. Подумай, — вкрадчиво произнес генерал.

— Но принять его я не могу, — сказал все-таки Сен-Жермен. — Я не принес бы вам пользы, поверьте. Большая часть моего оборудования уничтожена, восстановить его мне не под силу. Все, что сейчас я сумел бы сработать, сделает и обычный кузнец. — Это была неполная правда, но разговор следовало поскорее замять. — Что до моих воинских качеств, то по натуре я совсем не боец.

— Чепуха, — резко возразил генерал. — Ты умеешь сражаться. Помни, я видел твою схватку с Масаги.

— Затеял ее он, а не я, — спокойно произнес Сен-Жермен. Взгляд его темных магнетических глаз сказал старику нечто большее, чем слова. Генерал отвернулся.

— Справедливо замечено, — пробормотал он, с силой запихивая свой веер за пояс. — Ладно, я надеялся, но… Когда подлечишься, можешь уехать, тебя не станут держать. Как знать, возможно, твои намерения переменятся. Кроме того, — оживился старик, — через недельку-другую все перевалы завалит снегом, и тебе волей-неволей придется остаться тут до весны.

Сен-Жермен вежливо улыбнулся.

— Сожалею. Я покину вас завтра.

— Завтра? Но твои раны… — Старик изумленно сморгнул.

— Они уже подживают. Обряд, для которого мне понадобилось трехдневное уединение, частично целителен. — Сен-Жермен встал со стула. — Слабость еще ощущается, но она вскоре пройдет.

«Пройдет, но для полного исцеления нужна все-таки кровь», — подумал он, однако вслух ничего не добавил.

— Я всегда считал, что слава колдунов и волшебников поддерживается скорее досужими языками, чем необычными свойствами самих колдунов, однако в твоем случае вижу, что это не так. — Старик пошел к выходу и неприметно обмахнулся рукой, словно ребенок, отгоняющий сглаз. — Хорошо, уезжай — значит, так угодно судьбе.

Растроганный детской выходкой убеленного сединами воина, Сен-Жермен глубоко и торжественно поклонился.

— Генерал Мон Чи-Шинг, некая недостойная личность выражает вам искреннюю признательность за теплый прием и заявляет, что будет хранить память о встрече с вами как драгоценнейшее из сокровищ.

Военачальник холодно поклонился и, не проронив больше ни слова, ушел.

Немного выждав, Сен-Жермен также оставил приемную и, спустившись по лестнице, зашагал по узкому коридору. Погруженный в себя, он не заметил, как из дальнего бокового прохода вывернулась какая-то тень.

— Ши Же-Мэн, — пророкотал хриплый голос.

Сен-Жермен поднял глаза и увидел Сайто Масаги. Обнаженный по пояс островитянин сжимал в руке тускло поблескивавшую катану.

— Это восьмой мой приход, — заявил уроженец Хонсю. — Я третий день ищу встречи с тобой, иноземец.

— Это большая честь для меня, доблестный Сайто Масаги, — осторожно сказал Сен-Жермен, не зная, чего ожидать.

Обстановка весьма подходила для завершения того, что затеялось под стенами крепости Чио-Чо. К тому же глаза атлета, стоявшего перед ним, возбужденно сверкали.

— Честь, — повторил Масаги с издевкой. — Это понятие неприменимо ко мне. Я утратил ее, и моя потеря невосполнима.

Сен-Жермен сочувственно покачал головой.

— Если это тебя так мучит, почему же ты не продолжил бой? У тебя ведь имелась возможность.

Его сочувствие было искренним. На протяжении многих веков он усвоил, что каждый народ вынашивает свои представления о достойном воинском поведении, и привык эти представления уважать, какими бы странными они ему ни казались.

Сайто Масаги был глубоко оскорблен.

— Разве я мог не исполнить веление господина? Он отказал мне в праве сражаться, и я подчинился ему! Я принял бесчестье, но господин отказал мне и в малом, он не позволил мне покончить с собой.

— Как?! — вскричал Сен-Жермен, потрясенный этим бесхитростным заявлением.

Масаги принял восклицание за вопрос и показал, как он бы это проделал, проведя ребром свободной руки поперек живота. Сен-Жермен, внутренне передернувшись, понял, что несчастный намеревался выпотрошить себя.

— Генерал сказал, что я нужен ему. Что я должен по-прежнему охранять крепостные ворота. Я попытался объяснить, что это уже невозможно, но он ведь не самурай. Прежний мой господин, приказавший мне верно служить военачальнику Мону Чи-Шингу, был более милосерден. Он не настаивал бы на том, чтобы я пережил свой позор.

Масаги смолк, глубоко вздохнул, и через пару мгновений его перекошенное отчаянием лицо сделалось абсолютно бесстрастным. Он выдернул из-за пояса ножны и вложил в них свой изогнутый меч.

— Моя катана, — сказал он, держа оружие на вытянутых руках, — была изготовлена моим прадедом, усмирившим пиратов. Мой дед ходил с ней в сражения. И мой отец. Все они были истинными самураями, каким был и я. — Островитянин потупился. — Честь всего моего рода опирается на этот клинок. Он никогда не был и, надеюсь, не будет запятнан… — Слова его стали невнятны и стихли: спазм в горле не давал ему говорить.

Сен-Жермен ощутил удушающую тоску, исходящую от стоящего перед ним человека.

— Это прекрасный меч, — сказал он, чтобы нарушить молчание.

Масаги склонил голову.

— Достойный настоящего самурая, — пробормотал он. — Прими же его! Прими! Ты бился со мной, ты превзошел меня в битве! Он твой по праву! Возьми его у меня!

Малый близок к истерике, понял вдруг Сен-Жермен. Не надо сейчас ему противоречить. Он коротко поклонился и принял клинок, испытывая мучительную неловкость.

Масаги по-детски всхлипнул и заговорил быстро, взахлеб:

— Протирай лезвие маслом, но никогда не берись за него. Там есть надписи. Вели добавить к ним свое имя. Ты должен был покончить со мной. — Он резко повернулся и побежал по длинному, терявшемуся во мгле коридору.

Сен-Жермен посмотрел на катану. Деревянные, изукрашенные замысловатой резьбой ножны слегка поблескивали в свете настенной коптилки. Он попытался окликнуть Масаги, но тот был уже далеко и вскоре совсем исчез.

* * *

Рядовой отчет пограничного пункта Фа-Дьо, стоящего на дороге Го-Чан.

День падения восьмого небесного Короля, год Быка шестьдесят пятого цикла.

Сегодня наш пункт миновали всего восемь путников. Первыми были местные пастухи. Отец и два сына — на яках. Они тут уже примелькались. Их связывают дела с ткачами Цум-Хо, о том говорят и другие отчеты. Все трое родом из Тю-Бо-Тье. Возвратиться пообещали, как обычно, дней через пять.

После полудня границу пересекли два буддийских монаха. Настоятель дальнего горного монастыря известил нас о том, что он ждет их, еще две недели назад. Копию извещения прилагаем к отчету. Монахи бежали из Шиа-Ю (это где-то на севере) и повидали в пути всякое, а главное, сообщили, что набеги кочевников участились и что их гораздо больше, чем все мы здесь полагаем.

За два часа до заката хорошо известный нам проводник Тцоа Лим провел через пункт небольшой караван гималайских пони с двумя инородцами. У них странные имена — Ши Же-Мэн и Ро-Гер. Первый — алхимик, второй — его слуга и помощник. Тцоа Лим сказал, что проводит их до ламаистского монастыря Желтых Одежд и в течение месяца вернется назад, если, конечно, не будет больших снегопадов, а они, наверное, все-таки будут: все приметы о том говорят.

Послано с нарочным через час после заката командиром поста Джай Ди, что заверяется его личной печатью.

ГЛАВА 4

Они делали не более восьми ли в день: дождь превращался в лед, ранящий щеки, ветер подмораживал мокрую почву, и копыта пони скользили. Горы, теснящиеся вокруг, уходили в небо, покрытое облаками.

— Я знаю тут один дом, — с одышкой проговорил Тцоа Лим, придерживая своего мула. — Недалеко от тропы. Хозяева настроены дружелюбно — не то что другие, охочие до грабежей и убийств.

Сен-Жермен кивнул и, отвернув закрывающий лицо ворот плаща, спросил:

— Как долго туда добираться?

— При таком шаге — остальные полдня. Зато там любят поесть и накормят бараниной с ячменем твоих пони. — Тцоа Лим покосился на нанимателя. — И нас, если ты не откажешься сесть со всеми за стол.

— Среди моих соплеменников, — проговорил сдержанно Сен-Жермен, — считается неприличным есть в обществе незнакомых людей. Прием пищи в нашем понятии — слишком интимное дело. — Он сознавал, что его ответ не многого стоит. С недавнего времени проводник стал весьма подозрительным, хотя Руджиеро порой весьма успешно охотился на мелких животных, делая вид, что тем самым и обеспечивает своего господина едой.

— Возможно. Однако трудненько будет втолковать это людям, делящим между собой все, включая и жен. — Тцоа Лим взглянул на вереницу животных. — Один пони, кажется, захромал, — заметил он другим тоном.

— Я опасался этого. Он с утра беспокоен. Не следует ли его разгрузить?

Тцоа Лим задумался.

— У нас есть запасное животное, но при такой погоде возня с грузом займет много времени, и засветло до пристанища мы уже не дойдем.

— Что ж, пусть все остается как есть, — сказал Сен-Жермен, хотя не был уверен в благоразумности такого решения. — Как далеко тянется это ущелье?

— Еще на шесть ли. До козьей тропы, где нам сворачивать, осталось около ли. — Тцоа Лим движением коленей послал мула вперед.

Они почти добрались до козьей тропы, когда хромающий пони неожиданно поскользнулся и с ужасающим, пронзительным воплем стал оползать вниз. Упираясь копытцами в камни, злосчастное четвероногое попыталось остановить роковое скольжение, но безуспешно, и вскоре оно рухнуло в пропасть, увлекая с собой собрата, шедшего в связке. Остальные животные затопотали копытами и заржали, одна лошадка поднялась на дыбы.

Сен-Жермен, спешившись, ринулся в арьергард каравана, разрывая связующие животных ремни. На уступе, с которого сорвались оба пони, его уже поджидал Руджиеро.

— Они разбились, и с ними — два ящика. У нас остался только один.

— Так. — Сен-Жермен заглянул в глубину ущелья.

— Зато самый большой, — поспешно добавил слуга.

— Давай сделаем вот что. Возьмем пустые мешки и пересыплем в них землю. Так, чтобы на каждого из оставшихся пони пришлось по паре мешков. Тогда уменьшится риск утратить то, что осталось. Иначе…

Он не сказал, чем грозит им потеря всего запаса земли, но Руджиеро понял.

— Слушаюсь. — Слуга повернулся и с осторожностью двинулся к дальним пони.

— Здесь нельзя надолго задерживаться, — прокричал Тцоа Лим.

— Нам нужно распределить уцелевший груз между тремя вьючными пони, — прокричал в ответ Сен-Жермен, уже отвязывавший веревки, крепившие ящик к седлу.

— Распределить? Здесь? Ты сошел с ума! — возопил Тцоа Лим, приближаясь.

— Тогда не перечь сумасшедшему. — Сен-Жермен начинал злиться. Мокрые узлы скользили в руках и подаваться никак не хотели.

Тцоа Лим был поражен. Никто еще не осмеливался говорить с ним так грубо.

— Нам нужно спешить!

— Нет, мы не двинемся с места, пока не сделаем все, что нужно.

— Кто здесь проводник — ты или я? — Тцоа Лим выставил ногу вперед и надулся.

— Ты, но я нанял тебя и плачу тебе деньги. Я готов повиноваться тебе, но… до известных пределов. Мы провозимся куда меньше, если ты нам поможешь. Втроем работа пойдет скорее. — Сен-Жермен развязал первую веревку и отбросил ее в сторону. — Положи мешки на тропу и прижми их камнями, — велел он подошедшему Руджиеро.

— Я принес и промасленную бумагу, — сказал слуга, разворачивая рулон. — Выстелив ею мешки, мы защитим груз от дождя.

— Спасибо, дружище. — Сен-Жермен рассеянно улыбнулся и внезапным ожесточенным рывком порвал вторую веревку. Изогнувшись, он снял огромный ящик с седла и поставил на землю. Глаза Тцоа Лима испуганно округлились.

— Там же одна грязь! — сказал он через минуту.

— Да, — кивнул Сен-Жермен, отваливая тяжелую крышку.

— Грязь увлекла в пропасть двух пони? — Тцоа Лим изумленно икнул.

— Груз — моя забота, а не твоя, — возразил Сен-Жермен, запихивая в мешок кусок влагостойкой бумаги.

— Но грязи полно везде, — сказал озадаченно Тцоа Лим, честно пытаясь понять, что происходит. — И она везде одинакова.

— Это не так. В одной больше песка, в другой — глины, в третьей — гальки, а эта земля… особенная по составу. — Орудуя совком для зерна, Сен-Жермен быстро заполнил пару мешков и взялся за третий. — Навьючь их на последнего пони, — кивнул он слуге.

Руджиеро поволок мешки по тропе. Тцоа Лим только присвистнул.

— Ладно, возьмем эти мешки, а остальное давай сбросим в ущелье. Скоро наступит ночь. — Нетерпение проводника грозило перерасти в открытое негодование.

Сен-Жермен, продолжая работать совком, передернул плечами.

— Если хочешь помочь, шевелись. Или не стой над душой. Предупреждаю, мы останемся здесь, пока не опустошим всю укладку. — Он посмотрел на проводника. — Это не обсуждается.

Бормоча под нос проклятия, Тцоа Лим побрел к своему мулу.

Земля под дождем и впрямь обращалась в грязь, но Сен-Жермен работал спокойно, без спешки. К возвращению Руджиеро были готовы еще два мешка. Слуга потащил их к пони.

Когда все закончилось, окрестные скалы объяла вечерняя тень, а дождь прекратился. Вместо него пошел мокрый снег, верхушки камней побелели. Сен-Жермен закрыл ящик и со странным чувством сожаления столкнул его вниз. Тот, ударяясь о скальные выступы, вскоре исчез из виду.

— Я связал разорванные перемычки, — сказал подошедший к хозяину Руджиеро.

— Хорошо. — Сен-Жермен устало встряхнулся. — Ты видел, как уходил Тцоа Лим?

Лицо Руджиеро вытянулось.

— Как уходил? Он разве ушел?

— На месте, по крайней мере, его не видать, как не видать и его мула. — Сен-Жермен рассерженно пошевелил бровями.

— Но… куда же он мог направиться?

— К своим друзьям, полагаю. — Сен-Жермен вздохнул. — Искать его бесполезно. Мы только заблудимся, чего он, быть может, и ждет. — Он оглядел морду ближайшего пони и озабоченно хмыкнул. — Проверь-ка всю упряжь. Буквально по ремешку.

Руджиеро молча кивнул и направился в хвост каравана. Через какое-то время он вернулся к хозяину, уже стоящему возле ведущей лошадки, и сообщил:

— Две подпруги частично повреждены. У вьючных пони.

Сен-Жермен кивнул.

— У моего тоже. — Он взглянул на верхушки гор, почти не видные на фоне серого неба. — Теперь нам следует держать ухо востро. В ближайшее время вряд ли произойдет что-нибудь, но завтра Тцоа Лим может нагрянуть сюда. Со своими дружками, исполненными желания оказать бедным путникам помощь. Они, возможно, даже и притворяться не станут, а просто на нас нападут. — Сен-Жермен задумался на мгновение, затем спокойно сказал: — Мы не доставим им этого удовольствия. Правда, придется идти ночью, но ты, надеюсь, не против?

— Конечно, — с готовностью откликнулся Руджиеро, — ведь нам не впервой.

— Не впервой, — кивнул Сен-Жермен, улыбаясь одними губами.

Руджиеро подергал себя за ухо.

— Но… наши пони? Выдержат ли они?

— Должны, — сказал Сен-Жермен. — Гнать их мы не будем. Я вижу в темноте достаточно хорошо, чтобы различать осыпи или завалы. Когда устанем, передохнем, но мне бы хотелось выбраться из ущелья прежде, чем нас нагонят. — Он собрал поводья своего пони в кулак. — Переговариваться, пожалуй, не стоит. Если услышишь что-нибудь, свистни. Так же, как в Каталонии, помнишь?

Руджиеро надул губы и издал резкий затейливый свист, заставивший пони прижать в страхе уши.

— Да, помню, — заверил он своего господина.

— Прекрасно. Я буду тебе отвечать. — Сен-Жермен взобрался в седло. — Двинулись?

— Постойте, хозяин. Свист ненадежен: свистеть может любой, и перенять нашу манеру тоже вполне возможно. Чтобы никто тут не сбил нас с толку, нам нужен секретный сигнал. — Слуга посмотрел на хозяина.

— Ты прав, — сказал тот, помедлив. — Сигнал этот должен быть понятен лишь нам двоим и никому другому. Иначе нашу уловку легко обратят против нас. — Сен-Жермен перебрал поводья. — Будем перекликаться стихами из гимна, что сочинил святой Иоанн. На латыни. Ты начинаешь строку, я заканчиваю — или наоборот. Прокричав первые десять строк, повторяем все снова.

— Гимн Иоанна, первые десять строк, — повторил Руджиеро для памяти и пошел в конец маленькой кавалькады.

Ночная тьма поглотила их прежде, чем они отъехали на два ли от места своей вынужденной стоянки. Ветер, влекущий клочья мокрого снега, так выл, что Сен-Жермену приходилось оборачиваться, чтобы прокричать латинские фразы. Еще через ли путники решили передохнуть и принялись готовить ячменную похлебку для пони.

— Ее нужно давать теплой, — сказал Сен-Жермен, — иначе они захворают. — Ему удалось развести костерок, и теперь он помешивал варево.

— Я присмотрю. — Руджиеро потер лицо. — Руки защищены рукавицами, но этот ветер…

— Он просто несносен, — кивнул Сен-Жермен, добавляя воды в котел. — Не помнишь ли, что говорили об этой стране солдаты с пограничного пункта?

— Они говорили, что почти все местное население состоит из монахов, ибо тут слишком много монастырей. — Руджиеро извлек из груды поклажи бурдюк, потом — широкую и глубокую сковородку, в которую он и вылил содержимое бурдюка.

— То же припоминаю и я, — сказал Сен-Жермен. — Допрашивая меня, капитан намекнул, что нам, инородцам, лучше бы заручиться покровительством какого-нибудь из монашеских кланов. Кажется, клан Желтых Одежд влиятельнее других.

— Ему, похоже, противостоит клан Красных Накидок. — Руджиеро приткнул сковороду к огню. Сен-Жермен передвинулся, давая ему место.

— Вот и выходит, что нам нужно соблюдать предельную осторожность. Более чем когда-либо, старина. Слухи есть слухи, однако…

— Будет что будет, — философски заметил слуга. — Как дела с ячменем?

— Он еще не разбух. — Сен-Жермен похлопал по теплой поверхности камня. — Приляг, отдохни. Другой такой случай представится очень не скоро.

Руджиеро с готовностью лег.

— Когда ячмень будет готов, — пробормотал он сонно, — разбудите меня, я позабочусь о пони.

Слуга отдал распоряжение господину, но ни тому ни другому это не показалось странным. Сен-Жермен только кивнул в знак согласия и еще раз подвинулся, давая спящему больше простора, а потом стал дожидаться, когда подопреет ячмень и в глубокой сковороде разогреется бараний отвар.

После полуночи они снова двинулись в путь, мало-помалу выбираясь из горной теснины. Дорога постепенно расширилась и пошла под уклон. Сен-Жермен постоянно окидывал окрестности взором, но никакого движения в округе не наблюдалось. Однажды ему показалось, что вдали замерцал костер пастухов, но дорога сделала поворот, и пастушья стоянка исчезла из виду.

Рассвет застал их возле реки, веками прокладывавшей в горах свое русло. Мостик, переброшенный через стремнину, висел на хлипких веревках, он раскачивался и надсадно скрипел, но пони уверенно пошли по настилу.

Минуя середину моста, Сен-Жермен не удержался и глянул вниз. Брызги от бурунов образовывали над потоком постоянно висящую дымку, ослепительно ярко сиявшую в рассветных лучах. Голова его закружилась, но прослойка карпатской земли в подошвах и каблуках вновь послужила ему надежной защитой. Он справился с приступом и движением ног понудил своего пони двигаться побыстрее.

Какой-то старик в бесформенном одеянии уже поджидал их на другом берегу, сжимая в дрожащих руках миску для подаяний. Но вместо того чтобы протянуть ее, он вдруг съежился, словно стараясь сделаться незаметным, и оставался в униженной позе, пока мимо него не прошествовал весь караван.

— Что ты о нем думаешь? — спросил по-гречески Сен-Жермен, оборачиваясь к Руджиеро.

— Ничего. Он ведь монах, а монахи — странные люди. Возможно, подобное отношение к проезжающим — часть неизвестного нам ритуала. — На деле слугу тоже встревожило необычное поведение нищего, но он не решился об этом сказать.

— Ты не запомнил, какого цвета его балахон? — спросил Сен-Жермен несколько позже.

— Не могу точно сказать. Желтовато-серого, что ли.

— Мне тоже так показалось. — Сен-Жермен оглянулся: их никто не преследовал, однако на сердце его сделалось неспокойно, а в мыслях вдруг воцарился полнейший сумбур. Он попытался себя убедить, что это смятение вызвано продвижением по неведомой территории, а вовсе не странным поведением нищего.

Часа через два они спешились у придорожного ручейка.

— Что это? — спросил Руджиеро, указывая на круглые башенки, высящиеся над лениво журчащей водой.

— Не знаю, — сказал Сен-Жермен. Узкие, остроконечные, высотой в два человеческих роста башенки походили одна на другую, словно их выточили на гигантском станке по единому образцу. Он пошел было к ним, но, ощутив гнилостный запах, остановился. — Руджиеро, я думаю, нам лучше убраться отсюда.

Глаза Руджиеро расширились.

— Почему?

Ответ хозяина был уклончив:

— Здесь сильно попахивает мертвечиной… залежавшейся, надо сказать. Эти башенки, может статься, вознесены как предупреждающий знак, что чего-то здесь делать нельзя, например пить эту воду. — Сен-Жермен поймал за узду сходящего к ручейку пони. — Похоже, так все и обстоит. Уедем отсюда. Найдутся еще и другие ручьи. — Усаживаясь в седло, он добавил: — Неплохо, конечно, передохнуть, но мы это сделаем дальше.

Руджиеро пришлось прикрикнуть на истомленных жаждой животных. Наконец караван тронулся с места и двинулся дальше — по то ли дороге, то ли тропе, слегка припорошенной снежной крупкой.

Солнце подбиралось к зениту, когда впереди показалась развилка. Оба пути были одинаково торными.

— Куда мы теперь? — спросил Руджиеро, склонив голову набок.

— Не знаю, — сказал Сен-Жермен. Он спешился и повел пони к купе деревьев, чернеющих несколько в стороне. — Сначала нужно как следует отдохнуть, а к вечеру тут либо пройдет кто-нибудь знающий эту местность, либо нам придется выбрать дорогу самим.

Слуга, кивнув, пошел осмотреться. Сен-Жермен привязал свою маленькую лошадку к разлапистой низкорослой сосне и занялся остальными животными. Те стояли, понурив морды, вяло переступая с ноги на ногу. Вернувшийся Руджиеро сказал:

— Тут под деревьями есть сухое местечко. Небольшое, но все-таки лучше, чем ничего.

— Сможем ли мы оттуда следить за дорогой?

— Думаю, да. — Слуга уже перетряхивал торбы для корма. — Эти животные изумляют меня.

Сен-Жермен огладил шею ближайшего пони.

— Они и вправду выносливы, но сейчас нуждаются в отдыхе. Ночной переход окончательно вымотал их. — Он наклонился, отстегивая подпругу, и вдруг нахмурился. — Надо бы где-нибудь раздобыть новую упряжь. Или найти шорника, способного починить это старье. — Снятое седло полетело в груду других седел. — Есть же тут где-нибудь постоялый двор…

— Или какой-нибудь монастырь, — откликнулся Руджиеро. — Но нам пока ничего подобного не встречалось.

— И это более чем загадочно. Исходя из того, что нам с тобой говорили, монахи должны здесь жить на каждой скале, а мы видели лишь одного, но даже и тот от нас отвернулся.

Руджиеро, занятый решением более неотложных задач, предпочел промолчать. Усталые пони срочно нуждались в кормежке, да и у него самого непрерывно сосало под ложечкой. Надо бы срочно разжиться куском свежего и, желательно, еще теплого мяса. Что до хозяина, то ему тоже необходимо поддержать свои силы, хотя он о том и молчит.

— Давай-ка соорудим укрытие для лошадок, — предложил Сен-Жермен. — После такого тяжелого перехода резкое охлаждение может им повредить. — Он указал на два дерева. — Повесив между ними циновки, мы тем самым защитим пони от ветра, а веревки послужат для сушки мокрых вещей.

До слуги долетел короткий смешок, потом хозяин сказал:

— Надо как-то устраиваться, раз уж мы здесь застряли.

— Надо, — кивнул Руджиеро, мысленно проклиная огниво. Искры летели, но щепки не занимались, робкое пламя вспыхнуло лишь после серии неудач.

Сен-Жермен какое-то время возился с циновками, потом негромко сказал:

— Мне никак не избавиться от ощущения, что за нами следят, хотя вокруг никого вроде бы нет.

— Возможно, подпаски? — предположил Руджиеро.

— А где же тогда их стада? — Сен-Жермен помрачнел. — Похоже, меня все еще смущает предательство Тцоа Лима. — Он покачал головой и надолго умолк. Молчал и слуга, с головой ушедший в работу.

Вода в котле понемногу забулькала, огонь весело затрещал, и лицо Сен-Жермена несколько прояснилось.

— Я тут подумал, — сказал он слуге, — и решил, что нам лучше вернуться к дневным переходам. Это, конечно, опаснее, но дает надежду встретить кого-нибудь, кто укажет нам путь.

Руджиеро кивнул:

— Возможно, вы правы.

Наконец пони были накормлены, костер догорел. Руджиеро полез в укрытие, а Сен-Жермен, повинуясь порыву, пошел к сложенным горкой вещам и нашел среди них катану, врученную ему Масаги. Он сунул ножны за пояс, поправил эфес клинка и тоже забрался в укрытие, примостившись возле слуги.

— Ночью пойдет снег.

Руджиеро покосился на катану, заткнутую за пояс хозяина, и повернулся на другой бок.

* * *

Отчет монастыря Рдо-рье Дбанг-бжи, представленный в ламасерию Бья-граб Ме-лонг йе-шиз.

Утро, восславляющее Пути Истинной Мудрости, восемнадцатый год Царственного Правления.

Лама Рньинг Сбо наблюдал за мостом Раб-бртан, как вдруг перед ним словно бы из рассветных лучей возникли двое мужчин на гималайских пони. Незнакомцы двигались с севера, но ни один из них не принадлежит к расе, обитающей там: они совершенно другие. У первого темные, необычайно проницательные глаза, черта второго — абсолютная невозмутимость. Их караван состоит из семи пони — число слишком значимое, чтобы его не отметить и не установить за пришельцами постоянное наблюдение.

У святилища Бон, возле источника Сгом-таг, незнакомцы спешились, но пить воду не стали и не позволили этого своим пони.

Они немного поговорили на незнакомом наречии, плавном, как дуновение ветра или колыхание волн.

Они двинулись дальше, не помолившись и, видимо, не опасаясь злых духов, посещающих горные тропы в поисках жертв. Замечено, что человек с проницательными глазами очень силен и имеет оружие, но в ход его не пускает. Старейший из наших лам предположил, что, возможно, меч его — просто символ, дарующийся преуспевшим в своем развитии людям Премудрыми Небесами.

Они разбили лагерь в роще Длинных Теней, куда не заглядывает никто из страха перед тенями разбойников, погибших там более века назад. Их отдых длился без происшествий. За час до рассвета незнакомцы свернули лагерь и теперь движутся по южной дороге, хотя конечная цель их пути нам не ясна.

Мы посылаем к ним подпаска Стама. Возможно, они возьмут его в проводники. Большинство наших лам пришли к мнению, что ежели столь замечательным лицам надобна какая-то помощь, то нам, конечно же, следует им ее оказать. Впрочем, Стам, если все пройдет гладко, вскоре доведет их до вашей ламасерии, а вы уж сами решайте, как с ними быть.

Мы же, со своей стороны, шлем свои уверения в преданности благочестивому Сгию Жел-ри, как и в том, что ежедневно продолжаем размышлять над его поучениями. Пусть жизнь его будет долгой.

Исполнено рукой настоятеля Бхота-брис Лонга и отправлено после рассветных молитв.

ГЛАВА 5

— Там! — крикнул подпасок Стам, указывая на ближайшую гору. — Там монастырь Бья-граб Ме-лонг! — Он был взволнован и прыгал в седле, восторженно размахивая руками.

Свинцовое небо роняло снежные хлопья. Солнце пряталось за плотным облачным покровом, но было понятно, что полдень давно миновал. Сен-Жермен подтянул поводья и, оглянувшись на Руджиеро, по-гречески произнес:

— Как полагаешь, дружище? Нужна ли нам эта обитель?

Он и впрямь никуда не стремился, охваченный безразличием, накатывавшим на него в пору длительных голодовок. Эта апатия сама по себе не доставляла ему неудобств, однако она была преддверием жуткого полубезумного состояния, в какое Сен-Жермен не впадал вот уже более тысячи лет и о каком он не мог вспоминать без внутренней дрожи.

— Нужна или не нужна, — осторожно ответствовал Руджиеро, — на мой взгляд, это все-таки лучше, чем еще одна ночь на снегу.

— Достаточно справедливо.

Сен-Жермен кивнул и прокричал подпаску на местном наречии, несколько неуклюжих фраз, означавших: «веди нас».

Сворачивая с широкой дороги на тропу, обнесенную невысоким каменным ограждением, Стам широко улыбался.

— Видишь, даже в метель я не сбился с пути!

Частично его настроение передалось и Сен-Жермену.

— Должно быть, ты бывал здесь и прежде?

— Один только раз. Тогда мне разрешили дойти до наружных ворот, а теперь пустят внутрь, потому что я приведу вас. — Паренек был настолько доволен собой, что не заметил, как чужеземцы переглянулись.

— Что же в нас такого особенного? — вкрадчиво спросил Сен-Жермен, поддергивая поводья.

— Вы инородцы, а инородцы — желанные гости в монастыре, — пробормотал уклончиво Стам, сообразив, что сболтнул нечто лишнее.

Сохраняя благодушие в голосе, Сен-Жермен сказал на родной Руджиеро латыни:

— Похоже, мы лезем в ловушку. Стены монастыря высоки и, как мне сдается, двойные. Насколько я знаю, местные монахи весьма подозрительны и недолюбливают посторонних. — Он коротко рассмеялся. — Не давай мальчишке понять, что у нас возникли дурные предчувствия.

— Может, нам и впрямь не о чем беспокоиться? — заметил Руджиеро с улыбкой.

— И это говоришь ты? После того, что добрые братья проделали с землей Ранегунды? — вспылил Сен-Жермен, уже не пытаясь маскироваться. — Или ты позабыл, как франкские бенедиктинцы подбили лионцев сжечь заживо Гершамбо, Иветту и Иоланту?

— Нет, господин. Я этого не забыл. — Слуга помрачнел и не проронил больше ни слова.

Высокое наружное ограждение монастыря было сложено из грубого камня. Над головами путников пропел рог, и створки массивных ворот разошлись.

— Нас пропускают, — с важным видом объявил Стам и, спешившись, быстро пошел вперед — к небольшой группе людей в монашеских одеяниях.

— Впечатляет, — сухо сказал Сен-Жермен. — Если другие двери и стены походят на эти, отсюда трудненько бежать.

Вторая стена не превосходила наружную высотой, но имела вычурную отделку, в которой доминировали ярко раскрашенные изображения Будды. Шесть небольших врат, в нее встроенных, охраняли огромные статуи жутких чудовищ.

— Мимо них запрещается проезжать на пони и проводить женщин, — предупредил вернувшийся Стам.

— Вот как? — насмешливо уронил Сен-Жермен, покидая седло. Он осмотрел караван, мешки с драгоценной землей, затем взглянул на подпаска. — Второе условие выполнимо. Что же касается первого, то я должен иметь при себе весь мой груз. Без него мне будет плохо. — У него не было уверенности в правильном построении фраз, но паренек с готовностью закивал.

— Я скажу им. Эти мешки доставят в твои покои.

Подпасок опять пошел к ламам, слегка раскачиваясь и явно давая понять, что собирается сделать важное сообщение. Заговорил он намеренно громко, чтобы инородцы могли его слышать.

— Выдающийся гость требует, чтобы все, чем нагружен его караван, было доставлено туда, где его разместят, иначе с ним может произойти нечто дурное.

Монахи зашевелились, старец, отличавшийся от собратьев высотой и затейливостью головного убора, повернулся к гостям и подчеркнуто глубоко поклонился.

— Они все сделают, — крикнул Стам, возвращаясь. — С сияющим видом он глянул на привередливого инородца. — Хотя я не понимаю, что может случиться с тобой в месте, где каждый камень священен.

— Я могу впасть в безумие, — сказал Сен-Жермен, но мальчик его не понял, ибо чужак дал ответ на языке своей родины.

Руджиеро, также мало что разобравший, увидел в глазах хозяина боль и осторожно тронул его за плечо.

— Не отчаивайтесь. Как-нибудь все уладится.

Сен-Жермен благодарно кивнул.

Старый монах приблизился к путникам и вновь глубоко поклонился.

— Я хранитель внешних ворот Бсниен-ла Рас-гасал. Повинуясь велениям настоятеля и учителя, приветствую вас в ламасерии Бья-граб Ме-лонг — Старик, выпрямляясь, замысловато повел руками.

— Для начала неплохо, — заметил Сен-Жермен на латыни, а затем, сосредоточась и, видимо, жутко коверкая местный язык, заявил: — Это для нас великая честь. Моему товарищу, как и мне, чрезвычайно радостно слышать такое.

Уроки, которые Стам давал инородцу в пути, похоже, не прошли для последнего даром. Старик просиял и проводил чужаков до ворот, украшенных искусной резьбой.

— Входите и вкусите все, что возможно вкусить от нашего скудного гостеприимства. — Он слегка постучал по золоченому завитку, потом, когда ворота открылись, вновь поклонился и показал почтительным жестом, что гости могут войти. — Я сам не заслужил еще права пройти туда вместе с вами. — Пятясь и кланяясь, старик отступил и поспешил к ожидавшим его монахам.

— Надеюсь, у нас это право имеется. Как и право на выход, — тихо сказал Сен-Жермен, обращаясь только к слуге. Впрочем, сияющий от удовольствия Стам все равно ничего бы не понял.

Другой лама, в еще более вычурном головном уборе, встретил их за воротами и, когда утих повторный рев рога, приветливо улыбнулся.

— Мой приятный долг — провести вас в отведенные вам покои.

Он указал на широкую арку, за которой сверкал просторный зал, стены которого были обтянуты шелком, искусно расписанным изображениями чудовищ, с которыми храбро сражались герои в монашеских одеяниях. Каждая сценка тут явно имела какой-то аллегорический смысл. На центральной стене вскинувший руки лама усмирял зеленую летучую тварь, вооруженную двойными рядами рогов и клыков, извивы ее длинного тела были усеяны множеством глаз. Потолок гигантского вестибюля подпирали колонны, смыкавшиеся со сложным переплетением балок — в массе своей оранжевых, ярко-желтых и голубых.

В других залах, сквозь которые они шли, недвижно сидели монахи, в одном таковых набралось человек пятьдесят. Молящиеся глядели на золотую статую Будды и что-то бубнили, покручивая время от времени насаженные на оси цилиндры — молитвенные колеса, как позже узнал Сен-Жермен.

— Пройдем вверх по ступеням, — тихо сказал сопровождающий лама. — Не будем тревожить их.

Предназначенные гостям комнаты своей теснотой и крошечными окошками напоминали европейские кельи. В одной оставили Стама, в другой — Руджиеро. Сен-Жермену досталась клетушка побольше, весьма, правда, скудно обставленная, но состоящая из двух помещений. К великому его удивлению, там уже находился весь груз каравана — мешки с землей и римский сундук. Их даже, похоже, и не вскрывали.

Он склонился над сундуком, и тут воздух наполнился низким дрожащим гудением — где-то ударили в огромный храмовый гонг. Звук, кажется, более назначался не для ушей, а для тела, его щекочущие вибрации пробегали по коже, вызывая невольную дрожь.

— Как часто они это проделывают? — спросил Руджиеро, появляясь в дверях.

— Не имею ни малейшего представления, — сказал Сен-Жермен. — И еще кое о чем. — Он кивком указал на мешки. — Они обещали их принести и сделали что обещали. Я просто ошеломлен.

Синие глаза Руджиеро блеснули.

— Значит, им можно верить, — пробормотал он.

— Хорошо, что твоя комната рядом. — Сен-Жермен выглянул в коридор. Там никого не было, но он все же сказал: — Нам лучше в общении пользоваться греческим или латынью. Несомненно, здесь многие знают китайские диалекты, а возможно, кое-кому внятен и арабский язык. Да если уж на то пошло, и персидский.

— Латынь или греческий, — кивнул Руджиеро. — Латынь предпочтительнее, хозяин.

— Тоска по родине? — улыбнулся Сен-Жермен.

— Нет, из удобства, — ответил слуга. — Я приготовлю вам ложе? — спросил он другим тоном.

— Это было бы замечательно. Не знаю, когда мне выпадет шанс… подкрепиться по-настоящему, а родная земля есть родная земля. — Он взглянул на соломенный мат, прислоненный к стене. — Это вроде тюфяк, насколько я понимаю. Остается лишь положить его на мешки.

Руджиеро хмыкнул.

— Я как-нибудь разберусь.

— Тебе помочь? — спросил Сен-Жермен, заранее зная, каков будет ответ.

— Нет, разумеется. — Слуга помолчал. Потом сказал: — Тут где-то должна быть баня. Советую поискать ее, одежду я разложу.

Сен-Жермен посмотрел на сундук.

— Спрячь меч Масаги за обивку. Там также хранится около дюжины драгоценных камней, что при нашей теперешней нищете, конечно же, маловато. — Он выразительно постучал пальцем по крышке укладки. — Надо бы где-нибудь установить хотя бы плохонький атанор, чтобы пополнить наши запасы.

— Вы собираетесь обустроиться здесь? — ошеломленно вскричал Руджиеро.

— Ну-ну, не волнуйся, конечно не здесь. Но провести в этих стенах месяц-другой нам, пожалуй, придется. — Сен-Жермен встряхнулся, отгоняя ставшую для него привычной тоску. — Посмотрим, где у них баня. — С этими словами он выскользнул в коридор и какое-то время безрезультатно кружил по лабиринтам монастыря.

Чуть позже его обнаружил спешащий к молитве лама. Он проводил незнакомца туда, куда ему требовалось. Сен-Жермен поблагодарил провожатого и с наслаждением окунулся в царство горячего пара.

Верный своему обещанию Руджиеро приготовил для господина смену одежды, и тот с облегчением облачился в нее. Он надел франкскую длинную блузу из черной шерсти с красно-малиновой окантовкой ворота и манжет, набросил поверх нее меховую накидку, из под которой выглядывал алый рубин, оправленный в серебро, затем натянул облегающие рейтузы и византийские — с раструбами над коленями — сапоги. Принарядившись таким образом, Сен-Жермен слегка взбил свои короткие волосы и уселся на низенький стул, весь обратившись в слух. Он был уверен, что за ним вот-вот кто-нибудь явится, и не ошибся.

Когда звуки молитвенных песнопений в главном зале усилились, в дверь постучали. Сен-Жермен встал, открыл дверь и увидел перед собой согбенного старика в бесформенном одеянии.

— Я не лама, — прошамкал старик, — я слуга нашего настоятеля, который будет весьма обрадован, если ты соизволишь уделить ему малую толику своего времени.

Сен-Жермен предельно сосредоточился и ответил, тщательно подбирая слова:

— Я признателен высокочтимому настоятелю за желание видеть меня. — Он помедлил. — Мой слуга будет обеспокоен.

— Ему сообщат, куда ты ушел и когда следует ожидать твоего возвращения. — Старик рассмеялся, обнажив голые десны. — Покои настоятеля находятся в южном крыле.

Сен-Жермен поклонился и последовал за стариком, оглашая сонную тишину коридоров огромного храма громким стуком своих каблуков.

Стены залов, сквозь которые вел его медленно ковыляющий проводник, покрывали красочные изображения диковинных существ, в некоторых помещениях стояли деревянные статуи — позолоченные и с ярко-синими волосами. Сен-Жермену захотелось спросить провожатого, в чем причина такой странности, но он удержался, напомнив себе, что время для расспросов у него еще будет, ибо им с Руджиеро, по всей видимости, придется здесь зимовать.

Старик остановился перед простой двустворчатой дверью и стукнул в нее лишь раз. На стук отозвался чей-то тихий, невнятный голос.

— Тебя ожидают, — сказал старик и, повернувшись, заковылял прочь.

Комната, в какую вошел Сен-Жермен, мало чем отличалась от отведенной ему кельи. На полу — на толстой циновке — сидел человек в простом монашеском одеянии.

— Ага! — живо воскликнул сидящий. — Так вот вы какой! Я настоятель здешней обители, мое имя Сньин Шез-раб. — Он сделал жест, очевидно приветственный, Сен-Жермен, в свою очередь, отвесил церемонный поклон.

— Я и мой слуга благодарим вас за оказанное нам гостеприимство, — произнес он, сожалея, что речь его несовершенна.

Настоятель, похоже, прочел его мысли, ибо сочувственно закивал головой.

— Наш язык, кажется, не очень-то вам дается, я же не говорю по-китайски. Но вы ведь понимаете то, что вам говорят?

— Да, — сказал Сен-Жермен, раздумывая, оставаться ли ему на ногах или приличней сесть.

Сньин Шез-раб вновь прочел его мысли и встал с циновки. Он был невысок, но держался как человек, неколебимо в себе уверенный, и внушал невольное уважение.

— Несомненно, вы задавались вопросом, почему вас сюда привели.

«Значит, мальчишка был-таки к нам подослан!» Сен-Жермен поднял бровь.

— Думаю, у вас были на то основания.

Сньин поклонился.

— Основанием послужило пожелание Сгия Жел-ри, нашего глубоко почитаемого учителя. Он услышал о вас и захотел встретиться с вами.

— Его пожелание равносильно приказу? — спросил Сен-Жермен.

— Ну разумеется. Мы счастливы повиноваться ему, достойнейший чужеземец. — Монах пожевал губами. — У вас ведь имеется имя, каким вы позволяете себя называть?

— В Китае я был известен как Ши Же-Мэн, — кивнул Сен-Жермен.

— Ши Же-Мэн, — повторил настоятель. — Прекрасно. — Он снова сел на циновку и, подобрав под себя ноги, указал на низенький стул: — Давайте побеседуем, Ши Же-Мэн.

— Как вам будет угодно. — Сен-Жермен с осторожностью опустился на маленькое сиденье, из вежливости стараясь не показать, что на голом полу он мог бы устроиться с гораздо большим удобством.

— Наш учитель принадлежит к плеяде великих наставников, — заговорил Сньин Шез-раб. — Он далеко продвинулся по пути, его мудрость безмерна. — Монах пристально оглядел гостя. — Вы чужеземец и, возможно, не понимаете, какая вам оказана честь. Я поясню. До настоящего времени учитель не изъявлял желания кого-либо видеть, хотя иногда он снисходит к просьбам своих почитателей. Встречи с ним добиваются многие, ее ищут и простые ремесленники, и короли. Монастырская канцелярия завалена прошениями, на которые по большей части налагают отказ. Вы первый из посторонних храму людей, к кому он проявил интерес и с кем, рискну сказать, сам добивается встречи.

— Я удивлен, — сказал Сен-Жермен. — Думаю, ваши края посещает достаточно чужеземцев.

Пускать пыль в глаза свойственно для Востока, и он это знал. А потому хотел дать понять велеречивому священнослужителю, что сделанный их учителем выбор ему нисколько не льстит.

— Вы не простой человек, Ши Же-Мэн, — твердо заявил настоятель. — И как личность, и как чужеземец. В большинстве своем посещающие нас чужеземцы невежественны и оказывают на окружающее столь же незначительное влияние, что и осенний листок на течение горной реки.

Сен-Жермен насторожился. Что имеет в виду этот монах?

— Мы все лишь пылинки, гонимые ветром. Только в редчайших случаях нам удается на что-то влиять.

— Это и есть такой случай, — сухо кивнул Сньин Шез-раб. — Учитель пожелал вас увидеть, тут нечего обсуждать. Запоминайте все, что он скажет, ибо слова его драгоценны. Мы их записываем и рассылаем по родственным нашему монастырям. — Он огладил свое одеяние. — Придержите вопросы, готовые сорваться с вашего языка. Учитель сам, если пожелает, скажет, почему он выбрал именно вас. А мне не дано это знать.

— Ладно, — пробормотал Сен-Жермен. — Когда меня примут? И как мне себя там держать?

Настоятель отвел взгляд.

— Во-первых, молчите, пока вам не разрешат говорить. А во-вторых, когда вам будет позволено удалиться, немедленно покиньте его и запритесь в своей комнате, чтобы осмыслить все сказанное. — Он взмахнул рукой, показывая, что чужак может встать. — В конце коридора находится дверь. Входите без церемоний. Сгий Жел-ри знает, что вы идете к нему. — Лицо монаха замкнулось, он полуприкрыл глаза в знак окончания разговора.

Выходя из кельи, Сен-Жермен иронически усмехнулся. Театральность происходящего забавляла его. Вне сомнений, монахам, обитающим в этой глуши, вздумалось предпринять кое-какие шаги, призванные внести оживление в их сонную жизнь. Кто, как не странствующие инородцы, способны разнести по всему свету весть о таинственном мудреце из далекого края? Вот и разыгрываются спектакли — перед усталыми путниками, мало что понимающими в обычаях горной страны, а потому легко принимающими на веру все, что им тут скажут или покажут. Дойдя до искомой двери, он поднял руку, чтобы в нее постучать, затем передернул плечами. Простаку сказано, что его ожидают, — значит, простак может войти.

К его удивлению, в комнате было темно. Если тут и имелись окна, то, очевидно, прикрытые ставнями, не пропускавшими ни лучика наружного света. Три масляные плошки горели за узорчатой ширмой, но в остальном объеме довольно просторного помещения господствовал полумрак.

— Это ты, инородец? — Чистый и тонкий, как у женщины, голос исходил из-за ширмы. Сен-Жермен, вздрогнув от неожиданности, решил, что глубоко почитаемый местной монашеской братией праведник, скорее всего, евнух.

— Я.

— Ты движешься издалека, — изрек незримый учитель, — побеждая не только пространство, но и время.

Верное заключение, но оно отнюдь не свидетельствовало об особенной проницательности мудреца, ибо любой путешественник, забравшийся в здешнюю глухомань, отвечал заявленным меркам.

Учитель заговорил снова:

— Как тебе удалось выскользнуть из колеса, Ши Же-Мэн? Ты ведь живешь, не умирая?

На мгновение Сен-Жермен утратил дар речи.

— Я… я не понимаю.

— Пустое, — учитель перешел на китайский. — Ты прекрасно понимаешь меня. Ты осторожен, что, несомненно, свидетельствует о твоем здравомыслии, но сейчас тебе нечего опасаться. Оставим сказки о демонах, терзающих людей по ночам, невежественной толпе.

Мелодичный голосок завораживал. Сен-Жермен встряхнулся и нарочито резко спросил:

— Каковы ваши намерения?

Сгий Жел-ри, похоже, не обратил на дерзость внимания.

— У тебя есть чему поучиться. Я хочу, чтобы ты провел какое-то время у нас. Идти на какие-то лишения тебе не придется. Твое ложе будет согрето, а землю, на которой ты отдыхаешь, никто не подменит другой. — Учитель умолк, словно бы ожидая ответа, но Сен-Жермен молчал.

— В наших краях, — продолжил мудрец-невидимка, — издревле верят в волшебников и колдунов, но, присмотревшись к тебе, я понял, что твоя сила не в волшебстве. Главное, что в тебе следует почитать, это самоотверженность, с которой ты переносишь страдания, стремясь к пока не очень-то ведомой тебе цели. Ты ведь постоянно находишься в поиске, разве не так?

— Да, — пробормотал Сен-Жермен. — Можно сказать и так. Впрочем, жизнь каждого в какой-то степени поиск.

Учитель, похоже, пропустил сказанное мимо ушей, голос его обрел твердость.

— Ты еще долго не обретешь желаемого покоя. От цели, к которой ты ощупью пробираешься, тебя отделяют века и нескончаемая череда испытаний. Но я уверен, что ты их пройдешь, ибо в тебе очень развито гармоническое начало.

— Гармоническое начало? — иронически усмехнулся Сен-Жермен. — Нет, это уже чересчур. Я не заглядываю так далеко и не заношусь столь высоко, о достойный.

— И все-таки ты бескорыстно стремишься к высокому в людских отношениях.

— Не совсем бескорыстно, — возразил Сен-Жермен. — Если вы прозреваете мою сущность, то должны также знать, в чем я нуждаюсь и как это происходит.

Нет, это все-таки полный бред — стоять в темноте и препираться с невидимым оппонентом. Возможно, он и впрямь сходит с ума! Сен-Жермен прижал ладони к вискам.

— Твои потребности не мешают твоим порывам, они, напротив, лишь обостряют страсть. Ты ведь умеешь внушать страх и мог бы с легкостью получать свое, но любой вид насилия тебе ненавистен.

— Стал ненавистен, — уточнил Сен-Жермен. — Правда, довольно давно. Когда я кое-что понял.

— Но люди в своем большинстве тем не менее ненавидят подобных тебе, и это твоя самая горькая боль, не так ли?

Сен-Жермен промолчал. Откровенничать ему не хотелось, да и возможно ли откровенничать с тем, кто видит тебя насквозь?

— Нет, не вижу, — с живостью возразил таинственный собеседник. — Но очень хотел бы. Не позволишь ли мне взглянуть на тебя?

Что это? Фарс? Розыгрыш? Или игра в кошки-мышки? Сен-Жермен нахмурился.

— Это не розыгрыш, но тебя никто не неволит, — лукаво сказал тонкий голос. — Ты можешь уйти.

Совершенно обескураженный, Сен-Жермен передернул плечами, потом подошел к ширме и заглянул за нее.

— Этого быть не может! — вырвалось у него.

Учитель, сидевший на возвышении, звонко расхохотался и захлопал в ладоши. Его одеяние было расшито золотом, а лоб охватывала корона, под которой задорно блестели живые, лучащиеся любопытством глаза. Глаза девятилетнего мальчика, каковым он, собственно, и являлся.

* * *

Доклад, представленный в военное министерство Кай-Фенга администрацией города Ти-Юен.

Канун года Тигра, пятнадцатого года шестьдесят пятого цикла.

Нашим пограничным пунктам в соответствии с приказами военного министерства велено задерживать всех подозрительных лиц, что они и делают, направляя арестованных в наш магистрат для допроса. Поскольку окружной судья Жен Жо-Вей все еще прикован к постели, ибо заболевание горла продолжает мучить его, он возложил свои обязанности на нас — рядовых чиновников магистрата.

Неделю назад к нам доставши человека, назвавшегося проводником путников в Тю-Бо-Тье. Он заявил, что возвращается из страны вечных снегов, хотя всем известно, что сейчас — в середине зимы — это практически невозможно. Пути через перевалы уже два с лишним месяца перекрыты заносами и вряд ли откроются до весны. Однако арестованный утверждал, что его приютили знакомые, проживающие невдалеке от границы, что также представилось нам довольно сомнительным.

Имя подозреваемого — Тцоа Лим, и, похоже, он входит в разбойную шайку, заманивающую странников в горы. Эти выродки в последнее время сделались очень активными, они обирают доверившихся им людей и предают их смерти, оставляя без помощи на снегу или сталкивая с горных отвесных склонов на камни.

Тцоа Лим, отрицая свою причастность к столь черным деяниям, заявил, что он этой осенью действительно повел в Тю-Бо-Тье двоих инородцев, но вскоре его отделила от них сошедшая с круч лавина, и потому ему нечего сообщить о их дальнейшей судьбе.

Мы, посоветовавшись, решили, что это не вся правда, и подвергли задержанного порке бамбуковыми метелками, которая длилась до тех пор, пока его зад не вспух, как арбуз, и не приобрел багровый оттенок. Арестованный, стеная и корчась, сознался, что имел сговор с разбойниками, но инородцев ограбить ему не удалось, ибо те почувствовали неладное и ему пришлось их бросить в горах. Он также сказал, что инородцы вели себя так, словно скрывались от правосудия, а потому его поступок не преступление, а доброе для страны дело.

Удобная версия: объявлять тех, кого ты кинул на гибель, врагами страны. Мы не поверили Тцоа Лиму. Он юлит и путается в своих показаниях. С одной стороны, утверждает, что с инородцами шел караван из девяти пони (значит, они были богаты), а с другой — клянется, что в их сундуках находилась какая-то грязь. Ему, очевидно, хочется скрыть истинную ценность поживы.

Мы склонны выяснить всю правду об этом лживом и увертливом человеке, содрав кожу с его ног и рук. При магистрате содержатся козы, приученные лизать раны. Такой пытки не вынесет и более крепкий, чем Тцоа Лим, человек.

Представлено по поручению окружного судьи Жен Жо-Вея его помощниками Пья Пао, Хуа Танг-Жи, Чингом Лиангом и Тоном Са-Чуангом.

Дополнение.

Подозреваемый Тцоа Лим не выдержал пытки и перед смертью сознался, что занимался разбойным промыслом вместе со своими зятьями. Он пользовался репутацией честного человека, ибо не торопился напасть на своих спутников, а заводил их подальше от оживленных путей. На людных же тропах вероломный Тцоа старался заговаривать с встречными и втягивал в разговор тех, с кем шел, чтобы как можно большее количество путешествующих могло увериться в его добрых отношениях с ведомыми им людьми. Преступник также признался, что никогда не сбывал награбленное в городах, где его нанимали. Засады обычно устраивались в четырех для того пригодных местах; одно снесено оползнем, остальные на карте, которой пользовался проводник, обозначены секретными метками, так что для поимки разбойников вполне можно выслать туда солдат. Например, из крепости Чио-Чо, если власти соизволят отдать соответствующий приказ военачальнику Мону Чи-Шингу.

Что же касается инородцев, то Тцоа Лим так и не изменил, к нашему удивлению, своих показаний. Он до последнего вздоха утверждал, что они опасные люди. Если так, об их гибели незачем сожалеть.

К докладу прилагаются показания Тцоа Лима и карта с обозначением мест, где орудует банда. Тело умершего зароют, как только оттает земля.

Начертано писцами магистрата Ти-Юен и заверено личной печатью судьи Жен Жо-Вея.

ГЛАВА 6

Зима заваливала монастырь Бья-граб Ме-лонг снегами, ветры превращали заносы то в гигантские корабли, то в непонятного вида животных, то в диковинные строения. Каждая буря вносила в это неустанное творчество что-то свое.

Часть верхнего этажа старинного здания была выделена чужеземцу для лаборатории, здесь он и проводил большую часть каждого дня. Ламы не досаждали ему — так повелел Сгий Жел-ри. По мере того как снежный покров утолщался, а дни укорачивались, Сен-Жермен свыкался с жизнью затворника и уже порой не очень-то понимал, тяготит она его или нет.

Иногда к нему заглядывал малолетний учитель, он наблюдал за работой, не выражая желания помочь, но задавая массу вопросов. Через какое-то время Сен-Жермен стал получать удовольствие от этих визитов.

Как-то в конце зимы после полудня, смешивая яйца с песком, он вновь услышал на лестнице звук быстрых шагов и обернулся к дверям.

— Доброго дня вам, учитель.

— И тебе, Сен-Жермен, — откликнулся мальчик.

Европейское имя странно звучало в его устах, но он не желал выговаривать его по-иному.

— Надеюсь, вы позволите мне продолжить работу? — Сен-Жермен взялся за миску, размешивая раствор.

— Ну разумеется. Чем ты сейчас занят? — Мальчик подошел ближе и заглянул в керамическую посудину.

— Надеюсь, эта смесь поможет мне изготовить большой атанор. Маленький, сложенный раньше, непригоден для многих процессов. Трудность заключается в том, что при теперешнем холоде почти невозможно получить раствор, одновременно и текучий, и вязкий. Чуть передержишь, и он будет крошиться. — Сен-Жермен вынул из миски лопатку. — Римляне использовали для таких целей яйца. То же решил проделать и я.

— Римляне? — переспросил Сгий Жел-ри.

— Я уже говорил вам о них. Они жили на западе, далеко, в огромной империи, которая была им подвластна. Эти люди понимали в строительстве и любили грубые зрелища. — Сен-Жермен запахнул свой рабочий халат и поддернул меховую накидку. Прекрасные соболя оказались в опасной близости к миске, но их владельца это ничуть не смутило.

— Ах да, помню. Римляне. Им нравилось, когда дикие звери раздирали людей на куски. — Мальчик подтянул к себе стул и сел. — Ты все еще тоскуешь по ним?

— По римлянам? — Сен-Жермен продолжал изучать смесь. — Нет, не очень.

— Но грустишь о Европе?

— Как и о многом другом.

Он чуть заметно вздохнул. Сверхпроницательность посетителя не то что бы раздражала его, но иногда несколько утомляла.

— Я не хотел огорчать тебя, Сен-Жермен, — сочувственно сказал мальчик. — Но сознаю, что ты… недоволен. — Он оглядел комнату. — Здесь появилось кое-что новое. Что это?

Обрадованный переменой темы, Сен-Жермен подошел к пергаменту, висевшему на стене.

— Эти картинки образно представляют большинство алхимических операций. Я их знаю на память, но они служат подспорьем тем, кто берется мне помогать. — Он указал на рисунок, изображавший мужчину и женщину, возлежащих на желтом ложе. Женщина была серебристой, мужчина — зеленокожим. — Тут, например, показано, что серебро, смешанное с некой зеленоватой субстанцией, образует новое, несколько желтоватое вещество. Если все делать правильно, — сухо добавил он.

— Почему фигурки совокупляются? — спросил Сгий Жел-ри.

— Для доходчивости. Так людям понятней, что активно, что — нет. — Сен-Жермен отошел от пергамента. — Вы хотите заняться алхимией?

— Это развлекло бы меня, — признался мальчик, разглядывая лабораторное оборудование. — Но, боюсь, жизнь ученого не по мне. Мой путь уже избран. — Он улыбнулся со спокойной уверенностью, поразительной для столь юного существа.

— И вы не можете от него отклониться? — поинтересовался Сен-Жермен с деланым равнодушием.

— Конечно могу, если захочу, — беспечно ответил мальчик. — Ты тоже можешь, но продолжаешь двигаться дальше.

Сен-Жермен лишь пожал плечами. Он выбрал одну из посудин, стоявших на рабочем столе, высыпал из нее несколько коричневых зерен и бросил их в миску. Потом тщательно перемешал загустевшую было смесь и тонким слоем размазал ее по лежащим рядом кирпичикам, составив из них подобие стенки. Критически оглядев творение собственных рук, алхимик заметил:

— Тут слишком холодно.

— Это сработает?

Сен-Жермен покосился на мальчика.

— Не сейчас. Потом, когда потеплеет.

— Значит, ты зря тратишь время? — Сгий Жел-ри разочарованно хмыкнул. — Я хотел видеть, как строится большой атанор.

— Он и строится. Я опущу эту стенку в заполненный маслом чан, а остальную смесь помещу в специальный сосуд. К весне атанор будет готов. Правда, он достанется уже не мне, а вам или тому, кто с ним станет работать.

— Ты хочешь уехать? — В глазах мальчика вспыхнула неприязнь.

— Да. — Сен-Жермен взглянул на Сгия Жел-ри и слегка улыбнулся. — Не потому, что вы чем-либо мне неприятны. Просто у нас разные цели, и… меня ждут дела.

Дела не дела, но он твердо знал, что сбежит, если его попытаются удержать.

— Ты не найдешь здесь того, что ищешь, — легко согласился вдруг мальчик, и глаза его потеплели. — Я беседовал с Бдеп-ипа.

Сен-Жермен ощутил неловкость. Мальчик назвал имя женщины, пробиравшейся иногда в его келью.

— Вот как?

— Она сознает, что не может тебе угодить, и это ее огорчает. — Сгий Жел-ри поджал ноги и закачался на стуле.

— Ей не следует огорчаться. Это не ее вина.

Масло широкой струей хлынуло в чан, потом — в высокий кувшин, своим размеренным бульканьем заполняя паузу в разговоре.

— Она делает все, что может, и… я ей за то благодарен.

Некоторое время Сгий Жел-ри молчал, наблюдая, как из миски в кувшин перетекает жидкая паста. Лишь когда Сен-Жермен принялся топить воск, чтобы наглухо запечатать сосуд, он спросил:

— В детстве ты тоже был священнослужителем, да?

Сен-Жермен чуть не опрокинул сковородочку с воском и повернулся к гостю спиной, делая вид, что всецело поглощен работой. Он хотел выиграть время, чтобы собраться с мыслями, но нервничал все сильней, сознавая, что за ним неотступно следят внимательные глаза.

— Мое детство давно миновало.

— Но ты ведь был тогда священнослужителем? — не отступал Сгий Жел-Ри.

— Не совсем, — уронил Сен-Жермен, понимая, что разговор придется продолжить. Тщательно запечатав кувшин, он повернулся к маленькому мучителю.

— Я родился на переломе зимы, а королевских детей, рождавшихся в эту пору, как, впрочем, и многих других, обычай моего рода повелевал посвящать в сан служителей покровителю племени. Служение было особым, ведь тот был вампиром и пил детскую кровь. — Ему удалось изобразить на лице подобие слабой улыбки. — Те дети, что приглашались к кумиру достаточно часто, могли перенять его свойства, и потому их останки сжигали, когда они завершали свой жизненный путь. Существовали избранники — их хоронили по особому ритуалу, чтобы они могли пробудиться и унаследовать трон покровителя, которого к этому времени надлежало с великими почестями обезглавить. — Сен-Жермен вытянул пальцы и сжал их, наблюдая за игрой сухожилий.

— Но с тобой не случилось ни того ни другого, — сказал мальчик, возбужденно посверкивая глазами.

— Нет, не случилось. Я стал рабом и принял смерть на чужой земле, казненный врагами нашего рода. — Как тут все-таки холодно, подумалось вдруг ему. Чтобы унять невольную дрожь, он прошелся по помещению. — Это произошло очень давно, Сгий Жел-ри. И враги обратились в прах, и от их городов ничего не осталось. Мне хочется думать, что время за меня отомстило, но, разумеется, это не так.

— За что тебя умертвили? — В голосе мальчика звучало искреннее сочувствие.

— Я выиграл битву. — Сен-Жермен сел на скамью. — Воинственные захватчики сколачивали из юношей, ими порабощенных, отряды солдат, с легкостью жертвуя этими подразделениями в ходе сражений. Одно из таких сражений было особенно жарким. Силы наших поработителей таяли, командиры невольничьего отряда погибли, бегущих добивали с боевых колесниц. Я сумел сплотить вокруг себя уцелевших рабов, и в битве произошел перелом. Торжествующий триумфатор отдал приказ уничтожить того, кто принес его войску победу. Ему не был нужен раб, способный вести солдат. — Он помолчал, вспоминая тот солнечный день в городе, слепленном из глины и камня. Сутулый мужчина лет тридцати торопливо прокричал приговор и тут же прикрылся красным плащом, словно затем, чтобы не видеть жутких ножей и крючьев. Но не орудия палачей привели его в ужас. Нет, он боялся собственного раба. — Он не знал, кто стоит перед ним, — медленно, словно во сне, произнес Сен-Жермен. — И потому избрал не тот способ казни.

