Данил Корецкий

Когда взорвется газ?

Все события и герои настоящего романа вымышлены. Возможное сходство с реальными фактами и людьми случайно.

Пролог

Исполинская железная труба, с востока на запад пересекающая всю Россию, давно и глубоко вонзилась в Европу, как вонзается героиновая игла в жадную распухшую вену или острый абордажный крюк в борт атакованного корабля. И пусть чопорный Евросоюз кичится своей свободой, независимостью и самодостаточностью — много ли вы видели независимых наркоманов? Или свободных кораблей, намертво принайтованных к чужому борту? Или самодостаточных рук, ног и даже голов, не нуждающихся в кровеносной системе? Как крупные артерии переходят в мельчайшие капилляры, спасая от отмирания периферические ткани организма, так во все пределы старой цивилизации проникают постепенно утончающиеся ответвления российской газовой магистрали: они наполняют огромные подземные газохранилища, поддерживают огонь в доменных печах сталеплавильных комбинатов, обогревают города и зажигают конфорки, на которых Зденек, Франтишек, Курт, Жан, Хуан или Марчелло варят свой утренний кофе. Они наполняют даже маленькие зажигалки, без которых не выкуришь сигарету после чашечки «эспрессо» и не разожжешь сигару за вечерним дижистивом.

Компрессорные станции закачивают на Запад бесцветное и не имеющее запаха летучее вещество — невидимую и неосязаемую субстанцию, определенный набор атомов и молекул, которые необходимы всем, но которые, по воле Всевышнего, в изобилии имеются только в российских недрах. В обратную же сторону труба всасывает денежные единицы энергозависимых стран, вполне реальные, видимые, переливающиеся притягательными цветами теплых и холодных оттенков и — что бы там ни говорили аскеты и демагоги — распространяющие вокруг себя манящий, кружащий головы и являющийся мощнейшим афродизиаком, запах сказочного богатства.

Рассекая ослепительно искрящиеся заснеженные леса, газовая труба тянется по морозным просторам Сибири, бежит по раскаленным знойным солнцем пустыням, степям и долам, перебрасывается через большие и малые реки, каньонообразные овраги, ныряет под землю и снова выныривает на поверхность без малейших следов прогрызенных почв на своем суперкрепком теле. Под ней устраивает зимнюю берлогу медведь, об нее трется сбрасывающий рога олень, на ней греются верткие ящерицы и быстрые нервные змеи, а люди не обращают внимания на ставшую привычной деталь пейзажа и не задумываются над всеми проблемами, с ней связанными.

Огромная игла беспрепятственно протыкает государственные границы пребывающих в глубоком заблуждении по поводу незыблемости своего суверенитета бывших братьев по СССР или социалистическому лагерю. Суверенитет — вещь хорошая, но им не обогреешься, самогонку или шнапс на нем не выгонишь и даже яишню с салом не пожаришь. А простодушные россияне, хотя и раздавали безвозмездно ведрами свободу и суверенитет, заветный краник от основного энергоносителя оставили-таки у себя — ума хватило.

Пробегает труба по неухоженной ранее, но постепенно приобретающей лоск Восточной Европе и врывается на вылизанные просторы Западной. Длинный, очень длинный путь проделывает российский газ: от промыслов до наиболее удаленных стран-импортеров более пяти тысяч километров. Около трех сотен компрессорных станций прогоняют энергоноситель по полутора сотням тысяч километров магистральных и линейных труб. Разгоняемый под большим давлением, газ несется вперед со скоростью курьерского поезда. Толстое стальное тело бесконечной длины гудит и вибрирует, как громадный червь, каким-то непостижимым образом занесенный на Землю из жуткой космической бездны.

Оператору пункта пропуска на российской границе труба кажется огромным удавом, сыто переваривающим пищу. Его украинский коллега буднично фиксирует показания приборов, каждый час отмечая в журнале давление, объем и скорость движения. Сквозь контрольное окошко из бронестекла он видит, как несется и завихряется спрессованный давлением, белый, похожий на молоко, газ. На украинско-польской границе сидит такой же оператор и выполняет ту же работу. Только иногда ему кажется, что газ за контрольным окошком имеет едва заметный розоватый оттенок. Не исключено, что так оно и есть. Хотя по всем химическим законам такого быть не может.

Глава 1

Морская прогулка

Яркое солнце отражается в зеркальной, чуть волнистой, густой синеве Средиземного моря, дробясь на сотни осколков и отбрасывая мелкие «зайчики» на белоснежные борта частной 86-футовой трехпалубной яхты «Кристина», вышедшей два часа назад из Ниццы на Корсику. Топливные баки наполнены под завязку, бар набит самыми изысканными напитками, а объемистые холодильники — деликатесами. Кондиционированные, отделанные орехом, бронзой, бельгийским бархатом, хрусталем, украшенные зеркалами, французскими гобеленами и картинами «люксы» соответствуют самым высоким требованиям к роскоши и комфорту. На борту находятся семь членов экипажа и шестнадцать пассажиров. Точнее, пять основных пассажиров и те, кто должен их обслуживать: повар, бармен-сомелье, стюарды и, конечно, девушки.

Самым важным из основных пассажиров является, несомненно, Валентин Леонидович Скорин, которого остальные почтительно называют «шефом», «боссом» или даже «папой».

Сейчас шеф в одиночестве скромно рыбачит на нижней палубе. Ему высоко стоящий в отутюженном голубом небе ослепительный желтый диск напоминал отливающую легкой краснинкой золотую николаевскую пятнадцатирублевку, которые многочисленные поколения нелегальных зубных техников советской поры опасливо перерабатывали в золотые мосты и коронки, украшавшие улыбки той части советских граждан, у которых кроме веры в торжество коммунизма имелся и какой-нибудь собственный «гешефт», позволяющий зашибать «живую копейку» сверх аскетичной зарплаты, а потому блеском девяносто девятой пробы затмевать убогость нержавейки и тусклость пластмассы, вставленных в ущербные рты менее состоятельных сограждан.

Конечно, если бы Валя Скорин был сыном астрофизика или сам пошел по этой линии, то видел бы в солнечном диске только бурлящий плазменный котел с миллионоградусной температурой внутри и шестью тысячами на поверхности, но жизнь в этом случае он знал бы гораздо хуже. Подобно большинству неглубоких «специалистов», он бы вообще не подозревал, что кроме пяти- и десятирублевых монет высшей пробы российский Государь-император наготовил впрок еще и пятнадцатирублевки, которыми его неблагодарные подданные распорядились столь же варварски и бездарно, сколь и всем остальным.

Пожалуй, Валя не знал бы и более необходимых вещей и, может, не стоял бы сейчас на палубе роскошной яхты возле закрепленной в специальном держателе удочки за полторы тысячи евро, занимаясь рыбной ловлей по методу троллинга, который, несмотря на мудреное название, заключался в том, что делать ничего не надо — только ждать, когда тунец атакует мчащуюся в прозрачной воде блесну и сам заглотит беспощадные колючие «тройники», с которых уже не сорвешься… Как, собственно, в любом серьезном и хорошо налаженном бизнесе.

Выглядел бы он, конечно, так же, как сейчас, — грушеобразное лицо и животастая фигура, в белой бейсболке от Армани и трусах до колена — вылитый бегемот из мультика «Ну, погоди!», но относились бы к нему совсем по-другому: без того подчеркнуто-почтительного уважения, при котором сравнение с бегемотом не только не озвучивается, но никем даже не воспринимается.

Сейчас он красавец, любимец номинированных «миссок», а в деловом мире — несокрушимая скала, царь, Бог и воинский начальник, которого даже увидеть в легкомысленном пляжном виде не дано простым смертным… Но даже если кто-то случайно и увидит, то не подумает, что у добродушного с виду толстячка в кармане купальных шортов лежит компактная кнопка радиовызова. И хотя ее радиус действия всего пятьдесят метров, в роскошной каюте, в портфеле из крокодиловой кожи ждет передатчик-ретранслятор, готовый перебросить сигнал еще на километр. Как раз на таком расстоянии держится черный быстроходный катер с личными телохранителями Скорина и французскими частными охранниками, не сводящими с «Кристины» мощных биноклей.

Короче, очень хорошо, что биография Валька не была отягощена бесполезным научным выкаблучиванием. У отца имелся сугубо практический «гешефт», маленький Валек хорошо помнил, как Леонид Семенович на кухне раскатывал стальными вальцами красивые монетки в тонкие и звонкие овалы, потом, тяжело «хекая», прокатывал их на «самсоне» — тяжеленной одоробле с разнокалиберными «пальцами», проходящими в такие же разнокалиберные дырочки… Некрасивые черные гильзочки становились все изящнее и, наконец, после полировки превращались в готовые коронки. При этом потный и взвинченный Леонид Семенович всем мешал: бурчащей жене Галине хозяйничать у плиты, сыну Вале гулять и приводить друзей, ибо когда он работал с «рыжьем», входить и выходить из квартиры было строжайше запрещено, а главное, как оказалось, он мешал государству!

«Это же незаконные валютные операции, — свистящим шепотом, вытаращив глаза, объяснил он как-то подросшему сыну. — Знаешь, что за это положено? Высшая мера!»

Неумелой рукой, больше привыкшей к «самсону», чем к оружию, Леонид Семенович изобразил взведение затвора устаревшей трехлинейной винтовки. Лицо его было покрыто потом.

«Господи, а ведь действительно под расстрелом ходил, — ужаснулся Валентин Леонидович. — И за что? За свой труд? За несчастную сотню сверх восьмидесяти рублей зарплаты? За возможность питаться с рынка, да вывезти семью в сраную Лазаревку?»

Звякнул колокольчик: поклевка! — и Скорин схватил толстое, приятно пружинящее в руке удилище. Мысли его тут же приняли другое направление.

«Кристина» плавно резала голубую волну, оставляя за кормой бурун из белых пузырьков. Полуторатысячесильный мотор мог развить скорость до шестидесяти километров в час, но сейчас такой необходимости не было, и он почти бесшумно работал в прогулочном режиме. Яхта совсем недавно сошла со стапелей гамбургской судоверфи «Blohm & Voss» и обошлась заказчику в три миллиона евро.

Но такая сумма его не разорила и не выбила из привычной жизненной колеи. Сейчас Альберт Ханыков стоял на корме второй палубы, азартно подавшись вперед и прижав к плечу «Пердей» штучной работы.

— Дай! — привычно крикнул он, и эта команда безошибочно выдавала навык профессионального стрелкастендовика.

Щелкнула метательная машинка, и две черные тарелочки понеслись вдаль по восходящей траектории. Но далеко улететь не сумели. Ханыков вскинул ружье, мгновенно прицелился…

— Бах! Бах! — грохнул быстрый дуплет, и мишени, как сбитые самолеты, косо воткнулись в воду, оставляя за собой черный след графитовой пыли.

Альберт сноровисто перезарядился.

— Дай!

— Бах! Бах!

— Дай!

— Бах! Бах!

— Бах! Бах!

По палубе, дымясь, прыгали и раскатывались красные пластиковые гильзы с желтыми латунными головками — они напоминали тюбики губной помады, которые почти не выпускали из рук «обезьяны». Так, используя терминологию профессиональных фотографов, основные пассажиры называли десяток юных «моделей», с накачанными яркими губами и обнаженными грудками, некоторые из которых тоже были утяжелены силиконом. Они загорали на третьей палубе, пили фруктовые коктейли, беспрерывно трещали про конкурсы, в которых участвовали, про фотосессии для «Максима», про киносъемки, про почти подписанные контракты, постоянно смотрелись в зеркальца, то и дело подкрашивались, подмазывались, причесывались, прыскались духами и дезодорантами. Как вылизывающиеся кошки, дожидающиеся, когда их усилия принесут плоды и привлекут внимание самцов. Сейчас они с восторгом рассматривали кривоногого волосатого Ханыкова, годящегося им в отцы. Но воспринимали его совсем по-другому: как прекрасного принца из увлекательной сказки о несметном богатстве.

— Дай! — в очередной раз гортанно кричал принц, вскидывая даже на вид сказочно дорогое ружье.

— Бах! Бах!

Как ни менялась траектория мишеней, конец был один — все разлетались в пыль или на мелкие куски.

— Ще не вмерла Украина! — довольно выкрикнул Ханыков, закончив стрельбу, и вскинул кулак жестом «Рот фронт».

— Браво, Альберт Юсупович! — зааплодировали красотки, перевесившись с верхней палубы.

Девушки походили друг на друга, как партия резиновых кукол в секс-шопе. Все они были целомудренно прикрыты крохотными треугольничками на шнурочках, напоминающими дорожный знак «Выезд на главную дорогу». А место, которое символически прикрывала яркая ткань, действительно было единственной возможностью на такую дорогу попасть. Во всяком случае, девчонки на это искренне надеялись.

Ханыков снисходительно принял аплодисменты, помахал «моделям» рукой и повернулся к товарищам.

— Пальни пару раз, Казимир, — он протянул ружье, однако тот, к кому он обращался, остался лежать в шезлонге и только покачал головой.

— Дзянькую, Хан, я всегда надеялся только на кулаки.

Бывший чемпион Польши по боксу тяжеловес Казимир Халецкий хорошо говорил по-русски, но акцент и отдельные слова позволяли безошибочно угадать его происхождение. В России его называли Молотом, в Польше — Млотом, что означало совершенно одно и то же. Может быть, такое прозвище дали ему за знаменитый нокаутирующий удар, принесший Польше в свое время десятки золотых медалей, хотя вряд ли — его боксерские подвиги остались в далекой исторической реальности прошлого века и молодым поколением «пепси» были начисто забыты. Может, что более вероятно, за пудовые кулаки, которыми он мог насмерть замолотить любого, и не просто абстрактно «мог», а именно замолотил двоих. Может, за неукротимый нрав, прошибающий самые твердые преграды, может, за весьма специфическую внешность, в формировании которой без Млота явно не обошлось.

— Да ты его хоть в руках подержи! — победно усмехнулся Ханыков. — Это раритет! Ему больше ста лет, а гля, какая сохранность! И бабла стоит немерено!

Казимир уважительно кивнул.

— Я вижу, это бардзе дрогая[1] вещь…

Пан Халецкий был выкован из стали. Слегка окислившейся, кое-где проржавевшей, в трех местах пробитой одной из тех специальных машинок, которые люди придумали для того, чтобы прострачивать друг друга свинцом. Если «модельки» придавали своим кукольным личикам желаемый вид с помощью помады, карандашей, пуховок и кисточек, то над лицом Казимира потрудились молотки с граверными резцами, рихтовочная киянка и чекан. Расплющенный нос, деформированные уши, разбитые и многократно зашитые надбровья, из-под которых настороженно выглядывали спрятавшиеся от ударов серые глаза, размазанные под носом губы, изрядно «покорбованный» подбородок… Когда на серьезной «стрелке» Млот молча гипнотизировал противника, у самых «конкретных» и «реальных» пацанов душа уходила в пятки, и они либо промахивались, либо «включали заднюю». И правильно делали.

— Ты внутрь загляни, — не успокаивался Альберт. Настоящее имя Ханыкова было Али, но он его не любил.

— Двенадцатый калибр, а ствол одиннадцатого — именно для стрельбы птиц. Такая сверловка делает дробовой сноп короче, его плотность возрастает, а процент попаданий увеличивается!

— Уговорил! Давай я попробую! — поднялся навстречу Миша Слезкин и ловко принял двустволку. — Только не надо примешивать сюда политику. Это не международные соревнования…

Он выстрелил десять раз и, хотя допустил пять промахов, но «модельки» аплодировали ему столь же бурно, как и чемпиону.

— Для непрофессионала вполне прилично, — кивнул Ханыков. — Что у тебя с французским гражданством?

Слезкин развел руками.

— Ничего не выходит. Я представил чистые документы, но проклятый Интерпол вспомнил, что десять лет назад меня объявляли в розыск! Ну и что, как объявляли? Все уже забыто и бурьяном поросло… А у тебя?

Плоское лицо Ханыкова недовольно скривилось.

— Те же яйца, только сбоку! В девяносто девятом меня выслали из Испании за обычную драку в баре. Так они до сих пор помнят! Хотя мой адвокат сказал, что при отсутствии судимости эти суки не могут использовать то говно, что накопилось в их долбаных компьютерах!

Стальная статуя тяжело пошевелилась в своем шезлонге.

— А я получил паспорт Пуэрто-Рико. Всего за сотку «зеленых», вложенных в их экономику. Могу без виз кататься по всему глобусу и жить в любой стране. Кто хочет, у меня канал остался…

Слезкин почесал в затылке. Правое веко задергалось, из-под него выкатилась непроизвольная слеза. Последствия контузии от чиркнувшей когда-то по виску пули.

— Надо подумать… Хотя у тебя не было заморочек с Интерполом!

Он переломил ружье, еще две гильзы вылетели из горячих стволов и присоединились к десяткам пустых «тюбиков от помады». Слезкин ногой сбросил несколько штук в воду.

— Ты что?! — возмутился Хан. — Хочешь, чтобы меня вообще сюда не пускали? У них с этим строго…

— Да ничего, утонут… Как там ты с харьковскими разобрался?

— Нормально… Как обычно…

Ханыков настороженно огляделся.

— Ладно, Слеза, спрыгиваем с этой темы!

— Да не боись. «Папа» ловит рыбу, а Витек в каюте, сразу с двумя телками занимается…

— Все равно. Хорошая погода, правда? Приятный ветерок, не жарко…

В теплом прозрачном воздухе, нарушая умиротворяющую желто-бело-голубую цветовую палитру курортного отдыха, чужеродными звездообразными кляксами расплывались черные пятна графитовой пыли, вызывающие тревожные ассоциации с заградительным огнем ПВО из канувших в Лету фронтовых сводок.

* * *

Около полудня основные пассажиры собрались на ланч.

— Хорошо отдыхаем, Валентин Леонидович? — почтительно обратился Баданец к дородному мужчине с седыми висками.

Тот довольно потер руки.

— Отлично! Сейчас увидите, какого зверя поймал!

И в свою очередь спросил:

— Ну, каковы там у вас политические перспективы?

Баданец покачал головой.

— Смутные. Фокин рвется в президенты, как танк. Гайсанов под него залез, будет обеспечивать финансовую поддержку… Ну, путаются там еще разные темные лошадки: Степанович, например, Лютенко… Их никто в расчет не берет. Значит, надо ставить на Тучку…

Скорин пропустил последнюю фразу мимо ушей. Стало ясно: «Папу» не интересует предвыборная борьба, ему все равно, на кого поставит Виктор Богданович. Сам он дождется конца скачки и поставит на победителя!

— Как там Гайсанов? — спросил российский газовый король.

— Что ему сделается. — Баданец поскучнел, хотя старался это скрыть. — Все говорит: «Ключи от газа у меня, а у тебя так, крохи… Да и те я даю!» Ревнует! Если узнает, что я тут, с вами…

— А мы ему не скажем, — заговорщически подмигнул Валентин Леонидович, давая понять, что он верный друг, на которого можно полностью положиться. Но Баданец знал — это вранье. Или дипломатичность — можно называть, как угодно.

Повар в отглаженном белом халате и высоком белом колпаке торжественно поставил на крахмальную скатерть огромную фарфоровую тарелку с темно-розовыми ломтиками тунцового филе.

— Блюдо дня! — торжественно объявил он и почтительно поклонился. — Самое свежее суши в моей жизни, Валентин Леонидович. Я его разделываю, а он еще бьется!

Скорин снисходительно кивнул и азартно развел руки:

— Коллекционный экземпляр, еле вытянул! Восемнадцать килограммов! Хорошо, вовремя крючком подцепили, а то мог сорваться…

— Сейчас попробуем, Валентин Леонидович! — деловито сказал Слезкин, ухватывая палочками нежнейший кусочек, который несколько минут назад являлся частью полного сил тела резвящейся в море рыбины. И, сунув его в рот, подкатил глаза: — Никогда не ел такого, просто тает на языке! Свежее не придумаешь!

Скорин с улыбкой покачал головой:

— Оказывается, придумаешь, Миша! Очень даже придумаешь! Когда-то я обедал с Ким Чер Ином, так нам подали целиком живого лосося, но уже освежеванного и разделанного. Шкура снята, филейчики надрезаны, а он еще дышит! И ты берешь кусочек прямо с живого…

Сегодня суровый гендиректор российского концерна «Трансгаз» Валентин Скорин был очень доволен. Подчиненные и обычные партнеры никогда не видели всемогущего газовика таким счастливым.

Его украинский коллега Виктор Богданович Баданец тоже был на седьмом небе, но хвастаться своими достижениями не считал нужным, только время от времени незаметно бросал изучающие взгляды на полуголых «обезьян». Те расселись прямо на палубе, с показным вниманием уставившись в огромный плазменный телевизор. Новости на мягком и напевном языке Тараса Шевченко рассказывали о вялотекущей, как воды седого Днепра, жизни самостийного государства, и девчонки старательно делали вид, что им это очень интересно.

Чуть в стороне стояла элегантная и фигуристая блондинка «а-ля Мэрилин Монро» в строгом цельном купальнике и слегка притемненных очках, из-за которых внимательные голубые глаза цепко наблюдали за девушками — так воспитательница в детском саду контролирует играющих в песочнице малышей. Одновременно она незаметно прислушивалась к разговору основных пассажиров. Хозяйке элитной фирмы «Эскорткруиз» Марине Брамс было далеко за сорок, но выглядела она лет на десять моложе и находилась в отличной физической форме. Постоянные клиенты называли ее Марой.

— Они вообще изощренные, эти азиаты, — продолжал Скорин. — Могут уважаемому гостю подать суши на теле…

— Это как, Валентин Леонидович? — с подчеркнутым вниманием спросил Слезкин и даже жевать перестал.

— Да очень просто. Выкатывают столик, на нем голая девушка, а на ней разложены кусочки суши… И, например, маленький осьминог на самом интересном месте…

Баданец оживился.

— А что, это необычно!

— Так мы сейчас! — Альберт Ханыков поднял руку, и три девушки, сорвавшись с места, подскочили к столику.

Скорин поморщился.

— Мы же не азиаты… И сейчас не тот случай…

— Я просто хочу угостить девчонок, — пропустив мимо ушей реплику про азиатов, поправился Ханыков и рукой положил в покорно открывшиеся рты по кусочку рыбы.

Девушки улыбчиво поблагодарили, но есть сырое не стали и, отойдя, незаметно выплюнули угощение и швырнули за борт. Несколько чаек из сопровождающей яхту стаи, спикировав, ловко подхватили кусочки рыбы. Марина Брамс одобрительно кивнула. По заведенному ей правилу девушки могли есть и пить только совместно с клиентами. Особенно это касалось спиртного. Жаркое солнце, качка и самодеятельность с алкоголем могли вывести эскорт из строя или снизить его привлекательность. Ни того, ни другого допустить было нельзя. Свежевыжатые фруктовые соки с ледяной крошкой, овощные коктейли и зеленые «капли» минералки «Перье» гораздо полезнее, к тому же благотворно влияют на цвет лица.

— Вы пропустили интересное соревнование, панове! — добродушно улыбнулся Казимир. — Россия и Украйна соревновались в стрельбе.

— И кто же выиграл? — вяло поинтересовался Баданец.

— Победила дружба! — сказал Миша Слезкин. — Какие могут быть соревнования между братьями?

— Конечно, — кивнул Ханыков. — Вон братья Кличко ни за какие деньги не выходят друг против друга! Так и мы.

Сомелье в кипенно-белом смокинге разлил по огромным пузатым бокалам плотное рубиновое вино «Chateau Petrus», бутылка которого сравнима со стоимостью не самого демократичного автомобиля. Впрочем, на этикетке лишь одно алое слово — «Petrus». Для искушенных этого достаточно: ведь в культурном обществе нет необходимости упоминать титулы Наполеона, на родину которого и направлялась яхта…

Пятеро мужчин, сидящих под тентом за накрытым с изысканной скромностью столом, были похожи друг на друга так же, как отобранные по модельному стандарту девушки. Только объединяла их не внешность. Разные по возрасту и комплекции, они имели одинаковые властно-надменные выражения на лицах, к тому же у них были схожие манеры людей, привыкших отдавать приказы, а не выполнять их. И кнопки радиовызова прятались у каждого в кармане, и хищные быстроходные катера, охватив на почтительном расстоянии яхту полукругом, держались в зоне действия сигнала. И они вроде бы хорошо понимали, что пригубить «Petrus» — привилегия, доступная не всякому смертному.

— За наше общее дело! — со значением произнес Скорин. Он смотрел вино на просвет и восхищенно качал головой.

Тонко зазвенели бокалы. Основные пассажиры выпили. Их глаза скрывались за темными стеклами очков, шеи украшали обязательные массивные цепи с крестиками, запястья — дорогие швейцарские часы. На нижних половинах внушительных корпусов топорщились модные именно в этом сезоне свободные плавательные трусы, которые позволяли шаловливым и умелым девчонкам эскорта не только легко просунуть туда руки, но, при желании сильной половины, и «накинуть капюшон». Пожалуй, метраж этого купального одеяния вполне позволял сшить коротенькие коктейльные платья присутствующим дамам, но форма «голый верх — открытый низ» выглядела более впечатляюще.

Потом принесли раскаленную сковороду с тунцом, жаренным по-провансальски, и конечно, выпили за дружбу — между людьми, между народами, между странами…

— Какой букет! — восхищался Валентин Леонидович, нюхая густое рубиновое вино. А пригубив, причмокивал: — Какое долгое и полное послевкусие!

Сотрапезники полностью разделяли его восхищение, и такое единодушие объединяло застолье.

Открыли очередную бутылку и подняли бокалы за порядочность, за честность и за многие другие хорошие человеческие качества. Выпили и персонально — за многоуважаемого Валентина Леонидовича Скорина, за уважаемого Виктора Богдановича Баданца, за могучего польского гостя Казимира, за непревзойденного стрелка Альберта, за хорошего парня Мишу Слезкина… Лучше всех произносил тосты российский газовый магнат, его украинский коллега тоже говорил довольно гладко, у остальных речь была более корявой и непричесанной. Потому что, хотя по внешним признакам «основные пассажиры» были похожи, по социальному статусу, роду занятий и внутренним ощущениям они существенно различались.

Родившийся в кибитке в крымской степи Ханыков большую часть жизни влачил полуголодное существование и раньше никогда не слышал про ланч, который теперь умело организовал. Он не понимал, что находит Скорин в этом пойле, за которое вконец обнаглевшие французишки дерут такие бешеные деньги. Очевидно, вкусовые рецепторы у Хана устроены по-иному. Какой такой букет, какое послевкусие, что за необыкновенная плотность и цвет, которыми так восхищается российский гость?

Та же беда у Миши Слезкина и у Казимира: вместо сырой рыбы и какого-то дурного винища они бы с большим удовольствием накатили горилки или водки под сальце с разварной картошечкой… Но у истоков трубы стоит «Папа», значит необходимо «соответствовать» и демонстрировать напрочь отсутствующий тонкий вкус. Когда Скорин смотрит сквозь бокал на солнце и чмокает губами, надо тоже качать головами и многозначительно подкатывать глаза к небу, изображая неземное удовольствие. Вон как Баданец, который умело подыгрывает москалю, изображая тонкую аристократическую натуру. А может, и сам москаль «бьет хвостом» — колотит понты, пускает пыль в глаза?

По большому счету, Хана и других не интересовало все это: яхта, морская прогулка, стрельба, телки, бешеной дороговизны вино, тосты и дружба с российским газовым магнатом. Их интересовало совсем другое — бабло. «Хрусты», «зелень», «капуста». Будет бабло — будут яхты, прогулки, телки, дружба с кем надо — короче, все будет. Но «бабки» должны быть большими, а чтобы они появились, надо делать дела с москалем и друг с другом. А для этого нужна нынешняя прогулка, стрельба, телки, «Petrus» и дружба! Во как! Замкнутый круг!

Хан изрядно набрался, как, впрочем, и все остальные. Градус веселья поднялся до точки кипения. «Обезьяны» уже окружили стол, сидели на коленях у Казимира и Баданца и с таким рвением шарили в купальных трусах Хана и Слезы, будто искали наличные деньги. Скорин отталкивал их и поливал драгоценным вином, рыженькая Марго, вцепившись ему в ногу, обсасывала большой палец.

Два официанта в белых кителях с каменными лицами поддерживали на столе порядок, а один из них, с табличкой «Жан» на лацкане, в очередной раз сфотографировал специальным аппаратом развеселую компанию. Потому что полицию нескольких стран очень интересовало, что связывает топ-менеджеров газовых концернов господина Скорина и господина Баданца с руководителями организованных преступных сообществ России, Украины и Польши — Слезой, Ханом и Молотом. И хотя их адвокаты вылезут из кожи, доказывая, что гражданин Украины Альберт Юсупович Ханыков, россиянин Михаил Ефимович Слезкин и гражданин Польши Казимир Халецкий являются законопослушными и уважаемыми людьми, честными налогоплательщиками своих стран, на европейские спецслужбы оплаченное красноречие вряд ли подействует. Транснациональная организованная преступность — вот как называется такая смычка.

Справедливости ради стоит заметить, что не такая уж она и организованная, эта преступность, бардака в ней хватает, как и во всех других сферах жизни. Вот и сейчас: перепились все — и менеджеры, и «паханы», куражатся, базарят, болты под шлюх затачивают, а ведь дело-то не сделано! Застолье грозило перерасти в разнузданную оргию, и ничего плохого в этом не было, кроме хорошего, но… время еще не наступило. Вначале следовало обговорить дела, и хотя впереди еще несколько дней, с этого следовало начинать. Потому что бывает — расслабляющая пьянка и донельзя сближающая «групповуха» после неудачного разговора заканчиваются стрельбой и кровью.

— Я слышала про суши на голом теле, — Марина Брамс наклонилась к уху Хана. — Мы легко можем такое устроить, но это уж слишком просто. Куда интересней «живой коктейль»…

— Это еще что такое? — Хан забыл, что должен следить за порядком и обнял ее крутые бедра.

— Голенькие девочки становятся на руки, ну, опираются на что-то, естественно, красиво подгибают ножки, в них наливают шампанское или мохито, а гости пьют через трубочки…

— Подожди, подожди, куда наливают?! — переспросил Хан.

Марина многозначительно округлила глаза и подмигнула.

— Прямо туда! Внутрь!

— Да ты че, в натуре! — От возмущения Хан перешел на свой привычный лексикон. — Че предлагаешь такое западло?! Это же зашкварка полная!

— Перестань, Ханчик! — Марина поцеловала его в щеку. — Не все так принципиальны, как ты, не все живут по понятиям. У нас это коронный номер, он пользуется большим успехом. Девочек предварительно обрабатывают — антисептики и все такое… А можно вообще вставить такие резиновые мешочки… Или узкие стаканчики… Короче, это дело техники…

— Ну, я спрошу, — ошарашенно проговорил Альберт Юсупович. — Только все это без меня. Пацаны не поймут…

Ничего удивительного, что с такими разговорами призвал общество к порядку не вор в законе Хан, а старый, еще советского разлива бюрократ Валентин Леонидович Скорин.

— Что-то рано мы гулять начали, господа хорошие, — заговорил газовый король тоном, каким начинал свои знаменитые разносы на совете директоров, и вылил прямо на голову Марго остатки вина. Этого, правда, он на совещаниях себе не позволял. Может, потому, что вина там не было.

— А ведь нам надо и о делах побеседовать. Только без лишних ушей…

Марина Брамс несколько раз хлопнула в ладоши, потом подняла тонкий пальчик в направлении трапа и покрутила по спирали, изображая движение направленного вверх штопора. Вышколенные девушки, будто услышав выстрел стартового пистолета, сорвались с мест и грациозно понеслись по крутым ступеням на открытую верхнюю палубу. Большие, как у всех высокорослых моделей, ступни, прогрохотали по тиковому дереву палубы стадно и совсем не гламурно. Так могли убегать из бани всполошенные солдаты. Только тонкие талии, стройные ножки и нежные голые попки со шнурками между ягодиц спасали впечатление. «Мэрилин Монро», не торопясь, поднялась последней, притянув взгляды всех без исключения мужчин, включая обслугу. Перед тем как исчезнуть, она обернулась и одарила всех профессиональной улыбкой, давая понять, что прекрасно знает о произведенном эффекте.

Небрежным движением руки Хан отправил сомелье и официантов. Жан, наверняка, обрадовался — ему надо было надежно спрятать снимки, которые при случайном или не случайном обыске могли стоить ему шкуры. В самом прямом смысле.

— Итак, новый проект увеличил прибыль каждого на сто миллионов в год, а ведь это только начало, — продолжил свою речь Скорин и внимательно осмотрел четверых собеседников, оценивая их реакцию. Все удовлетворенно кивнули, соглашаясь.

— Вместе с тем остался неурегулированным один, на первый взгляд второстепенный, но на самом деле очень важный вопрос…

Валентин Леонидович артистически изогнул бровь, отчего она поднялась над линией темных очков.

— Дело в том, что успех нашего дела на территории Польши успешно обеспечивает пан Халецкий. Мы ему очень благодарны и должны отметить неоценимость вклада, который он вносит в общую работу…

— То так, панове. В Польше у меня все схвачено!