— У него были причины бояться тебя, — рассудительно сказал Сгий Жел-ри.

— И веские, если подумать, — кивнул Сен-Жермен, давно не удивляющийся тому, что ребенок может читать его мысли. — Он именовал себя владыкой земли и воды… и, кажется, даже неба, хотя все его царство мог в день пересечь не очень поспешливый конник. Мой отец правил землями вчетверо большими. — Он вздохнул. — Все это было и минуло.

— Но ты ничего не забыл.

— Нет.

Снизу донеслись звуки молитвенных песнопений. Они становились все громче, словно бы раздвигая стены унылого помещения и уносясь к небесам.

— Именно этого взлета тебе и недостает, когда ты лежишь с Бдеп-ипа? — заметил вдруг Сгий Жел-ри.

Сен-Жермену пришлось напрячься, чтобы стряхнуть с себя оцепенелость. Вопрос долетел до него из кошмарного далека, и потому он ответил не сразу.

— Взлета? Я уж и позабыл, что такое бывает.

— Но ведь бывает? — мальчик умел быть настырным и гнул свое.

— Да, — признал Сен-Жермен, вновь ощущая неловкость. — Существуют переживания… не телесного плана. Или не только телесного, — поправился он. — Когда они пробуждаются, я как бы заново обретаю себя.

— А как же кровь? — Мальчик обхватил колени руками и подался вперед.

— Кровь — часть меня. В ней — средоточие жизни. По крайней мере, для мне подобных существ. — Он встал со скамьи и вновь заходил по комнате. — Почему вас это заботит? Вы ведь еще дитя, Сгий Жел-ри. Я же помню строительство Вавилона. Как нам друг друга понять?

Улыбка мальчика оставалась по-прежнему лучезарной.

— Но я понимаю тебя, Сен-Жермен. Я чувствую то же, что ты.

Юный наставник лам помолчал и спросил:

— Будучи мальчиком, ты ведь разделял чувства своего… покровителя?

Сен-Жермен замер на месте.

— Кажется, да. — Произнеся это, он содрогнулся. Слабые отголоски упоительного восторга, пережитого им в раннем возрасте, на какую-то долю мгновения вновь охватили его.

— Но этот восторг — он ведь не вызывался… любовным томлением? — не унимался Сгий Жел-ри.

— Нет, такое приходит позже. Гораздо позже. — Через века, подумал он про себя. — Повзрослев, я пошел по простому пути. Я внушал людям страх, и это мне нравилось. Получать с них дань было очень легко. Пока наконец я не понял, куда это заводит, и не попытался переменить свою жизнь.

Путь насилия чреват умственной и физической деградацией, вот что однажды открылось ему, но говорить об этом сейчас не хотелось. Чтобы отвлечься от тягостных дум, Сен-Жермен заглянул в набитую гравием емкость, где помещался маленький атанор. Он работал, но камешки поглощали тепло, и при страшных температурах внутри алхимической печки стенки содержащего ее ящика даже не нагревались.

— Как совершался обряд? — Сгий Жел-ри явно не собирался сдаваться.

— Хорошо, я расскажу. — Сен-Жермен поглядел на свои ладони. Шрамов там не было, они давно заросли. — Меня, когда наступал мой черед, приводили в темное помещение, освещаемое лишь факелом старейшего из жрецов. Там стоял стул, обычный, только с доской вместо спинки и задних ножек. Я садился и складывал ладони лодочкой, а старший жрец делал на них надрезы — специальным и очень острым ножом. Потом жрецы уходили, я оставался один. — Он осекся, чтобы вздохнуть. — В окнах мерцали звезды. Пока ладони мои наполнялись, я разглядывал их. Затем в темноте что-то происходило, что-то мягкое касалось моих пальцев, а я… я ощущал блаженство — невероятное и… не сравнимое ни с чем, что мне довелось с тех пор пережить. — Сен-Жермен умолк, лицо его было спокойным, но глаза странно поблескивали — как ночная вода под ущербной луной.

— Это блаженство… Оно возникало в тебе или приходило извне? — Голос ребенка был тих, в нем уже не было вызова.

— Не знаю, — пробормотал Сен-Жермен. — И теперь уже нет способа это узнать.

— Есть один способ, — потупясь, сказал Сгий Жел-ри.

— Нет, — выдохнул Сен-Жермен. И, мотнув головой, повторил: — Нет, только не это. — Он сердито нахмурился. — Может быть, с кем-нибудь и когда-нибудь, но не сейчас и не с вами.

— Я еще ничего не сказал…

Резкий взмах руки оборвал возражения.

— Зато я все понял. Вы, я думаю, вознамерились воспроизвести описанный мной обряд. И повторяю вам — нет, ибо не собираюсь тревожить то, что погребено под толщей трех с лишним тысячелетий. Многое изменилось, и никому не дано повернуть время вспять, даже если бы я, утратив рассудок, этого возжелал бы.

Сгий Жел-ри встал со стула. Лицо его стало надменным.

— Ты и так утратил рассудок, ибо не стремишься к тому, чем когда-то владел. — Даже не покосившись на застывшего посреди комнаты человека, мальчик прошествовал к двери. — Ты не хочешь действовать сам и отвергаешь помощь. Спроси себя: почему. — Не дожидаясь ответа, Сгий Жел-ри передернул плечами и вышел.

— Все не так просто, малыш, — сконфуженно хохотнул Сен-Жермен, ощущая сосущее чувство потери.

Чтобы как-нибудь его заглушить, он прошел к своему канцелярскому столику и принялся наводить там порядок, потом передвинулся к полкам, заставленным множеством разнообразных сосудов, и к заваленным всякой всячиной лабораторным столам. Занятие не требовало усилий, зато прогоняло посторонние мысли. Когда наконец все было расставлено, начищено и отсортировано, за окнами стало темно и лаборатория погрузилась во мрак. Несколько масляных плошек почти не давали света, а красные сполохи над ящиком с атанором тоже никак не могли вытеснить из помещения ночь.

Сен-Жермен, правда, мог работать и в темноте, но был рад поводу переменить обстановку. Спускаясь вниз по каменным выщербленным ступеням, он бездумно прислушивался к вечернему пению лам, перекрывавшему как завывание зимнего ветра, так и стук его собственных каблуков.

— Простите меня, господин, — сказал старый монах, вывернувшийся из черноты коридора.

— Просить прощения следует мне, — бросил механически Сен-Жермен, намереваясь обойти старика, но тот преградил ему путь.

— Вам надо бы проследовать в одно место, — поклонился монах, искательно улыбаясь.

Идти Сен-Жермену никуда не хотелось, тем более — к своенравному малолетке, однако отмахнуться от старца он тоже не мог: тот явно топтался тут не по собственной воле.

— Ладно, почтенный. Куда мы пойдем?

— В молельню бодхисатвы Сгроль-ма Дкар-мо.

Сен-Жермен облегченно вздохнул. Покои сверхпроницательного ребенка находились в другой части храма. А бодхисатва Сгроль-ма Дкар-мо играла в местном пантеоне божеств роль искупительницы, из сострадания имевшей обыкновение брать на себя ответственность за дурные проступки людей.

— Что мне там делать в столь поздний час? — справился он для порядка.

— Учитель сказал, что размышления в этой молельне были бы вам полезны.

— Что ж, — кивнул Сен-Жермен. — Учителю видны наши нужды. Я готов следовать за тобой.

Он легко сыскал бы нужную комнатушку и сам, но понимал, что старик все равно потащится следом, а потому приготовился к долгому и неспешному блужданию по закоулкам ламасерии.

— Здесь, — сказал наконец старый лама, открывая узкую дверь.

Сен-Жермен поклонился.

— Пусть не знает зла твоя карма, — вежливо произнес он.

В молельне было абсолютно темно и удивительно тихо. Аромат постоянно курящихся здесь благовоний приятно щекотал ноздри и заставлял забыть о запахах мокрой шерсти и подгоревшего животного жира, господствовавших в коридорах монастыря.

Прошло какое-то время, прежде чем Сен-Жермен понял, что он не один. Что-то происходило на возвышении, где в дни молитв восседал старший лама. Послышались скрипы, вздох, потом металлически звякнул упавший на пол предмет. Сен-Жермен чуть сузил глаза и, освоившись с темнотой, увидел сидящего в позе лотоса мальчика, протягивающего к нему сложенные чашей ладони.

Он задохнулся от жаркой волны благодарности, взметнувшейся из глубин его существа. Порыв к жертвенности и непосредственно жертва — вещи сугубо разные. Первое можно отвергнуть, вторым пренебречь нельзя. Сен-Жермен очень медленно, но ничуть не таясь, двинулся к возвышению. Бывал ли кумир древнего и давно исчезнувшего народа столь же растроган, приближаясь к детишкам, доверчиво его ожидающим, он не знал да и не хотел этого знать. Теплые детские пальчики податливо дрогнули, и вместе с ними, казалось, содрогнулся весь мир.

Он принялся пить. Он втягивал в себя кровь, как животное воду, прислушиваясь к своим ощущениям. Но ничего не происходило. Чувство, пережитое им в детстве, не возвращалось: как видно, ему не дано было прорваться через напластования горестных переживаний, веками копившихся в душе вечного странника, исстрадавшейся от нескончаемой вереницы потерь. И все же мало-помалу скорлупа отчужденности, защищавшая его долгие годы, стала словно бы истончаться, ее размывали волны душевного просветления, все прибывавшие и понемногу заполнявшие оболочку, в которой он пребывал. Наконец оболочка распалась, и одинокий скиталец завис над пылающей бездной, но та почему-то уже не пугала его.

Он поднял голову и вновь опустил ее, покачиваясь на незримых волнах. Душа его отдыхала.

* * *

Обращение ламасерии Рдо-рье-браг к другим обителям ордена Желтых Одежд.

Изъявляя радость по поводу дня рождения нашего повелителя, совпадающего с празднествами весеннего равноденствия, сообщаем, что южные перевалы открыты, ибо трем путникам удалось без помех к нам пройти. Советуем всем, кто вознамерился посетить южные страны, не упустить благоприятное для того время, ибо позже благоухающие ныне долины зальет летний зной.

Мы же в ламасерии Рдо-рье-браг готовы снабдить всех паломников вьючными животными и проводниками. К тому же из Лхасы нам сообщили, что через месяц от нашего монастыря в земли Хинду отбудет десяток весьма уважаемых лам. Желающих присоединиться к этому каравану просим не мешкать и к указанному сроку прибыть в нашу обитель.

Наши молитвенные колеса постоянно вращаются, а наши помыслы непрестанно направлены к средоточию всего сущего. Да пребудет и ваша жизнь таковой.

Жи Кха-спанг, писец ламасерии Рдо-рье-браг

ГЛАВА 7

В третьем внутреннем дворике некий лама в демонической маске тигра гонялся за взвизгивающим от страха монахом, очевидно изображавшим робкую душу. Колокольчики и барабаны вторили действу, входившему в церемонию, восславляющую приход новой весны.

Среди зрителей находились и два королевских отпрыска. Они прибыли на празднество в сопровождении большой свиты придворных, чем внесли в сонную жизнь обители нездоровую возбужденность.

— Однажды я заставил короля ждать, — сказал Сгий Жел-ри. — Теперь мне хотят дать понять, что такое непозволительно.

— Поэтому ты и забрался сюда? — лукаво спросил Сен-Жермен, укладывая в корзину кувшины.

Мальчик рассмеялся.

— Отчасти, да. Но в основном для того, чтобы попрощаться. И заодно выразить сожаление, что нашим путям суждено разойтись. — Он поерзал на стуле и, навалившись на стол, принялся перебирать пакетики и флаконы. — Их караван через три дня отправится в Лхасу. Я сговорюсь, чтобы они прихватили и вас. Там охрана и все такое. К инородцам, путешествующим вместе с особами королевского рода, никто не осмелится подступиться.

— Благодарю, — сказал Сен-Жермен, тронутый подобной заботой, хотя уже велел Руджиеро найти подходы к проводникам.

Взрыв шума за окнами достиг апогея. Тигр-демон взревел и завыл.

— Они так беснуются ежегодно, — сказал Сгий Жел-ри.

— Это тебя беспокоит?

— В какой-то степени — да, — пожал плечами мальчик. — Все эти действа по сути уход от истинного пути. В большинстве своем они связаны со сменой сезонов, а их корни подпитывает древняя религия Бон. Многие ламы не хотят это признать, но такова правда. Старые колдуны, не жалея усилий, пытаются подчинить себе силы природы, не понимая, что сила на самом деле одна.

Сен-Жермен поднял брови. Осторожно опустив на дно корзины стеклянный сосуд, он спросил:

— Ты прочел это где-нибудь или дошел до этого сам?

— Сам, как, наверно, и ты. Это единственная возможность хоть что-то понять. — Сгий Жел-ри постучал по небольшой деревянной шкатулке. — Что там?

— Рубины и алмазы, — сказал Сен-Жермен.

— Ты умеешь их делать? — Мальчик заглянул внутрь шкатулки и помешал камни рукой.

— Да. — Сен-Жермен поднял корзину, пытаясь определить ее вес. Сочтя его недостаточным, он принялся загружать в нее всякую мелочь. Пауза, возникшая в разговоре, казалось, не тяготила его.

— Как странно, что эта комната вновь опустеет, — нарушил молчание Сгий Жел-ри. — Не знаю, поймешь ли ты меня правильно, но все же скажу, что никто до тебя не смел обращаться со мной как с ровней. Еще скажу, что мне будет этого не хватать.

— Ты необыкновенный ребенок, — задумчиво сказал Сен-Жермен. — Немудрено, что все тут глядят тебе в рот. С этим нужно смириться.

— А одиночество? — возразил Сгий Жел-ри. — Ты ведь знаком с этим чувством, не так ли? Я могу говорить с тобой и о нем, ведь ты многое испытал в своей жизни. А здешние ламы? Что видели в жизни они? О чем я могу беседовать с ними? — Голос мальчика зазвенел от обиды, и, чтобы себя успокоить, он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул воздух. — Я сознаю ответственность своего положения и делаю то, что должен. Но в то же время хочу, чтобы кто-то делил эту тяжесть со мной. Хотя бы в какой-то мере.

Сен-Жермен отложил в сторону тряпку.

— Сгий Жел-ри, — мягко произнес он, — я ничем не могу тут помочь, хотя и очень хотел бы. Ты обрел свой путь, ты идешь по нему, и справиться с тем, что мешает тебе, тебе же лишь и под силу.

Он умолк, прошелся по комнате, потом, повернувшись, сказал:

— Смотрящий на звезды рискует упасть, споткнувшись о камень, которого он не видит. Поговорим о конкретных вещах. Мне бы хотелось предостеречь тебя. На мой взгляд, настоятель Сньин Шез-раб — честолюбив и завистлив. Сомневаюсь, что он отдает себе в этом отчет, но тем не менее ты, Сгий Жел-ри, ценен для него лишь как средство, которое он будет пытаться, если уже не пытается, использовать в собственных целях.

— Я вижу его насквозь, Сен-Жермен, — отмахнулся Сгий Жел-ри. — Сньин Шез-раб стремится к неограниченной власти. Но пока это связано с усилением влияния нашего братства, я смотрю на его уловки сквозь пальцы и заострять на них внимание не хочу.

Ох, подумал вдруг Сен-Жермен, до чего ж эти дети самонадеянны! Где взять слова, способные пронять девятилетнего дурачка? Как убедить его, что жизнь гораздо сложней, чем он себе ее представляет, и что ни при каких обстоятельствах человек не должен доверяться тому, кто мечтает превратить его в послушную куклу? Он хотел было положить руку на плечо маленького упрямца, но не решился и ограничился тем, что пробормотал:

— Ты уникален, а уникальным личностям свойственно…

— Нет! — с живостью перебил Сгий Жел-Ри. — Ни о какой уникальности речи тут не идет. Желтые Одеяния издревле избирают в наставники мальчиков. Я среди них не первый и не последний.

— Зато самый задиристый! — Сен-Жермен знал, что его замечание заденет мальчишку, но шел на это намеренно, ибо хотел, чтобы тот наконец выслушал, что ему говорят. — Пойми же, ты в своем роде действительно уникален, и твоему настоятелю по душе этот факт. Его заботы сейчас сводятся лишь к тому, чтобы ты никому не достался. Кроме него, разумеется, ибо он хочет тобой управлять. И, если не ударить его по рукам, он своего непременно добьется. Он ведь уже сам решает, кого допустить к тебе, а кого придержать.

— Да, — кивнул Сгий Жел-ри, озабоченно хмурясь. — Он, например, заявил, что оба принца ни сегодня, ни завтра не в состоянии повидаться со мной, потому что выразили желание участвовать в каких-то там церемониях, где присутствие особ королевского рода считается добрым знаком. — Мальчик вздохнул. — Им он, возможно, сказал нечто другое.

— Тогда разберись с этим, — предложил Сен-Жермен. — Пошли за ними кого-нибудь и спроси, что им было сказано, а потом сравни это с тем, что говорилось тебе.

— Сньин Шез-раб обычно так добр, — пробормотал вдруг Сгий Жел-ри жалобным тоном. — Мне не хочется уличать его в чем-то дурном.

Сен-Жермен ощутил прилив глубокой симпатии к этому одинокому и растерянному ребенку.

— Да, — сказал он, — несомненно, он добр…

— Не договаривай, Сен-Жермен. Ты ведь скажешь, что в его доброте еще не вся правда и что руководят им отнюдь не заботы обо мне или о ком-то другом. Я и так знаю об этом. — Мальчик опечаленно склонил голову и на какой-то миг словно бы сделался старше.

Его собеседник пожал плечами, потер подбородок ладонью, потом решительно произнес:

— Выслушай меня, Сгий Жел-ри. Я много пожил и хочу сказать тебе вот что. Что бы там ни было — с тобой или с кем-то, — не уходи от решения неприятных задач. Да, тебе порой будет больно, но поступать по-другому — хуже, чем умереть. Я… я жил, пытаясь отгородиться от мира… долгое, слишком долгое время… я очень дорого за то заплатил. Если твой настоятель — человек с сомнительными задатками, не давай ему развернуться. Ты здесь властвуешь, а не он. Ты решаешь, что и как делать, он — исполнитель, он покорится тебе. Если он преступает границы разумного, укажи ему, где проходит черта. Он смирится, он будет довольствоваться тем, что имеет, ибо знает, что может лишиться всего. — Сен-Жермен помолчал и сказал другим тоном: — Это только совет, он мало что значит, но ничего большего я дать тебе не могу. Даже оставшись здесь, даже будучи с тобой рядом, я все равно не сумел бы тебя защитить. Защищай сам себя, по крайней мере учись это делать. Ты отрезан от мира, восстанови же с ним связь.

Сгий Жел-ри кивнул, но лицо его было хмурым.

— Я обдумаю это. — Он огладил свои одежды и встал. — Полагаю, сейчас мне лучше уйти. Я еще увижусь с тобой до отъезда. — Воцарилось молчание. — Ты не обязан заботиться обо мне.

— Как и ты обо мне, — сказал Сен-Жермен и коротко поклонился.

На поклон, помедлив, ответили.

— Я не забуду тебя.

Скрипнула дверь, Сен-Жермен остался один, толпа внизу все кричала.

Она продолжала кричать и когда пришел Руджиеро, чтобы снести последние вещи вниз.

— Ну что у тебя? — спросил Сен-Жермен.

— Проводники готовы нас взять и даже выделят лишнего пони. Думаю, когда наши пути разойдутся, мы сможем у них его откупить.

— Превосходно, — кивнул Сен-Жермен, подходя к маленькому, уже остывшему атанору. Дверца тигля долго не подавалась, пришлось ударить ее кулаком. — Золота много не получилось, но этого, — он протянул слуге горстку тускло мерцающих крошечных слитков, — хватит, чтобы расплатиться за пони и за переход. Остались у нас какие-нибудь деньги?

— Пять связок медных и латунных монет и еще две связки — одна золотом, одна серебром. Короче, не густо.

На деле сумма была значительной, но меньшей, чем те, какими они привыкли распоряжаться.

— Придется расходовать драгоценные камни. Их у нас тоже не много. — Сен-Жермен подошел к окну и посмотрел на горы. — В Ширазе у нас не будет проблем. Там дом, там отличная лаборатория, а в стены встроены надежные тайники, где кое-что припрятано про запас. — Он звонко прищелкнул пальцами и встряхнулся. — А до тех пор попробуем экономить.

— Конечно, хозяин, — кивнул Руджиеро. — Я заберу обе корзины. Потом вернусь за пергаментом и атанором.

— Оставь их, — сказал Сен-Жермен. — Атанор в пути бесполезен, а пособие… пусть его изучают ламы. Надо же им хоть как-то расширять кругозор.

Праздничный пир в монастыре Бья-граб Ме-лонг йе-шиз растянулся на всю ночь. Сен-Жермен в своей келье корпел над тибетскими текстами, переводя их на греческий и латынь.

Наутро последние отголоски веселья угасли. Ламы в пышных цветных одеяниях заполонили весь внутренний двор. Там вращались молитвенные колеса и звучали тягучие песнопения, время от времени какой-нибудь служка — всегда неожиданно — бил в большой монастырский гонг. Вечером к собравшимся вышел Сгий Жел-ри. Он произнес короткое наставление, призывавшее верующих не вмешиваться в чужие дела, преследуя личные цели.

— Слишком прямолинейно, — заключил Руджиеро, прослушав наставление до конца. — Возможно, я не все уловил, но, похоже, малыш метил в монастырского настоятеля.

Сен-Жермен промолчал.

— Мальчика ожидает трудная жизнь, — продолжил слуга, не смущаясь молчанием господина. — Когда умер мой сын, я радовался, что ему не придется страдать. Что ощущают родители такого ребенка?

— Он ведь не умер, — пробормотал Сен-Жермен.

— Не умер, но для своих близких он все равно что мертв.

Ночью верующие постились, но Сен-Жермен счел возможным подкрепиться перед дорогой, поскольку к нему пришла Бдеп-ипа. Их ласки не отличались особенной пылкостью, однако это не имело значения. Женщина, задыхаясь от сладостных спазмов, кажется, даже и не заметила, как с нее взяли обычную дань.

Перед рассветом Сен-Жермен в последний раз прошелся по коридорам монастыря Бья-граб Ме-лонг йе-шиз. Пони были уже навьючены, за ними приглядывал Руджиеро, осталось лишь прихватить кое-какую одежду и небольшой дорожный тючок.

От сдвоенных комнат, где он проживал, веяло отчуждением. Опустев, они вновь превратились в монашеские клетушки, безликие и не способные пробудить в покидающем их постояльце даже намек на какое-то сожаление. Нетерпеливым движением подхватив два тяжелых, подбитых мехом плаща, Сен-Жермен перекинул их через руку и уже потянулся к тючку, когда за спиной его послышался легкий шелест.

В дверях стоял Сгий Жел-ри.

— Я говорил, что увижусь с тобой до отъезда.

— Да, говорил, — улыбнулся Сен-Жермен. — Но я думал, ты выйдешь во двор.

— Нет. Мне приятней проститься с тобой в тишине, чем среди сутолоки и суеты, натыкаясь на недовольные взгляды. Настоятель после вчерашнего просто кипит, есть и другие. — Мальчик медленно пересек комнату и, зевнув, опустился на возвышение. Выглядел он неважно, под глазами пряталась синева.

— Ты отдыхал в эти дни? — Сен-Жермен сел на скамью, сочувственно посматривая на гостя и внутренне возмущаясь, что фанатичным монахам не приходит в голову его поберечь.

— Очень мало. Все празднества одинаковы. — Сгий Жел-ри сонно сморгнул и выпрямился, пытаясь взбодриться. — У меня есть кое-что для тебя.

— Для меня? Но мне ничего не нужно. Я и так загостился у вас.

— Не возражай. Я все обдумал и сделаю то, что хочу. — Мальчик порылся в складках своего широкого одеяния. — Это не от ламасерии. Это моя собственность и мой дар тебе. — В худенькой детской руке поблескивала небольшая статуэтка богини Тары — бодхисатвы Сгроль-ма Дкар-мо. Богиня сидела на корточках, воздев левую руку над головой и простирая правую к людям. На лбу, ладонях и даже на подошвах ее босых ног виднелись нарисованные синей краской глаза, символизируя чистоту помыслов бодхисатвы.

— Искупительница, — прошептал Сен-Жермен, принимая у мальчика статуэтку. Грудь его стеснило волнение, он вспомнил маленькую молельню, ночь и детские, сложенные чашей ладони…

— Пусть она будет с тобой, — сказал Сгий Жел-ри, вставая. — Мы ведь уже не встретимся в этой жизни. У тебя будет повод вспоминать обо мне.

— Для этого мне не нужна бронзовая отливка, — с нежностью в голосе возразил Сен-Жермен.

— Все равно забери ее. — Сгий Жел-ри поклонился. — Я мог бы сказать: «Пусть не знает зла твоя карма!» — но это не твой путь. Я желаю тебе обрести то, к чему ты стремишься. — Он поклонился еще раз. — Прощай.

— Примешь ли ты что-нибудь от меня? — спросил Сен-Жермен, лихорадочно соображая, что подходящего может найтись в его дорожном тючке.

— Нет. Ты больше ценишь вещи, чем я. — С этими словами девятилетний мудрец повернулся и вышел из кельи.

Восходящее солнце усыпало снежный покров мириадами сверкающих бриллиантов, и это великолепное зрелище так восхитило путешественников, выезжающих из ворот ламасерии Бья-граб Ме-лонг йе-шиз, что оглянулся на монастырские стены лишь один человек… Впрочем, прощальный жест его не получил ответа.

* * *

Письмо купца из Герата к своему зятю в Раа.

Чаша терпения всемилостивейшего Аллаха переполнилась, дорогой Кхуд. Нетвердых в вере людей ждет страшная участь.

До сих пор карающая десница его обрушивалась на тех, кто живет к востоку от нас, и мы в гордыне своей полагали, что тамошние народы платятся за свою нечестивость.

Мы слышали о монголах, но не придавали слухам значения. Насколько ужасны эти кочевники, нам открывается лишь сейчас. Я только что побывал в горах и на месте цветущих сел нашел дымящиеся руины да мерзких птиц, копавшихся в грудах человеческой плоти. Тех, с кем я вел дела, уже нет на свете, они порублены на куски.

В последние дни в Герат стекаются беглецы, не имеющие при себе ничего, кроме собственной кожи. Они возносят Аллаху благодарственные молитвы за избавление от мучительной гибели и плачут, рассказывая об участи своих близких. Подробности их рассказов настолько ужасны, что разум отказывается в них верить. Я тоже ничему не поверил бы, если бы не видел все сам.

Опасность, нависшая над нами, представляется мне столь серьезной, что я со своим семейством вознамерился перебраться в Раа. Я не хочу, чтобы моих жен и детей терзали свирепые варвары, и потому умоляю тебя принять нас в твоем доме. Ведь моя вторая жена — твоя сестра, мы — братья с тобой и партнеры в торговле, не отвергай нас, ибо, оставшись на месте, мы все пропадем.

Нам говорят, что у Персии достаточно сил, чтобы отразить неприятеля. Возможно, это и так, но Герат обречен. Кочевников ведет Ченгиз Кхан, одно это имя вселяет в сердца больший ужас, чем землетрясения и наводнения, любое из этих бедствий куда предпочтительнее набега безжалостных орд.

Ожидай нас не ранее чем через месяц. Вещи мы соберем дня в четыре, однако всего ведь с собой не прихватишь. Чтобы не пострадала торговля, необходимо отдать надлежащие распоряжения, а также сбыть или как-то припрятать товары, еще не пущенные в оборот. Я приложу все усилия, чтобы ускоритъ продвижение нашего каравана, но в летнее время дороги обычно забиты, а постоялые дворы переполнены, и как все устроится, ведает лишь Аллах.

Люди от природы воинственные полны решимости отразить натиск монголов и порицают тех, кто покидает Герат, словно не понимая, что обывателям, не сведущим в воинском ремесле, лучше не путаться у них под ногами.

Молюсь о скорейшей нашей с тобой встрече, без сожаления оставляя свой дом. Если это единственная утрата, которую нам предстоит понести, значит, Аллах действительно к нам благосклонен, а с его помощью любые потери легко возместить.

Послано с нарочным в двенадцатый день Раджаба 595 года Хеджира.

ГЛАВА 8

В Лхасе от каравана отстали королевские отпрыски со своей многочисленной свитой и пятеро лам. Проводники, объявив о двухдневной задержке, занялись поисками желающих двинуться вместе с ними на юг. Столица Тю-Бо-Тье, располагавшаяся в высокогорной долине, поражала воображение. В море однообразных толстостенных строений и набегающих друг на друга покатых крыш терялся даже королевский дворец, окруженный молчаливыми храмами, свидетельствовавшими о доминирующей роли религии в жизни высокогорной страны.

Четверо суток спустя караван, состоявший из пятнадцати седоков, двадцати восьми пони и шести яков, двинулся дальше, делая около двадцати — тридцати ли в день — в зависимости от погодных условий.

Разбиваемый на ночь лагерь неукоснительно охраняли, хотя в царстве обледенелых скал не наблюдалось никаких признаков жизни. Сен-Жермен неизменно вызывался дежурить в самые сонные предутренние часы, и спутники стали посматривать на него с уважением.

Внезапно налетевшая буря заперла их однажды на трое суток в монастыре Красных Накидок, но на четвертый день они выбрались-таки из снежных завалов и вновь продолжили путь по отрогу величественного хребта, вершины которого терялись в тумане.

Приблизительно через месяц дорога взяла к западу и пошла под уклон. На обочинах появился низкорослый кустарник, перемежаемый хилыми деревцами. Еще через двадцать дней впереди показалась маленькая молельня. Проводники радостно завопили и сообщили своим подопечным, что ниже этой часовни снег спускается только зимой.

Днем позже они прошли мимо козьего стада. Подпасок приветливо заулыбался и прокричал что-то на незнакомом наречии, озадачившем даже проводников. На луговинах запестрели цветы, меховым одеяниям пришлось дать отставку. В них теперь кутались лишь по ночам, да и то не всегда, ибо из расположенных ниже долин прилетали теплые ветры, напоенные ароматами трав.

Возле первого большего селения караван распростился с яками. Низкорослые, поросшие густой шерстью животные не были приспособлены к обитанию на равнинах, их продали встречным купцам, вознамерившимся переправить в страну вечных снегов груды диковинного товара.

Шесть дней спустя состоялось еще одно расставание. Девять лам свернули к древнему монастырю, укрывавшемуся в глубоком ущелье. Им предстояло пять-шесть лет изучать хранящиеся там с незапамятных времен священные тексты. Ламы раздувались от важности, явно гордясь своей миссией. С ними ушли тринадцать пони и один проводник.

Дорога сделалась оживленной, ее, как грибы, обступали деревни, убогие, пыльные, шумные, но вызывавшие умиление после долгого путешествия по безлюдным горам. На одном из постоялых дворов старший проводник заглянул в комнату инородца.

— Завтра, — заявил он, — мы расстанемся с вами. Наши обязанности влекут нас на юг, а тебя манит запад. — В его голосе сквозило явное облегчение. — Если тебе нужен другой проводник, я могу переговорить кое с кем. Тут есть надежные люди.

Вспомнив историю с Тцоа Лимом, Сен-Жермен решительно отверг предложение.

— На людных дорогах мы не собьемся с пути.

— Делай как знаешь, — сказал проводник равнодушно, сопровождая свои слова вежливым жестом.

— Я в долгу перед тобой, — продолжал Сен-Жермен ровным тоном. — Сознаю, что путешествие с нами не доставляло особого удовольствия ни тебе, ни… всем остальным.

— Ты… — проводник глянул в окно. — Ты не похож на других. В монастыре, откуда мы выехали, сказали, что ты колдун.

— А тебе колдуны не по нраву?

— Говоря по совести, дело не в том. Ты не ел с нами.

— Таков обычай моих соплеменников, — последовало спокойное напоминание.

— У тебя не было запаса продуктов, — возразил холодно проводник.

— Справедливо, но мой слуга вечерами ходил на охоту. И ты, и все остальные не раз ели мясо, которое он добывал.

Довод, похоже, подействовал, ибо проводник поклонился.

— Сожалею, что мы расстаемся, — произнес он с достоинством.

Сен-Жермен поклонился в ответ.

— Ты хорошо нас вел. В благодарность прими от меня эту безделицу. — Безделица была топазом размером с человеческий палец. — Окажи мне такую честь.

Проводник молча взял камень и спрятал его в карман.

— Почтенный, — сказал он пристыженным тоном, — на дорогах встречаются люди, втирающиеся в доверие к путникам с целью предать их мучительной смерти.

— Неужели? — поднял бровь Сен-Жермен. — Ты говоришь о загги?

— Ты слышал о них? — спросил проводник с удивлением.

— Кое-что. Значит, они снова бесчинствуют?

— Да. — Проводник подался вперед. — Торговец, с каким я разговорился вчера, сказал, что на западном направлении неспокойно. Чем ближе к Делийскому султанату…

— …Тем выше опасность! — заключил Сен-Жермен. Он усмехнулся. — Хорошо, я это учту. Еще раз благодарю тебя за заботу.

Проводник мог уйти, но не уходил.

— Куда вы пойдете, почтенный?

— В Шираз, в Персию, оттуда — в Дамаск и дальше, в края, откуда я родом.

— Ходят слухи, что Персия ввязалась в войну.

— Я учту и это. — Сен-Жермен усмехнулся еще раз. — Прости, уважаемый, но не стремишься ли ты убедить меня не расставаться с тобой?

В глазах пожилого проводника мелькнул суеверный ужас.

— О нет! — поспешно выдохнул он и, смутившись, добавил: — Просто выходит, что я бросаю тебя в незнакомом краю, и это меня смущает.

— Не совсем незнакомом, — возразил Сен-Жермен. — Я бывал тут когда-то.

— Бывал или не бывал, а осмотрительность никому не вредит, — с облегчением сказал проводник. — Ладно, покончим с этим. С тобой остаются четыре пони. Хозяин конюшен снабдит тебя кормом для них и… всем, чего ты пожелаешь. — Он повернулся и скорым шагом направился к двери, довольный, что покидает странного инородца, какого не стал опекать бы ни за какие драгоценности мира, если бы не повеление духовного наставника братства Желтых Одежд.

Как только проводник удалился, из маленькой спаленки выглянул Руджиеро.

— Похоже, мы остаемся одни?

— Да. — Сен-Жермен похлопал рукой по скамье, на которую опустился. — Сядь, посиди. Неизвестно, когда нам еще доведется расположиться с таким комфортом. — Он пошутил, но шутка повисла в воздухе.

Руджиеро сел на скамью.

— Я договорился о корме для пони и заказал мешок с провиантом. Хотя это лишний груз, — добавил он на обиходной латыни.

— Пусть, — ответил на том же языке Сен-Жермен. — Так будет проще. Не надо ничего объяснять. И потом… пони любят мясной отвар. Позаботься также об одеялах. Трудно сказать, что нас ждет. — Он посмотрел в окно. Над горными склонами плавал легкий туман. — Вот в Ширазе мы отдохнем. Год-другой, прежде чем двинуться дальше.

Руджиеро покосился на горы.

— Тебе это все надоело? — Сен-Жермен потер подбородок.

— Да, — кивнул Руджиеро. — Но я потерплю.

Чуть позже они вышли взглянуть на пони, а когда возвращались, тени стали заметно длинней. В большом зале трактира было людно, там жарко пылал очаг, на шампурах шипели куски бараньего мяса. Хозяин гостеприимно заулыбался.

— Садитесь и вы, — сказал он вошедшим. — Очень хорошо. Еда. — Толстяк похлопал себя по животу. — Очень вкусно.

Сен-Жермен жестами выразил благодарность и дал понять, что он сыт. Руджиеро ограничился тем, что провел по горлу рукой.

— Когда вы в последний раз… ели? — спросил он уже в комнате.

— Ты знаешь когда. — Сен-Жермен легонько толкнул ногой мешок с карпатской землей, потом посмотрел на второй. — Это все, что осталось. — Он нахмурился. — Мы выступим прямо сегодня. Часа через три-четыре.

— Ночью?

Слуга посмотрел на хозяина.

— Да. Ночь экономит мне силы, — пробормотал тот сердито. — Здесь нет никого, кто бы… понял меня, а подбираться к спящим тайком слишком рискованно. Так что мы отправимся ночью. — Сен-Жермен сел на скамью, но тут же встал и вновь подошел к мешкам. — Их было девять, теперь — только два. Дурацкое положение. Я не чувствовал себя столь беззащитным уже более тысячи лет. — Мысленно он перенесся в узилище под трибунами римского цирка. Счастье, что там было темно.

— Пони это не очень понравится, — пробурчал Руджиеро, открывая сундук. — Они быстро выдохнутся.

— На первое время их хватит. Перевалив через горы, мы возьмем лошадей. Или мулов. — Узкие пальцы нервно затрепетали, тонкие губы раздвинулись в упрямой усмешке. — К владельцу трактира я пойду сам. Тебя он начнет расспрашивать, меня — не посмеет.

— Но… ведь еще ничего не готово? — Руджиеро копался в укладке, перетряхивая плащи. — Смотрите, какие прорехи. Мне нечем их залатать.

— Не огорчайся, — откликнулся господин. Он уже лежал на мешках с землей, глаза его были прикрыты. — Разбудишь меня, когда встанет луна.

Когда Руджиеро тронул его за плечо, он тут же встал и оправил одежду, потом, поколебавшись, заткнул за пояс катану. В коридоре было темно, постояльцы похрапывали, половицы скрипели, из-за некоторых дверей доносились смешки и возня.

Хозяин постоялого двора вытаращил глаза и попытался урезонить сумасшедшего инородца. Ночь это ночь. Ночью ездить нельзя.

— Там демоны, — причитал он, загибая пухлые пальцы. — Нападают на путников. Пьют кровь.

— Кровь? — Инородец холодно улыбнулся и протянул толстяку серебряную монету.

— Почтеннейшего могут убить. — Толстяк вскинул руку над головой и резко опустил ее вниз, изображая удар дубинкой.

В ответ Сен-Жермен положил руку на эфес карающего меча.

Ломая руки и закатывая глаза, владелец ночлежки побрел к конюшне. Там стоял Руджиеро — над грудой вещей.

— Когда справитесь, закройте ворота. Просто закройте, и перекладина упадет.

Толстяк показал, куда именно упадет перекладина, и засеменил со двора. В конце концов, он сделал что мог, пусть сумасшедшие уезжают. Это даже и к лучшему, мало ли что они могли бы тут натворить.

— Хозяин, — сказал Руджиеро. — Я пересыпал землю в мешочки помельче. Случись что… ну, вы понимаете.

Сен-Жермен только кивнул.

Было прохладно, однако не зябко. Где-то попискивали ночные зверьки. Сен-Жермен глядел на созвездия, перебирая в памяти их названия. Звезды казались менее яркими, чем наверху, в горах. Он слегка усмехнулся, радуясь темноте.

— Господин? — окликнул его Руджиеро.

— Мы готовы? — не оборачиваясь, спросил Сен-Жермен.

— Да.

— Прекрасно.

Когда это кончится, подумал он, когда же, когда?

— Господин? — тихо позвал Руджиеро, обеспокоенный затянувшейся паузой.

Темная фигура медленно повернулась.

— Мы как-нибудь справимся, старина.

— Вы не сядете в седло, господин? — Руджиеро не любил такие моменты. Хозяин голоден, от него не знаешь, чего ожидать. Он пожал плечами и направился к гималайским лошадкам.

Сен-Жермен покорно пошел за ним.

— Я пойду пешком, — тихо сказал он. — Так будет лучше.

Деревня спала, их заметил только старик, терпеливо ожидающий смерти, но он тут же забыл о безмолвных ночных тенях. Дорога, обогнув кучку лачуг, вышла на горный склон. Потянулась ночь, и время ее измерялось лишь негромким размеренным стуком копыт.

Рассвет застал их возле заброшенного строения. Ручей, над которым оно стояло, давно пересох.

— Зато трава здесь густая и сочная, — сказал Сен-Жермен. Он оглядел груду камней, на которой покоилась огромная женская голова. — Судя по высунутому языку, это Кали. Ее призвание — разрушение. Что Кали делает над ручьем?

— Она, между прочим, ведает и плодородием, — проворчал Руджиеро, привязывавший лошадок к кустам.

— Ну да — страсть, связующая женское и мужское начала, ей также подвластна. Я чуть было о том не забыл. — Сен-Жермен кивком указал на руины. — Там могут быть змеи. Поглядывай, когда будешь укладываться, по сторонам.

Ночью они опять двигались вверх, но крутизна подъема постепенно сходила на нет, и на большой высоте дорога сделалась ровной.

— Вид отсюда, наверное, сказочный, — сказал Сен-Жермен, останавливаясь. — Особенно в ясные дни. На моей родине горы пониже. И все же милей их для меня ничего нет на свете. Каждому ведь мила своя родина, а?

Руджиеро ничего не ответил. Горы меняются мало. Того же не скажешь о городах. Интересно, каким он теперь стал, его родной Гадес? Он был еще римским, когда Руджиеро там жил, но те времена ушли, и в Испанию хлынули мавры. А крестоносцы вообще переименовали Гадес в Кадис. Может ли человек считать своей родиной то, от чего не осталось названия?

Прошло несколько суток, и в одну из ночей путь им преградили люди, вооруженные дубинками и ножами.

— Мы мирные странники, — сказал Сен-Жермен на одном из ходовых в этих землях наречий, надеясь, что его выбор удачен, а выговор внятен. — Почему вы хотите нас задержать?

Вперед вышел пожилой, но довольно крепкий мужчина.

— Откуда вы? — надменно спросил он.

— Мы идем из Бода, страны вечных снегов. Путь наш был очень долгим.

— Вы не из Бода, — возразил мужчина презрительно.

— Нет, — согласно кивнул Сен-Жермен, ничего более не прибавив.

— Сейчас ночь. Ночь — время демонов. — Мужчина, издав короткий смешок, что-то сказал своим людям. Те засмеялись в ответ. — Демонам не страшны ни ножи, ни дубинки. Идите, кто вам не дает?

— Мы лучше останемся здесь. Ты человек бывалый и хитрый. Если вам удастся убить нас, ты скажешь, что мы ночные грабители, если не удастся, ты объявишь нас демонами и бросишь в костер.

Мужчина с опасливой уважительностью воззрился на инородца, сумевшего заглянуть в его мысли. Он, разумеется, и ведать не ведал, что в Европе подобное хитроумие давно уже было в ходу, позволяя воинствующим ревнителям веры с легкостью уничтожать тех, кто не принимал их догматы или таковым им казался.

— Кто ты?

— Странствующий алхимик. — Заметив недоумение, промелькнувшее во взгляде человека, стоявшего перед ним, Сен-Жермен поспешно добавил: — Так иногда называют людей, умеющих превращать одни вещества в другие. Многим такое умение кажется колдовством. Можешь считать меня колдуном, если хочешь. Я пробираюсь на родину, я давно не был там, и для меня мучительна любая задержка.

И снова предводитель вооруженного люда обратился к своим сотоварищам, и снова округу огласил их раскатистый смех. Отсмеявшись, мужчина сказал:

— Возможно, ты и вправду являешься тем, за кого себя выдаешь, но тогда с нашей стороны было бы неучтивым не пригласить тебя провести какое-то время с нами. Если утро не принесет нам дурных известий, мы отпустим тебя. Как и того, кто еще не сказал нам ни слова.

— Хорошо, — кивнул Сен-Жермен. — Мы пойдем с вами. Веди нас.

Исход переговоров поразил Руджиеро.

— Господин! — вскричал он на одном из вульгарных латинских наречий. — Этим людям нельзя доверять! Они заведут нас в ловушку!

Сен-Жермен медленно повернулся к слуге. Тот был так удивлен скороговоркой, полившейся из уст господина, что едва успевал вникать в смысл древнегреческих фраз.

— Не вздумай сопротивляться, дружок, — бубнил Сен-Жермен, театрально взмахивая руками. — Их вчетверо больше, они нас одолеют. Однако если они убедятся, что мы не причиним им вреда, то ситуация пойдет нам на пользу. Связи между придорожными селами очень прочны. Впереди нас побежит добрая слава. Не молчи, отвечай что-нибудь.

Руджиеро сморгнул, страшно вытаращил глаза и ответил хозяину в той же манере, правда используя родную латынь:

— Наверное, ваше решение единственно верное, но риск все равно огромный.

Предводитель ночных дозорных остановился и с подозрением оглядел инородцев.

— Что это было?

— Я ведь колдун, — дерзко заявил Сен-Жермен. — Я наложил на свое имущество чары. Если кто-либо, кроме нас двоих, тронет наши мешки, золото, в них хранящееся, превратится в грязь.

— Золото? — Напускная веселость вмиг слетела с лица шутника. — Где же оно хранится? В этих грубых мешках?

— Именно так, — подтвердил Сен-Жермен, — но теперь оно зачаровано. Если кто-либо посторонний попробует к нему подступиться, оно навсегда станет грязью, даже и для меня. Но если ночь пройдет гладко, вас ожидает награда.

Он обернулся к Руджиеро и спросил его на латинском:

— Есть у нас еще слитки? — Руджиеро кивнул. — Позже, когда представится случай, подбрось их в мешки.

— Мой слуга, — пояснил Сен-Жермен, обращаясь к старшему селянину, — хороший охранник. Я велел ему не спать в эту ночь.

Селянин усмехнулся:

— По твоим словам, ты господин, но слуга твой посиживает в седле, а ты стоишь на дороге. Возможно, это он господин, а ты лишь слуга.

Сен-Жермен надменно приподнял брови.

— Ночью на горных тропах кому надлежит выбирать верный путь? Господину или слуге? Ответь мне, почтенный.

Успокоенный селянин дал товарищам знак, и весь отряд двинулся вниз по склону.

— Ты, наверное, побывал в дальних краях и знаешь, что там творится?

— Побывал. — Сен-Жермен вздохнул. — Всюду война. И на севере, и на востоке. Я же стремлюсь…

«К чему? — спросил он себя. — К миру? К равновесию? К храму?»

Предводитель селян смотрел на него с нескрываемым любопытством.

— Прости. Я нетверд в вашем языке и не всегда могу подыскать точное слово. Я… я ищу место, где мог бы спокойно работать. Согласись, в войне спокойствия нет.

— Эти люди на севере и на востоке, — выразил свое мнение предводитель, — временами словно бы сходят с ума.

— Ты прав, — кивнул Сен-Жермен, оглядывая селение — довольно зажиточное, судя по окружавшим его амбарам.

— У нас есть и дом для путников, — сообщил провожатый. — Кстати, мы к нему уже подошли.

— Замечательно. Надеюсь, нам будет позволено там разместиться?

Провожатый кивнул и сделал товарищам знак.

— Младшая сестренка моей жены, — пробурчал он, когда те удалились, — может согреть твое ложе.

Сен-Жермен поклонился.

— Ты очень добр.

Предложение не удивило его. Он знал, что в здешних краях весьма свободные нравы. Свояченица сельского старшины наверняка с ним же и спит. А возможно, и с братьями, и с прочими родичами сего почтенного мужа. Кому, как не ей, поручить шпионить за чужаком?

— Это благоразумная девушка, — заверил его старшина. — Она уже спала с инородцами и переняла у них многое.

— Приятно слышать, — сказал Сен-Жермен. — Особенности моего ремесла запрещают мне брать женщин обычным порядком, однако худого ей я не сделаю, ты можешь не беспокоиться за нее.

— Она спала с инородцами, — повторил старшина, открывая скрипучую дверь. — Я кликну слуг, они помогут управиться с пони. А девушка явится позже, когда ты будешь готов. — Старый плут масляно ухмыльнулся и большими шагами двинулся прочь.

— Еще два слова, — негромко сказал Сен-Жермен, и старшина замер на месте, как злоумышленник, которого застигли врасплох.

— Я слушаю, инородец.

— Утром, — размеренным тоном произнес Сен-Жермен, — если кто-то из вашей деревни пожелает сопроводить нас до другого села, и тебя, и того, кто с нами пойдет, ждет дополнительное вознаграждение.

— Хорошо, инородец, — сказал старшина. В глазах его загорелись алчные огоньки. — Я думаю, мы поладим. — Он, повернувшись, ушел.

Затаскивая в дом мешки с драгоценной землей, Сен-Жермен размышлял о гостье, которую ему предстояло принять. Какой она будет? Покорной и равнодушно-податливой, как многие из тех, с кем он встречался, или ему все же удастся воспламенить в ней ответную страсть? Он горячо надеялся на второе, хотя и сознавал, что в сложившейся ситуации шансов к тому практически нет.

* * *

Текст сопроводительного письма, написанного по-тибетски, но также имевшего дубликаты на китайском, хинди и некоторых других языках.

Братство Желтых Одежд, духовным наставником коего я являюсь, издревле славится тягой к знаниям, ибо они просветляют наш внутренний взор. Личности, особенно отличившиеся на стезе постижения мироустройства, заслуживают уважения и должны почитаться как теми, кто уже близок к завершению своего пути, так и теми, кто все еще движется по нему или находится в самом его начале.

Носитель сего письма, чужеземный ученый, называемый Ши Же-Мэном у нас и в Китае, а на своей родине известный как Сен-Жермен, обладает обширнейшими познаниями в любой из ныне известных нам наук, а посему принимать его надлежит с любезностью и уважением, ибо нет такого вопроса, на который бы у него не сыскался достойный ответ. Читающий эти строки да возликует, ибо ему предоставляется уникальнейшая возможность лично удостовериться в том.

Уверяю, что Ши Же-Мэн — отнюдь не поверхностный или простодушный собиратель познаний, но именно человек, глубоко проникающий в сущность того, что он познает. Он не выдает себя за философа, однако философии в нем много больше, чем в изрядном числе мудрецов. Часы, проведенные с ним, духовно обогащают, ему хочется внимать и внимать.

Доверительность, установившаяся между Ши Же-Мэном и мной, позволяет мне заявить, что заслуживший его приязнь человек обретет в нем верного друга, чуждого фальши, льстивости или корыстолюбия. Не упускайте возможности сблизиться с ним, если, конечно, судьба вам ее предоставит.

Добавлю еще, что моя жизнь была бы куда беднее, если бы наши дороги не пересеклись.

Пусть не знает зла ваша карма.

Сгий Жел-ри, духовный наставник ламасерии Бья-граб Ме-лонг йе-шиз.

Начертано собственноручно.

ГЛАВА 9

Торговцы в розницу и лоточники перетащились поближе к реке, тщетно пытаясь спастись от жары — такой влажной и удушающей, словно какому-то великану вздумалось наложить на весь город горячий компресс. После полудня многие лавки позакрывались, и досидеть за прилавками до заката отважились лишь отдельные чудаки, к каковым, видимо, относился и старик-ювелир, только-только собравшийся запереть двери своего прибежища на ночь. Никто в этот день так и не соизволил к нему заглянуть, ароматы сандала и специй, мешаясь с кислыми запахами уборной, нагоняли одуряющую дремоту. Настало время вернуться в лоно семьи и наконец-то прилечь, неторопливо вкушая охлажденную смесь сквашенного молока с фруктовыми соками. Сглотнув слюну, старик потащился к дверям, и тут на пороге лавки возник незнакомец.

— Понимаю, что уже поздно, — произнес он со странным акцентом, но на наречии высшей касты браминов. — И все-таки удели мне немного времени. Думаю, оно пройдет не без пользы.

Несмотря на жару и усталость, старику сделалось любопытно. Незнакомец явно был иностранцем, о том говорили и цвет его кожи, и черное одеяние, и нагрудный диковинный знак. Темные выразительные глаза посетителя иронически щурились.

— Конечно, мне следовало заглянуть к тебе днем, но этот зной… он просто невыносим. Если хочешь, я навещу тебя утром, однако было бы лучше начать разговор сейчас. — Его голос — мелодичный и низкий — завораживал, и старик выжидающе хмыкнул. Незнакомец потеребил поясной кошелек. — Правда, я пришел не купить, а продать, и все же, надеюсь, мое предложение покажется тебе интересным.

Очарование мигом развеялось. Ювелир удрученно вздохнул.

— И впрямь уже несколько поздновато, любезный. Я закрываюсь, но завтра с утра…

— Взгляни сам, — сказал иностранец.

На его ладонях лежали шесть драгоценных камней. Самый малый из них превосходил по размерам ноготь большого пальца руки, а два самых крупных… ювелир задохнулся. Желтый алмаз мог затмить все алмазы в короне раджи, но старика более взволновал другой минерал.

— Рубин? Такой огромный? — прошептал он, опасливо протянув вперед руку, чтобы ощупать слегка жирноватую поверхность камня.

Иностранец позволил себе улыбнуться.

— Я прибыл сюда несколько дней назад и рассчитывал двинуться дальше — на запад…

Ювелир покачал головой. Ситуация в западных землях была незавидной. Незнакомец, словно бы заглянув в его мысли, кивнул.

— Знаю, — сказал он недовольно. — Персия втянута в разрушительную войну. Орды кочевников попирают ее, ехать туда нет смысла. Вот почему я и хочу продать эти камни. Деньги, вырученные за них, позволят мне сносно провести здесь какое-то время.

Сносно! Человек, обладающий такими сокровищами, может жить лучше раджи. Должно быть, у посетителя большая семья, раз он решился расстаться со своим достоянием.

— Я одинок, — сказал незнакомец, — и многого мне не нужно. Порядочный дом, несколько слуг. — Он покосился на лампы, горевшие в глубине помещения. — Пожалуй, тут темновато. Не пройти ли нам к свету?

Трепет, с каким старик-ювелир подносил камни к огню, был сродни религиозному благоговению. Он осмотрел поначалу два небольших алмаза, один — голубоватый, другой — чистой воды, затем взялся за изумруд, в зеленой толще которого играли синие искры. Четвертым был сапфир, он казался черной звездой, и, возвратив его, старик жалостно всхлипнул. У него не хватало решимости прикоснуться к крупным камням.

— Ну же, — ободряющим тоном сказал незнакомец, — убедись и в их чистоте.

Старик-ювелир кивнул, принимая испускавшие чарующее свечение камни.

— Они… изумительны, — прошептал он наконец. — Их качество безупречно.

— Да. — Иностранец упрятал всю партию в кошелек. — Мне нравится твоя честность. Ты даже не сделал попытки убедить меня в том, что мои камни ущербны или что в настоящее время ты не склонен что-либо покупать.

— Ах, — старик помрачнел. — Почтенный уже побывал у Чандри. — Он опустил веки, уклоняясь от взгляда внимательных глаз.

— Галька, подобранная на дороге, стоит дороже того, что он мне предлагал, — произнес иностранец, и ювелир невольно вздохнул.

— Человек, владеющий такими сокровищами, не может не знать им цену, — хмуро пробормотал он. — А потому, скажу прямо, не представляю, смогу ли я их купить. Я почитал бы за счастье даже выступить в роли посредника, чтобы любоваться ими, пока не сыщется покупатель, однако ты ведь желаешь получить деньги сразу, разве не так? И хотя, разумеется, я не беден, столь крупной суммы мне в одночасье не наскрести.

Сказанное, казалось, не слишком встревожило незнакомца.

— Сколько тебе надо времени, чтобы предложить мне разумную цену?

— Разумную для кого? — спросил ювелир со смешком. — Для тебя, уважаемый, или же для меня?

— Я хочу совершить сделку, выгодную для нас обоих. Но уверток не выношу. — Незнакомец помедлил, и пауза придала его словам особую вескость. — Итак?

— Завтра я переговорю со своей родней и, пожалуй, в этот же час смогу сообщить тебе о нашем решении. — Старик вдруг осознал, как ему хочется приобрести эти камни, и чужак это, видимо, понял.

— Завтра к закату я буду здесь. — Чужак повернулся к дверям. — Предупреждаю, если кому-то из твоих родичей или слуг вздумается пойти по моему следу, ты более никогда не увидишь меня.

— Подобное не в моих правилах, уважаемый, — солгал ювелир.

— Смотри же. — Незнакомец вышел из лавки и исчез в удлиняющихся вечерних тенях.

Ювелир остался один, спрашивая себя, не приснилось ли ему все случившееся. Но он ведь прикасался к этим камням. Его пальцы помнили их гладкость и вес. Старика внезапно бросило в холод. Незнакомец обещал прийти завтра, однако отсрочка ничего не решала. У него нет возможности дать ему мало-мальски достойный ответ. Ювелир стиснул зубы. Даже два самых мелких алмаза в предложенной партии стоят много больше того, что он может вытряхнуть из родни. Нужны деньги, и много. Но где же их взять? У раджи Датинуша? Тот, конечно, богат, но имеет ли право ничтожный торговец беспокоить светлейшего князя по пустякам?

Оглаживая бородку, старик вышел на улицу в надежде, что ему будет подан какой-либо знак. Небеса уже потемнели, но розовое закатное пламя все еще освещало пустынную базарную площадь, где металась чья-то несмышленая козочка, тщетно пытаясь порвать веревку, удерживающую ее. Раджа Датинуш слывет человеком разумным, однако трудно сказать, как на него подействует известие об инородце, в чьем кошельке хранятся сокровища, приобретение каковых может изрядно опустошить даже княжескую казну.

Козочка, встав на дыбки, сорвалась-таки с привязи и, задирая коротенький хвостик, понеслась по дороге, ведущей к княжескому дворцу.

Это был знак, и старик его понял. Он поспешно вернулся в лавку и прошел в помещение, где стояли железные ящички, ножки которых были вмурованы в каменный пол. Проворно открыв одну из укладок, ювелир принялся выбирать украшения. Золото тускло мерцало в его подрагивающих руках. Нагрудная цепь, пара изящных браслетов и несколько тонких колец весьма подходили к случаю, но, немного поколебавшись, старик решился добавить к ним перстень с черными жемчугами. Конечно, кое-кому он кажется мрачноватым, однако с его приобретением лавка удвоила обороты, и все дети, хвала небу, живы, так что доброй силой, в нем заключенной, не стоит пренебрегать. Старик замкнул сундучок, погасил все светильники, затем закрыл свою лавку и двинулся в путь.

Дворец раджи был невелик, но ему придавали величия роща и горы, а также река, огибавшая широкие крылья террас. Он казался звездой, сиявшей над маленьким княжеством, и все обитатели плодородной долины с восторгом и гордостью поглядывали на него.

У ворот старика задержали. Старший стражник вел себя очень заносчиво, но в конце концов вызвал раба. При входе в княжеские покои гостя встретил величественный дворецкий, он провел его сквозь анфиладу великолепно отделанных помещений к круглому залу, сверкавшему золотом полированных стен.

В дверях зала дворецкий помедлил.

— Ювелир…

Он вопросительно глянул на старика.

— Нандалас, — прошептал тот.

— Ювелир Нандалас, — сказал, возвышая голос, дворецкий и жестом велел посетителю выйти вперед.

Раджа Датинуш сидел на возвышении, заваленном великим множеством самых разнообразных подушек.

— Да? — сказал он, зачерпывая из глубокой вазочки мед и лениво размешивая его в небольшой чашечке с соком.

Нандалас, склонившийся в подобострастном поклоне, поднял глаза.

— Прости, о светлейший. Лишь дело исключительной важности заставило меня потревожить тебя, иначе бы я никогда не осмелился…

— …Настаивать на аудиенции, — закончил скучающим тоном раджа. — Похоже, все мои подданные занимаются лишь исключительными делами. Ну-ну, продолжай. — Раджа откинулся на подушки, поднося чашку ко рту. От его плотно сбитого тела веяло силой, в глубинах тесно посаженных глаз таились ирония и печаль.

Слегка озадаченный Нандалас вновь поклонился.

— Великий раджа, я простой ювелир, однако, смею надеяться, клиенты меня уважают. Как за доброе имя, так и…

— Я знаю, — прервал посетителя Датинуш. — Ты и твои братья… у вас превосходная репутация. Продолжай.

Нандалас растерялся.

— Но… Разве взор могущественных владык обращается к тем, кто копошится в придорожной пыли?

— Во-первых, — лениво пояснил Датинуш, — и владыки, и их домочадцы склонны приобретать драгоценности чаще, чем кто-либо другой, и потому разбираются, у кого лучше выбор. Во-вторых, в записях о ювелирных закупках, делаемых нашей семьей на протяжении многих веков, твое родовое имя мелькает достаточно часто. — Раджа поставил чашку на стол и вытер нафабренные усы. — Это правителям больших государств простительно ничего не знать о своих подданных, ибо тех слишком много. Я же позволить себе такую роскошь не могу. По крайней мере, до тех пор, пока магометане не перестанут теснить нас. — Он недовольно воззрился на старика. — Зачем ты пришел? Что у тебя за дело?

— Ах… — Мысли старика совсем спутались. — Я… — Он прочистил горло. — Сегодня вечером в мою лавку вошел человек и предложил купить у него камни. — Скучающее выражение в глазах раджи заставило ювелира заторопиться. — Это был инородец, с Запада, как я понял, он много путешествовал… да. Его драгоценности… те, что он мне показал… они… они…

— И что же они? — Раджа поднял бровь. — Никак не пойму, о чем ты толкуешь? Инородцы у нас не редкость. Им разрешается торговать. Что, его камни — фальшивка? — Он снова наполнил чашечку соком, но пить пока что не стал и потянулся к вазочке с медом.

— Нет, не фальшивка! — выпалил вдруг Нандалас. Вздрогнувший Датинуш положил ложечку в вазу. — Великий владыка, они удивительны, его камни. Всего их шесть: черный сапфир, потом с синим проблеском изумруд, потом два — один с легкой дымкой — алмаза и еще два камня… невероятно больших. Первый — желтый — крупней бриллианта, вделанного в твою княжескую корону.

— Крупней? — недоверчиво спросил Датинуш.

— Много крупней. — Нандалас вдруг запнулся, браня свой порыв. — Я не видел его в солнечном свете, — пробормотал он уклончиво, но собеседник все понял и усмехнулся, приглаживая усы.

— А что с его качеством? Наверняка заурядные камешки не заставили бы тебя броситься ко мне со всех ног.

— Качество превосходно. И у алмазов, и у изумруда с сапфиром, и у рубина. Последний — второй по величине в партии, но все равно сравним с небольшим куриным яйцом. — Старик неловко затеребил расшитый кушак. — Я сам бы купил эти камни, но не располагаю такими деньгами… и я, и мои братья… да и, потом, даже купив эти сокровища, кому, кроме тебя, мы смогли бы их перепродать?

— И ты пошел прямо ко мне? — уточнил Датинуш.

— Да, ибо, не сделав этого, я обрек бы свое семейство на гибель! — вскричал ювелир. В его глазах, одновременно и жалких, и дерзких, мелькнуло безумие.

Раджа Датинуш покачал головой.

— Почему?

Старик помедлил, подыскивая слова.

— Так вышло бы, господин. Ты ведь понимаешь в камнях и знаешь, как велика их сила. Для тех, кто к ним неравнодушен, они делаются дороже и братьев, и сыновей. Они — живые, у них своя плоть, своя кровь. Увидев свечение в недрах рубина, я… я закипел, как юноша, предвкушающий восторги любви. Что говорить, большинство драгоценных камней имеют изъяны. Неправильность формы, грубая полировка, мельчайшие трещинки, сколы — тут много всего. Порой и из тысячи штук не выберешь совершенный образчик. А их было шесть! — Старик умолк, ощущая, как бешено колотится его сердце. — Шесть идеальных камней, господин!

— Шесть, — медленно повторил раджа. — А принес их один человек?

— Да, — пылко подтвердил Нандалас. — Он вошел, когда солнце клонилось к закату. Признаться, я поначалу заподозрил его в шельмовстве. Ведь скудное освещение — большое подспорье тому, кто пытается сбыть что-то негодное. Но все пошло по-другому. Мой гость сам убедил меня поднести камни к светильникам. Так поступает лишь тот, кто предлагает отменный товар. — Глазам старика сделалось горячо. Он вспомнил, как откликалось на внешний свет сияние в толще рубина, и чуть было не сронил непрошеную слезу.

— Каков же он был, этот твой гость? — спросил Датинуш с нетерпением, явственно выдававшим, что в нем просыпается интерес.

— Он инородец, как я уже говорил, о достойный. Черное одеяние и никаких украшений, кроме нагрудного знака на серебряной и довольно массивной цепи. Знак странный, подробно его рассмотреть я не смог. Кажется, это диск… зачерненный, крылатый. Пришелец изъяснялся на языке высшей касты браминов, несколько старомодном, но правильном, — вот, собственно, все.

— Возможно, его обучал кто-то из наших вытесненных на Запад семейств, — предположил Датинуш.

Расширение Делийского султаната поломало множество судеб, хотя магометане и проявляли терпимость к вероучениям завоеванных княжеств, порицая в них лишь буддистское равнодушие к мирской суете. И все-таки до чего ж это нелегко — сохранять добрые отношения как с султанатом, так и со своими высокородными соплеменниками с другой стороны!

Раджа удрученно вздохнул, и вздох его был неправильно истолкован.

— Ты прав, о великий владыка! — всполошился старик. — Я мало что сумел вытянуть из этого человека. Каюсь, меня интересовали лишь камни, но я непременно узнаю его. Даже в нашей одежде, ведь он очень приметен. Истинно говорю, я узнаю его!

Раджа Датинуш мысленно покривился, но сказал то, что был должен сказать:

— Опиши-ка мне этого инородца подробней, чтобы стража моя не даром ела свой хлеб.

Нандалас зажмурил глаза, на лице его проступили морщины. Он виноват перед князем, ему надо загладить вину.

— Он примерно того же роста, что и ты, о достойный, хотя в телесах суховат. Впрочем, он и не тощ, у него широкая грудь. — Старик покусал губы. Надо было сказать о таинственном незнакомце что-то еще! Надо… но что же, что же?! — У него прекрасные руки — со сравнительно длинными пальцами, хотя сами кисти не велики. Волосы темные, слегка вьющиеся, а глаза… — Ювелир встрепенулся. — Его глаза необычны. Других таких я еще не встречал.

— Необычны? — прищурился Датинуш. — У них что — особенный цвет или форма?

— Они темны, как колодцы, и притягательны, словно бездна, их цвет невозможно определить. — Старик понурился, не в силах взглянуть на князя.

Раджа же глядел на своего гостя с растроганной грустью. Тот вел себя так, словно и впрямь стоял перед кем-либо из великих владык. Но это было не так: уже четыре колена родичей князя не носили титула магарадж, утратив власть, богатства и земли, а сам Датинуш правил осколком древнего королевства, пользуясь попустительством Дели и удачным стечением обстоятельств. Он действовал осмотрительно, ему пока что везло. Впрочем, в сравнении с участью, постигшей многих индийских властителей, Датинуш мог почитать себя даже счастливым. Единственной и неотступной печалью его была недавняя гибель последнего сына. Дочь, когда и ему придется уйти в иной мир, не сумеет противиться султанату, и княжество у нее отберут.

Встряхнувшись, раджа вдруг осознал, что старика убивает его молчание, и торопливо сказал:

— Ты сделал что мог. Твой клиент действительно необычен.

Ювелир судорожно вздохнул.

— Благодарю, господин.

— Ты ведь еще увидишься с ним?

— Непременно. Завтра у нас назначена встреча. Именно потому я и здесь, — боязливо напомнил старик. — Мне надо сделать ему предложение. Разумное, о достойный, он знает цену камней.

— Ну и чего же они все-таки стоят? Говори, не стесняйся.

Старик потер в раздумье губу.

— Порядка четырех-пяти мер золотом, — выдохнул он и зажмурился, ведь сумма казалась немыслимой даже ему самому.

— Зерновых мер? — уточнил Датинуш. — Должно быть, эти камни и вправду великолепны. Пять мер золотом. — Он рассеянно оглядел свои руки, потом сложил их на груди. — Завтра ты скажешь своему инородцу, что не имеешь таких денег, и посоветуешь ему явиться ко мне. Уверь его, что тут он найдет самый радушный прием, если, конечно, не замедлит с визитом. Намекни, что промедление могут принять за неучтивость. Сделай так, Нандалас, и заслужишь мою приязнь, а вместе с ней и достойное вознаграждение. Кроме того, тебе следует известить инородца, что я хочу купить его камни и дам за них то, что он спросит, если они воистину хороши.

Медленный взмах руки показал, что ювелир может уйти, и Нандалас это понял. Пятясь и кланяясь, он вышел из зала, ощущая благоговейный восторг.

— Ну что скажешь? — спросил раджа пустоту.

Та мигом откликнулась:

— Тут есть что обдумать.

Начальник дворцовой стражи, выскользнув из-за ширмы, неторопливо прошествовал к возвышению, на котором располагался раджа. Усы его были лихо закручены, а богато расшитый мундир соперничал с позолотой настенных панелей.

— Инородец… с такими сокровищами.

— Это не так уж и странно, — сказал Датинуш. Он поболтал ложечкой в чашке. — Что кроется за всем этим? Ловушка?

— Весьма вероятно. — Начальник стражи сдернул с помоста подушку и с негромким покряхтываньем устроился на полу. — Человеку султана выгодно сбыть нам несколько превосходных подделок, чтобы тем самым опустошить нашу казну и, соответственно, подорвать нашу боеспособность. — Он, отдуваясь, заложил большие пальцы за пояс. — Магометане хитры.

Раджа отмахнулся.

— Камни, похоже, подлинные, старик разбирается в них. Сделка может быть выгодной, а ты ведь знаешь, во что нам обходится охрана границ.

— Заплатив, мы никакой выгоды не получим, — с холодной усмешкой возразил толстощекий усач.

— Мы покупаем и, значит, выигрываем, — сказал Датинуш. — Кроме того, нам нужны богатые люди. Сейчас мы заплатим, потом совершим обмен. Инородцы охочи до удовольствий.

— Полдня в подвале, и мы получим желаемое. Всего лишь за каплю пота у Сибу на лбу. — Усач хохотнул и потер руки.

— Нет, — твердо сказал Датинуш. — Никаких пыток, никакого давления. Богатые люди имеют обширные связи, с такими лучше дружить. Я как-то отдал тебе египтянина, но золота мы не нашли. Он запирался, и мы решились на худшее. Он умер, а где результат? — Щеки раджи покраснели. — Подобное не должно повториться, — хмуро пробормотал он.

Усач вновь хохотнул.

— Как скажешь, мой повелитель, как скажешь. Надеюсь, твоя снисходительность не доставит тебе огорчений. — Он отшвырнул подушку и встал. — За ювелиром будут следить. Как, впрочем, и за инородцем. И если он вздумает пренебречь твоим приглашением…

— Да-да, хорошо, — брюзгливо буркнул раджа. — Но смотри не переусердствуй. Если с ним случится что-то плохое, твое положение пошатнется. — Он сложил руки на животе и примирительным тоном добавил: — Мы должны поступать по совести, Гюристар.

— Как повелителю будет угодно.

Гюристар дернул плечом и повернулся, чтобы уйти.

— И если вдруг инородец исчезнет, — негромко сказал Датинуш, — я тоже этому не поверю. Есть люди, способные сделать тайное явным.

Гюристар свирепо осклабился.

— Я никогда не обманывал тебя, господин.

Оба знали, что это не так, но один ничего не сказал, а второй, поклонившись, ушел. Датинуш погрузился в раздумье. Как управиться с Гюристаром? С инородцами, с разбойниками, с бунтовщиками и даже с послами султана он кое-как управляется. Но строптивый начальник тебя охраняющей стражи — это совсем другой, и весьма деликатный, вопрос.

* * *

Письмо Мей Су-Mo к Наю Юнг-Я и членам несторианской общины в Лань-Чжоу, так и не доставленное по адресу, ибо нарочного, выехавшего из Ло-Янга и везшего с собой свыше двух сотен других писем, постигла судьба пяти тысяч несчастных, убитых монгольскими конниками в Сай-Чу.

Праздник Голодных Коз, год Тигра, пятнадцатый год шестьдесят пятого цикла, одна тысяча двести восемнадцатый год от Рождества Христова.

Низкий поклон почтенному настоятелю и всем членам нашей общины!

Несомненно, вас удивляет, почему это письмо написано мной, а не братом, и посему спешу сообщить, что Мей Са-Фонг умер месяц назад от изнурительной лихорадки. Я не решалась писать вам раньше, ибо вокруг меня постоянно крутился Чанг-Ла, но теперь он уехал. Люди из Дели сманили его поднимать знамя ислама, он отрекся от истинной веры и поклялся им верно служить. Когда брат слег, этот олух возомнил, что ему все дозволено, и стал ко мне подъезжать с нескромными предложениями, словно бы позабыв о женах, ожидающих его дома. Брат бился в агонии, а Чанг-Ла делался все настойчивее, и мне пришлось разбить о его голову огромный кувшин. Видимо, этот удар окончательно помутил ему разум, ибо вскоре после нашей столь резкой размолвки он и сошелся с группой магометан.

А до болезни брата все шло хорошо. Мы добрались до местечка Та-Кар и намеревались отправиться дальше — по дороге, ведущей к Пу-На. Теперь мне придется продолжать путешествие в одиночку, и я это сделаю, как только позволит погода и небо пошлет мне подходящего проводника. Пока же я неустанно молю Господа наделить меня мудростью и терпением. Молите Его о том же и вы, когда барабаны призовут вас к молитве, ведь вы, я надеюсь, все еще помните обо мне.

Брат стремился в Пу-На — он слышал, что там проживают наши братья по вере, и слухи эти казались ему достоверными, хотя все наши прежние длительные скитания можно по праву бы счесть полосой неудач, ибо еще ни разу мы даже близко не подходили к тому, что мечтали найти много раньше.

Возможно, вам кажется, что столь неуспешное странствие пора бы и прекратить, но я, как говорят буддисты, уже встала на путь и не сойду с него до его достойного завершения. Иначе смерть брата будет напрасной, чего я, конечно, никак не могу допустить. Торжественно обещаю при каждом удобном случае посылать вам известия, но на их регулярность особенно не рассчитывайте. Есть ситуации, в которых отправка письма представляется делом практически невозможным, — одна из них, например, — пребывание на борту корабля.

Теперь о тревожном, то бишь о монголах. Они, похоже, везде. Брат еще был полон сил, когда нам встретился человек, вернувшийся из земель, именуемых Персией. Он сказал, что народы, там проживающие, пребывают в ужасе и тоске, ибо кочевники непрерывно их атакуют. Очевидно, Персия — это страна, которую мы зовем Бу-Са-Ин. Сам странник родом из города Сье-Ла-Ши, его еще называют Ширазом. Хотя он и не был на родине несколько лет, но письма от близких сказали ему об отчаянном их положении.

Я потом взялась наводить справки сама и поняла, что все обстоит много хуже. Монголы на деле уже в Персии, они разоряют ее. Кроме того, поговаривают, что эти разбойники захватили и Золотую Империю, но в это я что-то не верю. И очень жалею, что не имею возможности получать вести от вас, они бы, я знаю, меня подбодрили. Конечно, имперской армии ничуть не страшны нечесаные людишки на кудлатых лошадках. Да и Господь наш, разумеется, более поощряет порядок и благоденствие, чем тех, кто их разрушает. Он отвернется от варваров, втянувших народы в войну.

С молитвами и с любовью ко всем вам, а также с надеждой, что ваше благословение принесет утешение душе моего брата, я вручаю это письмо купиу из Браддура и попечению Господа нашего, по воле которого творятся все земные дела.

Мей Су-Мо, сестра Мея Са-Фонга, по дороге к Пу-На

ГЛАВА 10

Стражники, дошагав до тронного зала, уважительно расступились, позволяя чужеземному гостю войти.

— Ага, — протянул раджа, разглядывая незнакомца и отмечая, что шелк его одеяния очень хорош, — значит, ювелир сдержал свое слово.

— Сдержал, но я мог ему не поверить, — хладнокровно откликнулся Сен-Жермен. Привстав на одно колено, он поклонился в европейской манере, затем поднялся на ноги. — Достойному следовало послать с ним какой-нибудь знак.

Имеешь возможность атаковать — атакуй, хотя бы в форме упрека. Рискованный шаг, но, чтобы с тобой считались, можно пойти и на риск.

Датинуш озадаченно повернулся к придворным. Их было четверо. Ближе всех к трону стояли Гюристар и мрачноватый брамин, из-за которых выглядывал местный поэт Джаминуйя, однако раджа обратился к почтенному старцу, походившему на купца.

— Ну, Куангосан, что ты нам скажешь?

Торговец оторопел и вытаращил глаза.

— Великий владыка, конечно же… несомненно, это человек с Запада, — сбивчиво забормотал он. — О том говорят и его глаза, и цвет кожи… однако… — Старец икнул и умолк.

— Однако Запад обширен, — иронически подсказал Сен-Жермен, затем повторил ту же фразу по-гречески и по-арабски.

Куангосан, пришедший в совершенное изумление, растерял все понятия о приличиях.

— Ты последователь пророка? — вскричал он по-арабски. — Ты исповедуешь ислам?

— Нет, — сказал Сен-Жермен, подражая изысканному стилю своих арабских учителей. — Скорблю, что ввел вас в заблуждение, но это, поверьте, не входило в мои намерения. Разумеется, тот, кто вложил себя в руки Аллаха, дарует свое снисхождение тому, кто менее мудр.

Торговец кивнул и сказал, осторожно подбирая слова:

— Сам я не иду за пророком, но три моих брата вступили на этот путь. Хорошо, что ты почитаешь его слово, ибо Дели совсем рядом, и разговоры, что здесь ведутся, отдаются и там.

Раджа грозно посмотрел на торговца.

— Или пользуйся нашей речью, или молчи.

— Виноват я, — мгновенно откликнулся Сен-Жермен. — Меня подвела привычка общаться с людьми на родных для них языках, конечно в тех случаях, когда я их знаю. Я могу говорить на хинди, на персидском, тамильском и многих других наречиях, но владею ими не одинаково хорошо. — Он повернулся к торговцу: — Ты проявил доброту, указав на мои недочеты в арабском.

По лицу поэта скользнула улыбка. Арабский он знал и отлично понял, что чужак выгораживает купца, но не стал заострять на этом внимание, заговорив о другом:

— Ты много странствуешь, но и у странников имеется родина. Ответь, откуда ты родом?

— На Западе, — сказал дрогнувшим голосом Сен-Жермен, — имеются земли, где сейчас расположено Венгерское королевство. Там покоится прах моих предков. Я очень давно не бывал в тех краях и наконец решил навестить их. Однако если монголы действительно двинулись в Персию, то через эту страну дороги мне нет. — Он помолчал, размышляя. — Я мог бы переправиться через Арабское море в Египет, где сел бы на венецианское судно, идущее в Константинополь или в Триест. Но все это связано с массой хлопот, и притом мореплаватель я неважный.

— Он правильно называет и страны, и города, — заметил торговец. — Невеждам подобное недоступно.

Сидящий на троне раджа шевельнулся, и торговец мгновенно увял.

— Ладно, — сказал Датинуш. — Теперь мы знаем, куда ты идешь, но не знаем, откуда ты прибыл.

— У меня был в Ло-Янге свой дом, но около двух лет назад я оставил его, чтобы сражаться с монголами на западных границах Китая. Нас одолели, я вынужден был бежать, пробиваясь сквозь горы. В Вода, царстве вечных снегов, мы зазимовали — у монахов из братства Желтых Одежд, потом, покинув высокогорье, двинулись в вашу сторону.

— Мы? Ты путешествовал не один? — прищурился Гюристар и, подбоченившись, вышел вперед, явно показывая, что сомневается в словах инородца.

— Со мной был слуга, Руджиеро. Он служит мне уже множество лет и подтвердит все, что сказано мною.

— Еще бы, — хохотнул Гюристар. — Хороший слуга подтвердит все, что угодно. — Усач повернулся к радже: — Не верь ему, повелитель! Любой человек может сказать, что пришел из Бода, особенно инородец. Он знает, что у нас нет возможности проверить его и вывести на чистую воду. На деле же он обычный шпион и заслан сюда из Дели. Султану не терпится подмять наше княжество под себя, ты знаешь о том, о владыка! Он очень хитер, складно болтает и знает язык наших врагов, а его скитания по Бода не более чем небылица!

— Красноречиво, — кивнул Сен-Жермен и потянулся к пристегнутой к поясу сумке. — Но обосновано плохо. У меня же есть доказательство моего пребывания в стране вечных снегов. Это сопроводительное письмо вручено мне духовным наставником ламасерии Желтых Одежд, именуемой Бья-граб Ме-лонг йе-шиз, где мы со слугой провели эту зиму. Письмо составлено на нескольких языках, один из них вам понятен.

Он протянул письмо Датинушу, но взял его Гюристар.

— Не надейся, что мы излишне доверчивы, инородец!

— Разумеется, нет, — пробормотал Сен-Жермен.

— Ответь мне, — хмуро сказал раджа, сообразивший, что Гюристар будет долго корпеть над бумагой, — почему ты хочешь продать все свои камни? Один алмаз я бы понял, ну два, но шесть — это ведь много!

Сен-Жермен равнодушно пожал плечами.

— На родину я попаду очень не скоро, а жить без денег нельзя. Мне надо где-то устроиться, чтобы продолжить исследования, мне надо нанять слуг, ведь я привык не к бедности, а к достатку. — К сказанному он мог бы добавить, что хорошо оплачиваемые слуги лучше держат языки за зубами, чем рабы или бедняки.

— Так ты собираешься купить себе дом? Что ж, это похвально. Но на деньги, вырученные за такие сокровища, ты мог бы купить половину княжеского дворца. — В голос раджи вплелись почти дружелюбные нотки.

— Сомневаюсь, — сказал Сен-Жермен. — Разве что комнату или две, но не больше.

— Пожалуй, ты прав, — самодовольно кивнул Датинуш. — Эй, Гюристар, что ты там понял?

Начальник стражи выглянул из-за свитка.

— Я смог разобрать лишь несколько строк и подпись, но все вроде бы подтверждается, — заключил он со вздохом. — Все в порядке, если… если только письмо не поддельное. — Потухшие было глаза усача вновь загорелись. — Наверняка это фальшивка, мой господин!

Он принялся сворачивать свиток, но в дело вступил Джаминуйя:

— Позволь и мне взглянуть на письмо, государь! Я видел тексты Бода и кое-что в них понимаю. Если это подделка, я распознаю ее.

Он протянул руку к письму, раджа согласно кивнул, и Гюристар неохотно расстался со свитком.

Пока стихотворец читал, все молчали. Сен-Жермен держался уверенно, но на душе его скребли кошки. Говоря откровенно, он никак не рассчитывал на такой враждебный прием. Если ученость поэта окажется дутой, ему ничего не стоит подтвердить слова усача. Пустознайки заносчивы. И рады подставить ножку тому, кто хоть в чем-нибудь их превосходит. Он стоял, сознавая, что через миг-другой решится его судьба.

Джаминуйя взглянул на чужака.

— Братство Желтых Одежд весьма влиятельно, а?

— Таким оно выглядит, по крайней мере со стороны. Я не имел дела с другими общинами, но монастырь моих покровителей в Лхасе превосходит другие. — Сен-Жермен отвечал осмотрительно, понимая, что проверка уже началась.

— У них ведь особенные наставники? Их, кажется, отбирают, сообразуясь с какой-то традицией? — Джаминуйя небрежно помахивал свернутым свитком.

— Насколько я знаю, да.

— А этот старик, этот Сгий Жел-ри, он что — и впрямь такой великий мудрец, каким нам его представляют? — Джаминуйя скосил глаза в сторону, потом перевел их на потолок.

— Прошу прощения, он безусловно умен, но стариком я бы его не назвал. Ему еще не исполнилось и десяти. — Первая западня была пройдена, но Сен-Жермен понимал, что расслабляться нельзя.

Остальные были поражены услышанным.

— Ерунда, — громко высказался Гюристар.

— А что скажешь ты, Джаминуйя? — вопросил Датинуш.

— Наш гость прав, — усмехнулся поэт. — Два года назад я беседовал с несколькими буддистами из Бода. Они говорили об этом ребенке с благоговением и восхищением. — Он снова взмахнул свитком.

— Дай мне взглянуть, — приказал Датинуш, выхватывая письмо у поэта.

Раджа погрузился в чтение, а его страж издал неприятный смешок.

— Пусть он ребенок, но и ребенку не придет в голову отзываться похвально об инородце, не разделяющем его веры. Ты просто нанял в каком-нибудь городишке писаку, чтобы тот состряпал это письмо, а потом потолковал с людьми, бывающими в Бода, чтобы тебе было чем подкреплять свои сказки.

Сен-Жермен возмутился, но тут же одернул себя. Горячность неубедительна, и потому он заговорил негромко, но твердо:

— Если бы мне вдруг вздумалось обмануть здесь кого-то — раджу, тебя или этих почтенных людей, зачем бы я стал искать продажного сочинителя или пускаться в какие-то там расспросы? Ведь все это требует времени и хлопот. Не проще ли было бы мне объявить себя беженцем с Запада, изгнанником, чьи слова проверить нельзя? Я мог бы прийти к вам с подобной историей и показать драгоценные камни. Все выглядело бы правдиво, и вы бы поверили мне. Но я пришел с открытой душой — и подвергся нападкам, признаюсь, совсем неожиданно для себя.

Датинуш оторвался от свитка.

— Ты и впрямь очень умен, чужеземец. У тебя, как тут и пишут, на все есть ответ.

— Достойный владыка, — спокойно сказал Сен-Жермен, — что же мне делать, когда все мной сказанное вызывает сомнения?

Раджа постучал рукой по письму.

— Здесь говорится, что ты редкостный человек. Почему духовный наставник монастыря Желтых Одежд восхваляет твою мудрость? Разве ты проницательнее его?

Сен-Жермен только пожал плечами.

— Это лишь мнение, и оно не мое.

Пока раджа собирался с мыслями, пораженный краткостью и уклончивостью ответа, в беседу вновь вмешался поэт.

— Если ты и вправду обладаешь той мудростью, о какой говорится в письме, покажи нам ее. Мудрец не тот, кто молчит, а тот, кто делится своими познаниями с другими.

Он посмотрел на брамина. Тот важно кивнул:

— Подлинная мудрость всегда дает о себе знать. Расскажи же нам что-нибудь, иноземец. Твой рассказ разрешит этот спор. Ведь глупость тоже распознается мгновенно.

— Вот-вот, — ухмыльнулся Гюристар. — Уверен, что мы убедимся в последнем.

Раджа внимательно оглядел спокойно стоявшего инородца.

— Скажи, на твой взгляд, справедливо ли с моей стороны подвергать тебя подобному испытанию?

— Я принимаю ваши условия, — сказал Сен-Жермен.

— Ты не ответил, — сузил глаза раджа.

— Я все сказал, — парировал Сен-Жермен.

Их взгляды скрестились.

— Прекрасно, — кивнул наконец Датинуш. — Ты не находишь мое решение справедливым, но соглашаешься с ним. — Он протянул упрямому инородцу свиток. — Итак, начинай.

Сен-Жермен поглядел в окно.

— Я расскажу вам одну историю, хотя и не знаю, есть в ней что-нибудь мудрое или нет. Судите о том сами. — Глупейшее положение, подумал он вдруг. Здесь собираются оценить то, что неоценимо.

— Твоя история поучительна? — поинтересовался, усаживаясь удобней, раджа. Ему начинала нравиться сдержанная неподатливость инородца.

— Я не стал бы этого утверждать. Если в ней и содержится какое-то поучение, думаю, мне не придется указывать на него. — Тон чужака сделался ироничным. — Обсудим это после того, как я закончу.

— А если мы не придем к согласию, — язвительно заявил Гюристар, — ты обвинишь нас в скудоумии.

— Помолчи, Гюристар, — приказал раджа тоном, не терпящим возражений.

Усач оскорбленно дернул плечом, всем своим видом выказывая неприязнь к чужаку.

— Жил некогда мальчик, — помолчав, заговорил Сен-Жермен, — который мог стать князем, но судьба рассудила иначе.

Торговый караван отвез его в горы, весьма удаленные от земли, где он рос. Там находилась крепость, где ему надлежало провести всю свою жизнь. И купцы, и погонщики каравана относились к ребенку с сочувствием, однако они исполнили то, за что им было заплачено, иначе пути к родине мальчика для них закрылись бы навек.

— Торговцы сделают ради своей выгоды что угодно, — сказал брамин. — Уж таково их свойство.

— Тише, Рахур, — шикнул раджа, вскидывая повелительно руку.

Гюристар был безучастен. Казалось, взор его привлекают только ароматические лампы, свисавшие с потолка. Сен-Жермен продолжил рассказ.

— Эти люди были единственной нитью, которая связывала мальчика с его родиной, и, поскольку время осенней распутицы уже наступило, ему удалось убедить обитателей крепости приютить караван на зиму, поскольку тем это не стоило практически ничего. Торговцам тоже не улыбалось карабкаться по обледенелым горам, так что они остались довольны. В крепости держали много скота, а кошек там было не сосчитать, и к мальчику прибился большой пепельный кот с глазами, похожими на топазы. Не имея другого наперсника, юный изгнанник все чаще и чаще стал поверять свои мысли коту. А тот только смотрел на него с равнодушием, свойственным этим животным.

— Будда ценил котов, — заметил поэт Джаминуйя.

— И не только он, — кивнул Сен-Жермен. — Это удивительные создания. — Он посмотрел на раджу и продолжил: — Весной торговцы собрались в путь, и мальчика охватила тревога. Надвигавшееся одиночество испугало его. Ему не хотелось расставаться с людьми, видевшими своими глазами, как прекрасна земля, на которой он рос. Он взобрался на стену крепости и поведал о своем горе коту, и даже хватил кулаком по острому камню, причинив себе боль. Кот сбежал — мгновенно и молчаливо. А через минуту мальчик увидел, что караван, втекавший в ущелье, остановился, и зарыдал от радости, сознавая, что одиночество, по крайней мере на какое-то время, ему уже не грозит.

— Как звали мальчика? — поинтересовался брамин, поигрывая трехцветным шнуром — символом своей касты.

Перед мысленным взором рассказчика возникло лицо юноши, погибшего более тысячи лет назад.

— Скажем, Кошрод, — спокойно произнес он. — Впрочем, так это или нет, уже не очень-то важно.

— Перс? — пораженно спросил Куангосан.

— Да.

Сен-Жермен помолчал, ожидая, когда уляжется боль, пробужденная в нем воспоминаниями о римских аренах и о друзьях, которых он там потерял.

— Через час кот вернулся, а вскоре появился и караван. Оказалось, что проводник, знавший дорогу в горах, упал с лошади и сильно расшибся. Жители крепости оказали бедняге помощь, но к тому времени, когда его переломанные кости надежно срослись, вновь наступила зима, и торговцы попросили своих добрых хозяев приютить их до следующей весны. Мальчик был несказанно этому рад, более того, он даже уверовал в то, что эти люди останутся в крепости навсегда, и при каждом удобном случае старался внушить то же самое и коту с глазами, похожими на топазы.

Сен-Жермен улыбнулся, но взор его был печален. Никто из присутствующих не проронил ни слова, и он продолжил рассказ:

— Конечно, его мечты так и остались мечтами, и, когда наступила весна, караван стал готовиться к путешествию. Мальчик, щеки которого уже покрывал нежный пушок, погрузился в бездны отчаяния. Вся дальнейшая жизнь представлялась ему блужданием по безбрежным пескам Аравийской пустыни. Он ни в чем не находил утешения. Учеба, гимнастика, танцы — все было забыто. В тот день, когда караван двинулся в путь, он взобрался на самую высокую башню, чтобы броситься с нее вниз и покончить с собой. Кот находился рядом. Собираясь с духом, мальчик высказал ему все, что лежало на его сердце. В тот же миг кот вывернулся из его рук и убежал.

— Чем еще более огорчил мятущегося подростка, — важно промолвил брамин.

— Разумеется, — согласно кивнул Сен-Жермен. — Но почти тут же в горах что-то зарокотало, и каменная лавина с шумом и грохотом завалила ущелье, к которому шел караван. Люди из крепости в очередной раз приютили торговцев. Они были настолько добры, что принялись вместе с ними разбирать каменные завалы. Юноша тоже принял участие в этих работах и трудился с величайшим усердием, ибо его мучили угрызения совести. В несчастье, постигшем торговцев, он винил лишь себя, их дружелюбные взгляды и похвалы наполняли стыдом его сердце. Завал наконец разобрали, однако к тому времени вновь наступила зима, и торговцам опять пришлось отложить свое путешествие до весны. Юноша наслаждался каждой минутой общения с ними, сознавая, что час расставания неотвратим и что за ним потянутся долгие годы духовного одиночества и безутешных страданий. Он скрывал свои переживания от других и изливал их только пепельному коту с глазами, похожими на топазы.

Пришла весна, и караван стал собираться в дорогу. Опечаленный юноша знал, что с уходом торговцев оборвется последняя нить, связующая его с покинутой родиной. В урочный день он вновь забрался на крепостную башню и стоял там, наблюдая за удалявшимся караваном. Кот внимательно смотрел на него, ожидая сигнала.

Раджа привалился к пышным подушкам и позволил себе улыбнуться. В детстве он очень любил сказки, и эта история пробудила в нем самые нежные чувства. Заметив, что Сен-Жермен смолк, князь жестом велел ему продолжать.

Рассказчик повернулся к радже, голос его звучал очень тихо:

— Наконец караван скрылся за дальней скалой, и юноша, утирая наполненные слезами глаза, отвернулся от опустевшей дороги. Он склонился к коту и благодарно провел рукой по его пепельной шерстке. Кот некоторое время стоял, жмурясь от удовольствия, затем выгнул спину и стремглав бросился прочь. Больше его в этой крепости никто никогда не видел.

В зале воцарилось молчание. Купец Куангосан тяжело переступил с ноги на ногу, Джаминуйя многозначительно усмехнулся.

— Ну? — нетерпеливо буркнул раджа, недовольный тем, что рассказчик медлит. — Что же случилось дальше?

— Не знаю, владыка, — сказал Сен-Жермен. — Сказка о том молчит.

— Все вышло по-моему, — фыркнул Гюристар. — В этой истории нет ничего, она окончилась пшиком.

— Ты прав, почтенный, — кивнул Сен-Жермен. — Мне думается, что таковы и все притчи. А мы — уже своевольно — пытаемся придать им какой-либо смысл.

Джаминуйя весело рассмеялся.

— Я частенько подумываю о том же, — согласился он, поглядывая на опешившего Гюристара. — Если в них и содержится нечто особенное, то это известно только богам, миллионы и миллионы лет правящим миром.

— Вы забываете, что существуют карма и путь к совершенству, — возразил оскорбленно брамин. — Люди, возвышенные душой, явственно его видят.

— Возможно, и так, — улыбнулся в ответ ему Сен-Жермен. — Но таких в мире всего несколько человек. Большинство же блуждают во мраке.

Пока покрасневший от злости Рахур подбирал слова для достойной отповеди чужеземцу, недовольство сошло с лица князя, хотя некоторая суровость в его чертах все еще сохранялась. Повелительно вскинув руку, раджа заявил:

— Я привык размышлять над тем, что услышал или прочел, а размышление требует времени. И потому вот вам мое решение. Ты, Ши Же-Мэн, Сен-Жермен или как бы там еще ни звучало твое настоящее имя, можешь оставаться в моем княжестве в течение года, занимаясь науками или чем-либо другим из тех промыслов, какие тебе по душе. Может быть, прав Гюристар — и ты умней на словах, чем на деле, а возможно, в тебе и впрямь кроется истинная и исполненная величия мудрость, что далеко не сразу и далеко не любому видна. Я не из тех, кто делает поспешные выводы, а потому считаю необходимым предложить тебе поселиться в моем дворце, чтобы ты, не испытывая ни в чем недостатка, все же не оставался и без пригляда, вполне извинительного по нынешним непростым временам.

Неслыханно, но чужак осмелился прервать речь раджи.

— Достойный властитель, я сознаю, как велика честь проживать под одной кровлей с тобой, и искренне благодарен тебе за такое лестное предложение. Однако твоих подданных может смутить то, что во дворце твоем вдруг поселится инородец. Они начнут опасаться, что их повелитель попал под влияние чужих и корыстолюбивых людей. Ты сам соизволил упомянуть, что время сейчас непростое. И если в твоем княжестве что-то случится, винить в этом, конечно же, станут меня, а тебя будут порицать за доверчивость и беспечность.

Сен-Жермен смолк. Он знал, что рискует, но риск этот был оправдан. Присмотр за инородцами велся в любом государстве, с этим приходилось мириться, однако потеря какой-либо возможности уединиться была для него равносильна смертному приговору. Стены домов имеют уши, стены дворцов имеют еще и глаза.

Взгляд раджи сделался жестким.

— Сказанное тобой, возможно, и справедливо, но к немалой выгоде для тебя.

— Напротив, — возразил Сен-Жермен, — я лишь теряю. Покои в твоем дворце несравнимы с теми, что я могу снять в городке. Тут огромное количество слуг, а работа моя порой требует напряжения, и помощь твоей челяди избавила бы меня от многих хлопот. Кроме того, я наслышан о твоей великолепной коллекции древних свитков, доступ к ним — мечта каждого, кто склонен к научным трудам. — «Кажется, мне не приходится даже кривить душой», — подумал он про себя. — Однако я потеряю больше, если мое присутствие во дворце вызовет взрыв возмущения, повелитель. Да и тебе это добавит забот.

— И это говоришь ты?! — вскричал Гюристар, вращая горящими ненавистью глазами. — Ты, задумавший нечто дьявольское и мечтающий об укромном местечке, где никто не сумеет тебе помешать?! Не надейся своим красноречием усыпить нашу бдительность, оно не поможет тебе, подлый лжец!

Сен-Жермен, бледный от ярости, повернулся к начальнику стражи.

— Предложи мне слуг, — проговорил он ужасающе тихо, — и я возьму их к себе. Проверяй каждый мой шаг, но не смей обвинять в подлости и обмане того, кто ни в чем не повинен перед теми, у кого он ищет прибежища. — Узкие пальцы его непроизвольно стиснулись в кулаки.

— Вы, оба, немедленно прекратите! — приказал Датинуш, правда скорее устало, чем гневно. — Все это утомляет меня. — Он пригладил усы. — Я предоставил этому человеку право на годичное проживание здесь и не собираюсь отказываться от своих слов. Я предложил ему поселиться в моем дворце, а он указал на неприятности, которые может таить в себе подобная перспектива. Он, Гюристар, а не ты, хотя именно ты отвечаешь в моем княжестве за порядок! Как получается, что люди, вызывающие в тебе подозрения, пекутся о моем благоденствии больше, чем ты?

Взор раджи стал блуждающим, потом зацепился за потолочные украшения. Орнамент кое-где потускнел, его надо бы освежить. И зачем только этот старик-ювелир сунулся во дворец? Разбирался бы сам и с камнями, и с инородцем. Теперь невозможно повернуть события вспять и нужно как-нибудь выходить из сложного положения. Вместо того чтобы пить шербет в покоях новой наложницы. Куда приятнее проводить время не в спорах, а ублажая плоть. Предки знали толк в удовольствиях и умели их разнообразить. Многое из того, что они себе позволяли, ушло, однако женщины и мальчики все еще украшают собой этот мир.

— Мы не можем позволить ему жить обособленно! — взорвался усач.

— Не можем, — кивнул примирительно Датинуш. — Нужно что-то придумать.

— Есть еще и тюрьма, — язвительно подсказал Гюристар.

Такая мысль уже приходила в голову князю, но он отверг ее как не сулящую никаких практических выгод. Если инородец — шпион, его хозяева тут же проведают, что с ним стряслось, и зашлют к ним с десяток новых агентов, уже более осмотрительных. Сумеет ли Гюристар выявить их? Скрипнув зубами, раджа уставился на брамина, потом сердито глянул на инородца. Твердость, с какой тот выдержал его взгляд, одновременно и задевала, и вызывала невольное уважение.

— Предположим, я позволю тебе проживать в одном из моих загородных поместий? Что будет тогда?

Ситуация заходила в тупик, и Сен-Жермен сказал, тщательно подбирая слова:

— Что бы ты ни решил, о владыка, будет мной принято с благодарностью. Однако такое решение ничего не изменит. Иное дело, если ты отошлешь меня к кому-нибудь из своих братьев или родных…

— Нет, — темнея лицом, пробормотал Датинуш, припоминая о трехгодичной давности мятеже, учиненном его младшим братом. — Все мои братья и дееспособные родичи отошли в иной мир, — пояснил он и смолк, раздраженно покусывая губу.

— Тогда, может быть, кто-нибудь из твоих министров выразит желание меня приютить? — Напряженность, повисшая в воздухе после упоминания о родственниках раджи, не ускользнула от внимания Сен-Жермена, однако у него не было времени докапываться до породивших ее причин. — Я никому не доставлю особых хлопот.

— Какой глупец согласится впустить в дом змею? — вопросил Гюристар и осекся. Выходило, что первым из таковых является сам раджа.

Джаминуйя коротко хохотнул, Датинуш усмехнулся. Напряжение разрядилось, и князь сказал:

— Раз уж я глуп, то и сестра моя не умнее.

— Что? — вытаращил глаза Гюристар.

— Моя сестра, — повторил Датинуш. — Возможно, она не откажется принять инородца. Вряд ли это кого-то смутит или удивит. — Он вновь усмехнулся. Ему все больше и больше нравилась собственная идея. — Да, я сейчас же пошлю ей письмо.

— Она может и заупрямиться, — предостерег князя брамин.

— Может, но… не должна. Образованной женщине нужны собеседники. — Раджа покосился на чужака. — Не желаешь ли поселиться в доме моей старшей сестры?

Предложение не казалось заманчивым, однако оно позволяло получить пристанище вне стен дворца, и Сен-Жермен коротко поклонился.

— Если такой шаг не повредит репутации этой достойной женщины, я почту за честь быть представленным ей. И обещаю возместить все затраты, связанные с моим пребыванием в ее доме. — Последнее он добавил, чтобы заткнуть рот Гюристару, который порывался что-то сказать.

Денежные вопросы в тронном зале обычно не обсуждались. Присутствующие растерянно переглянулись. Рахур отвернулся, Гюристар укоризненно крякнул, раджа озадаченно пробормотал:

— Что ж, это вполне в ее духе. Она необычная женщина, и сама все решит.

В словах его ощущалась какая-то недосказанность, она пробуждала дурные предчувствия, однако раздумывать было некогда, и Сен-Жермен, еще раз поклонившись, сказал:

— Я буду счастлив познакомиться с этой достойной особой.

Он вовсе не был уверен, что это именно так.

* * *

Отчет, посланный в Дели представителем султаната при дворе раджи Датинуша.

Султану Шамсуддину Илетмишу в седьмой год его правления по воле Аллаха от Абшелама Эйдана из княжества Натха Суръяратас.

Возлюбленному сыну Аллаха, справедливому властителю и мудрому судие посылает свое приветствие его верный слуга!

Этот отчет назначен уведомить тебя о состоянии дел как в княжестве Натха Сурьяратас, так и при дворе раджи Датинуша. С ним посылается дань в виде золота и драгоценных камней, среди которых особенным великолепием отличается один изумруд, его раджа приобрел лишь недавно. Я бы желал, чтобы все соседствующие с султанатом князья были столь же благоразумны и уравновешенны, как этот правитель. Когда нам придется иметь дело с его дочерью, мы не оберемся хлопот. У нее душа визгливой совы, и, по слухам, она поклоняется нечистым кумирам. Я, правда, еще не виделся с ней, но знаю, что молодая княжна щедро наделена всеми прелестями, какие только дарует женскому полу природа, и если она и впрямь общается с демонами, то это двойное зло. Что может взбрести на ум себялюбивой, властной и одержимой нечистой силой красотке, ведает только Аллах, оберегающий нас пока что от этой напасти.

Раджа по-прежнему собирается вырыть озеро невдалеке от дворца, чуть выше этого места уже разбит маленький сад. Во дворец зачастили подрядчики, и, хотя официально эта затея еще не одобрена, чувствуется, что Датинуш склоняется к ней. Мое намерение — поощрять его в этом. Тот, кто роет озера, не думает о войне.

Иное дело — начальник дворцовой стражи Судра Гюристар. Он очень честолюбив, его раздражает воображаемая делийская тирания, люди, ему подчиненные, повсюду выискивают тайных врагов. Сему бравому мужу не довелось поучаствовать в подавлении мятежа, затеянного братьями князя, и он чувствует себя обойденным. Разумеется, желание воина снискать боевую славу вполне правомерно, однако, признаюсь, я полюбил этот край и потому весьма опечалюсь, если увижу его разоренным. Впрочем, все в воле Аллаха. Смиренно склоняясь перед неизбежным, я со своей стороны буду стараться насколько возможно отдалить страшный час.

Недавно к сестре князя, Падмири, отправлен посыльный. Эту женщину иногда здесь зовут Манас Саттвой — за ученость и тягу к знаниям. Мне не доводилось встречаться и с ней, так как она живет в удалении от двора и после злосчастного мятежа прекратила со своим братом всяческие сношения. Падмири, кажется, не принимала участия в заговоре, однако здравомыслие учит нас, что все зло этого мира лежит между женскими бедрами, исходя из чего я не исключаю, что ее просто не сумели поймать за руку и потому подвергли опале. Письмо князя, мне думается, великодушный шаг к примирению. Впрочем, похоже, оно касается и какого-то инородца, недавно прибывшего в Натха Сурьяратас.

Вот еще новость. Раджа собирает очередной сход народных общин. В годину всеобщего недовольства ему это представляется важным. Он хочет разобъяснить своим подданным смысл своих повелений, всемерно подчеркивая при этом, что труд жителей даже самой маленькой деревушки играет для процветания края весьма важную роль. Ничего нового, собственно говоря. Обычно такие собрания проходят спокойно. Так будет и в этот раз, если только уже упомянутый Гюристар не попытается подлить масла в огонь. Сход обещает быть пышным, если прекратятся дожди. Впрочем, все думают, что к намеченному сроку они таки прекратятся, несмотря на ураган, потрепавший княжество неделю назад. Бывалые люди считают, что он повторится, но к этому все готовы, как и к многочисленным паводкам, в этом году — Аллах милостив даже к неверным! — относительно небольшим. И все же раджа планирует снабдить защитной системой ручьи, питающие здешнюю реку Шенаб. Нет защиты, кроме Аллаха, и подобные действия Датинуша свидетельствуют, что человек он, бесспорно, умный, но истинной мудрости в нем все-таки нет, ибо ее дает лишь правая вера.

Буду признателен, если в следующей почте из Дели будет упомянуто и о Персии. Я слышал, что воины Чингисхана облепили всю эту благодатную землю, как саранча, и что они кормятся трупами, источая отвратительное зловоние, поднимающееся до самых небес. Если это действительно так, то соседское горе должно потрясти и призвать к оружию всех верующих в Аллаха! Ведь Чингисхан этот, наверное, не человек, ибо даже самый одаренный воитель не может одной ногой попирать Золотую Империю, а другой топтать персидские города! Молюсь, чтобы твой ответ, о властитель, успокоил мой разум. Несомненно, произошла лишь какая-то пограничная стычка, а слухи ее превратили в набег, разросшийся в нездоровых умах до размеров вторжения.

Да ниспошлет Аллах тебе долгую, исполненную достоинства жизнь и множество сыновей. Мой долг — служить тебе в этом маленьком княжестве, равно как и в любом другом месте, куда ты сочтешь нужным направить мои стопы. Надо мной нет другой воли, кроме твоей, за исключением воли всемогущего и всемилостивейшего Аллаха!

Начертано в конце лета рукой Абшелама Эйдана.

Княжество Натха Сурьяратас над рекою Шенаб.

ГЛАВА 11

Глаза Тамазрайши светились откровенным призывом. Семнадцатилетняя, она еще не достигла расцвета, но Судра Гюристар ощутил в паху сладкую боль.

— Присядь, — сказала девушка, указывая на груду подушек. — Я велела принести нам чего-нибудь освежающего.

Смущенному Гюристару пришлось дважды откашляться, прежде чем он смог что-то сказать.

— Рабам не надо бы знать, что я здесь бываю.

Тамазрайши расхохоталась.

— Они хорошо вышколены и будут молчать.

Утопая в подушках, Гюристар потянулся к ней.

— Ты опять отвергнешь меня?

Тонкая ткань одеяния юной княжны была полупрозрачной и тонкой как паутина. Она позволила ему поиграть с холмиком между ее теплыми бедрами, потом отодвинулась.

— Не теперь, мой герой. Сначала нам предстоит обсудить кое-что, а потом… потом мы посмотрим.

— Прекрасно. — Он ощутил дрожь в руках и переплел пальцы. Глаза его жадно обшарили ее грудь.

— Скажи, командир, ты предан мне или нет? — Прелестница потянулась.

Гюристар обхватил плечи руками и, ощутив под пальцами выпуклость рубчика своей шелковой безрукавки, пришел понемногу в себя.

— Можешь не сомневаться, рани, — хрипло пробормотал он. Княжну — незамужнюю и ходившую под властью отца, — безусловно, не стоило так называть, но соблазн был слишком велик.

— Превосходно, мой страж. Всегда помни об этом. — Хлопнув в ладоши, девчонка громким голосом приказала: — Эй, там! Внесите напитки.

— Да, Шакти, — донеслось из-за двери.

Молодая рабыня вбежала в комнату и, поставив на пол поднос, поспешно ушла.

— Они называют тебя Шакти? — изумленно спросил Гюристар.

Имя это, применительное лишь к женщинам, символизировало любвеобилие, не имеющее границ.

Тамазрайши весело рассмеялась:

— Я очень нуждаюсь в твоей преданности, Судра Гюристар. Час испытаний близится. Я должна быть уверена, что ты сделаешь все, не задавая лишних вопросов.

— Я ведь уже поклялся тебя поддержать, — напомнил Гюристар, глядя, как ее бедра, то сжимаясь, то разжимаясь, комкают край покрывала.

— Ты по-прежнему настроен решительно? — В голос девушки вплелись твердые нотки, она вскинула маленькую головку и замерла в выжидающей неподвижности, словно ящерица или змея.

— Да. — Он решил не глядеть на нее, чтобы не отвлекаться от разговора. — Пора отомстить оскорбителям наших богов, чтобы вернуть земли, отобранные у нас исламскими псами. Твой отец — прости, я должен это сказать — ведет себя как предатель. Совсем недавно так называемому султану были отправлены деньги и драгоценности — очередная дань. Небо, кому мы платим? В старые добрые времена отсюда и до любой границы нашего государства нужно было дней десять скакать на резвом коне. Я плачу, глядя на то, во что мы превратились. В городах, захваченных султанатом, твои прадеды звались магараджами, им воздавались почести, каких твой родитель не знал. И не узнает, ибо склонен к бездействию, пока наша родина стонет под пятой Шамсуддина!

— Говоришь ты убедительно, но…

— Все это правда!

Брови девушки гневно сомкнулись. Безродный выскочка, как он смеет ее прерывать!

— Но я не уверена, встанешь ли ты рядом, когда я призову своих подданных сбросить ярмо, болтающееся на шее отца!

Она провела ногтями по шелку подушки, та издала тонкий зловещий свист.

Гюристар ерзал, пытаясь сесть поудобнее, его пах ломило, там все напряглось. Не следует, нет, конечно не следует смотреть на Тамазрайши, но, небо, возможно ли на нее не смотреть?!

— Да, — согласился он. — Да, разумеется. Ярмо… надо сбросить. Иначе нельзя.

Мимо него неслышно проскользнула девчушка-рабыня. Поставив поднос с фруктами и медовым отваром перед своей госпожой, она поклонилась и, медленно пятясь, скрылась из глаз.

— Твои рабы… гм… очень послушны.

— Так лучше для них же. — Княжна наклонилась к подносу. — Можешь взять что пожелаешь, — многозначительно проворковала она.

— Благодарю. — Гюристар выбрал персик — большой, спелый, с пушком, но тут же положил его на поднос и облизал пальцы. — Чуть позже, пожалуй.

Тамазрайши вновь засмеялась, и смех ее в этот раз был грудным.

— Ах, Судра Гюристар, ты ведь хочешь меня, а не персик? — Она провела рукой по изгибу бедра.

Боль в паху бравого воина сделалась нестерпимой. Он подался вперед, что-то твердое и горячее коснулось его живота.

— Тамазра… — Выдох заглох, ибо девушка приподняла одеяние, обнажая дивные розоватые складки, окаймленные мелкими завитками волос.

«Это дочь раджи, — строго сказал себе Гюристар, — а ты начальник дворцовой стражи. Одно дело — заигрывать с ней, а то, что ты собираешься сейчас сотворить, — совершенно другое. И кроме того, ты обязан преследовать всех, кто осмелится посягнуть на нее». Но самого себя преследовать было глупо, да и руки его уже размотали пояс и теперь подбирались к чему-то пышному и похожему на огромный созревший плод. Он потянул этот плод на себя и упал на него, погружаясь в горячую бездну. Княжна глухо всхлипнула и издала мучительный стон, словно соприкоснувшись с чем-либо неприятным, потом с неожиданной силой задергала тазом, будто бы опасаясь, что любовник от нее ускользнет. Наслаждение воина было столь острым, что он не почувствовал, как ее ногти вонзились в его спину, раздирая и кожу, и шелк.

— Гюристар, — пробормотала Тамазрайши, когда все закончилось, — это было божественно, да?

— Да, — произнес он механически, собирая разбросанную одежду.

— Ведь ты теперь полностью мой. Так ведь, Гюристар? — Ее явно пьянило сознание власти над зрелым мужчиной. Она прилагала усилия, чтобы не рассмеяться, понимая, что смех его оскорбит.

— Я никогда не предам тебя, рани, — отозвался начальник дворцовой стражи, завязывая свой пояс и пряча глаза.

— Съешь что-нибудь, — предложила княжна шаловливо. — Ты восстановишь силы. — Она провела языком по губам.

— Я не голоден, рани. — Тем не менее он повиновался и взял тот самый персик, который ранее положил на поднос. Сок тек по его подбородку и пальцам, но вкуса не ощущалось.

Она с интересом следила, как он жует, потом глаза ее потемнели.

— Ты даже и не надейся, что я позволю тебе изменить нашему делу, Судра Гюристар.

Его рот был полон, и он промолчал, хотя не на шутку обеспокоился.

Очевидно, княжна осознала свой промах, ибо виновато опустила головку, а потом заговорила — быстро и горячо:

— Ты доставил мне огромное наслаждение, Судра Гюристар, и я изнываю от страсти. Во мне все обмирает от страха тебя потерять. Скажи, на кого я смогу опереться, когда не станет отца? Именно ты поведешь людей в битву, именно в твои объятия я упаду, когда мы одержим победу.

Можно ли было не верить этим словам? К мужчине, дающему подобные обещания, Гюристар бы отнесся с огромнейшим подозрением. Но женщина всегда была и пребудет рабыней своих страстей, и потому он самодовольно сказал:

— Мы с твоим отцом почти ровесники, и со временем ты станешь мечтать о более молодом и горячем любовнике. Затем ты изберешь себе супруга — скорее всего, это будет какой-нибудь княжич из тех, кому Дели тоже не по душе. Лучше, если он окажется моложе тебя. А до того времени ничто не доставит мне большего наслаждения, чем встречи с тобой.

— Ко мне уже сватался кое-кто из сыновей наших соседей, но я им отказала. Отец не навяжет мне брак против воли, иначе я просто сбегу.

— Желания твоего батюшки, похоже, не совсем совпадают с твоими, — понимающе гоготнул Гюристар.

Взгляд Тамазрайши вновь потемнел, и самодовольный шутник вдруг ощутил укол недавнего беспокойства.

— Мой отец — все еще князь, и, хотя он слаб, глуповат и стал игрушкой в руках Шамсуддина, я не желаю, чтобы ты или кто-либо еще говорил о нем в таком тоне. Помимо всего прочего, это просто опасно, мой дорогой. Стоит ему хоть что-нибудь заподозрить, и твои кости выбросят на съедение воронью, это в том случае, если тебе повезет. А я не скажу ни слова в твою защиту и буду смотреть, как ты умираешь, ибо свою гибель ты навлечешь на себя сам. — Видя, что Гюристар сердито нахмурился, княжна быстро проговорила: — Нам надо соблюдать осторожность, ибо лишь мы способны избавить наш народ от ига султана, Судра Гюристар.

Пафос призвания благотворно подействовал на начальника стражи.

— В первую очередь мы должны печься о благоденствии нашей родины, — вымолвил он.

— Будь готов к действию по моему первому зову, ибо, когда трон опустеет, найдется много охотников захватить наше княжество, и первым из них будет тот же султан. Они все заявят, что женщина не способна к правлению, хотя полноправной наследницей меня объявил сам отец. Когда выяснилось, что ни одному из его сыновей не суждено дожить до совершеннолетия, — улыбнулась она. — А такое, как ты понимаешь, не происходит случайно. Все мои братья умерли, как, вероятно, умрут и те, что пока что не родились.

Гюристар взглянул на нее с искренним изумлением.

— Разве они умерли… гм… не естественной смертью.

— Нет ничего неестественного в смерти от яда, — произнесла Тамазрайши с беспечной улыбкой, и Гюристар облегченно вздохнул.

— Неблагоразумно такое болтать, — сказал он поучающим тоном. — Подобные шутки могут превратно истолковать.

— Я и не собиралась ни с кем обсуждать что-то такое, — ответила она с некоторым недовольством и широко повела рукой. — Угощайся, тебе следует подкрепиться.

— Нет, моя добрая рани. Я приглашен на обед к твоему отцу. Плохой аппетит гостя вредит застолью. — Чтобы избавиться от неприятного чувства неловкости, Гюристар взял в руки свою безрукавку и осмотрел прорехи. — Придется надеть другую. — Втайне он был польщен. Пусть-ка другой сорокалетний мужчина попробует возбудить в юной девушке подобную страсть!

Тамазрайши все поняла и внутренне усмехнулась. Вот дуралей, он думает, что ее одолел. Уж она-то знала, кто на деле выиграл эту битву. Взгляд, брошенный из-под густых ресниц, был томен и многое обещал.

— Когда ты снова придешь ко мне, Судра Гюристар?

Он грузно поворотился.

— Скоро не получится, рани. Во дворце стишком много глаз и ушей.

— Жаль, — вздохнула княжна, испытывая немалое облегчение. У нее появлялась возможность взнуздать и других жеребцов. — Как долго нам ждать?

— Дней десять.

— О нет! — Она обиженно сморщила личико. — Неужели нельзя как-нибудь сократить этот срок?

Гюристар раздувался от гордости.

— Терпение, рани. Мы не должны думать лишь о себе. Приближается сельский сход, мне надо переговорить с представителями общин и внушить им мысль, что во всех наших неприятностях повинны магометане.

— Этот сход… Его соберут сразу же после окончания сезона дождей? — Тамазрайши не нуждалась в ответе, но роль мало осведомленной в дворцовой политике дурочки вполне устраивала ее.

— Да, — подтвердил Гюристар. — А после намечено большое гулянье. Официально о том пока еще не объявлено, однако раджа не считает нужным скрывать от меня свои планы. — Усач приосанился и многозначительно крякнул. — Гулять будут с пышностью и целых шесть дней. Отец твой хочет дать понять своим подданным, что дела в княжестве идут хорошо.

— Целых шесть дней, — озадаченно протянула княжна. Она слыхала о намечаемом празднестве, но не предполагала в нем такого размаха. — Такое событие хорошо бы использовать к своей выгоде. Ведь в эти шесть дней всякое может случиться.

И снова Судра Гюристар внутренне похолодел от зловещих ноток в голосе Тамазрайши, но, поглядев в блестящие и наивные глазки, успокоился и сказал:

— Всякое? Ну уж нет. Я отвечаю за порядок на празднике, и все там пойдет только так, как я захочу.

— Правда? Ты знаешь, мне очень приятно слышать такие слова. Подумай же, что следует предпринять в наших целях. Ведь я всего лишь глупая девушка, а ты умудренный опытом и сильный мужчина. Веди меня, я пойду за тобой.

Судра Гюристар не смотрел на нее и потому принял сказанное на веру.

— Ты правильно рассудила. Женщинам свойственны опрометчивые поступки. Каждой из них нужен мужчина, твердой рукой указующий путь. Позволь мне действовать так, как я сочту нужным, и мы с тобой, рани, возродим былое величие этой страны. Когда сход начнется, нетрудно будет пустить среди селян слух, что раджа питает пристрастие к мотовству и разгулам, вместо того чтобы заниматься делами княжества Натха Сурьяратас. Тогда каждый день празднества станет приумножать ряды наших сторонников. А присутствие на торжествах представителей султаната не оставит сомнений, кто именно сбивает князя с добродетельного пути. — Это соображение только что пришло ему в голову, и он мысленно возрадовался тому, что отыскал столь удачный, убивающий сразу двух зайцев ход.

— Но… как ты все это проделаешь, не вызывая в людях сомнений? Ты правая рука своего господина, двуличия не одобрит никто.

Гюристар был поражен. Княжна ведь не очень умна, и все же ей удалось отыскать единственный недочет в его блистательном плане.

— Я… — Он на миг призадумался, затем страстно заговорил: — Я сделаю вид, что пекусь лишь о благополучии моего господина и о процветании нашей земли. Все знают, что я предан радже и что меня беспокоит только усиливающееся влияние Дели. Люди, патриотично настроенные, конечно, прислушаются ко мне.

— А влиятельные персоны? — Вопрос был задан словно бы вскользь, но глаза Тамазрайши выжидательно сузились.

— Если действовать тонко, одобрят меня и они, — сказал раздумчиво Гюристар.

Он вдруг сообразил, что дело принимает нешуточный оборот и что с легкомысленным к нему отношением должно покончить. Риск, безусловно, велик, но и ставка весьма высока. А потом… ему нет никакого расчета принимать во внимание амбиции Тамазрайши. Княжество на грани войны, девчонка не сможет им править. Пока Датинуш в силе, ее еще стоит придерживать возле себя, но позже…

— Помни, отец уже подавил один бунт. В решительности и мужестве ему не откажешь. — В глазах княжны промелькнула издевка. — Ты, может быть, и неплохой командир, но все твои люди клялись перед небом в верности князю. Захотят ли они отступить от присяги — вот в чем вопрос.

— Я могу им напомнить, что сами боги разгневаны покорностью, с какой Датинуш угождает султану. Верность отечеству выше верности тому, кто его предает. — Начальник дворцовой стражи встал и принялся приводить в порядок одежду, смущенный дельностью замечания. — За обедом я попытаюсь выведать у раджи, какие в дни празднества намечены развлечения. Если предполагается устроить нечто особенное в честь Абшелама Эйдана, я позабочусь, чтобы моим стражникам стало о том известно. Можешь не сомневаться, даже приготовления к этому действу вызовут взрыв возмущения среди них.

— Раджа ведь может узнать, кто им проговорился. Представляешь, что будет тогда? — Она вновь провела ногтями по шелку, и воздух комнаты рассек неприятный свист.

— Он не узнает. Я же сказал, что буду действовать тонко. В моем отряде есть несколько человек… Да прекрати же ты, — вскинулся вдруг Гюристар. — У меня зубы ноют от этого звука!

Он испытал огромное удовольствие от собственной дерзости, а еще оттого, что княжна промолчала. Высокородной гордячке дали понять, что терпеть ее выходки тут никто не намерен, и она это покорно снесла.

Тамазрайши прищурилась и еще раз, уже намеренно, провела ногтями по шелку подушки, затем, сложив на груди руки, замерла, ожидая продолжения монолога.

— Так вот, в моем подчинении есть несколько человек…

— Готовых на все ради своего командира? — иронически усмехаясь, предположила княжна.

— Не совсем так. — До чего же все-таки въедлива эта девчонка! Ничего, придет время, и он ее приструнит. — Конечно, есть и такие, но я говорю о других. Это горячие головы, всегда готовые кинуться в драку или затеять скандал. Их достаточно лишь подтолкнуть в нужную сторону, остальное они доделают сами, и никто никогда не поймет, откуда что нанесло.

— Приятно слышать. — Княжна поднялась с ложа и всем телом прижалась к мужчине, мрачно покусывавшему губу. — Ах, Судра Гюристар, зачем же ты покидаешь меня так надолго? Я буду тосковать по тебе в бессонные ночи. Я буду представлять, как твой жезл входит в меня, огромный и крепкий, словно колонна. Я буду мечтать о потоках семени, извергающихся из него и заливающих мое лоно.

Такие речи Гюристару были не внове, женщин, хвала небу, он на своем веку повидал. Однако ни одна из них не возбуждала его так, как эта еще не вполне вошедшая в пору княжна. Он тяжело заворочался в гибких и цепких руках.

— Уймись, моя Шакти, моя рани. Иначе я не смогу уйти от тебя.

— Я этого и хочу, — прошептала она, заглядывая в его глаза. — Десять дней будут длиться, как десять веков. Я зачахну, я постарею, я вся высохну, и ты от меня отвернешься.

Неужели ему и впрямь удалось внушить ей столь сильную страсть? Что ж, в таком случае особенно церемониться с ней не стоит, подумал он и, испугавшись собственных мыслей, сказал:

— Нет, нет, моя рани. Ты останешься все такой же. Нежной и сладостной, словно персик. Ты еще долго будешь радовать своим телом мужчин и вкушать ответное наслаждение.

— Если бы я была дочкой торговца или земледельца, то начала бы вкушать его еще года три назад, вместо того чтобы прибегать к всяческим ухищрениям. Я хочу получить компенсацию за три года страданий. — Княжна гибкой ножкой обвила ногу любовника и потянула ее на себя.

— Ты получишь ее, — глухо пробормотал Гюристар, безмерно страдая от необходимости отвергнуть то, что ему предлагают. — Но… лишь через десять дней, прости, моя рани. Я и так задержался, меня станут искать. Поползут слухи, а это опасно…

— Опасно, — повторила Тамазрайши, резким движением отталкивая несговорчивого кавалера. — Учти, если через десять дней тебя здесь не будет, я сама к тебе заявлюсь, вот это и впрямь будет опасно, так что не вздумай хитрить. — Она повалилась на ложе и зарылась в подушки, демонстративно повернувшись к опешившему мужчине спиной.

Гюристар мысленно хохотнул. Кобылка опять показала свой норов. Следовало бы поучить ее хорошим манерам, но она как-никак дочь раджи. Ничего, у него еще будет время выбить из нее всю эту спесь.

— Через десять дней я навещу тебя, рани, — сказал он учтиво и вышел из комнаты, брезгливо наморщив нос. В следующий раз надо бы приказать ей натереть ему тело ароматической мазью. Девчонка совсем зеленая и мало что смыслит в любовной практике, но кое-какие вещи она могла бы и знать.

Удостоверившись, что посетитель ушел, Тамазрайши хлопнула в ладоши. В комнату тут же вбежала одна из рабынь.

— Принеси полотенца, — приказала княжна.

Девушка убежала и вскоре вернулась с двумя шарфиками из тонкого красного шелка. Тамазрайши раздвинула ноги, рабыня склонилась к ним и тщательно вытерла лоно своей госпожи, не оставив на нем ни капли любовного сока. Когда с этим было покончено, княжна встала и знаком велела рабыне следовать за собой.