Казимир изобразил улыбку своими разбитыми и будто неумело отрихтованными губами. В соответствии с современной модой он обзавелся дипломом магистра философии, но в высокии материи лезть не любил и козырял всегда одним постулатом: «Бытие определяет сознание», который произносил по-своему: «Битие определяет сознание». Киллера, который в него стрелял, три месяца держали на комфортабельной загородной даче, хорошо кормили, поили, по слухам, даже привозили элитных телок…

А когда Халецкий поправился и восстановил форму, он собрал на той же даче широкий круг друзей-приятелей, закатил шикарное угощение, а перед десертом устроил показательные спарринги— вначале со стрелком, а потом с заказчиком. Исполнитель продержался три минуты, а его наниматель — одну. Чтобы не повредить суставы, Млот надел тонкие жесткие протекторы, из-под них во все стороны летели кровавые брызги, как будто не в меру азартный повар отбивал сырую телятину под английский бифштекс… Оставалось хорошенько поперчить, посолить и положить на раскаленную сухую сковородку. Но процесс был прерван, и растерзанные полуфабрикаты швырнули голодным ротвейлерам.

А пан Казимир, выкупавшись, вернулся к потерявшим аппетит гостям, экзотическим фруктам, горящему мороженому и поднял 20-летним «Кельтом» тост за дружбу, порядочность и справедливость, которые всегда торжествуют. После этого случая разговоры о том, что Халецкий устарел, а время его кончилось, прекратились сами собой; «перспективная молодежь» мгновенно ушла в тень, и место на криминальном троне осталось за паном Млотом, как он думал — навсегда. Но, увы, ничего вечного на свете не бывает, и магистру философии Халецкому об этом забывать не стоило. И Скорин мягко напомнил ему эту истину.

— Вместе с тем, пан Халецкий действует… так сказать, на общественных началах. То есть он не связан с официальными структурами национального газового концерна. Вопрос: сколько такое положение может продолжаться?

Молот улыбнулся еще шире.

— Столько, сколько я буду жить на свете. Ни одна… ни один человек не осмелится совать свой нос в сферу моих интересов!

Фраза прозвучала очень внушительно и убедила всех участников совещания. Кроме одного.

— Да, да, пан Казимир, вы очень верно подметили: увы, все мы смертны! — Скорин развел руками. — И если вдруг случится непоправимое, а род занятий пана Халецкого способствует риску, то у нас могут возникнуть очень, очень серьезные проблемы! Да и у пана Халецкого наверняка возникнут серьезные проблемы, если газовые структуры узнают, а рано или поздно это произойдет, какие суммы он извлекает в обход их из газовой трубы!

— Эт-точно! — пристукнул ладонью по столу Слеза.

— Сразу завалят, — согласился Хан.

Солидные мужчины переглянулись. Точнее, обменялись бликами светоотражающих стекол. За столом будто бы собрались пять дублей Терминатора — никто с началом разговора не снял темные очки.

— И что? — хмуро поинтересовался боксер-философ. Он явно ничего не понял. Слишком уж закрутил ответ этот умник… И как-то само собой вышло, что Казимир сказал совсем не то, что хотел.

— Мы с Виктором предварительно обсуждали эту тему, — продолжил Скорин.

Баданец кивнул.

— Если мы возьмем в долю владельцев польского газового концерна, то все подобные проблемы отпадут, перспективы долгосрочного сотрудничества укрепятся, а риск для жизни нашего друга пана Казимира значительно снизится. В то же время, при запланированном уровне доходов, их участие не сделает нас беднее. Как говорится: всем хватит, причем с избытком! Что вы думаете по этому поводу?

Скорин направил зеркальный взгляд на сидящего напротив Хана.

— Алик?

— Чего тут думать, если политбюро рекомендует, — пожал плечами тот.

— Миша?

— Я согласен, — кивнул Слеза. — Но это территория Казимира, последнее слово за ним…

Все повернулись в сторону поляка. Пан Млот откинулся на спинку кресла, задумался, наморщив лоб, потом оттянул большими пальцами широкую резинку купальных трусов, заглянул под нее и, как бы услышав оттуда совет, резко отпустил.

— Добри, — пробасил супертяж с улыбкой, непонятно к чему относящейся: то ли к содержанию разговора, то ли к тому, что он увидел у себя в плавках.

— Под это дело надо выпить, — сказал Хан и засмеялся. — Знаете, что предложила эта сучка Мара?

Он взахлеб принялся пересказывать непристойное предложение бандерши.

Громкое и резкое «Гм!» прервало его возбужденную речь.

Все посмотрели на Слезу. Он, лыбясь ослепительной металлокерамикой, целился кривым изломанным пальцем в экран телевизора. Там украинский новостной канал передавал репортаж с компрессорной станции магистрального газового трубопровода.

— После ремонта в Лугани вновь вышла на полную мощность газовая станция, которой сегодня исполняется ровно двадцать пять лет, — радостной скороговоркой тараторила за кадром невидимая дикторша.

В кадре не было ничего особенного: общий вид станции, газовая труба, вентили, манометры, вспомогательное оборудование, монитор контрольного компьютера, старейший оператор, проработавший на станции все двадцать пять лет и сейчас изрекающий соответствующие случаю благоглупости…

Но лица пятерых властных мужчин вытянулись, как будто на яхту высадились спецом заряженные на них киллеры.

— Ни фига себе! — выругался Скорин.

— Пожелаем уважаемому Василию Ивановичу перекачать еще не один миллион кубометров газа и следующий юбилей встретить на своем рабочем месте в добром здравии и таком же хорошем настроении! — на оптимистической ноте закончила дикторша.

Седой и бородатый Василий Иванович с улыбкой манекена смотрел на экран своего монитора и щелкал контрольными тумблерами.

— Юбилейный телевизионный очерк представлен телекомпанией «Зенит», директор Черепахин, оператор Савин, — напоследок сообщила дикторша, и экран потемнел. Сюжет закончился. Началась реклама женских тампонов.

На второй палубе стояла напряженная тишина.

Баданец медленно, как на рапидной, но прокрученной с обычной скоростью, кинопленке, поднял руку и снял очки Терминатора с крупного клювообразного носа. Зрачки круглых, глубоко посаженных глаз расширились, и мертвенная бледность кожи, проступившая даже сквозь загар, стала быстро сменяться нездоровым багрянцем. Он так же медленно и туго повернул голову к Хану и развел повернутые ладонями вверх руки широко в стороны. Он явно хотел кричать и ругаться матом, только специфика личности Хана сдерживала этот порыв.

— Алик, как же так? — несмазанной дверью проскрипел он. — Как это могло выйти в эфир?

Хан резко сдернул очки, бросил перед собой и, откинувшись в кресле, зло прошипел:

— Что Алик? Алик тут при чем? Как эти припездки попали на станцию? Кто их туда пустил? Я, что ли?! Все бы стрелки переводить! Сейчас любой мудель с домашней камерой свою телекомпанию открыть может. За всеми не уследишь!

Слеза, как будто его не интересовало происходящее, разглядывал свешивающиеся с верхней палубы ножки «моделек», сидящих на краю площадки для загара. Или делал вид, что разглядывает ножки. Во всяком случае, наморщенный лоб над скрывающими глаза очками, и плотно сжатые губы не соответствовали выражению, возникающему при созерцании прекрасного.

Млот сидел, как в углу ринга между раундами; опустив мощные руки и прижав подбородок к груди, смотрел вниз, будто ожидая из плавок очередного полезного совета.

Баданец и Хан продолжали пререкаться, сваливая вину друг на друга.

Скорин до поры до времени молчал, барабаня пальцами по столу. Наконец терпение его лопнуло.

— Вот что, уважаемые коллеги, — довольно резко произнес Валентин Леонидович. — Есть хорошая восточная поговорка: «Лучше зажечь свечу, чем проклинать темноту». Надо не кивать друг на друга, а устранять последствия этого занимательного кино… И в первую очередь установить, кто его заказал! Кто за всем этим стоит?!

— Да кто тут может стоять? — удивился Хан. — Это случайность… Никто и не заметит…

Лицо «Папы» покрылось красными пятнами. Сейчас он не был похож на добродушного бегемотика.

— У вас тут что, детский сад?! Когда на кону стоят миллиарды, случайностей не бывает, зарубите это на носу! А если и бывает, мы все равно должны ее отработать, как полноценный и очень опасный «наезд»! И только тогда посчитать случайностью! Потому что за такие бабки расплачиваются не деньгами, а жизнями! Причем не только своими, но и своих близких! Вы что, совсем ничего не понимаете?!

Сняв очки, он зло глянул на Баданца. Потом перевел тяжелый взгляд на Хана. Плоское лицо степняка с узкими раскосыми глазами выражало крайнюю степень раздражения, если не ярости. Внезапно он вскочил и схватил лежащее у палубного ограждения ружье. Млот окаменел и только презрительно прищурился. У Скорина отвисла челюсть. Баданец вскочил и, опрокинув кресло, шарахнулся в сторону. Про кнопки сигнала тревоги все забыли. Да они и не успели бы помочь. Но Хан разрядил двустволку в стаю чаек. Посыпались перья, две птицы, перевернувшись через крыло, рухнули в воду, третья полетела прочь, медленно теряя высоту и в конце концов тоже воткнулась в море.

— Плохая примета! — сказал Скорин. — И дурные манеры… — И неожиданно добавил: — Я возвращаюсь!

Млот, распрямляясь и поднимая голову, как после удара, набрал в легкие насыщенный ионами морской воздух и на выдохе глубоко кивнул:

— Я тоже.

— А может, отдохнем пару деньков? — спросил Слеза. — Жалко телок бросать на полдороге…

— Не до отдыха сейчас. И вообще… — пробурчал Баданец, стряхивая что-то невидимое с купальных трусов. Наверное — пережитый страх.

Сбросив пар и успокоившись, Хан аккуратно положил «Пердей» на палубу, снова надел очки, примирительно улыбнулся.

— Прошу прощения. Нервы…

Потом нажал на трубке внутренней связи зеленую кнопку и, услышав ответ капитана, твердо скомандовал:

— Разворачивайся! Мы возвращаемся в Ниццу!

Описав широкий полукруг и оставив на синей поверхности ровный, будто выписанный циркулем белый след, «Кристина» легла на обратный курс. Запасы спиртного и продуктов остались практически нетронутыми. А настроившиеся на крутой отдых «модельки» очень огорчились. Но их настроение никого не интересовало.

Глава 2

Зигзаг судьбы

Невысокий человек средних лет уверенной походкой шел по улице. Крепкая фигура выдавала немалый спортивный опыт, а острый цепкий взгляд, как бы сказали раньше, «мог принадлежать сыщику или журналисту». Но в последние годы развелась уйма людей с такими взглядами: бандиты, мошенники, «авторитетные бизнесмены», да мало ли кто еще! Так что сейчас этот классификационный признак отпал: пронзительный взгляд мог принадлежать кому угодно. Впрочем, человек на бандита, мошенника или бизнесмена явно не тянул, скорее относился к недавно введенной модным московским автором категории «офисного планктона»: недорогой коричневый костюм с неподходящим серым галстуком, безымянные коричневые туфли, пионерская белая сорочка, скромная «Сейко» на запястье, вдобавок он шел пешком и без охраны… К тому же встречал много знакомых, которые его не обходили и не боялись, а напротив — приветливо здоровались, что характерно — по-русски: на востоке Украины нет фанатичного поклонения «ридной мове».

— Здорово, Иван!

— Как поживаете, Иван Сергеевич!

— Дядя Ваня, а когда вы сериалы показывать будете?

Внимательный наблюдатель мог сделать вывод: человек бедный, но честный и порядочный, поэтому люди к нему тянутся. Или в свете критериев оценок последнего времени расставить акценты по-другому: он честный и порядочный, а потому беден, как церковная мышь, и интересен только для таких же лохов, как и сам. Но в данный момент за ним никто не наблюдал и никаких выводов не делал.

Несмотря на это, факт остается фактом: в городе Ивана Сергеевича Черепахина все знали. Конечно, когда Хан говорил, что любой дурак с домашней камерой может открыть свою телекомпанию, он несколько преувеличивал. А вот с двумя профессиональными дивикамами «Sony» вполне можно не только компанию открыть, но и оказаться на гребне общественной жизни. Особенно если это жизнь не столицы, а тихой провинциальной Лугани. Главное, включать эти камеры в нужном месте, в нужное время и направлять их на нужных людей… Черепахин являлся владельцем и директором телекомпании, поэтому, во-первых, относился к верхнему слою «офисного планктона», а во-вторых, был заметной фигурой.

— Приветствую, Иван Сергеевич, и поздравляю! Видел, видел ваш сюжет в республиканских новостях. Это успех! — Востроносый старичок с остатками седых волос на коричневом, в пятнах, черепе, кисло улыбался. В свое время он заведовал идеологическим отделом горкома партии и до сих пор считал, что разбирается во всем на свете.

— Хотя я бы смонтировал по-другому: кадр-то вышел рваный, да и точек съемки маловато… М-да… И смысловые повторы тоже… Я вам прямо скажу, в мое время на центральный канал такое бы сырье не взяли… Да мы бы и не пропустили!

— Спасибо, Павел Семенович! У меня нет иллюзий по поводу нашей профессиональной гениальности! Просто повезло, наверное, им надо было «дырку» заткнуть, а наш репортаж по хронометражу подошел… С вашим опытом, конечно, можно еще больше огрехов найти… Спасибо, что подсказали… Хотя, знаете, все звонят, поздравляют…

Черепахин раскланялся и быстро пошел дальше, уже не вступая ни с кем в разговоры. Он торопился и, как всегда, успел вовремя: ровно в 9.00 он толкнул тяжелую, обитую внизу медным листом входную дверь независимой телекомпании «Зенит». Конечно, в таком названии имелось немалое преувеличение. Независимость компании заключалась только в том, что от нее ничего не зависело. Тем не менее директор был чрезвычайно пунктуальным и требовательным, как будто возглавлял Би-би-си или Си-эн-эн. Поэтому в «Зените» считалось неприличным опаздывать, хотя в Москве любые офисы открываются не раньше десяти, а творческие натуры в такое время еще не покидают своих постелей. Но это, конечно, отнюдь не упрек Москве. К тому же стиль работы Черепахина давал наглядные результаты: арендовать солидный офис в красивом старинном здании с лепным фасадом могла далеко не любая компания.

По заметно стершимся мраморным ступеням необычной овальной лестницы, с затянутыми проволочной сеткой пролетами, Иван Сергеевич поднялся на третий этаж, где размещался секретариат. По дороге заглянул в отдел репортажа, где в окружении коллег гоголем восседал на краю стола герой последней недели Пашка Савин.

— Надо глубже копать, сложнее проблемы ставить, — солидно вещал он. — Мы показали, что умеем работать, теперь и заказы пойдут серьезные… Можно за политику взяться. Вот американцы до сих пор войска из Ирака не выводят…

— Так что, Павел, в Ирак тебя посылать? Или прямо в Белый дом? — спросил Черепахин.

Не особо смутившись, Савин спрыгнул со стола, заправляя просторную клетчатую шведку в обтягивающие вельветовые джинсы. У него было простецкое лицо двадцатипятилетнего сельского парня, растрепанные волосы цвета выжженной соломы, круглые совиные глаза с белесыми ресницами. С такой внешностью вообще в загранкомандировки не посылают, а уж в Белый дом — тем более. Хотя «простак-Пашка» был продвинутым фанатом самой современной, «навороченной» аппаратуры, а недавно удивил коллег, заняв деньги и выложив тысячу долларов за крохотную видеокамеру, с объективом, вмонтированным в галстучную заколку.

— Зачем в Ирак? Для начала в Киев! — напористо сказал он. — Возьму интервью у депутатов Рады или в Министерстве иностранных дел…

— Может, хоть там «шпионский глаз» пригодится! — усмехнулся Олег Комов. — А иначе зачем он тебе? Курей снимать?

Все рассмеялись. Пашка свысока осмотрел товарищей.

— Я знаю, что им снимать! — гордо заявил он. — Репортаж все видели, до сих пор поздравления принимаю. А в запасе еще сенсации есть!

— Ты особо не зазнавайся! — осадил хвастуна Черепахин. — Сейчас старого идеологического работника встретил, он от твоего репортажа мокрое место оставил. Поэтому так смотри на вещи: повезло, звезды удачно сошлись, и хорошо бы хоть что-то еще отснять, пока тучи информационный небосвод не закрыли. А ты уже четыре дня почиваешь на лаврах да мечтаешь, как Манилов! Работать надо! А поздравления, оно, конечно, хорошо… Только пусть они тебя радуют, но не обманывают!

— Какой еще идеологический работник? — вскинулся Паша, но директор уже двинулся дальше.

— Здравствуйте, Светлана, — официальным тоном поздоровался он, заходя в приемную. — Почта готова?

Светлана была молода, красива, с хорошей фигурой, таких секретарш злые языки за глаза называют «секретутками», поэтому Черепахин держался с ней подчеркнуто сухо и тщательно обозначал дистанцию.

— Конечно, Иван Сергеевич, — девушка протянула толстую папку с письмами и свежей прессой.

— Там конверт из городской прокуратуры, — понизив голос, сказала она. — Я его не открывала и положила сверху…

— Из прокуратуры?! Гм…

Черепахин ощутил неприятный холодок под ложечкой, хотя никакой вины за собой не чувствовал. Он не делал ничего предосудительного, да и его компания тоже… Интервью с руководителями местного уровня, не самого верха конечно, — там свой «белодомный» пул местного разлива; репортажи об открытии торговых центров, о возвращении с юга птиц и… далее в том же духе. В общем, ничего сенсационного, острого, конфликтного… Никаких претензий — клевета, оскорбление, вторжение в частную жизнь — предъявить ему никто не может!

Он зашел в свой просторный, хорошо обставленный кабинет, плюхнулся в кресло, костяным ножом вскрыл конверт с грозными штампами. Повестка!

«…Вызываетесь в качестве свидетеля в прокуратуру г. Лугань, к следователю Крайко…»

«Слава Богу, в качестве свидетеля!» — Черепахин перевел дух. Мало ли по каким делам можно стать свидетелем! Соседей обокрали — и пожалуйста… Настроение улучшилось. Он заказал Светлане кофе и даже замурлыкал разудалую песенку:

В Кейптаунском порту, с пробоиной в борту,

«Жаннетта» поправляла такелаж.

Но прежде чем уйти в далекие пути,

На берег был отпущен экипаж…

Конечно, он не был святым. Основной доход шел от приватных съемок свадеб и других торжеств местных «государевых людишек» и полукриминальной элитки города и области. Хотя, какой там, к черту, «полу» — так говорят для самоуспокоения и соблюдения приличий, каждому ясно, что нельзя потерять невинность наполовину: либо девственная плева цела, либо порвана! Но у преступников нет явно выраженных физических признаков, а на нематериальные можно закрыть глаза, тем более что они очень расплывчатые. Во всяком случае, и на тех, и на других мероприятиях присутствуют обычно одни и те же люди. Кстати, благодаря этому Иван Сергеевич имел широкий круг знакомств, был везде вхож, и все его знали.

Хотя «вхожесть» и «знание» могут быть различными. Доставщик ресторанных деликатесов формально вхож в дом губернатора, но по-другому, чем уважаемый и любимый гость, который будет эти деликатесы есть за ужином вместе с хозяином. И знали Черепахина так же, как раньше «посвященные» знали имена водителей секретарей обкома. Поэтому в случае серьезных проблем обращаться за помощью не к кому. Хорошо, что такой необходимости нет…

Иван Сергеевич уже выпил кофе, когда позвонили с республиканского телевидения. За последние дни он привык принимать поздравления и поднял трубку с благостным и чуть уставшим лицом, как солист, переадресовывающий будто бы не заслуженную им благодарность публики аккомпаниатору. Наверняка речь пойдет о серьезном заказе…

— Иван, — резкий и раздраженный баритон заведующего информационным отделом через ухо внес какуюто неприятную истому в середину грудной клетки.

— Что за херня с твоими трубами? Нам тут яйца выкручивают, прокуратура только что диск с сюжетом изъяла, из архива программы тоже стёрли. Ты что, не знал, что объект стратегический?

— Какой стратегический? — растерялся Черепахин. — Подъехали, сняли, рассказали о круглой дате, старикана какого-то поспрашивали… И все дела!

— Международный магистральный газовый трубопровод, — разделяя дикторскими паузами слова, отчеканил завотделом. — Вот что это такое!

В голосе чиновника отчетливо слышалось благородное негодование, как будто, выпуская репортаж, он был введен Черепахиным в заблуждение и думал, что показывает газовый стояк многоквартирного дома.

— Ты нас серьезно подставил. У нас большие неприятности. Поэтому запомни: ничего общего у нас нет! Мы тебя забыли, ты нас! Все!

В трубке щелкнуло, и вместо ожидаемых коротких гудков Черепахин слился слухом с полной тишиной, как будто на другом конце провода зияла бескрайняя Черная дыра, уходящая в жуткие ледяные просторы дальнего космоса. И вдруг стервозный, как у исполнительниц отрицательных ролей в старых советских фильмах, истеричный голос прокаркал:

— Гражданин Черепахин, вы опаздываете к следователю! Поторопитесь, иначе мы доставим вас приводом!

* * *

Через пятнадцать долгих и нервных минут запыхавшийся Иван Сергеевич входил в запущенное здание городской прокуратуры. Здесь пахло сыростью, пыльными бумагами, чужим горем и страхом. Подавленные люди сидели у высоких, обитых дерматином, дверей, которые, наверное, еще помнили таблички «Оперуполномоченный СМЕРШ Иванов И.И.» Хотя нет, это совсем другое ведомство…

Черепахин вновь сильно озаботился — со свидетелями так строго не разговаривают и приводом не пугают… Он лихорадочно перебирал в голове варианты своих прегрешений и ничего не мог понять. За легкий пересып с ненасытными женами ненасытных чиновников вряд ли будет карать столь серьезный орган. Неоприходованные гонорары за съемки милых семейных торжеств? Ну, так это и не работа, а так, дружеская услуга. У него же частная компания. Не с чего государственной казне клювик помочить. Да и при чем тут прокуратура? Он же не «Останкино»! Этот никчемный репортаж с газовой станции? Чушь какая! Он же не со шпионского спутника снимал газопровод! Кстати, если кому-то нужно, так действительно — из космоса уже давно отсняли во всех подробностях…

В конце коридора, перед высокой дверью с красноречивой цифрой «2» Иван Сергеевич остолбенело замер. Он чувствовал себя двоечником, вызванным к директору школы. Пришлось сделать усилие, чтобы постучаться и перешагнуть стертый другими двоечниками порог.

— Можно? Меня вызывали… И повесткой, и по телефону… Но я ее только получил…

«Черт, почему ты начинаешь с оправданий?» — одернул он сам себя.

— Здравствуйте, господин Черепахин, проходите. Меня зовут Петр Васильевич Крайко, следователь по особо важным делам городской прокуратуры, — представился округлый, склонный к полноте хозяин кабинета. На вид ему было около тридцати.

«Особо важным! — Черепахин втянул голову в плечи. — В чем же я таком особо важном замешан?»

Черепахин не числил себя ни принципиальным правдолюбцем, ни продажным журналистом, ни преступником, ни трусом. На чем основывались его умозаключения, трудно предположить — ни с кем в конфликты не вступал, никто и никогда не пытался его купить, ни с кем не приходилось враждовать, никто не угрожал, на допросы тоже не вызывали, поэтому такое представление основывалось не на реальном фактическом опыте, а на зыбких предположениях.

— Присаживайтесь, — следователь указал Ивану Сергеевичу на простой жесткий стул перед своим массивным полированным столом и по-свойски спросил, будто свидетель преодолел огромное расстояние, а он терпеливо ждал его много дней: — Как добрались?

— Спасибо, хорошо.

— Ну, рассказывайте. — Крайко облокотился сложенными на груди руками о стол и лучезарно посмотрел на Черепахина, как почитатели таланта Петросяна и Степаненко смотрят на своих кумиров.

— О чем? — после короткой паузы задал Иван Сергеевич осторожный вопрос.

— Ай, бросьте, неужели не о чем?

Тон следователя был какой-то игривый, не соответствующий занимаемому положению, да и сам он не походил на серьезного, облеченного властью человека. Губы то и дело расплывались в ухмылочке, зализанная прядь жидких волос на ранней блестящей лысине слегка сбилась, как после танца, который нижняя, не видимая Черепахину, часть туловища еще продолжала выплясывать под столом, так неспокойно он сидел. И вообще, Крайко был похож на развязного конферансье сборного чесового концерта. Хотя солидная должность, мебель, дорогой ноутбук, добротный костюм и аромат хорошего одеколона говорили о другом.

— Конечно не о чем! — как можно тверже сказал Черепахин. — У меня безупречная биография, я никогда не был замешан ни в чем предосудительном…

— В целом, да, биография неплохая, — скосив глаза, следователь отряхнул перхоть сначала с одного, потом с другого плеча. — Хотя претензии к вам имелись…

— Какие претензии?! — даже подскочил Иван Сергеевич, будто из стула выскочила пружина и подбросила его атлетическое тело.

— Например, героизация бандеровщины, — тонко улыбнулся следователь. — Помните такой факт?

Черепахин обмяк.

— Опять про деда Миколу? Ну, написал очерк о сложной человеческой судьбе, что с того? Тем более обстановка-то изменилась, он сейчас ветеран, пенсию хорошую получает…

— Неужели жив курилка?! — искренне изумился Крайко, и лицо его выразило живейшую заинтересованность. — Это сколько ж ему натикало?

— Тридцать шестого года. За семьдесят. Когда я последний раз его видел, был в прекрасной форме: сухой, жилистый, поллитру легко принимает… Самогонку не любит, настоящую заводскую уважает, — продолжил Крайко. — Вы с ним даже подружились, частенько баловали старика горилкой с перцем…

«Откуда он все это знает?» — не на шутку встревожился Черепахин. А вслух сказал:

— Ну и что? Разве это запрещено?

Голос прозвучал неуверенно и напряженно.

— Да нет, конечно, Иван Сергеевич, я к другому… Часто замечал: чем больше у человека испытаний, тем он здоровей. И этот ваш Проховыч тому лишнее подтверждение. Он ведь сколько отсидел?

— Тринадцать лет.

— Вот видите! Да в лесах больше десяти годков — без воды, газа, электричества… НКВД с собаками облавы проводит, если поймают — сразу к стенке поставят, без всяких формальностей… И ничего, выжил, держится огурцом, водочку попивает… Потому что трудности и тело закалили, и нервы укрепили… И дай Бог ему здоровья!

Крайко наклонился вперед и впился в Черепахина многозначительным, высасывающим взглядом.

— А вот взять благополучного современного человека, бизнесмена, руководителя, любителя муз, — и посадить его на нары, на тюремную баланду. Как думаете, сколько выдержит?

Иван Сергеевич пожал плечами.

— Не знаю, я в таких делах не разбираюсь…

Следователь иронично скривил губы.

— А вы бы сколько выдержали?

Сердце опустилось куда-то в область желудка, Черепахин вспотел.

— При чем здесь я? За что меня в тюрьму?

— Иван Сергеевич, ну, теперь, когда мы лучше узнали друг друга, расскажите мне о вашей противоправной деятельности в виде сдачи в аренду двух видеокамер «Sony DSR-PD150P», «камкордеров» или «дивикамов», как вы их называете, — с замечательной улыбкой Бендера-Юрского при разговоре с Корейко-Евстигнеевым попросил Крайко. — Только, как говорил герой известного фильма, не оскорбляйте мой интеллект увертками и ложью. Деньги, которые вы получали от коллег, они проводили через свою бухгалтерию, а вы — нет. Плюс «левые» съемки, уклонение от уплаты налогов… Ох, как это нехорошо и мелочно. Разве же можно так не любить свою страну?

* * *

Потом, в камере, уже без галстука, ремня и шнурков Иван Сергеевич все не мог прийти в себя от виртуозного напора следователя, не дававшего ему ни сосредоточиться, ни попытаться что-либо объяснить, да и что тут объяснять-то: было, конечно, но не в криминальных же масштабах. Да-да, ваша правда, и один проступок уже криминал, так я готов все компенси… Да как же вы не понимаете, гражданин Черепахин, что это не проступок, как вы квалифицируете, а противоправная деятельность, направленная на подрыв благосостояния и обороноспособности нашей державы. Это вам не хулиганство какое-то, поэтому разговаривает с вами не постовой милиционер Тютькин, а следователь по особо важным делам. Вижу, не хотите понимать. Ну так посидите и подумайте!

Бред, да и только! Но ведь он прекрасно подготовился к разговору, даже Проховыча раскопал, а Черепахин уже и фамилию деда Миколы забыл. Зачем так обкладывать мелкого нарушителя? Зачем обволакивать его сетями словоблудия и страха?

И тут Иван Сергеевич вспомнил скомканный конец разговора с киевским теленачальником: «У нас большие неприятности. Мы тебя забыли, ты нас! Все!»

Так, может быть, это и есть отголоски тех неприятностей? Их продолжение? Но зачем задействовать такие силы? Или у тех, кто управляет Черной дырой, меньшего калибра просто нет? Понять происходящее Черепахину пока не было дано. Это уже не бред, это — приглашение в бездну.

* * *

— И за что, я вас спрашиваю? — донеслось до Ивана Сергеевича. — За продажу книг. Причем…

— Простите, я в этом не понимаю, — рассеянно сказал Черепахин, сознанием «вплывая» туда, где уже находилось его тело.

А находилось оно в тесной камере предварительного заключения со сплошным деревянным настилом вдоль стены, окном, через которое не проникал ни свет, ни воздух, облупленной раковиной с ржавым, капающим краном, железным стульчаком в углу и желтой лампочкой под высоким, покрытым плесенью потолком. И с соседом — разговорчивым, вполне доброжелательным человечком, который освободил для него крючок вешалки, выделил половину своего одеяла и даже предложил бутерброд с колбасой. Но Ивану одна мысль о еде была противна.

— Чего не понимаете, батенька? — спросил сосед. — Вижу, вы здесь впервые?

— Естественно! — Черепахин сжал пульсирующие виски ладонями. — Простите, я перебил вас.

— Пустое, со мной — это не страшно, а вот с другими советую вести очень осторожно. Здесь настоящие звери попадаются. Без преувеличений: людей едят…

Он сказал это настолько буднично, что Черепахина аж в пот бросило.

«Господи, что же происходит? Куда я попал?!»

— Так вот, взяли меня за продажу книг без лицензии, — прежним обыденным тоном продолжил сосед. — Причем, прошу отметить, собственных книг. Не из домашней библиотеки, а написанных мною. «Лингвистические задачи применительно к курсу „Введение в языкознание“».

Он сделал паузу, очевидно ожидая удивления или похвалы. Но Черепахин был настолько выбит из колеи, что не смог продемонстрировать ни то, ни другое.

— Позвольте отрекомендоваться: автор, Сушин Аристарх Матвеевич, честь имею, — человечек встал и, закрыв глаза, резко кивнул головой, будучи, видимо, в полной уверености, что именно так, по-старокиношному, должен представляться интеллигентный человек.

Росту в нем было немного: метр шестьдесят пять максимум. В ширину — чуть меньше. Лысину обрамляли пышные кудрявые русые волосы. Большие серые глаза под обиженно наморщенным лбом гневно, но в то же время как-то по-детски прищурились. Румяные щеки и тонкий горбатый птичий нос завершали картину. Всем своим обликом господин Сушин напоминал крупную сову, которая вместо ветки по случаю присела на нары.

— Черепахин Иван Сергеевич.

— Очень приятно, хотя, лучше бы, конечно, в другой обстановке. — Аристарх Матвеевич театрально взметнул глаза к потолку камеры, но тут же остыл и сел на отполированный сотнями тел деревянный помост.

— И что, вы думаете, они мне инкриминируют? Противоправная деятельность, направленная на подрыв благосостояния и обороноспособности нашей державы! Во как! Это пара гривен не уплаченного мной налога разорит страну? Приехали!

— Да-да, — встрепенулся Черепахин. — И мне то же самое сказал следователь.

— Ну, видите? Никакой фантазии! Сатрапы! Им не законность нужна, а план. Вас ведь тоже не иначе как за три копейки мытарят?

— Я, честно говоря, и сам не знаю, за что. Следователь Крайко как раз о налогах и говорил, но как-то странно это все.

— Вот-вот! Да вы не волнуйтесь, для меня эти тенеты как второй дом уже стали. Не волнуйтесь, утро вечера мудренее, поедим, поспим и пощелкаем все ваши загадки. Думаю, совет бывалого человека вам не помешает.

— Буду очень благодарен.

— Кстати, адвокат-то у вас есть?

— Ну, есть знакомые, но так чтобы личный… Пожалуй, нет.

— Так же нельзя, Иван Сергеевич. Деловой человек без надежного адвоката, как автомобиль без тормозов. Так занести может! Ну, так и быть, я вам своего посоветую. Голова! Марин Игорь Владимирович, для своих — просто Гарик. Завтра же и переговорю с ним. А домашние знают, что вы здесь?

— Да, следователь разрешил позвонить…

— Разрешил! Благодетель… Это его обязанность!

— Я предупредил супругу, что срочно уезжаю в командировку, пока суть да дело, может, и обойдется все.

— Это вы очень правильно решили, — Сушин одобрительно покивал головой, — зачем женщину тревожить. Я вам сейчас такую историю расскажу, как один сиделец три месяца…

Перенервничавший за этот долгий ужасный день, Черепахин, не вникая в смысл, слушал убаюкивающую болтовню Аристарха Матвеевича. Он немного успокоился, и положение уже не казалось безнадежным. Ведь есть же закон, есть надзорные организации, да и он не последний человек в городе! Разберутся… И с соседом повезло — человек явно приличный, мог же оказаться и какой-нибудь ужасный уголовник: убийца-людоед, например. И адвокат завтра, дай Бог, появится. Иван Сергеевич и сам не заметил, как уснул.