Они прошли по длинному коридору и вошли в комнату, сравнительно небольшую и осмотрительно затемненную. В дальнем конце ее возвышалась черная каменная статуя. Богиня, застывшая в танце, казалась живой. Тамазрайши с благоговением приблизилась к ней и, нараспев бормоча что-то, бросила грязные полотенца в медную маленькую жаровню. В воздухе распространилось зловоние, но лишь на мгновение, ибо комочки шелка вспыхнули и пропали.

— Ласкай меня, — приказала Тамазрайши рабыне, даже не посмотрев на нее. Взгляд княжны был прикован к черному, искаженному хищной гримасой лицу.

Рабыня, встав на колени, бесстрастно взялась за дело. Движения ее рук были заученными, но сноровистыми и вскоре вызвали трепет в теле юной княжны. Дыхание Тамазрайши становилось все глубже, затем перешло в прерывистые стенания. Кожа ее покрылась крупными каплями пота, она чуть раздвинула бедра и обхватила ими каменное колено, ибо мягкие губы рабыни не могли соперничать с его восхитительной твердостью. Упоительный миг экстаза не шел ни в какое сравнение с тем, чем после долгих покряхтываний сумел одарить ее самодовольный Судра Гюристар. Впрочем, иначе и быть не могло, ведь жертвенный акт и политическая возня — вещи весьма и весьма разных планов.

Да и Кали, при всей своей склонности к разрушению, бывает в иные дни особенно сладострастной.

* * *

Письмо Падмири к своему брату.

К возлюбленному богами радже Датинушу, правителю княжества Натха Сурьяратас.

Прими мои приветствия, брат!

Получив от тебя послание, я, признаться, несколько испугалась и какое-то время не решалась его прочесть. Ни для кого не секрет, как сложна сейчас окружающая наше княжество обстановка. В такой ситуации правителю позволительно прибегать к мерам, какие казались бы неприемлемыми в более спокойные времена. Но опасения мои оказались беспочвенными: в письме твоем, хвала небу, содержится лишь вопрос, не откажусь ли я приютить в своем доме некоего весьма образованного и умудренного жизненным опытом странника, занимающегося научными изысканиями. Ты сообщаешь также, что он уроженец одной из отдаленных западных стран и, как я поняла, не исповедует вероучение, насаждаемое нашими недругами. Еще в письме говорится, что у него нет никаких рабов, помощников или подручных, кроме единственного слуги, и что почти все его имущество заключается в коллекции редкостных драгоценных камней. Последнее, признаюсь, не является для меня особенно лестной характеристикой. Впрочем, это не важно, я согласна его принять.

Правда, я все еще ношу траур по нашим родственникам, составившим заговор против тебя и тем самым себя погубивших. Крови было пролито столько, что я почувствовала отвращение к жизни двора и приняла окончательное решение никуда из своего дома не выезжать. Впрочем, мне тут покойно. Кроме некоторых ученых людей, духовных наставников и редко наезжающих в наши края музыкантов, меня не навещает никто. Будь я помоложе, такая жизнь, возможно, и не пришлась бы мне по вкусу, но в своем нынешнем возрасте я не испытываю лишений, правда начинаю скучать.

Поэтому у меня есть надежда, что твой инородец несколько рассеет дремоту, окружающую меня, и внесет в мою жизнь нечто бодрящее. Это возможно уже потому, что он человек нездешний и не станет своим понимающе-сочувственным видом напоминать мне о горе, постигшем нашу семью. Я же со своей стороны также не намерена ни о чем ставить его в известность. Будь уверен, я не раскрою ему никаких тайн, ибо, во-первых, ничего такого не знаю, а во-вторых, воспоминания причиняют мне одни лишь страдания. К чему же их бередить?

Как только пройдут дожди, я, пожалуй, начну пристраивать к дому второе крыло, хотя места у меня и так предостаточно. Я выделю гостю шесть комнат и еще две — его компаньону, он ведь, похоже, не раб и тоже должен нуждаться в каком-то комфорте. Эти покои находятся в той части дома, которой не пользуются, их следует привести в порядок, на что уйдет какое-то время, после чего рекомендуемый тобой человек сможет вселиться ко мне.

Твое предложение ввести в мой дом дополнительную охрану, несомненно, диктуется наилучшими намерениями, но не обессудь, если я от него откажусь. Я и так преисполнена ощущения, что нахожусь в тюрьме, и новые вооруженные люди его только усилят. Мои евнухи — отличные стражи, владеющие приемами боя. Они способны единовременно справиться с дюжиной человек и, конечно, сумеют оберечь меня от посягательств двоих незнакомцев, если подобная неучтивость проявится с их стороны.

Прости за краткость ответа, но близится полдень, и я хочу отпустить твоего нарочного, чтобы к закату он был уже во дворце.

Да пребудет с тобой благосклонность богов, да продлят они твои дни, и да не ведает подвластное тебе княжество потрясений. Род наш на этой земле теперь представляем только мы с тобой и твоя дочь, и, хотя мы видимся редко, чувства мои к вам обоим по-прежнему неизменны. Я рада, что в силах тебе чем-то помочь, можешь и впредь рассчитывать на меня, не ставя, конечно, передо мной совсем уж невыполнимых задач.

Твоя сестра

Падмири

ЧАСТЬ 3

Тамазрайши

Письмо купца Лорамиди Шола к Сен-Жермену.

Глубокоуважаемому и достопочтенному гостю раджи Датинуша, известному ученому и путешественнику посылается мой нижайший поклон и привет!

С глубочайшим сожалением сообщаю, что не смог сыскать судна, способного сплавить вас вниз по реке. Существует опасность, что воины Чингисхана, ныне опустошающие Персию, повернут к Делийскому султанату. Потому и не находится охотников сплавиться к морю, а если бы они и нашлись, ни один капитан сейчас не взял бы на борт чужеземца. Все почему-то думают, что инородцы — шпионы монголов. Это у нас — в верховьях Шенаб! Представьте, что делается на территориях, контролируемых магометанами.

Я, конечно, продолжу поиск. После дождей кто-нибудь да поднимется снизу и, возможно, захочет прихватить вас с собой на обратном пути. Корабли, наверное, будут, но назад они пойдут очень не скоро — может быть, с весенними ливнями: купцам ведь надо поторговать. Если монголы и впрямь атакуют султана, задержка затянется. Купцы, как известно, готовы рискнуть капиталами, но не головами. Так что не ждите скорой оказии. Она, по моим прикидкам, представится вам лишь годика через два.

Во всем остальном же я вас, пожалуй, не подведу. Вещества, вами заказанные, изысканы и доступны. Правда, с киноварью выйдет заминка, однако не слишком большая. В самом скором времени ее вам пришлют. Из Дели уже движутся ртуть, измельченный уголь, с востока — прекрасного качества соли. Все это будет здесь еще до народного схода. Нужную древесину нашли, обработали и сейчас готовят к отправке. Чуть сложнее с землей из Венгрии; впрочем, запас таковой, похоже, имеется у одного малого (колдуна!) из Канпура, мои посредники ведут с ним переговоры. Вам ведь, как я понял, нужна земля не просто из Венгрии, а добытая в одной из ее областей — кажется, Трансильвании, если я правильно помню это название. Не беспокойтесь, мы все доподлинно уточним. Если окажется, что земля именно та, готовы ли вы выплатить мне часть условленной суммы еще до поставки заказа? Дожди и смутные времена, надеюсь, извинят мою просьбу. Порой не все идет гладко. И не у меня одного.

Не могу не отметить, что золото, каким вы расплачиваетесь со мной, превосходно. По блеску, по цвету и даже на ощупь. Его приятно укладывать в сундучок и, добавлю, с ним тяжело расставаться, хотя вы, по-моему, делаете это легко. Я, признаться, порой возношу хвалу небесам за то, что именно на меня пал выбор такого клиента.

Остаюсь в надежде, что смогу и далее быть вам полезным. Да снизойдет на ваши труды благосклонность богов.

Лорамиди Шола, купец

Начертано писцом Индукаром.

ГЛАВА 1

В северной части комнаты стоял полусобранный атанор. Кажется, лишь он один и находился на месте. Остальной объем помещения беспорядочно заполняли разнообразные бочонки, ящики и мешки. Возле груды корзин сидел Руджиеро. Он постучал пальцем по одной из коробок.

— Соль грязноватая. Где же хваленое качество, о котором пишет Шола?

— Ее можно очистить? — спросил Сен-Жермен, копавшийся в римской, окованной железом укладке.

— Можно, но это такая возня! — Руджиеро сделал пометку в реестре. — Ох уж этот Шола! Поневоле задумаешься, а ту ли землю он нам поставит?

— Надеюсь, — вздохнул Сен-Жермен. — Того, что есть у нас, вполне мне хватило бы, но следует держать два мешка про запас. Вдруг подвернется судно, идущее вниз и согласное прихватить с собой инородцев. Тогда без земли будет не обойтись. — Он запер сундук и подергал дужку замка, убеждаясь в ее надежности.

— А как насчет прочего? Может, купим рабыню? — Руджиеро отложил реестр в сторону и подтянул к себе другую корзину.

Сен-Жермен покачал головой.

— Можно бы, но все-таки — нет. То, что мне требуется, купить невозможно. Остальное… подделка. — Он замолчал, глядя на скопища кучевых облаков, клубившихся над горами. Пурпурные от закатных лучей, они походили на женщин, высыпающих из громадных передников просо, чтобы наполнить гигантские закрома. Работа двигалась споро, но не имела смысла, ибо каждое летящее к земле зернышко превращалось в дождинку. Из окна повеяло сыростью. — И впрямь, не закопать ли тебе меня где-нибудь, присыпав всем тем, что еще находится в нашем распоряжении? Я бы не возражал.

Руджиеро, словно не слыша хозяйских слов, развязывал большой куль.

— Угольный порошок. Вот уж он-то и вправду отменный.

— Это не удивительно, ведь он прислан из Дели. Мусульмане — искуснейшие алхимики, их достижения в работе с металлами воистину несравненны.

— Здесь еще три сосуда с ртутью, — объявил Руджиеро.

— Прекрасно. Это даст мне возможность заняться камнями. Золото золотом, но камни… загадочней. Никогда не знаешь, что вылущится из тигля. — Сен-Жермен подошел к атанору. — Посмотрим, какие он испечет нам рубины. Если достаточно чистые, я перейду к алмазам.

— К алмазам? — Руджиеро, похоже, слушал вполуха, не очень вникая в хозяйскую болтовню.

Сен-Жермен иронически усмехнулся.

— К ним, милый мой, к ним. Это такие блестящие камешки, ты, возможно, их видел. — Он положил руку на кирпичи. — Мне не терпится взяться за дело.

— В ламасерии у вас был атанор, — буркнул слуга.

— Очень маленький. Как игрушка. Вот настоящая печь. Я нагоню в ней такую температуру, что затрещит и защитная галька. — Сен-Жермен нетерпеливо передернул плечами и тряхнул головой. — Музыка и алхимия, — сказал он неожиданно тихо. — Только они лишь, пожалуй, и волнуют меня. — Взгляд его затуманился, затем в нем мелькнула усмешка. — Это не вся правда. Есть и еще кое-что. Но оно, мне думается, не имеет названия. А мы зачастую ценим лишь то, что можем назвать.

Первые капли дождя брызнули в комнату, и Сен-Жермен поспешил закрыть ставни. Ливень приближался, усиливался, его шум напоминал грохот морского прибоя.

— А говорят, что сезон дождей подходит к концу, — сказал, глянув на потолок, Руджиеро.

— Люди много чего говорят, — откликнулся Сен-Жермен. Он вдруг рассмеялся. — Помнишь, как это было на Ирравадди?

Губы слуги растянула улыбка — редкая гостья на его вечно угрюмом лице.

— Да. Там нельзя было разобрать, где вода, а где суша. С жертвенных алтарей смыло все. А жрецы, забравшись на плечи идолов, продолжали заклинать облака.

Сен-Жермен громко расхохотался.

— Тот мальчишка в маленькой лодке… он таки вытащил из воды шелковый тюк. Правда, его чуть не перевернуло. — Он восхищенно чмокнул губами. — Нам повезло, что мы оказались в тот день на барже, надежной и основательно защищенной. Жалкая пара мешков там мне бы не помогла. — Лицо его вдруг помрачнело. — Я становлюсь больным, старина. Меня гложет тоска. Мне думалось, после Китая она отступит. — Узкие, тонкие пальцы потеребили нагрудный знак. — Однако расстояние на нее не влияет.

— Хозяин, — сказал Руджиеро, выпрямившись, — куда же ей деться? Китай позади, но в Персии тот же ужас. То, о чем здесь знают по слухам, мы видели своими глазами. Вот вы и тоскуете.

— А тебе не тоскливо?

— Я не такой, как вы.

— Нет, — кивнул Сен-Жермен.

Воцарившееся молчание ни одному из них не показалось неловким. Давним товарищам вовсе не обязательно разговаривать, время от времени можно и помолчать. Однако если хочешь что-либо для себя прояснить, то выжидать тоже не обязательно, и потому Руджиеро спросил:

— Зачем колдуну из Канпура нужна чужая земля?

— Для заговоров. Мусульмане давно зарятся на Европу. — Сен-Жермен провел рукой по стене и брезгливо стряхнул с пальцев пыль. — Заклятия могут способствовать тому, кто идет с войной.

— Заклятия?

— Это всего лишь догадка. — Сен-Жермен поморщился. Одна паутинка была особенно липкой. — Стены надо бы протереть уксусом. Иначе в наши реторты налетит всякая дрянь.

— Но при чем тут земля? — не отставал Руджиеро, и его хозяин вздохнул, ибо разговор заходил в туманную область.

— Земля ни при чем. Она лишь опора. Главное — вера и ритуал. Помнишь собирателя трав из Британии? — Руджиеро не помнил, но на всякий случай кивнул. — Он собирал и образчики почв. И когда предводитель его клана собирался захватить какой-нибудь остров, старик творил заклинания над соответственной щепоткой земли. Иногда это помогало. Кстати, и в оборонительном смысле. Враги лет пятнадцать их осаждали, но не смогли захватить.

Что собирался сказать Руджиеро, осталось неясным, ибо в комнату вошел главный евнух владелицы дома Бхатин. Он был высок ростом и очень хорош собой; впрочем, лицу его явно недоставало любезности.

— Почитаю за честь сообщить, — бесстрастно сказал евнух, — что госпожа моя желает тебя навестить.

Сен-Жермен уже беседовал с родственницей раджи, но, можно сказать, вслепую. Беседа шла в помещении, разделенном надвое узорчатой ширмой. Так диктовал обычай, от которого, очевидно, собирались теперь отступить.

— Я рад, но… здесь нет ширмы, — заявил он на всякий случай. — Правда, сейчас в комнате довольно темно.

— Госпожа желает тебя видеть, — повторил евнух. Голос его был высоким и чистым. — Твой слуга останется здесь, как и я.

Приказы не обсуждаются, и Руджиеро кивнул, показывая, что уходить не намерен.

В прихожей послышался звук легких шагов, и в комнате появилась сестра повелителя княжества Натха Сурьяратас. Темный янтарь ее глаз безошибочно отыскал Сен-Жермена, и женщина поклонилась ему.

Сен-Жермен поклонился в ответ, досадуя, что не успел поприветствовать даму первым.

— Рани…

— Нет, — твердо сказала владелица дома. — У меня нет мужа, детей, это звание не про меня. К тому же я от него отказалась. — Взгляд ее темных глаз был ясен и строг. — Значит, вы и есть тот человек, которого мне повелели принять. Что ж, чужеземец, добро пожаловать в дом.

— Благодарю за гостеприимство. Оно превосходит все мои ожидания.

На предварительном собеседовании речь шла о вещах сугубо практических. Постояльцу, пока он способен оплачивать свое содержание, было предложено ни в чем себя не стеснять и проводить в покоях, ему предоставленных, какие угодно работы.

— Мы оба знаем, что это не так, — улыбнулась женщина. — Дом мой скромен, удален от дворца, в нем царят скука и запустение. Впрочем, человеку, занимающемуся научными изысканиями, возможно, и нужен именно такой уголок. Персоне светского толка я бы, конечно, отказала.

— Простите меня, ра… — Он осекся. — Как же мне следует вас называть?

— Просто Падмири. — Евнух беспокойно пошевелился, но владелица дома не обратила на это внимания. — А вы, чужеземец? Как ваше имя? В прошлую нашу встречу я плохо его расслышала.

— Сен-Жермен. Это одно из имен, на которые я привык откликаться. — Он вновь поклонился и указал на царивший вокруг развал. — Я хочу извиниться за беспорядок. Мне следовало бы продемонстрировать вам, что я умею, однако…

— Но вы, надеюсь, позволите мне приходить сюда иногда?

Вопрос был задан словно бы вскользь, и Сен-Жермен поспешно ответил:

— Ну разумеется. Это ведь ваш дом. — Он прикусил язык, однако бестактная фраза была уже произнесена. Индианка нахмурилась.

— Не в моих правилах кому-либо навязываться, — сказала она. — Если мое присутствие нежелательно, я докучать вам не стану.

Сен-Жермен умоляюще вскинул руки.

— Нет-нет, уважаемая Падмири. Вы неправильно истолковали мои слова. Вы вольны навещать меня в любое удобное для вас время именно потому, что, вселившись в ваш дом, я вместе со своими вещами словно бы сделался его частью и нахожусь полностью в вашем распоряжении, благословляя вас за проявленную ко мне доброту.

Витиеватость сказанного успокоила Бхатина, озадачила индианку, а самого Сен-Жермена заставила внутренне передернуться. «Вот до чего дошло дело, — сказал он себе. — Ты разучился беседовать с порядочными людьми».

— Ладно, — после короткой паузы кивнула Падмири. — Поговорим о другом. Скажите, Сен-Жермен, почему мой брат принимает в вас такое участие? — Переливчатый дымчато-сердоликовый шелк ее юбки прекрасно гармонировал с просторной красновато-коричневой блузой.

— Я не совсем уверен, — пробормотал Сен-Жермен, не зная, какого ответа от него ожидают, — но думаю, что какое-то отношение к этому имеют драгоценные камни, которые он купил у меня.

— Драгоценные камни? — Падмири произнесла это так, словно речь шла о чем-то не достойном упоминания.

Сен-Жермен попытался прояснить свою мысль.

— Думаю, он не прочь совершить еще одну сделку. Во всяком случае, мне был сделан подобный намек.

— А у вас они есть — эти камни? — Владелица дома казалась разочарованной и подняла руку, давая знать евнуху, что беседа подходит к концу.

— Нет, но они у меня будут, — прозвучало в ответ.

Женщина удивленно вскинула брови.

— Что значит будут? Откуда же вы их возьмете?

— Ну а иначе зачем же мне все это? — спросил Сен-Жермен, обводя загроможденную комнату выразительным взглядом. — Я ведь алхимик, уважаемая Падмири. Алхимия — это не только поиск секретов изготовления золота и закалки булатной стати. — Он видел, что в ней пробуждается любопытство. — Есть задачи поинтересней. Взять, например, выращивание драгоценных камней. Это кропотливый процесс и в итоге не очень-то прибыльный, ибо золото изготавливать проще, быстрей. Однако он дарует исследователю ни с чем не сравнимое наслаждение проникновения в новые, еще не изведанные области знания. Да и не он один, моя госпожа. Из корок хлеба получается сильнодействующее лекарство, из толченых раковин — красители, способные менять цвет в зависимости, например, от погодных условий. В ближайшее время я намерен заняться камнями, но ими отнюдь не исчерпывается список того, что я хотел бы исследовать, получив надежную кровлю над головой.

Лицо Падмири вдруг напряглось.

— Мой брат знает об этом?

— Нет, но, возможно, подозревает. — Ответ лишь усилил тревогу владелицы дома, и Сен-Жермен попытался исправить свой промах. — Я ведь не собираюсь отчитываться перед ним.

— Однако его станут извещать о каждом вашем движении. Домашние шпионы не спят. Как только вы вырастите свои камни, он найдет способ выудить их у вас, а потом заставит все повторить еще и еще раз. — Падмири слепо уставилась на оконные ставни. — Если не он, найдется кто-то другой!

Руджиеро бросил на своего господина встревоженный взгляд, но тот показал жестом, что все в порядке, и вновь обратился к Падмири:

— Одно ваше слово, и я уеду. Я не хочу доставлять неприятности тем, кто меня приютил.

Отрицательно мотнув головой, индианка сказала:

— Простите, я думала о своем. Вы и не представляете, что значит пережить смерть всех своих близких! Зачем они только затеяли этот мятеж? Погибли все. Виновные, не виновные — все! По улицам текли ручьи крови, и скот отказывался переступать через них. Мой дядя, добрый и никому не делавший зла человек, попытался укрыть от преследователей своего старшего сына. Старика вытащили из дома, положили на колесо и, натягивая веревки, рассекли на мелкие части. Он не имел никакого отношения к бунту, участвовал в нем его сын. А дядя был предан трону, верно служил своему племяннику и способствовал заключению перемирия с Дели. Но это его не спасло. Я благодарила судьбу за то, что она не даровала мне ни мужа, ни сыновей, иначе меня бы тоже казнили. — Глаза женщины увлажнились. Промакнув их краешком шали, она глубоко вздохнула и уже другим тоном произнесла: — Я ведь давала зарок не говорить ни с кем об этих ужасных событиях, и вот что из этого вышло.

Сен-Жермен, повинуясь внутреннему порыву, приблизился к ней.

— Падмири, — сказал он тихо, — моя родина далеко. Там другие обычаи, но, поверьте, я тоже знаю, как тяжело терять тех, кто тебе дорог. Иногда всем нам хочется выговориться, и в таких случаях много легче беседовать с кем-либо посторонним. Вы можете по своему усмотрению говорить со мной о чем-нибудь или молчать. Обещаю, что здесь вас ждут понимание и самое искреннее сочувствие.

Падмири зябко поежилась, кутаясь в шаль.

— Не знаю, захочется ли мне воспользоваться этим предложением, чужеземец, но знайте, что я высоко ценю его, ибо оно продиктовано добротой.

— Скорей чувством признательности, — возразил Сен-Жермен, надеясь, что слова его будут поняты верно.

Она ничего не ответила и пошла к выходу, но в дверях обернулась.

— Сен-Жермен, хочу сказать, хотя мой брат мне этого и не поручал, что я рада видеть вас в моем доме. — Наклонив голову, индианка покинула комнату, евнух ушел следом.

— Интересная женщина, — высказался Руджиеро. Он не смотрел на хозяина.

— Да, — уронил Сен-Жермен и занялся атанором, всем своим видом показывая, что не намерен ничего обсуждать.

Он вскользь упомянул о владелице дома лишь дня через два, глядя на мокрые ставни. Ливни не прекращались, дерево местами позеленело, влага была и на стенах.

— Наша хозяйка, — сказал Сен-Жермен, отслаивая ножом плесень и гниль, — помнится, говорила, что окна в этих покоях не очень-то хороши. И пообещала заменить их, если потребуется.

— Щедрое обещание, — пробурчал Руджиеро, вынимая флаконы с какими-то порошками из последнего неразобранного мешка.

— Пол тут в порядке, — продолжал Сен-Жермен, — а стены и потолок надо бы обработать влагостойким составом.

Они вернулись к работе. Руджиеро освободился первым и уселся на грубо сколоченный стул.

— Конюхи говорили, что вчера вечером прибыл нарочный от раджи.

— Вряд ли в этом есть что-либо удивительное, — рассеянно пробормотал Сен-Жермен, оглядывая атанор и пытаясь установить на место последний кирпич. Тот входил в паз с перекосом.

— То-то что и есть. Челядь поражена, ведь раньше такого почти не случалось. Раджа не ладит с сестрой. — Руджиеро нагнулся и ощупал носки своих туфель. — Все связывают это событие с нашим присутствием здесь.

— И пусть их.

Ветер ударил в ставни, они затряслись, заскрипели. Руджиеро вздохнул.

— Ну и погодка! Никак не могу к ней привыкнуть, — сказал он раздраженно. — Ночью мне показалось, что где-то обрушилась крыша.

— Стена, — уточнил Сен-Жермен, не отрываясь от возни с кирпичом. — В крыле для рабов. Мне сказал о том Бхатин.

— Кто-нибудь пострадал?

— Трое. Один раб умер на месте, двое пока еще живы. На них обвалилась балка. — Сен-Жермен говорил спокойно, но с некоторым напряжением. — Бхатин расстроен. И немудрено: в таком доме каждая пара рабочих рук на счету. Потеря весьма ощутима.

— Раненым пробуют как-то помочь? — спросил Руджиеро.

— Нет. Тут верят, что тот, кто поможет несчастным, разделит их карму, а Бхатин неприкасаемым стать не желает. Так он и заявил мне, передавая записку Падмири.

— О чем?

— Она спрашивает, как наши дела.

— Почему бы ей самой не прийти и не посмотреть? — Странные, с точки зрения Руджиеро, манеры индийцев не переставали его удивлять, хотя бывать в Индии ему уже доводилось.

— Думаю, это по местным понятиям не очень прилично. Жизнь одинокой женщины тут ограничена рамками разнообразных запретов. — Сен-Жермен улыбнулся: кирпич вошел в паз. Через день-другой раствор схватится, и атанор будет готов к работе. — Слуги знают, что ты понимаешь их речь?

— Знают, — пожал плечами Руджиеро, — но думают, что, когда они тараторят, мне не под силу что-либо разобрать.

— Полезное заблуждение, — одобрительно кивнул Сен-Жермен. — Постарайся его не развеять.

Новый свирепый порыв ветра сотряс, казалось, весь дом. Ближайшее к атанору окно с грохотом отворилось. В комнату хлынул дождь. Руджиеро бросился ловить ставни, а его хозяин стал закидывать расползавшуюся по полу лужу пустыми мешками. Когда вся вода впиталась в грубую ткань, а коварные ставни обвязали веревкой, Сен-Жермен подтащил к себе стул и, усевшись на него верхом, философски заметил:

— Клин вышибают клином. — Заметив недоумение на лице Руджиеро, он пояснил: — Я все-таки приглашу Падмири заглядывать к нам — и почаще. Редкие посещения — повод для кривотолков, к частым вскоре привыкнут. — Взгляд его стал задумчивым. — Кстати, неплохо бы выяснить, кто из прислуги шпионит за нами.

— У вас есть какой-нибудь план?

— Нет, но у меня есть ты. — Сен-Жермен усмехнулся. — Это тебя ведь принимают за тугодума. Так что в твоем присутствии кто-нибудь может и распустить язычок. Слушай, запоминай, постарайся тут примелькаться. — Он потер ладонями лоб. — Как ни крути, а раджа нас все-таки обыграл. Чужой дом — это всегда тюрьма. Пусть комфортабельная и без решеток, но все же тюрьма.

— А за тюремщицу в ней сестра князя? — Встав со стула, Руджиеро принялся промерять стены лаборатории, пользуясь длинной веревкой с навязанными на ней узелками.

— Думаю, нет. Эта женщина… слишком своеобразна. И потом, она старше раджи. Приказывать ей он не может.

Слуга ничего не ответил. Наморщив лоб и шевеля прилежно губами, он наносил на пергамент столбцы римских цифр. Сен-Жермен усмехнулся. Арабская цифровая система была гораздо удобнее, но упрямец упорно не хотел ее признавать.

— Дождям пора бы и прекратиться. Как только подсохнут дороги, Шола подвезет новую партию ингредиентов, и дело пойдет.

— У нас не хватает посуды, — пробурчал Руджиеро, становясь на колени и заводя веревку за шкаф.

— Когда получим песок, я выдую все, что нам нужно. — Сен-Жермен потянулся. — Меня больше заботит нехватка белой латуни. Если Шола ее не поставит, придется наладить свое производство. Это добавит хлопот.

Руджиеро поднялся на ноги.

— Два небольших мешка с землей стоят в этом шкафу. — Он говорил на одном из самых вульгарных латинских наречий, порожденных трущобами Остии и вышедших из обихода около восьмисот лет назад. — Что касается остального, то половина земли у вас под матрасом, а вторая — под ложным дном сундука. Еще один мешок я снесу на конюшню, как только мы заведем своих лошадей.

— Превосходно, — откликнулся Сен-Жермен.

Они замолчали, погрузившись в работу, и не произнесли больше ни слова вплоть до тех пор, пока в комнату не вошел главный евнух владелицы дома Бхатин.

Евнух с достоинством поклонился одетому в черное инородцу, полностью игнорируя присутствие Руджиеро.

— Высокочтимый гость моей достойнейшей госпожи, — произнес он высокопарно. — Мне поручено сообщить, что она хочет видеть тебя. Будь же любезен незамедлительно проследовать вместе со мной в покои дочери раджи Дхармасвала и сестры раджи Датинуша, ибо даже малейшее ожидание может ее оскорбить.

Сен-Жермен не очень-то разбирался в тонкостях местного этикета, однако знал, что цветистостью речи можно загладить многие промахи в поведении, и потому, вежливо поклонившись, сказал:

— Достопочтенный домоправитель, не сомневайся, что твое сообщение наполнило неизбывной радостью все мое существо. Позволь мне лишь отдать моему слуге надлежащие приказания, дабы тому не вздумалось посвятить бренной праздности время, которое я проведу у твоей уважаемой госпожи.

Он повернулся к Руджиеро и уже по-гречески произнес:

— Я, как ты понял, иду к Падмири. Вот случай испросить у нее разрешения на покупку лодки и лошадей. Если разрешение будет получено, мы, улучив случай, сможем сами сплавиться вниз по реке, а там уж как-нибудь сыщем идущий в Египет корабль.

Руджиеро отвесил хозяину нарочито глубокий поклон.

— Хорошо бы управиться с этим еще до весенних дождей, — ответил он на латыни.

— Итак, — перейдя на хинди, обратился к Бхатину Сен-Жермен, — мой слуга получил наставления. Теперь я надеюсь получить наставления у тебя. Я хочу знать, как надлежит мне держаться в присутствии высокородной особы.

— Похвальное желание, — довольно кивнул евнух. — Инородцы подчас — разумеется, по незнанию тонкостей обращения — ведут себя просто недопустимо. Возле покоев моей госпожи я наставлю тебя. — Важно раздув толстые щеки, он вышел в дверь и зашагал по коридору, даже не удостоверившись, идут за ним или нет.

* * *

Письмо Судры Гюристара к старейшине одной из сельских общин.

Почтенному Дамильхе, уполномоченному прибыть на всенародный сход княжества Натха Суръяратас, начальник дворцовой стражи Судра Гюристар шлет свои искренние приветствия!

Заверяю тебя, что все приготовления к сходу близятся к завершению. Этому событию, безусловно, надлежит сыграть огромную роль в жизни нашего края. Сход должен продемонстрировать Дели нашу сплоченность и готовность отстаивать собственные права. Ты, Дамильха, простой человек, и тебе подобные представители сельских общин тоже простые люди, однако именно вам дано показать, сколь велика наша мощь, питаемая не упованием на милости султаната, но неотступной преданностью обычаям предков и неизбывной верой в наших богов.

Печально сознавать, сколь многие, высокородные соплеменники наши сочли для себя возможным избрать иной путь. Я имею в виду южан, обитающих за пределами нашего княжества. Они склонили головы перед султаном, забывая о том, чьей была земля, по которой они ходят, и каким богам поклонялись их прадеды и отцы. Несомненно, и ты, Дамильха, презираешь их за трусливость и бесконечные призывы к терпимости в обстоятельствах, когда каждому патриоту надлежит возвысить свой голос против угнетателей некогда благоденствующей и великой страны.

На сходе каждый народный избранник получит возможность взять слово и высказать все, что лежит у него на душе. Наиболее наболевшие вещи будут, конечно же, обсуждаться и в приватных компаниях: селянам, собравшимся со всех концов княжества, безусловно, захочется друг с другом потолковать. Будь осмотрителен, Дамильха, ибо в такие беседы непременно станут встревать и прихлебатели султаната, прикидывающиеся порядочными людьми. Они могут начать подстрекать вас к опрометчивым высказываниям, стремясь поставить тем самым нашего князя в неловкое положение перед наблюдателями из Дели, что принесет нам одни неприятности. Поэтому, друг мой, лучше держи язык за зубами и наблюдай. Выскажешься откровенно, вернувшись домой, и твои речи в родной деревне послужат залогом того, что односельчане твои будут готовы единодушно выступить против засилья иноплеменников, когда придет пора перемен.

Вот радостное известие. На празднестве, которое состоится после окончания схода, всем нам представится восхитительная возможность вознести в едином порыве хвалу нашим богам, уже множество лет утесняемым чуждым вероучением. Раджа наш воистину мудр, ибо это (весьма уместное на таком сходе!) моление всех нас сплотит, не позволив в то же самое время наблюдателям султаната усмотреть в нем какой-либо вызов. Я лишь опасаюсь, как бы кое-кто из охваченных благоговейным трепетом патриотов не удумал накинуться на мусульман, что очень многие из собравшихся, несомненно, одобрили бы, однако надеюсь, что все обойдется, несмотря на горечь, накопившуюся в наших сердцах.

Да будут боги благосклонны к тебе, и да сделают они твое путешествие приятным и легким. Сход принесет нашему княжеству несомненную пользу, и позже каждый из нас заслуженно будет гордиться тем вкладом, который он в него внес.

Судра Гюристар, начальник дворцовой стражи при дворе раджи Датинуша.

Начертано перед окончанием сезона дождей на девятнадцатом году его милостивого правления.

ГЛАВА 2

Абшелам Эйдан приближался к помосту, на котором стоял Датинуш. Достигнув нижней ступени широкой лестницы, ведущей наверх, делийский посол опустился на колени и поклонился. В этой процедуре не было ничего унизительного, ибо так на его месте поступил бы и каждый равный радже по рождению князь.

— Через меня, недостойного, о великий владыка, передает тебе самые искренние приветствия мой повелитель, султан Шамсуддин Илетмиш, да продлит его дни всемогущий Аллах!

В глаза радже било солнце, ибо громадный полосатый навес, под которым он находился, установили с наклоном к западу, опасаясь дождей.

— Встань-встань, Абшелам Эйдан, и подойди ближе, чтобы мы могли друг друга обнять. — Он сдвинулся с места только тогда, когда посол поднялся на помост. Высокие персоны расцеловались и сплюнули в тень, дабы защититься от сглаза.

— Празднество обещает быть просто великолепным, — заверил раджу мусульманин. — Я сожалею, что мой повелитель лишен возможности видеть его.

— Вся эта пышность ничто в сравнении со славой султана, ибо его владения, о чем было хорошо ведомо моим предкам, велики и богаты, их красота не сравнима с суровым однообразием горных лощин. Однако и эти скромные торжества сулят развлечения, способные доставить собравшимся удовольствие и привлечь к себе благосклонные взоры богов. Они призваны ознаменовать окончание всенародного схода, результаты которого вскоре должны проявиться в деяниях, направленных на процветание нашей страны.

Посол смекнул, что ему позволяют спуститься с помоста, и, пятясь, двинулся к лестнице, где чуть замешкался, нашаривая ступени ногой. Взмокнув от напряжения и проклиная правила, запрещавшие поворачиваться к князю спиной, он в конце концов благополучно ступил на ровную землю и смешался с собственной свитой, встретившей его поклонами и одобрительным бормотанием.

Селяне, пристально наблюдавшие, не грохнется ли старик, удрученно вздохнули и тут же вздрогнули, ибо на их головы обрушился оглушающий гром барабанов и звон доброй сотни цимбал.

Раджа подошел к трону, взял лежащий на нем скипетр и резким движением взметнул его вверх. Барабаны мгновенно смолкли, и над забитой людьми площадью воцарилась мертвая тишина. Серебряный, украшенный драгоценными каменьями жезл являлся непреложным символом власти и вызывал почтение у каждого обитателя княжества Натха Сурьяратас. Раджа сделал знак, и к нему подошел глашатай, рослый румяный красавец, немало гордившийся своим исключительным положением. Датинуш, не поворачиваясь к любимцу, еле слышно сказал:

— Что ж, Райялкот, воздай-ка хвалу этим людям.

Райялкот приложил руку к сердцу, его хорошо поставленный голос раскатисто прогремел:

— Каждый находящийся здесь человек да возрадуется, ибо он отмечен благоволением раджи Датинуша и взыскан любовью богов!

Подчеркивая значительность сказанного, барабаны и гонги с цимбалами подняли ужасающий шум.

— Скажи, что сейчас им откроется, кому после моей кончины будет передан трон.

— Раджа Датинуш, — загрохотал глашатай, — к сорока четырем годам своей жизни, хвала небесам, находится в самом расцвете своих сил. Однако из уважения к столь представительному собранию он принял решение объявить, кому в урочное время достанется княжеский скипетр, во избежание кривотолков и дабы привести к смирению перед своим будущим повелителем подвластный ему народ!

Люди нестройно загомонили, обсуждая нежданную новость. Некоторые с неприкрытой враждебностью стали поглядывать на мусульман.

— Напомни, что у меня нет сыновей, — пробормотал озадаченно Датинуш.

— Боги не даровали сынам князя долгую жизнь. Они забирали их одного за одним, очевидно в уплату за помощь, оказанную ими во времена смуты. Воистину славен правитель, способный пожертвовать ради счастья отечества даже своими детьми.

Рев, выкрики, аплодисменты и свист не заглушались даже рокотом барабанов.

— Подчеркни, что у меня имеется взрослая дочь. — Датинуш раздраженно подергал губу, весьма озабоченный происходящим. Исход затеянного казался теперь ему очень сомнительным. Если народные представители не сочтут нужным одобрить его выбор, это впоследствии станет предлогом для выгодной султанату войны.

— Раджа всецело покорен воле богов и втройне дорожит тем, что они оставили ему в утешение дочь, чья ослепительная красота является лишь самым малым из дарованных ей небесами достоинств. — Глашатаю пришлось повысить голос, чтобы перекрыть глухой гул, пронесшийся по толпе.

— Скажи, что она не замужем, — прошептал, заливаясь краской, раджа. Нет, совсем не такого отклика ожидал он от своих подданных и с большим удовольствием заткнул бы им глотки, передав самых горластых буянов в руки Сибу, чтобы тот, не мешкая, разрубил крикунов на куски.

— Раджа верит, что дочь его избрана небом для претворения в жизнь всех им начатых дел, и потому, не желая противиться высшему предначертанию, предпочитает держать ее подле себя, ибо замужество переведет ее в ранг зависящей от супруга жены, что несравненно ниже того положения, которое она сейчас занимает.

Райялкот помассировал уставшее горло и, откашлявшись, посмотрел на раджу.

— Скажи также, что, согласно моей воле, она и будет законной правительницей нашего княжества. До тех самых пор, пока не произведет на свет сына, который станет раджой. — Датинуш встал в горделивую позу, чувствуя себя совершенно разбитым. Голова его просто раскалывалась — возможно, из-за яркого солнца, бившего прямо в глаза.

— Полностью сознавая свои обязательства перед предками и отечеством, раджа выражает желание сделать княжну Тамазрайши полноправной наследницей всех своих полномочий и привилегий, с тем чтобы она, воссев на княжеский трон, управляла нашим княжеством до той благословенной поры, когда боги даруют ей сына, нового властелина княжества Натха Сурьяратас. — Выжидая, когда стихнет людской рев, глашатай осторожно спросил: — Что мне еще сказать, великий владыка?

Датинуш пожал плечами.

— Не знаю. Скажи, что вскоре она выйдет к ним.

— Им это может не понравиться, — предупредил Райялкот.

— Да неужели? — ехидно передернул плечами раджа. — Лучше сделать это сейчас, — пояснил он устало. — Новый сход состоится лишь через три года. Кто знает, что может выкинуть за это время султан?

Райялкот кашлянул. Ситуация начинала нервировать и его. Собравшись с духом, он вновь возвысил свой голос:

— Благословенна участь собравшихся здесь! Перед вами еще до заката появится несравненная Тамазрайши. Те, кто увидит ее, смогут разнести по всему княжеству весть о великих достоинствах и талантах наследницы трона!

На этот раз к барабанам, гонгам и цимбалам добавился колокольный набат. Толпа бушевала.

Раджа Датинуш отвернулся от своих бесноватых подданных и побрел к задней лесенке, чтобы сойти по ней в благодатную тень, укрытую от посторонних взглядов.

Там одиноко прохаживалась его дочь, всем своим видом напоминая тигрицу в неволе. Этого впечатления не рассеивало даже златотканое одеяние Тамазрайши, щедро усыпанное самоцветами и жемчугами.

— Ну? — встрепенулась она, завидев отца.

— Ты ведь сама все слышишь, — ответил раджа, усмехаясь.

— Слышу, но разобрать ничего не могу! — вспыхнула Тамазрайши и тут же потупилась. — Я немного волнуюсь. Прости, отец, я рада видеть тебя.

— Я знаю. — Датинуш с гордостью улыбнулся.

Много ли есть на свете отцов, взрастивших таких дочерей? Да, сыновьям его не была дарована долгая жизнь, но все, что с ними ушло, взлелеяно в Тамазрайши.

Через мгновение к ним скорым шагом подошел Судра Гюристар. Его расшитый золотом парадный мундир затмевал даже княжеские одежды, нежно-кремовые и отороченные тщательно пригнанными друг к другу алмазами.

— Великий владыка, — громыхнул Гюристар и покосился на Тамазрайши.

— Что-то случилось? — спросил Датинуш, вдруг ощутив укол страха. Здесь, под гигантским полем навеса, они были так беззащитны — и он, и его дочь.

— Нет, ничего. Твои подданные ликуют. — Бравый усач кивнул на стражников, охранявших помост. — Надо бы сменить этих парней. Они торчат тут с восхода.

— Что? — Раджа вскинул холеную бровь. — Ах, Гюристар, как ты относишься к своим подчиненным! Долгие караулы — на солнце или в дожди — невыносимая пытка. Тебя невзлюбят и в трудный момент предадут — это единственное, чего ты добьешься. Учись быть мягким и… немедленно замени их. — Он дернул плечом и приказал себе успокоиться. Раздражение ничего не дает.

Взгляд Тамазрайши сделался жестким.

— Это неверно, отец. Дай этим людям поблажку, и они станут тебя презирать. Лучше привяжи одного к слоновьей ступне, а остальных заставь на это полюбоваться. Вот тогда-то никому и в голову не придет выражать недовольство. Все будут ревностно тебя охранять, зная, что ждет нерадивых. — Она повернулась к Гюристару: — Ты согласен со мной?

— Благоразумие в осторожности, — уклончиво отозвался он, мысленно проклиная дрянную девчонку. Еще не время показывать коготки. Раджа, чего доброго, велит ее высечь, а то и вовсе отдаст за первого встречного. У него есть способы окоротить ее нрав. — По нынешним временам лучше вести себя осмотрительно. Нас окружают враги.

— О! — Глаза Тамазрайши растерянно дрогнули. — Враги! О них я и не подумала. Ты прав, командир.

Гюристар снисходительно улыбнулся.

— Твоя горячность простительна, ведь ты еще молода. — Но не для ночи, добавил он мысленно и поклонился радже. — Из Путры прибыли танцовщики с танцовщицами. Они готовы начать, как только расчистят место.

— Прекрасно, прекрасно… Сколько их там? — спросил Датинуш, довольный возможностью перевести разговор в новое русло.

— Около двадцати человек. Они ожидают в малом шатре, а их музыканты уже знакомятся с нашими. Лишь соизволь дать сигнал, и действие развернется.

Гюристар вновь покосился на Тамазрайши. Это огромное удовольствие — разговаривая с отцом, ласкать взглядом дочь. Выступление храмовых танцовщиков, несомненно, затянется. Хорошо бы, пока оно длится, прижать где-нибудь эту красотку. Если вдуматься, это не так уж и нереально. Все будут поглощены зрелищем, включая раджу. Он не мог бы сказать, что больше влечет его к ней — желание погрузится в ее горячую плоть или возможность накинуть еще один крепкий аркан на кобылку, которой чуть позже дано принести своего повелителя к власти.

— Тогда сейчас и начнем, — сказал Датинуш. — В конце выступления выпустим Тамазрайши. — Он подергал губу. — Посмотри, не ушел ли Эйдан. Если ушел, найди его и пригласи вернуться. Присутствие мусульман на церемонии представления наследницы трона народу будет расценено как одобрение этого акта со стороны султаната.

Шум за помостом несколько стих, он перешел в гомон, перебиваемый громкими рукоплесканиями и заливистым свистом.

— Эйдан, похоже, на месте, — сказал Гюристар. — Я прикажу танцовщикам начинать. — Дождавшись княжеского кивка, он с поклоном удалился.

— Отец, почему ты так носишься с этим Эйданом? — вскинулась Тамазрайши, даже не потрудившись удостовериться, ушел усач или нет. — Ты ведь не щенок, чтобы вилять хвостиком, ластясь к хозяйской руке.

Датинуш помрачнел.

— У моего деда, — сказал он устало, — было заведено правило: отвечать на вопрос лишь по прошествии десяти дней с того момента, как он был задан. Если потом в ответе еще нуждались, старик давал его, если же нет, оставлял все как есть. Он даже велел казнить одного офицера, осмелившегося обеспокоить его через четыре дня. Я не таков, как дед, и все же не очень люблю, когда мне докучают расспросами. Однако отвечу, смысл всех моих действий заключается в том, чтобы не дать султану опустошить подвластный мне край.

Раджа покачал головой и двинулся к лесенке, взбегающей на помост. Взявшись за поручень, он обернулся:

— Дитя мое, ты считаешь, что я чересчур осторожничаю, однако скажи: где тысячи боевых слонов и миллионы не знающих устали скакунов, с какими мой прадед обрушивался на врага? Где сияющие на солнце доспехи? Где горы оружия? Где подносящие копья и стрелы рабы?

— Если бы что-то подобное воистину понадобилось тебе, боги одарили бы тебя всем этим, — возразила княжна, гордо вскидывая головку.

— В дни мятежа от тебя скрывали, что происходит. Кровь, пытки, казни — ты не видела их. Возможно, мне и не стоило тебя так щадить, но сделанного не воротишь. Дитя мое, я потерял вкус к убийствам. Битва — простое решение, мир обрести сложней.

Ей захотелось ударить его хлыстом, как раба. Упрямого, глупого и уже ни к чему не пригодного.

— Ты ведь раджа. Ты волен в жизни и смерти тех, кем ты правишь. Думать иначе — значит наносить оскорбление нашим богам, сделаться полным ничтожеством, ничтожнее муравья на дороге. Да! — Ее глаза засверкали. — Раз твои люди не способны отдать за тебя жизнь, значит, именно ты и растлил их. Именно ты приговорил их к постыдной судьбе, к утрате родины и богов, а теперь заставляешь ждать, когда меч ислама отсечет у них то, что уже не может считаться достоинством.

— Скажешь мне это, когда воочию увидишь резню, — бросил презрительно Датинуш, — и я отнесусь к твоим словам с уважением. А пока прекратим этот спор. Я более не хочу ничего слышать. Подобная болтовня будит необоснованные надежды в одних и вселяет недовольство в других. — Он взглянул вверх, на спинку трона, и помотал головой: в глаза ему прыгнул солнечный зайчик, отразившийся от золотой завитушки. — Кое-кто из тех, что шумят на той стороне, тоже жаждет войны. Но я их разочарую.

— Вот именно, разочаруешь, — кивнула горестно Тамазрайши, отворачиваясь от отца. — Ты всем талдычишь одно и то же. Что надо вести себя осмотрительно и что это поможет сохранить хотя бы ту малость, какую оставил нам от былого величия султанат. Люди, в которых еще жива вера в отечество, устали от этих речей, они их унижают.

— Война заставит их всех познать еще большие унижения, — печально отозвался раджа. Лицо его вдруг осунулось и на глазах постарело. — Я всегда удивлялся: что хорошего находит моя сестра в уединенной жизни? Но теперь, кажется, начинаю ее понимать.

— Вот видишь, ты устал сам от себя. — Тамазрайши метнулась к отцу. — Позволь мне поговорить с народом. Уверена, все поддержат меня и воздадут мне хвалу, ощутив мою непреклонность. — Раджа медленно выпрямился, и княжна отпрыгнула в сторону, как молодая тигрица, неосторожно приблизившаяся к огню.

— Ты будешь вести себя подобающе своему званию, полу и положению, — объявил, не глядя на дочь, Датинуш. — Сболтнешь что-то лишнее, и тебя отведут во дворец в сопровождении караульных.

Чаша его терпения переполнилась. Поднимаясь по лесенке, он свирепо покусывал ус, ощущая в ногах непривычную тяжесть. Путь к трону казался неимоверно долгим, яркое солнце слепило глаза, — видно, оно-то и выжимало из них слезы. Раджа сморгнул несколько раз, чтобы их скрыть, и опустился на трон. Толпа приветственно зашумела. Как же заставить Тамазрайши понять, что даже то, чем они владеют, в их положении непомерная роскошь?

Танцовщики в традиционных цветистых нарядах ожидали сигнала, и раджа махнул им рукой. Голоса в толпе разом смолкли, но наступившая тишина тут же была нарушена заунывной мелодией, в которую постепенно вплетались более оживленные ноты.

Цветные фигурки внизу зашевелились, действие началось. Раджа видел его дюжину раз и неизменно пленялся прелестью древней легенды, повествовавшей, как Рама пришел к Шиве и поселил в его сердце такую любовь к Парвати, что тот отказался от жизни аскета и женился на ней. Союз Парвати и Шивы напоил мир несказанным счастьем, но через какое-то время герой и героиня легенды превратились во враждебные всеобщему благодушию ипостаси, и миру явились Шива Испепеляющий и богиня Разрушения — Кали. Однако катастрофические деяния их привели к обновлению, и в конце танца Шива с Парвати сливались в объятиях, дабы возродить мир.

Но сейчас Датинуш почему-то не мог сосредоточиться на чарующем зрелище. Четкий ритм барабанов, сопровождавших скитания Шивы в пустыне, только усилил боль, от которой у него темнело в глазах. Танцовщики двигались, принимали различные позы, а ему хотелось встать с трона и уйти во дворец. Разумеется, он понимал, что это никак не возможно. Стоит выказать свою слабость, и извечное недовольство селян, исподволь проявлявшееся на сходе, перерастет в открытую смуту.

Раджа невольно поморщился и глянул на мусульман, отметив, что Абшелам Эйдан увлеченно о чем-то беседует со своим молодым помощником, только недавно прибывшим в княжество Натха Сурьяратас. Как же его зовут? Джелаль-им-аль Закатим? Длинное и неудобное в обращении имя. Радже докладывали, что этот юноша много читает и переписывается с именитыми мусульманскими мудрецами. Надо бы подослать к нему Джаминуйю. Пусть проверит, насколько мальчишка учен.

За спиной его возникло движение. Датинуш, обернувшись, увидел, что к нему приближается дочь. Глаза ее были опущены, но маленькая корона на голове посверкивала вызывающе ярко.

— Отец мой, — сказала она полушепотом, — я очень огорчена тем, что оскорбила тебя. Только любовь к нашему княжеству вынудила меня так забыться. Я, видимо, слишком еще молода, чтобы постичь всю глубину твоей мудрости, и собираюсь в ночных бдениях умолять богов вразумить меня, удерживая от недостойных порывов.

Прекрасная речь, подумал раджа. И хорошо составленная. Сколько же времени она над ней прокорпела? Он улыбнулся в ответ.

— Дитя мое, я вижу в тебе не только дочь, но и сына. Бремя власти, когда я уйду в другой мир, опустится на твои хрупкие плечи. Отдаю должное твоему стремлению себя обуздать и не сомневаюсь, что оно в скором времени приведет тебя к душевному равновесию… А бдения его закрепят, — добавил он после взвешенной паузы, словно бы понадобившейся ему для раздумья. — Возьми подушку и сядь рядом со мной, дабы полюбоваться на танец и поразмыслить об откровениях, в нем заключенных.

Освобождая место для Тамазрайши, раджа сдвинулся в сторону и откинулся на подушки, показывая тем самым, что все сомнения в отношении дочери в нем улеглись, хотя это было не так.

Абшелам, указав на тоненькую фигурку, появившуюся на помосте, мечтательно улыбнулся:

— Вот та особа, с которой тебе придется иметь дело, Джелаль-им-аль, но, к моей радости, без меня, если на то будет воля Аллаха.

Джелаль-им-аль Закатим внимательно посмотрел на княжну.

— Прекрасное создание, — спокойно откликнулся он.

— Прекрасное, но, если верить слухам, коварнее кобры. Говорят, эта девушка поклоняется Кали, причем самой темной из ее ипостасей, а еще слышно, что она подстрекает горячие головы к открытому выступлению против султана. — Посол отвернулся от возвышения и перешел на шепот: — Рабов, ее окружающих, подкупить невозможно, настолько страшит их гнев госпожи.

— Вправду страшит или они просто преданы ей? Ведь княжна так прелестна.

— Рабы втихомолку судачат о молодых невольниках, до смерти ею запоротых в ходе ночных ритуалов. — Абшелам скептически склонил голову набок. — Правда, в это не очень-то верится. Придворной челяди свойственно распускать о своих господах самые невероятные слухи, да и ее отец не допустил бы такого. Он человек благодушный и склонный к созерцательной к жизни. Нам следует лишь приветствовать в нем подобную склонность и делать все возможное, чтобы он ее не утратил.

Джелаль-им-аль чуть было не хохотнул, но вовремя одернул себя. Верх неприличия — хихикать в присутствии старших. Фруктовый сок на меду, который он беспрестанно потягивал из тыквенной, оплетенной кожей бутылки, слегка забродил и ударял в голову. Юноша, сам не подозревая о том, был немного навеселе, а потому не удержался от шутки.

— Хорошо бы наставить его на путь, ведущий к отказу от плотских услад, а затем и от всего земного. Разумеется, в пользу султана, — беспечным тоном добавил он.

Абшелам нахмурился.

— Такими вещами не шутят. Ведь мы с тобой и находимся здесь именно для того, чтобы княжество перешло в полное подчинение Дели еще до рождения первенца Тамазрайши.

— Почему бы в таком случае не предложить ей в мужья одного из сыновей нашего повелителя, да хранит его милостивый Аллах?

Джелаль-им-аль снова взглянул на девушку, сидящую рядом с раджой, и по спине его пробежали мурашки. Что за чушь, сказал он себе, мусульманам несвойственно испытывать страх перед неверными, поклоняющимися ложным кумирам. Но факт оставался фактом. В безветренный, жаркий, клонившийся к душному вечеру день его вдруг охватила холодная дрожь.

— Слишком прямолинейное решение, юноша, — покачал головой Абшелам. — И далеко не самое мудрое. Любому слабоумному стало бы ясно, к чьей выгоде это ведет. Да и наш благодушный раджа тут же бы показал свой норов. Действовать надо гораздо тоньше. Существуют еще ведь и княжичи местных племен, чьи отцы тайно преданы Дели. Попробуем-ка женить одного из них на сиятельной Тамазрайши и посмотрим, что из этого выйдет. — Посол перевел взор на танцовщиков. Те, разбившись на пары, рьяно изображали совокупление Шивы с Парвати, от которого двигались горы и сотрясалась земля. — Похотливый народец, — пробормотал он себе под нос.

— Они ведь с востока, а там весьма свободные нравы, — поспешил блеснуть своими познаниями Джелаль-им-аль. — Девочки там растут вместе с мальчиками, что поощряет распутство.

— Распутниц не обязательно искать на востоке, — пробормотал Абшелам, кивая в сторону возвышения. — Одна из них сидит перед нами, или я полный глупец. — Он повернулся, чтобы уйти, но приостановился и очень медленно, взвешивая каждое слово, сказал: — Приславшие тебя рассчитывают, что твоя образованность поможет тебе войти в доверие к старшей сестре раджи. В Дели известно, что к людям ученым она относится благосклонно.

— Войти в доверие? Но, собственно, как? При дворе она не бывает, а до ее дома не доскакать и в полдня, — возразил растерянно Джелаль-им-аль, огорошенный неожиданным поручением.

— Это твоя забота, — усмехнулся посол. — Поломай голову, прикинь, что к чему. Жизнь дипломата не состоит из одних развлечений. — Он посмотрел на понурившегося помощника. — Ну-ну, не расстраивайся. Я, так и быть, подскажу тебе один путь. В доме Падмири в силу не вполне нами выясненных обстоятельств проживает некий чужеземный ученый. Попытайся действовать через него. И учти, ты должен вызвать в сердце этой особы более чем дружескую приязнь, с тем чтобы после кончины правящего ныне раджи она самым недвусмысленным образом выступила в защиту политики султаната.

Голова юноши пошла кругом, его вновь сотрясла дрожь.

— Приязнь? Ей пятьдесят два. Что я могу тут поделать?

Вопрос повис в воздухе, ибо Абшелам Эйдан смешался с толпой, оставив своего порученца досматривать действо, которое к этому времени уже подошло к драматической фазе: охваченный жаждой разрушения Шива плясал на плавящейся от страшного жара земле.

* * *

Тайное послание из дома сестры раджи Датинуша Падмири к княжне Тамазрайши.

Высокочтимая госпожа, смею заверить, что твое поручение я ставлю превыше всех прочих возложенных на меня в этом доме обязанностей, приближая тем самым час праведной битвы за попранное величие нашей страны!

Сестра твоего отца живет той же жизнью, что и три года назад. По окончании сезона дождей у нее побывали трое ученых и двое странствующих музыкантов. Спешу отметить, что эти гости не отличались чем-либо от ее прежних гостей. Интерес хозяйки к исламу также не поднимается выше уровня отвлеченных на эту тему бесед. И военных тут совсем не бывает, порой, правда, наезжает начальник дворцовой стражи Судра Гюристар, но лишь затем, чтобы проверить вооружение караульных и лишний раз проинструктировать их, с какой степенью бдительности надлежит охранять дом столь высокородной особы.

Инородец, которого твой отец здесь поселил, тоже не вызывает никаких подозрений. Большую часть дня он проводит в отведенных ему покоях, посвящая все это время вполне безобидной возне с какими-то веществами. В чем смысл этой возни, сказать не может никто, включая его слугу, который столь плохо усваивает нашу речь, что ему с трудом удается что-либо втолковать, а уж выудить у него практически ничего невозможно. Алхимик же хорошо владеет как нашим наречием, так и говорами других стран, что весьма притягательно для нашей хозяйки. Она даже сказала, что не прочь изучить какой-нибудь из западных языков; впрочем, дело после этого заявления так никуда и не двинулось. Не двигаются между ними дела и в другом отношении, да и женщине в возрасте досточтимой Падмири обольстители уже не страшны, так что тебе, госпожа, совершенно нечего опасаться.

Что касается караульных, то они зарекомендовали себя как люди солидные, опытные, заботящиеся о своем добром имени и преданно несущие службу. Ни у меня, ни у кого-то еще не появлялось повода в том усомниться.

Что же до преданности почтенной Падмири богам, то и тут все идет заведенным порядком. Во время различных празднеств она совершает надлежащие жертвоприношения и требует того же самого от прислуги, исключая, конечно, рабов. Ее излюбленное святилище — храм Ганеши, что вполне ей подобает как женщине образованной и просвещенной. Однако какого-то фанатизма в хозяйке не наблюдается. Не сказал бы я также, что она поклоняется каким-либо связанным с темными силами божествам.

Книги, какие она читает, не ограничены рамками какого-то исторического периода или философского направления, но полного перечня их я представить, увы, не могу, ибо боюсь вызвать такими расспросами ненужные подозрения у приближенных к ней слуг. Не сомневайся, моя госпожа: узнав что-нибудь интересное, я незамедлительно пошлю тебе сообщение все с тем же добрым зерноторговцем, который взялся доставить по адресу это письмо.

Вот мое заключение: уважаемая Падмири всем своим поведением никак не выказывает стремления причинить вред кому-либо из своей родни. Не сулит неприятностей и ее чрево, ибо прошло то время, когда она могла понести и народить детей, могущих претендовать на княжеский трон, который по праву принадлежит лишь тебе и твоему будущему ребенку.

Оставаясь вечно к твоим услугам и с упованием на богов, которые положат конец всем нашим унижениям, я завершаю этот отчет.

Тот, на кого ты можешь всецело положиться.

ГЛАВА 3

После захода солнца в воздухе стала ощущаться прохлада, а ветерок с полей навевал приятное настроение. Падмири стояла на террасе, тянувшейся вдоль гостиной и погруженной во мрак. Ей было видно, как рабы прибираются в комнате, зажигают масляные светильники, переставляют столики и взбивают подушки. Отвернувшись от них, женщина зябко поежилась, но причиной тому был вовсе не проскользнувший под шелк ее одеяния холодок.

«Где твое благоразумие? — твердила она себе раз, наверно, в десятый. — Ты слишком стара даже для мало-мальски продолжительной связи, а потом еще неизвестно, интересуются ли тобой вообще». И все же он был притягателен — главный из обступавших ее вопросов: что будет, если ему вдруг вздумается зайти за черту, пролегающую между двумя немного симпатизирующими друг другу людьми? Это было так странно: после долгих лет размеренной жизни вновь терзаться сомнениями, свойственными лишь юности, и добиваться внимания человека, представляющего собой сплошную загадку. Падмири вздохнула и стянула потуже шаль. «Все, хватит об этом. В гостиной, среди подушек, ты еще раз обдумаешь линию своего поведения, а пока отдохни. — Она поднесла руку к лицу и провела пальцами по мелким морщинкам, скопившимся в уголках глаз. — Да, моя милая, тебе уж за пятьдесят. Это, конечно, немало, и все же сейчас ты выглядишь куда привлекательнее, чем в свои двадцать. В те годы черты твои для угловатой и долговязой девчонки были слишком крупны. С возрастом несоответствие сгладилось, ты резко похорошела, в тебе стали угадываться порода и стать. Потом появилась и некая величавость, та, какой не дают ни каста, ни ранг. А седина… Подумаешь, седина! Легкий налет серебра женщину только красит… И все-таки надо было надеть драгоценности», — подумала вдруг она.

— Падмири? — Голос шел из гостиной. Он стоял в дверях, выходящих во внутренний дворик, — этот сильный, загадочный, одетый в черное человек.

— Сен-Жермен? — Она вдруг занервничала и выбранила себя за глупый вопрос. — Я вышла сюда, чтобы не мешать рабам прибираться.

— Они уже справились, — сказал он, по-прежнему стоя в дверях, — и ушли. Вы хотите еще какое-то время побыть здесь?

— Нет, — поспешно сказала она, стараясь скрыть замешательство, — это… неподобающе.

Он смотрел, как она идет к нему, очень медленно, словно проталкиваясь сквозь воду и потупив глаза. Ее смятение было ему внятно. Гостя по местным обычаям принимают в гостиной, но ход вещей внезапно нарушился, и немудрено, что эта гордая женщина растерялась: ведь безыскусная и в то же время изысканная простота римского обращения ей неведома.

— Пожалуйста, — сказал он, отступив в сторону, чтобы дать хозяйке первой пройти в дом. Интересно, какой ногой она переступит порог? Правой, как это было принято в Риме, или все-таки левой. Не опуская глаз, Сен-Жермен улыбнулся. Правой, левой — не все ли равно?

Падмири нерешительно улыбнулась в ответ, испытывая странные ощущения. В гостиной, где она бегала еще девочкой, все вдруг ей показалось чужим — светильники, стены, обитые розовым деревом, пышный цветастый ковер.

— Это место назначено вам, — указала она на меньшую из двух стопок подушек, залитых желтоватым светом ламп, свисающих с потолка. Ей неожиданно захотелось, чтобы светильников было больше, хотя рабы по ее приказу и так удвоили их число.

Сен-Жермен с непринужденной легкостью соорудил из подушек нечто вроде диванчика и, поджав ноги, сел, хотя внешнее благодушие давалось ему нелегко. Он еще ранее, входя в эту комнату с другого конца, успел обратить внимание и на лампы, считающиеся здесь роскошью, и на витающий в воздухе аромат благовоний, располагавший скорее к отдохновению, чем к нескончаемым разговорам. Если тут к чему и готовились, то явно не к приему каких-либо мало знакомых друг с другом людей. «И почему тебе вздумалось, что Падмири устраивает светский раут? — сердито спросил он себя. — Стоило ли для приватной домашней беседы перетряхивать всю одежду, облачаться в превосходный с красною окантовкой камзол, не покидавший римской укладки чуть ли не со времен Ло-Янга и своим элегантным покроем вызывавший зависть у щеголей всего света? От Нормандии до Пекина, — уточнил мысленно он и вдруг непоследовательно подумал: — Стоило, да!»

— Вы отказались от приглашения отужинать вместе со мной, — сказала Падмири, с большим достоинством обустраиваясь среди подушек. — Воля, конечно, ваша, но… почему?

— Я сделал это отнюдь не из пренебрежения к вам, Падмири, — спокойно сказал Сен-Жермен. Он восхищался прямотой этой высокородной красавицы, наверняка усложнявшей ей жизнь.

— Возможно, обычаи, каких вы придерживаетесь, запрещают мужчине делить с женщиной стол, — предположила она. — Я слышала, что такое свойственно мусульманам.

— Ислам я не исповедую, — слегка иронически, но беззлобно напомнил он.

— Но соблюдать традиции это ведь не мешает? — Ей не хотелось казаться навязчивой, однако желание выяснить, в чем же загвоздка, было сильней.

Он пристально посмотрел на нее.

— Все не совсем так.

Падмири смирилась с уклончивостью ответа. В конце концов, он ведь пришел. А для того чтобы отказаться от ужина, у человека может быть масса причин. Например… расстройство желудка. От грубости пришедшей ей в голову мысли она слегка покраснела и поспешно сказала:

— Наши обычаи тоже содержат множество ограничений, но вы, как я заметила, прекрасно свыкаетесь с ними.

— Откуда вам знать, что они не сходны с обычаями моей родины? — спросил он, любуясь носками своих китайских сапог.

— Уклад нашей жизни очень интересует вашего Руджиеро, а значит, и вас. Кстати, мне кажется, он владеет нашей речью куда свободнее, чем это себе представляют слуги в людской. — Она внимательно осмотрела сласти, лежащие на подносе, но не решилась притронуться к ним.

— Вы весьма проницательны, — сухо сказал Сен-Жермен. — Надеюсь, вам не захочется разоблачить этот пустячный обман. Для остальных он безобиден, а нам в какой-то мере полезен.

Падмири гордо вздернула подбородок.

— Вы полагаете, мне есть дело до слуг?

К ее удивлению, Сен-Жермен рассмеялся.

— Разумеется, есть. Вы ведь слишком умны, чтобы не понимать, что наши слуги в иных вопросах мудрее всех философов мира.

Лицо индианки смягчилось. Как все же приятно вести беседу без оглядки на сонм условностей, диктуемых половыми и кастовыми различиями. Этот человек, хотя он и инородец, гораздо лучше ее понимает, чем большинство встречавшихся ей мужчин.

— Вы правы, — улыбнулась она. — Я и впрямь очень во многом завишу от собственных слуг. — Высказавшись таким образом, Падмири вдруг испугалась, что гость неправильно истолкует ее слова. Сочтет, например, ее слишком немощной или вообразит что-то еще.

Он молчал. В разговоре возникла неловкая пауза. Внезапно до Падмири дошло, что ее просто-напросто изучают. Как букашку или иное занятное существо. Внутренне содрогнувшись, она решилась идти напролом и сказала:

— У нас тут, как правило, мужчины к женщинам в гости не ходят, да и женщинам не очень уместно принимать их в подобном качестве у себя. — Небо, как трудно с ним объясняться, подумалось ей. — Но это все-таки не считается чем-то недопустимым. Проживая довольно уединенно, я иногда позволяю себе видеться с теми, кто мне интересен. — Но не с глазу на глаз, не поздней порой и не в комнате, напоенной ароматом сандала, прибавила она мысленно для себя. — Так что тот, кто нас с вами сейчас бы увидел, ничуть бы не был смущен.

— Вот как? — поднял бровь Сен-Жермен, отнюдь не уверенный, что так все бы и вышло.

— Разумеется, — кивнула она, отводя в сторону взгляд. — Конечно, если бы мы с вами не пребывали в зрелых летах, кто-нибудь мог бы и осудить нас, но в данном случае наша встреча не дает никакого повода для нареканий.

Чужеземец опять смолчал. Он что, смеется над ней или же, наоборот, совершенно не понимает, как ей сейчас неуютно и тяжело? Надо разговорить его, решила Падмири и попыталась зайти с другого конца:

— Вы провели в моем доме уже более месяца, и, возможно, условия, в каких вам приходится жить, не очень-то хороши. Мы могли бы это сейчас обсудить. Хозяйка я нерадивая, но готова как-то поправить то, что вызывает в вас недовольство.

Он молчал. У нее вдруг возникло огромнейшее желание отослать его прочь, чтобы разом и навсегда покончить со всем этим мучением.

— Этот дом не дворец, — раздраженно произнесла она. — Бывает, не все в нем идет гладко. Но я не хочу, да и не обязана тут что-то менять.

— Менять ничего и не надо. Я всем доволен, Падмири. — Теплота, с какой это было сказано, поразила ее. — Я обрел тут не только надежный приют, но и нечто неизмеримо большее. Благодарю.

Вконец растерявшись, Падмири не могла придумать, что на это сказать. Ее тонкие пальцы непроизвольно комкали шелк одеяния.

— Я весьма этому рада, — выдавила наконец она из себя, вовсе не ощущая в душе никакого подъема.

— А я рад тому, что вы это сказали. Иначе мне бы пришлось покинуть ваш дом, — сказал чужеземец, и в его голосе прозвучала такая печаль, что у нее перехватило дыхание.

— О чем вы?

Желание прогнать его от себя улетучилось, но неловкость не проходила. Может быть, ее порождало странное поведение чужака. Он держался с ней просто, как с давней знакомой, без искательности и фатовства. И все же во всем его облике таилась загадка.

— Я и сам не пойму, — усмехнувшись, сказал Сен-Жермен, хотя ответ был пугающе прост: его тянуло к Падмири. Тянуло с момента их первой встречи, но он хитрил сам с собой и, признаться, довольно успешно. Помогали работа и неизбывная боль, ибо чувство к Чи-Ю в нем еще не остыло.

— Что ж, подождем, когда вам все станет ясно, — подстраиваясь под его тон, ответила индианка, разглаживая морщинки на юбке. — А пока ответьте мне: кто вы?

— Что вы имеете в виду? — осторожно спросил Сен-Жермен.

— Именно то, о чем спрашиваю, — сказала Падмири. — Вы родом с Запада, вы алхимик — видимо, очень искусный, — вы широко и разносторонне образованный человек, но почему-то находитесь не на родине, а у нас. Беды пока что минуют Натха Сурьяратас, однако в мире сейчас очень тревожно. Империи рушатся, властителей убивают, государства непрочны, границы подвижны. Это творится всюду. Вашу страну что же — наводнили враги? Или, быть может, друзья, сделавшиеся врагами? — Она припомнила бунт, уничтоживший все их семейство.

— Моей страны больше нет, — подтвердил вполне искренне он. — Но странствую я не по этой причине. — Можно было бы сочинить ей в утеху что-либо мало-мальски правдоподобное, но ему не хотелось лгать.

— Ладно, Сен-Жермен, я сдаюсь, — сказала Падмири, — и не стану более вам докучать. — Беспокойство, ее угнетавшее, стихло, но вместе с ним пропало и всяческое желание доводить эту беседу до какого-либо конца.

— Знаете ли, Падмири, — произнес он, улыбнувшись, — боюсь, что в сложившейся ситуации докучливым выгляжу я. Говоря по правде, когда ваш брат предложил мне здесь поселиться, я был не очень доволен, но подчинился приказу. Однако то, что я здесь нашел, наполнило мое сердце чувством самой искренней благодарности. И все-таки привело меня к вам совсем не оно.

Падмири давно уже выучилась не слишком-то доверять вежливым словесам, а потому, усмехнувшись, спросила:

— Что же тогда? Любопытство? Желание поразвлечься?

— Последнее ближе к истине, но не вполне отражает ее.

Смуглое лицо индианки порозовело от удовольствия. Не все, нет, не все потеряно в жизни женщины, если даже намек на некоторую фривольность способен так ее взволновать.

— Тогда в чем же дело?

— В вас. — Глаза ее дрогнули и расширились. Он видел это, но, собравшись с духом, продолжил: — В знак благодарности я мог бы послать вам алмаз или редкую книгу — на том все бы и кончилось. Но мне нужны вы. — Достоинство, с каким было принято это признание, поразило его.

— За всю мою жизнь у меня было четыре любовника, — спокойно сказала Падмири, словно они обсуждали достоинства некоего литературного стиля или поэтических строф. — Такие вольности дозволяются одиноким женщинам моего ранга. Один музыкант и двое поэтов были людьми вполне безобидными, и брат их… так скажем, терпел. Но он с большим подозрением отнесся к блестящему офицеру, быстро набиравшему политический вес. Тот вскоре пропал. Поговаривали, что его обезглавили загги, но так это или нет — проверить нельзя.

— Я не поэт, но знаю толк в музыке, — сказал Сен-Жермен, — и даю слово, что даже не помышляю о политической или военной карьере. — В прошлом он с равным успехом испробовал и то и другое, его и впрямь уже не влек к себе мир довольно призрачных преимуществ и более чем реальных утрат.

Падмири рассеянно пожала плечами, ибо с этим все, в общем-то, было ясно и так, а ее тревожило нечто другое.

— Я ведь уже не слишком-то молода, — пробормотала она.

— Я тоже не молод, — спокойно откликнулся Сен-Жермен. Понятия «старость» и «молодость» для него давно превратились в бессмыслицу. С тридцатью столетиями за плечами дополнительные лет двадцать, или там пятьдесят, уже не делали особой погоды.

— Нет, но, мне кажется, вы моложе меня.

«Это ужасно, — сказала она себе. — Продолжай в том же духе, и ты окончательно все разрушишь».

Странная тень, промелькнувшая в его темных глазах, внезапно ее напугала.

— Я… я несколько старше, чем это кажется. — Он сделал движение к ней. — Вас смущает мой возраст, Падмири? Или нечто иное?

Ей вдруг, как девчонке, захотелось вскочить на ноги и убежать. Все шло замечательно, чего же она так боится?

— Эти лампы и благовония… они ведь указывают, что вас ко мне тоже влечет. — Быстрым движением он поднялся на ноги и пошел через комнату к ней. — Позвольте, я сяду рядом.

Падмири в ужасе вжалась в подушки. Умом она понимала, что никакой опасности нет. Стоит ей крикнуть, и Бхатин придет на помощь.

— Вы, — выдохнула она, — вы забываетесь. — Голос ее прервался.

— Одно ваше слово, и меня здесь не будет. — Инородец остановился. Он был уже рядом, но лампы висели низко, она не видела его глаз.

Молчание затягивалось. Он отступил на шаг.

— Итак, что вы решили?

— Не знаю, — прошептала она.

— Боюсь, я чего-то не понимаю. — Учтивый тон его лишь подчеркивал провальность всей ситуации. — Скажите мне прямо: я вам неприятен?

— Нет, — произнесла она чуть громче, чем прежде. — Вы… вы нравитесь мне.

Сен-Жермен постоял в раздумье.

— Что с вами творится, Падмири?

Она не ответила. Он сел на ковер.

— Давайте попробуем вместе во всем разобраться.

Она подняла к нему измученное сомнениями лицо.

— Я порой и сама пытаюсь понять, что со мной, но… безуспешно. Все началось после смерти отца. Мою мать вместе с другими его женами возвели на погребальный костер и сожгли. Это было жутко, бессмысленно и нелепо. Умная, широко образованная, красивая женщина, изучавшая Веды и владевшая многими языками, весь свой короткий век жила в чьей-то воле и, подчиняясь обычаям, умерла. Я поклялась, что со мной такого не будет, и связала себя обетом безбрачия. Дядья мои пришли в ужас, но брат, как ни странно, не возражал. Потом он признался, что мой поступок во многом облегчил ему жизнь, положив конец соседским притязаниям на мою руку. По прошествии какого-то времени природа потребовала своего, и я завела любовника, чем сильно смутила брата. Он топал ногами и угрожал оскопить того, кто делил со мной ложе. Прошло еще какое-то время, и я оставила двор, сообразив, что становлюсь там обузой. Когда вспыхнул мятеж, мои родичи пытались уговорить меня встать на их сторону, но я отказалась. И теперь книги и музыка — это все, что у меня есть, но порой начинает казаться, что и этого мне слишком много.

— Ах, Падмири! — Сен-Жермен протянул руку и коснулся ее волос.

— Мать воспитывала меня в строгости, а я преступила ее заветы. Дядья, пока были живы, называли меня порченой, то есть изначально порочной. Не знаю, возможно, это и так.

Чужак, чья близость ее уже не пугала, раздумчиво произнес:

— Что проку жить по подобным заветам?

Осторожно поглаживая ее волосы, он продолжил:

— В древнем Египте существовал сходный обычай. Вместе со знатными людьми хоронили и слуг, чтобы они прислуживали своим господам в загробных мирах. Через века многие гробницы взломали, разграбили, а обнаруженные останки бросили в придорожную пыль, не разбирая, кто хозяин, кто раб.

— Я прочла много книг, пытаясь в себе разобраться. Я не раз беседовала с именитыми и прославленными наставниками, спрашивая у них, что со мной. Все отвечали приблизительно одинаково. Что во мне действительно есть какая-то скверна, ибо я предала самое себя, отказавшись жить в традициях своей касты.

Ей нравились его легкие прикосновения, но немного смущало то, что он не выказывал желания продвинуться дальше. Все мужчины, каких она знала, большим терпением не отличались, этот был терпелив. Он обращался с ней как с невестой, возведенной на брачное ложе.

— Легко так говорить тем, кому не угрожает сожжение. Не беспокойтесь, с вами все в порядке, Падмири. Это у них в головах что-то не то. — Подавшись вперед, Сен-Жермен откинулся на подушки. — Почему бы вам не прилечь рядом со мной?

— Зачем? — Падмири вновь оробела.

— Мы вместе попробуем ответить на этот вопрос.

Он протянул к ней руку, она отстранилась.

— Что вам мешает? Зарок?

— Нет, но одинокая жизнь… предполагает и воздержание, — сказала она приглушенно. — Я долгое время ни с кем не встречалась и опасаюсь того, что… может произойти.

— Откуда вам знать, что может произойти?

— Вы ведь — мужчина, — судорожно вздохнула она.

— В какой-то мере, но я… гм… действую несколько по-другому. И первая моя цель — доставить удовольствие вам. — Он сделал паузу, чтобы она осознала услышанное. — Ну же, Падмири. Если что-то пойдет не так, вы всегда сможете отослать меня прочь.

— А вы? Разве вам ничего не потребуется? — Сквозняк колебал язычки пламени в лампах, и она сделала вид, что следит за пляской теней.

— Потребуется, — признал он. — Но лишь после того, как вы возьмете свое.

Свое. Как странно он это сказал! Падмири смутилась. Да, нечто приятное ласки любовников, конечно, ей доставляли. Порой ощущения были острыми, порой не совсем. Однако к запредельным восторгам, описываемым в научных трактатах, они имели слабое отношение. Боги, зачем ей все это теперь? И все-таки… если вдуматься… Разве двое зрелых, не обремененных условностями людей не могут позволить себе на какое-то время забыться?

— Я ведь уже и не помню, как это бывает, — решившись, сказала она. — Но почему-то думаю, что попробовать стоит.

Он улыбнулся, взор его темных глаз потеплел.

— Тогда позвольте мне попытаться, Падмири.

Из прежнего опыта она знала, что в этот момент ей следовало бы обхватить его шею руками и откинуться на подушки, потянув любовника за собой. Таков был ритуал, но руки не поднимались. Она опустила глаза.

— Падмири? — спокойно произнес Сен-Жермен.

— Я… не могу.

Она зажмурилась, потрясла головой. Когда в последний раз с ней это было? В этой комнате? Или в другой? Прямо на ковре? Или на ложе?

— Не стоит так зажиматься, Падмири, — Он лежал рядом, подпирая щеку рукой.

— Я… я знаю. — Она терла виски. — Сейчас… это пройдет.

— Успокойтесь, Падмири. Мы должны привыкнуть друг к другу. Забудьте о том, что написано в книгах, в любовной игре правил нет. Сейчас мы просто поговорим, вы и я, а дальше посмотрим. — Он положил ей руку на грудь.

— Ну, продолжай же, — простонала она раздраженно. — Делай, что должен, не мучай меня! — В ее недовольстве сквозила легкая озадаченность.

— Я уже говорил, что в этом нет смысла. — Он придвинулся к ней поближе, его рука скользнула к ее бедру и там затихла. Падмири тоже затихла, прислушиваясь к своим ощущениям.

— У… у тебя было много любовниц? — спросила она.

— Да. — В его тоне не было и намека на хвастовство.

— А мужчины… они тоже были? — Когда-то одна невольница-африканка проделала с телом Падмири множество любопытных вещей. Его касания пробуждали в ней то же томление.

— Да.

— Почему? — Вопрос этот странным образом всегда ее волновал, но она стеснялась задать его кому-либо.

— Такое бывает, Падмири. — Он поцеловал ее в краешек глаза. Затем очень медленными движениями принялся распускать шнуровку на платье.

Глаза ее закрывались, она вся дрожала.

— Да, так… так… и еще… и чуть выше, — восклицала она, удивляясь себе и страстно желая, чтобы тело ее обрело молодую упругость. Сен-Жермен покрывал поцелуями ее плечи, груди, губы, глаза, и поцелуи его жгли, как укусы. — Да… да… и еще… и еще! — Кто это вскрикивает так призывно, так хрипло? Он сам все знает и все умеет, его незачем понукать. Но странные вскрики не затихали…

Бедра Падмири раскрылись, сомкнулись и снова раскрылись, потом задвигались все быстрей и быстрей. Блаженство, ее охватившее, не шло ни в какое сравнение с тем, что она изведала в прошлом, но и оно было всего лишь преддверием к ошеломляющим чувственным взрывам, которым, казалось, не будет конца. Горло ее пронзила мгновенная боль, это был самый огненный из его поцелуев. Мучитель замер и вытянулся в струну. Руками, ногами она оплела его и прижалась к нему, задыхаясь, рыдая, обмирая от страха и сильными сокращениями ягодиц приветствуя каждую череду изнурительных содроганий.

Как это радостно — сознавать, что тебе все доступно, что ты не выброшена из жизни! Переполненная ликованием, Падмири села, дернула в знак особого расположения своего соблазнителя за мочку уха и засмеялась. Удивительно, какой же непроходимой дурой она была всего час назад.

* * *

Письмо, секретно отправленное в Дели из княжества Натха Сурьяратас.

Мусфу Квираля приветствует Джелаль-им-аль Закатим.

Да улыбнется тебе Аллах, о наставник!

Подвернулась оказия, у меня мало времени, и, может быть, этот отчет покажется тебе неподобающе кратким. Во-первых, спешу доложить, что все сомнения в лояльности Абшелама Эйдана необходимо отбросить. По моему мнению, он исполняет свои обязанности очень толково и с такой деликатностью, что сумел заслужить доверие князя и в каждое время дня к нему вхож.

Во-вторых, считаю должным отметить, что раджа Датинуш настроен сейчас весьма мирно. В его княжестве, к сожалению, имеются люди, косо посматривающие на верующих в Аллаха, но раджа пресекает подобные настроения и, несомненно, не склонен поощрять их в дальнейшем.

В-третьих, не остается сомнений, что княжна Тамазрайши унаследует его трон. Датинуш уже представил ее своим подданным как свою единственную наследницу, и те с немалым воодушевлением приветствовали этот шаг. Указ о том, что первенцу княжны надлежит сделаться следующим властителем княжества Натха Сурьяратас, также был принят с восторженным одобрением. Не существует, правда, официального указания, кто должен стать супругом княжны, но, думаю, с этим задержки не будет. Любой из соседских княжичей почтет за великую честь породниться с раджой, однако того, кто всех потеснит, ждет множество неприятных сюрпризов. Княжна очень красива, но источает яд.

Теперь о другом. Мой достойный начальник Абшелам Эйдан, да продлит Аллах его дни, поручил мне от твоего, я думаю, имени свести знакомство со старшей сестрой раджи, женщиной достаточно пожилой, незамужней и проживающей в удалении от дворца. Я делаю все, что могу, хотя совсем не уверен, что эта затея принесет нам какую-то пользу. Падмири уравновешенна, широко образована, держится скромно и с первого взгляда вызывает к себе уважение. Настроить ее на что-то безнравственное — идея, противоречащая всему, что я считаю благоразумным. Одно дело — войти к ней в доверие, и совсем другое — подстрекать ее к выступлениям в поддержку политики султаната. Пророк обличил коварство и лживость женщин, но также восславил их благородство. Связь с порочным созданием заслуживает всякого порицания, но попытка сбить на кривую дорожку стремящееся к добродетели существо — это двойное зло. Я, безусловно, сделаю все возможное, чтобы исполнить приказ, и все же всем сердцем приветствовал бы его отмену.

Отчет о всенародном собрании княжества отправлен в Дели неделю назад. Полагаю, мне незачем описывать то, о чем ты уже извещен.

Вот важная новость. Дворцовая стража судачит о загги. На малолюдных дорогах что ни день обнаруживают обезглавленные тела. Похоже, эти дьяволы с их шелковыми шарфами и проволочными удавками вновь проявляют активность. Я намерен поговорить с купцами и, если слух подтвердится, тут же отправлю тебе специальное сообщение, ибо выходки этих фанатиков необходимо пресечь.

Да благословит Аллах тебя, твоих отпрысков и все твое многочисленное семейство.

Джелаль-им-аль Закатим

ГЛАВА 4

Инструмент, который любезно одолжил ему присоединившийся к пирующим музыкант, походил отдаленно на лютню и имел две струны. Прикоснувшись к ним медиатором, выточенным из слоновой кости, Сен-Жермен прислушался к звуку. Тот был низким, гудящим, его усиливали два тыквенных резонатора, приделанных к грифу. Гости раджи, похоже, не обращали внимания на инородца, укрывшегося в глубокой оконной нише. Опробовав струны еще и еще раз, Сен-Жермен заиграл.

— Это ведь западная мелодия? — спросил его вывернувшийся откуда-то молодой мусульманин.

— Да, — кивнул Сен-Жермен. — Римская. — Гимн Юпитеру времени цезарей, мысленно уточнил он.

— Она не веселит, а тревожит, — не отставал мусульманин.

— Можно сказать и так. — Инструмент пришлось отложить, ибо юноша не уходил.

— Вы ведь и сами не из этих краев?

— Это, я думаю, очевидно, — сказал Сен-Жермен. — О том недвусмысленно говорит мой франкский камзол.

Ирония сказанного не укрылась от собеседника.

— Да, разумеется, — кивнул он покладисто, — но согласитесь, что вежливей осведомиться о чем-то, пусть даже и очевидном, чем щеголять собственной проницательностью. — Юноша подобрал полы своего одеяния и уселся на подоконник. — Мне хотелось бы побеседовать с вами. Я — Джелаль-им-аль Закатим.

— Сен-Жермен. — Ответ прозвучал неохотно. Музыка предпочтительней пустой болтовни.

— Мне известно, что вы алхимик, — произнес с почтительным придыханием молодой мусульманин.

— Правда? И кто же вас известил?

Джелаль-им-аль рассмеялся.

— Местный поэт, Джаминуйя. Он пронырлив и словоохотлив.

То же можно сказать и о тебе, заметил мысленно Сен-Жермен.

— Он говорил, чем именно я занимаюсь?

— Нет, но я потолковал с торговцем Шола. И узнал, что некоторые ингредиенты для опытов вам доставляют из султаната. Это весьма любопытно. Весьма.

Юноша горделиво огладил свою ухоженную бородку, словно бы приглашая собеседника полюбоваться ее легкой курчавинкой и каштановым блеском.

— И что же? Боюсь, молодой человек, мне придется сразу же пояснить, что ни угрозами, ни чем-либо иным вам не удастся склонить меня к доносительству или к подобного рода услугам.

— Ах, нет-нет, вы меня совершенно не поняли, — замахал руками Джелаль-им-аль. — Уверяю, что у меня и в мыслях ничего подобного не было, ибо лучшие из шпионов — рабы. А вы — уважаемый человек и, будучи инородцем, не имеете доступа к сведениям, какими мне бы хотелось располагать. Так что шпионить в пользу султана я вам, и не надейтесь, не предложу. — Он сверкнул белозубой улыбкой, призванной очаровывать всех и вся.

— Если это так, тогда что же вам от меня надобно? — Сен-Жермен сузил глаза.

Белозубый красавец словно не замечал его неприязни.

— Две вещи. Во-первых, мне бы очень хотелось как-нибудь познакомиться со старшей сестрой раджи. Я наслышан об ее уме и учености, а такие женщины редки по нынешним временам. При дворе она не бывает, однако вы, как я знаю, проживаете у нее, и…

Он выжидательно глянул на собеседника.

— Вы говорили о двух вещах, — напомнил с деланым равнодушием Сен-Жермен.

— Вторая может вас более затруднить. — Юноша подался вперед. — Понимаете ли, все мужчины моей семьи традиционно призваны посвящать себя государственной службе. Участи этой не избежал, конечно, и я. Однако влечет меня все-таки не дипломатия, а алхимия. — Молодой мусульманин заторопился, на глазах теряя свой светский лоск. В его голосе зазвучали нотки искреннего волнения. — Не могли бы вы взять меня в ученики? Я не совсем профан, мне давали уроки в Алеппо, однако отцу это было не по душе. В конце концов занятия пришлось прекратить, но тяга к лабораторной работе осталась. — Он неуверенно улыбнулся. — Абшелам Эйдан строг, но, думаю, я сумею выкраивать время на то, чтобы хоть изредка к вам наезжать.

— А тот факт, что вы получите предлог бывать в доме, с хозяйкой которого вам не терпится познакомиться, следует, разумеется, отнести к случайному стечению обстоятельств? — предположил Сен-Жермен.

— Нет, не следует, — серьезно сказал молодой дипломат. — Я бы с большим удовольствием сосредоточился лишь на алхимии, однако еще существуют и служба, и долг. Подвернулась возможность убить двух зайцев — зачем же ее упускать?

— Тем самым у вас появляется шанс получить уже менее официальный доступ к радже, — продолжил свои размышления Сен-Жермен, поглаживая странную лютню.

— И такое может случиться, — сказал Джелаль-им-аль. — В конце концов, не к Падмири же устремлены все помыслы Дели. Тамазрайши — вот моя цель.

— Потому что она — наследница трона, — подсказал Сен-Жермен и взялся за инструмент. Очень тихо, почти неслышно он принялся наигрывать незатейливую мелодию, разученную им в Британии веков семь назад.

— Вы склонны к уединению, — заявил Джелаль-им-аль, нисколько не обижаясь на проявленную по отношению к нему неучтивость. — Это пиршество, как я понял, вас вовсе не занимает.

— Нет. — Мелодия сделалась громче.

— Возможно, вас что-то в нем раздражает, — беспечно продолжал дипломат. — Как человека воспитанного и повидавшего более цивилизованные края. Меня, например, коробит присутствие женщин, пусть даже из знатных семейств. Какая распущенность! Их ужимки и позы настраивают человека на низменный лад. — Юноша, впрочем, выражал свое возмущение с весьма одобрительным видом. — И сок тут, вы, наверно, заметили, подают слегка забродивший. Нет, в этих людях и впрямь гнездится порок.

— А вы курите гашиш, — спокойно откликнулся Сен-Жермен.

— Это другой вопрос. Вы ведь и сами не прочь им побаловаться, не так ли? — Джелаль-им-аль знал, что многим чужеземцам по нраву чуть горчащий, но навевающий сладкие грезы дымок.

— Нет. — Увлеченный игрой музыкант мог бы добавить, что никакие наркотики на него не влияют, но делать это он по вполне понятным причинам не стал.

— В таком случае вы должны пить вино, — дерзко заявил Джелаль-им-аль.

— Нет. Я не пью и вина.

Юноша сообразил, что взятый им тон неприемлем, однако не мог придумать, как выпутаться из сложного положения. Молчание затягивалось, и он пошел напролом.

— Так вы возьмете меня в обучение?

Ему не ответили.

— Если дело в деньгах…

— Нет, не в деньгах, — уронил Сен-Жермен.

— Значит, я принят?

— Я этого не сказал. — Сен-Жермен отложил в сторону инструмент и пристально оглядел дипломата. — Вы хотите повидаться с хозяйкой дома, где я проживаю? Ладно. Это я устроить могу. Приезжайте, встреча, думаю, состоится. Что же касается вашего интереса к алхимии, — в тоне его мелькнуло сомнение, — мне пока не очень-то ясно, сложится у нас что-нибудь или нет. Но, — тут его голос окреп и приобрел твердость стали, — предупреждаю вас, Джелаль-им-аль Закатим: если вы вознамеритесь впутать Падмири во что-то грязное или причинить ей какой-либо вред, это намерение будет причиной самых катастрофических в вашей жизни событий. Одно лишь намерение. Вы поняли, Закатим? — Убедившись, что слова его были услышаны, Сен-Жермен потянулся к лютне.

— Значит, наполовину мы все же договорились, — с деланой бодростью заключил молодой человек. Он спрыгнул на пол, но неудачно — прижав каблуком подол своего длинного одеяния, вследствие чего пошатнулся и чуть было не упал. — Что ж, я как-нибудь вас навещу.

— Как пожелаете, — кивнул Сен-Жермен, даже не потрудившись двинуться с места, чтобы отвесить смущенному мусульманину ответный поклон.

Вновь зазвучала двуструнная лютня, она продолжала звучать и тогда, когда раджа начал прием и наиболее знатные гости стеклись к дверям тронного зала. Одежды собравшихся блистали великолепием, но от надменных лиц веяло холодом. Либо они не ладят друг с другом, либо у них общее горе, решил Сен-Жермен. Он развлекался, он знал, что у дверей тронного зала и высоким послам, и придворным предписывается молчать.

Вскоре к окну приблизился Джаминуйя.

— Вы меня поражаете, — сказал, усмехаясь, он.

— Чем же? — Сен-Жермен погасил мелодию и принялся разминать уставшие кисти.

— Вы путешественник, вы алхимик, вы отменный рассказчик, вы, по словам Падмири, знаток древних книг и плюс ко всему — музыкант. Не много ли этого для одного человека?

— Я всегда любил музыку, — сказал Сен-Жермен.

— Что вы играли? Что-то западное? Стиль виден, но строя и благозвучия нет, — заявил поэт, насмешливо щурясь.

— Вот как? — Ну погоди же! Сен-Жермену припомнилась залихватская матросская плясовая. — Может быть, вам понравится этот мотив?

Выслушав все, Джаминуйя склонил голову набок.

— Да, это, пожалуй, приятней. Простовато, но мило. Вы знаете что-то еще?

— Если хотите, я вам сыграю что-нибудь из разученного в Китае. — За болтовней Джаминуйи что-то крылось, но что?

— Нет-нет, это уж слишком. В их музыке нет ничего, кроме звяканья и завываний. Играйте свое. — Поэт, сложив на груди руки, замер. На Сен-Жермена он не смотрел.

Сен-Жермен продолжил свои упражнения, одни мелодии он вспоминал, другие лились сами собой, порождаемые переборами пальцев. Наконец отзвучал последний аккорд и инструмент лег на подоконник.

— Вы хотите мне что-то сказать?

— Да, собственно, ничего. Есть, правда, один пустячок, касающийся стихотворного метра. Но это может и подождать. — Напряженный взгляд Джаминуйи говорил об обратном.

— Тогда, быть может, вы присоединитесь ко мне? Я бы хотел прогуляться по саду. — Сен-Жермен выпрямился и одернул камзол. Что бы ни собирался сообщить ему Джаминуйя, лучше, если он сделает это не здесь.

— По саду? Да, там гораздо приятнее. Поэзия — это воистину дыхание естества. И разговор о ней подобает вести, удалившись от рукотворных роскошеств. — Джаминуйя толкнул неприметную дверцу в стене. — Вот вам и выход. Ближайший из всех.

И самый разумный, внутренне усмехнулся, переступая порог, Сен-Жермен.

Раджа Датинуш утратил большую часть богатств своих предков, но никакое золото мира не добавило бы великолепия парку, окружавшему прячущийся в горной ложбине дворец. Город отсюда был совершенно не виден, взор ласкали мощные купы многолетних деревьев и поросшие пышным кустарником, розоватые от закатного солнца холмы.

Поэт глубоко вздохнул.

— Вот аромат, который я предпочел бы любым благовониям, — заявил гораздо громче, чем надо бы, он.

— Восхитительно, — подтвердил Сен-Жермен, пряча ироническую усмешку.

— Сколь прекрасны цветы, к которым мы приближаемся, — провозгласил Джаминуйя, спускаясь по тропке к ручью. — Слушайте, — пробормотал он вполголоса, — мне стало известно, что многие слуги в доме Падмири подкуплены и усилия по меньшей мере одного из шпионов направлены на то, чтобы скомпрометировать вас.

Сен-Жермена новость не взволновала.

— Благодарю. В первое я почти верю. Раджа не может оставить сестру без присмотра. Что до второго, то я — маленький человек. Скомпрометировать меня трудно, да и зачем бы?

Джаминуйя остановился возле разросшегося куста. Его нежно-розовые цветки были поразительно мелкими, однако их одуряющий запах заполнял, казалось, собой всю округу и долетал до небес.

— Посмотрите, какая прелесть. Радже нравятся цветы покрупней. Я же люблю такие вот ноготки за их непритязательность и недолговечность. — Он оглянулся и сквозь зубы добавил: — Вряд ли тут кто-то есть. И все же говорите потише.

Сен-Жермен равнодушно кивнул. Нет, он не думал, что поэт его провоцирует, но на всякий случай спросил:

— Почему вы так беспокоитесь обо мне, Джаминуйя?

Поэт одарил его испытующим взглядом.

— Вам нужен ответ?

— Конечно. — Сен-Жермену понравилась реакция собеседника. Чтобы скрыть это, он повернулся к Джаминуйе спиной, наблюдая, как чудное розовое свечение, заполонившее парк, постепенно делается янтарным.

— Прекрасно. Я вам скажу. — Джаминуйя, судя по тону, был не на шутку рассержен. — Во-первых, вы мне симпатичны. Во-вторых, Падмири — мой друг, и своей неосторожностью вы можете ее подвести. А в-третьих… Тут, правда, речь уже не о вас… — Он снова понизил голос. — Я опасаюсь, что за всем этим стоит Тамазрайши.

Поэт сорвал три цветка, один воткнул в свою шевелюру, а два оставил в руке и двинулся по садовой дорожке.

— Когда три года назад разразилась резня, я чуть не сошел с ума. Я думал, что люди уже не вернутся к своим мирным занятиям и будут жить, истребляя друг друга. Теперь же, когда этот кошмар затевается сызнова, когда кругом расцветают козни и ложь, я делаю все возможное, чтобы предотвратить надвигающуюся беду. Или, по крайней мере, пытаюсь.

Сен-Жермен промолчал. Потом безразлично спросил:

— И… много у вас союзников? Ну, не союзников, так людей, разделяющих ваши взгляды? — Он не сомневался, что таковых практически нет.

Джаминуйя заколебался. Цветы, выскользнув из его руки, упали в траву, но он не обратил на это внимания.

— Пожалуй, только Падмири. Она всегда привечала меня и… и тех, кто был со мной рядом. Не многие решились бы на такое, но Падмири не волновало мнение света. Она позволяла мне воспарять к вершинам блаженства и утешала в минуты утрат.

Сен-Жермен вновь промолчал. Ничего для него опасного за этими намеками не стояло. Кто-кто, но этот трогательный в своей праведной взвинченности стихотворец делить с Падмири ложе не мог и, значит, соперником ему не являлся. Он вслушивался в голоса парковых птиц и ждал, когда Джаминуйя продолжит рассказ.

— Я ведь из тех, что тяготеют не к женщинам, а к мужчинам, — счел нужным пояснить после паузы тот. — Раджа однажды вздумал меня оженить, но я не повиновался приказу. Падмири пошла просить за меня и вытребовала — а может быть, выторговала — мне жизнь и свободу. Так что счастьем беседовать сейчас с вами я обязан лишь ей.

Они подошли к развилке, и Джаминуйя кивком указал, куда надо свернуть. Тропинка пошла вдоль ручья, причудливо изгибаясь и прижимаясь к кустам. Звон комаров сделался нестерпимым, их хищная стайка кружила над ними, все укрупняясь, пока не достигла размеров маленького смерча. Джаминуйя усердно обмахивался чем-то похожим на веер, Сен-Жермен шел спокойно: алчные насекомые облетали его. Через какое-то время они выбрались на небольшую поляну.

— Если бы мне случилось влюбиться в женщину, это была бы Падмири, — заявил Джаминуйя.

Невдалеке что-то хрустнуло, и Сен-Жермен настороженно обернулся.

— В парке живет стадо оленей. Они иногда забредают сюда.

— Вы уверены, что это олень? — спросил Сен-Жермен, смущенный характером звука.

— Разумеется. — Джаминуйя насмешливо хохотнул, но почему-то ускорил шаг. — Какие вы все-таки, чужеземцы! Чуть припугни вас, и вы начинаете вздрагивать от безобидного треска сучка!

— Да уж, — пробормотал Сен-Жермен. — Этого у нас не отнимешь.

— Вы, чего доброго, вообразите, что на нас охотятся загги, — вновь рассмеялся поэт, но в его смехе слышались тревожные нотки. — Уже темнеет, — поразился он вдруг. — Давайте-ка поспешим.

— Давайте, — кивнул Сен-Жермен, хотя они и так уже не шли, а бежали. — Благодарю за предостережение, — сказал он через какое-то время. — Я ваш должник.

— Дело не в вас, а в Падмири, — отозвался, отдуваясь, поэт. — Я уже говорил вам об этом.

Он снова умолк и не проронил больше ни слова до тех пор, пока они через знакомую дверцу не вступили в зал для торжеств. Там Джаминуйя притиснул Сен-Жермена к стене.

— Будьте же осторожны, — зашептал он свирепо. — Сыщутся умники, что попытаются причинить ей зло через вас. Если такое случится, вы будете иметь дело со мной.

— Я это понял, — сказал Сен-Жермен самым серьезным тоном. — Еще раз благодарю вас за все.

Губы поэта вдруг растянулись в улыбке.

— Что бы вы там ни говорили о западных парках, — вскричал патетически он, — я утверждаю, что сада лучше, чем наш, в мире просто не существует!

— Тебе бы родиться садовником, а не поэтом! — благодушно съязвил вывернувшийся из толпы Судра Гюристар. — Я и сам ценю красоту нашего сада, но Джаминуйя просто молится на него!

— А я удивляюсь, почему ты не конюх, — парировал Джаминуйя. — Ты ведь заботишься только о лошадях! — Он поклонился и скорым шагом побежал через зал.

— Прекрасный человек, — с чувством произнес Гюристар. — И весьма одаренный.

— Я не знаком с его сочинениями, — вежливо сказал Сен-Жермен. — Ваша поэзия для меня — сплошная загадка. Тонкости, как правило, ускользают от моего восприятия, хотя формальные достижения подчас приводят в восторг.

Гюристар попытался ответить столь же любезно:

— Я передам Джаминуйе твою похвалу. Вижу, твои познания и вправду обширны, раз они позволяют тебе разбираться в столь сложных вещах.

— Ну, не в таких уж и сложных, — возразил Сен-Жермен. Полагая, что тема закрыта, он поклонился и направился к нише, где все еще лежал оставленный им инструмент.

— Минуточку, инородец. Нам нужно поговорить.

Удостоверившись, что к нему повернулись, Гюристар заложил руки за спину и, для внушительности привстав на носки, произнес:

— Ты недостаточно знаком с нашей жизнью, чтобы доподлинно разбираться, что в наших понятиях хорошо, а что — нет.

— Мне кажется, я это понимаю, — учтиво возразил Сен-Жермен. — Главное — не давать ввести себя в заблуждение.

Гюристар злобно ощерился, но тут же постарался придать себе доброжелательный вид.

— Сегодня к тебе подходил один мусульманин…

— Да. Его интересует алхимия, — с готовностью подсказал Сен-Жермен. Исподволь он изучал своего собеседника, и его выводы были не очень приятны. Перед ним стоял недалекий, самодовольный, завистливый и не привыкший сдерживать себя человек. — Он хотел, чтобы я с ним позанимался.

— Что ты ему ответил? — грубо спросил Гюристар и, осознав допущенную оплошность, попытался смягчить ее пояснением: — Видишь ли, мы беспокоимся о Падмири.

— Вот оно что. — Сен-Жермен осмотрел обшлага своих рукавов, отыскивая на них невидимые пылинки. — Я пока не решил, что ответить этому юноше. И не решу, пока не пойму, что им движет.

Только страх поставить под угрозу весь свой грандиозный замысел удержал Гюристара от взрыва. Он не осмелился даже выбраниться и ограничился лишь тем, что прошипел:

— Берегись, инородец. Берегись, ибо чаша терпения моего уже переполнилась. Придет час, и ты ответишь за каждое из твоих нечестивых деяний.

— Но в алхимии нет нечестивости, — с самым невинным видом возразил Сен-Жермен. — Иначе раджа никогда бы не поселил меня в доме своей сестры.

Гюристар задохнулся от гнева. Ловко, однако, подвешен язык у этого наглеца. Ничего-ничего, в скором будущем все переменится, но смерть инородца назвать скорой будет нельзя. Он скрипнул зубами.

— Говори-говори, Сен-Жермен. Не забывай лишь, что своей участи не избегнет никто.

— Я постараюсь это запомнить, — устало кивнул Сен-Жермен и, отвернувшись от начальника стражи, направился к облюбованной нише.

Но причудливый инструмент, видимо, тоже устал. Звуки, из него извлекаемые, походили на дребезжание. Сен-Жермен исследовал гриф, подкрутил колки, но ничего лучшего не добился. Он вздохнул, оттолкнул от себя капризную лютню и, удрученный необходимостью присоединиться к пирующим, побрел на поиски Джаминуйи. Возле колонн, поддерживавших потолочные своды, дорогу ему заступил делийский посол.

На лице дипломата цвела благожелательная улыбка.

— Почтенный, — сказал он, кланяясь, — если не ошибаюсь, вы не выказали желания поощрить тягу моего юного друга к одной из древнейших в этом мире наук.

— Это так, — сказал Сен-Жермен.

Ему не хотелось ни с кем говорить, ему хотелось быть рядом с Падмири, однако та, верная своим принципам, вежливо, но непреклонно отвергла приглашение брата приехать на торжество.

— Будет ли мне позволено ходатайствовать за него? — Дипломат вкрадчивым жестом указал на низенькую, стоящую неподалеку скамью.

Сен-Жермен покачал головой.

— Достойнейший Абшелам, приветствуя вашу настойчивость, я вынужден все-таки заявить, что никакие ваши рекомендации или посулы не подвигнут меня на такой шаг, пока я лично не удостоверюсь, умеет он управляться с лабораторным оборудованием или нет.

Взгляд мусульманина сделался опечаленным, хотя улыбка по-прежнему не сходила с его лица.

— Ценю ваше прямодушие, Сен-Жермен, однако не будьте же столь непреклонны. Каждый из нас имеет свой нрав, но благоразумен лишь тот, кто покоряется воле Аллаха. — Посол приложил к груди руку, чуть оттопыривая средний палец, на котором сверкал огромный алмаз.

— Менее всего мне хотелось бы показаться вам своенравным, — поклонился в ответ Сен-Жермен и пошел вдоль колонн.

В потоке, внезапно его подхватившем, угадывалось слишком много подводных течений. Водоворот, образованный ими, мог стать гибельным для зазевавшегося пловца.

В тыльной части огромного зала также имелось несколько ниш с окнами, выходящими в сад, низенькими диванчиками и маленькими жаровнями, в которых медленно тлели благовонные палочки. Расположившись в одном из этих укрытий, назначенных для отдохновения и приватных бесед, Сен-Жермен велел рабу развести в настенных плошках огонь и подтянул к себе стоявший на полу сундучок. Там обнаружилось несколько потемневших от времени свитков. Раб вскоре ушел, задернув за собой занавеску, и Сен-Жермен погрузился в чтение. Освещение, собственно, было ему и не нужно, однако он не хотел, чтобы какая-нибудь любовная парочка подняла шум, наткнувшись на него в темноте.

Минула полночь. Он поднял голову. От неразборчивых строчек рябило в глазах. На стене, чуть потрескивая, догорал последний светильник. Соседние ниши давно опустели, но в двух-трех дальних еще шла возня. Сен-Жермен уложил свитки на место и вновь привалился к стене. Перед его мысленным взором закружились воспоминания: Афины, окропленные легким весенним дождем, Парфенон, блеклые непросохшие фрески… Ниневия, ночное моление, колокольный трезвон… Не спать, не спать: сон оскорбляет богов! Долгое-долгое, бесконечное бдение… Рим, окровавленные тела на песке. Это его друзья, а сам он в темнице. Крысы, руки Оливии на плечах, камни, падающие один за другим в глубину ее склепа… Храм Имхотепа, умирающий мальчик… Тунис, опустошенный чумой, у мертвых синие лица… Все это вдруг завертелось и сдвинулось в сторону, уступая место единственному бесконечно дорогому лицу, искаженному предсмертной гримасой. Тьен Чи-Ю! Боль утраты пронзила его. Рыдать он не мог, но душа его корчилась в муках. Сен-Жермен встал с дивана, потряс головой, потом подошел к окну и долго стоял там, вцепившись в оконную раму. Решено: с рассветом он покинет дворец и вернется к Падмири. Слишком много тоски пробуждает в нем праздная суета, и слишком далеко от него та, что могла бы его утешить.

Странный утробный звук вывел его из транса. Этот пугающий то ли хрип, то ли стон прилетел из глубины объятого мраком сада и повторился еще раз. Потом тишину ночи прорезал крик — отчаянный, безнадежный. Сен-Жермен вскинул похолодевшие руки к вискам, отказываясь верить в происходящее. Там, за стеклом, в царстве пышных цветов и одуряющих ночных ароматов, сознавая свою кончину, пронзительно кричало человеческое существо.

* * *

Письмо, доставленное радже странствующим монахом.

Великий владыка!

Ты не знаешь меня, но я тебе предан и потому хочу предупредить тебя об угрожающей твоей жизни опасности. Некоторые твои подданные поклоняются черной богине — это еще не опасность. Загги душат людей на дорогах — тебе страшны не они.

Враг твой возле тебя, и он решил, что ты не доживешь до завтрашнего утра. Воспринимай все, во что веришь, как ложь — и спасешься.

Если такова твоя карма, не бойся. Противься ей. Я предупредил тебя и, значит, беру ее на себя, пусть даже это деяние обречет меня на многочисленные повторные обороты в круговращении колеса.

Не ведаю, кто он — твой враг, но такой человек существует. Имя его хранят в тайне, страшась мгновенной и лютой расправы. Да помогут тебе наши боги! Постарайся найти предателя сам.

Что бы из этого ни вышло, знай: я останусь верен тебе. Если ты все же погибнешь, я тут же лишу себя жизни. Пусть новое возрождение превратит меня за то в паразита, но у тебя будет спутник в скитаниях по загробным мирам.

Да хранят тебя боги!

Твой самый преданный и старающийся оберечь тебя друг

ГЛАВА 5

Лорамиди Шола с убитым лицом стоял возле ящиков.

— Увы, уважаемый, здесь все, что удалось раздобыть. — Торговец вздохнул. — Умоляю вас не судить меня слишком строго. Я делал что мог.

— Не сомневаюсь, — удрученно кивнул Сен-Жермен и, спохватившись, добавил: — Я знаю, что ты человек честный и не ленивый.

Шола отер лоб рукавом.

— Именно так, уважаемый. Я обращался ко многим. Время сейчас смутное, и люди не хотят рисковать. — Он вскинул ладони к небу, показывая, насколько происходящее выходит за рамки его понимания.

— Не хотят, — рассеянно повторил Сен-Жермен, оглядывая товар. — Ну и когда же привезут остальное?

Вид у Шола сделался совсем жалким.

— Не могу сказать, уважаемый. Никто не дает вразумительного ответа. Может быть, до сезона дождей, может быть, после, а возможно, к весне, к лету, к зиме. — Он потряс толстыми пальцами. — Ваши заказы слишком… своеобразны и постоянных прибылей не сулят. Люди не придают им большого значения. Есть время — поищут, нет — не будут искать.

— А земля? И толченый рог? Они ведь изысканы. Дело лишь за доставкой. Доставь же мне их.

— Увы, уважаемый, невозможно и это. Я все устроил бы с радостью, но на вывоз товаров из султаната теперь наложен запрет. Требуется особое разрешение, а мне его не дают. — Купец, отирая лоб, повалился на стул и замер, глядя в окно.

— Вот как? — поднял бровь Сен-Жермен. — Почему же?

— Не знаю. Все упирается в делийскую миссию. Все ответы находятся там.

— Ага, — сказал Сен-Жермен. — Понимаю. — Он еще раз глянул на ящики и рассмеялся. — Ну разумеется. Я мог бы и догадаться.

Оробевший Шола встал со стула. Какое-то время он собирался с духом, потом осмелился дать странному инородцу совет:

— У вас ведь есть высокопоставленные друзья, уважаемый. Они бы, я думаю, могли вам помочь.

— Конечно, — кивнул Сен-Жермен и вновь засмеялся.

— Например, о ваших нуждах мог бы узнать Абшелам Эйдан…

— …Или Джелаль-им-аль Закатим, — закончил за него Сен-Жермен.

— Он тоже занимает высокое положение, — сказал, несколько растерявшись, Шола. Язвительный тон чужака сильно его озадачил.

Сен-Жермен сложил на груди руки.

— Ах ловкачи, — прошептал он. — Вот именно — ловкачи.

— Уважаемый? — Шола ощутил холод в желудке. Он видел, что чужак возмущен, но не находил тому объяснений.

— Все в порядке, Шола. Ты тут ни при чем, ты делаешь все, что можешь. — Сен-Жермен помотал головой, потом стал расхаживать по лаборатории, все убыстряя шаги.

В душе купца рос испуг. У всех инородцев странные нравы, а этот, похоже, много чуднее других. Правда, он щедр, но щедрые люди непредсказуемы. От человека прижимистого всегда знаешь, чего ожидать.

— Уважаемый, — попытался вернуть разговор в понятное русло Шола. — Раджа благосклонно относится к вам. Вы ведь и сами могли бы все это уладить.

— Безусловно, — согласно кивнул Сен-Жермен. — Именно этого они от меня и ждут.

— Так в чем же дело?

— Я не хочу потерять независимость, почтенный купец.

— Мы все друг от друга зависим, — сказал Шола неуверенно.

Инородец остановился.

— Это правда, — произнес задумчиво он. — Все и впрямь выглядит просто. Слишком просто, даже невинно. Ты кого-то о чем-то просишь, а через месяц тобой начнут помыкать.

Голова купца пошла кругом. Разговор делался глупым и ни к чему не вел. Человек этот, скорее всего, сумасшедший. Сообразив это, Шола задрожал.

— В мире много обмана, — пробормотал он, чтобы что-то сказать. — Майя — могущественная богиня.

— И это правда, — согласно кивнул Сен-Жермен, ругая себя за несдержанность. Он вздохнул, широко улыбнулся и совсем другим тоном сказал: — Ты хорошо потрудился, Шола. Что бы там ни было, но твое усердие мне по душе. Не сомневайся, тебя ждет награда.

Губы Шола обвело белым.

— В ней нет необходимости, уважаемый, — пробормотал он, еле ворочая языком. Худшие из его подозрений сбывались.

— Тем не менее ты ее заслужил.

Шола едва слышно икнул, инородец хлопнул в ладоши, в комнате появился еще один человек. Это был Руджиеро. Сен-Жермен перешел на латынь.

— У нас есть еще серебро?

— Есть, но немного, — на том же наречии отозвался слуга. — Из мавританских и византийских запасов.

— Отдашь ему маленький кошелек.

Руджиеро мрачно уставился на Шола, а Сен-Жермен, перейдя на хинди, добавил:

— Мой слуга с тобой рассчитается. Следуй за ним.

Шола понял, что от него решили избавиться. Знатные люди сами рук не марают: у них для того есть рабы.

— Я готов вам служить и без всякого вознаграждения, — задыхаясь, вымолвил он. Хотя в комнате было прохладно, по лицу его градом катился пот.

«Что с ним?» — недоуменно спросил себя Сен-Жермен и, не найдя ответа, сказал:

— Все же позволь мне тебя поощрить.

Плечи Шола осели.

— Хорошо, уважаемый. Я повинуюсь. Видно, такова воля богов. — Купец медленно повернулся и, пошатываясь, побрел следом за Руджиеро.

Какое-то мгновение Сен-Жермен задавался вопросом: что могло так встревожить Лорамиди Шола? Затем выкинул посторонние мысли из головы: его ждали ящики. Он вскрыл верхний и с нескрываемым неодобрением воззрился на киноварь — низкосортную и вдобавок к тому комковатую.

Спустя какое-то время Руджиеро вернулся.

— Сдается мне, этот Шола не в себе, — заметил он, закрывая дверь. — Так быстро бегать в его-то летах! Потрясающее проворство.

Сен-Жермен нетерпеливо мотнул головой.

— Ты отдал ему кошелек?

— Нет. Он не взял. Жулик и есть жулик, — заключил неожиданно Руджиеро, снимая крышку с последнего ящика, стоящего на полу. — Вы верите тому, что он тут наплел?

— Да, — кивнул Сен-Жермен. — Это в порядке вещей. Миссия может наложить запрет на любые ввозимые из султаната товары. Я отказался взять их сотрудника в обучение, и они решили меня наказать. — Он сердито поморщился. — Лишние руки нам бы не помешали, но я опасаюсь подвоха. Мусульмане хитры. И потом, их цель не мы, а Падмири.

— Зачем она им? — Руджиеро, присев на корточки, опустошал вскрытый ящик.

— Падмири — сестра раджи. Это приманка для многих.

— Тут дырка. — Руджиеро похлопал по стенке ящика и вдруг отскочил от него.

— Что там?

Ответом была латинская брань.

— Ну-ну, старина, успокойся.

Руджиеро прислонился к стене.

— Там скорпион, и огромный.

— Скорпион? — Сен-Жермен приблизился к ящику и быстрым движением перевернул его. — Теперь он в ловушке.

— Не выберется?

— Не уверен.

Они помолчали, прислушиваясь к отвратительному шуршанию, доносившемуся из-под ящика. Сен-Жермена вдруг передернуло. Многие твари были ему неопасны, но только не скорпионы. Много столетий назад подобный паук бросился на него, укус был очень болезненным и очень долго не заживал.

— Мы убьем его?

— Сначала поймаем. Яд этой твари может нам пригодиться. — Сен-Жермен обернулся к ящику. — Интересно, кто провертел в нем дыру?

Руджиеро, перебиравший посуду, счел за лучшее промолчать. Через минуту он протянул хозяину банку с плотной, но пропускающей воздух затычкой.

— Это вам подойдет?

— Подойдет.

— Что должен делать я?

— Возьми металлическую манжету и разложи ее вокруг ящика. Но сначала подай мне кожаные рукавицы. — Сен-Жермен прислушался к раздраженному щелканью. — Он очень сердит.

Руджиеро для верности обставил манжету стульями.

— Думаю, все готово.

— Тогда давай, — скомандовал Сен-Жермен.

Быстрым движением слуга поднял ящик и отбросил его к стене.

Рассвирепевший скорпион понесся к обидчикам, но, натолкнувшись на металлическую преграду, замер, изогнул хвост и затрясся. Это был очень крупный, величиной с ладонь, коричневый экземпляр. Сильное тело его маслянисто поблескивало.

— В эту пору они особенно ядовиты, — сказал Сен-Жермен, склоняясь к негромко пощелкивающей твари.

— По мне, так лучше его раздавить… — пробормотал Руджиеро.

Сен-Жермен, примериваясь, слегка качнул головой, затем схватил паука за туловище и бросил в банку. Скорпион распрямился, но поздно: банка была закупорена, он оказался в стеклянной тюрьме. Охотники с нескрываемым отвращением оглядели добычу.

— Может, он сам заполз в ту дыру? — осмелился предположить слуга. — Случайно. Ведь такое бывает.

— Бывает, — подтвердил Сен-Жермен. — В жизни есть место и для случайностей, но они чрезвычайно редки.

Руджиеро, сворачивая манжету, молча кивнул. Бесстрастное лицо уроженца Гадеса ничего не выражало. Впрочем, его хозяину все было ясно и так.

— Ты считаешь, что нам надо уехать? — Сен-Жермен водрузил банку на стол и принялся стягивать с рук кожаные, с металлическими заклепками рукавицы.

— Я бы приветствовал это.

— Несмотря на монголов в Персии и нехватку земли?

— Все лучше, чем отлавливать тут скорпионов! — Руджиеро с вызовом посмотрел на хозяина.

— Если капкан расставлен на нас, то уехать нам не дадут, — сказал Сен-Жермен примирительным тоном. — А политические интриги плетутся всегда. Мы тут посторонние и, значит, никому не опасны. Кроме того, скорпион и вправду мог влезть в ящик сам. Ты ведь только что о том говорил.

— Говорил, — кивнул Руджиеро.

— Ну вот. — Сен-Жермен облегченно вздохнул. — Нам теперь следует лишь понять, что это за интрига, чтобы как-нибудь ненароком не угодить под удар. И поможет нам в этом… — Он призадумался, но через миг лицо его просветлело. — Поможет нам в этом Джелаль-им-аль Закатим.

— С чего это он возьмется нам помогать?

— С того, что его тянет к алхимии, — последовал бодрый ответ. — А если ему вдруг вздумается следить за Падмири, то это, но крайней мере, будет происходить у нас на глазах. — Вдохновленный оригинальностью пришедшей ему в голову мысли, Сен-Жермен бросился к римскому сундуку. На письменный стол легли рисовая бумага и палочка сухой туши. — Где мои кисти?

— Что вы намереваетесь делать? — спросил Руджиеро, хотя уже знал ответ.

— Собираюсь отправить Джелаль-им-алю письмо. Я сообщу, что возьму его в ученики, если он согласится являться в лабораторию… — Сен-Жермен усмехнулся, — скажем так, через день. Таким образом, большая часть его времени будет уходить на дорогу, а не на всяческие злокозненные деяния.

— Он ведь захочет здесь ночевать, — обреченно возразил Руджиеро.

— Из этого ничего не выйдет. Во-первых, Падмири не согласится, во-вторых — ее брат. Да и сам Джелаль-им-аль, как истинный мусульманин, сочтет за лучшее возвращаться к себе. — Сен-Жермен подтянул к себе продолговатый деревянный цилиндрик. — Ага, вот где они. — Он вытряхнул из футлярчика кисти. — Я давно не был в Дели и не знаю, какова там манера письма. Напишу по-персидски, авось в мусульманской миссии кто-нибудь разбирает этот язык.

Руджиеро исподлобья наблюдал за хозяином, тот видел это, но ничуть не смущался, увлажняя палочку туши водой.

— Он всюду станет совать свой нос.

— И распрекрасно! — Сен-Жермен провел кистью по палочке и добавил воды. — Пусть смотрит во все глаза, пусть вынюхивает. Тем меньше сомнений мы будем в нем вызывать. — Он подержал кисть на весу и взялся за дело. Строчки, бегущие по белому полю бумаги, напоминали арабскую вязь.

— Вы полагаете, ваши условия ему подойдут? — Втайне слуга надеялся, что мусульманин взбрыкнет и упрется.

— Думаю, подойдут. Ты вскоре сам в том убедишься. — Сен-Жермен поднял голову, но рука его продолжала порхать над листом. — Я хочу, чтобы он прочел письмо при тебе. Скажешь, что дело срочное и что ответ нужен сразу. — Он заглянул в глаза Руджиеро. — Дружище, не унывай. Твоя осторожность достойна всякого восхищения, но в данном случае необходимо рискнуть.

Руджиеро пожал плечами.

— Я дождусь ответа. Потребуется ли от меня что-то еще?

Сен-Жермен широко улыбнулся, хотя его возбуждение уже угасало.

— Нет, остальное тебя не касается. Возвращайся сюда. Я прилагаю к письму перечень задерживаемых султанатом материалов. Пусть сами решают, как с ним поступить. Раз уж мусульманам так хочется использовать нас в своих целях, почему бы нам не использовать их в своих. — Он быстро перечитал написанное, свернул листы в трубочку и перевязал свиток шнурком. — Где моя печать?

— Сейчас принесу.

Руджиеро отправился за печатью, потом разогрел для хозяина воск. Спрятав письмо за пазуху, он спросил:

— Что делать, если меня не впустят в посольство?

— Ступай прямиком к радже. Скажешь, что делийская миссия задерживает товары, необходимые мне для опытов. Раджа далеко не глуп. Повод поддеть мусульман на законной основе его только повеселит. Но, полагаю, до этого не дойдет. Они так изумятся, завидев тебя, что распахнут настежь все двери. — Сен-Жермен громко фыркнул, однако слуга его не поддержал.

— Все будет сделано, — пробурчал он без всякой охоты и повернулся, чтобы уйти.

Сен-Жермен придержал его за руку.

— Дружище, — сказал он ласково, — я понимаю тебя. Но ситуация не учитывает наших желаний. Сейчас нам следует или съежиться в каком-нибудь уголке, надеясь, что нас там никто не найдет, или действовать дерзко. Однако, по-моему, лучшей защиты, чем нападение, нет.

— Вы не единственный, кто так считает, — ответствовал Руджиеро, кивком указывая на банку со скорпионом.

Он пошутил, но лицо хозяина омрачилось.

— Верно. — Сен-Жермен отвернулся к окну. — Все повторяется, все идет заведенным порядком. Опыт прошлого не учитывается, победы временны, поражения бесконечны. — Он припомнил крик, прозвучавший в дворцовом саду.

— Я доставлю письмо куда надо, — спокойно сказал Руджиеро. — И привезу ответ.

Он покинул лабораторию и вернулся лишь к вечеру нового дня. Сапоги и рейтузы его были покрыты грязью, в кожу въелась дорожная пыль.

— Затруднения? — спросил Сен-Жермен, отступая от атанора.

Руджиеро свалился на стул.

— Поначалу. Потом было проще. — Он сплюнул и отер лицо рукавом. — У меня земля скрипит на зубах. Дороги просто немыслимы.

— Расскажи-ка все по порядку. — Сен-Жермен прикрыл дверцу алхимической печки и сел на соседний стул. — Ты задержался.

Руджиеро кивнул.

— Слухи о загги все ширятся. Я ехал с попутчиком, и этот торговец изрядно мне надоел. Бедняга трясся от страха, останавливался возле каждой часовни и молился так громко, что все загги округи, будь они где-то поблизости, непременно сбежались бы к нам. — Его синие глаза внезапно побледнели от ярости. — Да что там загги! Примерно на половине пути от нас до дворца имеется деревушка. Ее жители забрасывают камнями всех проезжающих, а старейшины их поощряют, говоря, что это демоны, которых следует гнать.

— Ты ранен? — мгновенно насторожившись, спросил Сен-Жермен.