* * *

Черепахин проснулся среди ночи. Словно кто-то резко позвонил прямо в мозг и все мысли тут же разбежались и улеглись по своим полкам.

«Какие, к черту, налоги, какие „дивикамы“? Сюжет о трубопроводе — вот единственная причина! В Киеве поднялся скандал, материал стерли, пленку изъяли. У следователя никаких бумаг на столе не было. Он хоть и спрашивал, но ответами не интересовался. Такое впечатление, что вопрос об аресте был решен заранее. Вот только зачем?»

Лежать было жестко, он расправил свой край одеяла и перевернулся на другой бок, но удобней не стало.

«Запугать, вот зачем! Других объяснений нет. Запугать, чтобы потом добиться чего-то! Но чего? Признаний, что он шпион? Бред какой-то!»

Иван Сергеевич любил почитать перед сном детективы, да и фильмы-расследования уважал и часто угадывал концовку. К тому же приходилось иметь дело с настоящей криминальной хроникой, снимать места происшествий. Так что и теоретически он подкован, и практический опыт имеется… Ну-ка, напряжемся, подумаем…

Сквозь тонкое одеяло доски врезались в ребра. Рядом храпел сосед, капало из крана, булькало в железном стульчаке, к тому же ощутимо воняло канализацией. Обстановка не способствовала размышлениям.

«И все равно, кроме газового сюжета, ни с чем нынешний „пазл“ не складывался. Так ведь в репортаже нет ничего, кроме общих слов и малоинформативных кадров! Ну, предположим, стратегический объект, который почему-то плохо охраняется. Но что такое может интересовать следователя прокуратуры, а не „постового милиционера Тютькина“? Только не копеечный налог. Видеокамеры — это явно лишь предлог. Зачем его здесь закрыли?»

Черепахин сидел, опершись локтями на колени, раскачивался, как при иудейской молитве, массировал пальцами виски и напряженно думал.

«Ну, предположим, он действительно разгласил государственную тайну. Тогда его за это и должны карать! Выяснять все обстоятельства выдачи секрета, допытываться — случайно или с умыслом это сделано, проверять связи, искать контакты с иностранцами или с кем там еще… При чем здесь бетакамы, при чем налоги?»

Конечно, тут бы посоветоваться с соседом, у того, сразу видно, голова хорошо работает… Но автор заумных филологических опусов громко сопел, причем как на коротком и судорожном вдохе, так и на длинном неспешном выдохе, словно ритмично пугался чего-то во сне и тут же брал себя в руки.

Неудобно будить незнакомого человека! Надо ждать утра… И постараться хорошо выспаться. Но на этот раз, как он ни старался, заснуть долго не мог. Только под утро пришло тяжелое забытье.

* * *

— Подъем! — рявкнул грубый голос. — Встать, кому говорю!

Черепахин вынырнул из кошмарного сна, но кошмар продолжался наяву. Жуткая, в своей убогости и неприспособленности к человеческому бытию камера, в которой можно держать только скот, да и то предназначенный на убой. Атмосфера полного бесправия и произвола, которую олицетворял молодой сержант, стоящий с широко расставленными ногами у распахнутой двери и постукивающий литой резиновой палкой по голенищу сапога.

— Построиться у стены. Перекличка! — кричал сержант голосом нечеловеческим и уж точно не предназначенным для людей. Со своими товарищами, знакомыми и членами семьи он разговаривает, конечно, совершенно по-другому.

— Сушин! — молодцевато и громко отозвался сосед, став по стойке «смирно».

— Черепахин, — вяло проговорил директор «Зенита».

Он уже давно отвык от перекличек. И от обезличенности фамилии отвык тоже. Много лет он был Иваном Сергеевичем, товарищем Черепахиным, а в последнее время — господином Черепахиным или господином директором, лауреатом двух республиканских и десятка областных премий, заслуженным деятелем культуры, победителем Всеукраинского конкурса на лучший телевизионный очерк… Его фамилия всегда была окутана флером должностей, званий, уважительных обращений… Сейчас, без них, она выглядела голой и никакого уважения не внушала, да и не заслуживала.

— Чего, не проснулся еще, чудила на букву мэ? — оскалился сержант и ткнул задержанного палкой в грудь. — Может, тебе для бодрости почки пощекотать? Фамилия, громко!

— Черепахин! — выкрикнул Иван Сергеевич. В этот момент он сам себе был противен. И отчетливо понял, что одна жизнь кончилась, и сейчас начинается другая.

После переклички они получили завтрак. Пшенная каша с детства вызывала у Ивана Сергеевича аллергию — чесался язык и начинался насморк. Он отставил сальную алюминиевую миску с воткнутой в желтый комок алюминиевой ложкой. А есть хотелось. Выручил Аристарх Матвеевич, у которого оказались принесенные женой бутерброды с сыром и колбасой. За едой Черепахин и поделился своими ночными соображениями.

Аристарх Матвеевич оживился.

— Так-так-так, вот это уже похоже на правду! Я же вам говорил — утро вечера… Газовый сюжет гораздо реалистичней, чем налоговый вариант. В конце концов, засекреченными могут оказаться самые обычные на первый взгляд вещи! А спрос по этим статьям очень серьезный!

Сушин с упоением дирижировал надкусанным бутербродом.

— А что вы там такое показали?

— Да в том-то и дело, что ничего!

Иван Сергеевич был совершенно искренен. Он просматривал сюжет перед перегонкой не один раз, текст писал сам и, естественно, помнил его от первой до последней буквы. И картинку хорошо помнил, но в ней нельзя было найти ничего предосудительного: забор, общий вид территории станции, труба с ответвлениями, диспетчерский пульт, круглые физиономии манометров с удивленно вскинутыми вверх стрелками, монитор компьютера, согнутая перед ним спина оператора, пожилое лицо с вислыми, как у запорожского казака, усами…

— Совершенно ничего! — убежденно повторил он.

Но Аристарх Матвеевич не согласился.

— Э-э-э, не-е-т, батенька! — нравоучительно произнес он. — Речь о вещах непростых. Если вы не специалист, то, извините, самостоятельно тут не разобраться! Представьте, вы сняли военный самолет: фюзеляж, крылья, хвост, — ничего особенного! А он включен в список секретной техники! Но вы же не знаете этого списка! Назначили экспертизу, а она сказала: это секретный объект! И все — десять лет!

— Неужели десять?! — охнул Черепахин.

Сосед замахал руками:

— Ну, нет, это я загнул. Может, три, может, пять… А если без умысла, то могут и условно дать! Только знаете что…

Аристарх Матвеевич многозначительно поднял палец и понизил голос:

— Я придумал, извините, совершенно гениальную вещь! Подите поближе…

Черепахин наклонился, и Аристарх жарко зашептал ему в ухо:

— Надо дать эту пленку специалистам. Пусть проверят и скажут — есть там государственные секреты или нет! И все станет ясно! Ведь пленка у вас осталась?

Наступила тишина, и Черепахин услышал, что сосед перестал дышать. Что это с ним?

— Осталась, конечно! Только на пленку уже давно не пишут. Есть так называемый «исходник», ну, оригинал, карточка памяти с материалом в цифровом формате…

Иван Сергеевич внезапно выпрямился и застыл. Вот он, недостающий пазл! Злополучная запись! Вот с какой целью его прессовали и запугивали! Хотя они изъяли материал в Киеве… Значит, враждебную Черную дыру интересует оригинал! Но почему?!

— Что с вами, Иван Сергеевич? — взволнованно частил Аристарх. — Вам плохо? Я спрашиваю: где эта карточка-то?

Черепахин пожал плечами.

— Да в ней нет никакой ценности! Я даже и не помню точно, где она.

— Так не годится, Иван Сергеевич, — нахмурился сосед. — Это со мной можно не откровенничать, а Крайко вас не поймет. Если вся заваруха из-за этого репортажа, то вам придется отвечать на вопросы четко и не мешкая. Так где же эта открытка?

— Карточка.

— Простите великодушно, я профан в этом деле. Так где же?

Черепахин напрягся. Сокамерник неожиданно разволновался и с таким интересом и напором уже третий раз в течение минуты задал один и тот же вопрос, что у Ивана Сергеевича возникло неприятное ощущение.

«Наседка»! Слово всплыло в памяти и на мгновение перекрыло все остальные мысли. Это же классическая «наседка». И «легенда» у Аристарха, или кто он там, слабовата. Сочувствует, удивляется, как это прокуратура заинтересовалась копеечным прокатом видеокамер, а его «книжным» делом на сегодняшний день даже райотдел милиции заниматься не станет.

— Да вы понимаете, Аристарх Матвеевич, у меня эта карточка может быть и дома, и на работе, но скорее всего я оставил ее на даче, потому что ничего особенного на ней не было, вернее, я не придал тому, что на ней есть, никакого значения.

Сосед неодобрительно покачал головой.

— Сегодня у меня встреча с адвокатом Мариным, он человек отзывчивый и настоящий профессионал, думаю, возьмется за ваше дело. Так вы ему все подробненько и изложите.

* * *

Встреча с адвокатом произошла в тот же день. Под диктовку Аристарха Черепахин написал заявление и отдал тому самому нечеловеческому сержанту. А после обеда его вывели из камеры и провели в напоминающий пенал кабинет, отличающийся от камеры только отсутствием нар, раковины и унитаза, да присутствием окна под самым потолком. Яркие солнечные лучи заставили его зажмуриться.

— Здравствуйте, я адвокат Марин Игорь Владимирович, — раздался густой авторитетный голос. — Можете называть меня Гарик.

Черепахин открыл глаза, но захотел зажмуриться опять.

Черный в мелкий красный горошек галстук-бабочка, серый костюм-тройка, желто-зеленая рубашка и коричневые с белыми боковыми вставками туфли делали адвоката похожим на яркого крупного попугая. Очень беспокойное «пернатое». Начиная фразу, он вставал и начинал ходить по комнате. С последним словом опять садился на стул и внимательно слушал. Птичий облик дополняли беспокойные глазки-бусинки, гладкие черные, явно подкрашенные, волосы, собранные в куцый хвостик на затылке, и острый нос, вытарчивающий из-под очков.

— Я с удовольствием займусь вашей защитой, уважаемый Иван Сергеевич! — с ходу заверил Марин, даже не заикнувшись о своем гонораре. — Во-первых, Аристарх Матвеевич за вас ручается, а во-вторых, дело у вас обещает быть преинтереснейшим…

«Пернатая» похожесть адвоката и сокамерника, а еще в большей мере сходство их поведения напомнили Черепахину не очень уместную в данной ситуации веселую строчку из старой студенческой песни: «Птицы из лета вернулись, ага, значит, пора нам валить на юга». Впрочем, она как раз очень уместна: действительно, надо валить! Не обязательно на юг — куда угодно, но подальше от Лугани, проклятого репортажа и зловещей Черной дыры!

Ведь отдельные кадры происходящего выстроились в четкую картину, имеющую определенную направленность. Запись у Черной дыры уже есть. И за второй она гоняется не потому, что ей нужен оригинал, а потому, что хочет изъять все экземпляры. А когда изымет, останется терминировать свидетелей. Ликвидировать, говоря простым языком шпионских триллеров. Устранить, убрать, зачистить. «Полная зачистка» — вот как это называется в боевиках. Если в арсенале Черной дыры имеется прокуратура, то наверняка найдутся и бандюганы, которые быстро «решат вопрос» с самим Черепахиным и с глупым Пашкой Савиным. А может, и с кем-нибудь еще, кого они посчитают опасным.

— Я согласен с вами, что причина ареста в нарушении государственной тайны, — вальяжно сообщил Гарик, для проформы выслушав сбивчивый рассказ Черепахина. — Но мы должны их опередить. Для этого надо провести экспертизу вашего репортажа, получить заключение об отсутствии в нем секретности и заявить ходатайство о прекращении уголовного дела и отмене меры пресечения. Да что там ходатайство — я завалю их жалобами!

— Большое спасибо! — Черепахин заискивающе улыбнулся. Он не обнаруживал своего знания, потому что начал контригру против Черной дыры и ее прихвостней. — Мне кажется, что флеш-карту с записью я оставил на даче… Не на сто процентов, но на девяносто — точно.

— Ну, и отличненько! — оживился адвокат, аж забурлил весь, как попугай, которому щедро насыпали семечек.

— Я ухожу и буду заниматься в основном вашими вопросами. Можете не волноваться: если Гарик взялся за дело — считайте, что оно выиграно!

О гонораре он по-прежнему не заикался. А поскольку мир не видел адвокатов-бессеребренников, такое бескорыстие подтвердило самые худшие предположения Ивана Сергеевича.

* * *

Аристарха Матвеевича выпустили под подписку о невыезде. Он настоятельно предлагал соседу передать друзьям записку или что-то на словах, но Черепахину было нечего и некому передавать.

— Держитесь, Иван Сергеевич, мы будем за вас бороться! — прослезился Аристарх и троекратно облобызал товарища по несчастью. Тот даже устыдился, что подозревал сокамерника в двурушничестве.

Остаток дня и весь следующий никто Ивана Сергеевича не тревожил и он, более-менее собравшись с мыслями, обдумывал странную чехарду, которая завертелась вокруг. Он был уверен, что в телекомпании и его квартире проведены тщательные обыски. Сейчас скорее всего умелые руки специалистов тщательно обыскивают дачу. Но, несмотря на свой опыт и умения, они ничего не нашли, да и не найдут. Не мудрено: даже если бы Ивану Сергеевичу не угрожала опасность, он никогда бы по доброй воле не признался, что оставил оригинальную запись рядового репортажа у Вероники — своей новой двадцатилетней пассии, чтобы показать свою творческую состоятельность и значимость в телевизионном мире.

Барышня приехала из такой глубинки, что провинциальную Лугань воспринимала как кипящий котел цивилизации. Разумеется, она хотела стать моделью или актрисой, именно за этим и пришла в телекомпанию, где, по ее разумению, как раз и вышлифовывают из потенциальных доярок и скотниц шикарных теледив. Иван Сергеевич, как человек чуткий, не стал разочаровывать простодушную провинциалку, а напротив, взвалил на себя нелегкое бремя шлифовки.

В снятую под этот проект однокомнатную квартирку, где, кроме скрипучего дивана и облупленного холодильника, ничего не было, он перевез из студии списанную видеодвойку, ноутбук, и процесс пошел.

Шок черепахинских молодых лет, фильм «Эммануэль», стал учебным пособием, а трудолюбивая Вероника, родителей которой очаровала в свое время героиня сериала «Просто Мария» Вероника Кастро, с головой окунулась в работу. Учеба шла круглые сутки, учитель и ученица практически не покидали аудиторию… Да и куда пойдешь: городок-то небольшой — все на виду…

Но даже в съемной квартире у них не было времени скучать, поэтому Иван Сергеевич называл девушку Вероникой Виагрой. Она думала, что это красивый сценический псевдоним, заменивший малозвучную фамилию Подтыко, и была очень довольна, хотя слегка сомневалась: не бросится ли зрителям в глаза сходство с названием московской поп-группы? Учитель при этом буквально закатывался хохотом, целовал очаровательную пейзанку в торчащие тугие соски и успокаивал:

— Не боись, те девчонки в Москве. Да и вообще — им до тебя далеко…

Конечно, тут он изрядно привирал, ибо группу «Виагра» видел только по телевизору, а Веронику Подтыко рассматривал в упор, со всеми подробностями, зато ее песен вовсе не слышал, а потому не мог сравнивать. Но, будучи все же в основном человеком серьезным, Черепахин проводил так же уроки телевизионного мастерства и раз двадцать пять показал Виагре самый удачный свой репортаж, с подробным комментарием видео- и звукового ряда.

Поэтому в тайной учебной аудитории, адрес которой был никому не известен, на аппаратурной стойке возле монитора лежала маленькая черная коробочка с видеокартой «SONY», которую, как и предполагал Иван Сергеевич, искали сейчас повсюду.

* * *

Третий день пребывания Черепахина вне привычной жизни начался со встречи с адвокатом. «Попугай» со скорбным лицом сообщил, что новости он принес, к сожалению, не самые лучшие. Дача Ивана Сергеевича вместе с хозяйственными строениями сгорела этой ночью дотла.

— Предположительно короткое замыкание, — печально сказал Гарик и вытер ярким клетчатым платком вспотевший лоб.

— Что с моей женой? — глухо спросил Черепахин, чувствуя, как стучит в железной бочке грудной клетки кузнечный молот сердца.

— Иван Сергеевич, вы же сами просили пока с ней не связываться. А на даче никого не было, это точно.

— Раз Ольга там не ночевала, кто мог устроить замыкание?

— Да те же бомжи. Может, и не замыкание это вовсе. Свечка, спичка, сигарета, да мало ли… Замыкание — первоначальная версия. У вас, естественно, есть страховка?

— Да, — зло ответил Черепахин поднимаясь, — спасибо за заботу.

* * *

Но в камеру Иван Сергеевич попал не сразу: нечеловеческий сержант, а может, его брат-близнец, отвел подследственного в комнату для допросов. Она отличалась от предыдущего пенала только тем, что вместо адвоката здесь сидел следователь. Выглядел он неважно: отекшее лицо, красные глаза с набрякшими веками, вчерашняя щетина… И настрой был совершенно другим: сегодня Крайко не походил на разбитного конферансье — это был собранный, зло глядящий исподлобья волк.

— Господин Черепахин, буду с вами откровенен, — он закрыл тонкую папку с неподшитыми протоколами и какими-то фотографиями. — Обстоятельства сложились так, что все ваши шалости с камерами, съемками и налогами мы можем забыть в один миг. Речь идет об экономической безопасности страны! И вам будет лучше, если вы добровольно выдадите оригинал записи репортажа со стратегического объекта государственной важности!

— А разве на даче его так и не нашли? — усмехнувшись, спросил Иван Сергеевич. — Зачем же было ее поджигать?

— Не забывайтесь, Черепахин, что за намеки? — набычился Крайко, и тут же, спохватившись, смягчил тон: — Я сочувствую вам, но дача, в конце концов, только дрова. Получите страховку, построитесь по-новой. Если будете сотрудничать со следствием. Иначе в ближайшие семь-десять лет у вас будет другая дача — казенная. Итак, я вас слушаю. Где оригинал?

— Господин следователь, вы могли бы спросить у меня это при первой встрече три дня назад. Думаю, я за это время обязательно вспомнил бы, где я оставил этот никому не нужный кусок пластмассы. А сейчас, после трех дней в камере, после сообщения о пожаре вы задаете мне вроде простой вопрос, но ответить вот так с ходу я на него не могу…

— Что мешает? — вцепился в последнее слово Крайко. — Или кто? Вы кого-то боитесь?

Черепахин досадливо махнул рукой.

— При чем здесь «боитесь»! Вы представляете себе, что такое для меня появление репортажа на республиканском телевидении? Я не ждал, не гадал, не надеялся, и вдруг… В наших телевизионных кругах такая удача — это шанс повернуть всю жизнь вспять, взлететь вверх. Это как… Я даже не знаю, с чем сравнить мое удивление, чтобы вы поняли. Ну… представьте, что вам сейчас по этому мобильному телефону позвонит Дзержинский!

Следователь громко зевнул и удивленно посмотрел на Черепахина.

— Помилуйте, Иван Сергеевич, Дзержинский давно умер! Да и вообще, он руководил не прокуратурой, а совсем другим ведомством!

— Ну, пусть Президент Тучка! — Подследственный опять махнул рукой. — Дело ведь совсем в другом! Я пытаюсь объяснить свое состояние! Меня все поздравляли, приглашали выпить, хвалили. Я же творческий человек. Я находился в таком летучем состоянии, что не знал, где сам нахожусь. А про видеокарту я разве думал? Ну, как вы считаете — думал?

Крайко, продолжая с удивлением разглядывать Ивана Сергеевича, очень спокойно сказал:

— Пожалуй, не думали. Но сейчас летучее состояние прошло, вопрос задан, так что подумать об этом придется. У вас есть двадцать минут, пока я выпью чашку кофе. Могу и вас угостить. Хотите?

Черепахин вздохнул, обреченно пожал плечами и кивнул.

Следователь встал, подошел к двери и выглянул в коридор. Очевидно, он зацепил тонкую папку, потому что из нее выскользнули и спланировали на грязный пол несколько фотографий. Иван Сергеевич машинально нагнулся, поднял глянцевые прямоугольники, развернул веером, взглянул. На снимках в разных ракурсах был изображен распростертый на земле молодой человек в клетчатой рубашке и обтягивающих джинсах. Вот вид со спины, вот тело повернуто навзничь, вот крупным планом залитое кровью простецкое лицо сельского парня. Испачканные светлые волосы, застывшие круглые глаза…

Черепахин чуть не вскрикнул: это был Пашка Савин!

— Петро, будь другом, сделай две чашки кофе, — крикнул Крайко кому-то невидимому. — Только из той банки, что я принес. Мне три ложки положи, а то глаза слипаются…

И, вернувшись к столу, буднично пояснил Черепахину:

— Всю ночь не спал — на убийство вызвали, — следователь кивнул на фотографии. — Вот, как раз его, какие-то хулиганы… Бейсбольной битой, ножом… За что, про что? Когда личность установим, может, что-то и прояснится… Хотя вряд ли. Спонтанные убийства если и раскрываются, то случайно…

Крайко рассказывал что-то еще, перечислял подробности ужасного происшествия, но Черепахин не слушал. Он находился в прострации. Самые худшие предположения начинали сбываться.

* * *

Внешне журналист никак не проявил охватившие его чувства. Он сидел, подперев голову руками, и вид имел глубоко задумчивый. Но думал Иван Сергеевич совсем не на заданную тему. Если бы следователь городской прокуратуры Крайко мог прочитать мысли этого, как он считал, заурядного коммерсантишки с рыльцем в пушку, удивление его было бы посильнее, чем при упоминании Дзержинского.

Облажавшийся директор доживающей последние дни зависимой ото всех телекомпании «Зенит» вдруг увидел себя со стороны: романтический мальчик, обожающий тайны, зачитывающийся Майн Ридом и Дюма, успешный студент филфака киевского университета, симпатичный, хорошо сложенный яхтсмен и боксер, баловень студенток и преподавательниц, душа компаний, увлеченный Фолкнером и Хемингуэем, когда-то мечтающий о беспокойной жизни корреспондента крупного международного издания, каждый вечер перед сном, чего греха таить, представляющий себя в зале нью-йоркского Колумбийского университета, попечители которого вручают ему Пулитцеровскую премию в номинации «За выдающуюся подачу сенсационного материала», а он произносит слова благодарности на чистейшем английском.

Где этот мировой уровень, международные связи, престижные университеты и почетные премии? Нет ничего. Лопнул мыльный пузырь несостоявшихся надежд…

Брак по любви с бывшей одноклассницей Ольгой плавно и тихо трансформировался в упорядоченные финансовые, ровные личные и размеренные сексуальные отношения. Застойное, покрытое ряской болото Лугани. Монотонная работа литсотрудника в городской газетенке, неудачные попытки писать прозу. Организация вокально-инструментального ансамбля, первые «левые» заработки. Бесплодие супруги, столь же бесплодное лечение. Переход в местный телецентр, работа на третьих и вторых ролях. Затяжной путь наверх. Удача в новых условиях «самостийности» — удалось основать первую частную телекомпанию, стать ее владельцем и директором.

То же болото, та же ряска, только он теперь не по шею в липкой жиже, а лишь по колено или даже всего по щиколотку. Декоративные съемки, не претендующие на сенсацию и начисто лишенные конфликтности, а потому никому не интересные. Провинциальная жизнь, провинциальное творчество, провинциальное признание… Короткие интрижки, ничего не значащие для сторон и известные всему затхлому мирку местной творческой интеллигенции. Естественная свежесть проекта «Вероника» сходила на нет: она только начала входить во вкус, шалея от возможностей и ощущений своего молодого тела, а ему все чаще хотелось просто поговорить, поучить молодое существо уму-разуму…

И вдруг сумасшедшая карусель, закрутившаяся вокруг! Надуманные, высосанные из пальца обвинения, нагнетание атмосферы безысходности и страха, психологический (пока, ох, пока…) прессинг, уничтожение дачи… Но убийством Пашки Черная дыра наглядно показала: она ни перед чем не остановится! Он интуитивно чувствовал, что его судьба решена, но насытится ли проклятая Черная дыра? Или и Ольга пострадает? А может, и Вероника? Хотя о ней никто не знает, но ведь профессия этих людей и состоит в том, чтобы дознаваться!

И главное, ничего не понятно! Как в романах Себастьяна Жапризо: совершенно непримечательный мсье или мадам вдруг становятся объектом манипулирования, инсценирования, покушений, шантажа, превращаются в затравленных зверенышей и рвут наброшенные сети, а в финале разъясняется, какие дьявольские ремни приводили в действие затягивающую их машину страха… В книгах всегда все складывается удачно: подоспевают на подмогу верные друзья, которые метким выстрелом, броском навахи или лассо перетягивают на твою сторону весы удачи, или обнаруживается потайной ход, через который можно выбраться из самой охраняемой тюрьмы…

Но это книги, а как в жизни вырваться из засасывающей Черной дыры и кто разъяснит тебе смысл происходящего?! Да Бог с ним, со смыслом, главное, спасти свою шкуру… Этим всю жизнь был озабочен дед Микола, в бурной молодости «проводник»[2] боевой пятерки ОУН…[3]

* * *

— Думайте, думайте, уважаемый! — с заметной издевкой торопил Крайко. — Призываю вас сотрудничать со следствием, Иван Сергеевич, это в ваших же интересах, поверьте! Итак, где пленка?

Черепахин отодвинул нетронутую чашку с растворимой бурдой.

— Я думаю, исходник так и лежит на даче, в подвале. Его просто не нашли.

Крайко посмотрел, как опытный психиатр на очередного пациента, отрекомендовавшегося министром или депутатом Верховной Рады. И, слегка склонив голову на бок, прищурив левый глаз, спросил:

— Будем просеивать пепел? Я думал, только рукописи не горят. А пленки вспыхивают, как порох.

Иван Сергеевич тяжело вздохнул.

— Приятно иметь дело с начитанным человеком. Только это не пленка, а вот такой прямоугольничек… Конечно, я был выпивши, но скорей всего положил его в старую железную коробку из-под конфет. Я складывал в нее деньги — «заначку» от супруги, все собирался купить хорошую машину… А в тот вечер принес пятьсот долларов и две тысячи гривен… Долг отдали… Ладно, не улыбайтесь, это был «черный нал» за «левую» съемку… Утром денег у меня уже не было, видеокарты тоже, а она болталась в пиджаке, в левом кармане… Значит, спрятал все в подвальный тайник. Значит, там она и есть. Подвал каменный, дверь металлическая, тайник и коробка — тоже. Вряд ли огонь мог ее повредить…

Следователь, испытующе глядя в глаза Черепахину, молчал, будто решая в уме непростую задачу.

— Обыщите подвал и найдете, — равнодушно добавил Иван Сергеевич. — Или, хотите, я покажу. Если, конечно, все претензии с меня будут сняты…

Крайко перестал играть в психиатра и опять превратился в волка-следователя.

— Ну, что ж… Хорошо. Есть такое следственное действие: воспроизводство показаний на месте. Утром я вывезу вас на дачу…

— И отдав материал, я буду свободен?

— Вначале отдайте, тогда и поговорим.

— Надо взять ключи от подвальной двери. Они в связке с квартирными.

Крайко оскалил крупные редкие зубы в подобии улыбки:

— И ключи возьмем, и лом, и взрывчатку. Откроем, будьте уверены! Но если вы станете водить меня за нос, то окажетесь в соседстве куда менее приятных людей, чем Аристарх Матвеевич! Это, надеюсь, понятно?

— Более чем, — смиренно кивнул Черепахин. А сам подумал:

«Ну, дед Микола, не подведи!»

* * *

Когда-то поселок «Зеленая Гора» представлял из себя несколько десятков небогатых хаток, где доживали свой век те, кто не решился в молодые годы уехать на поиски счастья в Москву, Киев, или хотя бы в Лугань. Поселок постепенно умирал: ветшали и разваливались дома, зарастали бурьяном и амброзией огороды, становились непроезжими дороги, пересыхали колодцы, наконец, завалились столбы линии электропередачи, и в «Зеленой Горе» пропал свет…

Но тем временем стали цениться чистый воздух, вода и даже красивый ланшафт, и кто-то обнаружил, что агонизирующий поселок стоит на высоком зеленом холме, над живописным оврагом, речкой и самым настоящим темным лесом… Вскоре шахта «Ленинский путь» устроила здесь садоводческое товарищество, и «Зеленая Гора» обрела вторую жизнь. Насыпали и укатали дорогу из желтой тырсы, восстановили электроснабжение, поставили аккуратные сборно-щитовые дома, приспособленные под жилье контейнеры, пробурили скважины, разбили огороды.

Поселок преобразился и постепенно стал очень перспективным местом, к нему стали проявлять интерес «новые украинцы», перенявшие новороссийскую моду на загородное жилье.

Черное, воняющее гарью пятно противоестественно выделялось среди ухоженной зелени черепахинского сада, как схваченная скобками и перепачканная йодом кожа пробитого черепа в уродливо выстриженном пятне модельной прически. Но там, по крайней мере, идет естественный процесс заживления… А тут — закопченный бетонный фундамент, над ним, как гнилые зубы, возвышаются толстенные обугленные стены, выше торчит некое подобие сложенного домиком и спешно потушенного кострища: полусгоревшие балки перекрытия, вставшие дыбом доски пола, обглоданная огнем мебель, обрушившиеся стропила… Вокруг все залито водой, многие елочки и туи сломаны, травяной газон искорежен широкими колесами, цветники вытоптаны. Пожарные причинили, пожалуй, не меньше вреда, чем поджигатели…

Еще позавчера на этом месте стоял, возвышаясь над соседскими сборно-щитовыми уродцами и над глубоким, ведущим к реке оврагом, красивый двухэтажный дом с остроконечной европейской крышей и резным фасадом. Черепахин здесь отдыхал душой и телом: качался в гамаке, приглашал друзей и знакомых, устраивал застолья, для которых самолично жарил замечательные шашлыки. Соседи, приезжающие горбатиться на своих огородах, бросали на праздных дачников недоброжелательные взгляды, друзья их замечали и делали выводы:

— Строиться надо было среди равных, Иван, зависть, она как порох — пыхнет когда-нибудь, потушить не успеешь. Чем выше твой дом, тем больше врагов!

— Знаю, знаю, — отшучивался Черепахин, разливая горилку. — Маркс писал: «Человек может построить самый хороший дом и чувствовать себя счастливым, но если рядом кто-то построит лучший, то жизнь его будет безнадежно испорчена!» А если выстроит в двух кварталах — то и ничего… Психология!

— Вот именно! — Рюмки чокались, подогревая возмущение трудяг-огородников.

— Я же его за копейки купил у деда Миколы, — объяснял Иван Сергеевич. — Он себе готовый ДЗОТ соорудил: стены из природного камня, решетки, стальная дверь… Я как увидел, понял — да это на века, его можно до неба надстраивать! Ну, пока только второй этаж из дерева сделал, ДЗОТ в цивильный вид привел да сад разбил. Короче, можно сказать, за шапку сухарей такой гарный особняк приобрел… Ну, а соседей выбирать не пришлось, уж извиняйте…

Остро пахло пожаром и бедой, но Иван Сергеевич смотрел на пепелище и разоренный сад совершенно равнодушно. В другой ситуации у него бы сердце кровью обливалось, но когда сам закован в наручники и жизненные перспективы теряются в зловонном тумане тюремных застенков, на имущественные потери смотришь со стоицизмом древних философов.

— Ничего, Иван Сергеевич, дача — дело наживное! — почти дружески похлопал его по спине следователь. — У вас же страховка есть? Ах да, конечно, есть, я же спрашивал… Ну, вот видите, можно не волноваться.

Крайко привез Черепахина под охраной двух сутулых оперативников, насупленных невысоких молодых ребят в дешевых китайских кожаных куртках, черной и коричневой. К левой руке «коричневого» была пристегнута правая рука Черепахина. Конвоир постоянно курил, как это ни удивительно, ментоловые «Мальборо», а «черный», громко чавкая, жевал резинку. Но, как опера ни старались, и табачный дым, и клубничная жвачка вовсе не забивали, а только оттеняли и даже усиливали убойную вонь вчерашнего перегара, так что все их потуги были напрасны, как в случаях, когда не особо соблюдающие элементарные правила гигиены люди пытаются «накрыть» запах немытого тела дорогим парфюмом, что всегда дает еще более отвратительный результат.

— А я и не волнуюсь, — усмехнулся Черепахин. — Страховки как раз на шапку сухарей и хватит…

— Что? — не понял Крайко.

— Да, это я о своем, — махнул свободной рукой Черепахин, и тут же стальной браслет больно врезался в запястье.

— Не дергайся! — процедил «коричневый». — Тебя же предупреждали…

Следователь остановился метрах в восьми от обгорелых развалин, на границе сухой дороги и перепаханной пожарными машинами грязи, припорошенной пеплом. Дальше ему идти явно не хотелось.

— Давайте, парни, заводите Ивана Сергеевича, — сказал, поеживаясь от утреннего холодка, Крайко. — Пусть достает свою копилку.