— Нет, но беднягу-торговца полоснули-таки ножом по руке. Я замотал ему рану обрывком шарфа. — Руджиеро вздохнул и посмотрел на хозяина. — Я виделся с молодым мусульманином. Вы были правы: он согласился на ваши условия. Ему не терпится приступить к занятиям.

— Вот как? — Сен-Жермен выжидающе шевельнулся.

— Да. — Руджиеро выдержал паузу. — Он обещал дней через пять быть у нас.

— Так скоро? Он не сказал, в чем причина такой спешки?

— Нет. Сказал лишь, что будет рад встретиться с вами. А еще сказал… — Руджиеро брезгливо поморщился, — что не может понять, почему наши материалы задерживали, и заверил меня, что теперь любой наш заказ будет идти через очень ответственных и облеченных доверием самого султана людей.

Сен-Жермен равнодушно кивнул.

— Весьма любезно с его стороны. — Он посмотрел на слугу. — Ты устал, старина. Ступай. Я прикажу рабам приготовить тебе ванну.

Глаза Руджиеро довольно блеснули, но, верный себе, он незамедлительно возразил:

— Им это не очень понравится.

— Инородцы склонны к причудам. А в людских пусть лучше судачат о том, как тебя ублажают, чем о твоей поездке. Впрочем… наплети им что-нибудь про мусульман. И намекни, что один из них вскоре появится здесь. Возможно, это поможет выяснить, кому мы тут наступили на хвост.

— На хвост? — Глаза Руджиеро расширились.

— Прошлым вечером в комнате обнаружился еще один скорпион. К сожалению, мне пришлось его уничтожить. Утром я спросил у рабов, как они защищаются от нашествия столь ядовитых существ. Они даже не поняли, о чем идет речь. Когда я показал им раздавленного паука, они страшно перепугались. Гораздо сильнее, чем можно было бы ожидать. — Он раздумчиво помолчал. — Бхатин, узнав о моих расспросах, сказал, что крыло здания, отведенное нам, пустовало долгое время и что именно это и привлекло скорпионов к нему.

Руджиеро привстал.

— Такое возможно?

— Конечно, — спокойно откликнулся Сен-Жермен. — Стремясь оградить себя от неожиданных встреч с собратьями посетивших нас тварей, я внимательно осмотрел все покои. Не беспокойся, — добавил он в ответ на неодобрительный взгляд. — Я облачился в глухой плотный костюм. И не обнаружил никаких следов скорпионов, хотя обычные пауки попадались. И даже летучие мыши, но те нам совсем не страшны. Чтобы окончательно закрыть эту тему, я стал окуривать комнаты удушливым дымом. Рабы переполошились, но я не оставил своей затеи и довел ее до конца.

— Значит, скорпионы ушли?

— Если они тут были, то да. Ступай же. Тебе нужно расслабиться.

Руджиеро стал разматывать пояс и вдруг задрожал, не в силах справиться с приступом внезапного страха.

Сен-Жермен понял причины его замешательства и спокойно сказал:

— Колебания свойственны нам, но к победе ведет лишь решимость.

Он хлопнул в ладоши, сзывая рабов. Те почтительно выслушали его и побежали готовить ванну.

* * *

Обращение раджи Датинуша к своим подданным.

Добронравные жители княжества Натха Сурьяратас!

Я, ваш раджа, объявляю вам, что мною отдан приказ о начале большого строительства.

Край наш издревле славится редкостной красотой, а посему всем нам уместно не только беречь ее, но и приумножать. Именно потому я и повелеваю возвести дамбу на речке Кудри — вблизи места ее слияния с рекою Шенаб. Там, где сейчас расстилаются болотные топи, возникнет прекрасное озеро, окруженное великолепными строениями и садами.

Отбор рабочих уже начат. Он будет строгим, ибо строительству требуются только сильные, крепкие и обладающие достаточным опытом мастера. Подрядчикам велено отбраковывать людей больных, немощных и пожилых. Кроме того, мною приказано не допускать к работе невольников: их можно использовать лишь для выемки грунта. Остальное должно быть сделано руками тех, кто способен ценить красоту.

Удача нам улыбается, ибо сосед наш, султан Шамсуддин Илетмиш, вознамерился поставить нам облицовочный камень, причем столь отменного качества, какого у нас не сыскать. Одетая в такой панцирь плотина простоит и тысячелетия, являясь несокрушимым свидетельством величия наших замыслов и деяний.

На озере будут насыпаны острова, с деревьями и беседками, удобные для размышлений, отдохновения и утех, а также для отправления религиозных обрядов.

Работы должны начаться незамедлительно, дабы первые части дамбы обрели крепость, способную противостоять паводкам, еще до того, как таковые начнут давать о себе знать. Однако, не уповая лишь на свое мастерство, мы принесем богам наши дары и будем знаменовать жертвоприношениями и благодарственными молениями каждый этап стройки, чтобы плотина по завершении стала не только памятником тем, кто ее строил, но и символом нашего глубочайшего благоговения перед вышними силами, призревающими этот мир.

Призываю каждого внести в это достойнейшее деяние свой вклад. Примется все: деньги, зерно, одежда и провиант. Люди способные и любезные Вишну пусть творят заклинания, унижающие дерзость злокозненных сил. Все потребно, все послужит возвышению духа и пользе задуманного.

Такова моя воля — пусть она, вызвав всеобщее воодушевление, воплотится в дела.

Датинуш, раджа княжества Натха Сурьяратас

ГЛАВА 6

Днем погода была спокойной, но ближе к вечеру ветер с предгорий принес дыхание первых снегов. Порывы его сотрясали сад, уже чуть окрашенный в закатные бронзовые тона. С террасы неслась негромкая музыка: там развлекались отдыхающие рабы. Два барабанчика отбивали причудливый ритм, вела же мелодию индийская скрипка, то навевая сонливость, то предаваясь безудержному веселью.

Падмири, усаживаясь на низенькую скамью, плотней запахнула шерстяную накидку и поправила шаль. Она улыбнулась своему молчаливому спутнику и прикрыла глаза.

С крыши дома снялась какая-то птица. С громкими криками пометавшись над садом, она подлетела к деревьям и скрылась в листве.

Сен-Жермен, следивший за ней, опустил голову и, сознавая, что молчание затянулось, негромко позвал:

— Падмири…

Он вновь умолк, словно в звучание этого имени ему удалось вложить все свои мысли, что было делом практически невозможным, ибо в голове его царил полный сумбур.

— Ты так ничего мне и не сказала.

— О чем же? — вновь улыбнулась Падмири.

— О нас.

С их памятного свидания в комнате, напоенной ароматом сандала, прошло уже десять дней. Уснувшая жажда сызнова обострилась, но занимала сейчас его совсем не она.

— А что мне следовало бы сказать? — Голос ее был по-прежнему безмятежен.

— Что ты всем довольна…

— Я более чем довольна, — подтвердила Падмири.

— …Или, наоборот, ужасаешься…

— С чего бы мне ужасаться? — Ей захотелось прикоснуться к нему.

Сен-Жермен отвернулся и, посмотрев на закатное солнце, прищурил глаза. Даже этот спокойный оранжевый свет был для него слишком ярким.

— Тому есть причины, — ответил он приглушенно. — Но суть не в них.

— Тогда в чем же? — Слова его не задевали Падмири, но он был встревожен, и она сочувствовала ему.

Сен-Жермен повернулся. Он мог бы этого и не делать, ибо солнце, за ним полыхавшее, позволяло ей видеть лишь его силуэт.

— Я мог бы солгать, что в ту ночь мной двигало нечто большее, чем… необходимость. Однако это было бы глупо, не так ли?

— Да, это было бы глупо, — подтвердила она.

— Но я… я искал утешения… И до сих пор в нем нуждаюсь. — Произнести это оказалось труднее, чем представлялось. — Впрочем… что вышло, то вышло. — Он дотронулся до ее лица и провел пальцем по резко очерченному изгибу верхней губы. — Я не хотел говорить об этом.

— Так зачем говоришь? — Она была несколько уязвлена, но не ощущала ни раздражения, ни обиды.

— Потому что я снова хочу быть с тобой, но уже ради тебя.

Музыка смолкла. Сен-Жермен оглянулся на музыкантов.

Те собирали свои инструменты. Падмири взяла его за руку.

— Ты говорил такое кому-нибудь прежде?

Сен-Жермен нахмурился.

— Она умерла.

— Какой была эта женщина?

— Не все ли равно?

— Нет, — сказала Падмири. Она не испытывала любопытства: ей просто хотелось понять, что тревожит его.

Тонкие длинные пальцы, лежащие в ее руке, чуть напряглись.

— Это было около года назад, в Китае. Там мне встретилась одна женщина. Мы стали любовниками. Чуть позже монголы убили Чи-Ю.

Он протянул Падмири свободную руку и был странно обрадован, когда та сжала ее.

— Лаская тебя, я не думал о ней, но… пытался избавиться от воспоминаний.

— Примирился ли ты с ее смертью? — спросила она ровным тоном, скрывая толкнувшийся в грудь холодок.

— Примирился ли я с ее смертью? — машинально повторил Сен-Жермен. — Что тут сказать? Я продолжаю жить. Чи-Ю умерла. Эта тема себя исчерпала.

— А ты?

— Я? — Он был явно обескуражен вопросом.

— Ты ведь, я думаю, порождение Шивы, пережившее смерть и отвергнувшее ее, верно? — Сделав подобное предположение лет пятнадцать назад, Падмири пришла бы в неописуемый ужас. Теперь же она, казалось, не ощущала и страха.

Ответ не подтверждал ничего, но в нем не содержалось и отрицания.

— Нельзя сказать, что я сам выбирал свою долю, — тихо произнес Сен-Жермен, отворачиваясь и глядя в сторону. Тускнеющий солнечный свет окантовал его профиль: лоб, скулы, нос, подбородок, наклон мощной шеи. Когда он снова заговорил, ровные мелкие зубы его словно окрасились кровью. — Она должна была стать такой же, как я. Помешали монголы.

— А я? — Падмири вдруг захотелось утратить слух. Она боялась того, что ей ответят.

— Нет, — покачал головой Сен-Жермен. — В этом нет ни малейшей нужды. Ты полностью в своей воле.

На сердце ее вдруг стало легко, в висках застучали вопросы, но Падмири ограничилась лишь одним:

— Ты сказал, что хотел с моей помощью убежать от воспоминаний. У тебя это получилось?

Он придвинулся к ней.

— Да. Я ничего не забыл, но… боль утраты утихла. — Он высвободил руки, но лишь для того, чтобы взять в ладони ее лицо. — Ты прощаешь меня?

— За что? — Падмири поднялась со скамьи и отошла к опустевшей террасе. — За то, что она была с тобой прежде? За то, что тоска по ней толкнула тебя на поиски достойного ее памяти утешения? За ласки, какими ты меня одарил?

— Нет, — сказал Сен-Жермен, не двигаясь с места. — За самое себя. За мой обман, который не был невольным.

Она продолжала смотреть на него, но взгляд ее сделался отстраненным. Так смотрят, подумалось ему вдруг, с расстояния в тысячу миль.

— Со мной все иначе. У меня своя точка зрения на многие вещи. Правда, нельзя сказать, что она не подводит меня.

— Да, — кивнул Сен-Жермен, — я понимаю.

— Когда разгорелась резня, весь лоск просвещенности с меня сполз. Я умирала от ужаса, а мои близкие гибли от рук палачей. Потом все кончилось, но раны не заживали. Я выла от горя, я все перепробовала, но не сыскала забвения и в плотских утехах. Могу ли я после этого тебя осуждать? — Из глаз ее брызнули слезы, она нетерпеливо смахнула их кулачком. — Потом мне под руку подвернулись некоторые западные трактаты. Там говорилось об искуплении. В этом понятии я увидела больше смысла, чем в нашей карме, где все людские боли и радости подверстываются к равнодушному круговращению колеса. — Падмири в сильном волнении взошла на террасу и опять повернулась к нему. — Почему я должна на что-то оглядываться, когда мне хочется твоей близости? Почему меня должно волновать, что ты о ком-то скорбишь? Разве у каждого, кто достиг мало-мальски зрелого возраста, нет своих призраков за спиной?

Призраки? Сен-Жермен содрогнулся. Каждый из призраков в его памяти имел свою плоть, свою кровь. Воспоминания не стирались, не бледнели, не исчезали. Он не умел забывать.

— Сейчас уже не имеет большого значения, что ты собой представляешь, — продолжала Падмири, словно не замечая его замешательства. — Но знай, что это меня смутило бы какой-то месяц назад. Если бы я предвидела, что может произойти, еще до того, как ты появился в моем доме, тебе, полагаю, было бы отказано в гостеприимстве. — Она гневно вскинула подбородок. — И даже потом, случись мне разгадать твою тайну без… скажем так, некоторой помощи с твоей стороны, я бы, не мешкая, указала тебе на дверь! Так кто же и перед кем виноват? — Голос ее упал, теперь в нем угадывалась усталость. — Понимаешь ли, ты не единственный, кто посвятил себя служению Майе. Она самая убедительная из богинь.

Миг — и что-то тяжелое легло ей на плечи. Руки ее сомкнулись у него за спиной.

— Падмири, — прошептал Сен-Жермен, словно бы заклиная ее именем то, что происходило и в них, и вокруг.

Их поцелуй длился и длился. Прошла вечность, другая, потом из глаз женщины хлынули слезы — крупные, беспричинные, вымывающие холодные льдинки, затаившиеся в глубинах ее существа. Ей делалось все теплей, а она все рыдала, не в силах остановить облегчающий сердце поток. Сен-Жермен терпеливо ждал, и Падмири была ему благодарна: ей хотелось отплакаться на долгое время вперед.

— Ты хорошо плачешь, — сказал он, когда его довольно невежливо оттолкнули. — Мне остается только завидовать: у меня не бывает слез. Можешь и дальше, если захочешь, делать это при мне.

Она улыбнулась, утирая глаза.

— Нет, с этим покончено. Не знаю, что со мной было. — Голос ее звучал приглушенно. Внезапно ей захотелось остаться одной. Пойти к себе, привести в порядок лицо, постоять возле Ганеши. Его слоновья лопоухая голова всегда вселяла в нее спокойствие. Ганеша — бог благосклонный и мудрый. Он непременно даст ей добрый совет.

Сен-Жермен, словно бы заглянув в ее мысли, кивнул.

— Я буду в лаборатории. Если решишь, что я тебе нужен, дай знать о том Руджиеро.

— Руджиеро? Где же я его разыщу?

Он посмотрел на нее как на глупенькую девчонку.

— В твоей людской вечерами толкутся рабы. С ними порой засиживается и Руджиеро. Если ты велишь принести тебе из библиотеки что-нибудь редкое, мой слуга все поймет. Если распоряжения не последует, все пойму я.

— Рахур, придворный брамин, увидел бы в этой хитрости еще одно проявление Майи.

— Рахур верит и в колесо. И в то же время заявляет, что притязания мусульман оскорбляют богов. Если всем в человеческой жизни ведает колесо, что в том оскорбительного? — Сен-Жермен усмехнулся. — Падмири, Падмири, не играй с собой в прятки. Рахур тут ни при чем.

Падмири вздохнула.

— Как у тебя все просто. Нет-нет, не спорь со мной. — Она отступила к дверям. — Если ты сейчас что-нибудь скажешь…

Он показал жестом, что будет молчать.

— Мне надо побыть одной.

Молчание.

— Я должна все обдумать. — Она поднесла руку к задвижке, уже почти гневаясь, что ее не пытаются удержать.

Сен-Жермен молчал, но взгляд его был почти осязаем.

Задвижка щелкнула, Падмири ушла.

Кто-то во мраке комнаты возник перед ней, и она чуть не вскрикнула от испуга. Бхатин? Что он делает здесь? Наглец, уж не вздумал ли он следить за своей госпожой?

Евнух с достоинством поклонился.

— Музыканты вернулись в дом, но вас с ними не было, госпожа. Я пошел проверить, все ли в порядке. У этого инородца плохая карма. Скорпионы свидетельствуют о том. — Он выпрямился, гладкое моложавое лицо его было бесстрастным.

— Вот-вот, скорпионы. — Падмири брезгливо поморщилась.

Никто не мог объяснить ей, откуда они взялись. Она сильно подозревала, что хорошая порка помогла бы сыскать все ответы, но не была уверена, что у нее достанет решимости отдать подобный приказ.

— Госпожа, его следует отослать, — рискнул заявить Бхатин, принимая развязную позу.

Возможно, такой выход был бы и лучшим. Но в этом доме решения принимают отнюдь не рабы.

— Его рекомендовал мой брат, — надменно сказала Падмири. — И если я еще раз услышу от тебя нечто подобное, ты будешь наказан. Как каждый, кто осмелится выказать хотя бы малейшее неуважение к нашему гостю.

Бхатин на мгновение онемел. Никто в этом доме не позволял себе говорить с ним в таком тоне. Включая хозяйку, на которую все привыкли поглядывать свысока. Похоже, ее и вправду околдовали.

— Ты госпожа, а мы твои слуги. Ты вправе миловать нас или казнить, — произнес он сердито и вдруг вздрогнул, сообразив, что это действительно так.

— Да, — подтвердила она. — Я помню об этом. И горе тому, кто вдруг забудет, что я дочь раджи. — Падмири гордо вскинула голову и, не глядя на смущенного евнуха, удалилась к себе.

Близилась полночь, когда она сообщила рабам, что ей нужны бенгальские свитки.

Чуть позже звезды, мерцавшие в окне ее спальни, погасли. Тень, их закрывшая, мягко спрыгнула с подоконника и обрела плоть.

— Я уже не надеялся, — выдохнул Сен-Жермен.

— Как и я. — Падмири вскинула руку. — Не приближайся ко мне. — С косами, перехваченными ярким шнурком, и в длинной рубашке из тонкого шелка, она была удивительно хороша. — Я размышляла, — продолжила храбро Падмири, указывая посетителю на подушки, — я вспоминала мать. И поняла, что ее участь много достойней моей.

— Падмири, ты не должна… — заговорил он и умолк, подчиняясь властному жесту.

— Вместо того чтобы ввериться воле богов, выйти замуж и нарожать детей, я стала изгнанницей в своем же семействе. Я философствовала, я ублажала себя, я изучала древние тексты. Я стремилась познать свое «я», забывая о том, что избежать влияния колеса таким образом невозможно. Учение Будды гласит, что истинная свобода дается лишь тем, кто убивает в себе все желания, включая желание обрести эту свободу. Именно так и жила моя мать. Именно так и живут все женщины моей касты. Я же самонадеянно от всего этого отреклась. — Судорожно вздохнув, она спрятала в ладонях лицо и замерла в позе преступницы, ожидающей приговора.

— Поиск истины бывает мучительным, но эти мучения не сравнимы с мучениями несчастных, пылающих на погребальных кострах. Ты хочешь сгореть в угоду вашим законам? — Сен-Жермен осторожно обнял ее и свободной рукой дернул удерживающий косы шнурок. Те развернулись, как две ленивые змеи, и заскользили вниз — к укромной ложбинке, прячущейся под шелком рубашки. — Успокойся, Падмири.

— Со мной все в порядке. Я спокойнее Бхатина! — Ногти ее впились в его плечи, она вся дрожала.

— Ну же, милая, ну же, — бормотал Сен-Жермен. Запахи, от нее исходящие, начинали его возбуждать.

— Что у меня остается? Что?

— Жизнь, Падмири.

Жизнь? То есть жалкое существование, лишенное смысла? Ей захотелось расхохотаться ему в лицо, но хохот перешел в череду сдавленных, беспорядочных восклицаний.

Когда приступ прошел, она виновато потупилась и сказала:

— Кажется, я начинаю сходить с ума.

Губы его коснулись ее лба.

— Не говори так, не надо. Тебе сейчас лучше бы вообще помолчать.

Сен-Жермен поднес ее руки к губам и поочередно расцеловал их.

Это был почти вежливый жест, но в ней ворохнулось желание.

— Подожди, — шепнула Падмири. — Когда-то мне было не важно, где все случится и как, но возрасту предпочтительнее удобства. — Она отошла к постели и потянулась, чтобы опустить занавески.

Сен-Жермен терпеливо ждал и, только когда она разделась и улеглась, решился прилечь рядом.

— Мне холодно, — сказала она, растирая обнаженные плечи.

Ей вовсе не было холодно, но в ней проснулась лукавая Майя и подсказала один из способов завуалировать зов. Приближалась зима, и в ночи, подобные этой, умные книги советовали кавалеру ласкать лишь тыльную сторону тела возлюбленной, осыпая ее гроздьями поцелуев. Двое последних любовников Падмири скрупулезно придерживались почерпнутых из авторитетных источников предписаний, но инородец никаких правил не признавал. Руки его с нежной и дерзкой настойчивостью игнорировали все запреты — как писанные людьми, так и те, что диктуют стыдливость и скромность.

— Ляг на спину, — шепнул Сен-Жермен, и она с готовностью повиновалась, чувствуя, как горит ее кожа. Его жесткие волосы щекотали ей горло, груди, живот.

Дыхание Падмири все учащалось, и наконец уста ее исторгли тихий восторженный стон, схожий с криком ночной птицы. Ей захотелось осыпать его ответными ласками, но он был одет. Он даже не делал попыток разоблачиться. Что за нелепая странность! В конце концов, женщинам тоже ведомо любопытство. Их волнуют многие вещи. Например, напрягаются ли соски у мужчин? И как выглядит то, что у них до времени скрыто? И каково это на ощупь? Он ведь — мужчина! А она — женщина, и в ее пальчиках тоже пульсирует кровь…

Он вновь приник к ней, и посторонние мысли исчезли.

Занавеси, окружающие ложе, неистово колыхались, а однажды, когда Падмири со всей силой страсти откинулась на спину, взметнулись, как паруса. Разрешение от сладкого бремени было исступляюще бурным. Возможно, вздымаясь на гребне гигантской, взмывающей к поднебесью волны, она продолжала твердить его имя, а возможно, в момент наивысшего наслаждения ей отказала способность что-либо сознавать.

* * *

Письмо Мей Су-Mo к пастырю и к пастве несторианской христианской общины в Лань-Чжоу, так и не доставленное по адресу, ибо корабль, на борту которого оно находилось, через шесть дней после отплытия затонул.

Дни празднования Первых Морозов, хотя таковых тут не наблюдается, год Тигра, пятнадцатый год шестьдесят пятого цикла, одна тысяча двести восемнадцатый год от Господнего Рождества.

Вот уже больше месяца я нахожусь в Пу-На. Христиан тут практически нет. Правда, мне все же удалось свести знакомство с одним уроженцем Константинополя, или по-нашему Ки-З-Да-Ни. Он говорит на местном наречии, я тоже начала его понемногу осваивать, так что мы кое-как понимаем друг друга. Этот человек, зовут его Гемедор, исповедует веру в Христа и утверждает, что может довезти меня до Египта, чтобы оттуда препроводить на свою родину, где обитает множество наших братьев по вере. Так он говорит, но мне не особенно хочется ему доверяться. У Гемедора нет ни жен, ни наложниц, и он сожительствует с блудницами из подворотен, признавая, впрочем, что это грех, и собираясь покаяться по возвращении в христианские страны. Однако ходят упорные слухи, что христиане на Западе избрали иной путь поклонения Господу, и поведение Гемедора показывает, что путь этот от истинного довольно далек. Впрочем, возможно, все и не так, и я вполне искренне на то уповаю.

Пу-На — город довольно большой, тут каждый занят собой, но всех одинаково заботят монголы. Рассказы о том, что они вытворяют, настолько ужасны, что я не стану их здесь приводить. Господь да упасет вас от этой беды! Я удивляюсь, как они могут одновременно быть и в Китае, и в Персии, а матросы смеются. Им, говорят, на своих лошадках нетрудно перемахнуть и через море. Смех смехом, но здесь — в Пу-На — очень многие в это верят и трясутся от страха. Я же считаю, что лишь заслужившие одобрение Господа могут пройти по водам, не замочив ног.

Знайте, что я тверда в нашей вере, однако меня все же порадовала встреча с одним странствующим буддийским ученым, человеком доброжелательным, сведущим и пребывающим в преклонных летах. В беседах с ним я начала понимать, что наши вероучения не враждебны друг другу. Кстати, он неодобрительно отнесся к замыслу Гемедора, предупредив меня, что есть люди, входящие в доверие к странникам и затем продающие их в рабство. Я, поразмыслив, решила, что Гемедору ничто не мешает так со мной поступить. Ведь я одинока, нахожусь на чужбине, а в далеком Египте нет никого, кто бы встретил меня. К тому же он предложил мне оплатить плавание своим телом. Будьте уверены, я никуда с ним не поеду, да и на суше не стану его ублажать, ибо подобное поведение, несомненно, уронило бы меня в ваших глазах и нанесло оскорбление всей нашей общине.

Дождей в это время года здесь не бывает, однако земля все никак не просохнет, и от нее поднимается пар, точно такой, какой погубил моего брата. Правда, свежие ветры с моря временами разгоняют висящий над городом смрад, а дыхание далеких гор иногда приносит легкий морозец, неизменно радующий меня.

К сожалению, деньги, какими вы снабдили нас на дорогу, уже закончились, и я несколько растерялась. Впрочем, пока меня выручает вышивка: владелец гостиницы, где я живу, находит мне хороших заказчиков. Правда, деньги за рукоделие он кладет в свой карман, зато кормит, дает крышу над головой и обещает оплатить мой переезд через море. Когда это время наступит, не знаю, хотя неустанно прошу Господа наставить меня. Признаюсь, я сохранила пару драгоценных подвесок, доставшихся мне от брата: жаль было бы с ними расстаться, ведь это единственная память о нем. И все же я их продам в случае крайней необходимости, за что обещаю в самой большой церкви Константинополя вознести самые искренние молитвы за упокой его светлой души.

В мои намерения вовсе не входит обременять вас своими заботами, и все-таки может статься, что в том возникнет нужда. Тогда я пошлю вам письмо с просьбой оказать мне посильную помощь. Несомненно, пройдет более года, прежде чем я ее получу, но жить в ожидании легче, чем без надежды. Брат мой умер, Чанг-Ла сбежал, я осталась одна, как это ни печально. Прошу, не отвергайте меня за подобную неучтивость. Вспомните о своих женах и дочерях. Ведь вы не оставили бы их в таком положении. Эти деньги я вряд ли сумею когда-либо вам отдать, однако они позволят мне исполнить свой долг. Я не забыла о нем и жду лишь удобного случая, чтобы пуститься в дорогу.

Поговаривают, что в этих местах в свое время проповедовал апостол Фома и что тут он и умер. Я хотела поклониться его могиле, но все указывают на разные холмики и курганы. Легенда красивая, однако вряд ли можно ей доверять. Как и той, что гласит о некогда населявших эти края христианах. Возможно, они тут и жили, но потом их не стало. А вот в Константинополе все христиане, и даже сам государь. Там-то мое путешествие и закончится. Скорей бы пришел этот радостный миг!

Я всегда поминаю вас в своих ежевечерних молитвах. Уверена, если нам не суждено свидеться в этой жизни, мы непременно обнимемся в райских садах, на которые, смею заметить, город Пу-На никак не похож.

Мей Су-Mo, сестра Мея Са-Фонга

Пу-На

ГЛАВА 7

Рахур возобновил было чтение древних текстов, но Датинуш, зябко поежившись, отрицательно мотнул головой. Солнце в тронный зал проникало сквозь полуприкрытые ставни, и потому тут становилось прохладно, когда задувал ветерок.

— Я набросал несколько строк — и довольно забавных, — сказал с нарочитой бодростью Джаминуйя. — Очнись-ка, любезный. Подавленность тебе не к лицу.

Обычно его фамильярные выходки веселили раджу, однако сейчас все вышло иначе. Брови князя сошлись к переносице.

— Я повелел всем молчать.

Джаминуйя поспешно отпрянул и сделал вид, что перечитывает написанное. На деле же строчки в глазах его расплывались, а по спине полз предательский холодок.

Рахур рискнул приблизиться к трону.

— Будет ли мне позволено удалиться?

— Нет, не будет! — взорвался раджа. — Вы — мои приближенные и должны быть у меня на виду. — Внезапно он встал и подошел к окнам. Роскошный наряд его вызывающе засверкал. — Кто-то, — произнес угрожающе князь, — хочет моей смерти. Я полагал, что мы покончили с этим еще три года назад.

Джаминуйя бросил испуганный взгляд на брамина, но тот отвернулся. Молчание затягивалось. Надо было что-то сказать, однако голова у поэта пошла кругом, а руки предательски затряслись. Осознав это, он скрутил свиток и сунул его за кушак.

— Дворец мой набит шпионами, — продолжил раджа. — Все службы пронизаны ими. Это уже не дворец, а лавка, торгующая государственными секретами. У пятерых рабов по моему приказу вырвали языки. — Он распахнул ставни пошире и высунулся в оконный проем.

Рахур отвесил спине повелителя церемонный поклон.

— Ты чересчур снисходителен, великий владыка. Раз обнаружились те, что решились выступить против тебя, их следует уничтожить. Всех, а не пятерых.

Датинуш медленно выпрямился и ткнул пальцем в окно.

— Там, на рынке, сидит слепец с порванным носом — ты знаешь его. Он ворует с лотков овощи, а три года назад был заместителем начальника моей личной охраны. Ему повезло, он не состоял со мной в кровном родстве, иначе его бы казнили. Таких очень много. Измена повсюду. Можно отрубать руки и ноги, вырывать языки, выжигать глаза — предатели не переведутся. — Раджа отступил от окна. — Впрочем, Рахур, ты, конечно же, прав. Я, как вы знаете, человек мягкий и мирный, но буду безжалостен с теми, кто вздумает покуситься на трон!

Речь его была прервана появлением Судры Гюристара, с головы до ног разодетого в шелка и меха. Небрежный поклон начальника стражи походил на кивок.

— Великий владыка, твоя дочь Тамазрайши испрашивает позволения повидаться с тобой.

— Я ведь уже приказал ей не покидать пределы своих покоев. Сам знаешь, какие теперь времена.

— Именно потому княжна и настаивает на встрече. В трудный час ей, как наследнице трона, хочется быть рядом с отцом. — Гюристар приосанился и с великим достоинством прикоснулся к рукояти своего боевого меча.

— Чтобы враги одним махом прихлопнули нас обоих? — яростно выкрикнул князь. — Передай, чтобы она и носа не смела высунуть из своей спальни, пока я лично за ней не приду. Что с тобой, Гюристар? Ты всегда проявлял осторожность, а сегодня заигрываешь со смертью, потакая капризам девчонки.

— Княжна говорит, — не отступал Гюристар, — что, если случиться ужасное, лучше ей умереть в невинности вместе с тобой, чем чуть позже попасть в руки распаленных кровью и похотью негодяев.

Холеное лицо раджи омрачилось.

— Да, уж кого-кого, а ее-то не пощадят. — Он посмотрел в окно. — И все-таки возможность бежать остается, чтобы потом в праведной битве возвратить себе трон. А если получится по-иному, тогда ей придется принять смерть от собственных рук. Озаботься, чтобы при ней был кинжал, и достаточно острый. Скажи, что это ее прегрешение я возьму на себя.

— Я-то скажу, — откликнулся Гюристар, — но она не уймется.

— А охране внуши, — продолжал Датинуш, пропуская дерзкое заявление мимо ушей, — что мятежники не намерены миловать тех, кто им сдастся. С пленников сдерут крючьями кожу, а то, что останется, выбросят на пропитание воронью!

Джаминуйя попятился, он не хотел это слышать. Ведь то, о чем говорил раджа, могло случиться и с ним. Он напоминал себе о смирении, с каким человеку должно принимать удары судьбы, однако мысль эта его почему-то не утешала. В воздухе явно запахло смертью, словно посреди тронного зала разлагался невидимый труп.

— Могущественный властитель, — пискнул поэт и кашлянул, чтобы прочистить горло. — Я по натуре своей не переношу вида крови, мое дело — стихи. Если здесь назревает что-то серьезное, позволь мне удалиться.

— Кто-то, кажется, наложил в штаны, — заметил презрительно Гюристар.

— Да, я боюсь, — признал Джаминуйя, краснея. — Будь я воином, я держатся бы храбро, однако кисть не копье. Как бы ты поступил, если бы тебе предложили участвовать в поэтическом состязании? Наверное, не захотел бы выставить себя на посмешище, и я бы тебя за это не осудил. — Не дождавшись ответа, он повернулся к радже. — Великий владыка, ты ведь видишь и сам, что от меня здесь проку не будет.

Датинуш потер подбородок.

— Что ж, уходи. Сейчас мне нужны надежные люди, а не такие, как ты, слизняки. — Он пренебрежительно передернулся и, казалось, забыл о присутствии Джаминуйи. Тот, огорошенный и растерянный, остался стоять, как стоял.

— Мы могли бы снестись с Абшеламом Эйданом, — сказал осторожно брамин. — У него неплохая охрана. Думаю, он согласился бы прислать нам в помощь отряд.

— А если нити заговора тянутся к султанату? Что будет тогда? — спросил Датинуш. — Мы сами же предадим себя в руки захватчиков? Какая нам с этого выгода? Ну, отвечай.

Гюристар свирепо уставился на брамина.

— Тут даже не важно, кто сплел интригу. Возможно, это и не султан! Но прибегать к помощи мусульман — полное безрассудство. Если отряд наших недругов войдет в княжеские покои, их после этого уже не выкуришь из дворца. — Бравый усач принял горделивую позу. — Наша стража, пусть и немногочисленная, славится своей преданностью радже. Мы будем защищать его до последней капли крови.

— Перестань пустословить, — оборвал его Датинуш. — Вон они, твои преданные, слоняются без толку по двору! Ты мог бы их приструнить… хотя бы сегодня!

Гюристар покраснел.

— А кто же совсем недавно бранил меня за излишнюю строгость? Твое вмешательство все только портит. Я не желаю выслушивать вздорные замечания. — Он оскорбленно повел подбородком, повернулся на каблуках и ушел.

Брамин посмотрел на раджу.

— Не гневайся на него, о владыка. У этого человека сейчас много забот.

— Я полагал, что с междоусобицами покончено навсегда, — словно не слыша его, пробормотал Датинуш и побрел к дальней стене зала.

Там висело резное изображение Вишну Шагающего. Бог стоял с высоко занесенной стопой, намереваясь сделать первый из трех легендарных шагов, позволивших ему пересечь небеса, землю и подземные царства. Если беспечно смеющийся повелитель миров вспомнит о жертвоприношениях, здесь ему принесенных, он, безусловно, окажет помощь тому, кто смиренно склоняется перед ним. Окажет?.. Или не захочет? Раджа приблизился к изображению и вгляделся в лицо беззаботного божества.

В это время за спиной его послышались беспокойные голоса, и, обернувшись, Датинуш увидел, что Рахур не пускает в зал какого-то человека. Брамин, в свою очередь, обернулся.

— Это евнух твоей дочери. Она умоляет позволить ей явиться сюда.

— Нет! — выкрикнул Датинуш. Запах опасности в зале сгущался, и он явственно чувствовал это. — Ей здесь не место. — Глаза его устремились к евнуху. — Если случится что-нибудь чрезвычайное, ее немедленно известят. — Раджа вдруг вспомнил о своей старшей сестре. — Кстати, надо послать кого-нибудь и к Падмири.

Евнух, мявшийся у дверей, осмелился вновь привлечь к себе внимание князя.

— Твоя дочь, о владыка, просила напомнить тебе, что в ее жилах тоже течет кровь великих воителей. Она не хочет сидеть, ожидая удара, и предпочитает пойти навстречу ему. — Лунообразное лицо евнуха сделалось восковым, он взмок от выпавших на его долю переживаний.

— Скажи ей, что, если к ночи ничего не случится, мы вместе посмеемся над нашими страхами за пиршественным столом. Передай также, что я восхищен ее храбростью и отвагой.

— Я все исполню, великий владыка. — Евнух глубоко поклонился и задрожал, представив, что сделает с ним Тамазрайши, если он возвратится ни с чем. — Но в таком случае ей все же, быть может, будет дозволено осведомляться о том, что тут делается, почаще?

Датинуш вздохнул. Дети есть дети. Докучать родителям — их основное занятие, и с этим ничего поделать нельзя.

— Ладно, — кивнул он. — Пусть время от времени кого-нибудь присылает. А сейчас оставь нас. Ты мне уже надоел.

Со двора неслась ругань. Гюристар распекал своих стражников за нерадивость. Раджа усмехнулся, услышав, что тот приказывает удвоить караул у ворот. Все вроде налаживается и, может быть, обойдется, подумалось вдруг ему. Он еще раз вздохнул и застыл у окна.

Из приятного забытья его вывело чье-то унылое бормотание.

— Повелитель, — униженно кланяясь, бубнил осунувшийся от страха поэт. — Пошли меня вместе с гонцом к твоей старшей сестре. Ты ведь знаешь, что я могу ее успокоить. Новости неприятные, она будет переживать, а я постараюсь представить ей все в наиболее выгодном свете. Можешь не сомневаться, из твоей воли я не уйду. В дороге за мной будет приглядывать твой посыльный. А в доме Падмири я сам скажу, чтобы меня заточили в узилище для рабов, и обещаю вести себя смирно…

— Ну хорошо, — досадливо поморщился Датинуш. — Отправляйся к Падмири. Расскажи ей все, что тут видел, и не смей покидать ее дом. Я решу, как с тобой поступить, когда на то будет время. — Он сдвинул брови. — Поезжай, Джаминуйя, однако учти: больше тебя никогда здесь не примут. По дороге можешь забрать из дворца все свое имущество, ибо другого случая тебе не представится.

— Великий… — всхлипнул ошеломленный поэт и, опустив глаза, торопливо добавил: — Я в полном отчаянии, но для меня твоя воля священна.

— Приятно слышать, — съязвил раджа и отвернулся к окну, чтобы не видеть, как, пятясь и кланяясь, маленький стихотворец выходит из зала.

— Благоразумное распоряжение, — ровным тоном отметил брамин. — Люди искусства в тревожные времена бесполезны. Он только путался бы у нас под ногами.

— Я знаю, — устало кивнул Датинуш. — Я и сам бы его отослал, если бы он не поторопился. Что от него требовалось — это смиренно склониться перед судьбой, а он повел себя недостойно. Боги к таким равнодушны.

— Возможно, боги вверили его участь тебе, — предположил брамин. — Возможно, в его лице они посылают твоей близкой родственнице поддержку. Как бы там ни было, он уехал. Тут не из чего раздражаться.

Датинуш капризно оттопырил губу.

— И все же мне неприятно, что он не остался. Мне хочется, чтобы все вели себя как ни в чем не бывало. Я, кажется, становлюсь поклонником Майи. Воистину счастлив тот, кто смотрит на мир сквозь колдовской туман. — Собственная шутка не добавила ему бодрости, и он опять помрачнел. — Нет ничего отвратительней ожидания. Скорей бы все кончилось. Я, кажется, даже обрадуюсь, завидев бунтовщиков.

— Что будет, то будет, — спокойно сказал Рахур. — Не стоит так мучиться. Лучше с покорностью и смирением принести жертвы богам.

Возможно, предложение брамина и заслуживало внимания, но тут в зал маршевым шагом вошел молодой помощник начальника стражи.

— Великий властитель, мне оказана честь охранять двери тронного зала. Мои подчиненные выстроены цепочкой вдоль всего коридора, так что мимо нас не проскочит и мышь. — Он был строен, юн и явно гордился возложенным на него поручением.

— Превосходно, — буркнул раджа и добавил с едва уловимой долей иронии в голосе: — Не сомневаюсь, что, заметив что-нибудь подозрительное, вы тут же дадите мне знать.

— Безусловно, великий властитель. Цепочка тянется до ворот. Наш командир Судра Гюристар заранее все продумал. — Молодой офицер поклонился, вытащил из-за пояса ятаган и, направив его лезвие в сторону коридора, замер как памятник самому себе.

Датинуш не знал, плакать ему или смеяться. Происходящее казалось ему дурным фарсом. Какие мятежники устрашатся горстки охранников в коридорах и у ворот? Если кто-то и впрямь вознамерился взять штурмом дворец, подобная малость его не остановит.

— Все это пустяки, — вполголоса произнес он, обращаясь к самому себе. — Ты свое отбоялся. Пусть другие боятся — тебя или за тебя… А тебе самому ничего уж не страшно.

— Что именно — пустяки, великий владыка? — почтительно осведомился Рахур.

— Нет, ничего. — Раджа потоптался на месте, затем стал оглядывать зал. Сколько ему еще тут торчать, пугаясь собственной тени? Не повелеть ли страже трубить полный сбор, седлать коней, сзывать ополчение. Но… против кого воевать?

В дверях появилась одна из рабынь Тамазрайши. Она отвернула лицо в сторону и еле слышно произнесла:

— Моя госпожа, ваша дочь, почтительно приветствует вас.

— Э-э-э, — замялся раджа, не зная, что на это ответить. — Можешь сказать ей, что застала меня в добром здравии, и… ступай.

— Я передам госпоже ваши слова, — прошептала рабыня, потом пала ниц и, извиваясь всем телом, уползла за порог.

— В чем дело? — вытаращил глаза Датинуш. — Рабы в Натха Сурьяратас не ползают со времен деда.

Рахур также выглядел озадаченным, но сделал попытку дать объяснение странному поступку невольницы.

— Быть может, рабыня решила, что выказывать уважение отцу своей госпожи следует в более почтительной, чем обычная, форме?

— Возможно, — рассеянно кивнул Датинуш и тут же забыл о случившемся.

Он сел на трон, но спокойствия не ощутил. В подушки, казалось, кто-то насыпал камней, под мышками терло, в паху поджимало. Точно такая же маета сосала ему сердце и три года назад. Время тянется слишком медленно, вот в чем все дело. Думаешь, что прошла целая вечность, а солнце как стояло на месте, так и стоит. Раджа раздраженно поморщился и, хлопнув в ладоши, встал.

— Я хочу прогуляться по саду, — сказал он удивленному караульному. — Сообщи-ка об этом Судре. Здесь становится душновато.

Юноша покачал головой.

— Я сообщу, великий властитель, но наш командир, несомненно, этому воспротивится.

— Несомненно, — подтвердил Датинуш. — Но я хочу в сад. Пусть Гюристар пошевелится, и ты тоже не мешкай.

Недоуменно поглядев на властителя, стражник повернул голову и полушепотом произнес несколько слов. Сообщение пошло по цепочке. Раджа удовлетворенно кивнул.

Спустя минуту в зал кто-то вошел. Датинуш нахмурился: он ждал Гюристара. Однако вместо него явился посыльный княжны. Не тот, что уже приходил, а другой.

— Великий властитель, — произнес, поклонившись, евнух. — Твоя дочь приказала мне тебя поприветствовать.

— Весьма тронут, — съязвил Датинуш, закатывая глаза. Ох, Тамазрайши, она всегда была трудным ребенком. — Да, да, я премного ей благодарен. И тебе, любезный, отдельно — тебе.

— Она также хочет кое-что сообщить. Одна из ее рабынь подслушала разговор двоих стражников, и то, о чем они совещались, грозит немалыми бедами. — Евнух понизил голос. — Позволь мне приблизиться, великий властитель, и я передам тебе то, что мне велено передать.

— Я и так хорошо тебя слышу. Не тяни, говори.

Евнух состроил жалобную гримасу.

— Это будет неблагоразумно. Великий властитель, не все, кто находится рядом, желают тебе добра.

— Вот как? — Подумаешь, новость! Придворная жизнь полна потаенных интриг. Сегодня тебе желают добра, завтра уже не желают. Это нормально, это в порядке вещей. Однако и Тамазрайши не надо бы обижать. Девочка любит отца, девочка проявляет заботу. — Ты говоришь, одна из рабынь слышала кое-что. Где же она гуляла, эта рабыня? Иных дел, чем ночные, у рабынь до стражников нет.

— Она шла из сада к внутреннему двору, — пробормотал неуверенно евнух. — Госпожа посылала ее за цветами.

— Понимаю. А стражники, значит, ее там и подстерегли? — Шутки шутками, но приходилось признать, что дельце могло оказаться и не пустячным.

— Нет, они там дежурили и не сразу ее заметили. А как только заметили, смолкли. — Посыльный, сжимая в волнении руки, упал на колени. — Дозволь подойти к тебе, великий раджа. Так мне велела сделать моя госпожа. Разве могу я ее ослушаться? Если вдруг такое случится, я буду вынужден покончить с собой.

Датинуш брезгливо скривился. Столь откровенного раболепия он не любил.

— Ладно, но не канючь и не ной. Передай главное, и кончим на этом. Можешь приблизиться, раз уж иначе нельзя.

Евнух с трудом поднялся на ноги.

— В этой жизни, как и во всех последующих, я буду благодарить тебя, великий раджа.

Искательно улыбаясь, он засеменил к трону и сунулся было к уху раджи, но тот остановил его повелительным жестом.

— Стой, где стоишь, и говори.

— Слушаюсь, мой повелитель. Из разговора стражников рабыня узнала, что тот, кто хочет убить тебя, живет во дворце и состоит в сговоре с начальником стражи. Заговор составлен давно и поддерживается великим множеством честных людей, стыдящихся того, что их отчизна корчится в муках под пятой султаната.

Датинуш, выкатывая глаза, попытался привстать, но евнух схватил его за плечо, а в следующее мгновение острый кинжал вонзился в живот изумленного князя и пошел вверх, с одинаковой легкостью вспарывая и одежду, и плоть. Убийца стоял недвижно и лишь усмехался, наблюдая, как его жертва хватает губами воздух. Наконец с уст раджи сорвался горестный стон, и Рахур, сидящий за низеньким столиком, оторвался от чтения свитков. Раджа вскрикнул еще раз, кинжал, выскользнув из его живота, пронзил ему шею. Брызнула кровь, заливая подушки и трон, Датинуш видел ее, но, даже умирая, не верил, что она вытекает из его собственных жил.

Вскрикнул стражник, Рахур вскочил на ноги, из коридора донесся топот множества ног.

Евнух обернулся к людям, вбегающим в зал. Его лицо и одежды были в крови, но он улыбался.

Рахур побелел, язык и ноги ему отказали. Все, что он мог, это стоять и смотреть. Он видел, как кровь растекается вокруг трона и как в эту темную лужу валится безжизненное тело раджи. В ушах его что-то смутно попискивало — то ли смех евнуха, то ли гомон растерянных стражников. «Ты же брамин, — говорил он себе, — есть же молитвы об убиенных, вспомни хоть что-нибудь». Но голова звенела от пустоты.

Евнух же преисполнился ликования. Все прошло просто, гораздо проще, чем он себе представлял. Госпожа сказала, что осложнений не будет. Никаких осложнений и не было. Вообще никаких! Он воинственно размахивал обагренным кровью кинжалом, и стражники не решались к нему подойти.

Одним из последних в зал вбежал слегка запыхавшийся Судра Гюристар. Маленькие глазки его сердито поблескивали. Растолкав стражников, он приблизился к подножию трона. Сколько крови, не запачкать бы сапоги. Ах, Тамазрайши, опять она его обманула. Сказала, что торопиться не станет, и вот отец ее уже мертв. Шепотом призывая на помощь богов, начальник дворцовой стражи выхватил меч и стал подниматься по скользким ступеням.

Теперь пришел в замешательство евнух. Ему обещали почести и награду, а вместо того к нему с мечом наготове подкрадывается сам Судра Гюристар. Он протестующее взвыл:

— Нет, подожди, не надо! Это благое деяние! Ты не знаешь всего!

Усач приостановился. У него не было желания убивать, и он не имел ни малейшего представления о замыслах Тамазрайши.

— Отдай мне кинжал.

Евнух, защищаясь, взмахнул клинком. Он все еще улыбался. Его ждет слава! Он прикончил раджу. Кто здесь еще так силен, так отважен? Запах крови пьянил, мысли евнуха путались.

— Я убью тебя, Гюристар! — выкрикнул он.

И снова начальник стражи заколебался, хотя понимал, чего от него все ждут. Когда же он принял решение и приготовился ринуться на безумца, в зал, расталкивая стражников и рабов, вошла Тамазрайши. Красивое лицо ее походило на маску.

— Кто это сделал?

Евнух радостно хохотнул. Теперь все пойдет как по маслу. Он наконец получит обещанное — и награду, и славу.

— Я, госпожа. По твоему велению. Он труп. Он уже труп!

В зале воцарилась мертвая тишина, но лицо княжны оставалось бесстрастным.

— Схватите его, — приказала она. — Эй, Гюристар!

Бравый усач испытал огромное облегчение. Он вскинул меч, и евнух, посерев от испуга, обмяк.

— Только не убивай, — поморщилась Тамазрайши. — Просто вырви его лживый язык. — Она приподняла край платья, брезгливо глядя на темную лужу, подползавшую к ней. — Исполняй!

Гюристар торопливо сунул за пояс меч и, подскочив к евнуху, с неожиданной ловкостью ухватил его за голову.

— Ты и ты, — кивнул он двум стражникам. — Идите сюда. Растащите ему челюсти.

Охранники, сопя от усердия, повиновались. Под ногами топчущихся возле трона людей хлюпала кровь.

— Нет, — взвизгнул евнух, тщетно пытаясь освободиться. — Нет, моя госпожа! Ты уверяла, что меня ждет награда. Я сделал это по твоему приказу и для тебя.

— Он помешался, — пробормотала княжна. — Где же его язык?

Возня возле трона усилилась, посыпалась приглушенная брань. Падая, сверкнул нож, зал огласил ужасающий булькающий вопль. Через мгновение Гюристар шагнул в сторону, сжимая в пальцах что-то трепещущее и ошеломляюще длинное. Его помощники все еще тормошили злосчастного евнуха, не давая ему упасть.

Тамазрайши, молча взиравшая на тело отца, повернулась к мужчинам.

— Прекрасно. Вы хорошо потрудились. — На губах ее зазмеилась улыбка. — Негодяй наказан за лживость, теперь пусть изведает смерть. Медленную и мучительную, соответствующую чудовищности его преступления.

Евнуха потащили за трон. Тамазрайши повернулась к собравшимся. Те торопливо падали на колени перед новой правительницей княжества Натха Сурьяратас.

* * *

Послание Бхатина к Тамазрайши.

Бесценная рани, высокочтимая госпожа, любимейшая служительница богов, прими мой привет!

Ты выразила желание знать, что происходит между сестрой твоего умершего отца и чужеземным алхимиком, проживающим в ее доме. Твои подозрения подтвердились: они сожительствуют, встречаясь по большей части в той комнате, где он занимается изготовлением золота и драгоценных камней. Падмири, прикрывая истинную цель своих частых визитов к алхимику, делает вид, что интересуется научными изысканиями, и даже повелела рабам ничего не трогать в покоях ученого, когда тот съедет от нас, — она якобы намеревается продолжить занятия в одиночку.

Теперь о постели. Все выглядит несколько необычно. Я наблюдал их совокупления дважды, но расскажу лишь об одном, ибо второе практически сходится с первым. Этот инородец, зовут его Сен-Жермен, явился к твоей тетушке за полночь — в чем-то черном, шелковом, напоминающем балахон.

Та ожидала его в гостиной. На ней было длинное тонкое платье без украшений. Она тщательно надушилась, но волосы на ночь не заплела. Пол комнаты устилали меха, в курильницах тлели ароматные палочки. Падмири пригласила гостя присесть, и они очень долгое время беседовали, потом Сен-Жермен распустил шнуровку на ее платье, но сам разоблачаться не стал. Он принялся ласкать твою тетушку, та не противилась, а поощряла его и сама подавалась навстречу движениям его рук. Инородец делал с ней все, что хотел, кроме единственного, чего ждут от мужчины все женщины, каких доводилось мне знать. Падмири же это, похоже, ничуть не смущало: она на глазах возбуждалась и вскоре забилась в бурных конвульсиях. Инородец же, приникнув губами к ее горлу, затих. Клянусь, он тоже получил удовлетворение, хотя со стороны это выглядело нелепо. Впрочем, поступки людей всегда в какой-то мере странны.

Теперь о самом алхимике. Он разительно отличается от всех чужеземцев, с какими я был знаком. Сен-Жермен, несомненно, умен, проницателен, язвителен, скрытен. По тому, как этот чужак обращается с твоей тетушкой, можно было бы даже — с огромной, правда, долей сомнения — предположить, что он — порождение Шивы, отнимающее жизненную энергию у всех, кто — по глупости или неведению — допустит его к себе. Но это, конечно, вздор, ибо связь инородца с хозяйкой длится не первый день, а Падмири все так же бодра и даже повеселела. Уж ей-то не стоило бы труда распознать, кто с ней спит — человек или нежить. Пойди что-то не так, чужака тут же с омерзением вышвырнули бы из дома, ибо твоя тетушка очень религиозна. Однако она расцвела, счастлива и с удовольствием встречается с ним.

Что до меня, то человек мне этот не нравится, я без малейшего сожаления от него бы избавился, но загвоздка в Падмири. Настроить твою любезную тетушку против нашего гостя не стоит даже пытаться: похоть, какую он в ней разжигает, всецело поглощает ее. Хотя на людях она, конечно же, утверждает, что ей просто хочется расширить свой кругозор.

Укажи, что мне делать дальше, и я величайшей охотой и рвением тебе подчинюсь. Ты — само совершенство, рани, все мои помыслы устремлены лишь к тебе.

Собственноручно,

Бхатин

ГЛАВА 8

Глубоко за полночь под окном что-то стукнуло. Сен-Жермен, размеренно встряхивавший высокогорлый медный сосуд, вскинул голову и прислушался.

Звук повторился. Теперь он походил на царапанье.

— Так. — Сен-Жермен мысленно выбранился.

Целая порция ртути могла пропасть зря. Он решительным шагом пересек комнату, прихватив по пути металлический ломик. Этот ломик, служивший ему то кочергой, то распоркой, то рычагом, вполне мог сыграть и роль хорошей дубинки.

Царапанье возобновилось, и в тот же момент Сен-Жермен широко распахнул ставни.

— Аллах всемогущий! — прошептал Джелаль-им-аль, воздевая вверх руку, чтобы отвести от себя разящий удар.

Сен-Жермен опустил ломик и с удивлением воззрился на юношу, чудом удерживавшегося на узком карнизе.

— Что за бред? — Он протянул мусульманину руку.

Тот вскарабкался на подоконник, спрыгнул в комнату и, не мешкая, притворил за собой ставни. Даже скудный свет, идущий от трех разбросанных по лаборатории ламп, позволял заметить, насколько он бледен. Лицо в синяках, белое одеяние порвано, пояс, правда, смотрелся как новенький, но ножны, к нему прицепленные, были пусты. Вдобавок ко всему молодой человек задыхался, что, впрочем, не помешало ему с живостью зачастить:

— Вовсе не бред! Аллах! Аллах! Это случилось так неожиданно, так внезапно. — Сообразив, что речь его звучит слишком громко, юноша перешел на шепот: — Немудрено, что все растерялись. Кто мог вообразить, что такое произойдет?

— В чем дело? — спросил Сен-Жермен. Состояние Джелаль-им-аля внушало тревогу.

— Наша миссия. Ее больше нет. — Дипломат приложил руки к глазам. — Они ворвались как вихрь. Стремительно, вероломно. Это произошло в один миг.

Сен-Жермен взял юношу за плечо.

— Успокойся и расскажи, что случилось. Кто к вам ворвался? Зачем?

— Фанатики. Почитатели Кали. Их было много. Они хлынули разом со всех сторон. Вышибли двери, выбили окна. У них были удавки, ножи. Никто не успел ничего понять. Мы сидели в банкетном зале. Там выступали жонглеры, и всем хотелось на них посмотреть. Это была настоящая бойня. Все просто оцепенели, никто не сопротивлялся. А эти люди нас убивали, быстро и методично, одного за другим. Им нравилось убивать, они это делали с удовольствием. Кто-то из них даже насвистывал. Я сам это слышал.

Молодой мусульманин упал на колени и зарыдал.

Значит, почитатели Кали, поморщился Сен-Жермен. А есть ведь и кто-то еще. С момента убийства раджи Датинуша прошло всего двадцать дней, и большая часть населения княжества пребывала в тревоге. Ходили слухи, что гибель раджи была только знаком, предвосхищавшим грядущую катастрофу, которая сгубит всех.

— Им нравилось убивать, — повторил прерывистым голосом Джелаль-им-аль.

— Как же ты спасся? — Сен-Жермен снял лампу с крюка и поставил ее на пол. Затем он сел рядом с юношей, привалившись спиной стене.

— По воле Аллаха, — не задумываясь, ответил тот.

— Разумеется, но ты и сам что-то должен был предпринять, — последовал невозмутимый ответ. — Иначе эти люди тебя бы убили.

Джелаль-им-аль затрясся, затем овладел собой.

— Да. Убили бы, но Аллах меня просветил. Когда я увидел, что всех убивают, когда я понял, что вскоре подойдет мой черед, меня осенило видение, и я подчинился ему. Я сидел возле выхода на террасу, но вместо того, чтобы бежать, привлекая внимание палачей, я упал и стал медленно, очень медленно перекатываться с боку на бок, постепенно приближаясь к дверям. Мне удалось перевалиться через порог, но я не вскочил на ноги, чтобы помчаться во всю прыть через сад. Я опасался, что эти ужасные люди могли оставить кого-то в кустах, чтобы никто не сумел от них скрыться. Аллах дал мне силы пролежать до момента, когда все вопли и… прочие звуки, — он судорожно вздохнул, — затихли. Фанатики, решив, что со всеми покончено, собрались в одной комнате, чтобы завершить ужасное действо ритуальным молением, и тут я сбежал. Я не пошел в конюшню, ибо поклонники Кали могли оказаться и там. Мне посчастливилось поймать лошадь, пасущуюся за домом, а нечто вроде уздечки я сплел из своих сапожных шнурков. Тут на меня напал стражник, и, если бы не моя поворотливость, я был бы изрублен в куски.

— Стражник? — поднял бровь Сен-Жермен. — Ты в этом уверен?

— Я же не сумасшедший. Зеленая куртка, широкий кушак, ятаган и легкая пика — эти приметы о чем-нибудь вам говорят? — Юноша так осмелел, что позволил себе иронически усмехнуться. — Это был стражник, а не дьявольский дух. Я воткнул в него меч, но вынуть не смог, тот засел в его теле. Я скакал, пока моя лошадь не пала, затем просто шел. Но не к границе, нет, не к границе. Раз этот стражник держал сторону наших убийц, то…

— С тобой бы расправились его сотоварищи, — заключил Сен-Жермен. Он с нескрываемым любопытством оглядел своего гостя. — Ты поступил благоразумно, однако я, признаться, не совсем понимаю, с чего тебе вздумалось заявиться сюда?

Джелаль-им-аль уставился на него.

— О чем это вы?

— Почему ты решил, что здесь безопасней, чем где-то? Или ты не сообразил, что по твоему следу пойдут? Я вижу, что ты в отчаянном положении, я впустил тебя в дом, но все же мне надо бы знать, какой помощи ты от меня ожидаешь? — Сен-Жермен уже все понял и внутренне принял, но ему хотелось дать заносчивому мальчишке урок, а заодно отвлечь его от горестных мыслей.

— Я… я не успел об этом подумать. — Джелаль-им-аль покраснел.

— Возможно, именно потому, что не привык с кем-либо считаться, — спокойно произнес Сен-Жермен. — Как ты подошел к дому?

— Скрытно и через сад. Я не пошел мимо пристроек: кто-нибудь из рабов мог и не спать. К тому же я понимал, что дом охраняется. — Юноша опустил голову. — Я знаю, мое появление сулит вам одни неприятности, но умоляю: не гоните меня. На дорогах мне не прожить и часа. — Он помолчал. — Да, у вас нет оснований помогать тому, кто стремился использовать вас в своих целях, и, безусловно, мое прежнее поведение от достойного весьма далеко, однако я и в мыслях не представлял…

— Что столы могут опрокидываться? — предположил Сен-Жермен. Он вгляделся в измученное лицо. — Итак, Джелаль-им-аль, твоя жизнь повисла на волоске. Думаю, что такое с тобой впервые.

Юноша удрученно потупился.

— Я бывал на военных маневрах, но там… все по-другому.

— Да, — кивнул Сен-Жермен, и глаза его потеплели. — Ты полагал, что с тобой ничего не может случиться, а сегодня вдруг понял, что это не так.

— Я верю в Аллаха и уповаю на милость Аллаха, — заявил Джелаль-им-аль.

— Это вовсе не означает, что тебе не следует уклоняться от ятагана, занесенного над твоей головой. — Сен-Жермен поднялся на ноги и, сочувственно улыбнувшись, прибавил: — Меня и самого-то здесь приютили, а в доме полно шпионов. Не могу обещать, что сумею обеспечить тебе абсолютную безопасность, но со своей стороны сделаю все, что смогу.

Джелаль-им-аль — впервые за много часов — вздохнул с облегчением. Взор его затуманился от набежавших слез.

— Аллах всемогущ, — прошептал он, пытаясь встать на ноги, но пошатнулся и остался сидеть, как сидел.

Сен-Жермен только кивнул и направился к двери. Мусульманин мгновенно насторожился. Неужели его собираются выдать? Ну и пусть, он смертельно устал. Скрипнула дверь, алхимик кого-то окликнул. С кем он там говорит? С ночным сторожем? Кажется, да. Юноша напряг слух.

— Возможно, из этого помещения до тебя будут долетать странные звуки, — втолковывал рабу Сен-Жермен. — В эту ночь я намереваюсь провести один сложный опыт, требующий помощи сверхъестественных сил. Знай, эти силы могут обрушиться на того, кто вздумает мне помешать, а потому лучше не подходи к этой двери. Крепко-накрепко это запомни и предупреди остальных.

Раб отчаянно закивал, показывая, что все понимает, и скорым шагом удалился от колдуна. Он и так-то старался не приближаться к покоям, в каких размещался алхимик, а уж после такого предупреждения…

— Вот и ладно, — сказал, возвратившись в комнату, Сен-Жермен. — Будем считать, что охранников мы отпугнули. Но соглядатаев сказками не отпугнешь. Так что тебя надо где-нибудь спрятать, и желательно до рассвета.

Джелаль-им-аль только мотнул головой. Глаза у него слипались.

— В доме много народу, сплетни разносятся быстро. Даже намек на то, что тут кто-то скрывается, всех переполошит. Слух разрастется, докатится до дворца, что погубит не только тебя, но и меня, и моего слугу, и Падмири. Я говорю это вовсе не для того, чтобы тебя укорить. Просто мне хочется, чтобы ты понял, что испытания еще не закончились, и постарался удерживаться от рискованных и неразумных поступков. Аллах, возможно, и защищает людей, но не от их же собственной глупости.

Сен-Жермен в раздумье прошелся по комнате, потом глянул на потолок.

— Между полом верхнего этажа и потолочной обшивкой должно иметься пространство. Что скажешь, если мы спрячем тебя там? Правда, тебе весь день придется лежать в тесноте и по возможности неподвижно. Сможешь ли ты это выдержать?

Молодой мусульманин вскинулся, намереваясь пылко восславить собственную выносливость, но что-то во взгляде одетого в черное человека остановило его.

— Думаю, что смогу. При поддержке Аллаха.

— Ну разумеется, — кивнул Сен-Жермен.

Он подошел к большому столу и резким ударом руки сшиб с него на пол два металлических таза. От внезапного звона и грохота юноше сделалось дурно. Он содрогнулся, издав затравленный вскрик.

Сен-Жермен как ни в чем не бывало водрузил тазы на прежнее место.

— Я обещал сторожам развлечение. Прости, но подобное повторится еще не раз.

Скрипнула дверь, в лабораторию вошел Руджиеро. Несмотря на позднее время, слуга был одет.