— Куда заводить?! — возмутился «коричневый». — Вон второй этаж на ниточке висит!

— Точно! — поддержал его «черный». — Я в новых туфлях, а там вон какая срань! И вообще, оно рухнет в любой момент!

Крайко переступил с ноги на ногу.

— Ну, пусть один пойдет. Вот, Николай, раз ты к нему прикован…

— А я перекуюсь! — живо возразил «коричневый».

— Ну, перекуйся с Фомичевым, — кивнул следователь.

«Черный» покачал головой.

— Я туда не полезу. Хотите, Петр Васильевич, мы его к вам подстегнем…

Лицо Крайко покрылось красными пятнами.

— Вы что, совсем охренели?! Я следователь, процессуальная фигура, я здесь старший! А вы приданы мне в подчинение для обеспечения следственного действия!

— Мы и обеспечиваем! — в два голоса сказали оперативники. — А лезть в развалины — это не наша функция. Для этого спасатели есть!

— А чего мы тогда сюда приехали? — раздраженно спросил Крайко. — Воздухом подышать да на пожар посмотреть?

Оперативники переглянулись.

— Ну, почему… Пусть он один спустится. А мы перекроем пути отхода…

Следователь принужденно откашлялся, явно выигрывая время.

— А если убежит?

— Кто, я?! — изумился Черепахин, который молча слушал развернувшуюся дискуссию, смиренно переводя взгляд с одной спорящей стороны на другую. — Нашли беглеца…

«Коричневый» оперативник, по-папиросному переместив сигарету в угол рта, вытащил из-под куртки пистолет. Это был «форт», созданный уже в эпоху самостийности по схеме советского «макарова», но с элементами внешнего вида «кольта». Очень красноречивый символ метаний молодого государства от старых ценностей к новым, от бывшего старшего брата к желаемому будущему… Впрочем, пользователи оружием — люди всегда предельно конкретные и над подобными сложностями не задумываются. Тем более что свою основную задачу — переводить живых существ в мертвое состояние — любой пистолет, независимо от системы, конструкции и страны-производителя, выполняет одинаково успешно.

— А куда он денется? Шаг влево, шаг вправо — побег, прыжок на месте — провокация. Огонь открываем без предупреждения!

«Черный» тоже обнажил оружие.

Крайко вновь покашлял.

— Иван Сергеевич, сейчас в отношении вас действует инструкция по конвоированию арестованных и задержанных, — доброжелательно, но строго объявил он. — А это жесткий документ. Он действительно разрешает конвоирам застрелить вас при попытке к бегству. Как говорится, без суда и следствия!

Несмотря на прохладу, Черепахину стало жарко. Неужели у них уже все решено?! Неужели прямо сейчас?! И не будет того призрачного шанса в подвале…

— Не бойся, дядя! — усмехнулся «коричневый», заметив капли пота на лбу. — Не дергайся, и все будет нормально. Главное — без резких движений. Понял?

— Понял, — кротко, как и полагается задержанному, кивнул Черепахин.

— Отстегиваю! — сказал «коричневый».

Несмотря на лоховатый вид и перегар, действовали опера грамотно: «коричневый» спрятал пистолет и расстегнул браслет наручника, а «черный» стоял сзади и целился подконвойному в спину.

«Коричневый» на миг задержал кисть Черепахина, разглядывая деформированные костяшки. У него были точно такие же.

— Боксом занимался? У кого?

— У Харламова. А ты?

— У Яковлева. Но все равно не дергайся! Давай вперед!

— Хоть зажигалку одолжите, — попросил Иван Сергеевич.

— Что, дожечь хочешь? — засмеялся «черный».

Напарник тоже закатился смехом.

— Держите! — Предусмотрительный Крайко протянул ручку-фонарик и связку изъятых у него ключей.

Иван Сергеевич, еще до конца не веря в так удачно сложившуюся ситуацию, молча повернулся и двинулся к обгорелым развалинам. Пожалуй, эти ребята — крепкие орешки, и неизвестно, как сложилось бы там внизу, если бы они пошли с ним… Вырубать охранников и отбирать у них оружие очень легко и просто только в кино…

По покрытой копотью бетонной лестнице он поднялся к двери, протиснулся между косо упавшими обугленными досками и… оказался в аду! Удушливый запах гари пропитал воздух так, что он стал горьким до тошноты, прямо над ним зловеще нависали обгоревшие конструкции второго этажа, они раскачивались легкими порывами ветра и действительно в любую минуту могли обрушиться на голову… Под ногами чавкала вонючая пепельная грязь, он то и дело оскальзывался, с трудом удерживаясь на ногах.

Долго провозившись, он нашел люк, обломком доски расчистил пространство над ним, нащупал скрытую черной жижей замочную скважину, с трудом вставил ключ, с еще большим трудом два раза повернул… Замок щелкнул. Потянув за железное кольцо, он приподнял крышку и жидкая черная грязь водопадом хлынула вниз. Откинув крышку и подсвечивая себе фонарем, он стал спускаться по крутой лестнице.

Последняя ступенька скрывалась под черной жижей. Черепахин, не останавливаясь, почти по щиколотку в похожей под ярким светом фонаря на нефть воде прошел к старому металлическому стеллажу со всяким огородно-дачным хламом. Здесь почти не было пригодного для дыхания воздуха. Фильмы, в которых герои пересиживали пожар в подполе, — полное вранье.

Из-под инструментов, мотков проводов и прочей ерунды Черепахин извлек прямоугольную металлическую коробку. Он знал, что на крышке нарисованы летящие гуси, которые гонятся за убегающей девочкой. Когда-то в ней хранились конфеты, теперь деньги — в этой части он был честен со следователем. Вынув несколько пачек — а тут были и гривны, и доллары, и рубли, — он рассовал их по карманам.

Потом на миг прислушался. Наверху сильно трещало. Будто отбросив последние сомнения, Черепахин резко отдернул от стены стеллаж и, не обращая внимания на грохот падающих инструментов, сильно ударил ногой по отсыревшей снизу штукатурке — раз, второй, третий… Прочная на вид стена прогибалась, растрескивалась и, наконец, провалилась, открывая узкий темный коридор, в котором рассеивался и растворялся направленный луч китайского фонарика.

«Якщо в нирци немае другого виходу, то не можна в ний ховатися!»[4] — объяснял за настоящей, «заводской» горилкой с перцем дед Микола, который одиннадцать лет прятался по лесам и схронам, потом двадцать лет скрывался и еще тринадцать сидел в тюрьме, а значит, знал, что говорит.

В свое время Иван Сергеевич скептически относился к такой «мудрости», хотя грамотно устроенный потайной ход сразу привлек его внимание и сыграл немалую роль в покупке дома. Но не из практических соображений, а просто юношеская книжная романтика играла в одном месте… И вот оно как обернулось…

Отодрав напрочь, чтоб не мешал, кусок оштукатуренной дранки, Иван Сергеевич нырнул в сырую черноту потайного хода.

И вовремя. Через несколько минут то, что оставалось от второго этажа, шумно обрушилось вниз. Над пожарищем поднялось и медленно расплывалось густое черное облако, будто на многострадальную дачу сбросили авиационную бомбу. Обгоревшие куски древесины посыпались в подвал, следом просочилась часть черного облака, и там стало невозможно дышать.

— Тво-о-о-ю мать! — побледнев, выругался «черный». — Это бы нам капец пришел!

— Точно… Хорошо, что мы этого мудака не послушались…

«Коричневый» зачем-то переложил пистолет из одной мокрой руки в другую. Но «форт» все равно дрожал и норовил выскользнуть. Оперативник спрятал его в кобуру.

Следователь мигом утратил важность и впал в панику, даже «мудака» пропустил мимо ушей. Он суетливо побежал в одну сторону, в другую, потом стал отряхивать ладони, приговаривая:

— Вот гадство! Что же это делается?! Его завалило! Теперь не отпишемся… Живо звоните спасателям, чего стоите!

— Хватит командовать, у нас свои начальники есть! — зло огрызнулся «коричневый». — А прокуратуре никто не давал права милиционеров на верную смерть посылать!

Крайко с трудом достал мобильник и принялся дрожащим пальцем тыкать в маленькие клавиши.

— Алло, спасатели? Это из городской прокуратуры… Только что у нас подследственного завалило на пожаре… То есть на бывшем пожаре… На пепелище… Да я не шучу и не пьяный… Доложите Николаю Ивановичу, Крайко — моя фамилия…

Тем временем Черепахин протискивался через узкий шестиметровый лаз.

«Только бы не завалило выход!» — мелькнула тревожная мыслишка, и не без оснований: он уже давно не проверял потайной ход.

Но дед Микола сработал все на совесть, и вскоре опальный журналист вывалился прямо в густые заросли шиповника, которые сам же и насадил для маскировки на крутом склоне оврага. Продравшись через колючий кустарник, он, оступаясь и с трудом удерживаясь на ногах, сбежал вниз и, не оглядываясь, помчался на юг, к реке, за которой начинался густой Желудевый лес. У него были черные, в кровь исцарапанные руки, черный, превратившийся в лохмотья костюм и лицо наверняка черное, покрытое жирной сажей. То ли от свежего воздуха, то ли от ощущения очередного неожиданного жизненного кульбита сердце радостно стучало, он взмахивал руками, словно хотел взлететь, но не получалось. В такт бегу он опять повторял некстати привязавшиеся строчки давней песенки: «Птицы из лета вернулись, ага, значит, пора нам валить на юга…»

Никто не гнался за ним, не окликал грозным голосом, не стрелял в воздух.

Наверху «черный» и «коричневый» оперативники, усевшись на садовый столик, допивали водку из плоской стальной фляжки. Крайко нервно расхаживал взад-вперед, обдумывая масштаб предстоящих неприятностей.

Остатки дачи продолжали дымиться, как разбомбленный прямым попаданием ДЗОТ.

Глава 3

Перспективный проект

Два года назад. Украина

— Но наша социологическая служба показала совершенно другой результат — пятьдесят семь процентов!

Простоватое лицо невысокого человека с заметно поредевшими крашеными волосами покрылось багровым румянцем ярости. Потому что сейчас эти простоватость и заурядность, о которых он когда-то знал, но потом забыл, снова стали пробиваться сквозь толстые мазки грима, наложенные значимостью его должности. Ведь если вдруг пропадет весь этот антураж власти — резиденции, безмолвная невидимая охрана, прямая связь с руководителями других государств, кортежи, несущиеся на запредельной скорости по перекрытым улицам, услужливая челядь — от горничной и повара до министров, личные самолеты и спецрейсы, — то что останется от фигуры Президента Тучки? Да ничего! Человек номер один сдуется, скукожится, исчезнет, как лопнувший мыльный пузырь. Останется простой заурядный сельский мужик, которого недруги сделают козлом отпущения не только за действительные грехи, которых тоже накопилось немало, но и вообще за все на свете… А ведь этот идиот предсказывает именно такой конец!

— Откуда вы выкопали эти жалкие пятнадцать процентов?!

Тучка ударил кулаком по столу, бокал с минеральной водой опрокинулся, покатился и разбился о декоративную плитку.

— Откуда, я вас спрашиваю?!

На шум из-за голубой ели метрах в двадцати от беседки выглянул атлетического сложения парень в строгом черном костюме и с наушником в ухе. Убедившись, что ничего угрожающего охраняемому лицу не происходит, он задвинулся на место.

— В государственной социологической службе. Таковы настоящие данные. Почти настоящие, — уточнил Ганзенко, наклонив голову с ровным пробором, словно сверяясь с бумагами в черной кожаной папке.

Он был схож обликом с парнем за елкой — только немного постарше, в плечах поуже да глаза более осмысленные. Потому что Президент использовал не его мускулы, а его мозги.

— Пятнадцать, это с учетом завышающих корректив, реальных возможностей административного ресурса. На самом деле они получили двенадцать процентов. Но побоялись докладывать подлинный результат и раздули его до пятидесяти семи…

— Вот видите! Значит, при желании можно что-то сделать!

Игорь Игоревич Ганзенко — помощник, референт, советник, доверенное лицо — отрицательно качнул головой.

— Извините, Константин Маркович. К сожалению, голосовать будет не социологическая служба, а избиратели. Под пристальным контролем оппозиции и международных наблюдателей. Три процента — это максимум, который можно выжать…

Тучка помолчал.

— А почему вы не боитесь сообщать мне неприятные вещи?

Ганзенко пожал плечами.

— Лет шесть назад вы задали мне вопрос, который требовал неприятного ответа. И я спросил: как отвечать — честно или вежливо? Вы удивились, но сказали: «Честно». И с тех пор я говорю вам правду, а вы позволяете мне это. А когда хотите услышать что-то более приятное, то спрашиваете не у меня…

— Пожалуй, так…

Тучка барабанил пальцами по столу.

— Это очень разумно, — продолжил Ганзенко. — Макиавелли писал, что князь должен выбрать советчика, которому доверяет и только ему предоставить свободу говорить правду. Так нужно, чтобы избежать вреда, который причиняют льстецы и подхалимы…

— Гм…

Столь многозначительным звуком Тучка ограничился. Трудов Макиавелли он не знал — в Высшей партийной школе изучали только классиков марксизма-ленинизма.

Наступила пауза. На дорожке, ведущей от дома, появилась миловидная женщина средних лет в белоснежном переднике и устаревшей белой наколке в гладко зачесанных волосах. На подносе она быстро несла новый бокал и свежую бутылку с нарзаном. В присутствии обслуги разговоры вести не принято.

«Да, все вокруг подхалимничают и врут, все заискивают и ищут только собственной выгоды, тут помощник с неуклюжим именем-отчеством прав на сто процентов, — думал Тучка, рассматривая небольшое озерцо с парой лебедей. — Ни на кого нельзя положиться. А на этого… Игоря… можно?»

Президент редко мог позволить откровенность, даже с самим собой. Представитель старой политической элиты с обычной для той поры «правильной» биографией: родился в крестьянской семье, окончил университет, инженер, кандидат технических наук, удачно женился на дочери заведующего отделом обкома КПСС, после чего пошел по партийной линии: секретарь парткома, завотделом райкома, секретарь горкома… Двадцать семь лет он проходил партийную закалку на различных ступенях номенклатурной работы, и везде его поддерживали, выдвигали, избирали… Так он стал первым лицом в партийной Системе республики, а в те годы большей власти просто не существовало. И можно было всю жизнь сидеть в начальственных креслах — чти начальство, беспрекословно выполняй указания сверху, соблюдай правила игры, и никто не даст тебе пинка под зад, ты не будешь зависеть от крикливой толпы или темных лошадок, вынырнувших ниоткуда… Чего тебе не хватало? Живи да радуйся!

Но именно он и такие, как он, развалили СССР: уж очень велико было искушение стать самостоятельной фигурой, выйти из шеренги подчиненных центру марионеток, летать на собственном самолете и целоваться с американским президентом. Вот такая, довольно низменная мотивация лежала в основе борьбы за «самостийность». А теперь приходится сталкиваться с оборотной стороной медали: срок президентских полномочий подходит к концу, политический рейтинг низок, народ беден и недоволен, оппозиция из политиков «новой волны» — бизнесменов и чиновников-миллионеров набрала силу и покупает расположение ею же обобранного населения… А американский президент белозубо скалится не только ему, но и его конкурентам, повторяя одну и ту же ерунду про демократические ценности свободных выборов…

Приветливо улыбаясь, женщина в белом переднике наполнила пузырящимся нарзаном новый бокал, собрала осколки старого и тихо удалилась.

Тучка жадно глотнул колючую жидкость, вытер рот тыльной стороной ладони и устало взглянул на стоящего напротив Ганзенко.

— Как вы думаете, меня переизберут? — тихо спросил он.

Советник непроизвольно улыбнулся, но тут же вымуштрованно стер улыбку.

— Как отвечать, Константин Маркович — честно или вежливо?

— Не валяйте дурака! — махнул рукой Тучка. — Народа здесь нет и врать некому. Конечно честно!

— Нет.

— Что «нет»?

— Я ответил на ваш вопрос, Константин Маркович.

— Да, конечно… Честный ответ. А нужна ли кому-нибудь вообще эта честность? — Президент залпом допил свою воду. — Кому от нее польза? Во всяком случае, не вам, Игорь. Вы меня раздражаете чаще, чем кто-либо другой из президентского окружения…

— Что ж, — советник наклонил голову. — Раньше гонцам дурной вести отрубали голову. Но это ничего не меняло для правителя — дурные события не исчезали…

— Зато для гонца меняло! — усмехнулся Тучка. — Причем очень существенно!

— Хотите отрубить мне голову, Константин Маркович? — Ганзенко посмотрел Президенту прямо в глаза, что было нарушением этикета, который он обычно соблюдал. — Разрешите рассказать интересную притчу?

— Притчу?! — вскинулся было Тучка, но тут же расслабился и махнул рукой. — Валяй!

— Однажды на охоте вепрь убил единственного сына восточного правителя. К несчастному отцу отправили гонца с плохой вестью. Гонец тоже был несчастным: правда, в той тирании не рубили головы, зато заливали горло рассказчика расплавленным свинцом…

Президент хмыкнул, с интересом рассматривая своего советника. Пожалуй, тот чувствовал себя слишком уверенно и не боялся шефа. Недаром у него квадратная, выступающая вперед челюсть, выдающая недюжинную силу воли.

— Но гонец не стал рассказывать, — продолжал Ганзенко. — Вместо этого он заиграл на домбре… Сыграл азарт охоты, свист промахнувшейся стрелы, атаку разъяренного вепря, обреченный крик смертельно раненного юноши… Музыка была настолько выразительной, что шах все понял без слов. И приказал залить расплавленным свинцом горло… домбре! До этого инструмент не имел в корпусе отверстия, а с тех пор оно появилось. Говорят, первое время его прожигали, так что вокруг оставался обугленный след…

— И к чему ты мне это рассказал? — хмуро спросил Президент.

— Просто так, — слегка улыбнулся советник.

— Ах, просто так…

Тучка прищурился, испытующе разглядывая молодого человека. Он хорошо знал, что в политике ничего не бывает «просто так»…

— Я не собираюсь рубить вам голову, тем более затевать эти азиатские штучки со свинцом. Я только хочу узнать, как можно поправить положение.

Тучка отвел взгляд в сторону. Он был удовлетворен осмотром. Твердый открытый взгляд, спокойный голос, руки не потеют, не дрожат, не рыскают бесцельно по телу, то и дело ныряя в карманы…

Пожалуй, перед ним стоял честный и искренний парень, может быть, единственный человек, которому он мог доверять.

Советник кивнул.

— Заткнуть несколько явных экономических прорех, выполнить пару популистских проектов, создать новый имидж, скомпрометировать оппозицию… Для этого нужны большие деньги, причем не только большие, но и более-менее прилично пахнущие… И конечно, избирательная компания должна быть проведена на гораздо более высоком уровне, чем прошлая…

— Ваши предложения?

— К вам на прием просится Виктор Богданович Баданец, — сказал Ганзенко. — У него серьезные связи: и нескольких министров подключил, и начальника киевской милиции — все за него хлопочут…

— Баданец, Баданец, — наморщил лоб Тучка. — А, это тот, кто проводит конкурсы красоты?

— И их тоже. Он руководит полукриминальной фирмой «Поток», посредничающей между концерном «Украинский газ» и потребителями российского газа у нас и за рубежом…

— Полукриминальной! — хмыкнул Тучка, и советник мгновенно замолчал. — А разве есть и другие? Сейчас даже Рада полукриминальная, а уж частная фирма… Или твой «Укргаз» не криминальный? Только Гайсанов не на меня смотрит, а на оппозицию. Есть информация, даже обещал Фокину оплатить выборную кампанию! И оплатит, скотина! Газ — это большие деньги…

По стволу стоящей у беседки сосны спустилась белка, уставилась внимательными глазами-бусинками, убедилась, что ни орешек, ни семечек здесь она не получит, и стремительно унеслась обратно к вершине.

— Совершенно точно, — кивнул Ганзенко. — Баданец политикой не увлекается, спонсирует политические партии разного толка в зависимости от конкретных нужд его бизнеса…

— Что ж, и это вполне нормально… А что он хочет?

— Речь идет о газе. Вот, Константин Маркович, я подготовил меморандум…

Советник протянул прозрачный файл с несколькими листами бумаги, но Тучка смотреть не стал и отложил в сторону.

— Потом гляну. Как считаешь, надо его принять?

— Думаю, разговор может быть перспективным, Константин Маркович.

Президент молча барабанил пальцами по столу, делая вид, что думает. Но Ганзенко знал его достаточно хорошо, чтобы определить: решение уже принято, шеф только прикидывает, в какую форму его следует облечь. И как всегда, озвученное объяснение будет отличаться от истинного мотива.

— Что ж, пожалуй, я его приму, — нарушил наконец молчание Президент. — В конце концов, раз он увлекается красавицами, то по крайней мере не педераст!

Советник вежливо улыбнулся. Форма шутки ничуть не хуже любой другой. Тем более соленой шутки. Народ такие любит.

— Запиши его на следующую неделю. И конечно, в официальной резиденции.

* * *

— Господин Президент, меня привела к вам забота о благе государства… — с порога начал Баданец.

У него были широкие плечи, мощная шея, крупные черты волевого лица, тяжелый стальной взгляд. Впрочем, все это он тщательно маскировал: нацепил дурацкие круглые очки, часто моргал, даже сутулился, чтобы уменьшить рост и не доминировать над маленьким, щупловатым хозяином огромного и самого важного кабинета страны. И оделся скромно и неброско, тоже чтобы произвести благоприятное впечатление. Темный безымянный костюм, галстук в тон, белая сорочка, черные блестящие туфли.

— Понимаю, понимаю, — снисходительно произнес Тучка и, кивнув на стул за приставным столиком, откинулся в своем кресле. Это был холодный прием — без рукопожатия и без неформального сближения. Он выделил визитеру десять минут. Потом его ждут на открытии отремонтированной школы.

— Еще ни один человек не приходил ко мне с другими целями…

Хозяин иронично улыбнулся, окончательно сбив посетителя с толку. Баданец был заметно растерян. Он смотрел на государственный флаг, президентский штандарт, на сидящего напротив человека, который казался ему сильным, умным и властным. Магия должности работала лучше любого грима. Да только то, что он переступил порог этого кабинета, дорогого стоило! Завтра в газетах напишут, что Президент принял известного бизнесмена Баданца, обязательно «известного» — других Первое лицо не принимает! И его рейтинг сразу изменится! Баданец смотрел на собеседника с искренним восхищением.

Тучка понял, что гость не блефует, убрал иронию и смягчил тон.

— Слушаю вас, Виктор Богданович!

Гость приободрился.

— Константин Маркович, речь идет о больших запасах слаборадиоактивного радона, разведанных много лет назад, но не используемых до настоящего времени…

— Я в курсе, — кивнул Президент. — Зеленолукское месторождение, открыто в 1956 году, запас около полутора миллиардов кубометров, разработка признана неперспективной…

Баданец лишился дара речи. Вот что такое высшая власть! Полная и всеобъемлющая компетентность по любому вопросу… И неважно, откуда она берется — из памяти, энциклопедий или подготовленной помощниками справки… Главное — результат!

Он сглотнул вязкую слюну и с трудом продолжил:

— С тех пор прошло полвека, наука шагнула далеко вперед. Десять лет назад украинскими специалистами найден способ использования радона для изготовления принципиально новой разновидности ракетного топлива. Чрезвычайно эффективного топлива: при меньшем объеме оно дает большую мощность. Вы, конечно, понимаете, какие открываются перспективы! Оно может использоваться как в космических, так и боевых ракетах… И оно решит проблему полета на Марс!

Тучка развел руками.

— Но у нас нет ракет. И на Марс мы лететь как-то не собираемся.

Больше он сказать ничего не мог, потому что разговор зашел в ту область, которую совершенно не затронул меморандум Ганзенко. Но это не мешало ему сохранять на лице выражение значительности и осведомленности.

— Пока нет! — уточнил Баданец. — Хотя в политических и международных целях нам не помешало бы ими обзавестись…

«А ведь верно!» — подумал Тучка и принялся внимательней слушать визитера.

— Зато мы можем успешно экспортировать радон и продавать его американцам. У них много ракет, и они планируют экспедицию на Марс!

— Ну, допустим… Только как вы предполагаете доставлять радон в США? Путь-то неблизкий…

— В моем плане предполагается решать вопрос другим способом. Американцы строят завод в Польше, там производят топливо, и сами доставляют его в нужные точки. Объем топлива гораздо меньше, чем объем исходного сырья… Билл Фингли готов финансировать строительство… Вы ведь слышали о Фингли?

Тучка кивнул.

— Эксцентричный миллиардер? Конечно. Я вижу, вы основательно проработали вопрос…

Баданец скромно кивнул.

— С «сырым» проектом я бы не осмелился проситься к вам на прием…

— Что ж, это очень интересно!

Президент встал со своего места, обошел большой стол и сел напротив гостя за приставной столик. Это уже была дистанция неформального, почти дружеского общения.

— А каким образом радон попадет в Польшу?

— Об этом мы посоветуемся с экспертами, — обтекаемо сказал Баданец. На первом этапе главным для него было заручиться благосклонностью Президента. А технические вопросы решить гораздо проще, чем политические.

— У нас есть очень хорошие специалисты, — убедительно добавил он.

Тучка внимательно рассматривал посетителя. Причем рассматривал совсем другими глазами. В президентском кабинете перебывало много людей, каждый о чем-то просил и что-то предлагал, но откровенно преследовал при этом собственные цели. А этот принес перспективный проект, который может поднять рейтинг ослабевшего Президента и влить в ссохшиеся жилы стареющего тела живительную и омолаживающую золотую кровь…

— Я вижу, вы тщательно и всесторонне продумываете свои предложения, — медленно, со значением, произнес он. — А увязан ли ваш проект с предстоящими выборами?

Баданец всплеснул руками.

— Ну, а как же! Именно вы, Константин Маркович, проведете переговоры с Президентом США, подпишете официальный трехсторонний межгосударственный договор о строительстве в дружественной Польше американского завода! Проект принесет весьма ощутимую прибыль, резко поднимет ваш рейтинг на международной арене и внутри страны, возрастет авторитет Украины, а нация консолидируется вокруг вас на патриотической основе! Радон, конечно же, остается за рамками официальной части проекта, так же как материальная сторона его использования…

Тучка тяжело посмотрел прямо в глаза гостю. Тот смешался, но не отвел взгляда.

— Материальная сторона, говорите? А как поживает супруга? У Лялечки уже прорезались зубки?

Визитер растерянно кивнул.

— Да, спасибо. Все хорошо…

— А как Вероника с Марианной? Между ними больше не было конфликтов?

Ответом стало растерянное молчание.

— Ну и хорошо, — изобразив облегчение, вздохнул Президент. — Давно были в Цюрихе? Или в Лионе? Я слышал, ваш бывший компаньон — Тарасевич, так и не нашелся?

Баданец опустил голову. Президент знал не только его любовниц и банки с секретными счетами. Он наверняка знал о нем все! И откровенно издевался, показывая все ничтожество человека, пытавшегося выступить в роли спасителя нации.

Тишина сгущалась. И неизвестно было, чем она кончится. Раз узнали про счета и Тарасевича… Возможно, его просто выведут в наручниках и отвезут в тюрьму… Или в лес… По слухам, особо щекотливые поручения Тучки выполняет начальник его личной охраны — еще тот головорез! Баданец уже жалел о том, что отважился на диалог с Президентом. В большой игре и ставки большие, и правила другие. Тут вполне можно не сносить головы…

Виктор Богданович впал в анабиоз. Все вокруг подернулось туманом, звуки стали глуше и бессвязней. Так было много лет назад, когда его поставили на колени у вырытой могилы, и Антрацит приставил к затылку свой ржавый «ТТ».

— Значит так! — жестко произнес Тучка. — Пожалуй, я приму ваш проект. Разумеется, не вникая в детали. И не опускаясь до конкретики. Вы меня поняли?

— Да, конечно, Константин Маркович! — Баданец почувствовал, что возвращается к жизни.

— Все вопросы обсуждаете с моим советником — Игорем Игоревичем Ганзенко, он ждет вас в приемной. Больше ни с кем! С Ганзенко вы будете предельно откровенным!

— Так точно, Константин Маркович! — по-военному отчеканил директор фирмы «Поток», хотя никогда не имел отношения ни к армейской, ни к какой иной службе.

— Кстати, какие у вас отношения с Гайсановым?

— Напряженные. У нас совершенно разные политические взгляды. Можно сказать, противоположные.

— Что ж… Мне нравится ваш проект, — произнес Тучка прежним, почти дружеским тоном. — Он имеет много достоинств и перспектив. Но у любой медали две стороны. Если темная сторона станет известной, то вы представляете, какие это может повлечь последствия?!

У него был такой взгляд, что Баданец поежился. Он не ожидал, что этот не особо внушительной внешности человек может столь быстро перевоплощаться. Миг — и он ощетинивается стальными углами!

— Если произойдет утечка информации, любая утечка, я буду вынужден вас дистанцировать, — ледяным тоном произнес он. — Причем на предельную дистанцию! Вам все ясно?

— Конечно, Константин Маркович…

На самом деле особой ясности не было — одни догадки. Но не допускающие двояких толкований.

— Ну и прекрасно! Тогда мы договорились. Ганзенко будет меня подробно информировать. А для начала вы с ним разработаете подробный план действий. Тем более что у вас наверняка все уже продумано…

Тучка встал, проводил мгновенно вскочившего Баданца до дверей кабинета, дружески улыбаясь протянул руку. Виктор Богданович двумя руками вцепился в мягкую, чуть влажноватую кисть, преданно потряс и выскочил за дверь. Он весь взопрел, ноги и руки дрожали. Как после «стрелки» с донецкими в девяносто четвертом, когда из всей бригады в живых осталось трое.

— Я вас жду, Виктор Богданович! — Навстречу ему, широко улыбаясь, шагнул личный советник Президента.

Баданец перевел дух и улыбнулся в ответ. Нет, сейчас, конечно, все было по-другому.

— Итак, Виктор Богданович, ваша идея мне понятна, — сказал Ганзенко, и Баданец понял, что тот каким-то образом слушал весь разговор. — Но кроме идеи у вас, извините, ничего нет. Надо облечь ее в материальную форму. Расчеты, цифры, формулы. Экономическое обоснование. Ну, и так далее…

— Конечно, конечно, Игорь Игоревич, — кивнул Баданец. — Я проработаю вопрос со специалистами и представлю выверенный и точный документ.

— Да уж, пожалуйста, — улыбнулся советник Президента — то ли вежливо, то ли иронично.

* * *

Ученым, открывшим способ переработки радона в ракетное топливо, был крупнейший авторитет в газовой сфере, директор Киевского НИИ нефти и газа, лауреат всех возможных премий, доктор наук, академик Степан Тарасович Михайлюк. Это о нем с гордостью сообщил Президенту Виктор Баданец, от него зависел успех проекта «Радоновый путь», и именно в него уперся интерес аналитического отдела службы безопасности фирмы «Поток».

Досье на академика было не очень толстым и, можно сказать, не содержало ничего необычного. Женат, семейный тиран, взрослая дочь замужем. Типичный функционер-номенклатурщик, деспотичный руководитель и преданный подчиненный, любитель вкусно поесть и выпить, не чужд злоупотреблениям служебным положением, не очень чист на руку… Словом, вполне средний современный руководитель, впрочем, со своими «тараканами». Тщеславен, старается быть на виду и держаться поближе к начальству, всеми правдами и неправдами стремится попасть на городские и областные светские мероприятия — концерты, торжественные вечера, всевозможные фестивали, охотно раздает интервью, часто устраивает в институте пресс-конференции, любит фотографироваться для газет.

Ознакомившись с материалами, Баданец решил, что никаких проблем с Михайлюком не возникнет. И на первом этапе не ошибся.

Их знакомство состоялось в областном театре, на юбилее заместителя городского головы Павло Апанасова. После короткого, но блистательного концерта, в высоком беломраморном вестибюле был накрыт богатый фуршет. Бутерброды с сырокопчеными колбасами и ветчиной, жульены, икра, водка, коньяки, шампанское… Михайлюк, в общем-то, мало для кого представляющий интерес, являлся здесь чужеродным телом. С бокалом шампанского в руках он вяло передвигался от одной компании к другой, здоровался со знакомыми, целовал ручки дамам, не очень успешно заводил короткие разговоры.

Это был довольно высокий, толстый дядька с вальяжными манерами и нездоровым румянцем на отвисших щеках.

«Давление, — определил незаметно наблюдающий за ним Баданец. — Сто шестьдесят на сто, не меньше…»

Академик допил шампанское и взял с подноса рюмку коньяка. На одутловатом лице отчетливо отпечаталось чванливое недовольство из-за твердой уверенности, что все причитающиеся ему в этой жизни блага, по чьему-то недосмотру или халатности, еще недоданы.

Не являясь группообразующей единицей, он блуждал по залу и нигде подолгу не задерживался, медленно, но верно приближаясь к поджидающему его охотнику. Наконец дистанция сократилась до прицельной.

— Степан Тарасович! — Очаровательная Алина — референт юбиляра, белозубо улыбаясь, помахала ему рукой. — Позвольте вас познакомить: Виктор Богданович Баданец, вы о нем, конечно, слышали, это известный человек не только в городе, но и в стране…

— Ну, как же, как же, конечно, слышал…

Михайлюк не мог скрыть приятного удивления, жидко-голубые глаза засветились неподдельной радостью, губы сложились в приветливую улыбку. Рядом вспыхнули блицы репортеров светской хроники, запечатлевающих историческое рукопожатие газового барона и главного эксперта по газу.

Баданец, рекламно улыбаясь и удерживая руку директора института, почтительным тоном произнес:

— Степан Тарасович, я очень рад, что мы наконец-то встретились. Ваши работы для нас, газовиков-практиков, как профессиональная Библия. У меня к вам столько вопросов… Думаю, нам следует познакомиться поближе…

Ошарашенный Михайлюк только и смог, что рассеянно проблеять:

— Виктор Богданович, дорогой, я тоже очень, очень рад! В любой момент к вашим услугам!

— Тогда прямо сейчас и выпьем за знакомство, а Алиночка нас в этом поддержит!

Через несколько минут академик оказался в центре большой компании: к ним подошел и Апанасов, и сам городской голова Маслюков, и начальник милиции Крайницкий… Фотографы ловили крупные планы, начальники демократично улыбались и дружески чокались с академиком, у которого от такого успеха даже крупная родинка на желтой, как дыня, лысине излучала довольство и полное удовлетворение.

Через полчаса Баданец взял под руки Апанасова и Михайлюка, отвел в сторону и заговорщически предложил:

— А давайте-ка, парубки, возьмем Алину да махнем ко мне на дачу. Я туда вызову девчонок, устроим предварительный просмотр… Да и вообще, мне нужны объективные члены жюри для всех конкурсов красоты. Пойдете?

— Ни, Виктор, мне це неудобно, — открестился юбиляр. — А вот на дачу поехать можно… Отчего не поехать?

— А я и в жюри с удовольствием войду! — сказал Михайлюк. — Научным работникам оценивать красоту не возбраняется!

— Молодец, Степан Тарасович, мне это нравится! — Баданец дружески хлопнул академика по плечу. И горячо, как комсомолец на диспуте, зашептал: — Я в ближайшее время в Москву собираюсь, там совещание на высоком газовом уровне. Полетели со мной! С серьезными людьми познакомимся, москалей уму-разуму поучим, да и развлекательная программа будет отличная! Полетели, Степан Тарасович!

Окаменевший в виде столба городничий в финальной сцене «Ревизора» был более подвижен, чем Михайлюк, застывший с поднятой рюмкой перед широко улыбающимся Баданцом. Даже обычное выражение недовольства исчезло с багрового лица. Жизнь исправлялась и, похоже, собиралась выдать все блага, которые так бессовестно задолжала.

— А что? И поехали! — наконец ожил он.

— Вот и славно, Степан Тарасович! — довольно засмеялся Баданец. — Я вижу, мы крепко подружимся!

* * *

Жизнь Михайлюка действительно чудесным образом изменилась.

В Москву отправились на частном «Фальконе» с отделанным блестящим деревом салоне и красавицей-стюардессой. Впрочем, в проходном отсеке для обслуги летели еще четыре спонсируемые Баданцом красавицы. На них никто не обращал внимания до тех пор, пока не требовались специфические услуги, которые те оказывали безотказно и на высоком профессиональном уровне. Вначале Михайлюк удивлялся тому, что холеные, ухоженные, вроде бы знающие себе цену девушки находятся в жалком положении породистых кошек и мирятся с этим. Но потом то ли Марианна, то ли Снежанна объяснили: таковы правила игры — вначале надо все терпеть, а потом, когда станешь «звездой» и будешь купаться в славе, поклонении и деньгах, пережитые унижения забудутся сами собой, больше того — получишь возможность унижать других…

«Ой ли?» — усомнился знающий жизнь Степан Тарасович. Красавицы явно глубоко заблуждались, но не в его интересах было наставлять их на путь истинный. Поэтому он только гладил их по головкам, другим частям тела, улыбался и кивал — вроде соглашался.

В Шереметьево их встретили у трапа — с красавицами, цветами и хлебом-солью, пересадили в вертолет и через двадцать минут высадили на роскошной усадьбе, где тут же закатили лукуллов пир. На другой день украинских гостей принимали в роскошном небоскребе «Трансгаза», и сам Валентин Леонидович Скорин удостоил Михайлюка аудиенции, добрых слов и совместного чаепития. Потом прошла конференция, на которой академик сидел в президиуме, хотя выступать на любую тему почему-то отказался. Вечером — снова роскошный ужин в компании российских газовых баронов, депутатов и крупных руководителей.

Будь директор института нефти и газа хоть чуточку скромнее и реалистичнее, он бы задумался: чем его отнюдь не выдающаяся персона привлекла внимание всех этих фантастически богатых и властных людей? Но скромностью он не страдал, наоборот — завышенной самооценкой и нарциссизмом, поэтому воспринимал все происходящее как должное.

Лежа на огромной кровати в неправдоподобно дорогом номере лучшего отеля Москвы и рассматривая в потолочном зеркале, как две стройные загорелые девушки самоотверженно трудятся над его бесформенной белой тушей, он самодовольно улыбался и думал: «Ну, молодец, Степка, чисто царь!»

Апофеозом поездки оказалась королевская охота. Перед возвращением домой они слетали на Алтай, где пересели в вертолет местного газового феодала, который, протянув лопатообразную ладонь, представился с обескураживающей простотой:

— Сеня!

— Степа, — растерянно буркнул академик, чтобы не выбиваться из принятого стиля общения.

— Держи, Степа! — Сеня сунул в мягкую руку Михайлюка тяжелый карабин с тонким стволом и толстым прицелом. — Сумасшедшая штука! Я раз из нее мархура на пятистах метрах снял!

Дрожащий и гремящий вертолет на бреющем полете прочесывал крутые скалистые горы, Баданец и Сеня азартно выглядывали в открытую дверь, откуда била в салон упругая струя холодного воздуха. Михайлюк сидел в стороне, ежился и вспоминал сообщения прессы о разбившихся во время браконьерской охоты вертолетах с начальством. Похоже, его новые друзья ничего подобного не читали. Или были уверены, что с ними ничего плохого и неприятного случиться заведомо не может.

— Вон, давай, бей! — перекрывая рев двигателя, заорал Сеня.

Грохнул выстрел, второй, третий…

— Мазила! Пусть Степа попробует!

Директор НИИ прильнул к синеватой оптике, ловя маленькую фигурку животного, испуганно несущегося вдоль почти отвесного склона. Оглушительно грянул выстрел, карабин сильно ударил в плечо, чуть не сломав ключицу.

— Да куда ты палишь! Дай мне! — Выхватив карабин, Степа открыл беглый огонь, потом, повернув крупную голову, заорал пилотам: — На второй круг! На второй заходи!

Михайлюку эта охота не была в радость — он человек по характеру своему мирный, «травоядный», но чувство причастности к красивой жизни богачей, где уже «все включено», примирило внутренний настрой с реальностью, и он отдался атмосфере азарта — так же кричал: «Мазила!», бил кулаком в ладонь, короче, участвовал в процессе. Однако плечо болело, в ушах звенело, и карабин в руки он больше не взял. Зато его спутники стреляли из двух стволов и, в конце концов, завалили огромного красавца-козла с полутораметровыми штопорообразными рогами.

Вертолет сел неподалеку, два прислужника Сени сноровисто разделали мархура, разложили костер, быстро сварили шулюм и пожарили шашлык. Это было нарочито аскетичное, но впечатляющее застолье. Отвесные, с острыми гранями скалы, падающий с высоты ледяной водопад, огонь, душистое горячее мясо на раскаленных шампурах, водка — и все. Контрастом с дикой природой выглядел стоящий на краю площадки вертолет с опустившими края лопастями. Внизу, в ущелье, клубился серый туман, заходящее солнце красило в багровый оттенок шершавые базальтовые плиты. Охотники пили водку и рвали зубами жестковатое мясо. Было в этом спонтанном ужине нечто первобытное и прекрасное, что выгодно отличало его от десятков более продуманных и подготовленных застолий. Михайлюк внезапно почувствовал, как играет в жилах горячая кровь, ему захотелось выстрелить из карабина, а возможно, самому застрелить какого-нибудь зверя…

— Ешь, Степа, запоминай вкус! — Покровительственно хохотал Сеня. — Когда еще доведется мархура отведать… Они в Красной книге, за них пять лет дают…

Взлетали в сумерках, и яркий прожектор выхватывал из темноты дикие и величественные горы.

В Киев господин Михайлюк вернулся очень довольным. Он прикоснулся к жизни, в которой нет ничего невозможного, и даже успел ощутить вкус к такой вседозволенности. Но какой-то жучок уже начал потихоньку хрумкать внутри, разъедая невероятно легкое состояние удачливости и беззаботности.

А Баданец по закрытой линии позвонил Скорину.

— Ну, как он вам, Валентин Леонидович?

Собеседник помолчал.

— Да, в целом, годится… Только что-то я от него ничего про газ не слышал. Про коньяк слышал, про фуагра слышал, про его славную жизнь слышал, а про газ — ни одной фразы. Странно как-то, если он главный спец… А ты слышал?

— Тоже нет. Хотя мы про производство-то и не говорили. У нас все темы были под отдых заточены.

— Ладно, — вздохнул российский коллега. — Ты же его не с улицы взял. Поговори по существу, все сразу станет ясно…

* * *

Через пару дней Баданец пригласил Степана Тарасовича к себе на базу порыбалить. База фирмы «Поток» располагалась в живописном лесу, на берегу прозрачного голубого озера. Утром и вечером воздух между деревьями и над водной гладью тоже имел голубой оттенок. Поэтому она так и называлась: «Голубой воздух».

— Здорово здесь! — восхищался академик, который уже начал привыкать к красивой жизни. — Прямо надышаться не могу! Какая атмосфера чистая — так бы отрезал ножичком и ел! Тут можно сто лет прожить!

— Так живи, Степан, хоть двести, кто мешает? — засмеялся Баданец. — Видишь, новый корпус строится? Я тебе там трехкомнатный «люкс» отдам — приезжай, когда хочешь, и заселяйся!

Они стояли в спортивных костюмах и с удочками на уходящем в озеро деревянном причале. Пахло свежей водой и хвоей.

— Причем жить эти двести лет ты можешь не просто чиновником от науки на голом окладе, а долларовым миллионером! — неожиданно добавил газовый барон. Он уже не улыбался. — Хочешь быть долларовым миллионером, а Степа?

— Спрашиваешь! — хохотнул директор НИИ. — Только как же им стать-то?

— Да очень просто. Надо чтобы твои мозги и твои идеи были надлежащим образом оплачены. И сейчас такая возможность имеется…

— Э-эх, за мозги у нас никогда не платили, — вяло махнул рукой Михайлюк. — Глянь, у тебя, кажется, поплавок дернулся…

Но Виктор Богданович не обратил на поплавок ни малейшего внимания.

— «Никогда» было раньше. С этой минуты начинается «сейчас», — очень серьезно произнес он. — Принято решение привлечь тебя к очень важному для Украины проекту. И очень перспективному с финансовой точки зрения…

Михайлюк молчал. Его лицо приняло растерянное, кислое выражение. Ни интереса, ни азарта, ни хотя бы любопытства! Очень странное поведение человека, которому предлагают миллионы долларов! Может, он просто не понимает, о чем идет речь? Или думает, что с ним шутят?

— Этот проект включает в себя изготовление ракетного топлива из радона, — продолжал Баданец. — А на тебя я вышел потому, что именно ты запатентовал этот способ! Я уже говорил о тебе с Президентом страны, и он дал «добро»! Врубаешься, Степа?

Но Степан Тарасович повел себя очень странно и непонятно. Вместо того чтобы оживиться и обрадоваться, он явно занервничал, отложил удочку и вытер большим клетчатым платком вспотевший лоб. Потом снова взялся за удочку и принялся проверять наживку.

Баданец был неприятно удивлен.

— Степан, ты понимаешь, о чем идет речь?! — Он не смог скрыть раздражения. — Ты занимаешься тем, что хорошо знаешь — руководишь обогащением радонового газа и его переработкой в топливо, а за это получаешь семь процентов от прибыли! Это двадцать-тридцать миллионов долларов в год! Брось, на фиг, своих червяков!

Михайлюк запутался в леске, несколько раз подергал ее, но только сильней затянул. Он по-прежнему отмалчивался, и понять причину этого было невозможно.

— Да что с тобой?! Ты не хочешь стать миллионером?!

Баданец непонимающе рассматривал будущего партнера и напряженно ждал ответа. И тут Степан Тарасович, выражаясь молодежным языком, «затупил».

— Стать миллионером я хочу, но у нас правительственная тема, мы закрываем пятилетнее исследование, оно на контроле в правительстве… — глядя в сторону, промямлил он. — Я не могу бросить институт и заниматься этим радоном…

Терпение собеседника лопнуло. Будто злой волшебник махнул своей палочкой, и на деревянных мостках произошло мгновенное превращение: добропорядочный бизнесмен Виктор Богданович Баданец — уважаемый гражданин, спонсор и меценат, исчез. На его месте появился Витька Боек, который в середине девяностых подмял под себя всю киевскую братву.

— Ты что, офуел, козлина парашная! — страшным голосом заорал он и затопал ногами так, что чуть не выбил доски причала. — Какое, на хер, исследование? Засунь его себе в задницу! Прочисть уши — тридцать миллионов в год! Президент одобрил! Да я твой долбаный институт дотла сожгу!

Несколько молодых людей в темных костюмах выскочили к причалу, настороженно осматриваясь по сторонам и держа руки под пиджаками.

Михайлюк едва не уписался. Он шарахнулся в сторону, оступился и чуть не упал в воду, но крепкая рука ухватила его за шиворот.

— Извините, Степан Тарасович, нервы… Давайте я вас отряхну…

На причале вновь стоял учтивый представитель городской бизнес-элиты Виктор Баданец.

— Просто речь идет об очень серьезных вещах и об очень больших деньгах. Отказываться тут нельзя. Нельзя отказываться, дорогой Степа!

Михайлюк беспомощно хлопал глазами, словно двоечник у доски.

— Вы понимаете, Виктор Богданович, это было много лет назад… Расчеты сырые, я просто подогнал цифры, чтобы свести концы с концами… Опытным путем их никто не проверял, даже эксперименты не проводились… И я давно отошел от этой тематики…

Баданец исподлобья тяжело смотрел на академика, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. Видно было, как тяжело ему это дается, но он все же справился.

— Степан, сейчас появилась возможность все исправить и довести дело до конца, — тихо, но внушительно, заговорил он. — У тебя будут помощники. Ты видел, какими возможностями я обладаю. Скажи, кто тебе нужен: химики, физики, математики, практики, теоретики — мы подберем самых лучших. Мы не подпольным производством презервативов собираемся заниматься, у тебя будет положение, авторитет, признание на государственном уровне, всенародная слава! Все в твоих руках!

Степан Тарасович умоляюще прижал руки к груди.

— Да поймите же, Виктор Богданович, я ничего не могу сделать! Я все забыл… К тому же там сама идея нежизнеспособна… Это блеф, фальсификация…

— Что ж…. Так, значит, так!

Развернувшись, Баданец медленно пошел к берегу.

— Я уезжаю, — сказал он напряженно ожидающим охранникам. — Гостя кормить, поить, но никуда не отпускать. И не давать звонить!

Михайлюк растерянно топтался на причале, не зная, что теперь делать. В голове, как стриж в клетке, билась одна и та же странная фраза, смысла которой, услышь ее Баданец, он все равно бы пока не понял: «Ну, Губарев, ну, сука! Будь ты проклят со своими долбаными прожектами!»

* * *

— А вы и правда кандидат наук? — Молодая курносая девушка изумленно осматривалась.

Андрей представил, как она воспринимает его жилище, и поморщился. Отчетливый запашок засорившейся канализации, выцветшие обои, обшарпанный пол, продавленный диван, старый двустворчатый шифоньер, круглый, покрытый бархатной скатертью обеденный стол, на котором лежит стопка тетрадей и стоит компьютер с плоским двадцатидюймовым монитором — единственная приличная вещь в доме.

— Правда, — кивнул он и полез в шифоньер. — Могу диплом показать.

— Ладно, не надо. Катюха сказала, вы хорошо пишете. И Серега с третьего курса хвастался, что «пятерку» получил. Но мне и «четверки» хватит. К понедельнику сделаете? У меня уже сроки поджимают. Вот моя тема, говорят, она несложная.

Андрей, не глядя, сунул листок в карман.

— Вообще-то на курсовую дней десять надо. Но раз поджимают, сделаю. Деньги вперед дать сможешь? У меня катридж кончился, и за Интернет заплатить надо…

Еще зверски хотелось жрать, но об этом он говорить не стал.

— Половину, — сказала девушка и, достав красный кошелек с бисером, отсчитала сто пятьдесят гривен. — Больше нету. А вам что, пенсию не платят?

Купюр у нее было достаточно, видно, не хотела рисковать. Мол, уйдет в запой, и плакали денежки… Почему-то многие принимают Андрея за пьяницу, хотя он и раньше не был любителем, и сейчас особо не злоупотребляет. И чего это она про пенсию? Наверное, оттого, что небритый?

— Нету, так нету, обойдусь, — вздохнул он. — Может, с кем-нибудь позаниматься надо? Подтянуть к экзаменам или к поступлению подготовить? Я ведь несколько лет репетиторством занимался, очень хорошо получалось… А теперь почему-то нет желающих…

Курносая фыркнула.

— А то сами не знаете, почему! Сейчас даже поговорка такая есть: «Глупый абитуриент платит репетитору, а умный — экзаменатору»! На сессии староста соберет деньги, и все в порядке! А курсовые и дипломные сами студенты из Интернета выкачивают… Значит, я в понедельник зайду!

Конечно, начал он не с катриджа и не с оплаты Интернета. Прямо как был — в растянутых синих трениках, майке и шлепанцах, выбежал в магазин, благо он рядом, за углом, купил пельменей, яиц, чая, хлеба и колбасы. Хотел взять еще кофе, но пожадничал. На выходе его уже поджидали Саня и Котелок.

— Здорово, Андрюха! Видать, разбогател? Не иначе ларек забомбил! Ну, купи пузырек!

— Опоздали, все на еду истратил, — он осторожно обошел покачивающиеся фигуры.

— Подумаешь, какой гордый! — возмущались сзади хриплые голоса. — Брезгует выпить с соседями! А чего гордиться — самого отовсюду выперли! Великану проспорил, а не отдал! Ничего, он тебе еще рожу начистит!

Дома он пожарил яишню с колбасой, поел досыта, выпил крепкого чаю. Жизнь налаживалась. Отдельная квартира, руки-ноги и голова есть, — чего еще надо? Сделает курсовую этой курносой, там еще кто-нибудь подвернется, перекрутится… Надо только кран в ванной починить да слив прочистить, Милке долг отдать, вон она сколько его подкармливала… А потом, может, пройдет по конкурсу в универ, доцент получает не ахти сколько, но получает, можно постепенно долги погасить… Да и новую радоновую схему он почти закончил, осталось все вылизать, выпятить принципиальную новизну и получить патент на свое имя. А потом пробивать внедрение, на этом можно очень хорошо подняться… Если повезет, конечно. Но судьба любит упорных… Рано или поздно Фортуна должна ему улыбнуться!

В дверь позвонили. Не подходить, спрятаться? Смотря кто… Он осторожно выглянул в глазок и открыл. С властями лучше не ссориться.

— Гражданин Губарев? — На пороге стоял дородный мужчина в униформе, с ним участковый, Мария Петровна из ЖЭУ и соседка тетя Глаша.

— Я судебный исполнитель Хохренко, у меня решение суда о наложении ареста на имущество! — отрекомендовался мужчина в форме и вошел, оттесняя робко упирающегося Андрея.

— У меня и имущества-то нет, — попытался возражать он, но его никто не слушал.

— Стол оставляем, шифоньер тоже, а вот компьютер описываем…

— Как описываете? Я на нем работаю, это средство заработка!

— Где они, твои заработки? — раздраженно закричала Мария Петровна. У нее было востроносое морщинистое лицо и злые глаза.

— За квартиру платить надо! Мы из-за вот таких, как ты, зарплату не получаем!

— Но без компьютера я вообще не смогу ничего заработать…

— Позвольте, гражданин Губарев, вы зарегистрированы в налоговой инспекции как индивидуальный предприниматель? — вмешался участковый. — И компьютер зарегистрирован как орудие вашего официального труда?

— Гм… Нет, не зарегистрирован…

— Тогда вам лучше не усугублять!

Через двадцать минут визитеры ушли, унося с собой компьютер, электрический чайник и кофеварку.

— Чайник у вас есть обычный, а кофеварка не является предметом первой необходимости, — пояснил Хохренко.

— А какой предмет кофеварка? — спросил Андрей, просто чтобы что-нибудь спросить.

— Это предмет роскоши, — объяснил судебный исполнитель.

Монитор он держал под мышкой, а системный блок положил в огромную сумку, в каких «челноки» любят возить товары через государственную границу.

— Смотри, Губарев, мы тебе все коммуникации отрежем! — пригрозила напоследок работница ЖЭУ. — Или вообще выселим за неуплату!

Дверь за незваными гостями захлопнулась.

«Хорошо, на кофе деньги не потратил, — подумал Андрей. — Без кофеварки он ни к чему».

Отставной доцент всегда умел найти в происходящем хоть что-то хорошее.

* * *

Все в жизни относительно. Та же самая база, то же озеро, тот же голубой воздух, но сегодня настроение у Михайлюка было ниже среднего. Гораздо ниже. Можно сказать — похоронное настроение.

Правда, бетонный подвал недостроенного здания в гораздо меньшей степени способствует релаксации, чем комфортабельный номер гостевого коттеджа. Здесь мертвенно тихо, как в склепе, остро пахнет пылью и страхом. На этом фоне развивающееся действо отвечает основному алгоритму успеха фильмов ужасов: обыденная обстановка, но с деталями, обещающими нечто жуткое.

— Вот, пожалуйста, копии патентов номер 242 и 243 на имя Михайлюка Степана Тарасовича, изобретателя нового способа обогащения радонового газа и выработки из него ракетного топлива…

Голос Юриста звучал монотонно, без всяких интонаций, как в суде. Может, это и был суд.

— А вот газетные сообщения…

Познавший таинства маникюра палец ткнул в одну вырезку, другую, третью…

— В них черным по белому написано, что Михайлюк Степан Тарасович разработал оригинальный способ переработки радона в ракетное топливо…

Юрист, а именно так он представился, когда Михайлюк спросил имя, оставалось только гадать, что это — профессия, кличка или диковинное имя, так вот, Юрист был одет в добротный серый двубортный костюм, голубоватую рубашку со строгим синим галстуком и таким же платком, выглядывающим из наружного верхнего кармашка пиджака. Он удобно развалился на стуле и, положив ногу на ногу, рассматривал играющий серебристыми бликами носок классической черной лаковой туфли. Нелепо выглядящий в подвальном помещении наряд дополняли набриолиненные и зачесанные на ровный пробор короткие волосы и тонкая полоска усиков, когда-то называемых «мерзавчиками». Казалось, этот типчик перенесен сюда из Чикаго тридцатых годов забарахлившей машиной времени и это видение сейчас исчезнет… Впрочем, сидящий на грязном полу академик Михайлюк в мятом пиджаке с оторванным рукавом выглядел еще более нелепо. И торчащие за спиной юриста, Юриста или «Юриста» Каин с Хлыстом в отвратительно сидящих синих рабочих комбинезонах и резиновых перчатках тоже выглядели крайне нелепо.

Короче, нелепой была вся мизансцена, поставленная режиссером, которому не дают покоя лавры Хичкока.

— А вот автореферат докторской диссертации Михайлюка С.Т. на тему: «Технология переработки радонового газа в ракетное топливо», — спокойно продолжал Юрист, и чувствовалось, что он умеет представлять доказательства присяжным. — И список сорока восьми научных трудов, посвященных той же проблематике…

Юрист вздохнул и сделал театральный жест правой рукой.

— Должен сказать, что мне, как человеку юридически подкованному, совершенно ясно, что именно Михайлюк Эс Тэ внес огромный вклад в науку по данной тематике. Думаю, это ясно даже нашим неискушенным слушателям, которые, несмотря на малообразованность и детскую наивность, являются хорошими специалистами в своем деле…

Он небрежно, не поворачиваясь, указал большим пальцем левой руки за спину на терпеливо ждущих мордоворотов в спецовках.

— И все же я бы не советовал вам, Степан Тарасович, знакомиться с талантами моих скромных друзей. Право же, не стоит этого делать. Лучше объясните, почему вы не хотите с нами работать? Даже упорно отпираетесь от заслуженных научных лавров? Ведь факты неопровержимы…

Степан Тарасович в очередной раз обвел подвал затравленным взглядом, остановившись на парнях в комбинезонах. У них были дегенеративные лица отмороженных уголовников. Не надо иметь аттестат профессора и почетные звания, чтобы догадаться, в каком деле являются специалистами эти ребята.

— Ну, хорошо. В этом нелегко признаться, но другого выхода у меня просто нет…

Он вздохнул и потупился.

— Я не делал никаких открытий, связанных с радоном, и не писал эти работы… Под моим началом в то время работал некий Губарев… Вот он-то и разработал эту технологию…

— Вот те на! — всплеснул руками Юрист. — То есть вы просто присвоили труды своего подчиненного?

— Ну да… Нечто в этом роде… В науке такое происходит очень часто.

— Другими словами, вы обворовали талантливого ученого и незаслуженно получили все свои степени, звания, награды?

— Ну… Если обострять, то… Можно сказать и так…

— А разве возможно, ничего не зная, быть директором института, доктором наук, академиком, главным специалистом по газу? — делано удивлялся Юрист.

— Выходит, возможно, — подтвердил Михайлюк. — Сейчас все на бумажках держится…

— Кроме личного интереса, — поправил чикагский гангстер из тридцатых годов. Прищурив глаза, он с интересом рассматривал академика и профессора. — А где теперь этот талантливый изобретатель?

— Не знаю. Наши пути, естественно, разошлись.

— Пожалуй, объяснение правдоподобное, — наконец подвел итог Юрист. — Хотя история довольно удивительная.

— Что же в ней удивительного? — мрачно пробурчал Михайлюк, который думал, что все уже позади, и машинально отряхивал костюм.

— Суть, дорогой Степан Тарасович. Надо быть полным мудаком, чтобы отобрать у талантливого человека то, чем не можешь распорядиться, а сам талант выкинуть на помойку! Ну что стоило взять его помощником на зарплату?

— Кто знал, что вы станете копаться в грязном белье…

Михайлюк тяжело поднялся на ноги и принялся выбивать пыль из вконец грязных брюк.

— Прошу сохранить все в тайне! Надеюсь, меня больше не будут здесь удерживать?

Юрист тоже встал.

— Я уполномочен принять только одно решение: не передавать вас этим милым и воспитанным ребятам… Так что калечить вас не будут…

— А жаль!

Каин и Хлыст громко зареготали.

— Вывод о вашей искренности я доведу до Виктора Богдановича. А вы пока поживите в своем номере. Можете гулять, ловить рыбу и пользоваться полной свободой. Разумеется, в пределах территории базы.

— Передайте Виктору Богдановичу, что с меня хороший стол, — слабо улыбнулся Михайлюк. — Ведь я его разочаровал, правда, совершенно невольно! Надеюсь, это не испортит нашей дружбы!

* * *

— Так и сказал: «Не испортит дружбы»? — изумленно переспросил Баданец.

Только что Юрист подробно изложил ему результаты своего расследования: Михайлюк — дутая фигура, обычный администратор от науки, таких называют «пустая голова, железная задница». Никаких крупных теоретических открытий за ним лично не числилось, все больше коллективные труды с подчиненными да статьи в соавторстве с аспирантами — для солидного ученого это чистое «западло». Идею переработки радона он украл у своего бывшего подчиненного, который сейчас проживает в Донецке.

— Так и сказал, — кивнул Юрист. — Да еще обещал накрыть хороший стол за то, что невольно вас разочаровал…

— Стол, говоришь… По-моему, он конченый идиот! «Разочаровал»!

Баданец на секунду представил, что Тучка каким-то образом узнает, как его доверенное лицо построило «перспективнейший» экономико-политический план республиканского масштаба на голом месте… Точнее, на личности ничтожного и жалкого мошенника от науки! В придачу разболтало планы государственной важности этому ничтожеству, да еще со ссылкой на поддержку Президента… У него похолодела спина.

— Какие наши дальнейшие действия, Виктор Богданович? — почтительно спросил Юрист.

Он стоял по стойке «смирно», как военный. Хотя в «Потоке» дисциплина была построже, чем в армии.

Баданец тряхнул головой, отгоняя накатившие кошмары.

— Возьми ребят, поезжай в Донецк и привези своего гения. Со всеми почестями. Но вначале заедешь в «Голубой воздух» и решишь вопрос с этим безмозглым идиотом.

Он помолчал и добавил:

— В новом корпусе фундамент под левое крыло заливают, туда его и уложи. Тем более я ему персональный номер обещал!

Юрист усмехнулся. Витька Боек всегда своеобразно выполнял обещания и отличался черным юмором.

* * *

Обед удался на славу. Повар выполнил заказ как всегда точно и искусно. Цыпленок «табака» был приготовлен по всем правилам: отбит, нашпигован чесноком и зажарен под гнетом. Степан Тарасович с удовольствием обгладывал хрустящие косточки и допивал залапанную жирными пальцами бутылку «Хеннеси».

Иногда ему казалось, что жуткой сцены в подвале вообще не было: приснилась всякая глупость, и сон ушел вслед за ночью.

Прислуга относилась к профессору с прежней предупредительностью, предугадывая каждое желание. Пиджак почистили, пришили рукав, отутюжили — вон висит, как новенький! Верунчик на ночь виртуозно сделала массаж и безупречно исполнила все остальное… Утром он гулял по территории, потом, закутавшись в плед, сидел на балконе, любовался озером и размышлял о превратностях судьбы.

Был подвал, был! И это после стольких лет сытой безбедной жизни, когда никого не интересовало, что он конкретно придумал и насколько разбирается в якобы своих изобретениях! Это, в общем, и правильно — ведь он являлся директором, а жалкий доцентишка Губарев работал у него в подчинении, а значит, все, что он придумывал за свою нищенскую зарплату, принадлежало не ему, а институту! А кто олицетворяет институт, кто представляет его во всех инстанциях? Конечно, директор! Это все понимали, потому вышестоящее начальство спускало губаревские жалобы обратно академику Михайлюку, и выходило, что жалобщик писает против ветра, а директор как всегда прав!

И вдруг этот подвал, этот Каин и его дружок с рожами убийц! И оказалось, что напустить туману и обвести всех вокруг пальца вовсе не так легко, как казалось раньше… То есть, если тем, кто тебя слушает по барабану — кто прав, а кто виноват, то тогда врать легко. А если они заинтересованы в том, чтобы выяснить правду — другое дело! Он даже пожалел, что тогда поддался соблазну… Но с другой стороны, если бы он этого не сделал, не видать бы ему почета, славы, денег, наконец… Да и не просидел бы столько лет в директорском кресле!

Он допил последнюю рюмку.

Слава Богу, обошлось! Баданец, конечно, обиделся, ну ничего, помирятся…

В дверь постучали. Это оказался Юрист. Он улыбался, хотя и несколько напряженно.

— Как дела, Степан Тарасович? Вы не обиделись?

— Да ладно — Михайлюк добродушно махнул рукой. — Какие тут могут быть счеты. Где-то вы перегнули палку, где-то я не прав… Забудем!

— Ну и хорошо, — облегченно вздохнул Юрист. — Пойдемте. Я осмотрю стройку, и поедем в город. Виктор Богданович хочет с вами встретиться.

Михайлюк, довольно улыбаясь, надел пиджак. Все складывалось наилучшим образом. Надо только загладить перед Баданцом свои промахи. Что бы такое придумать?

— Я тоже хочу с ним встретиться. Думаю провести в институте вечеринку, сделать хороший фуршет и обязательно его приглашу… И вас тоже, если захотите!

— Конечно, конечно, с удовольствием! — Юрист явно обрадовался. — Пойдемте, у нас мало времени.

Никого не встретив, они вышли во двор, прошли к строящемуся корпусу, где огромный бетоновоз готовился опорожнить заляпанную крутящуюся бадью в глубокую деревянную опалубку с торчащими арматуринами.

— Одну минуту, я отлучусь позвонить, — извинился Юрист и куда-то исчез.

Зато появились Каин и Хлыст в своих нелепых комбинезонах. Они крепко взяли профессора под руки.

— Пойдем, гнида, а то бетон стынет, — сказал Каин.

Мордовороты потащили профессора к жадно распахнутой опалубке.

— Что вы делаете?! Куда вы меня ведете?! — задергался Михайлюк.

Он еще ничего не понимал.

— Меня ждет Виктор Богданович!

Но его держали мертвой хваткой.

— Черти тебя ждут на том свете! — Хлыст поправил кастет на пальцах.

— Юрист, идите сюда! — крикнул профессор, но получился не крик, а шепот.

У него отнялись ноги, и тяжелая туша грузно повисла на руках безжалостных мучителей.

— Юрист, сюда…

— Юристы твоей жене понадобятся, наследство оформлять, — ухмыльнулся Каин.

— Что вы хотите… сде…

Голос Михайлюка сел и превратился в хрип. Он понял.

И зачем ему понадобились эти дурацкие формулы, эти никому не нужные звания и дутый почет?! Зачем?! Зачем?!