— Тут что-то грохнуло, — сказал он, не выказывая никакого волнения.

— Да. — Сен-Жермен перешел на греческий. — Как видишь, у нас гость. В княжестве объявились фанатики — почитатели Кали. Ему удалось от них ускользнуть, но мусульманской миссии больше не существует. Утром выяснится, правда ли это, но, думаю, так оно все и есть. — Он наклонился и дунул в горлышко стеклянного, затейливой формы сосуда. Раздался жуткий воющий звук. Джелаль-им-аль прижал ладони к ушам.

— А гость? — спросил по-гречески Руджиеро. — Что будет с ним?

— Пока нам придется его спрятать, а дальше посмотрим. — Сен-Жермен вытащил из-за шкафа большой лист латуни и принялся охаживать его ломиком. — Все. Этого пока хватит. — Он отложил лист в сторону, глянул на юношу и обратился к нему на весьма отличающемся от греческого наречии: — Ты понимаешь меня?

— Да. Я знаю персидский.

— Пока ты здесь, старайся использовать лишь этот язык. Делийский говор тут кто-нибудь может и понимать, но персов среди рабов я что-то не видел.

Сен-Жермен потер лоб, покосился на Руджиеро, потом внимательно оглядел мусульманина и вновь повернулся к слуге.

— Думаю, надо поговорить с Лорамиди Шола. Мне кажется, за хорошие деньги он возьмется вывезти нашего гостя из княжества.

— Кто это? — заволновался Джелать-им-аль, сообразив, что сейчас решается его участь. В нем снова зашевелился панический страх. — Можно ли доверять этому человеку?

— Это купец, и весьма уважаемый, поддерживающий с султанатом торговые отношения. Переменив одежду и по возможности внешность, ты сможешь с его помощью перебраться к своим.

Лицо мусульманина запылало. Заметив это, Сен-Жермен спокойно сказал:

— Лучше выдать себя за кого-то, чем нелепо погибнуть в привычном тебе облачении.

— Но зависеть от какого-то торгаша, да еще нечестивца, — огромное унижение, — пробормотал Джелаль-им-аль и осекся. Звуки, сопровождавшие ужасную бойню, на какую-то долю мгновения заполонили его мозг. — Я согласен сменить одежду, — торопливо сказал он.

— И превратиться на время в перса, — мягко подчеркнул Сен-Жермен. — Я достаточно долго живу на свете, Джелаль-им-аль, чтобы усвоить, что высокомерие — опасная роскошь.

Молодой мусульманин вяло махнул рукой, показывая, что у него нет сил на сторонние разговоры. Иерархия существует, тут нечего обсуждать, но глаза его сами собой закрывались.

— Я знаю, ты очень устал, — сказал Сен-Жермен. — Сейчас тебе приготовят ложе. — Он кивнул Руджиеро. — Отведи нашего гостя в мою спальню и уложи на диване в углу. — Взгляд его вновь обратился к юноше. — Разбудят тебя, правда, рано, однако потом ты сможешь опять уснуть. Если, конечно, не станешь метаться во сне или, чего доброго, разговаривать.

Джелаль-им-аль осенил себя жестом, отгоняющим злые силы.

— Разговаривающие во сне одержимы бесами. Аллаху они неугодны.

— Весьма вероятно, — учтиво кивнул Сен-Жермен. — А теперь поднимайся. Помоги ему, Руджиеро, — добавил он на греческом.

— А вы?

— Я займусь обустройством укрытия. Сам ты тоже можешь прилечь, но не забудь проснуться за час до рассвета. — Сен-Жермен рассеянно оглядел потолок, потом, уже пристально, стал изучать каждую балку. — Завтра похвалишься перед слугами, что твой хозяин всю ночь не спал, изнемогая в борьбе с духами всех сортов и размеров. Ври что угодно, только не создавай впечатления, что мои опыты могут разрушить весь дом. — Голос его звучал легкомысленно, но глаза были серьезны. Слуга хорошо знал своего господина и понимал, что самое лучшее сейчас — промолчать.

«За час до рассвета», — приказал он себе и повел мусульманина к спальне.

Вернувшись под утро, Руджиеро застал хозяина стоящим на водруженном на стол табурете. Одна из секций рассеченного балками потолка была вскрыта. Сен-Жермен наклонился и прислонил к табурету панель, назначенную прикрывать лаз.

— Все в порядке? — поинтересовался слуга.

— Думаю, да. Там, правда, тесновато и довольно прохладно. Затащи туда одеяло с парочкой тюфяков. Заодно это будет гасить лишние звуки. — Сен-Жермен легко спрыгнул на пол и стряхнул с себя пыль. — Между прочим, балки и вся обшивка установлены много позже. За ними — великолепная потолочная роспись. Кому вздумалось ее прикрывать?

Руджиеро едва заметно поморщился. Кому было надо, тот и прикрыл.

— Что вы собираетесь делать дальше, хозяин?

От мусульманина нужно избавиться, добавил он про себя.

— Я напишу Шола. Думаю, все устроится. Он прекрасно поймет, что ему приплатит и султанат. — Сен-Жермен улыбнулся. — Когда повезешь письмо, прихвати с собой парочку свежеиспеченных сапфиров. Скажи, что он их получит, когда сделает дело. Кстати, давай-ка выложим новые камни на стол. Чтобы рабы их заметили, когда придут прибираться. Надо же им показать, чем увенчалась ночная волшба. Я заодно отберу кое-что для Падмири. Пусть и она убедится, какой я могучий колдун.

Руджиеро шутки не принял.

— Прекрасно, — сказал он. — Я это сделаю. Еще что-нибудь?

— Ты, кажется, сердишься, старина. Почему?

— Я не пойму, ради чего мы рискуем. У нас ведь и так хватает забот. Если мусульманина опознают, его тут же убьют, но это ладно. Загвоздка в том, что вместе с ним убьют и Шола. А потом вас, меня, а потом и Падмири. Он ведь строил нам козни, этот Джелаль-им-аль. Он никакой нам не друг, неужели вы это забыли? Зачем же его выручать?

Угрюмец выпятил подбородок и с треском откинул крышку римского сундука.

— Справедливое рассуждение. — Сен-Жермен согласно кивнул. — И все-таки постарайся понять: друг нам этот мальчишка или не друг, нравится он нам или не нравится — нет для нас, как и для него, страшнее врага, чем невежество, фанатизм и людская жестокость. Это погромщики из Ло-Янга, это воины Чингисхана, это почитатели Кали. Все нам с тобой ненавистное собрано в них и обращено против нас. К тому же он одинок в беде.

Руджиеро не проронил ни слова. Он вернулся к столу и стал выкладывать камни. Все они выглядели отменно, но крупные были особенно великолепны.

— Вот. Эти три. Два синих и черный.

Сен-Жермен прикоснулся к сапфирам. В глубине каждого сияла звезда.

— Да. Они превосходны. Падмири обрадуется. Оставь их прямо здесь.

Оставь! Руджиеро пренебрежительно оттопырил губу и принялся пересчитывать камни. Ничто из лаборатории пока что не пропадало, но учет есть учет.

— Когда мне ехать к Шола?

— Не сегодня. Завтра или послезавтра. Во-первых, в городе сейчас наверняка беспокойно. А во-вторых, не хочется, чтобы твою поездку связывали с последними печальными новостями. Все в нашей жизни должно быть понятно. Как для шпионов, так и для тех, кто читает доносы. Я всю ночь колдовал и получил партию драгоценных камней. Что из этого следует? Что я издержал на них какие-то материалы. Значит, мне надо восполнить утраченное. Кто мне в том помогает? Шола. Таким образом, твоя поездка к нему делается совершенно резонной. И ответный его визит к нам не удивит никого.

— Разумеется. — Руджиеро кивнул на дверь спальни. — Разбудить мусульманина или еще подождать?

— Буди, пожалуй. Скоро проснутся слуги. А я приму ванну и пойду отдыхать. После столь бурной ночи это тоже не вызовет подозрений. — Сен-Жермен возвел глаза к потолку. — Когда Джелаль-им-аль там спрячется, закрепи панель понадежней. — Он помолчал. — Мы отправим его дней через шесть или восемь. Возникает проблема с едой. Сейчас раздобудь ему где-нибудь кусок хлеба, а вечером стянешь что-нибудь из людской.

— Я могу там сказать, что вы хотите исследовать образцы местной пищи.

Сен-Жермен засмеялся.

— Это уже чересчур. Пищу едят, а не исследуют. Пойдут толки. Уж лучше стащить что-нибудь. — Он подошел к двери. — Джелаль-им-аль — юноша своенравный. Постарайся внушить ему, что сейчас главное — неукоснительное подчинение моей воле. Иначе он и сам не заметит, как очутится в цепких ручках юной рани — полновластной правительницы княжества Натха Сурьяратас. Говорят, евнух, убивший ее отца, умирал четверо суток.

Руджиеро поглядел в потолок, потоптался на месте, откашлялся.

— Я сделаю все, что смогу.

Сен-Жермен вопросительно поднял брови, потом улыбнулся.

— Мне больно глядеть на твои мучения, старина. Ты ведь знаешь, что от тебя я вовсе не требую абсолютного подчинения. Если что-то идет не по-твоему, уезжай. Одно твое слово — и я все улажу.

— Чтобы с вами расстаться, мне нужен повод серьезнее, чем размолвка, — пробурчал Руджиеро. На хозяина он не смотрел.

— Убедительно, — кивнул Сен-Жермен и вышел, а слуга его еще долго не двигался с места, то ли погруженный в раздумья, то ли в ожидании, что хозяин вернется и добавит к своему лаконичному заключению еще что-нибудь.

* * *

Уведомление прорабов строительства, адресованное новой повелительнице княжества Натха Сурьяратас и принятое канцелярией княжеского двора.

С глубочайшим почтением мы, прорабы строительства, затеянного по велению раджи Датинуша, склоняем головы перед новой княгиней и просим ее рассмотреть наш доклад.

В настоящее время дамба возведена лишь наполовину, и есть большие сомнения, что она в таком виде сможет противиться паводкам, неизбежно сопутствующим сезонам дождей. Такой сезон приближается, однако время до него еще есть, и нам необходимо знать, намеревается ли досточтимая рани продолжить дело отца. Если она полагает, что работы следует прекратить, мы распустим людей, ибо их содержание быстро съедает скудный остаток имеющихся у нас средств.

Если же рани соизволит выказать интерес к этой стройке, мы почитаем за честь сообщить, что самое большее через год плотина будет завершена, и, таким образом, перед нами откроется приятная перспектива благоустройства прилегающих к ней территорий. Прямо скажем: это не слишком длительный для возведения столь грандиозного сооружения срок.

Дамба и в недостроенном виде уже делает свое дело: большую часть болотистой местности теперь покрывает вода. Пройдет какое-то время, болотная гниль осядет, и панорама станет просто великолепной. Сейчас же озеро взбаламучено насыпными работами, но вскоре над водной гладью вырастут острова, которые дивной россыпью украсят пейзаж, давая желающим место для отдохновения и благочестивых раздумий.

Сознавая, что именно подобные размышления и подвигли раджу начать эту стройку, мы со всем уважением и почтением просили бы рани принять решение, согласное с волей ее отца. Боги заботятся об исполнении своих повелений вне зависимости от земных обстоятельств, а грандиозный замысел раджи Датинуша был, несомненно, ими одобрен; благоразумие же подсказывает, что человек не должен противиться воле богов. Никто из нас не намерен указывать рани, что благочестиво, а что нет, ибо именно благочестие и пронизывает всю ее жизнь. Но иногда юной особе, еще не свыкшейся с бременем власти, присущи некоторые сомнения, и мы хотим заверить ее, что в нас она может не сомневаться. Мы полны решимости завершить начатую работу, у нас на это достанет и сил, и умения, не хватает лишь средств.

Однако мы трудимся и будем трудиться, пока не получим известий от нашей высокочтимой и обожаемой госпожи. Стройка, правда, уже нуждается в древесине и тесаном камне, а рацион рабочих так скуден, что к вечеру многие едва держатся на ногах. Еще пара недель такого существования, и строительство само себя изживет. Мы просим рани учесть это и, не мешкая, обратить к нам свой благосклонный взор.

Да хранят нашу повелительницу боги, и да возрадуется она плодам их благоволения.

Прорабы строительства дамбы на речке Кудри близ места ее слияния с рекою Шенаб

ГЛАВА 9

Дом темной громадой нависал над деревьями — безликий, тревожный. Ни одно из окон его не светилось, а огоньки коптилок в жилищах рабов напоминали рой светлячков, вьющихся подле дремлющего слона.

Сен-Жермен придержал уставшую лошадь, чувствуя, что и сам безмерно устал. Полдня в седле — это не шутка, особенно после длительных препирательств с Шола. Коротышка-купец вдруг заартачился и пошел на попятную, увидев сильно загримированного и переодетого Джелаль-им-аля, хотя недавно принял задаток и знал, что ему предстоит. Наконец пара пригоршней золота сделали дело, Шола отмяк и пообещал доставить мусульманина в Дели, в чем можно было не сомневаться, ибо основная награда ждала его там. Сен-Жермен испытал огромное облегчение, с души его свалился тяжелый груз, он гнал кобылку, предвкушая встречу с Падмири и лишенную тревожного ожидания ночь. Однако вид мрачного и словно бы опустевшего дома вселил в него прежние страхи. Он спешился, накинул поводья на ближайший сучок, затем ощупал висевшую справа катану. Так и есть: после скачки ножны сдвинулись с привычного места. Сен-Жермен осадил пояс на бедра и, удовлетворенно шлепнув лошадь по крупу, пошел через сад.

Неслышный, невидимый, словно ночной дух, он скользил мимо приземистых хижин. Там жили рабы, там слышались голоса. Молчаливая тень припала к одной из стен и застыла.

— …Не направлено против рани, — произнес надтреснутый старческий голос. — Если бы это было иначе, боги бы отвернулись от нашего княжества.

— Но они поклоняются Кали, — возразил раб помоложе. — Это сулит неприятности всем.

— Наша госпожа — дочь раджи. Ее не посмеют тронуть.

— Не кричите так громко, — устало прервал спорщиков кто-то.

— Тронут или не тронут, ответьте, куда она подевалась? — включился в беседу еще один голос, задиристый и совсем молодой.

В хижине воцарилось молчание. Сен-Жермен закусил губу. Рабы что-то знали, но что? Спустя минуту беседа возобновилась.

— Зачем бы тогда присылать к нам вооруженный отряд?

— Отряд прибыл со специальным заданием. За инородцами, а вовсе не за госпожой. — Новый ленивый раскатистый голос явно принадлежал старшему из рабов. Не по возрасту, а по положению в доме. Иерархия соблюдалась и здесь.

— Почему же в таком случае они забрали лишь одного инородца, а госпожа наша вообще неизвестно где?

— Она — с другим инородцем. Бхатин сказал, что тот ее околдовал и творит с ней все, что захочет.

Рабы дружно расхохотались. Всех, видимо, забавляло то сложное положение, в какое попала их госпожа.

— Вооруженные люди забрали обоих — и слугу колдуна, и госпожу, — важно промолвил старик.

— А алхимик удрал, — добавил тоненький голосок. Сен-Жермен опознал его — он принадлежал евнуху, охранявшему покои Падмири.

— Он ведь с Запада, там все мужчины трусливы и вероломны.

— Он не мужчина, — возразил задиристый раб. — Один военный сказал, что он — порождение Шивы.

И снова молчание, теперь уже напряженное. Шива — владыка миров, повелитель как живых, так и мертвых, одним дыханием сокрушающий горы, всех восхищал и всех ужасал.

— Госпожа бы заметила это, — пробормотал старик, но остальные зашикали на него.

Сен-Жермен еще постоял у окна, но ничего толкового не услышал. Рабы перескакивали с темы на тему, их разговор походил на чириканье воробьев. Что же произошло, пока он ездил к Шола? В дом Падмири нагрянули вооруженные люди. Что за люди? Стражники Тамазрайши? Почитатели Кали? Или мстители, посланные султаном? Похоже, они никого не убили, но увели с собой Руджиеро. Зачем увели? Куда? Пришельцы хотели захватить и его самого. Почему? И куда подевалась Падмири? Неужели они осмелились арестовать родственницу княгини? Или решились на что-то похуже? Сен-Жермен задрожал. Еще вчера он забавлял ее песенками — греческими и франкскими, и она пыталась ему подпевать. Как мило звучал ее голос! Как весело они хохотали над ее постоянными ошибками в произношении незнакомых ей слов! И вот теперь все это разрушено. Падмири исчезла, а сам Сен-Жермен не знает, что думать и что предпринять. Ему вдруг отчаянно захотелось выдернуть хоть кого-нибудь из ветхой лачуги и трясти до тех пор, пока из него не посыплется правда, но это был бы провал. Рабы не хранят секретов. Что знали, они сказали, а своей идиотской выходкой он бы просто-напросто обнаружил себя. Приходилось признать, что рассчитывать ему особенно не на кого. Сен-Жермен мысленно выбранился, и это странным образом его подбодрило. Что бы ни произошло с Падмири и с Руджиеро, подумал он, успокаиваясь, бери ноги в руки и выясняй это сам.

Рабы продолжали болтать, но Сен-Жермен уже двигался к дому. С хищной грацией черной пантеры он перемахнул через смутно белеющую во тьме балюстраду и оказался на террасе, примыкающей к покоям Падмири. Из гостиной не доносилось ни звука, но дверь была приоткрыта. После секундного колебания Сен-Жермен взялся за ручку и потянул ее на себя. Дверь распахнулась, он впрыгнул в комнату и, чтобы обескуражить возможных противников, закружился волчком, постепенно перемещаясь к дальней стене.

В комнате не было никого, как не было никого и в прихожей. Безмолвие — безучастное, равнодушное — царило и в коридоре, и в спальне Падмири. Они — Сен-Жермен ощутил это кожей — ждали его не здесь. Кто они — определить было пока затруднительно, однако, где прячутся эти люди, он уже мог бы сказать. Лаборатория — вот где расставлены сети. Алхимик должен вернуться в лабораторию — именно к этому, и единственно к этому, выводу должна была привести тупая логика их размышлений. Они затаились там.

Кто он такой, чтобы разочаровывать их? К тому же у него к ним накопились вопросы. Сен-Жермен вышел в прихожую и остановился в раздумье. Как подступиться к жаждущим его крови охотникам, не угодив при этом в ловушку? Он глянул на потолок.

И получил подсказку, дававшую ключ к решению практически неразрешимой задачи, ибо концы толстых балок, входящих в стену, были несколько искривлены.

Само по себе это мало что значило, однако в местах искривления доски потолочной обшивки немного сместились. Сен-Жермен усмехнулся своим мыслям и шнуром, сорванным с рукава венгерской охотничьей куртки, примотал ножны катаны к бедру. Дельце могло выгореть. Он разбежался, резко подпрыгнул и черной свечкой взмыл к потолку. Цепкие пальцы его вошли в щель между обшивкой и балкой. «Ты еще ловок, — мелькнуло в мозгу. — Вот ты висишь, а теперь давай-ка прикинем, что тут возможно сделать еще». Но на прикидки не было времени. Сен-Жермен раскачался и ударом ноги разметал ослабшие доски в стороны, уцепившись за край одной из них носком сапога. Появилась возможность освободить правую руку, с ее помощью он расширил образовавшийся в обшивке проем, потом, извернувшись, заполз в него и несколько минут лежал без движения, опасаясь, что хлипкий настил не выдержит его веса. Настил выдержал, и Сен-Жермен пополз дальше, забирая к гостевому крылу. Под локтями шуршали опилки, в голову набивались паутина и пыль, зато крысами тут и не пахло, и это с известной натяжкой можно было принять как за добрый, так и за предостерегающий знак.

Добравшись до тюфяков, на которых отлеживался Джелаль-им-аль, Сен-Жермен мрачно кивнул. Панель, закрывавшая лаз в потолке, была довольно громоздкой. Предельно сосредоточившись, он принялся сдвигать ее в сторону, стараясь не производить ни малейшего шума. Какое-то время это ему удавалось, потом панель задела за что-то, раздался скрежет, и Сен-Жермен спрыгнул вниз.

— Что там? — раздался испуганный вскрик. Он исходил из угла, прикрытого ширмой.

— Не знаю! — донеслось из другого угла.

Значит, их двое. По меньшей мере, уточнил мысленно Сен-Жермен и с наслаждением оттолкнул в сторону стол, заваленный лабораторной посудой. Тот, опрокидываясь, врезался в стену. Грохот и звон отозвались в ушах погромщика сладкой музыкой. Вслед за столом полетели и стулья. Посуды, конечно, жаль, но, по крайней мере, место для схватки расчищено. Мебель в такой тесноте много опаснее, чем вражеские клинки. Те, впрочем, уже поблескивали в лунных лучах, ибо охотники подступали к добыче. Сен-Жермен обнажил катану.

— Дьявол! — выкрикнул человек, выступивший из-за ширмы. Это был Бхатин, главный евнух Падмири, но свой ятаган он держал как заправский боец. В другом, заходившем сбоку противнике также угадывалась военная выправка. К Сен-Жермену, чуть пританцовывая, приближался Судра Гюристар. Нападавшие, правда, несколько медлили, ибо действие разворачивалось совсем не так, как они планировали. Кто бы мог подумать, что этот жалкий алхимик будет вооружен!

Наконец Бхатин решился атаковать и прыгнул к одетому в черное инородцу, вздымая над головой ятаган. Удар должен был развалить алхимика надвое, но сталь натолкнулась на сталь. Катана повернулась и на излете задела руку евнуха. Тот вскрикнул и отскочил.

В тот же миг Гюристар сделал выпад. Резкий, стремительный, неотразимый, но Сен-Жермен изогнулся, и ятаган начальника стражи поразил пустоту. Усач не сумел устоять на ногах и покатился по полу, немилосердно бранясь.

— Он убьет нас! — истерически взвизгнул Бхатин.

— Заткнись, идиот!

Сен-Жермен рассмеялся. Схватка едва началась, а его противники уже дрогнули. Следовательно, победа близка.

— Он не из нашего мира! — продолжал вскрикивать евнух. — Он пьет людскую кровь.

— Ага! — Сен-Жермен укоризненно покачал головой. — Ты, значит, подсматривал?

— Да! — выдохнул евнух. — Да, порождение Шивы, я следил за тобой!

— И все же осмелился выступить против меня? — спросил Сен-Жермен, делая ложный замах. Он стоял далеко, но Бхатин так испугался, что метнул в него свой ятаган.

Дурацкая выходка: она породила лишь дребезжание. Ятаган врезался в ящик, где хранились медные миски, а безоружный Бхатин отпрыгнул назад. Со стеллажа, на который он налетел, свалилась широкогорлая стеклянная емкость. Евнух схватил вторую бутыль и швырнул во врага.

Обе бутыли, одна за другой, лопнули, разлетевшись на тысячи мелких осколков. Гюристар, успевший встать на ноги, выругался. Теперь каждый шаг его к инородцу сопровождался отвратительным хрустом. Впрочем, луна скрылась за облаком, и он перестал что-либо видеть. Усач, подслеповато щурясь, топтался на месте, а его сотоварищ, охваченный паникой, стаскивал с полки третий сосуд.

Легкий укол под лопаткой ничуть не смутил его, но спине почему-то сделалось горячо. Евнух облапил бутыль, он не знал, что катана прорубила ему ребра. Бхатин заулыбался и испустил дух в счастливой уверенности, что инородец ушел.

Шум, вызванный падением тела, подсказал Гюристару, где находится враг, к тому же комната вновь наполнилась призрачным лунным светом. Выставив впереди себя ятаган, усач двинулся к инородцу с твердым намерением расправиться с ним.

Планы же Сен-Жермена были иными. Кто-кто, а начальник дворцовой стражи должен знать многое. Убивать его неблагоразумно, нельзя. Чтобы сбить спесь с высокопоставленного самодовольного олуха, он провел серию ложных выпадов, и Гюристар, шипя от ярости, отступил.

Как это ни удивительно, но весьма грозный с виду баловень обстоятельств, взласканный благосклонной к нему судьбой, дрался по-настоящему всего один раз, хотя многочисленные победы в учебных боях снискали ему славу отчаянного рубаки. Пограничная стычка с горсточкой мусульман и та легкость, с какой Гюристар сразил их предводителя, лишь укрепили его уверенность в собственной несокрушимости, и потому бравый вояка искренне изумлялся тому, что происходило сейчас. Он любил фехтовать, но его ятаган сделался вдруг странно неповоротливым, кисть, сжимающая эфес, не гнулась, не слушалась, в ней ощущалась свинцовая тяжесть. Бой шел неправильно, его следовало прекратить, чтобы установить дыхание, размять руки и выпить чего-нибудь освежающего, однако ловкий, увертливый, неутомимо наседающий на него инородец не хотел это понимать. Мысли Судры путались, ему страстно хотелось бросить оружие и удалиться в свои покои, но те были далеко. Он хорошо сознавал это, как, впрочем, и то, что клинок врага, порхающий в опасной близости от него, может в любое мгновение с ним покончить. Растерявшийся, мокрый от пота усач пятился, изрыгая угрозы, пока что-то твердое не ударило его по лицу. Гюристар, глухо охнув, шлепнулся на пол. Добрая дюжина крупных осколков вонзилась в его ягодицы, но он этого не заметил. Он озирался по сторонам, пытаясь сообразить, куда улетел ятаган.

Вывел его из ступора чей-то спокойный голос:

— Ответь, зачем вы подстерегали меня?

Инородец, склонившийся над Судрой, был столь же свеж, как и в начале сватки.

— И не подумаю! — выкрикнул Гюристар. Разве такому человеку, как он, гордому, мужественному и облеченному властью, подобает отвечать на расспросы какого-то колдуна?

— Придется ответить, — вежливо возразили ему. Кончик катаны уперся в горло Судры.

— Порождение Шивы! — Усач попробовал отодвинуться, но сзади была стена.

— Где мой слуга? — Инородец проигнорировал оскорбление. Колодцы бездонных глаз его были темны.

— Где-то. — Гюристар хотел было рассмеяться, но передумал. — Пропал.

Он так и не понял, как близко к нему подлетела в этот момент черная птица смерти.

— Ладно, — кивнул после паузы Сен-Жермен. — Теперь скажи: что с Падмири?

В глазах усача что-то мелькнуло.

— Она… тоже пропала.

— Ладно. Зачем мы вам нужны?

— Порождение Шивы! — Гюристар хватил кулаком по полу, усеянному битым стеклом, и зашипел, как рассерженный кот.

— Можешь повторять это сколько угодно, и все-таки отвечай. — Катана угрожающе покачнулась. — Где мой слуга?

— Я ничего не скажу. — Твердость давалась начальнику стражи с трудом. Голос его предательски дрогнул.

— Где Падмири?

— Пусть хворый буйвол проникнет в твой зад! — Голос допрашиваемого окреп. Раз инородец не убивает его, значит, что-то мешает ему это сделать.

— Скажи еще, — с ледяной усмешкой посоветовал Сен-Жермен, — что моя мать ложилась под нищих и упивалась семенем прокаженных верблюдов. Все это одни лишь слова.

Гюристар задохнулся от злости.

— Ты ничего от меня не узнаешь, мерзкий растлитель свиней!

— Где мой слуга? — Тон Сен-Жермена оставался бесстрастным. — Что с Падмири? Куда она подевалась?

— Бхатин сказал, что ты высосал всю ее кровь. А еще он сказал, что в тебе нет ничего человеческого. — Гюристар вдруг затрясся от страха, сообразив с каким ужасным созданием он говорит.

— Как и в самом Бхатине в настоящее время, — кивнул Сен-Жермен. — Где Руджиеро? И что с Падмири? Не ответишь на этот раз — пеняй на себя.

— Если убьешь меня, то не успеешь найти то, что ищешь, — поспешно откликнулся Гюристар, с подобострастием глядя в глаза инородца. Мысли его сумбурно кружились, он уже не был способен что-либо правильно оценить.

— Ты отведешь меня к ним? — Сен-Жермен нахмурился, гадая, на что ему намекают.

— Возможно, — приосанился Гюристар, внезапно вообразив себя хозяином положения. — Если ты будешь мне подчиняться.

— Да ну?!

Насмешка, прозвучавшая в восклицании, озадачила начальника стражи, но он все же сказал:

— Ты пойдешь со мной только как пленник.

— Что ж, поглядим. — Вспыхнула катана, из пореза на лбу усача хлынула кровь. — Не искушай меня, я и так теряю терпение. Отвечай: что с ними собираются сделать?

— Их принесут в жертву Кали, — выпалил Гюристар и вжался в стену, пораженный гримасой ярости, исказившей дотоле невозмутимое лицо чужака.

— Когда? Где? Говори! — Растеряв в один миг всю учтивость, Сен-Жермен вскинул катану.

— В храме черной богини, — всхлипнул Судра. — Там уже все готово к обряду. Но Тамазрайши нужна еще одна жертва. Это ты, Сен-Жермен. — Неправильно истолковав молчание инородца, усач потянулся к нему. — Беги же, спасайся, уходи к мусульманам, — с придыханием зашептал он. — Не беспокойся, я выдам тебе подорожную и буду молчать.

— Кали, — пробормотал Сен-Жермен. — Значит, все-таки Кали?

— Да-да, именно Кали. Да. — Голос Судры искательно завибрировал. — Беги же. Беги!

— Ты немедленно туда меня отведешь, — тихо сказал Сен-Жермен. Голос его звучал ужасающе ровно.

— Зачем? Их ведь уже не спасти, — стал было возражать Гюристар и осекся.

Он вспомнил напутственные слова Тамазрайши. Если алхимик сбежит, заявила, посмеиваясь, она, то на алтарь ляжет тот, кто упустит добычу. Возможно, рани шутила, возможно, и нет, но ему следует заманить инородца в молельню. С оружием или без — совершенно неважно. Молодая княгиня сумеет сбить с него спесь.

— Гюристар, — поморщился Сен-Жермен. — Собирайся, или я распорю тебе брюхо.

— И выпьешь всю мою кровь?! — взвыл Гюристар.

— Твою кровь? — Инородец презрительно хмыкнул. — Она не интересует меня. — Он сделал исполненный отвращения жест и легким движением вогнал в ножны свой странный клинок. — Вставай же, иначе умрешь.

Гюристар стал подниматься с насиженного местечка, раздумывая, не бухнуться ли алхимику в ноги. Тот, безусловно, заслуживал поклонения, ибо в нем ощущалась сила, может быть даже способная сокрушить Тамазрайши. Кто знает? Кали, конечно, могущественная богиня, но ведь и Шива, когда к его детищу подберутся с ножами, не станет сидеть в стороне. Выдергивая из зада осколки, Судра прослезился. Нет, не от боли, а от жгучей обиды, что его кровью пренебрегли!

— Где твоя лошадь? — спросил господин.

— В саду, — торопливо отозвался усач.

Зад его жгло, руки болели, но он был не склонен придавать значение таким мелочам. Весь вид Гюристара выражал абсолютнейшую готовность повиноваться.

— Моя где-то там же, — кивнул Сен-Жермен. — Уйдем через северный выход. Я правильно понял, — спросил он через мгновение, — что в ритуале примет участие и Тамазрайши?

— Еще бы! Она главная жрица, — с гордостью произнес Гюристар. — Не беспокойся, возлюбленное детище Шивы. Она будет рада видеть тебя.

— Не сомневаюсь. — Сен-Жермен неприметно вздохнул, ощущая, как в нем нарастает тревога. Ему на какой-то миг отчаянно захотелось уподобится Шиве — богу, не ведающему сомнений, самозабвенно пляшущему под ритм барабана и, похоже, совершенно не замечающему, что под его ногами пылает земля.

* * *

Послание Тамазрайши султану.

Новая повелительница княжества Натха Сурьяратас, дочь безвременно почившего раджи Датинуша, обращается к своему соседу, султану Шамсуддину Илетмишу — властителю самопровозглашенного Делийского султаната.

Рани считает своей обязанностью сообщить ему, что проживавшие в княжестве люди из Дели пали жертвами собственного высокомерного и бестактного поведения, о чем, возможно, султану никто не осмелился доложить.

Случилось так, что группа достойных паломников, поклоняющихся черной богине и именуемых загги, проходила мимо делийской миссии, где люди султана предавались порочным, с точки зрения загги, увеселениям. Оскорбленные праведники попытались урезонить разгулявшихся дипломатов, но из окон в ответ понеслись брань и смешки. Загги ничего не осталось, как проучить насмешников, что они и сделали — незамедлительно и в соответствии с законами своей секты. К сожалению, люди султана не вняли увещевающим голосам.

Султан должен понять, что рани далеко не сразу доложили о столь малозначительном инциденте, ибо во вверенном ее попечению княжестве существует множество первостатейных проблем. Она вообще могла бы поручить снестись с Дели писцам своей канцелярии, и лишь глубокая уверенность в том, что султан равен ей по достоинству, подвигла ее самолично взяться за кисть.

Слухи об оскорбительном поведении дипломатов из Дели взволновали многих стремящихся к добродетельной жизни людей, в связи с чем рани склонна считать, что посылать к нам новых представителей султаната не стоит, ибо отношения между нашими государствами давно устоялись и не нуждаются в каких-либо наблюдателях, могущих только внести в них разлад. Султан ведь счел возможным не поприветствовать личным присутствием всенародный сход жителей нашего княжества, устроенный еще при жизни раджи Датинуша, очевидно решив, что ему не на что тут смотреть. Ну так не на что тут смотреть и его дипломатам.

Естественно, раз уж миссия султаната будет упразднена, отпадет и надобность посылать в Дели какую-то дань. Рани весьма скрупулезно рассматривала этот вопрос и решила, что она султану ничего не должна, в то время как сам султан ей кое-что должен. Например, земли, какие издревле принадлежали ее предкам, он самочинно подмял под себя. В таких условиях дань превращается в оскорбление как богам, которым мы молимся, так и достоинству рани, и разговор о каких-то выплатах следует прекратить.

Если такое решение как-либо ущемляет султана, рани желает ему напомнить, что она может в любой день выставить у границ султаната тысячу слонов, две тысячи копейщиков и четыре тысячи всадников. Слоны рани отличаются чудовищными размерами и неукротимой свирепостью, воины ее всегда готовы к сражению, блеск лезвий их ятаганов сравним лишь с сиянием солнца, а боевые лошади, заслышав шум битвы, начинают нетерпеливо плясать.

Тон и характер письма предлагается признать наиболее удовлетворительным и для будущего общения рани с султаном. Ежели же султану вздумается повоевать, пусть шлет облеченных особыми полномочиями глашатаев, их примут с подобающей случаю церемонностью, как примут и брошенный княжеству вызов.

Поскольку султан не признает богов, каких почитает рани, она не станет беспокоить их просьбами об особой к нему благосклонности, оставляя, впрочем, за собой право обратить на него внимание черной богини, если, конечно, в том возникнет нужда.

Тамазрайши,

дочь раджи Датинуша, единовластная рани княжества Натха Сурьяратас,

в первый год своего правления

ГЛАВА 10

Там, где от дороги ответвлялась тропинка, всадники повернули и остановились перед бревенчатым мостиком, переброшенным через узкую речку, каскадами водопадов спускавшуюся к Шенаб.

— Кто идет? — крикнул выступивший из кустов человек в светлой легкой одежде, вооруженный опасно искривленным ножом.

— Судра Гюристар, начальник дворцовой стражи, — прозвучал хриплый ответ.

— Кто с тобой? — Караульный не пошел к всадникам, те тоже не двинулись с места.

— Инородец, алхимик.

— Рани в храме, — сказал караульный и отступил к кустам.

За речкой тропка пошла по краю ущелья. Нависавшие над ней кроны деревьев походили на облака и время от времени скрывали луну, безмятежно сиявшую в небе. Гюристар ехал чуть впереди. Разум вернулся к нему, а с ним и боль. Каждый шаг лошади, каждый удар сердца заставлял его стискивать зубы. Ничего-ничего, утешал он себя, храм уже близко. Минута-другая — и все останется позади. К нему вернутся былое могущество и благосклонность княгини.

— Что это за речка? — спросил инородец.

— Кудри, — сказал Гюристар, с неудовольствием отрываясь от сладостных размышлений.

— Кудри, — повторил Сен-Жермен, пытаясь сообразить, откуда это название ему так знакомо, но тут двое верховых перекрыли дорогу, и река перестала его занимать.

Гюристара, похоже, узнали, ибо конники не проявили к подъехавшим интереса. Они лишь показали жестами, что тем следует спешиться, и вернулись к своим делам.

Сен-Жермен наклонился к своему провожатому:

— Если нас будут о чем-нибудь спрашивать, говори громко, чтобы я мог слышать твои слова. И воздержись от каких-либо тайных знаков, иначе я насажу тебя на катану.

Гюристар хотел было возмутиться, но передумал. Ждать осталось недолго, его время придет.

— Я помню наш уговор, — кротко кивнул он и осторожно сполз с лошади, наваливаясь животом на седло. Сен-Жермен уже стоял на земле, привязывая свою кобылу к некоему подобию коновязи. Та звонко заржала, ощущая присутствие других лошадей.

Сен-Жермен огляделся.

— Храм где-то рядом, я прав? — Хотя святилище пряталось за кустами, в нем возникла уверенность, что он мог бы его описать.

— Да. — Гюристар пошел по тропе.

— Не торопись, командир. Мы войдем туда вместе.

— Я же сказал, что не собираюсь тебя обманывать, — раздраженно бросил усач.

— Прости, но у меня имеются основания не очень-то тебе доверять, — откликнулся Сен-Жермен, поднимаясь по каменным, вросшим в землю ступеням. Так и есть: храм был выбит в скале и обнесен колоннадой, поддерживавшей нависавший над входом каменный козырек. Из недр святилища неслось немолчное бормотание, в воздухе плавали ароматы явно не относящихся к благовонным курений. — Куда же теперь?

— Сюда. — Гюристар указал на боковой коридор. — Надо бы поспешить, нас уже ждут.

— Ступай первым, — сказал Сен-Жермен, иронически щурясь. — Думаю, твоя госпожа соскучилась по тебе.

Он шел за начальником стражи, запоминая дорогу и одновременно пытаясь понять, где они держат пленников. В самом храме? Или все же на стороне? В том, что Руджиеро захвачен, сомневаться не приходилось, однако Падмири, возможно, удалось и сбежать. Стены узкого коридора были покрыты странными барельефами, но Сен-Жермену было сейчас не до них.

Дойдя до тупичка, Гюристар остановился и, приоткрыв небольшую дверцу, спросил:

— Ты здесь, госпожа?

— Где же мне быть, мой командир, — ответил насмешливый голос. — Я, признаться, уже заждалась. Ты пришел не один?

— Нет, моя рани. — Гюристар раздраженно мотнул головой. Все-таки унизительно так заискивать перед вздорной девчонкой и потакать ее глупым капризам. Ничего-ничего, очень скоро все переменится. Она ответит за каждое нанесенное ему оскорбление, а пока следует потерпеть. — Со мной тот, кого ты хотела видеть.

— Входи же, мой командир, — весело рассмеялась правительница княжества Натха Сурьяратас, — и не забудь прихватить с собой гостя.

Довольно просторную, облицованную темным камнем молельню скудно озаряли светильники, задрапированные красной тканью. В дальнем конце ее помещался невысокий алтарь с изваянием Кали, перед которым валялась заколотая и наполовину выпотрошенная собака.

— Ах! — выдохнула Тамазрайши.

От тела ее, натертого черным соком каких-то ягод, исходило то же свечение, что и от темной скульптуры, с которой она, похоже, тайно отождествляла себя. Покачивая бедрами, девушка подошла к вошедшим. На ней ничего не было, кроме двух ожерелий из бусинок в виде крошечных черепов.

— Так вот ты каков, Сен-Жермен, любовник сестры моего отца.

— Тамазрайши. — Ответный кивок был рассчитанно равнодушным.

— Ты, как мне доложили, сосал ее кровь. — Девушка широко улыбнулась.

— Этому есть и другие определения, — сказал Сен-Жермен.

— Но именно так и ведут себя детища Шивы! — Тамазрайши одобрительно хмыкнула и положила руку ему на плечо. — Я рада, что Гюристар доставил тебя ко мне.

— Не совсем точно, — возразил Сен-Жермен, отстраняясь. — Скорее, я попросил его показать мне дорогу.

Она засмеялась опять.

— Зачем?

— Хочу выяснить, где находится мой слуга, и повидаться с Падмири.

— С первым просто: твой слуга находится здесь, а со вторым… — Тамазрайши нахмурилась. — Я и сама хотела бы с ней повидаться.

Уловив в словах ее недовольство, Гюристар решил объясниться:

— Падмири не оказалось дома, моя госпожа. Ты ведь знаешь об этом. Как и о том, что наши стражники неустанно ищут ее. Она, несомненно, окажется здесь еще к ночи.

— Да, если выразит такое желание и погонит стражников перед собой, — ехидно произнесла Тамазрайши. — Наш гость утверждает, что именно он заставил тебя привести его в храм. Это правда?

Гюристар заколебался.

— Частично. Мы бились.

— Видно по твоему лицу, — хмыкнула девушка. — Ты хочешь сказать, что он тебя одолел?

— Мне просто не повезло, — буркнул усач раздраженно. — Я поскользнулся на битом стекле и упал, обронив ятаган. Он встал надо мной, не давая подняться.

— И ты это снес? Ты не бросился на клинок, приставленный к твоему горлу? — Красавица подбоченилась, язвительно усмехаясь. — Достойный командир, я задала вопрос. И жду ответа. Не медли.

Гюристар передернулся. Пах его пронизала сладкая боль. Боги, с каким удовольствием он бы накинулся на эту красотку! Прямо сейчас, не тратя лишнего времени на пустопорожнюю болтовню.

— Эй, Судра! — взорвалась Тамазрайши. — Не молчи. Говори что-нибудь.

— Что-нибудь? — повторил он тупо, не отрывая взгляда от соблазнительно подрагивающих сосков. — Что же тут скажешь? Я искал смерти, он не дал мне умереть. Но зато мы оба — он и я — стоим теперь перед тобой. Разве это не совпадает с твоими желаниями?

— А каковы твои желания, командир? — томно вздохнула Тамазрайши. — Хотел бы ты погрузиться в меня? Прямо здесь, во славу черной богини?

Бравый усач был чересчур распален, чтобы различить в ее тоне коварные нотки.

— Да, моя рани, да госпожа!

— Тогда жди, твой час уже близок. — Она отступила на шаг и повернулась к молчаливо стоящему гостю: — Теперь о тебе, чужеземец. Что же, по-твоему, ты можешь тут получить?

— Жизни Падмири и Руджиеро. Ведь, похоже, я для тебя более лакомая добыча. Возьми меня, а их отпусти.

— Хорошая сделка, — кивнула Тамазрайши. — Но ты уже здесь, как и твой слуга.

— Со мной еще и мой меч, Тамазрайши. — Сен-Жермен указал на катану. — Если ты вздумаешь как-то схитрить, я…

— Ты убьешь меня? — быстро спросила она и улыбнулась.

— Нет, Тамазрайши, — себя.

Это будет нетрудно. Тонкое лезвие сработанного японскими оружейниками клинка сделает свое дело. Один косой удар, направленный вверх, и голова его скатится с плеч. Тот, кто прожил на свете более трех тысячелетий, вправе решить, что это — достаточный срок.

Зрачки княгини расширились.

— Ты и впрямь собираешься расстроить мои планы?

— Нет, если Руджиеро дадут отсюда уйти и прекратят преследование Падмири. В противном случае я буду сражаться со всеми, кто есть у тебя, а потом… — выразительно пошевелил бровями Сен-Жермен, — ты лишишься возможности совершить ритуал в той манере, о какой я наслышан.

Он сложил на груди руки, наблюдая, как Тамазрайши бредет к алтарю, но его равнодушие было лишь маской. В молельню по знаку этой бесстыдной красотки в любое мгновение могли хлынуть вооруженные люди.

Тамазрайши устремила глаза на статую. Она была очень древней и много веков простояла в потаенной пещере, прежде чем та превратилась храм. Камнерез, ее вырубавший, не слишком заботился о соблюдении каких-то пропорций, и потому голова Кали получилась несоразмерно большой. Преклонив колени перед своим божеством, Тамазрайши погрузила пальцы в темную лужицу и обагрила собачьей кровью язык, высунутый изо рта, искривленного в вечной усмешке.

Гюристар мысленно застонал, разглядывая призывно раскрывшиеся ягодицы. Вот момент овладеть сумасбродной гордячкой! Она-то уж точно не стала бы возражать! Он глухо кашлянул, покосился на инородца и чуть не взвыл, поймав его насмешливый взгляд.

Очевидно, богиня дала своей почитательнице какой-то совет, ибо та удалилась от алтаря и подошла к одетому в черное чужеземцу.

— Прекрасно, детище Шивы. Ты здесь, и, если примешь мои условия, твоего человека освободят. Если нет, мы убьем его на твоих глазах, и, будь уверен, ничто нам не помешает. Теперь о Падмири. Ей все-таки будет предложено взойти на алтарь, но по собственной воле. Отказавшись от такой чести, она должна будет принять участие в ритуале, что возвратит ей свободу, когда ты умрешь. Вот все, что я могу обещать, а это немало. Теперь мне хочется знать, согласен ли ты.

— Я соглашусь на все, когда удостоверюсь, что мой слуга в безопасности, а сестре твоего отца ничто не грозит, — быстро проговорил Сен-Жермен.

Тамазрайши обиженно вздернула подбородок.

— Я поклоняюсь не Майе, а Кали и не нарушу обещаний, сделанных у ее алтаря. — Глаза юной красавицы сузились. — Только учти, за твоим слугой будут следить. Не надейся, что он сюда возвратится, чтобы каким-нибудь способом выручить тебя из беды.

— Я понимаю.

Сен-Жермен произнес это легко, однако сердце его вдруг заныло. Что он здесь делает? И во имя чего обрекает себя на смерть? Разве жизни Падмири и Руджиеро стоят того, чтобы платить за них собственной жизнью? «Остановись! — кричало в нем что-то. — Ты еще можешь уйти!» Сен-Жермен мысленно выбранился, презирая себя за слабость, и унизительный приступ прошел, однако его смятение не укрылось от глаз Тамазрайши.

— Твоего человека проводят до ближайшей границы, ничего не позволив с собой прихватить, — злорадно сказала она.

Оказывается, порождения Шивы тоже могут испытывать страх! Что ж, в таком случае предстоящий обряд сулит ей великое множество приятных мгновений!

— Но Падмири и вправду оставят в покое, если она откажется взойти на алтарь? — Взгляд чужака вновь был спокойным.

— Ее не тронут до конца ее дней, — подтвердила с улыбочкой Тамазрайши.

— Поклянись в этом перед своей богиней! — потребовал вдруг чужак.

Глаза его стали бездонными, как колодцы, а рука легла на эфес меча. Тамазрайши смутилась.

— Да, — выдохнула она. — Да, перед лицом Кали и во имя ее я клянусь, что ни я, ни мои слуги не будем даже пытаться причинить какой-либо вред сестре моего отца и моей единственной родственнице — Падмири. — «А еще, — промелькнуло в ее мозгу, — я обещаю, что этот изворотливый инородец горько поплатится за свою наглость!» — Теперь не угодно ли тебе выслушать, что будет с тобой?

— Почему бы и нет?

Гюристар вдруг вздохнул. Шумно и с облегчением. Скорпионы договорились. Оба опасны, и чем скорее один другого убьет, тем легче ему будет справиться с оставшейся тварью.

Тамазрайши, пританцовывая, заходила по освещенной красноватым светом молельне. Злоба ее улеглась, уступив место приятному возбуждению.

— Шива — супруг Кали. Следовательно, ты, как детище Шивы, войдешь в меня прямо на алтаре и…

— Это, увы, невозможно.

В голосе чужака звучало деланое сочувствие, граничащее с насмешкой.

— Что ты имеешь в виду? — вскинулась Тамазрайши.

— Сейчас объясню. Когда я… переменил свою сущность, переменился и мой организм. Я, например, не могу больше плакать. Я также не ем и не пью и не вхожу в женщин тем способом, какой им привычен, хотя внешне выгляжу как здоровый мужчина. Сожалею, что это расстраивает твои планы, но… так обстоят дела. — Сен-Жермен и сам поразился той мстительной радости, какую в нем породило это признание, обычно сопровождавшееся лишь досадной сумятицей чувств.

— Нет! — Тамазрайши разочарованно застонала, потом в глазах ее вновь загорелся огонь. — Я слышала, что исчадия Шивы становятся неутомимыми, когда пресыщаются человеческой кровью! Скажи, это так?

— Мне ничего о том не известно, — медленно произнес Сен-Жермен.

— Не сомневайся — все так! Если крови будет достаточно, твоей силы хватит и на десятерых жеребцов. Когда Шива совокупился с Парвати, от их похоти содрогнулись миры, а земля, подражая им, сделалась плодородной. Здесь очень многие почтут за честь вскрыть свои вены, чтобы пробудить в тебе страсть. Да! — Тамазрайши вскинула стиснутый кулачок и ударила им по раскрытой ладони. — Да, так мы и сделаем! Это будет лучше всего! Ты пресытишься кровью, ты станешь мужчиной и войдешь в меня в восхваление плодовитости Кали и Шивы, а когда твое семя извергнется в мое лоно, за дело примутся палачи. — Она одарила будущего любовника кокетливым взглядом. — Не тревожься, все пройдет хорошо. Ты будешь корчиться в смертных муках, а я буду танцевать.

«Смерть — это смерть, — уговаривал себя Сен-Жермен. — Нет разницы, в каком из обличий она к тебе подберется». И все же рука его потянулась к катане, чтобы произвести разрешающий ситуацию взмах.

— О! — Тамазрайши надула губки. — Кто-то, кажется, хочет от меня ускользнуть? В таком случае позволь мне напомнить, как поступят с твоим человеком. — Ее лицо оживилось, тонкие пальчики принялись теребить ожерелье, приводя в движение бусинки-черепа. — Его повлекут к алтарю. Связанного, чтобы он не имел возможности сопротивляться и не доставил никому из нас лишних хлопот.

— Нет, — выдохнул Сен-Жермен еле слышно.

— Мы опалим его кожу, постепенно, за пядью пядь, посвящая каждый обугленный ее лоскуток черной богине. Начнем с пальцев на руках и ногах. — Она дошла до стены и повернулась. — А ведь есть еще и Падмири. Сказать тебе, что станется с ней?

— Нет. — Сен-Жермен мотнул головой. — Наш договор остается в силе. Я хочу лишь убедиться, что со слугой моим все в порядке, а ты поклянись, что твои люди отпустят его. — Его голос дрогнул от омерзения.

Тамазрайши склонила голову.

— Клянусь, божественный Шива.

— Я не Шива, — морщась, возразил Сен-Жермен.

— Ты его детище, и мы воздадим тебе почести, как ему самому. Тебя облачат в подобающие одеяния и возложат на голову пышный венок.

Она безумна, подумал вдруг Сен-Жермен. Безумна, как многие в этом истерзанном насилием и жестокостью мире. Падмири-Падмири, не дай им себя подстеречь! Беги от них, не обольщайся их словесами.

— Тамазрайши, — произнес он увещевающим тоном. — Я вовсе не Шива. И не являюсь одним из его созданий. Я не способен дать тебе то, чего ты ждешь от меня, я даже, признаться, не понимаю, к чему ты стремишься.

Ее улыбка была просто ангельской.

— Служители Кали ни к чему не стремятся. И ничего не ищут. Единственное наше стремление — избавиться от круговращения колеса, сгореть дотла и никогда более не возрождаться. Кали обещает нам это, мы верим ей.

Пораженный таким заявлением, Сен-Жермен на миг потерял дар речи. Он лишь смотрел на эту цветущую, наделенную всем, чего только может желать человек, красавицу и не понимал, что заставляет ее так неодолимо стремиться к небытию. Подобная тяга могла бы развиться скорей в существе забитом, увечном, озлившемся на свою жизнь и возжелавшем раз и навсегда покончить с чередой бесконечных страданий. Но Тамазрайши была молода, красива, здорова, богата и пользовалась всенародной любовью…

— Пойдем, — усмехнулась девушка, словно бы заглянув в его мысли. — Тебя следует должным образом подготовить. Разумеется, лишь после того, как твой слуга уедет отсюда в сопровождении стражей, поклявшихся в целости и сохранности выдворить его за пределы княжества Натха Сурьяратас.

— Великая госпожа! — вскричал обиженно Гюристар. — А я? На меня тут даже не смотрят! Я рисковал жизнью, чтобы доставить этого чужеземца сюда, и ты мне взамен кое-что обещала!

Он хотел произнести это требовательным, самоуверенным тоном, однако из уст его вылилось нечто похожее на маловразумительное нытье.

— Да, Гюристар, да, мой командир, — весело засмеялась красотка. — Не грусти, очень скоро я буду твоей. Я всегда помню о своих обещаниях.

Она шаловливо встряхнулась и побежала к маленькой дверце, хохоча и оглядываясь, словно проказливая девчонка. Возможно, так все и есть, подумал вдруг Сен-Жермен. Тело ее расцвело, а разум за ним не успел и задержался в том возрасте, где властвуют лишь порывы.

Тени в углах молельни внезапно сгустились и обрели плоть.

— Вот, — указала на них Тамазрайши. — Эти двое поедут с твоим слугой. Они безраздельно преданы мне, они слышали все и выполнят, что им скажут.

Она побежала по коридору, прислушиваясь к шагам за спиной. Сандалии ее стражей тихо шаркали по камням, зато каблуки инородца стучали уверенно, громко. Прекрасно, прекрасно! Это хороший знак! Тамазрайши хихикнула и отворила секретную дверцу.

Стены зала, в который она вошла, покрывала богатая роспись. Пол его был выложен разноцветными плитками, сбегавшимися к высокому трону, в отделке которого угадывалась чеканная медь, местами покрытая позолотой.

— Смотри! — весело воскликнула Тамазрайши. — Здесь состоится церемония облачения и величания. Ты будешь выглядеть потрясающе. Особенно когда тебе разрисуют лицо.

— Я хочу свидеться с Руджиеро, — сказал Сен-Жермен. — Сначала дело, потом развлечение.

Тамазрайши нахмурилась, потом улыбнулась.

— Ты прав. Почему бы и нет? — Она обратилась к охранникам, стоявшим в почтительном отдалении. — Ступайте и приведите сюда нашего пленника. Немедленно! Ведь лицезреть его желает сам Шива.

Охранники чуть помедлили, но ни один не осмелился возразить. Через мгновение дверца за ними закрылась.

— Долго ли это продлится? — спросил Сен-Жермен. Просто чтобы спросить, ибо знать подробности ему не хотелось.

— Обряд облачения? Долго. Это ведь очень серьезный процесс, тут незачем торопиться. — Шалунья опять забавлялась, прекрасно зная, что спрашивают ее не о том. — Тебя оденут, украсят венками, сотворят заклинания, прочтут соответствующие молитвы. Потом, ближе к ночи, начнется главное действо. Но опять же не для тебя. Сначала собравшихся повеселим мы с Гюристаром. — Она залилась радостным смехом. — Затем состоятся очередные моления. И уже глубоко за полночь на алтарь взойдет детище Шивы. Дальше все будет зависеть лишь от тебя. Верней, от твоей выносливости и умения придерживать свое семя. Надеюсь, ты не станешь спешить.

— Я не люблю торопиться. — Сен-Жермен переступил с ноги на ногу. — Что будет потом?

— К рассвету, — пробормотала рассеянно Тамазрайши, — все кончится, и знатные гости разъедутся, а остальные отправятся восвояси пешком. Останки жертв сгорят в погребальных кострах, их пепел развеют над водами Кудри.

— А ты? — В Сен-Жермене зажглось холодное любопытство. — У тебя у самой должны ведь быть какие-то планы?

— Я вернусь во дворец и займусь подготовкой к войне, — с беспечной невозмутимостью ответила Тамазрайши. — Надо отбить у султана земли наших отцов.

— Но… разве это возможно? — Сен-Жермен видел дворцовую стражу и знал от Падмири, что Датинуш, чтобы не злить Дели, сильно убавил численность своих войск.

— Я брошу в бой шесть тысяч слонов, посадив на них лучников и метателей копий. Девять тысяч всадников ринутся вслед за ними, топча копытами всех, кто встанет у них на пути. А довершит все дело пехота. — На губах почитательницы черной богини сияла мечтательная улыбка. — Я поеду на переднем слоне. В черном панцире и с вороненой пикой.

За свою долгую жизнь Сен-Жермен встречал много безумцев, но все они строили более-менее реальные планы. Совсем уж беспочвенные фантазии Тамазрайши наполнили его сердце сожалением и тоской.

— Госпожа, — донеслось от дверцы, — вот другой инородец!

В зал влетел Руджиеро и, поскользнувшись на гладких плитках, упал. Сен-Жермен, наклонившись, протянул ему руку и шепнул на наречии франков:

— Ничему не перечь.

Руджиеро с достоинством встал, отряхнул колени и отозвался на ломаном греческом языке:

— Они застали меня врасплох.

— Говори по-франкски! — вспылил Сен-Жермен.

— Я вас не понимаю, — нахмурилась Тамазрайши.

— А он плохо разбирает местный говор. Как же мне быть? Позволь, я втолкую ему, что он скоро будет свободен. — Сен-Жермен вновь перешел на франкский язык: — Не позволяй им догадаться, что ты разбираешь их речь.

Руджиеро неуверенно улыбнулся.

— Я понял, — по-франкски ответил он.

— Теперь я сообщу, что он может довериться своим провожатым, — объявил Сен-Жермен и опять обратился к слуге: — Не доверяй никому и постарайся как можно скорее удрать.

— А вы? — В синих глазах Руджиеро блеснула тревога. — Когда вы сами последуете за мной?

— Как только представится случай, — спокойно откликнулся Сен-Жермен.

— Нет, — голос Руджиеро окреп. — Я отберу у кого-нибудь меч, и мы будем драться, пока не погибнем.

— Руджиеро, старый упрямец, делай, что тебе говорят!

Обернувшись к Тамазрайши, Сен-Жермен пояснил:

— Мой слуга немного встревожен и просит меня вооружить его, что никому, как мне кажется, не должно повредить.

Он вынул из-за пояса катану и протянул ее Руджиеро.

— Во имя всех забытых богов возьми это и уходи.

— Да, господин! — Слуга, слегка кланяясь, принял меч. — Будут ли сделаны другие распоряжения?

Сен-Жермен вглядывался в раззолоченный трон, но мысленно видел Рим времен Флавиев и арки еще не достроенного гигантского цирка, возле которых валялся израненный человек, а толпа нищих, глумясь, его добивала. Потом были громадные треугольные паруса, лихорадка, руки слуги, подающего ему миску с отваром, потом все это сменилось бешеной скачкой от развалин Милана, потом были Тунис, леса Польши, Ло-Янг…

— Нет, — сказал он, — более ничего. Уходи.

* * *

Обращение Судры Гюристара к своим подчиненным.

Всем, кому вверено охранять нашу рани и следить за порядком в стране!

Сестра покойного раджи Датинуша, недавно погибшего от руки им же самим взласканного раба, сделалась крайне опасной. В течение многих лет на ее странности и причуды смотрели сквозь пальцы, снисходительно полагая, что одинокой высокородной женщине дозволительно развлекаться вещами, заказанными всем остальным. Попустительство обернулось бедой, ибо вышеуказанная Падмири прельстилась посулами людей султаната, обещавшими подыскать ей мужа, способного сбросить раджу с трона и подмять под себя княжество Натха Сурьяратас. Сделка не завершилась успехом лишь потому, что мусульманскую миссию разгромили благочестивые люди, но Падмири не успокоилась, ибо плела не одну сеть интриг. Обнаружилось, что эта злонравная женщина приютила в своем доме одного странствующего инородца, связанного с потусторонними силами и оказавшегося на деле даже не человеческим существом, а ужасающим порождением Шивы, иногда и таким образом проявляющего свою власть.

Инородец этот довел Падмири до окончательного нравственного падения. Несмотря на почтенный возраст и высокое положение этой женщины, он вступил с ней в запретную связь, очевидно, с целью зачать существо, совсем уж невиданное доселе, и у нас нет гарантий, что Падмири не понесла.

Рани, узнав обо всем, тут же велела арестовать свою тетку, однако стража в ее обиталище никого не нашла. По словам слуг, вместе с их госпожой из конюшен исчезли и три лошади, хотя известно, что Падмири, как и любой женщине, всегда претила верховая езда. Несомненно, кто-то взялся ей помогать, однако да не смутит этот факт всех вас, призванных пойти по следу преступницы во имя искоренения страшной заразы, которая в ней сидит. Ищите повсюду, бдительно, неустанно. Тех, кто схватит ее, ждет награда. Только помните, что беглянку следует сразу же везти во дворец. Еще помните, что награда будет двойной, если Падмири доставят в храм на реке Кудри до окончания там проходящих молений. Наша рани вполне обоснованно полагает, что укоризна, исходящая от черной богини, смутит развращенную преступлениями беглянку и благотворно воздействует на нее.

Такова воля рани, и всем надлежит ее с рвением исполнять!

Судра Гюристар,

начальник дворцовой стражи,

в первый год правления Тамазрайши

ГЛАВА 11

Дважды ее едва не выбрасывало из седла. Она спасалась лишь тем, что цеплялась за гриву руками. Однажды лошадка, напуганная внезапным шумом в лесу, чуть не ударилась вскачь. Верховая езда изматывала, мышцы таза, непривычные к такого рода усилиям, жутко болели, но передвижение по широким дорогам ей было заказано: там могли встретиться стражники, а их следовало сторониться. По крайней мере до тех пор, пока не выяснится, отдан им приказ задержать ее или нет. Тропинки же, по каким пробиралась кобылка, были узки, извилисты и круты.

Где-то к вечеру впереди послышался говор. Падмири с трудом натянула поводья, отжимая лошадь к кустам. К ней приближалась горстка угрюмых селян, обвешанных темными венками; в их корзинах что-то возилось.

— Стойте! — приказала Падмири, повелительно вытянув руку.

— Мы не можем задерживаться, добрая госпожа, — сказал ветхий старец. — Скоро зайдет солнце, а идти еще далеко.

— Но… куда же вы направляетесь? — Падмири поморщилась. Чем-то уж очень зловещим веяло от однотонных венков.

— В храм на берегу Кудри, — поступил еле слышный ответ.

— Зачем?

— Рани велела каждому принести свою жертву, — утомленно помаргивая, пояснил старец. Он хлопнул по крышке корзинки, послышался визг.

— А что же сама рани? — потребовала ответа Падмири, ощущая, как в ней нарастает гнетущее беспокойство.

— Она-то и совершит весь обряд. — Старец потупился. — Не хочу оскорбить достойную госпожу, но у нас нет времени на разговоры. Мы спешим.

— Разумеется.

Падмири придержала кобылу, позволив селянам пройти. Голова ее пошла кругом от невеселых раздумий. Эти селяне, бредущие в храм черной богини, живность в корзинах, мрачного вида венки… Все это настораживало и странным образом подвёрстывалось к событиям в ее доме. Неужели она не сыщет защиты и во дворце? Ей припомнились слухи о загги, они лишь усилили беспокойство. Падмири попыталась взять себя в руки. Тамазрайши — юное, прекрасное, очаровательное существо. Что ей в черной богине, когда существует Парвати? Кали, правда, тоже Парвати, но самая неприглядная и разрушительная ее ипостась! Это соображение повергло Падмири в уныние, она развернула кобылу, пусть бредет за людьми. Во дворце молодой рани нет, домой возвращаться бессмысленно… Что же ей остается? Не ночевать же в лесу! Возле храма, по крайней мере, что-нибудь прояснится, а там, возможно, сыщется и какой-то приют…

Лошадь, почуяв что-то, громко заржала, чем отвлекла Падмири от дум. Сумерки быстро сгущались, превращая каждое дерево в исполина, готовящегося расправить затекшие члены и шагнуть на тропу. Да и кобылка явно чего-то боялась, стригла ушами, дергала мордой и дальше не шла. Падмири нерешительно похлопала лошадь по шее, припоминая фразы, которыми брат успокаивал своих скакунов.