Лауреат незаслуженных премий заверещал, как заяц. Но Хлыст сильно ударил его кастетом по голове, и крик оборвался. Грузное тело сбросили в опалубку, и тяжелая струя бетона навсегда погребла дергающееся тело под своей холодной многотонной тяжестью.

Глава 4

Улыбка Фортуны

Телефон давно отключили, выходить к автомату было опасно, потому что по двору бродил вконец пьяный Великан, который требовал с него какой-то мифический долг. Поэтому звонить он пошел на третий этаж — к Милке. Та, как всегда, проверяла тетради, пальцы у нее были в красных чернилах, как во времена промокашек и чернильниц-непроливаек. Учителок, похоже, изменения в письменных принадлежностях не касались. И в способах ухода за собой тоже — во всяком случае, Мила была в бигудях, хотя красоты ей это не прибавило.

Она поцеловала его в щеку, как клюнула, посмотрела вопросительно: зачем пришел? Вариантов было всего два: за едой или за женской лаской. И то и другое он мог получить, и если с первым иногда возникали проблемы, то со вторым — никогда.

— Вот, долг принес, — он протянул несколько купюр. — Не все ж мне бесплатно столоваться!

— Ты что, с ума сошел? Убери немедленно! — не очень искренне возмутилась она.

Но Андрей почти насильно засунул деньги в карман халатика.

— Позвонить можно?

— Конечно.

Она потопталась на месте. Готовить и раздеваться не требовалось, и она не знала, чем заняться. Поэтому села за стол и вернулась к проверке тетрадей. Он набрал номер.

— Деканат химфака? Это Губарев. Я подавал документы на должность доцента… Хотел узнать насчет конкурса…

— Итоги будут подведены в конце месяца на ученом совете, — ответил мелодичный женский голос. — Но у вас два конкурента, оба с большим педагогическим стажем. А у одного есть даже авторское свидетельство…

«Да у меня такие открытия!» — чуть не выкрикнул Андрей, но осекся. Официально у него никаких открытий нет. Поэтому он поблагодарил и положил трубку.

— У тебя неприятности? — спросила женщина. Немолодая, некрасивая, неудачливая. Как и он сам. Может быть, поэтому, кроме нее, у Андрея вообще никого не было.

— Хочешь, я тебя успокою? — Мила механически улыбнулась.

Рецепт успокоения у нее имелся только один. Но никаких оснований отказываться от проверенного способа не было. Разве что внезапный стук в дверь.

— Давай, успокой, — механически кивнул Андрей. И тут этот самый стук и раздался.

— Кто это может быть? Ванечке еще рано…

Мила направилась в прихожую.

— Кто там?

— Мы к Андрею Васильевичу… — раздался из-за двери солидный уверенный голос. — Открывайте, он же у вас!

Такие голоса не ошибаются.

Учительница испуганно обернулась.

— Это милиция!

Андрей напрягся. Какое преступление он совершил? Не мошенничал, поддельными документами не пользовался, от долгов не отказывался…

Щелкнул замок, и в квартиру вошли два молодых человека — строгие костюмы, строгие лица, властные манеры. Такие всегда достигают поставленной цели.

— Нет, Людмила Павловна, мы не из милиции, — сказал тот, что повыше. — Мы из коллекторского агентства. То есть мы взыскиваем долги со злостных неплательщиков.

Оба держались подчеркнуто вежливо, но это была нехорошая, пугающая вежливость.

— С таких, как Андрей Васильевич…

— Позвольте, у меня только были судебные исполнители, забрали компьютер, даже кофеварку забрали, — вскинулся Андрей. — А больше у меня ничего и нет. Можете проверить!

— Мы уже все проверили, — кивнул второй. Он был пониже, но плотнее.

— Действительно, вы человек небогатый. Братьев и сестер нет, у мамы в Виннице пенсия небольшая, домик почти развалился, вы давно не работаете, и на химфак по конкурсу вас скорей всего не возьмут…

— Откуда вы все знаете? — удивленно спросил Андрей, но коллектор не обратил на вопрос никакого внимания.

— У вас много долгов, недоимка по квартплате погашена только частично, даже соседи имеют к вам претензии…

— Да какие соседи! Это Пашка Великанов придумал. Ничего я ему не должен!

— Но это не главное, — невозмутимо продолжал коренастый молодой человек. — Главное, это то, что вы взяли крупный кредит у киевского банка «Рассвет» и скрылись…

— Да никуда я не скрывался! — попытался защититься Андрей. — У меня возникли проблемы по работе! Меня уволили из института нефти и газа, я был вынужден уехать… И собирался честно расплатиться, но работу не нашел…

Тот, что повыше, поднял руку:

— Избавьте нас от частностей! Рано или поздно мы находим своих должников, и вот нашли вас. Подготовьте документы, завтра с утра вы продадите квартиру, и мы рассчитаемся. Вот суть нашего визита.

Они не спрашивали и не предлагали. Они говорили, что Андрей должен сделать, и были уверены, что именно так он и поступит. Хотя речь шла, ни много ни мало, о том, чтобы лишить живого человека, кандидата наук, единственного жилья!

Удивительно! Если бы Андрей вздумал просить Великана не материться во дворе и перестать его преследовать, он бы сильно сомневался, что тот выполнит столь обоснованную и необременительную просьбу. Даже когда он шел к Милке пообедать или за другим делом, то не знал на все сто процентов — выгорит сегодня или нет. Вдруг ее не окажется дома, или продукты закончились, или наступили критические дни… А эти ребята даже тени сомнения не испытывали! Может, поэтому у них все и получается?

— До свиданья, Андрей Васильевич! До завтра!

Молодые люди корректно поклонились и вышли.

«Проклятый Михайлюк!» — с ненавистью подумал Андрей, глядя в их уверенные спины.

* * *

Звонок в дверь в семь утра не предвещает ничего хорошего. Особенно когда ждешь неприятностей. Ясно, что прибыли эти ушлые коллекторы, а проще говоря — грабители, ясно, что квартиру они отберут, неясно только, как жить дальше…

В последнее время Андрей с удивлением пришел к неожиданному выводу, что банальное прятанье за закрытой дверью — достаточно эффективный способ избежать ненужных встреч и неприятных разговоров. Правда, этот примитивный прием не уберегает от серьезных разборок. Поэтому прибегать к нему сегодня он не стал. Не утруждая себя поиском куда-то запропастившихся домашних тапочек, прошлепал босиком к двери и смело, даже чуть демонстративно, широко распахнул ее.

Но это были не давешние коллекторы. На пороге стоял прилизанный типчик с тоненькими усиками, чем-то похожий на крысу. Дорогая одежда и удушливый запах качественного парфюма вдруг всколыхнули в Губареве тягу к другой, сытой и обеспеченной жизни, которой он, несомненно, достоин, как никто другой.

— Андрей Васильевич Губарев?

— Да. Вы откуда? У меня ничего нет, а квартиру отберут через пару часов. Так что зря ехали.

— Я Юрист, — веско и кратко представился гость.

Так на очень солидных визитках пишут только фамилию с именем и телефоном, и сразу видно, что это непростая фамилия, она не нуждается в украшательстве всякими погремушками: должностями, званиями, регалиями… Хотя эту никчемную мишуру постсоветский народ ох как любит…

— Разрешите войти? — учтиво спросил Юрист, как равный у равного.

— Да-да, конечно, — удивленно спохватился Губарев.

Он вдруг непереносимо устыдился своих мятых семейных трусов, дырявой майки, босых ног на грязном полу, запаха бедности и канализации…

— Простите, у меня не очень убрано…

— Да бросьте, Андрей Васильевич, антимонии разводить, — с легкой усмешкой сказал Юрист, словно и у него в квартире всегда царит точно такой же бардак. — Я к вам по серьезному делу.

— Какие со мной могут быть серьезные дела…

— Речь идет об обогащении и переработке радона. То есть о внедрении ваших разработок в практику…

— Моих разработок?! — изумился Губарев.

— Ну, конечно, ваших! Не этого же проходимца Михайлюка, который вас обворовал! Не удивляйтесь, нам все известно!

Андрей застыл, как каменный столб. За всю жизнь к нему не приходило столько людей, которым все о нем было известно, как за последние сутки.

— Владельцы очень крупной газотранспортной фирмы поручили мне пригласить вас на работу по специальности…

— Неужели «Укргаз»? — Андрей подтянул трусы.

— Нет. «Поток».

— Ну, конечно, знаю. Там Баданец рулит.

— Приятно слышать, что вы в теме. Только, извините, сразу задам очень важный вопрос: вы способны наладить производство ракетного топлива с радоновой составляющей?

Ожидая ответа, Юрист замер, казалось, даже дышать перестал.

— Ну конечно! А как же! И не только ракетного! Я нашел способ делать и авиационное топливо, что значительно расширяет рынок сбыта! Это очень перспективное дело! Я не говорю о коммерческой стороне, речь идет о техническом прорыве в сфере авиатранспорта, ракетостроения, космических полетов… Я вообще усовершенствовал всю технологию, удешевил ее в пять раз… Хотя… Ой, я же совсем забыл…

Андрей растерянно хлопнул себя по лбу.

— Что случилось?! — переведший было дух Юрист опять напрягся.

— Да у меня вчера компьютер конфисковали! А в нем все расчеты!

— Кто конфисковал? — насторожился Юрист.

— Судебный исполнитель… Я, если б знал такое дело, на флешку бы сбросил…

Юрист рассмеялся и похлопал Губарева по плечу.

— Не волнуйтесь, Андрей Васильевич, это не проблема, компьютер вам сейчас принесут обратно, — он глянул на часы. — Ну, может, не прямо сейчас, а через час, максимум — два…

— Так я ж через два часа это… — Андрей вздохнул. — Квартиру продавать буду. В десять опять эти… коллекторы приедут, будь они неладны…

— И квартиру вам продавать не придется, — опять улыбнулся гость. — Все ваши проблемы мы уладим. Быстро, эффективно и надежно.

— Да кто вы? Волшебники, что ли?

— Почему волшебники? Обыкновенные люди. Которые хорошо знают законы и умеют находить общий язык с другими людьми. Вон выгляните в окно…

Внизу стоял огромный черный «Рейнджровер». Возле него, облокотившись на дверцы, курили три крепких парня. На знатоков законов они не были похожи. И на волшебников тоже. Честно говоря, они походили на бандитов, но это противоречило благим намерениям, которые обозначил их предводитель. Да и сам прилизанный типчик так же похож на юриста, как замордованная жизнью Мила на жрицу любви. Может, это очередной «наезд», только замаскированный? Хотя зачем бандитам маскироваться — сейчас их время…

Тем временем Юрист извлек мобильный телефон, набрал номер.

— Примус, вчера судебные исполнители у нашего друга компьютер забрали… Смотайся, привези. Только смотри, чтобы все содержимое целым осталось. А Бобон с Коляшей пусть поднимутся…

Картина во дворе мгновенно изменилась. Парни бросили окурки, один прыгнул за руль, двое бросились к подъезду. Внедорожник, с визгом прокрутив колесами, рванул с места. Кто бы ни были эти ребята — волшебники или бандиты, с дисциплиной у них было все в порядке.

Через несколько секунд подручные Юриста вошли в квартиру. Андрей впился в них взглядом, чтобы по своему обыкновению отыскать что-то хорошее. Но все старания были напрасны. Казалось, их лица слепили на кирпичном заводе. Грубые черты, угрюмые взгляды, полное отсутствие мимики, намертво впечатавшееся в обожженную глину выражение угрозы…

— Сейчас придут какие-то козлы квартиру у нашего друга отнимать, — сказал Юрист. — Надо встретить и проводить. Только здесь не шуметь и не пачкать.

Бобон и Коляша встретили эту новость совершенно обыденно, как будто им сообщили, что скоро подадут кофе с пирожными.

— Нормально, шеф. Сделаем, как положено…

Они стали по обе стороны двери, как часовые у входа в мавзолей. Только выправка, как и следовало ожидать, не соответствовала: расставленные ноги, сцепленные в «замок» на мошонке руки, опертые на стены спины.

— А вы, Андрей Васильевич, пока побрейтесь, переоденьтесь, да выпьем кофейку, чтобы время скоротать, — переключил его внимание Юрист.

— Кофейку не получится. Только чаю.

— Ну и замечательно, я разогрею, — не расстроился тот. — А потом отправимся прямиком в Киев. Там вас уже заждались.

Пустив воду тонкой струйкой, Андрей намылился, старым станком сбрил седую щетину, прыснул в лицо остатками одеколона, который обжег раздраженную кожу. С трудом принял еле брызгающий душ, нашел более-менее приличное белье, надел единственный костюм, оставшийся от прежних времен.

Когда он вышел на кухню, Юрист зааплодировал.

— Вот это другое дело! Помолодели лет на двадцать! А я вначале подумал, что квартирой ошибся! Ничего, теперь приведем вас в порядок…

Честно говоря, Андрей думал, что он уже привел себя в порядок, но возражать не стал. Они выпили чай и позавтракали, Юрист демократично ел магазинные пельмени, но на предложение накормить Коляшу с другом отрицательно покачал головой.

— Им нельзя, они на дежурстве. Пусть злее будут.

Коллекторы не дождались назначенного времени и пришли в половине десятого. Увидев кирпичнолицых конкурентов, они потеряли обычную невозмутимость и заметно растерялись.

— Вот что, братва, — без прелюдий сказал Коляша. — Сваливайте отсюда. Хата не продается.

— Да мы не покупатели, этот лох нам должен! — возразил тот коллектор, что повыше, очевидно, главный. — Он за кредит не заплатил!

Коляша угрожающе оттопырил нижнюю губу.

— Забудь. Ничего он вам не должен. Хотите сберечь здоровье — больше сюда ни ногой!

— Но…

— Ты что, не понял? — угрожающе вступил Бобон и сделал шаг вперед, толкнув животом высокого. — Вам сказали — сваливайте!

Коллекторы переглянулись, вздохнули и молча вышли.

— Вот и все, — улыбнулся Юрист.

Губарев ошарашенно молчал. Он ожидал долгих споров, скандала, угроз. Но коллекторы отступили так же легко, как вчера сдался он сам. Очевидно потому, что их уверенность не шла ни в какое сравнение с уверенностью Коляши и Бобона. А те поставили целью отстоять квартиру и прогнать наглых захватчиков, причем и мысли не допуская о возможной неудаче. Вот, оказывается, в чем секрет!

Еще через полчаса появился Примус в сопровождении молодого парнишки в форме судебного пристава. Тот нес под мышкой монитор, а в сумке системный блок, которые вручил Губареву под расписку. Потом он хотел уйти, но Юрист не позволил.

— Ну-ка, Андрей Васильевич, вначале проверьте содержимое, — то ли приказал, то ли посоветовал он.

Нужные файлы оказались на месте. Андрей сделал несколько копий на CD-диски и флеш-карту.

— Теперь можете быть свободны, — величаво разрешил Юрист, и пристав, заметно обрадованный, выскочил в дверь.

Откуда у нового знакомого такая власть над официальными служителями закона, Губарев не понимал.

— Давай, Примус, раздолби комп! Так, чтобы ничего не осталось! — приказал всемогущий Юрист.

Примус вооружился молотком и сноровисто уничтожил компьютер. Причем, буквально выполняя приказ, раздробил не только жесткий диск, но и монитор с клавиатурой.

Андрей хотел было собрать дорожную сумку, но Юрист покачал головой:

— Оставляйте все. Старые вещи вам не пригодятся. Еще какие-нибудь дела остались?

— С соседкой попрощаться, — Губарев вдруг вспомнил курносую заказчицу. — Да, и еще… Можно у вас занять сто десять гривен?

Юрист усмехнулся, достал из толстого бумажника триста долларов и протянул широким жестом.

— Без отдачи. На мелкие расходы…

Андрей зашел к Милке, попрощался, оставил ключи от квартиры и отдал две стодолларовых купюры. Чувства не бурлили в его душе, поэтому прощальное слово вышло сухим и кратким.

— Я уезжаю: хорошую работу предложили в Киеве. Когда обустроюсь, навещу… А к тебе просьба: в понедельник утром придет такая курносая дивчина, студентка. Отдай ей сто пятьдесят гривен, остальное себе оставь…

— Ой, так много? — не поверила Людмила Павловна.

— Так у нас же любовь, — улыбнулся Андрей. — Значит, договорились? Ну и хорошо. Ладно, я пошел.

Ошарашенная Милка механически кивнула.

Когда Губарев вышел во двор, на него с руганью налетел Великан.

— Попался, козлина! Я говорил, что долго в своей щели не отсидишься!

Бац! Зубы Великана щелкнули, раздался противный хруст — кулак Бобона въехал ему в челюсть. Второй удар был нацелен в солнечное сплетение и заставил алкаша согнуться. Третий — по затылку, сбил его с ног. Буднично, без остервенения и злобы, Бобон с силой попинал скрюченное тело ногами. Страшный Великан только утробно хекал. Со скамейки у детской площадки за расправой изумленно наблюдали Саня и Котелок. Потом они вскочили и, подбежав поближе, поклонились Губареву.

— Уезжаешь, Андрей? Уезжаете, то есть? Счастливенько! Обратно-то когда?

— Никогда, — ответил Губарев и прошел мимо — к внушительной, блестящей лаком машине.

Это был приятный завершающий штрих прежнего убогого существования. Нет, не прежнего. Скорее этот штрих просочился из будущего и являлся авансом новой, красивой жизни.

Бобон предупредительно раскрыл перед ним тяжелую дверь, и Андрей впервые в жизни залез в автомобильный салон, напоминающий комфортабельную однокомнатную квартиру. Неужели Фортуна наконец ему улыбнулась?

* * *

И красивая жизнь действительно наступила. Джип несся на ста пятидесяти, гремела в мощных динамиках рваная, гипнотизирующая музыка, другие машины поспешно уступали дорогу, испуганно отпрыгивали на обочину гаишники со своими полосатыми жезлами… На полпути остановились пообедать, шашлык с коньяком разморил Губарева и привел в умиротворенное состояние, которого он очень давно не испытывал. Юрист рассказывал смешные анекдоты и даже кирпичнолицые гоблины относились к нему подчеркнуто внимательно и предупредительно.

Вечером они прибыли в Киев. Юрист остался в городе, а Андрея отвезли на базу «Голубой воздух» и заселили в тот самый трехкомнатный, со всеми «наворотами», «люкс», который еще недавно занимал академик Михайлюк. Правда, номер тщательно убрали, пропылесосили, проветрили, так что даже духа предыдущего жильца не осталось, и Губарев ни за что бы не догадался, что опосредованно соприкоснулся со своим злейшим врагом. Как не догадался бы о том, что означает свежий бетон в фундаменте нового корпуса.

Он был так перевозбужден событиями этого длинного дня, что почти не притронулся к обильному ужину. Только теперь до него стало доходить, что с ним происходят настоящие сказочные чудеса. Как будто выскочил из бутылки джинн с длинной белой бородой и стал с треском выдергивать один за другим волшебные волоски. Но Юрист походил на джинна, как запорожский казак на ортодоксального иудея, а его гоблины вообще являлись жителями мрачного подземного царства Аида. Что стоит за всем происходящим? Кто дирижирует этими марионетками? И самое главное — зачем?

— Здравствуйте, Андрей Васильевич! И что вы тут сидите таким затворником? А нам приказали сделать вас еще красивее!

В номер вплыли две симпатичные девушки в крахмальных коротких халатиках. Одна умело его подстригла, вторая сделала маникюр и педикюр. Этим процедурам Андрей подвергался впервые в жизни, но протестовать не стал, решив соблюдать правила новой игры. Девушки вели себя довольно раскованно и двусмысленно, продемонстрировав послушание, безотказность и отсутствие белья под халатиками. Но Андрей не среагировал. Дождавшись, пока красавицы закончат декоративную часть своей работы, он равнодушно отстранил их и страстно бросился к ноутбуку. Вставил флешку, стал просматривать расчеты и сразу увидел, что можно улучшить.

Когда Андрей работал, время для него сразу останавливалось, а окружающее переставало существовать. Так произошло и в этот раз. Исчез комфортабельный номер, сосновый лес, база «Голубой воздух», красивые доступные девушки и серьезные перемены в судьбе. Остались только формулы, которые нуждались в совершенствовании и поддавались его уму, как поддается гипс рукам скульптора.

— Ни зайчатины толком не поел, ни свежей девчатины не попробовал, ни водки не выпил! — вывел его из творческого оцепенения голос Юриста. Тот был выпивши, в руках он держал большие пакеты.

— Разве можно так вкалывать! Вот, примерь лучше…

Темно-серый костюм, голубая сорочка, синий галстук, в тон ему платок, черные лаковые туфли… Почти точно такое облачение, как у самого Юриста. Очевидно, в этой фирме действуют некие стандарты на одежду…

В новом наряде Губарев себе понравился. А появившиеся неизвестно откуда две девушки — другие, но тоже молодые и красивые, и вовсе пришли в восторг.

— Ну, вылитый Бред Пит, прикинь, Нинель! — подкатила глаза блондинка с кукольным личиком.

— Один в один! — зацокала языком брюнетка с гладкими, до плеч, волосами.

— Шефу понравится! — со знанием дела подвел итог «джинн — исполнитель желаний». И с явной опаской спросил: — Ты не забыл всю эту мерихлюстику с радоном?

— Как такое можно забыть? Я же все сам и придумал!

— Ну, слава Богу! — перевел дух Юрист. — А то шеф меня тоже в бетон положит…

— Что?!

— Не обращайте внимания. Шутка. Давайте лучше отдыхать. Девочки выкупают вас в джакузи, расслабят! Я там приготовил отличный коньяк…

«Никаких блядей и водки! — мелькнула правильная мысль. Но тут же появилась компромиссная. — Ну, водки точно никакой!»

Андрей украдкой осмотрел блондинку и брюнетку, которые были схожи с соседкой-учительницей только количеством конечностей да универсальными приемниками дурной спермы. К таким красавицам он не привык и даже немного их побаивался.

— Спасибо! Я лучше выпью чаю и позанимаюсь своими формулами. Там есть что улучшать, и мысли как раз приходят хорошие…

Юрист кивнул и легким движением отпустил девочек. А в актив Губареву записал большой плюс. Настоящий ученый думает о работе, а не о развлечениях!

«Джинн» подошел к барной стойке и включил электрический чайник.

— На ночь лучше зеленый. Как вы относитесь к китайской «Золотой Розе»?

— Сейчас узнаем, — обтекаемо ответил Губарев и внезапно спросил: — А правда, что кофеварка — предмет роскоши?

— Гм… Думаю, что нет, — ответил Юрист. И тут же уточнил: — Впрочем, смотря для кого… А в связи с чем вопрос?

— Не знаю, — сказал Андрей чистую правду. Слишком далеко в прошлом осталось сегодняшнее утро.

* * *

— Парень простой, без понтов, реально в теме. По характеру спокойный, скромный, типа «ботаник». Очкарик, только без очков. Коньяк не пьет, на телок не бросается, про бабло не расспрашивает, — довольно улыбаясь, докладывал Юрист. — До трех ночи сидел за компьютером, считал, что-то там улучшал, радовался как ребенок. Короче, настоящий изобретатель, сразу видно.

— Что ж, хорошо, если так, — задумчиво произнес Баданец. — Я столько времени убил на Михайлюка, что второго разочарования ты бы не пережил….

Юрист перестал улыбаться.

— М-да… Того сразу было видно, — промямлил он. — Как козел в огороде: жрет да грядки топчет, а выращивать ничего не умеет…

— Как он держался в конце? — поинтересовался Виктор Богданович.

— Как он мог держаться? Как дерьмо. На коленях валялся, обосрался.

— Сам видел?

— Нет. — Юрист скривился. — Я не ходил, зачем? Ребята рассказали.

— Ладно, веди знакомиться с новым гением. Считаешь, ему можно доверять?

— Головой не ручаюсь, — предусмотрительно выставил ладонь Юрист. — Но одно скажу: его можно не брать в долю, он не избалован деньгами. Посадить на хорошую зарплату — и будет доволен.

— Ты не только Юрист, но и психолог, — усмехнулся Баданец. — Что ж, если так получится, получишь хорошую премию! Где же наш Гений?

— Во дворе, у озера.

Губарев прогуливался по причалу, любуясь двумя юркими парусными яхтами, на которых отдыхали очередные влиятельные гости. Конечно, обстановке более соответствовал бы наряд для яхтинга от Поля Шарка: белые кроссовки, легкие полотняные брюки и водолазка, синий блейзер с вышитой акулой, капитанская фуражка… Но и в строгом костюме с галстуком и платочком в кармане, модно подстриженный, гладко выбритый, благоухающий одеколоном, Гений выглядел вполне прилично. Тем более что направившийся к причалу Баданец тоже был в деловой «двойке».

Через минуту историческое знакомство состоялось: знаменитый хозяин фирмы «Поток» и никому не известный доцент пожали друг другу руки. Произошло это событие там же, где пару дней назад Баданец сделал решающее предложение Михайлюку, что показалось знающему предысторию события Юристу весьма символичным.

— С этой минуты, Андрей Васильевич, вы становитесь носителем сверхсекретной политико-экономической информации государственного значения, — сразу предупредил Баданец. — Со всеми вытекающими последствиями. Вы меня понимаете?

— Конечно, я дам подписку. — Губарев кивнул. — У меня уже был допуск. По второй форме.

— Мы обходимся без подписок, — поморщился Баданец и доверительно взял Андрея под руку. Гладкие доски упруго прогибались под их шагами. От воды пахло свежестью, воздух был прозрачным и чистым. Как и всегда в этом райском месте.

— В ближайшее время в Польше начнется строительство американского завода по производству топлива с радоновой составляющей… А вам предстоит руководство этим проектом. Целиком — построить завод, рассчитать параметры транспортировки радона по магистральному газопроводу и наладить бесперебойное производство топлива.

— Так это что получается? Я вроде буду главным инженером?

— Называйте как хотите. Главный инженер, главный конструктор, руководитель проекта… Завод надо запустить максимум через два года.

— Гм… Это нереальный срок. И потом, я никогда не был руководителем…

— Все реально, когда есть деньги, рабочая сила и поддержка государства… Двух государств… Нет, даже трех! А руководители будут у вас в подчинении — опытные управленцы и инженеры. Ваша месячная зарплата составит…

Баданец извлек из внутреннего кармана пиджака ручку «Монблан», блокнот, написал на листке пять цифр, показал Губареву.

— Триста тысяч гривен? — изумился тот.

— Нет. Долларов.

— Долларов?!

— Да. Это на первом этапе. На стадии производства сумма значительно возрастет. Как вам мое предложение?

Гений только восторженно развел руками.

— Тогда будьте готовы в конце недели представить мне проработанный до мельчайших деталей доклад с обоснованием проекта! — требовательно, как и положено щедрому работодателю, распорядился Баданец. — Техническое задание и исходные данные получите сегодня от вашего личного референта.

— Но у меня нет референта…

Виктор Богданович усмехнулся и похлопал его по плечу.

— Будет, Андрей Васильевич, будет. И охрана будет, и специалисты, и слуги. Все будет!

* * *

Личный референт появился, когда солнце в окне уже опускалось за кроны деревьев и угасающими красножелтыми лучами рисовало на занавеске замысловатые узоры. Губарев не обращал на красоты природы ни малейшего внимания, весь день он щелкал клавишами компьютера, жадно высасывая из Интернета все, что появилось нового в газовой сфере за последние годы. Изголодавшийся по аналитической работе мозг впитывал и надежно удерживал информацию, как надоевшие рекламные прокладки удерживают соответствующую жидкость.

— Здравствуйте, Андрей Васильевич, — раздался сзади мягкий голос.

Вынырнувший из Сети Губарев почувствовал запах кофе, копченой колбасы и стильной косметики. Он резко развернулся во вращающемся кресле. И сразу пожалел, что сидит в красном спортивном костюме и носках. Правда, носки были целые и чистые, но сейчас ему захотелось надеть смокинг, который он видел только в кино.

Перед ним, улыбаясь, стояла эффектная изящная брюнетка в строгом черном костюме, тонких прозрачных колготках и высоких лаковых «шпильках». В руках она держала совершенно не подходящий к ее возвышенному облику поднос с кофе и бутербродами, под мышкой зажимала черную кожаную папку. Неужели Юрист, заметив, что он не «клюет» на профессионалок, подставил ему значительно облагороженный альтернативный вариант?

— Я ваш помощник, меня зовут Маргарита Викторовна, — брюнетка ловко поставила рядом с компьютером поднос, с другой стороны положила папку. — Образование — московский химико-технологический институт, владею английским и немецким, немного польским. В папке техническое задание на проект и краткое резюме западных научно-практических публикаций по проблемам сжижения газа. Копии статей у меня, при необходимости предоставлю любую.

— Спасибо, — растерянно сказал Губарев и сглотнул слюну.

— Перекусите, — доброжелательно кивнула Маргарита. — Я узнала, что вы не выходили к обеду, и решила проявить инициативу…

— Спасибо, — еще раз сказал Губарев и, не сводя глаз с новой помощницы, жадно набросился на бутерброды. — Вы на кого-то похожи… Точно… На Монику Белуччи!

Она звонко рассмеялась, продемонстрировав жемчужные зубки.

— Да, мне говорили. Только я не снималась в кино и не являюсь лицом Диора.

Ослепительная улыбка погасла. Маргарита Викторовна приняла серьезный и строгий вид, как бы давая понять, что время шуток закончилось, пора переходить к делу. Андрей подумал, что ошибся и догадка насчет «альтернативного варианта» лишена оснований.

— Зато могу прямо сейчас ознакомить вас с содержимым этой папки. Дать обзор проблемы, чтобы не терять времени зря.

— Хорошо, ознакомьте, — с набитым ртом кивнул Губарев.

— Итак, основная задача, требующая решения, — транспортировка радона из Зеленых Лук в Польшу. Это возможно в железнодорожных цистернах или в специальных автогазовозах. Но тогда следует предварительно сжижать перевозимый радон, что значительно увеличивает объемы перевозок. Можно поставить газосжижающую станцию прямо на месте разработки. Плюсы этого пути…

Она говорила уверенно, со знанием дела, оперируя цифрами и фактами, ссылаясь на передовой мировой опыт и последние научные разработки. Чувствовалось, что много информации почерпнуто из источников на иностранных языках. Андрей слушал как завороженный, даже не допил свой кофе.

— Но есть и минусы, — продолжала тем временем Маргарита. — Этот способ довольно затратный. К тому же радоновые перевозки при пересечении границы привлекут внимание конкурентов и политических противников, что неизбежно повлечет нежелательные последствия. Поэтому надо решить задачу конспиративной транспортировки радонового газа через границу без лицензий, таможенных пошлин и привлечения постороннего внимания. В этом руководство возлагает на вас большие надежды!

— Понятно, понятно, — рассеянно проговорил Губарев. Уютный номер фешенебельной базы «Голубая волна» и симпатичная, знающая дело помощница медленно расплывались в тумане. Он проваливался в мир цифр, формул и физико-химических законов.

— Сейчас все просчитаем, — сказал он напоследок и вызвал на экран очередной справочный сайт.

Только через несколько часов Гений оторвался от монитора, потер воспаленные глаза, встал, размялся. Маргарита, обложившись справочниками, сидела в кресле за журнальным столиком и что-то писала.

— Если охладить сжиженный радон до минус двухсот, то можно увеличить объем перевозок вдвое, — сказала она, подняв голову. — Но технология удорожается в полтора раза. В принципе, экономический выигрыш небольшой и вряд ли окупается первоначальными вложениями. И усложнение проекта — тоже минус…

— Вы молодец, Маргарита! Оставьте расчеты, я посмотрю. А у меня вертится интересная мыслишка, но никак не оформится. Не могу ухватить ее за хвост! Нужна какая-то встряска, чтобы мозги прочистились…

Он взглянул на часы и хлопнул себя по лбу.

— Ой, уже почти десять! Вам давно пора домой, нельзя так перерабатывать! Можете завтра прийти к обеду. Кстати, а как вы отсюда выберетесь? До города вроде неблизко?

— Всего тридцать километров! — беспечно сказала Маргарита. — Если не дождусь автобуса, поймаю попутку, в крайнем случае пройдусь пешком. Погода хорошая…

— Ночью, по лесу, пешком?! — ужаснулся Губарев.

Она хихикнула.

— Прикалываетесь? — догадался Гений.

— Конечно! Здесь круглосуточно дежурит машина, повар, прислуга, охрана… Но мне не надо никуда ехать: я живу на третьем этаже, в пятом «люксе», как раз над вами. Рабочий день не нормирован, круглосуточное дежурство включено в контракт: если понадоблюсь — я всегда к вашим услугам. Захотите получить какую-то информацию или что-то надиктовать, заказать обед, отправить письмо, постирать и погладить вещи — по всем вопросам обращайтесь ко мне, я все организую.

— Как здорово! Мне нравится иметь секретаря! — искренне воскликнул Губарев. — Значит, я могу на вас рассчитывать?

— Да, во всех смыслах, — совершенно естественно, без сомнительной многозначительности сказала Маргарита. — Кстати, а вы собираетесь ужинать?

Губарев пожал плечами.

— Не знаю… Что-то я устал. И ваши бутерброды… Лучше лягу спать.

— Нет, так не годится! — возразила Маргарита. — Я заказала стейки на гриле с хорошим вином. Такое густое, насыщенное, цвета рубина… Через полчаса поднимитесь ко мне, все будет уже готово.

* * *

Губарева разбудил радужно-яркий пернатый живчик, чем-то донельзя возбужденный. Он прыгал по подоконнику и громко чирикал. Никогда раньше талантливый химик не видел таких птиц на воле. Может, птах улетел из зоопарка? Или, наоборот, сбился с пути по дороге в зоопарк? Наверное, у него испортилась GPS-навигация, вот и верещит, выспрашивая направление…

— Не разумею, друже, москальской мовы, — сурово отозвался Губарев тоном завзятого националиста.

Но тут же смягчился и добавил:

— Да я и сам не местный!

После чего мгновенно замолчавший птах склонил набок красно-желтую головку, удивленно осмотрел его и, презрительно прочирикав что-то типа «Понаехали тут!», без подготовки стартанул в голубое небо.

Так, с одним разобрались. Теперь главное: почему он лежит на узком диванчике, под пледом, в своем красном спортивном костюме и в носках? Где он? И почему болит голова?

Открылась дверь, и из соседней комнаты вышла Маргарита в коротком махровом халатике и босиком. Можно было ставить сто к одному, что босые у нее не только ноги… Губарев завороженно уставился на вызывающий малиновый педикюр.

— Доброе утро, шеф! Как самочувствие?

Сама она выглядела прекрасно и явно сделала макияж: чуть подкрасила губы, тронула тушью длинные ресницы, едва заметно навела румянец на скулах… Но почему-то не оделась, наоборот, вышла в халате на голое тело. Может, первая мысль про «альтернативный вариант» все же имела основание?

— Доброе…

Отбросив плед, он сел.

— А почему я здесь?

— Почему в моем номере или почему не в моей постели?

— Ну, последнее было бы, по меньшей мере, логичней.

— Наверное. Но вы слишком быстро уснули. Усталость, вино, ничего страшного… Я как референт должна оберегать ваш покой. В конце концов, все было совершенно невинно.

— Да… Однако боюсь, что ваша репутация все же пострадала…

— Я уже давно большая девочка. И потом, это легко поправить…

Она подошла вплотную, излучая будоражащий запах пряных, чуть горьковатых духов.

— Уж лучше грешной быть, чем просто грешной слыть…

Губарев растерялся. У него никогда не было таких ухоженных, раскованных, дорогих женщин. Да и вообще он не имел донжуанского опыта и не знал, как сейчас себя вести. Сдернуть халат? А вдруг она вовсе ничего такого не имеет в виду? Вдруг она оскорбится? Ведь она умеет быть строгой!

— Как поправить? — хрипло спросил он.

— Очень просто. Сделать так, чтобы ущерб моей репутации был оправданным… Не люблю напраслины…

Она села к нему на колени, халатик вроде сам собой распахнулся. Тело действительно было голым. Андрей увидел белую кожу, маленькую грудь, складки на животе, коротко подстриженный лобок. Теперь сомнений не было: первое впечатление оказалось верным.

* * *

Телефон звонил требовательно и угрожающе. Может быть, такое впечатление создавалось оттого, что низкий звуковой сигнал сменялся гулом вибровызова, напоминающим недовольное рычание опасного зверя. А может, все дело в том, что это особый телефон, с ним нельзя расставаться, его нельзя выключать, даже из рук выпускать нельзя! А сейчас он валяется в кабинете, где-то около узкого дивана, рядом с красным спортивным костюмом, в то время как его непутевый хозяин развалился в другой комнате на широкой кровати.

— Сейчас принесу! — Марго быстро вскочила и, сверкая розовыми пятками, бросилась в соседнюю комнату.

Андрей расслабленным взглядом ласкал ее точеную фигурку. Узкая спина, выраженная талия, округлая попка, стройные ноги… Совершенно неожиданно в голове мелькнула вертевшаяся накануне мысль, но сейчас он поймал ее за хвост и даже вскочил от внезапного озарения: радон надо загнать в магистральную трубу! Марго уже бежала обратно, зажав в миниатюрной ладошке черный сдвижной «Самсунг». И надо сказать, что спереди она выглядела не хуже, чем сзади.

— Что с тобой? Что случилось? — среагировала Марго на его встрепанный вид и протянула трубку.

Не отвечая, он сдвинул крышку и поднес аппарат к уху.

— Да, слушаю!

— Спали, Андрей Васильевич? — добродушно пророкотал в трубке голос Баданца. — Ничего, знаю, что вы по ночам трудитесь… Как продвигается работа?

Андрей обнял Марго за талию, прижался лицом к гладкому животу, погладил слегка шероховатые ягодицы.

— Неплохо, Виктор Богданович! Как раз сейчас придумал всю схему. В момент вашего звонка. Теперь надо довести ее до ума: отшлифовать, обсчитать, проверить…

— Раз так, пиши меня соавтором! — хмыкнул Баданец. И деловито спросил: — Сколько времени уйдет на проверку?

Гений жадно нюхал белую кожу вокруг аккуратно вдавленного пупка, а рука самостоятельно изучала самые сокровенные места податливого женского тела.

— Два дня, думаю, хватит.

— Годится. Тогда послезавтра встретимся. Хочу познакомить вас со своими компаньонами. А потом нам предстоит серьезная встреча. Очень серьезная. На самом высшем уровне. Вы меня понимаете?

— Конечно!

— Вот и отлично. Как Маргарита Викторовна? Заботится о вас? Помогает?

Андрей выдернул ладонь из горячей влажной промежности. Ему показалось, что Баданец все видит. В принципе, так оно и было. Замаскированные веб-камеры передавали изображение на экран ноутбука, стоящего на столе у генерального директора «Потока», и тот, саркастически подняв правую бровь и ухмыляясь, наблюдал за происходящим в пятом «люксе».

— Очень хорошо помогает! — искренне произнес Губарев. — И заботится. Она высококлассный специалист!

— Ну и замечательно, — одобрил их общий работодатель. — Все это входит в контракт. Желаю успеха!

Губарев крепче прижал Маргариту, поцеловал ее в грудь и почему-то шепотом сказал:

— А ведь я, кажется, решил поставленную задачу. Когда смотрел на тебя голую… Вовремя — через несколько дней у меня будет встреча с Президентом!

— Не забудь назвать ему имя своей Музы! — вполне серьезно ответила она и опрокинулась на кровать в позе, явно не подходящей для сна или просто отдыха. — Когда отказываешься от стандартов и подходишь к проблеме с другой стороны, тогда все получается! Я всегда так говорю.

— Сейчас, пожалуй, я тебя послушаюсь…

Андрей взял ее за бедра и начал переворачивать на живот.

— Да я не в этом смысле…

Маргарита со смехом вроде бы вырывалась, хотя на самом деле охотно принимала нужную позу.

— Вот сучка! — прокомментировал Баданец в своем офисе. — Парню работать надо, а она отвлекает!

* * *

«Поток» был очень серьезным и богатым концерном. Кроме производственных активов, баз отдыха, самолетов, автомобилей и квартир, у него имелась собственная футбольная команда, стадион с королевской VIP-ложей и состоятельные могущественные друзья, которые эту VIP-ложу с удовольствием посещали.

— Передачу! Передачу давай! — неистово кричал солидный седовласый джентльмен, фотографии которого Губарев неоднократно видел в газетах.

— Сазон, бей! Молоти в «девятку»! — переживал другой, с дергающимся веком, из-под которого иногда выкатывалась слеза. От него исходила тяжелая волна временно нейтрализованной угрозы. — Э-эх, мазила!

Угроза исходила и от молчаливого человека с плоским лицом степняка, которого почему-то называли Ханом. Он бесстрастно наблюдал за игрой, не проявляя никаких эмоций.

Острый момент прошел, мяч покатился к центру поля, пятеро «випов» зашевелились на мягких кожаных диванах. Нет, шестеро, ведь Губарев теперь был одним из них.

Довольно молодой человек стандартно-официального вида незаметно рассматривал Андрея. У него был ровный пробор, а серый гольф и черные джинсы смотрелись как деловой костюм. Доцент вспомнил, что видел его по телевизору в президентской свите. Вот это компания у шефа!

— Давайте выпьем за моих орлов! — предложил Баданец. — Они все равно выиграют. Недавно я опять повысил им оклады!

Рюмки сошлись с тихим звоном, опрокинулись и опустели. Пили холодную водку «Поток» в запотевших бутылках с логотипами концерна на этикетках. С аппетитом закусывали. Фуршетный стол поразил Губарева изыском деликатесов: розочки из тончайшей пармской ветчины и черешневидная подкопченная моцарелла, тарталетки с красной и чашечки из редиса с черной икрой, запеченные над углями раковые шейки и жаренные в сухариках лягушачьи лапки, растопырившиеся куропатки с бесстыдно зияющими между ножек отверстиями, через которые их потрошили, похожий на нарезанную змею копченый угорь…

— А теперь за нашего научного консультанта Андрея Васильевича! — подчеркнуто уважительно сказал Баданец.

Он остался очень доволен утренним докладом, хотя приказал не посвящать остальных компаньонов в подробности технических решений.

— С удовольствием! — поддержал его седовласый, с грушевидным лицом Валентин Леонидович. — Сразу чувствуется — это специалист! Не то что…

Перехватив взгляд Баданца, он замолчал и поднял рюмку.

Выпили в очередной раз.

— Хороша! — оценил Валентин Леонидович. — Сейчас многие свою водку выпускают, только в основном это паленка… А вот водой ты всех заткнул за пояс…

Он принялся внимательно рассматривать бутылку «Bling H_2O», на которой название было выложено кристаллами Swarovski. И не удержался от комментария:

— Обычная питьевая вода из источников штата Теннесси стоит два доллара за бутылку. А «Bling H_2O» — целых шестьдесят! Как же, элитный сорт, для голливудских звезд, продюсеров и всяких миллионеров…

— Тю, ну и шо, наш «Куяльник» в сто раз добрее! — нарочито подчеркивая акцент, сказал Хан.

— Понты конечно, понты, — снисходительно кивнул грушелицый.

— Ни, Валентин Леонидович, це для вас, москалей, стараюсь, шоб не думали, что мы тильки горилку пьем и салом зьедаем, — подыграл Хану Баданец и засмеялся. У него было прекрасное настроение.

— Так что, утверждаем доцента? — спросил он и обвел собравшихся внимательным взглядом.

Все по очереди кивнули.

— Поздравляю, Андрей Васильевич! — Баданец пожал химику руку. — Для конспирации мы будем называть вас Гением. Надеюсь, возражений нет?

— Хоть груздем называйте, только в горшок не сажайте! — ответил Гений.

* * *

Контраст между образом доживающего свой век усталого и подержанного политика старой школы, каким его рисовала оппозиция, и всевластным руководителем державы ошеломил Губарева.

— Вы проработали детали? — с порога задал вопрос Тучка. Он был подтянут, энергичен, глаза молодо блестели.

— Ты слушаешь, улыбаешься и молчишь, — проинструктировал Андрея Баданец накануне, после того как тот целый вечер натаскивал его самого, как репетитор отстающего ученика. — Только если я не смогу ответить на вопрос, тогда вступает вторая скрипка… Да-да, вторая, Андрей Васильевич, не обижайся. Хоть ты и Гений, но это не химия, это политика. Тут совсем другие ставки.

Поэтому Андрей улыбнулся и промолчал. Зато Баданец выпятил грудь и шагнул вперед.

— Конечно, Константин Маркович! Деталь номер один — политическая: наше участие в трехстороннем проекте будет мотивироваться тем, что энергетическое обеспечение американского завода, построенного на польской территории, будет осуществляться украинским газом! Недоброжелатели будут говорить, что у нас немного своего газа, но мы возразим: на один завод хватит!

— Что ж, хорошо! — Тучка встал из-за стола, прошелся перед стоящими навытяжку Баданцом и Губаревым, что-то обдумал, кивнул.

— Продолжайте. Способ транспортировки радона в Польшу?

— Мы планируем использовать существующую газотранспортную систему, — лаконично, но уверенно пояснил Баданец. — Для этого придется несколько поднять давление внутри трубы, но сразу решаются вопросы пересечения границы и связанные с этим проблемы.

— Опять хорошо! — вроде бы удивился Президент. — Подъем давления не опасен?

Губарев удивился точности вопросов.

— Нет. Остается еще полуторакратный запас.

Андрей удивился и тому, как убедительно шеф изображает компетентность в вопросах, о которых, по большому счету, не имеет ни малейшего понятия. Он сам натаскивал его вчера — и вот результат!

Тучка опять прошелся взад-вперед, потом предложил визитерам сесть за стол, и сам сел напротив. Значит, он был доволен ходом переговоров.

— А в какой степени будет информирована российская сторона? — вдруг спросил Президент. — Они ведь считают газопровод и газ своими…

И на этот вопрос у Баданца имелась «домашняя заготовка».

— Россия поставляет через Украину свой газ в Европу и получает за это деньги. Так и будет продолжаться в дальнейшем. То, что мы используем их трубу для транспортировки своего сырья, не создает для нас никаких материальных обязательств. Во всяком случае, на официальном уровне. На организационно-техническом уровне мы, конечно, будем взаимодействовать…

— Разумно. Очень разумно!

Тучка с интересом посмотрел на газового короля, потом перевел взгляд на Губарева. Очевидно, он понял — что к чему. Потому что задал вопрос прямо Гению:

— А как вы планируете извлечь радон на польской стороне? Ведь он смешается с топливным газом!

Андрей промолчал, делая вид, что задумался. А Баданец «пришел к нему на помощь»:

— На той стороне будет поставлен магнитный сепаратор…

— Электромагнитный, — непроизвольно поправил Губарев.

Баданец стиснул зубы, но попытался выйти из положения.

— Магнитная или электромагнитная фильтрация на участке пятьдесят-сто метров. Потоки разделяются: радон отбирается, а топливный газ идет дальше.

— Но как быть с радиоактивным заражением? Труба, да и топливный газ воспримут радиоактивность радона… Ведь это серьезная проблема!

Серьезной проблемой для Баданца был ответ на этот вопрос, потому что вчера он не прорабатывался. Но он постарался не ударить в грязь лицом и спокойно пожал плечами.

— Радон слаборадиоактивен. Думаю, этим можно пренебречь.

— Как можно пренебрегать радиацией? — поднял брови Президент. — Даже мизерной?

Баданец покраснел и наморщил лоб, собирая все свои знания по данному вопросу. Но они были клочковаты и обрывчаты.

— Газопровод в значительной части лежит под землей… И на поверхности радиация вряд ли выйдет за пределы трубы. А если и выйдет, то величина будет на уровне естественного радиационного фона.

— А сам газ?

Лицо Тучки выражало сомнение. Баданец покосился на химика и едва заметно кивнул.

— Мы поставим дезактивирующие фильтры перед магистральной трубой, — деликатно вступила «вторая скрипка». — Это решит проблему…

Президент перевел взгляд с Баданца на Губарева и обратно. Он, конечно, все понял. Но не выразил неудовольствия. Организатор не должен все знать и уметь. Он должен находить и использовать людей, которые все знают и умеют.

— Что ж, теперь я вижу, что вопрос хорошо проработан, — веско проговорил Тучка. — План работы готов?

— Конечно!

Баданец положил перед Президентом прошитую и опечатанную папку с грифом «Государственной важности». На обложке каллиграфическим почерком Игоря Ганзенко было написано название проекта: «Радоновый путь».

— Хорошо. — Тучка взял папку в руки.

Идеи Губарева начали приобретать материальные очертания.

* * *

«Президент Тучка посетил с официальным визитом США…»

На метровом экране президенты США и Украины эффектно, вполоборота на камеры, крепко жали друг другу руки, а члены официальных делегаций с выражением неподдельной радости восторженно смотрели на своих лидеров, как любящие родители на детей-отличников. Среди лиц, особо приближенных к «Хозяину», ничем не выделялся скромный Виктор Богданович Баданец — теневой организатор проекта, Прометей, несущий людям газовый огонь. Но само его присутствие в такой компании очень много значило!

«Визит Президента Тучки в США имеет важнейшее значение для повышения авторитета Украины на мировой политической арене. Можно сказать, что это серьезный прорыв в международных отношениях…»

«Проведенные Президентом Тучкой в Вашингтоне переговоры на высшем уровне и подписанные им соглашения имеют не только громадный политический, но и серьезный экономический аспекты…»

«Президент Тучка посетил с официальным визитом Польшу, провел встречу с Президентом страны и руководством Сейма. Налаживание отношений с ближайшим соседом является демонстрацией нового политического мышления и примером современного подхода к геополитическому строительству в регионе…»

«Как стало известно из хорошо информированных источников, украино-американские переговоры касались строительства на территории Польши американского завода стратегического значения, причем Украина будет играть в этом проекте важнейшую роль, что открывает путь к дальнейшей интеграции с западными партнерами и, в частности, вступлению в НАТО. Решающая роль такого успеха принадлежит несомненно Президенту Тучке…»

«На пресс-конференции в Президентской администрации официально объявлено, что заключено трехстороннее американо-украинско-польское соглашение о строительстве химического завода, энергетическое снабжение которого будет осуществляться с помощью украинского природного газа. Этот проект позволит значительно улучшить экономическое положение Украины, увеличить число рабочих мест как в самой Украине, так и в братской Польше. Это стало возможным благодаря политическому таланту и дипломатическим способностям Президента Тучки…»

«По данным Государственного социологического Центра, рейтинг Президента Тучки повысился до 65 %».

Официальные информационные сайты Интернета, газеты и телевидение бурно обсуждали зарубежные поездки президента Тучки и пели оды его способностям руководителя государства и крупного политика.

Оппозиционные издания те же самые факты толковали совершенно по-другому:

«Давно не проявлявший деловой активности, глава государства развил бурную политическую деятельность, точнее, ее имитацию, которая в результате не принесла никаких реальных полезных результатов. Выдавать желаемое за действительное Тучка привык еще на партийной работе в Советском Союзе. Как заявил Иван Фокин, совершенно очевидно, что запасы украинского газа не позволяют снабжать энергией какой-то сомнительный завод…»

«Все политики Украины и ряда зарубежных стран выражают удивление всплеском дееспособности уже списанного мировым общественным мнением с политической арены президента Тучки. Совершенно очевидно, что это агония одряхлевшего политика, безуспешно пытающегося поднять свой рейтинг в преддверии будущих выборов. Но, как говорят юристы, это попытка с заведомо негодными средствами… Блефовать бывший коммунист Тучка умеет хорошо, но построить завод и поднять авторитет Украины он совершенно неспособен. Для этого нужны молодые политики с новым стратегическим мышлением. И такие политики в стране есть: Иван Федорович Фокин — тот Президент, который нужен Украине!»

* * *

Баданец никогда не бросал слов на ветер: у Губарева действительно появилось все. Собственные конструкторские бюро и химическая лаборатория, в которых толковые молодые инженеры развивали, просчитывали и воплощали в формулы и чертежи каждую мысль своего руководителя, экспериментальные мастерские, где теоретические разработки приобретали овеществленную форму, правительственная связь, пропуск-«вездеход», бронированный автомобиль со сменными водителями и вооруженной охраной, курьеры, секретари, референты…

Маргарита Викторовна была главным референтом, чьи старания позволяли Гению не отвлекаться на бытовую сторону жизни. Под ее руководством пятикомнатную квартиру в элитном доме, сразу за комплексом зданий Государственной Рады, отделали в скандинавском стиле. Переступив порог нового жилья, Губарев понял: это именно то, что ему требуется. Такую же оценку получил полный набор одежды, аксессуаров и парфюмерии, еда в холодильнике и сама Маргарита, которая фактически поселилась с ним вместе. Теперь Андрей не знал, какой путь преодолевают несвежие мятые рубашки, чтобы превратиться в чистые и глаженые. Впервые за много лет он не знал, что будет есть на ужин, который раньше сам и готовил. И не знал, какой новый трюк выкинет Рита в постели.

В общем, Андрей в полной мере ощущал прелести неожиданно наступившей «семейной жизни». Особенно нравилось то, что все устроилось само собой: и по работе, и в быту. В нюансы он не вдавался и если бы в один прекрасный день обнаружил в «скандинавской» квартире ребенка, который называет его «папой», то воспринял бы это как должное. И даже порадовался бы, что ребенок тоже появился без особых хлопот.

Надо сказать, что все полученные удобства и преимущества Губарев отрабатывал сполна. Электромагнитный сепаратор был уже сконструирован, изготовлен «в металле» и проходил лабораторные испытания. Работа над радиационным фильтром продвигалась полным ходом. Главный конструктор лично возглавил экспедицию на законсервированное Зеленолукское радоновое месторождение, и умершая разработка начала быстро возрождаться к жизни. Закончили расчеты параметров прокачки двойного газового потока. Подходил к завершению технологический проект изготовления радонового топлива. И это была только половина его работы.

Вторая половина проходила в Польше. Восьмисоткилометровое расстояние между Киевом и Варшавой преодолевалось Андреем Васильевичем и Маргаритой как минимум раз в неделю, а то и чаще. Их стали узнавать стюардессы салонов первого класса и служащие VIP-зон международных аэропортов, а таможенники приветливо интересовались самочувствием симпатичной пары. Во многом этому способствовало то, что важных пассажиров встречали и провожали солидные, хорошо известные в сопредельных странах люди. Например, в Варшаве первым обнимал дорогих гостей пан Казимир Халецкий — национальная легенда, которую почти все знали в лицо. Сейчас он возглавлял концерн «Польгазтранс».

Для Главного конструктора в польской столице был постоянно забронирован трехкомнатный «люкс» в «Хилтоне», а в ста пятидесяти километрах на юго-восток, в живописном сосновом лесу под Купавами, в жилом поселке руководства будущего химического комбината для него строился двухэтажный коттедж, крытый зеленой металлочерепицей. Неподалеку рычали бульдозеры, с хрустом валились наземь тонкие березки, и над изумрудной травой стелился сизый дым — здесь уже приступили к планировке территории под грандиозное строительство. Когда оно начнется, каким будет и когда завершится, зависело от двух человек — от Главного конструктора Андрея Губарева и Главного инвестора Билла Фингли.

Они встретились в ресторане на открытой веранде «Хилтона», откуда открывался прекрасный вид на старый город.

Мужчина, сидящий за угловым столиком, был оригиналом — большим оригиналом, очень большим, можно сказать, охрененным, и это бросалось в глаза с первого взгляда. Дело даже не в одежде: в конце концов, каждый чудак может надеть желтую клетчатую жилетку поверх белой сорочки, повязать такой же шейный платок и нахлобучить на черные, с редкой проседью, волосы светлую шляпу, хотя обедать в головном уборе позволяют себе только хасиды, казаки, мусульмане, сикхи и некоторые другие, которых вынуждают к тому национальные или религиозные обычаи и к которым человек в жилетке не относился с такой же заведомостью, с какой относился к оригиналам. Но дело, вопреки известной поговорке, не в шляпе.

Конечно, у него были удивительные очки. Оправу с узкими ромбовидными «глазницами», в которые вставлены кругляши увеличительных стекол, ни в одной нормальной «Оптике» не купишь, но вполне можно откопать в старинном бабушкином сундуке на пыльном чердаке родового имения, в антикварной лавке в Танжере, где смешиваются пряные ветры из всех портов мира, или, в крайнем случае, изготовить на заказ у какого-нибудь экстравагантного умельца… Тем более что дело было и не в очках.

Необычность облику псевдохасида придавала обильная растительность на лице: усы и то, что после долгого незаметного рассматривания можно было с известной натяжкой назвать бородой. Закавыка состояла в том, что борода всегда растет вниз, а в данном случае пышные седые волосы начинались с обеих сторон узкого подбородка, стелились по щекам вверх, как плющ по фасаду дома, и сливались с линией усов. Очевидно, что добиться такого насилия над природой было непросто — не обошлось без гелей, муссов, укладочных пенок, пропаривания влажными горячими полотенцами и, конечно, ежедневного спанья в сетчатом или каком-то другом наморднике…

Зато теперь результат был налицо — седая растительность закрывала всю нижнюю половину лица и ритмично двигалась в унисон с нижней челюстью, а ее обладатель просовывал каждый кусочек пищи вначале в вертикальную щель невиданной бороды, а потом в горизонтальную щель рта, как инопланетный монстр в голливудском блокбастере «Хищник». Стоил ли этот результат затраченных усилий, приятно ли постоянно видеть шевелящуюся под глазами белую волосяную массу, которая вдобавок старит тебя лет на двадцать, насколько удобно с ней спать и целоваться — это другой вопрос. Судя по тому, что оригинал обедал с симпатичной девушкой лет тридцати, а за десертом по-хозяйски обнял ее за узкие плечи, особых проблем в личной жизни уникальная растительность ему не создавала. Хотя и помогала вряд ли… Впрочем, личное состояние Фингли оценивалось в пятьдесят миллиардов долларов, и нельзя было наверняка сказать, что именно помогло его сколотить — не исключено, что и экстравагантные привычки сыграли в этом не последнюю роль.

— Пойдемте, пан Анжей, я вас познакомлю! — сказал сопровождавший его Казимир Халецкий, и Губарев, вслед за ним, направился к эксцентричному джентльмену. В левой руке он держал черный кейс с конструкторско-технологическим проектом комбината, основными чертежами и расчетами. За ним, вымуштрованно отставая на шаг, шла Маргарита.

Мистер Фингли поднялся навстречу и протянул руку. Возможно, он приветливо улыбался, как требовала обстановка и протокол деловых встреч, но из-за диковинной бороды этого видно не было. Зато ладони Главного конструктора и Главного инвестора сошлись в крепком, поистине историческом рукопожатии.

Глава 5

Дичь и охотники

Наши дни. Украина

Черепахин выбежал из оврага и оказался на берегу реки. Вытоптанная трава была усеяна коровьими лепешками. Сердце колотилось где-то под горлом, изо рта вырывалось сиплое дыхание. Его никто не преследовал. Неужели еще не хватились? Да, головотяпство и похеризм — не всегда зло! Надо пользоваться случаем и быстрей уносить ноги куда подальше… Он осмотрелся.

Ниже по течению, метрах в пятистах, несколько мужиков ловили «пауками» то ли раков, то ли рыбу. Вдали слева одинокая бабушка пасла белую козу. Если объявятся конвоиры, мужики будут представлять большую опасность. Сил уже не было, и он вяло побежал налево. В небольшом поселке есть остановка рейсового автобуса…

— Что с тобой, милок? — всплеснула руками старушка, когда он пробегал мимо. — С пожара, что ли? Так пожар давно был. А глянь на себя, вся рожа черная, как у негра…

Черепахин провел рукой по лицу — на ладони осталась жирная копоть. Одежда изодрана в клочья и перепачкана сажей, руки исцарапаны в кровь… Какой автобус! В таком виде вообще невозможно показаться на людях! А старуха теперь его наверняка запомнит… Впрочем, деваться все равно некуда…

Он выругался. Бывают моменты, когда кажется, что весь мир восстал против тебя. Но что плохого он сделал этой старушке в бесформенной кофте и застиранном платке? Ничего. Чем обидел рыболовов, у которых даже лиц не разглядел? Ничем. Но почему тогда он их боится? А если не кажется и действительно весь мир объявил ему войну? Но почему? Должна же быть какая-то причина!

— С пожарища, бабуля, — хрипло произнес Черепахин. — Это моя дача сгорела. Хотел украшения найти, вот и извозился, как черт. У вас какой-нибудь одежды не найдется? Я заплачу.

Старушка пожевала губами. Лицо ее напоминало печеное яблоко. Востренький взгляд внимательно корябал Черепахина. Неужели запоминает? А может…

От внезапно пришедшей мысли он вздрогнул. Может быть, это подставные? И «рыбаки», и старушка, и коза… Тогда понятно, почему за ним никто не гонится… Тайная слежка — вот как это называется! Значит, внутри какого-то тайного и непонятного враждебного плана скрывается второй, еще более тайный и непонятный план!

— От мужа покойного костюм остался… Висит в шкафу, ждет неизвестно чего, — сказала старушка и, как ему показалось, со значением указала сухонькой ладошкой в сторону вросшего в землю домика с белеными стенами.

Она дернула козу за веревку.

— Вертаемся домой, Муська, хватит гулять!

И снова внимательно посмотрела на погорельца.

— Пойдем, глянешь одежку. Може, сгодится.

Неужели заманивает в засаду?

Но в крохотном, пропахшем бедностью домишке никакой засады не было. Хозяйка достала из древнего шифоньера коричневый, звенящий орденами и медалями, допотопного покроя костюм. Судя по невыношенному шевиоту, надевали его очень редко.

Старушка приложила костюм к Черепахину, одобрительно кивнула.

— В самый раз. Пятьсот гривен найдешь? За электричество платить нечем, хотела Муську продавать, да жалко…

— Заплачу, заплачу…

Черепахин осторожно отстегнул награды, выкупался под слабыми холодными струйками щелястого дворового душа, вытерся больше похожим на простыню полотенцем и переоделся. Брюки оказались коротковаты, а пиджак узок в плечах, зато теперь Иван Сергеевич не привлекал внимания. Правда отмытые от сажи туфли были мокрыми, но это не бросалось в глаза.

В пятьсот гривен неожиданно оказалось включенным и угощение: жаренная на сале картошка и штоф крепкого хлебного самогона, который для перемерзшего и перенервничавшего Черепахина оказался очень кстати. Семидесятиградусный мутноватый напиток быстро согрел, расслабил и растворил тревогу, не оставлявшую его несколько дней.

Старушка уже не казалась соглядатаем, и рыбаки не были врагами, да и весь окружающий мир заметно подобрел. Жизнь постепенно налаживалась. Даже то, что его не преследовали, уже не казалось странным: за что его преследовать? Не за что. Вот потому и не преследуют!

Если следовать логике детективных фильмов, то Черепахин должен был заночевать у доброй старушки, на следующий день познакомиться с ее красавицей-внучкой, закрутить с ней роман, найти справедливость и разбогатеть. Но ночевать было негде: в маленькой спальне с трудом помещалась одна кровать, а в сенях спала Муська, которая хотя и была молодой и симпатичной, но вряд ли подходила для романтической связи. Да и запах от нее исходил довольно специфический…

Поэтому Черепахин распрощался с хозяйкой, вышел на улицу и отправился на остановку автобуса. Его попрежнему никто не преследовал.

На изрезанной перочинными ножами и отполированной сотнями задниц скамейке томились шесть женщин с ведрами и корзинами, наполненными яблоками, банками с консервированными огурцами, завернутыми в марлю шматками сала. Бойкая молодуха в цветастом платке везла двух живых уток. В сторонке лениво курили несколько мужиков. Иван Сергеевич незаметно осмотрелся, ища настороженный или хотя бы заинтересованный взгляд. Но другие пассажиры имели такой же замызганный вид и потому не обращали на него никакого внимания. Минут через сорок подкатил раздолбанный, скрипучий ЛАЗ.

Забившись в угол на заднее сиденье, он благополучно доехал до Лугани, потом, «проверяясь», как опытный шпион, из первого же телефона-автомата позвонил домой.

Жена сразу же сняла трубку.

— Алло! Алло! — нервно закричала она.

— Привет, Оля! Говори коротко. Меня не искали?

— Как не искали?! Обыск делали, весь дом перевернули! Два часа про какую-то пленку допрашивали! Что это за пленка такая?

— Когда это было? — перебил Черепахин.

— Да сразу, как ты в командировку уехал! — Ольга почти кричала.

— А сегодня? Сегодня меня искали?

— Нет… Сегодня нет. А что? Ты в командировке? Точно в командировке? — переспрашивала она. — Может, пока не стоит возвращаться?

— У меня все в порядке, — с трудом выговаривая слова, успокоил жену Черепахин. — Тебе лучше уехать. К кому-нибудь из братьев или к маме. Скоро все утрясется!

— Что у тебя с голосом? — вдруг закричала Ольга. — Ты что, пьяный?!

Черепахин положил трубку. Кто-то из знакомых оперативников как-то рассказал, что звонок из автомата отслеживается за полторы минуты разговора. И хотя Иван не думал, что домашний телефон прослушивается, лучше было не рисковать, объясняя бдительной супруге, что он не пьяный, точнее, пьяный, но не это сейчас главное…

Пропустив на всякий случай два автомата, из третьего он позвонил на работу. В офисе никто не отвечал. Тогда он набрал номер оператора Комова — ближайшего друга Пашки Савина.

— Расскажи, что происходит, Олег, только быстро!

— Ой, Иван Сергеевич! Вас выпустили? — изумился Комов. — Тут такие дела творятся! Савина убили, у нас обыск делали, всех допрашивали, офис опечатали!

— Кто убил, за что?

— Говорят — хулиганы. Но я думаю, это из-за денег. Он же как раз машину хотел покупать — «бэху» подержанную…

— Подожди, а откуда у него деньги?

— Сам не знаю! Мне долг отдал, костюм прикупил. Спрашиваю, а он все шуточками отделывался, говорил — уметь надо камерой зарабатывать! А вы где?

— Далеко. Уехал я, Олег. Сегодня меня не искали?

— Да нет…

— Будь здоров. Ребятам привет!

— А когда…

Но Черепахин уже положил трубку.

* * *

— Что на тебе за костюм?! — ужаснулась Вероника, открыв дверь. — И почему ты такой грязный?

— Сейчас я чистый, — с трудом ворочая языком, ответил Иван Сергеевич, тяжело вваливаясь в квартиру. — А недавно был как поросенок… Ты бы сознание потеряла…

Прямо в прихожей он сел на пол и принялся раздеваться. Каждое движение давалось с трудом. Стресс помогал ему держаться в форме, но сейчас, когда он почувствовал себя в безопасности и расслабился, семидесятиградусный самогон конкретно долбил мозги.