На тропе что-то пошевелилось, издавая странные звуки, потом земля зашуршала, словно по ней пробирался огромный паук. Кобыла взвилась на дыбки, Падмири сдавила ей шею, и это инстинктивное действие не позволило перепуганному животному кинуться в сторону и выбросить всадницу из седла. Звук повторился. Падмири прищурилась и различила во мраке смутно белеющее, колеблющееся пятно.

Хриплый стон сказал ей, что там лежит человек. Похоже, это поняла и лошадка, поскольку покорно затрусила вперед. Подъехав поближе, Падмири натянула поводья, но спешиться не осмелилась: во-первых, из страха, а во-вторых, не имея уверенности, что ей удастся вернуться в седло.

— Помогите, — стонал человек, и стон этот больше выдавал в нем чужеземца, чем характерный акцент, ибо ни один индиец в его положении не стал бы взывать о помощи, а молча лежал бы, полностью покорившись судьбе.

— Кто ты? — сурово спросила Падмири.

— Странник… Ох, духи огня… — Человек подтащился к кобыле. — Зачем это было? Зачем?

— Что было? — Падмири скривилась. Ей все тут не нравилось — и эти стоны, и то, что она не может выбраться из седла.

— Помоги же мне, госпожа! — Чужеземец попытался вскинуть к ней руку, но та странным образом изогнулась, дернулось только плечо. Вот оно что, холодея от ужаса, вдруг осознала Падмири. Несчастному перерезали сухожилия в локтях и коленях. Боги, да кто же с ним был так жесток?

— Добрая госпожа! — молил покалеченный. — Помоги!

— Чем же? — беспомощно выдохнула она.

Странник отрывисто зарыдал, потом вдруг затих. Падмири решила, что он испустил дух, когда до слуха ее донесся горячечный шепот.

— Они сказали, что делают это во имя Кали. — Человек задрожал, едва выталкивая из горла бессвязные отрывистые слова. — Жертвы, алтарь. Нет! — вскинулся он. — Она была не такая, как ты. Совершенно другая. Нож. Черепа. Умри, инородец. Я умер. Но были двое других.

— Каких других? — резко спросила Падмири.

Искалеченный помотал головой.

— Других. Не похожих на остальных. Сперва был один. Затем появился второй. — Шепот становился все тише. — Им был нужен второй. Как только его привели, меня выволокли из храма. Духи огня, они вытащили ножи! Они не убили меня, а бросили на дороге. — Шепот затих, умирающий застонал. Затем прозвучало рыдание. — Достойная госпожа, помоги. Остальные погибли. Их отдали Кали. Помоги же мне. Помоги.

— Как ты здесь оказался? — Падмири пыталась понять: те, другие, это Сен-Жермен со слугой или нет? Стражники увели Руджиеро, но хозяина не нашли. Ей не хотелось думать, что Сен-Жермен попал в расставленные силки. Ведь инородцев вокруг великое множество. Вот хотя бы этот несчастный. Бедняга — перс, судя по выговору, — явно рассчитывал найти здесь надежный приют, а угодил в лапы загги.

— Не знаю. Похоже, я полз. — Умирающий клюнул носом. — Там что-то происходило. Всем нужен был Шива. Или его порождение? Точно не помню. Мне холодно, — пожаловался он вдруг и обмяк.

Кобыла, почуяв смерть, заржала, потом фыркнула и скакнула вперед, одним копытом ударив затихшего человека, затем стремглав понеслась по узкой темной тропе.

Ветки хлестали всадницу по лицу и рукам. Падмири била лошадь коленями, натягивала поводья — все было тщетно: та не желала повиноваться. Женщина пыталась кричать, но страх лишил ее голоса — ей оставалось только держаться за жесткую гриву и ждать, пока перепуганная лошадка не присмиреет сама.

Наконец кобылка остановилась, но утешения в том было немного, ибо Падмири теперь абсолютно не понимала, куда ее занесло. Она прижалась к дрожащей шее животного и, в свою очередь, затряслась — вначале от пережитого ужаса, потом от слабости в руках и ногах. Ночь уже вступала в свои права, однако луна еще пряталась за горами. Отдышавшись, лошадь двинулась по тропе. Падмири только кивнула, чутье должно вывести умницу к людям, и хорошо — ведь иначе они пропадут. Правда, где люди, там стражники, но думать о них не хотелось. Все, чего ей хотелось бы, это прилечь и уснуть.

— Эй!

Внезапный окрик привел всадницу в чувство. Она встрепенулась и осознала, что умудрилась-таки задремать. Похоже, дальше тропа расширялась, на лужайке теснились конники, едва различимые в темноте. Первым ее побуждением было справиться, кто они, но Падмири сдержала этот порыв. Конники же не замедлили проявить любопытство.

— Кто тут? — вопросили из тьмы.

— Если ты приехал с дарами, приятель, то довольно поздненько, — пробормотал кто-то. — В храм уже не войти.

— Интересно, почему он молчит? — В третьем голосе прозвучала угроза. — Отвечай, или я примусь за тебя.

Падмири не знала, как быть. Молчание ничего хорошего ей не сулило, но позволить этим людям понять, что к ним подъехала женщина, тоже нельзя. Ночь, лес, темнота располагают к насилию. Воины падки до развлечений подобного рода. Неизвестно, что они могут с ней сотворить. Тишина делалась напряженной, и Падмири решилась на отчаянный шаг. Она приосанилась и, подражая голосу Бхатина, произнесла:

— Мне в храм и не нужно. Однако мой господин, наверное, уже там.

Верховые расхохотались.

— А ты, небось, все-таки не отказался бы поглазеть на то, что тебе недоступно? — предположил ближайший к ней воин.

— Я навидался всякого, — возразила Падмири, всем своим тоном выражая неудовольствие и слегка — в манере, присущей евнухам, — растягивая окончания слов.

— Нет, такого ты, брат, не видал. Сегодня, — в голосе воина появились хвастливые нотки, — чуть ли не сам Шива взойдет на алтарь.

— Замолкни! Придержи язык, нечестивец! — зашикали на болтуна сотоварищи, а тот, понизив голос, сказал: — Этот евнух мог видеть перса.

Воцарилось молчание, затем ближний воин с нарочитой небрежностью поинтересовался:

— Когда ты свернул на эту тропу?

— Не помню, — вполне искренне призналась Падмири, ощущая неприятную сухость во рту.

— Не видел ли ты кого-нибудь на пути?

— Видел каких-то селян с корзинами, а потом стало темно. — Язык ее сделался совсем непослушным.

— Что ж, дружок, — произнес чей-то вкрадчивый голос, — ты нам понравился. Давай-ка слезай с лошадки. Прогуляемся до ближайших кустов.

— Я… я бы не прочь, — делано усмехнулась Падмири, — но мой хозяин меня за это прибьет. Он… очень ревнив. — Она надеялась, что намек рассмешит их и развеет возникшие подозрения. К тому же всем ведь известно, что евнухи очень трусливы. Пусть эти люди думают, что ее голос дрожит от страха перед хозяйскими оплеухами.

— Ну-ну, дружок, не ломайся. Сегодня ему уж точно будет не до тебя.

— Кто твой хозяин? — внезапно спросил верховой, подъехавший справа. Конники как по команде примолкли, и в ночном воздухе вновь повисла напряженная тишина.

Падмири зябко поежилась и произнесла первое пришедшее ей на ум имя:

— Бисла Аждагупта!

Это был весьма широко образованный человек, принадлежавший к одной из высших жреческих каст. Вряд ли эти грубые воины могли знаться как с ним, так и с его прислугой.

— Такого среди собравшихся нет, — пробурчал озадаченно кто-то.

— Это неудивительно, ведь хозяин поехал сюда не из дома и мог задержаться в пути. Я же, как мы с ним условились, закончил свою работу и направился к храму, чтобы встретиться с ним.

Неубедительное вранье. Таких вольностей не дозволяли даже рабам, ходившим в любимчиках у господ.

Конники приглушенно посовещались, затем самый вкрадчивый из них произнес:

— Слушай, дружок, мы можем показать тебе храм. И все, что сейчас там творится. Другим туда вход заказан, но мы тебя проведем.

Падмири похолодела, ибо по скрипу стремян и невнятному шарканью поняла, что двое всадников спешились и приближаются к ней.

— Ты увидишь, как сама Тамазрайши совокупляется с порождением Шивы, — продолжал уговоры вкрадчивый воин. — Такое не повторяется. Не ломайся, пойдем.

Падмири, пронзительно вскрикнув, всадила в бока своей лошади каблуки. Та чуть пошатнулась и рванулась вперед.

Послышались окрики, брань, кто-то горестно завопил:

— Баба! Братья, это была баба!

И тут же в лесу залаяло эхо, ему откликнулись взрыки встревоженного зверья. Падмири, не отвлекаясь на весь этот гвалт, гнала и гнала лошадку, сначала галопом, потом, когда тропа пошла в гору, размашистой рысью, затем, когда склон сделался совершенно крутым, позволила ей перейти на шаг. Кобыла всхрапывала, учащенно дышала, показывая, что силы ее на исходе. На вершине холма Падмири позволила своей спасительнице передохнуть, а сама прислушалась к ночи, чтобы понять, гонятся за ней или нет. Как ни странно, в лесу было тихо. То ли воины испугались засады, то ли пьянящему азарту погони они предпочли кровавое зрелище, какое сулил им храм.

Итак, одни злодеи отстали, но впереди могли ждать и другие. Падмири, поежившись, предпочла выбросить из головы эту мысль. Тишина ободряла, беглянка, позволив себе расслабиться, оперлась на луку седла. И застонала, жалея свое бедное тело. Она провела на лошади не так уж и много времени, а ей казалось, что эта дикая скачка продолжается уже несколько дней. Суставы ее онемели, спину ломило, а ягодицы, наверное, истерлись до дыр. Интересно, как облегчают свои страдания новобранцы-кавалеристы, чем они смазывают свои задницы после конной муштры? Падмири вдруг покраснела. Не от грубости пришедшей в голову мысли, а от сознания, что ей следовало бы призадуматься совсем о другом.

Видимо, Сен-Жермен все-таки схвачен и его хотят принести в жертву Кали. На то указывали и предсмертный бред злосчастного перса, и некоторые намеки конников, охраняющих храм. Так это или не так? Скорей всего, так, ибо и в том и в другом случае упоминалось о некоем порождении Шивы. Падмири не находила в своем постояльце черт, присущих этим мифическим существам. Наоборот, он, по ее мнению, весьма выгодно от них отличался. Но у других имелись серьезные основания считать его именно таковым.

Вставал вопрос: что же теперь делать? И разрешить его было совсем не легко.

Пустив лошадь шагом, беглянка принялась размышлять.

С самого детства Падмири вдалбливали, что все в этом мире движется по воле богов и сопряжено с оборотами колеса. Никто из смертных — ни она, ни кто-либо другой — не в силах что-либо изменить. Любая попытка как-то повлиять на ход событий неумолимо заканчивается большой или малой бедой. Еще ей говорили, что люди, принадлежащие к правящей касте, отмечены особой печатью и что на все их помыслы и поступки проливается вышняя благодать. Падмири было одиннадцать лет, когда ее привели на ночное моление Кали. То, что творилось там, ужаснуло ребенка. Взрослея, она отторгала жуткие воспоминания и все-таки знала, хотя наставники проповедовали смирение, что есть в мире вещи, с какими мириться нельзя. Вот и сейчас, содрогнувшись, Падмири вскинула голову к небу. Нет, вовсе не собираясь противиться воле богов. Просто она дочь раджи, и, следовательно, всеми ее действиями руководят те, что взирают сейчас на нее. Лицо беглянки озарила улыбка, она ощутила, как к ней возвращаются силы. Отвратительное моление идет в храме над Кудри. Основной обряд начнется после полуночи, а к этому времени кое-что еще можно успеть. Если, конечно, кто-нибудь, возможно Ганеша, подскажет ей, как избрать единственно верный путь.

Так и случилось. Лошадь вышагнула из чащи на лесную поляну, где вокруг небольшого кострища сгрудилось несколько жалких лачуг. Два старика поддерживали огонь. Половину лица одного из них съела проказа, другой был тощ как скелет. Оба смиренно поклонились подъехавшей к ним всаднице.

— Добрая госпожа, прости наши слова, но тебе не следует здесь находиться. Мы ведь неприкасаемые, — глядя в землю, сообщил тощий старик голосом столь же тонким, как и все его косточки, проступающие сквозь кожу.

— Я заблудилась, — сказала Падмири, несколько обескураженная тем, что без особенного смущения позволяет себе вступить разговор с низшими существами. — Скажите, где я сейчас нахожусь?

Некоторое время старцы молчали, затем прокаженный сказал:

— Здесь поблизости протекает река. У вас ее называют Шенаб.

— Далеко ли отсюда до места, где она сливается с Кудри?

Храбро пускаясь в неподобающие для особы ее ранга расспросы, Падмири слегка возбудилась, однако почему-то не находила, что это наносит ей какой-то ущерб.

— Не слишком, — ответил с осторожностью прокаженный. — Ты быстро доедешь, почтенная госпожа. А я, скажем, не приковылял бы туда и к рассвету.

Старец смутился. Кто он такой, чтобы при высокородной особе рассуждать о себе? А может быть, это вообще не особа, а демон, явившийся, чтобы их всех унизить и еще более им навредить?

— По какой же мне ехать тропе? — спросила Падмири.

Старец хотел солгать, но месть демонов устрашила его.

— Вон та тропа, — ткнул он обернутой в лохмотья культей. — Она выведет тебя на дорогу. Поезжай по ней, пока по левую руку не обнаружится другая тропинка. Там и найдешь Кудри.

Падмири, высокомерно кивнув, пустила кобылку в указанном направлении. Место тут, что говорить, не слишком приятное — хорошо, что она удаляется от него.

На дороге ее одолели сомнения. Она едет к храму, но с какой, собственно, целью? Воспротивиться церемонии? Это расценится как богохульство! Дело кончится тем, что ее повлекут на алтарь. «Да и сумеешь ли ты проникнуть в святилище! — спросила она себя. — Ты ведь была уже возле него, но караульные тебя не пустили. Зачем же делать вторую попытку, искушая судьбу? Вон как тяжело шагает кобыла, бедняжка тоже измучилась. Да и полночь уже миновала, жуткое действо вот-вот начнется. Как может справиться одинокая безоружная женщина с беснующейся и жаждущей крови толпой?» Падмири в смятении приближалась к нужному повороту. Вдали явственно слышался шум бегущей воды. Чего же боги требуют от нее? Нет знака и нет подсказки. Может быть, нужно остановиться и со смирением ожидать той участи, которая ей назначена оборотами колеса? Шум струй Кудри превратился в обиженный рев. Река покраснеет к рассвету, подумала она вдруг. Когда церемония в храме Кали закончится, вода вберет в себя все. Она все смоет, все унесет и вновь сделается хрустальной. Вода… Падмири покосилась на небо. Кто снизошел к ней, кто ей внушил эту мысль? Конечно, Ганеша, добрый бог с головой слона, всезнающий, благосклонный, премудрый! И Кудри, где ее брат приказал построить плотину. По воле богов, несомненно, но сам хорошо не ведая для чего. Ведь не озеро, нет, безусловно, не озеро было целью вышнего промысла. Ох, теперь уж наверняка воды реки покраснеют, но… возможно, в последний раз!

Когда вдали завиднелся лагерь строителей, кобыла ее, хромая и задыхаясь, едва брела по тропе. Падмири, желая помочь измученному животному, давно порывалась спешиться, но всерьез опасалась, что не сумеет сделать и шагу, выбравшись из седла. Теперь же ее терзало единственное опасение: не ушли ли рабочие в храм? Для осуществления замысла ей нужны были люди.

Многие палатки (деревянные каркасы, обтянутые заскорузлыми шкурами) были пусты. На центральной площадке чернели шесть ям для костров, в четырех дотлевали последние угольки, к ним и направила всадница свою лошадь.

— Повелеваю всем встать! — властно выкрикнула она. Так делал отец, отдавая приказы. У нее уже не имелось сомнений в правильности своих поступков. Да и откуда им быть, если ее вразумил сам Ганеша?

Палатки не шелохнулись, никто не вышел на крик. Сердце Падмири заныло. Затем ближайший к ней полог качнулся, в проеме мелькнула чья-то рука, и недовольный голос спросил, кто это там разорался.

— Я Падмири, сестра того, кто был вашим раджой и отцом Тамазрайши, вашей нынешней рани! — В голосе всадницы прозвучала угроза. Пусть только кто-нибудь вздумает в том усомниться. Его тут же сбросят с самой высокой скалы.

Из первой палатки, потирая лицо, торопливо выбрался чумазый взъерошенный человек. Разглядев всадницу, он поклонился.

— Досточтимая госпожа, что привело вас сюда?

— Важная весть, — уронила Падмири. — Пусть кто-нибудь снимет меня с седла. — Она знала, что в ее повелении не усмотрят ничего необычного. Что тут такого, если даже в не слишком высокородных сословиях держат рабов, утирающих носы своим господам. Да и не только носы, если уж говорить чистую правду.

— Сейчас, госпожа, — вновь поклонился мужчина.

Он выпрямился и крикнул:

— Сестра отца нашей рани соизволила нас посетить! Просыпайтесь и поспешите оказать ей почтение!

Если даже чумазому крепышу и показалось странным, что столь высокопоставленная особа путешествует без охраны, то он явно предпочитал хранить это в себе. Падмири же, пожалуй впервые, тайно порадовалась тому, что людская молва относит ее к женщинам слегка тронутым и довольно своеобразным.

Рабочие выползали из хижин. Все они были плохо одеты, а в большинстве и грязны. Каждый из них кланялся и примешивался к толпе, которая все разрасталась. Крепыш ткнул пальцем в двоих:

— Досточтимая госпожа изъявляет желание спешиться. Помогите же ей.

Конечно, касания каких-то ремесленников были ей неприятны, однако сейчас не стоило заострять внимание на таких мелочах. Падмири охнула только раз, — когда ее ногу переносили через спину кобылы. На земле голова всадницы пошла кругом. Собственные ноги вдруг показались ей слишком длинными. Рискни сделать шаг — и немедленно упадешь. «Стой и держись, — сказала себе она. — Иначе все твои планы обратятся в ничто. Рабочие должны видеть в тебе госпожу, которой нельзя прекословить».

— Чем мы обязаны такой чести, досточтимая госпожа? — осведомился крепыш, очевидно бывший здесь старшим.

Ответ у Падмири давно был готов, а потому она решительным тоном сказала:

— Вам, безусловно, известно, что дочь моего брата и ваша правительница сейчас находится неподалеку от вас — на ночном молении Кали.

— Да, госпожа, мы знаем о том.

Лица строителей помрачнели. Они уже обращались к рани за помощью, но ответа не получили и в жертвоприношениях на реке Кудри усматривали недобрый для всей стройки знак. А сейчас, похоже, их худшие опасения и вправду сбывались.

— Вам доверена честь завершить этот обряд, выполнив волю рани, — объявила Падмири, довольная, что ее слушают с напряженным вниманием.

— Что поручает нам рани? — осторожно спросил чумазый прораб. В вопросе сквозило недоумение. — Мы ведь строители, а не воины, мы почестей Кали не воздаем.

— Именно потому выбор рани и остановился на вас, — торжественно заявила Падмири. — Суть Кали в стремлении к разрушению, к тому же стремятся и те, что поклоняются ей. Грандиозное разрушение служит залогом будущего грандиозного обновления, вызвать подобное обновление — задача проводимого сейчас на Кудри обряда. Во имя грядущего процветания нашего края участники церемонии готовы уничтожить не только себя, но и предмет своего поклонения, ибо новое может укорениться лишь в почвах, очищенных от сорных семян. Пик разрушения в уничтожении самого стремления к разрушению. Я полагаю, вы согласитесь со мной?

Она выжидающе смолкла. Несколько лет назад один из видных ученых княжества изложил ей все эти тезисы, правда в более расширенном виде. Ему таки удалось основательно заморочить мозги своей собеседнице. Что ж, усмехнулась Падмири, наука пошла впрок.

— И ты говоришь это нам? — изумился прораб. — Сказанное, безусловно, исполнено истинной мудрости, однако от области наших занятий оно отстоит достаточно далеко.

— Сейчас вы все поймете, — сказала Падмири. — Вот воля рани. Плотина, которую вы возводите, должна быть разрушена в эту же ночь, чтобы вода, ею удерживаемая, могла ринуться вниз и снести храм черной богини, очищая камни от крови и нечистот. Лучшей жертвы во имя Кали нельзя и желать, ибо повторить нечто подобное попросту невозможно. — Она говорила отрывисто, стараясь придать своему голосу непреклонность. — Вы будете щедро вознаграждены за это деяние и заслужите непреходящую милость богов.

Рабочие потрясенно молчали. Прораб, сложив молитвенно руки, сказал:

— Но… мы не можем это сделать, досточтимая госпожа. Плотина сработана прочно. Ее не разрушить и за неделю.

— Не можете? — повторила Падмири и угрожающе наклонилась к толпе. — И вы говорите это сейчас, когда рани высказала свою волю? — В душе ее словно разверзлась холодная всепоглощающая пустота. Сердце стучало над ней ужасающе гулко. — Должна ли я передать ей ваши слова?

Строители переглянулись. Тамазрайши совсем недавно взошла на княжеский трон, но о крутости ее норова уже шли разговоры.

— Ладно, расколупайте хотя бы что-нибудь сверху, чтобы спустить вниз немного воды, — равнодушно сказала Падмири. — Правда, это уже ничему не поможет.

Ничему, повторила она мысленно, ничему. Домой ей уже возвращаться, видимо, не придется. А о том, что будет дальше, не хотелось и думать. Все кончено, но… такова, видимо, воля богов.

Один из рабочих, снимавших высокородную особу с седла, в задумчивости подергал бородку.

— В основание плотины, как тебе должно быть известно, Михир, заложены голые камни. Они ничем не закреплены. Если вооружиться кувалдами и ломами, можно попробовать расшатать их, а вода довершит остальное.

— Да, — подтвердил чумазый прораб, уже смирившийся с мыслью, что дамба обречена. Рани ведь так и так не выказывала желания завершить эту стройку. — Это один из способов. Но… самый небезопасный.

Рабочий заулыбался.

— Среди нас найдутся те, кто готов рискнуть, — хотя бы за воздаяние в будущей жизни.

Михир увидел, что к смельчаку подбиваются другие охотники, и с видимым облегчением пробурчал:

— Ладно, вы встанете в самом низу. Авось все обойдется. — Он повернулся к высокородной особе. — Полагаю, ты хочешь вернуться в храм, госпожа?

Переход от отчаяния к надежде был слишком резким.

— Нет, — выдохнула Падмири. — Нет, я должна… — Она сама подивилась ноткам искреннего сожаления, своевольно влившимся в ее голос. — Мне велено проследить, чтобы все прошло хорошо. Рани желает, чтобы храм очистился до рассвета. Я буду ждать здесь, — торопливо прибавила верная почитательница Ганеши и Майи, ибо даже мысль о том, что ей следует спуститься куда-то, вызвала у нее тошноту. — А после того как все кончится, мне поручено организовать всенародную тризну и последующие торжества. — Удачная мысль, похвалила она себя. — Такова воля рани.

— Такова воля рани, — повторил смиренно прораб. — Плотина будет разрушена, и храм Кали очистится до рассвета. — Он повернулся к строителям и дал им знак собирать инструменты.

Когда рабочие удалились, она с трудом доковыляла до самой огромной из ям и со стоном опустилась на щит, грубо сколоченный из необрезанных досок. От угольков, подернутых пеплом, исходило тепло, весьма сейчас ей необходимое, ибо Ганеша убрал ладонь с ее лба, и ночь сделалась зябкой. Недавнее возбуждение совершенно опустошило Падмири. В душе ее не осталось ни желаний, ни чувств — она застыла в оцепенении и даже не шелохнулась, когда до нее долетел победный и все нарастающий грохот.

* * *

Письмо брамина Рахура к султану Шамсуддину Илетмишу.

Делийскому султану на девятом году его правления брамин Рахур, восседавший подле раджи Датинуша и новой рани нашего княжества Тамазрайши, шлет свой привет.

Несомненно, это письмо смутит тебя, мусульманин, и, думаю, почти так же, как обстоятельства, потребовавшие его написания, смущают меня. В любых иных мыслимых ситуациях подобный шаг с моей стороны был бы невероятен, но я узнал нечто такое, что вынудило меня обратиться к тебе в соответствии с указаниями покойного раджи Датинуша, которые он мне оставил, когда был еще жив.

Не столь уж давно княжество Натха Сурьяратас потрясла смута, затеянная родней правящего раджи и сильно ослабившая наши позиции в мире. Тогда, помнится, ты и стал взимать с нас довольно крупную дань — видимо, с целью остеречь Датинуша от накопления средств, достаточных для создания армии, способной противостоять султанату. Что ж, это твое право, и я не стану его обсуждать. Ты вызываешь во мне стойкую неприязнь, но некоторые твои качества, с моей точки зрения, заслуживают и какой-то толики уважения. Верно ли, что ты сумел заключить выгодный для себя и для спокойствия подвластной тебе страны договор с этим дьяволом во плоти, именуемым у нас Дженгиз-Кханом? Если верно, это деяние говорит в твою пользу.

Теперь о более важных вещах. Мне сообщили, что недавно ты получил несколько опрометчивое письмо от молодой рани нашего княжества Тамазрайши. В связи с этим мне надлежит кое-что пояснить. Видишь ли, наша рани, плотью уже созревшая для материнства, в сути своей пока остается более девочкой, чем рассудительным и осмотрительным существом. Полагаю, что начальник дворцовой стражи не сумел еще доходчиво обрисовать ей, как обстоят дела между Дели и Натха Сурьяратас. Тамазрайши наделена властным характером, ей присуще исключительное сознание своего благородства, именно этим сознанием и подпитываются сейчас ее дерзостные мечтания. Только мечтания, которым в силу множества обстоятельств не суждено воплотиться в реальность, о чем тебе следует знать. Постарайся учесть, что, заносчиво к тебе обращаясь, наша рани вовсе не располагает никакой воинской силой. Ее армия состоит из ограниченного числа стражников, горстки отставников, периодически объезжающих наши границы в засушливые времена года, и караульной роты, оберегающей государственный флаг, чтобы каждый, кому не лень, мог удостовериться, что тот еще на месте. Нет сомнений, у нее хватит характера, чтобы вести за собой войска и даже выиграть битву, но на пустом месте армию не сколотишь. Воля рани неукротима, тон, в каком она к тебе обращается, недвусмысленно свидетельствует о том, однако подкрепить ей свои притязания нечем, что, безусловно, ни в коей мере не унижает ее.

Прежде чем ты пошлешь своих людей бесчинствовать на нашей земле, исходя из того, что тебя якобы оскорбили, взвесь хорошенько, так ли уж это необходимо. Утесняя народ, вдохновленный богами, ты совершишь прегрешение, за которое тебе придется ответить в будущих жизнях. Ты ведь пока что живешь привольно в своей составленной из кусочков стране, с войной твое благоденствие кончится. Найдутся земли, готовые взять нашу сторону, они отвлекут на себя силы, помогающие тебе поддерживать хрупкий мир с этим дьяволом Дженгиз-Кханом. Позволь Тамазрайши тешить свой норов и выступай против нее лишь тогда, когда заслышишь топот слонов и увидишь наши развернутые боевые знамена. Надеюсь, ты понимаешь, что я говорю о совсем уж невероятных вещах.

Посылая это письмо, я предаю свою рани, но сохраняю верность заветам раджи. Сознавая себя недостойным служить Тамазрайши, я незамедлительно предам свои личные вещи огню, а сам оставлю дворец, чтобы посвятить остаток своих дней размышлениям и созерцанию. Такая участь вполне приемлема для людей, понимающих, что делает с нами оборот колеса, когда приходит время платить по счетам. Не стремись снестись со мной снова, ибо это будет воспринято как попытка унизить достоинство моей рани, над доверием каковой я надругался со столь несвойственным мне прежде коварством.

Пурва Рахур Джарут, брамин

ГЛАВА 12

Они начали с мелкой живности. Всякая принесенная сюда тварь была сноровисто обескровлена, тушки бросали в огонь. В воздухе висел отвратительный смрад, ароматические курения не помогали. Потом к алтарю повлекли более крупных животных — коз, баранов, ослов и даже одну лошадь. Сверкали ножи, а поклонники Кали тянулись к Сен-Жермену, их пальцы пятнали кровью золотые шелка его одеяний.

Сен-Жермен, богато разряженный, с золотой короной на голове и выпачканным серебряной краской лицом, запретил себе как-либо реагировать на всю эту бойню. Глаза его были открыты, но мозг не воспринимал ничего, в уши влетал визг несчастных животных, но сознание не смущалось и этим. Интересно, что теперь с Руджиеро, раздумывал он. Довезли его до границы или ему удалось убежать? Так или иначе старый упрямец должен добраться до Дели, однако что с ним станется дальше — огромный вопрос. Впрочем, по свету разбросано немало домов, где он сыщет приют и поддержку, но Руджиеро, скорее всего, отправится в Рим. Хотелось бы поглядеть, как его встретит Оливия. Хотелось бы, но кое-кому это вряд ли удастся. Кое-кто вскоре встретится со своей истинной смертью, и события этой жизни навсегда перестанут его волновать.

Главный жрец приблизился к трону, на котором восседало детище Шивы, бухнулся на колени и, монотонно раскачиваясь, что-то гнусаво запел. Сен-Жермен задумался о Падмири, потом перевел взгляд на огромную статую Кали. Изваяние впечатляло, но он знал и других богов.

Тамазрайши самолично вспорола глотку большому барану, фонтаны крови брызнули на нее. Она исступленно вскрикнула, заходясь от восторга, пронизавшего все глубины ее извращенного существа.

Стукнул хурук — ритуальный маленький барабанчик, он повел твердый ритм, к нему приплелись заунывные звуки рога, следом взвизгнула флейта. Когда баран наконец свалился, все инструменты смолкли, но это длилось лишь миг.

Тамазрайши волнообразно задвигала бедрами и животом. Движения ее были поначалу заученными: обряд есть обряд, ему должна подчиняться и верховная жрица. Но… кто сказал, что она не может выдумать свой ритуал? Подчинение чему-либо всегда ей претило, и Тамазрайши, как шаловливая девочка, стала двигаться повольней, словно бы проверяя, не вызовут ли ее проказы неодобрительные возгласы в публике. Таковых не последовало, и Тамазрайши позволила себе все. Голая, натертая соком лесных ягод, она черной молнией металась перед богиней, и музыканты едва успевали за ней.

Собравшиеся взирали на нее с обожанием. Нет, далеко не все из них были преданы Кали. Их кумиром была эта девчонка, ибо за ней стояли и сила, и власть. И энергия, заражавшая всех неуемным весельем. Разве мог дать такое им старый раджа? Даже выйдя плясать, он не добился бы результата. А девчонка одним движением бедер зажигала в их жилах огонь.

Сознавая это, плясунья принимала все более чувственные и откровенные позы. Ее омывали волны всеобщего возбуждения, она в них купалась, она их вбирала в себя.

Надутый и важный Судра Гюристар отирался у алтаря. Он тоже покачивался и приплясывал вместе с толпой, но не разделял ее настроений. Для публики Тамазрайши являлась высокочтимой и недоступной рани, а для него она была просто подстилкой. Правда, красивой и весьма притягательной, что тут скрывать, однако ему не нравилось то, что она вытворяла. Ей совершенно не стоило выставлять свои прелести напоказ. Ну ничего, парочка тумаков выбьет из молодой кобылки игривость.

Словно бы заглянув в его мысли, проказница подбежала к нему. В черных глазах полыхала насмешка. Гюристар приосанился и попытался ее ухватить, но она ускользнула и рухнула на колени. Музыка смолкла, толпа застонала, а Тамазрайши, поклонившись богине, на четвереньках вползла на алтарь.

Там она резво вскочила на ноги и принялась бесстыдно гладить себя, теребя свои груди, соски, зазывно ероша черные завитки в области паха.

Вздохи, шепоты, страстные стоны пронеслись над толпой. Многие зрители стали копировать движения жрицы. Вновь застучал хурук, но ритм его уже был не четким, а лихорадочно скачущим, и он все убыстрялся. С ним нарастало и всеобщее возбуждение, глаза собравшихся маслянисто блестели. Похоть, в одно мгновение охватившая всех, подстрекала бесстыдницу к новым безумствам.

Но их запас уже был исчерпан, и Тамазрайши остановилась, обводя пылающими глазами толпу. Розовый язычок облизнул пунцовые губы.

— Судра Гюристар, — спокойно сказала она. Ласково, словно мать, подзывающая дитя. — Подойди-ка сюда. Ты мне нужен.

К чему, к чему, а уж к этому Гюристар был готов. Он ждал этого момента давно, но в душе его вдруг ворохнулось чудовищное подозрение. Даже не разрешив себе призадуматься, Судра вытолкнул из головы глупую мысль. Девчонка без ума от него, тут не будет подвоха. Сейчас он покажет, кто истинный господин высокородной и изнывающей от желания вертихвостки. Твердым шагом бравый усач взошел на алтарь, зная, что на него сейчас устремлены все взгляды.

— Встань на колени, мой командир. Сейчас ты получишь все, что желаешь. — Млея от вожделения, Гюристар молча повиновался. Нагнувшись, Тамазрайши стащила с него куртку и резким движением швырнула ее жрецам. — А теперь приласкай меня. Так, как умеешь лишь ты. — Она уже добралась до рубашки, потом принялась за кушак.

Он мял руками горячие ягодицы, вжимаясь лицом в забрызганный кровью живот. Кушак был отброшен, плиссированные шаровары упали, освобожденный жезл Судры Гюристара вскинулся и задрожал. Толстая раздутая головка его полыхала ярче, чем губы жрицы.

— Вот он каков, мой командир, — с гордостью прокричала она. — А теперь, мой возлюбленный страж, соединимся и принесем жертву Кали. — Пальцы ее, сделавшись твердыми, опрокинули воина на спину. — Я буду сверху, — сказала красавица в ответ на его молчаливый протест. — Сегодня я не женщина, а богиня.

Это еще не дает тебе права так поступать, поморщился Гюристар. Ладно, пусть все идет, как идет, ведь главное совершилось. Сейчас он на виду у всей знати княжества совокупится с той, что стоит выше их. Тем самым она прилюдно признает, что избирает его. А он таким образом сделается ее мужем, ее повелителем, отцом наследника трона. Голова усача пошла кругом. Он расслабился и застонал от наслаждения, когда Тамазрайши, широко раздвигая ноги, примерилась и оседлала его. Такого мощного возбуждения Гюристар еще не испытывал никогда. Опасаясь, что козочка лопнет, он нацелил свой жезл. Хурук коротко бил, подлаживаясь к дыханию пары. Распаленный счастливец рванулся в глубь жаркой плоти — раз, другой, третий — и чуть было не оглох от единодушного многоголосого вопля. Гюристар вскинулся, завертел головой, но не успел разобраться, в чем дело. Страшная боль пронзила его, и он взревел.

Резво вскочив на ноги, Тамазрайши вскинула над головой то, что еще секунду назад являлось предметом гордости обомлевшего от боли и ужаса усача. Кровь текла по ее пальцам, плечам, животу, орошая и без того уже увлажненное лоно.

— Первое приношение! — выкрикнула она, а затем игриво тронула ножкой обрубок, из которого била темная пульсирующая струя.

Толпа среагировала мгновенно. Безумие, давно уже в ней назревавшее, наконец-таки прорвалось. Мужчины, женщины, пожилые и юные, привлекательные и безобразные, кинулись друг на друга, в торопливых соитиях разрешаясь от бремени, истомившего их. Вопли, взрыкивания, взвизги, рыдания слились в единый утробный и непрерывный вой.

Тамазрайши, деловито встав на колени, внимательно вглядывалась в лицо Гюристара. В одной руке ее был зажат кусок окровавленной плоти, в другой посверкивал тонкий нож. Она засмеялась, заметив что-то вроде упрека в побелевших от нестерпимой боли глазах.

— Ну что, мой командир? Где же твои горделивые устремления? Я отвечу — они отданы Кали. Но у тебя имеется еще кое-что.

Удар ножа взрезал лежащему горло. Насладившись предсмертными муками жертвы, Тамазрайши сделала знак жрецам. Те с хлопотливой поспешностью оттащили убитого в сторону, а она брезгливо стряхнула в жаровню сморщенный коричневатый комок. Затем ненасытная жрица обвела взглядом зал и, встретившись с Сен-Жерменом глазами, коротко усмехнулась ему. Помахивая ножом, она вновь принялась оглядывать копошащихся в полумраке людей, выбирая очередную жертву.

Она безумна, в который раз сказал себе Сен-Жермен. И все тут безумцы! Он хитрил с сам с собой, он знал, что это не так.

Безумцы всегда безумны. Здесь же творилось то, что всегда происходит, когда люди дают волю самым мерзостным своим чувствам, разрешая себе находить удовольствие в муках других и возжигая тем самым в потаенных глубинах своего существа огонь извращенного сладострастия. Разнузданность, косность, невежество, скудоумие, алчность и злоба — вот основные причины этой беды, охватывающей порой и огромные государства. Что тут говорить о маленьком княжестве, сделавшемся игрушкой в руках незрелой девицы, еще, вероятно, ребенком терзавшей слуг и рабов… В ногах его что-то отвратительно ухало. Опустив глаза, он увидел троих мужчин, насевших на какую-то женщину; та корчилась, задыхаясь, но насильники, насыщаясь, и не думали дать ей передохнуть. Сен-Жермен на миг смежил веки. Он готовился к смерти, однако происходящее было слишком уж скверным и оскверняло его.

Тамазрайши втаскивала на алтарь очередного поклонника Кали. Тот, видимо одурманенный каким-то наркотиком, почти не сопротивлялся. Оседлав вяло трепыхавшегося мужчину, жрица с минуту поерзала, потом осторожно привстала и аккуратно оскопила его. На этот раз дело довершили жрецы, а сама Тамазрайши, хищно прищурившись, вновь побежала в зал. Когда она наконец утомилась, у алтаря скопилось более дюжины искалеченных тел. Юная рани сыто выгнулась и подошла к Сен-Жермену.

— Скоро я займусь выбором жертв для тебя. Кого ты предпочитаешь — мужчин или женщин?

Он знал, что взывать к ее разуму бесполезно, и все же сделал попытку:

— Тамазрайши, я не совсем таков, каким ты меня себе представляешь. Кровь ничему не поможет. Дело не в ней.

— Если ты не ответишь, — усмехнулась она, пропустив сказанное мимо ушей, — я буду действовать по своему усмотрению. Напоить тебя кровью — прекрасная смерть. Шива — достойный бог.

Темный сок с ее кожи местами сошел, и жрица теперь казалась страдалицей, покрытой чудовищными синяками.

— Тамазрайши… — Он смолк: все было тщетно.

— Когда мы взойдем на алтарь, — задумчиво сказала она, — обними меня, как обнимал мою тетку. По словам Бхатина, ты творил с ней что-то невероятное, я хочу это испытать.

Сен-Жермен покачал головой. Чтобы это постичь, Тамазрайши не хватит всего времени мира. Глядя ей вслед, он вдруг ощутил, что ступни его холодеют. Странно, ведь в зале царила страшная духота. Да и пол еще минуту назад вовсе не был таким ледяным, а сейчас жуткий холод источали и стены. Сен-Жермен содрогнулся. Уж не таким ли именно образом дает обреченному знать о своем приближении смерть?

Ближайший к нему музыкант отбросил хурук и побежал в дальний угол молельни. За ним, чуть помедлив, бросились и его сотоварищи. Что же их так напугало?

Обеспокоившись, Сен-Жермен завертел головой, но тут перед ним возникло совсем юное существо с жалкими, истомленными длительным страхом глазами. Девчонка, сжимая в руке жертвенный нож, глубоко и часто дышала.

— Нет, я не Шива! — крикнул ей Сен-Жермен. — Побереги себя для чего-нибудь лучшего. — Он хотел выбить нож, но девчонка отпрыгнула от него и резкими, сильными взмахами принялась полосовать свое тело. Обессилев, она издала жалобный стон и повалилась в рычащую груду жадно терзавших друг друга людей. Та раздалась и сомкнулась. Все, решил Сен-Жермен. Он встал со своего дурацкого трона и пошел к алтарю. Там, утопая в крови и цветах, лежала утомленная жрица. Раз уж эта мерзавка мечтает в конечном счете уничтожить себя, кто он такой, чтобы не предоставить ей эту малость?

К гвалту внутри молельни примешался какой-то шумок. В зал из коридора хлынули струйки воды. Их поначалу замечали лишь те, кого они принимались облизывать холодными язычками.

Тамазрайши увидела приближающегося к ней Сен-Жермена и напряженность в его лице восприняла как преддверие к грядущему исступлению. Приглядевшись, она поняла, что он смотрит не на нее, а на стену, и испустила обиженный вопль, перешедший в нарастающий грохот. Тут с оглушительным треском рухнула одна из колонн.

Легкое замешательство в разгоряченной толпе превратилось в подлинный хаос. Люди, только что наседавшие друг на друга, теперь отчаянно выдирались из цепких объятий в тщетной попытке спастись.

Вода, внесшаяся в молельню, сломив еще пару колонн, всей своей тяжестью ударила в дальнюю стену. Освобожденная Кудри давала волю своему гневу.

Как только камни за алтарем разошлись, Сен-Жермен прыгнул вперед, чтобы вместе с потоком выметнуться из храма, прежде чем начнет оседать каменный свод.

Кудри ревела, заглушая крики и вопли. Все факелы погасли, храм погрузился во тьму. Оказавшись в ловушке, вода на секунду притихла, потом взорвалась в яростном бешенстве, круша камни и сметая людей.

Выступ каменной кладки ободрал ему бок, он чуть было не застрял, но выручило везение. Словно пробка из забродившей бутылки хмельного, Сен-Жермен вылетел из западни и отдался на волю течения, с неимоверной скоростью уносившего его прочь от развалин. Разум его помутился, в ушах стоял звон, не заглушаемый даже ревом стихии. Вдруг за него ухватилась чья-то рука, кто-то пытался спастись, но при этом тянул спасителя вниз, и Сен-Жермен уже под водой ударил беднягу ногами. Борьба длилась недолго, несчастный пошел ко дну, а Сен-Жермен, задыхаясь, вынырнул на поверхность. Бурное течение вновь подхватило его и понесло к водопадам.

Их было три, счастливое это число в данном случае обещало пловцу верную гибель. Проскочив один, попадешь во второй, а третий выплюнет бездыханное тело. Возникала необходимость незамедлительно что-нибудь предпринять, и Сен-Жермен парой сильных гребков подтянул себя к стенке ущелья.

Первая попытка ухватиться за что-нибудь оставила длинные ссадины на руках. Скала пронеслась мимо. В тот же уступ попытались вцепиться еще несколько человек, но безрезультатно. Одинокий пловец с некоторым удивлением осознал, что он не так уж и одинок: люди были повсюду. Одни продолжали барахтаться, другие недвижно покачивались на волнах, со смирением принимая уготованную им участь. Сен-Жермен вдруг почувствовал, что его что-то коснулось. Он дернулся, притонул и, спазматически кашляя, с отвращением оттолкнул от себя мертвеца — скопца, умершего на алтаре, а не жертву стихии.

Впереди опять показалась скала, и он выпрыгнул из воды. От удара у него помутилось в мозгу, но руки не подкачали. Придя в себя, Сен-Жермен ощутил, что лицо его трется о камень. Он жутко всхрапнул и вскарабкался выше. В десяти шагах ревел водопад.

К рассвету поток присмирел, вода стала спадать, оставляя на обнажавшихся скалистых уступах изуродованные тела, местами прикрытые ветками вырванных с корнями деревьев.

Разбудило его солнце. От жестоких палящих лучей не было никакого спасения. Они, словно едкая кислота, разъедали кожу спины, но пальцы, вцепившиеся в скалу, отказывались разжаться. Наконец он справился с ними, уговорив себя, что вода ушла и что солнечный свет сулит ему скорую гибель. Правда, сил у него уже совершенно не оставалось, и каждое движение причиняло жуткую боль. Шагах в десяти виднелся лесок. Через час или два он дополз до опушки, сунулся в тень и с неимоверным блаженством погрузился в небытие.

Очнувшись, Сен-Жермен осознал, что находится уже не в лесу, а лежит на подушках в незнакомой, хорошо обставленной комнате, однако приступ легкого головокружения не позволил ему подивиться тому. Он лишь попробовал подвигать конечностями и с приятностью обнаружил, что, несмотря на боль, эти попытки не доставили ему затруднений. Его раны были тщательно обработаны, хотя перевязывать их не стали. И все же хозяева комнаты озаботились тем, чтобы укутать раненого в длинный просторный халат. Два-три пореза оказались глубокими, но из немалого опыта Сен-Жермен знал, что через пару дней они полностью заживут, не оставив даже намеков на шрамы. Где же он все-таки оказался? Как получилось, что он вообще оказался здесь?

Раб, дремавший у двери, вдруг вскинулся, очумело глянул на раненого и убежал.

Прикрыв глаза, Сен-Жермен еще раз прислушался к своим ощущениям. И помрачнел, сообразив, что снедавшая его слабость вызвана не только ночным потрясением, а имеет двойное дно. Подушки, на каких он лежал, не давали ему полноценного отдохновения, ибо ни в одной из них не было ни горстки карпатской земли. Интересно, целы ли мешки, припрятанные в доме Падмири? Или рабы уже выбили из них пыль?

Что-то легко коснулось его плеча. Сен-Жермен удивленно открыл глаза Что это было? Он поднял взгляд и быстро спросил:

— Падмири?

Он был уверен, что склонившийся к нему силуэт обернется игрой тени и света, и ответа не ждал.

— Сен-Жермен, — сказала она, усаживаясь на подушки. В тоне ее не было и намека на радость.

— Ты? — Он слегка прикоснулся к ее осунувшемуся лицу, к глазам, пытаясь разгладить морщинки. — Значит, они тебя не схватили.

— Я думала, что они убили тебя. — Падмири взяла его за руку и умолкла.

— Им это почти удалось.

Он не стал углубляться в детали. Бедняжка совсем измучена, волнения ей ни к чему.

Она посидела молча какое-то время, затем сказала, как бы возобновляя прерванный разговор:

— К моей племяннице река была не столь благосклонна. Мы обнаружили ее только под вечер — на одной из отмелей, чуть ниже того места, где Кудри впадает в Шенаб. Я приказала разжечь погребальный костер, а пепел развеять по ветру. — Она поднялась на ноги и подошла к окну. Стояла ночь, но комната хорошо освещалась, правда светильники немилосердно шипели. Падмири, чтобы чем-то заняться, принялась поправлять фитильки. — Не думала, что ты останешься жив. Я полагала, ты умер, и попросила разыскать твое тело, чтобы совершить погребальный обряд. Когда мне сказали… — В саду щелкали соловьи, однако их заливистым трелям не дано было осушить слезы, навернувшиеся ей на глаза.

— Тебе, как я понимаю, просто-напросто не хотелось, чтобы мои останки достались стервятникам? — Сен-Жермен понимал, что вопрос его почти оскорбителен, но он вдруг почувствовал, что и сам не на шутку задет.

— Да, частично. Я приказала собрать в одно место все найденные тела. Чтобы отправить погибших в иной мир с надлежащими церемониями. Тамазрайши… другое дело. — Падмири вытерла слезы. Она хотела спрятать лицо в ладонях, но передумала и опустила руки.

Сен-Жермен попытался привстать на локте, однако рука его предательски задрожала, и он остался лежать, как лежал.

— Падмири, мне вовсе не хочется быть с тобой грубым. Прости, если можешь. Я не совсем владею собой. Солнце, вода — они пьют мою жизнь. — Он повернул к ней голову. — Я бесконечно тебе благодарен.

Падмири стиснула кулачки.

— На Кудри и на Шенаб найдено столько тел. Их больше сотни. Я повинна в их смерти. Я приказала разрушить плотину. — Осознав, что отклика нет, она с горькой усмешкой добавила: — Но ты выжил. Ты.

— Это разочаровало тебя? — Ирония в его голосе проскользнула невольно, но приносить извинения он более не желал.

— Нет, привело в ярость. — Падмири отошла от окна, за которым все так же заливисто щелкали беззаботные соловьи. — Ты в плохом настроении. Ты тяжело ранен. Пожалуй, сейчас не следует что-либо с тобой обсуждать.

— Я чувствую себя хорошо, — вскинулся Сен-Жермен и упал на подушки. Предательская слабость вернулась, и это бесило его. Он был близок к срыву.

— Я тоже… несколько не в себе, — призналась Падмири. Сен-Жермен недоуменно пошевелил бровями. Что она хочет сказать? — Тамазрайши мертва. У нее нет наследника. Так что на какое-то время княжество Натха Сурьяратас вверено мне. Стражники… те, что остались в живых, поклялись меня защищать.

— Значит, теперь ты… рани? — Сен-Жермен прикрыл веки. Все кончено. Он теряет ее навсегда. — Ты рани, а я инородец. И… и то, что я есть. Так обстоят дела.

Светильники вновь зашипели, и тревожные всполохи света усугубили пронзившую его боль.

— Думаю… теперь нам нельзя быть вместе. — Сделав еще два шага, она опустилась перед ним на колени и замерла.

«Ты же еще вчера готовился к смерти и не очень-то вспоминал о Падмири, — напомнил себе Сен-Жермен. — Почему же тебе так больно сейчас? Ладно, с этим вопросом покончено, но… имеются и другие».

— Что с Руджиеро?

— Он благополучно переправился через границу. Я… Я послала к нему гонца. — Она коснулась его руки, но он все равно был далек. И холоден, словно их разделяло море.

— Благодарю. — Пауза. — Он… не слуга мне, а друг. И даже больше, чем друг. — Пауза. Ну сколько можно молчать?! — Где мы находимся?

— Где? Ты имеешь в виду этот дом? — По лицу ее пробежала тень. — Прежде тут жил мой дядя. Его казнили. Брат решил оставить особняк за собой. Велел держать здесь рабов, хозяйство и прочее. Но так ни разу и не приехал сюда. О доме забыли. Все. Я тоже забыла. Один человек напомнил о нем.

— А что с твоим домом?

— Думаю, там все в порядке. Я отправила слугам письмо. — Падмири протянула к нему руку и осторожным движением поправила прядку волос, мешающую ему смотреть на нее. — Им велено беречь твои вещи.

— Благодарю.

Сен-Жермен кивнул. Скорей себе, чем Падмири. Появлялась возможность восстановить свои силы, повалявшись с денек на карпатской земле. Правда, он опасался, что этого ему может и не хватить. Слабость никогда еще не бывала столь продолжительной, она пугала его.

— Нельзя ли отправить меня туда прямо сейчас?

Глаза Падмири расширились.

— Что значит — прямо сейчас?

Он погладил ее по руке. Перебрал — один за другим — все ее пальцы.

— Падмири, я не раз говорил, что не хочу злоупотреблять твоей ко мне расположенностью. Вот весь ответ.

Ей явно было этого мало. В уголках темных глаз блеснули слезинки. Она всеми силами пыталась их удержать.

— Ах, Падмири, — вздохнул Сен-Жермен. — Не вынуждай меня открывать тебе больше, чем надо. Там, в твоем доме, в лаборатории, есть одна вещь, очень нужная мне. Это земля моей родины. Я потерял много сил. А соприкосновение с ней… восстановит потерю.

Частично, хотел он добавить, но промолчал.

Она поняла.

— Кровь помогла бы лучше?

Он отпрянул, пораженный не столько ее проницательностью, сколько жаждой, всколыхнувшейся в нем.

— Только кровь? Нет. Необходимо еще кое-что… ты ведь знаешь. Но… в твоей воле, — продолжил с нарочитой веселостью Сен-Жермен, — целое княжество Натха Сурьяратас, и с твоей стороны было бы не очень разумно предлагать себя какому-то инородцу, в особенности такому ветреному, как я.

Шутка должна была ее подбодрить, но она разрыдалась. Встать Сен-Жермен не мог, он следил, как она плачет, и с глубокой нежностью в голосе повторял:

— Падмири, Падмири, что же теперь будет? Что же нам делать, если все против нас?

Она прилегла на подушки и, всхлипывая, как обиженная девчонка, приникла к нему.

— Побудь со мной в эту ночь, гордый избранник Шивы. Дай мне что сможешь и возьми все, что я смогу тебе дать. Позволь мне какое-то время побыть собой, ибо утро все переменит. Я сделаюсь рани, а ты должен будешь уйти.

— Да, — отозвался он, совлекая с нее одежду. — Видно, любовь и впрямь самый хрупкий из божьих даров. Люди тянутся к ней, но беречь не умеют. — Он притянул возлюбленную к себе, и первые его поцелуи были горьки.

Потом ласки стали более жаркими, правда Падмири боялась, что он причинит ей боль. Потертости на ее бедрах и ягодицах отчаянно ныли, а еще она опасалась, что их неприглядный вид его охладит. Ничего подобного не случилось, он был восхитительно нежен. Первое извержение вызвало в ней восторженный крик. Второе ошеломило ее, третье лишило сознания. Но не совсем, просто Падмири утратила свое «я». Он и она сделались нераздельны, переливаясь друг в друга: он отдавал ей себя, и она отвечала тем же. Все отошло, отлетело, все сделалось мелким — княжество, Тамазрайши, кровавые ритуалы и мятежи. Это — она поняла — был миг очищения: прошлое отступало, даруя ей новую жизнь. А еще она поняла, что они с ним теперь не расстанутся, даже расставшись. Он останется в ней, и она останется в нем. В том, что так все и будет, Падмири не сомневалась. Ибо где-то совсем рядом лопоухий Ганеша одобрительно махнул хоботом и потряс головой.

Она не плакала, когда он уезжал. Слезы — знак слабости, а рани должна быть твердой. Стоя на просторной веранде, она напряженно следила, как исчезают вдали четыре фигурки — он и три стражника, — пока восходящее солнце не ослепило ее.

* * *

Письмо Сен-Жермена в Дели.

Достойнейший Джелаль-им-аль Закатим!

Пусть Аллах наградит тебя сильными и здоровыми сыновьями, процветанием в этой жизни и всеми радостями в иной!

Посылаю вместе с этим письмом скромный подарок — в знак моей искренней благодарности за поддержку, оказанную моему Руджиеро в те шестнадцать дней, что он провел в твоем доме. С твоей стороны это весьма благородно, ведь мы принимали тебя не так.

Твои рабы доставили мне различные материалы из тех, что я заказывал какое-то время назад. Особенно благодарю за европейскую землю особого сорта, ведь мои собственные запасы были уже на исходе, так что посылка пришла очень кстати. Еще раз благодарю.

После всех великодушных услуг, которые ты нам оказал, мне весьма огорчительно ничего не прибавить к официально высланному в Дели отчету о гибели Тамазрайши. Сознаю, как для тебя это важно, но не считаю благоразумным передавать сплетни и слухи, тем более что они очень и очень разнятся между собой.

В числе слуг, сопровождавших твой караван, доставивший мне европейскую землю, некоторые ингредиенты и Руджиеро, есть молодая женщина, уроженка Китая. Рассказ ее тронул Она христианка, что для Китая огромная редкость, принадлежит к церковной общине несторианского толка; та и послала ее с двумя сотоварищами (братом и еще одним человеком) на Запад — искать других христиан. Брат по дороге умер, другой малый сбежал, в Пу-На бедняжка попала в лапы какого-то негодяя. Заплатила ему немалые (и последние) деньги за переезд в Константинополь, и тот усадил ее на корабль. В море капитан возжелал близости своей довольно привлекательной пассажирки, а когда та ему отказала, заковал ее в цепи и продал в первом порту. Там китаянку, по счастью, купил твой дядя, после чего она оказалась в княжестве Натха Сурьяратас. Почему «по счастью», я сейчас поясню, ибо (в который уже раз) рассчитываю на твою помощь. То, что эту рабыню отправили с караваном, показывает, что хозяин не очень-то держится за нее. Я же готов взять эту странницу с собой в Европу и позаботиться, чтобы она, теперь уже без помех, довела свое трехлетнее путешествие до конца. Предлагаю тройную сумму против той, что заплатил за нее твой дядя, деньги посылаю с твоим посредником. Надеюсь, ты все устроишь со свойственной тебе деликатностью и так, чтобы никто не чувствовал себя ущемленным. Людям упорным и чистым духом следует, как мне кажется, по возможности помогать.

Сообщаю также, что твой посредник нашел для нас подходящий корабль, мы уже договорились по срокам. Он заверил меня, что судно надежное и распрекрасно домчит нас до Египта. Что домчит, нет сомнений, а распрекрасно ли — не уверен, ибо я весьма и весьма неважный моряк.

От всей души надеюсь, что твой повелитель с благосклонностью отнесется к новой рани княжества Натха Сурьяратас. Она умна, проницательна, образованна и наделена широтой взглядов. Ты ведь виделся с ней в ее доме и, надеюсь, сумел по достоинству ее оценить. Женщину с таким воспитанием и со столь богатым жизненным опытом ничто не подвигнет на недостойные или опрометчивые поступки.

Тоскую ли я по родине? Да. Очень и очень. Я много странствовал и многое повидал. И говорю тебе: чувство, какое охватывает человека, когда он ступает на землю своих предков, не сравнимо ни с чем.

Прошу извинить краткость этой записки, но рассвет уже близится, твой караван (напоминаю — без китаянки) уходит, а мне еще очень многое надо успеть. Еще раз благодарю тебя за услуги и доброе ко мне отношение, если, конечно, благодарность неверного хоть что-нибудь значит в глазах последователя пророка.

Да хранит тебя и твое семейство Аллах!

Сен-Жермен.

Восьмой год правления султана Шамсуддина Илетмиша.

ЭПИЛОГ

Письмо рани княжества Натха Сурьяратас Падмири к выдающемуся ученому и неутомимому путешественнику Сен-Жермену.

Рани… нет, не рани, а просто Падмири шлет тебе свой привет!

Письмо это поначалу пойдет в Дели, чтобы Джелаль-им-аль Закатим через человека, знающего, где ты пребываешь, переправил его тебе. Путь долгий, но это не так уж важно.

Когда ты уехал, я запретила себе о тебе думать и не спрашивала, что с тобой сталось. Но с тех пор прошло время. Более шести лет. И теперь я хочу, чтобы ты знал, что все, чем ты одарил меня, никуда не девалось.

Жизнь моя до тебя была просто наброском, паутиной линий на листе или на стене. Я скрывалась от мира, вознаграждая себя за то маленькими подачками — пугливо, с оглядкой, готовая тут же спрятаться в щель. Моя образованность защищала меня от внешних влияний, так же как и всегдашняя склонность к уединению. Разумеется, были и более материальные средства защиты: дом, евнухи, вооруженные слуги, — но я не о том. Я и теперь окружена охраной. Ночами у моего ложа стоит стражник, другой охраняет вход в спальню; когда и куда бы я ни направилась, за мной следует пышная свита, не считая рабов. Все это призвано подчеркнуть весомость моей персоны и не является коконом, в каком я скрывала себя. Ты разрушил мой кокон и сделал это так незаметно, что я поначалу мало что поняла. Мы беседовали — я полагала, что в нас говорит любопытство, мы сливались в объятиях — я думала, этого требует плоть. Лишь несколько позже я стала осознавать, какие объемы крылись в том, что я принимала за плоский чертеж.

Это вовсе не значит, что именно это сознание подвигло меня принять на себя роль полноправной властительницы княжества Натха Сурьяратас. Вовсе нет. После гибели Тамазрайши я тут же взялась за поиски родичей, способных меня заменить. Но все ближайшие мои родственники были умерщвлены, а среди прочей родни отдаленное право наследовать трон имелось лишь у мальчиков пяти — семи лет, и ожидание, когда кто-то из них подрастет, грозило смутами нашему краю. Первый год правления достался мне тяжело. Я ошибалась, я злилась и страстно мечтала вновь удалиться в свой дом, чтобы зарыться в любимые книги. На второй год проблем даже прибавилось, но я уже не испытывала желания отрешиться от них. Теперь мое положение сделалось прочным. Не могу сказать, нравится мне это или нет, но уверена, что я ему соответствую. Знаешь ли, в народе мне дали прозвание Справедливая Рани. Это о чем-нибудь да говорит. Брата молва зовет Осторожным, о Тамазрайши не поминает никто.

Два года назад я завела себе любовника — шестого по счету и первого (прости меня!) после тебя. Он пылок, любезен, достаточно образован, но я пришла к заключению, что все наши соития назначены доставлять удовольствие ему одному. Он, правда, бывает весьма доволен, когда я возбуждаюсь, однако это его удовольствие, а не мое. Так было, впрочем, со всеми моими партнерами. Кроме тебя, мой единственный, кроме тебя. Ты говорил, что уноситься к вершинам восторга тебе дано лишь тогда, когда взмываю к ним я. В то время, признаюсь, я не очень-то понимала, что ты пытаешься мне втолковать, а теперь почитаю себя самой счастливой из женщин и храню воспоминания о наших любовных свиданиях как самый редкостный и драгоценнейший дар.

Жизнь моя, кажется, подходит к закату. Порой даже в летнюю солнечную погоду я ощущаю зимний холод в костях. Колесо вращается — для меня, для других, да и для тебя, я думаю, тоже. Когда тело рани Падмири поглотит пламя, полагаю, душа моя успокоится. Помнишь, я называла тебя детищем Шивы? Знай, теперь я считаю, что это не так. Шива бы не задумываясь и со смехом протанцевал над моим погребальным костром. Ты же, я думаю, не стал бы ни танцевать, ни смеяться. И не только над моим костром — над любым. Ты слишком ценишь жизнь, чтобы быть частью Шивы, и потому обречен на горечь утрат. А не оплачиваются ли утратами наши радости, Сен-Жермен? Если это так, я не стану более огорчаться, что ты не со мной и что я тебя никогда более не увижу.

Как долго можно выносить одиночество? Не верь первым строчкам письма. Когда ты уехал, я была как помешанная: во всех моих мыслях царил только ты. Это продолжалось год, может, два, может, долее, это продолжается и сейчас. Но годы ведь не сопоставимы с веками. Что значит мое одиночество в сравнении с твоим?

Ты просто знай, что любовь к тебе не иссякла и она не закончится с моей жизнью. (На этот счет суждения браминов расходятся, но я уверена: это именно так.) Я не усматриваю в том особых достоинств, но ничего дурного тоже не нахожу.

Не представляю, дойдет ли до тебя это письмо. Если боги пожелают, дойдет, если нет, все мои размышления так и останутся только моими. Но мне приятно думать, что ты его все же прочтешь и вспомнишь время, когда мы были вместе.

Однажды мы уже попрощались, но, мой единственный, позволь мне проститься снова. Прощай же, прощай.

Рани княжества Натха Сурьяратас Падмири,

сестра раджи Датинуша в шестой год своего правления

Примечания

1

Конфуций (551–479 гг. до н. э.) — древнекитайский мыслитель.

Content

Ярбро Челси Куинн Дорога затмения

Челси Куинн Ярбро «Дорога затмения»

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ 1 Тьен Чи-Ю

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ЧАСТЬ 2 Ши Же-Мэн

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ЧАСТЬ 3 Тамазрайши

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ЭПИЛОГ

Примечания