— Меня никто не спрашивал?

— Да нет… Эту квартиру ведь никто не знает…

Будущая телезвезда Вероника Подтыко была растеряна. Она никогда не видела своего наставника в таком виде.

— А где ты был?

— Потом… Беги, набирай ванну!

Значит, не спрашивали… А дома и на работе очень даже спрашивали… Выходит, до конспиративного уютного гнездышка пока не добрались… Но это только вопрос времени…

— Все готово, Иван Сергеевич! — перекрывая шум льющейся воды, крикнула старательная ученица. — Иди, я тебя вымою!

— Не надо! — строго осадил ее учитель. — Сейчас не до глупостей!

Запершись, он лежал в горячей ванне с плотной высокой пеной, постепенно приходил в себя и лихорадочно обдумывал ситуацию. Пока ему сказочно везло. Но сколько это может продолжаться? Черепахин не разделял иллюзий Вероники насчет того, что про ее квартиру никто не знает. Водитель Василий Павлович и экспедитор Витек привозили сюда телевизор, ноутбук, журнальный столик, пару раз Василий Павлович завозил продукты… Как говорил Папа Мюллер: «Знают двое — знает свинья!» Если будут искать всерьез, то найдут и здесь… Но, похоже, что его никто не ищет… Может быть, Крайко понял, что перегнул палку, и решил спустить дело на тормозах?

Когда он вышел из ванной, гражданка Подтыко лежала на диване без одежды, в позе, не оставляющей сомнений в низменности ее намерений.

— Не время, Виагра, не время! — снова пресек идущий от души порыв Иван Сергеевич и включил ноутбук. — Есть более важные дела! Где наша учебная карта?

— Опять твой знаменитый фильм?

Поджав губы, Вероника встала, нашла флешку, протянула с недовольным видом.

— Но мы его смотрели сто раз! Сколько можно? Даже Феллини столько не смотрят!

— Не дерзи, Вероника!

Черепахин быстро вставил прямоугольную карту в маленькую прорезь на передней панели.

— Маслом кашу не испортишь, — сквозь зубы процедил он, включая просмотр.

Он много раз видел материал, но сейчас уставился на монитор с жадным интересом, как будто впервые знакомился с очень важной информацией, значимой лично для него. Собственно, так оно и было — Иван Сергеевич надеялся найти отгадку происходящих в последние дни событий.

Но чуда не произошло, все то же самое: большой, огороженный бетонным забором и изрядно захламленный двор, толстая труба, изогнутая буквой «П», чтобы погасить внезапный скачок давления, женский голос за кадром:

— После ремонта вновь вышла на полную мощность Луганская газовая станция, которой сегодня исполняется ровно двадцать пять лет…

Вентили, манометры, насосы, компьютерный монитор, крупным планом лицо пожилого оператора с окладистой бородой на пол-лица…

— Совсем молодым пришел на станцию оператор Скворцов, двадцать пять лет пробежали незаметно, и теперь он старейший сотрудник, щедро передающий свой опыт молодежи, — бодро вещает за кадром дикторша.

— Василий Иванович, расскажите, пожалуйста, зрителям — что самое сложное в вашей работе?

Лицо оператора. Он морщит лоб.

— Поддерживать постоянный уровень рабочего давления…

Камера крупным планом показывает шкалу манометра с подрагивающей черной стрелкой.

— …и своевременно реагировать на нештатные ситуации, чтобы избежать аварий. Динамический удар может порвать трубу и даже вызвать газовый взрыв. А это самое опасное в нашем деле…

Крупно: лицо оператора, его глаза. Крупно: монитор контрольного компьютера с графиками параметров перекачки. Снова глаза. Снова монитор.

— Пожелаем уважаемому Василию Ивановичу перекачать еще не один миллион кубометров газа и следующий юбилей встретить на своем рабочем месте в добром здравии и таком же хорошем настроении! — трещит за кадром дикторша.

Седой и бородатый Василий Иванович с застывшей улыбкой смотрит на свой монитор и щелкает тумблерами. Все. Конец сюжета, титры.

Черепахин запускает материал с начала. Смотрит еще и еще. Но не может ничего понять. Никакой тайны в банальном сюжете нет. Избитые приемы чередования крупных планов, затянутая съемка, смысловые повторы — ничего необычного, довольно сырой материал. Общий вид магистральной трубы и пункта перекачки, бородатая рожа оператора, который, сразу видно, не дурак выпить, его натужное умствование… Чистого времени в готовом, смонтированном виде — три минуты.

Из-за чего же разгорелся весь сыр-бор?! Из-за чего убили Пашку, арестовывали его самого? Непонятно… Но главное, что все закончилось…

— Ну, сколько ты еще будешь смотреть одно и то же? — обиженно спросила Вероника. — Неужели эта ерунда тебе интересней, чем я?

Иван Сергеевич выключил компьютер и опрокинулся на диван. Молодое дарование на этот раз говорило вполне разумные вещи. И делало то, что не могло вызвать возражений. Поэтому нервный тяжелый день завершился расслабляющим приятным вечером и бурной горячей ночью.

* * *

«Все тайное становится явным». В справедливости этой пословицы неоднократно убеждались шаловливые дети и неверные жены, воры и политики, милиционеры и бандиты, разведчики и контрразведчики, государственные мужи и рядовые обыватели, отпетые злодеи и законопослушные граждане. Конечно, это высказывание, как и любое другое, имеет исключения, но они только подтверждают сформулированное выше правило.

Одна загадка разрешилась сама собой, когда Черепахин перед включенным телевизором завтракал вареными яйцами и гренками, которые сам же и приготовил, ибо кулинарные способности не входили в число достоинств Вероники, да от нее и не требовались.

— В поселке «Зеленая Гора» сгорела дача, хозяин которой подозревался в совершении ряда должностных преступлений, — истерической скороговоркой затараторил репортер утренних новостей.

На экране появились останки черепахинской дачи, которые выглядели совсем не так, как накануне. От обгорелых конструкций второго этажа ничего не осталось. Из каменной коробки передвижной кран вычерпывал замызганным ковшом черный мусор пожарища.

— Во время производства следственного эксперимента сгоревшие руины обрушились и завалили подозреваемого, — радостно сообщил репортер и извиняющимся тоном добавил: — По счастью, никто из сотрудников правоохранительных органов не пострадал…

Его «по счастью» прозвучало как «к сожалению», и тут же последовало привычное нагнетание обстановки.

— В этой истории много странного. Отчего сгорела дача? Что искали в развалинах? Случайна ли гибель подозреваемого? В настоящее время Служба спасения ведет раскопки на месте происшествия. Скоро мы получим ответы на все эти волнующие вопросы. Следите за нашими информационными выпусками!

Яйца и кофе сразу утратили вкус. Черепахин отодвинул тарелку. Вот почему его никто не преследовал: Крайко считает, что тело арестованного завалено в подвале… И как только поймет, что тот сбежал, травля тут же возобновится! Причем, может быть, отсутствие трупа уже обнаружено!

Он вскочил, пробежался по комнате, зачем-то выглянул в окно и целенаправленно заглянул в шкаф. Здесь у него хранилось немного одежды, в которую он переодевался, снимая повседневный официальный костюм с галстуком.

— Что случилось? — насторожилась вышедшая из ванной Вероника. Она была завернута в полотенце и вид имела довольный, хотя и немного усталый.

— Мне надо срочно уехать!

Прыгая на одной ноге, Иван натянул джинсы, надел синюю клетчатую шведку и новую кожаную курточку, которую они с Вероникой купили в Турции. Рассовал по многочисленным карманам деньги — доллары отдельно, гривны и рубли отдельно. Расстегнув «молнию», в потайном отделении за подкладкой он с удивлением и радостью обнаружил свой загранпаспорт. Здорово! Обулся в легкие кроссовки, побросал в дорожную сумку белье, несколько рубашек, джемпер, новые турецкие туфли, спрятал рядом с паспортом злополучную флэш-карту.

— В командировку? — спросила догадливая Виагра.

— Да, что-то вроде того… Тебе лучше тоже уехать домой на какое-то время…

— Домой?! — У девушки был такой вид, будто он с маху ударил ее в солнечное сплетение. — Как домой?!

— На время… У меня проблемы… Потом я тебя заберу…

Вероника заплакала.

— Так я и знала! Ты меня бросаешь! Мне даже сон приснился про разбитую кринку…

Черепахин вспылил.

— Да не бросаю я никого! Просто из-за меня у тебя могут быть неприятности!

— Никуда я не поеду! Я буду здесь жить! — агрессивно кричала девушка. — Ты же обещал!

— Смотри, как хочешь, — махнул рукой Иван. — Квартира оплачена на три месяца вперед. Только будь осторожна. А если будут расспрашивать, то ты меня неделю не видела и ничего не знаешь. Поняла?

— Поняла, — кивнула несколько повеселевшая девушка. — Я и взаправду ничего не знаю!

Непроизвольно хлопнув дверью, Черепахин выскочил из квартиры, сбежал по лестнице и выбежал во двор. Прохладный ветерок заставил поежиться. Что делать? Куда идти?

На всякий случай он отошел от подъезда подальше и сел на скамейку, чтобы собраться с мыслями. Но мысли не хотели собираться — крутились в бессмысленном хороводе вокруг всего, на что падал нервно бегающий взгляд. По небу плыли кучерявые облачка, похожие на готовых к стрижке баранов. В песочнице возились три малыша, похожие на взъерошенных воробьев. На вытоптанном газоне наскакивали друг на друга взъерошенные воробьи, похожие на неразумных малышей. А на кого сейчас похож преуспевающий журналист Черепахин? На бомжа — вот на кого! На кого похожа молодая женщина, устало толкающая по разбитому тротуару неновую детскую коляску? На задрюченную жизнью мать-одиночку… На кого похож вон тот парень, выскочивший из неприметной замызганной машиненки и проворно нырнувший в первый подъезд?

Черепахина будто молнией ударило: да это один из его конвоиров, только коричневую куртку сменил на короткий светлый плащ! Волна животного страха снесла его со скамейки, пронесла по пыльным улицам, забросила в автобус… Он медленно покатился от остановки к остановке.

— «Изобильный», приехали, конечная! — недоброжелательно прокаркал водитель, и Иван очнулся.

Он оказался в шахтерском поселке пригорода, который после банкротства шахты «Глубокая» медленно умирал. Впрочем, даже в свои лучшие времена поселок не жил, а агонизировал и никогда не оправдывал своего официального названия: местные жители более обоснованно именовали его «Шанхаем». Скученный шлакоблочный самозастрой, перекошенные, как рты дебилов, окна, латаные крыши, выгребные ямы у прогнивших заборов, водоразборная колонка в конце квартала, печное отопление с бесплатным когда-то углем, ветхое белье на веревках, магнитофоны и салат «оливье» в получки да праздники, заземленные электросчетчики, силикозный кашель, беспробудное пьянство, поножовщины, бытовые самоподрывы вынесенным из забоя аммоналом…

Сейчас шахта остановилась, праздники кончились, уголь не завозили, электричество отключили, остались нищета, безысходность, разложение и тлен… Дома рушились и сгорали, не потерявшие себя жильцы перебирались — кто куда мог, но большинству деваться было некуда, и они доживали свои дни здесь, продавая нехитрый скарб, оставшийся от лучших времен аммонал, а когда совсем припечет — и копеечное жилье…

По узкой кривой улочке Иван шел куда глаза глядят, впереди мрачно чернели два террикона, на склонах которых несколько женщин выбирали из пустой породы куски антрацита. Дело это было столь же малопродуктивным, сколь и опасным, ибо внутри гигантских черных конусов тут и там происходят самовозгорания — иногда проступающие красным пятном или едва заметным дымком, а иногда ничем себя не выдающие, но готовые в любой момент заглотнуть в огненное чрево неосторожно ступившего человека.

Справа располагался покосившийся спортивно-оздоровительный комплекс, в который, как оказалось, и вели Черепахина то ли ноги, то ли спинной мозг, то ли подсознательные воспоминания.

У входа стояли три «убитых» иномарки. За скрипучей дверью, в гулком, выложенном кафелем сыром вестибюле играли в карты два азартных типа явно неблагородного происхождения. Они выжидающе уставились на вошедшего.

— Мне Семиног нужен, — сказал Черепахин.

— А ты кто? — поинтересовался тот, что постарше.

— Журналист, — ответил Иван. И, преодолевая неловкость, добавил: — Черепок. Я про него телевизионный сюжет снимал…

Игроки оживились.

— А-а, кинуху с дня рожденья! Клево! Давай, проходи, попарься… Он скоро нарисуется!

Услужливый востроносый банщик, получив пятьсот гривен, провел его в «номер». Иван прогрелся в жаркой парной с сухим дровяным паром, но лезть в бассейн с явно несвежей водой побрезговал, ограничившись прохладным душем.

За это время в примыкающем помещении банщик накрыл немудреный стол. Собственно, здесь все было просто и примитивно. Махровый халат знал и лучшие времена, простыни не хрустели от крахмала и чистоты, а стены покрывала растрескавшаяся плитка советской поры; шкаф для одежды или хотя бы вешалку заменяли несколько больших строительных гвоздей, вбитых в выкрошившиеся швы. Но крепкий «первач» и подкопченное сало с квашеной капустой и черным хлебом быстро сделали свое дело: Иван опять расслабился и приободрился.

В конце концов, Семиног сам предложил обращаться в случае необходимости. Он был в восторге, когда пьянка по случаю его дня рождения в сильно отредактированном виде была показана в новостях, как элемент светской жизни города.

— Классно показал, Черепок, уважительно! — высказался он. — Братва в отпаде! Если чо надо будет — подваливай без вопросов!

Вот он и подвалил. Уж кто-кто, а Семиног знает, как разрешить его проблемы!

В дверь осторожно постучали.

— Кто?

— Та не усирайся, Черепок, раз топорами дверь не вынесли, значит, свои! — раздался знакомый блатной баритон.

С чувством человека, осознающего, что допустил ошибку, Иван отодвинул задвижку. На пороге, засунув руки в карманы, покачивался с пятки на носок «король Шанхая» Слава Семиног. Круглое лицо с обвисшими щеками, круглые бесцветные глазки, нос картошкой, редкие светлые волосы, — вид у него был плебейский, и «крутой», с обязательными лейблами «прикид» не мог этого исправить. Слава был заметно пьян и широко улыбался. За спиной маячили фигуры то ли дружбанов, то ли телохранителей.

— Здоров, Черепок!

Дыша перегаром, Семиног обнял его, прижал, похлопал по спине, послюнявил щеку.

— Скоро у моего шефа праздник, как раз хотел тебя искать! Можно ему такое же кино сделать?

— Можно… — Черепахин пожал плечами. — Только у меня проблемы…

Семиног больно хлопнул его по плечу и гаркнул во всю глотку:

— Какие проблемы, братан? Ты же мой кент! Значит, никаких проблем у тебя нету!

Черепахин скривился и потер ушибленное место.

— Как нету… Ищут меня по всему городу…

— Та то фигня! — Семиног махнул рукой. — Щас выпьем, телок пощекотим, отдохнем, а завтра все твои проблемы порешаем…

Он вошел в «номер», привычно повесил куртку на гвоздь, оставшись в синей рубахе, черных джинсах и плечевой кобуре, из которой торчала пистолетная рукоятка.

— Чо зыришь? — довольно рассмеялся он, перехватив настороженный взгляд Ивана. — Хочешь, ствол подгоню? За штуку баков — «ТТ», любой бронежилет пробивает! Или пару гранат. Да что хочешь… Рынок, бля!

— А разрешение? — спросил Иван и понял, что сморозил глупость.

Семиног оскалился:

— Я все сам себе разрешаю. И ты разрешай, не бзди. Напишешь заяву: так, мол, и так, нашел пушку, хочу сдать… Хлопнут тебя, а ты им бумагу — вот, мол, шел в милицию…

Черепахин вздохнул.

— Не все так просто…

Семиног плеснул себе самогона, выпил, аппетитно закусил салом.

— Эт-точно… Смотря на кого нарвешься. Патрульные или участковый схавают, а опера или «беркутовцы» бумагу порвут да рожу начистят… Беспредельщики… Так чо там у тебя за вопросы?

Опуская второстепенные подробности, Черепахин рассказал о событиях последних дней. Семиног слушал внимательно и даже не прикасался к наполненному стакану.

— Так ты из-под конвоя сбежал, Черепок? — захохотал наконец он. — Значит, ты наш, блатной! Ну ладно, звякну сейчас одному человечку, пробью твой вопрос! Только давай выпьем вначале!

Они выпили. Точнее, выпил только бандит, а журналист помочил губы, изображая, что пьет.

Отрыгнув и достав телефон, Семиног татуированными пальцами принялся набирать номер.

— Здорово, Вован! Дело есть. У моего знакомца непонятки возникли. В прокуратуру вызвали, арестовали, дело шьют, а он не при делах совсем. Когда на выводку повели, он и сделал ноги… Да вроде того… Точно, журналист… Ага…

Семиног перестал улыбаться и бросил быстрый взгляд на Черепахина.

— А с чего его объявлять? Мы разве на мусоров работаем? Кто сказал? Да ты что?! Точно? Тогда другое дело. Ну, да… Здесь он у меня. Где, где… В Караганде! В бане у меня…

«Король Шанхая» нахмурился и, стараясь не встречаться взглядом с Черепахиным, допил остатки самогона. Молчание затягивалось.

— Попал ты в блудную, братан, — наконец проговорил Семиног. — Кому-то дорогу перешел по-серьезному…

Иван почувствовал, что дело приобретает плохой оборот.

— Да я вообще ничего не делал! — Для убедительности он прижал руки к груди. — Какая-то съемка, какая-то пленка…

Семиног махнул рукой.

— Это все херня. Главное то, что тебя наши ищут. Такую команду дал большой босс. Скоро он всю эту слободку скупит вместе с шахтой… С ним никто не может ссориться. Потому я тебя объявил.

— Как же так, — растерянно сказал Черепахин. — Ты же сказал — обращайся, если понадобится… А сам меня сдаешь?

— Я же тебе расклад кинул! — холодно ответил Семиног и пожал плечами. — Ты мне кино снял, я тебе лавэ проплатил. И все. Какие у нас дела? Ты не наш, ты лох! Если я тебя не объявлю, мне наши предъяву сделают. Зачем мне это надо? Каждый баран висит за свою ногу!

«Из огня, да в полымя!» — кстати или некстати вспомнил Черепахин. Он встал, оделся, тяжело вздохнул, сложил руки за спиной и стал ждать.

Семиног выпил еще полстакана, осмотрел своего недавнего кента с головы до ног, усмехнулся:

— Да не бери в голову, Черепок! Чего задергался? Пока приедут, повеселись от души, по полной программе! Я тебе даже Томку отдам… Знаешь, как она строчит!

Но Черепахину было не до Томки.

— Пойду в сортир, что-то плохо мне, — выдавил он и, пошатываясь, вышел в коридор.

Семиног проводил его внимательным взглядом и подмигнул заглянувшему охраннику — высокому, с узкими плечами и маленькой пулевидной головой.

— Слышь, Уж, ты это, присмотри аккуратно за ним…

Иван быстро двинулся в конец длинного коридора, свернул за угол, но не пошел на отчетливый запах туалета, а открыл окно и вылез в прохладную темноту. Он оказался в захламленном дворе, совершенно не представляя, как отсюда выбраться. Почти наощупь двинулся вперед. Глаза постепенно привыкали к темноте. Может, и удастся унести ноги…

— Эй, ты, куды? — заорал кто-то сзади страшным голосом. — Назад, сука!

Черепахин шарахнулся в сторону, споткнулся, звякнуло и перевернулось ведро. Вскарабкавшись по куче пустых ящиков, он оказался на ветхой крыше какого-то сарая.

— Куды полез, зараза! Пымаю, кишки выну! Вертайся взад! — послышался другой голос — расхлябанный и наглый.

Рубероид опасно прогибался под ногами. Сарай примыкал к деревянному забору. За ним тянулась узкая темная улочка, как канава без дна — только черная непроницаемая тень. Что там, внизу? Может, торчит ржавая арматура, так и повиснешь, как жук на иголке… Черепахин замешкался.

— Лови его, Михайло, уйдет! — орал страшный голос.

Тяжелое тело спрыгнуло на землю.

Не дожидаясь дальнейшего развития событий, Иван перелез через забор, повис на вытянутых руках и разжал пальцы. Ему повезло — внизу не было ни ямы, ни канавы, ни торчащих кольев, ни битого стекла. Пригнувшись, он осторожно побежал по улице. Сзади, матерясь, ломились через забор преследователи. Под ногами то пружинил слой мусора, то разлетались зловонными брызгами лужи нечистот, то скрипели битые кирпичи…

На миг Иван увидел себя со стороны: словно кадры из триллера — обреченный человек, волею судьбы выброшенный из цивилизованного мира и бегущий по диким джунглям. Справа и слева чернели выбитые оконные проемы, кое-где еще теплилась жизнь, о чем свидетельствовал тусклый огонек свечи или керосиновой лампы. Но это были низшие формы жизни, которые ничем не могли ему помочь. Хорошо еще, если не швырнут кирпич в голову или не пальнут из обреза…

«Шанхай» закончился, теперь он бежал по неровной утоптанной земле пустыря, сзади раздавался топот — преследователи не настигали его, но и не отставали.

— Стой, щас шмалять буду!

Но оружия у них скорей всего не было, иначе уже давно бы раздались выстрелы…

Выглянула круглая луна, рассеяв тьму, как неожиданно включенный ночник. Прямо перед собой Черепахин увидел черную громаду террикона. Черт! Огибать ее — значит упустить темп, расстояние сократится, и уйти точно не удастся! Остается только рваться наверх…

Не сбавляя скорости, он взбежал по крутому склону на десяток метров, но потом потерял инерцию, упал на четвереньки и продолжал карабкаться вперед, как большая, обезумевшая от страха обезьяна. Куски жужелки летели из-под ботинок, острые края золы царапали ладони.

— Ну все, сучара, я тебя на куски порежу! — орал снизу страшный голос. Второй преследователь только сдавленно матерился.

Иван не обращал на это внимания. У него сейчас была только одна цель: выжить! Вскарабкаться наверх, скатиться вниз с другой стороны, нырнуть в рощу или остановить машину на дороге… А может, они выдохнутся и отстанут… Или потеряют равновесие и скатятся назад! Должна же какая-то высшая сила помочь ни в чем не повинному человеку, которого судьба запустила в беличье колесо непонятных событий и опасных проблем! «Господи, помоги!» — неожиданно для себя взмолился убежденный атеист Черепахин.

Сил как будто прибавилось, или он привык передвигаться на четырех конечностях. Внезапно руки ощутили приятное тепло, через несколько метров нагретый воздух обволок все тело, захотелось вытянуться, прижаться к ласковому теплу щекой, закрыть глаза и расслабиться, погружаясь в блаженный покой… Но в голове будто щелкнуло какое-то реле и тревожно замигала красная лампочка опасности!

Иван резко изменил направление, карабкаясь вдоль крутого склона и с трудом удерживая равновесие. Через десяток метров порода утратила ласковость, и опять стала холодной и колючей. Он вновь пополз вверх. Сил уже не было, он сел перевести дух. Сердце колотилось под горлом, грозя выскочить через рот. Черепахин поднялся уже довольно высоко, внизу переливались огнями улицы Лугани. Или Парижа? Разве может в Лугани быть так много фонарей? А он, дурак, делал передачу о плохом освещении города! Сколько совершено ошибок, сколько допущено просчетов…

Преследователи тяжело пыхтели в нескольких десятках метров внизу. Похоже, они тоже были на последнем издыхании. Так и оказалось. Причем в самом буквальном смысле…

Иван повернул голову и посмотрел вперед. На фоне звездного неба виднелась закругленная голова террикона. Казалось, до нее осталось совсем немного. Собравшись с силами, Черепахин полез вверх. Так вконец измотавшийся альпинист обретает второе дыхание, приближаясь к заветной вершине.

Подручные Семинога тянулись за ним, будто на цепочке. Михайло отстал, блаженно грея руки о внезапно потеплевший склон. Уж, оправдывая свое прозвище, обогнал его метра на четыре и довольно легко заползал на крутизну. И вдруг, прямо из-под белой кроссовки Ужа, зазмеилась вниз узкая, курящаяся дымом, красноватая трещина, она пробежала прямо под Михайлой, ошпарив струей нестерпимого жара, от которого лопнула кожа живота и задымилась одежда. Боль и испуг породили крик, до отказа разодравший рот и одновременно разверзший края трещины. Открылась раскаленная до бела бездна, в которую и провалился Михайло. Брови, волосы, одежда и кожа с хрустом сгорели, когда он еще падал. Потом его плоть зашипела и превратилась в облачко отвратительно чадящего дыма.

Уж, у которого земля ушла из-под ног, рванулся вперед, вскочил, но пышущая адским жаром дыра не собиралась его отпускать: порода осыпалась и, как конвейер, тянула его в огонь…

Иван уже приближался к вершине, когда снизу послышался треск и адские красные отблески разорвали темноту. Тут же раздался отчаянный, животный крик ужаса и боли.

— А-а-а-й-й-я-я-я!!

Человек не может так кричать. Разве что сгорая заживо…

Иван резко развернулся, в лицо ударила волна теплого воздуха. Из черного бока террикона вырывался язык огня — будто кто-то запалил пионерский костер или включил гигантскую паяльную лампу.

— Помоги! Держи меня!

На фоне красно-желтых сполохов, отчаянно размахивая руками, балансировала беспомощная черная фигура. Но она не могла победить закон всемирного тяготения — через мгновенье животный крик ужаса повторился, и черная тень сорвалась в преисподнюю… Взметнулся сноп искр, повеяло жаром и запахло то ли серой, то ли обычным углем, и еще — горелым мясом. Ивана замутило, сознание будто заволокла пелена, и он пришел в себя уже сидящим на вершине.

Сколько прошло времени, он не знал. Но опасность исчезла, его никто не преследовал… Снова сгустилась темнота: вспыхнувший было от притока воздуха костер погас — склон осыпался, засыпав коварный огненный мешок. А Михайло с напарником, чьих лиц он не запомнил, успели провалиться в огненную каверну и превратились в обугленные кости… Это случайность, или… Или за него заступилась та высшая сила, которую он призывал на помощь?

Ответа на этот вопрос Иван не знал. Да и никогда не узнает. Больше того — он и не хотел его узнавать.

* * *

Коренастый флегматичный водитель спокойно и уверенно вел КамАЗ по пустынным проселочным дорогам. Уверенность эта основывалась не только на изрядной физической силе и многолетнем опыте перевозок, но и на двуствольном обрезе, спрятанном под сиденьем. Обрез этот Олександр невзначай «засветил» перепачканному мужчине, который на рассвете попросился в попутчики. Но вид наличных денег полностью подтвердил благочинность пассажира и снял настороженность шофера. Поэтому пожелание избегать людных мест он воспринял как руководство к действию. Грузовик шел по убранным полям, вдоль осыпающихся лесополос и рощиц, легко преодолевал мелкие речушки вброд, ловко вписывался в неожиданные повороты, сокращающие путь и экономящие время.

— Границу проходить будешь или как? — наконец нарушил молчание Олександр.

— Гм… — задумался Черепахин. — Ну, а что, паспорт есть…

Водитель усмехнулся.

— Знаешь анекдот: бьют не по паспорту, а по морде? Ты на себя посмотри… И потом: ты ж от кого-то хоронишься. Вон мы как зайцы петляем. А на посту тебя легче всего перестреть…

Иван помрачнел. Преследующий его рок повторялся: одежда вновь перепачкана сажей и провонялась горькой угольной вонью, снова по пятам идет погоня…

— Куда же мне деваться?

Водитель бросил на него косой взгляд.

— Да перейти через поле пешком, и все дела… Пока еще строгостей нет: ни проволоку не натянули, ни автоматчиков с собаками не поставили… Иногда граница через усадьбу проходит: дом в Украине, а сортир — в России… Я знаю удобное местечко…

— Спасибо. И еще — дайте мне телефон позвонить. Я заплачу.

* * *

Угловатый черный «Гелендваген» с дочерна затонированными стеклами, подскакивая на многочисленных выбоинах, несся по шоссе международного значения. Вокруг мелькали такие же пустые поля и облетающие желтыми листьями рощи, но это уже была другая страна, в которую Иван Черепахин попал нелегально, незаконно перейдя границу. Но как ни странно, ему было спокойно. Может, потому, что впереди маячили широкие спины, толстые шеи и бритые затылки молчаливых парней, а рядом, в распахнутой до пупка рубахе и со стаканом виски в руке, сидел давний дружбан Игорь Переверзев и, откинувшись на мягкую спинку сиденья, расслабленно горланил залихватскую песню:

То с севера, то с юга

Приносит ветер друга,

То мачта, то труба торчит в порту…

На берег сходят хмурые ребята-ростовчане,

А через час они уже в хмелю…

Действительно, оба успели изрядно набраться, хотя Иван сел в джип всего час назад. И то, что с корабля он не сходил, а опасливо вышел из придорожных кустов, никакого значения не имело.

Мы ростовчане — веселый народ,

Пусть шумный город пляшет и поет,

В Ростове так много огней,

Здесь можно встретить знакомых и друзей…

— А ты что, Игорек, уже ростовчанин? — спросил Иван.

Он тоже развалился на сиденье и умиротворенно покачивал широкий стакан, звеня кусочками льда, плавающими в соломенного цвета жидкости. Переверзев, сын бывшего председателя колхоза под Луганью, в первые университетские годы был ярым патриотом Украины и говорил, что москали объедают и опивают республику. Но потом постепенно националистический азарт пропал, он остался в Ростове и сейчас думал совсем по-другому.

— Конечно! Ростов — свободный город. Не жлобский, не занудный, не скупой. Здесь даже сала больше, чем в Лугани! Земляки приезжают и закупают пудами… А батя как-то повез друзьям в Москву три кило, так на границе отобрали!

Игорь залпом допил свой виски, пролив несколько капель на волосатую грудь. Он был высоким, широкоплечим, с бритым затылком и отличался от сидящих впереди «горилл» только одеждой. Если заменить куртку из тонкой кожи, клетчатую рубаху и джинсы на черный костюм с белой сорочкой и галстуком, а в ухо вставить крохотный микрофон на незаметном витом шнуре телесного цвета, то сходство было бы полным.

А когда-то он был высоким и худым, не в родню. Может, потому и слали ему каждую неделю тяжелые посылки с рассыпчатым салом, домашней колбасой, копчеными курами и утками, а через раз отец, втайне от жены, докладывал литровую бутылку семидесятиградусной горилки, которую Игорек разбавлял дистиллированной водой. Он был единственным студентом в общежитии, у которого всегда была выпивка и закуска. Надо сказать, что Игорь никогда не жадничал, так что друзей и подруг у него было много. Ему писали курсовые, готовили конспекты, строгий комендант выделил уютную двухместную комнату и был вполне лоялен к приходящим в гости девушкам. Да и девушки были лояльны к Игорьку… Постепенно кости обросли мясом, он стал набирать килограммы, начал заниматься штангой, потом боксировать в полутяже. Сейчас он вполне мог выступать в тяжелом весе. Или петь в одном из многочисленных ростовских ресторанов.

Пускай кричат газеты,

Что плохо мы одеты,

Зато у нас ростовская душа!

В любом укромном месте

Пьем пиво с водкой вместе,

Хоть денег не имеем не гроша!

— Эта песня уже устарела, — перебил Игорь сам себя. — Тут на каждом шагу бутики мировых брендов, на распродажах там давятся: набирают шмотья на пятьсот тысяч, миллион… Да и ресторанов хороших — море!

«Так шиковать можно только на ворованные деньги», — подумал Черепахин, но продолжал улыбаться и внимательно слушать.

— А какие бабки здесь крутятся! Я нормально «поднялся», в Лугани так не заработаешь…

Он осмотрел приятеля: мятая одежда с остатками не поддающейся чистке золы, осунувшееся лицо — вид явно не процветающего человека.

— Это у меня сейчас полоса такая пошла, — вроде как оправдываясь, сказал Черепахин, и сам устыдился своей реакции.

— Ничего, отдохнешь, — тут у нас раки, рыба, пиво, — бодро сказал Игорь и налил себе еще виски. — Чего так слабо пьешь?

— Да я вчера самогонки с салом набрался…

— Так это тоже самогонка, только шотландская, — хохотнул Переверзев. — Только сало под нее почему-то не идет…

— Наверное, потому, что у нас из пшеницы гонят, а у них из ячменя, — пошутил Черепахин.

— Гляди, и точно! — Дружбан принял его слова всерьез. — Ты всегда был головастым, в самую суть вникал. Только вижу, тебе это не очень помогло в жизни…

Черепахину стало неприятно, но он не подал виду.

— А ты на чем «поднялся»-то?

— А чего, не видно? — усмехнулся Переверзев. — На кого похожи мои орлы?

Он указал твердым пальцем на каменные спины водителя и переднего пассажира.

Иван замешкался. Честно говоря, «орлы» были похожи на бандитов. Но говорить это вслух было неловко. И он только пожал плечами.

— Даже не знаю. Я мало понимаю в таких вещах…

— В каких — «таких»? — слегка обиделся Игорь. — У меня легальная охранная фирма, оружие на законных основаниях! А ты сразу — «таких»!

— Вот в охранных делах я как раз мало и понимаю, — постарался исправиться Черепахин.

— А-а-а… Просто все часто принимают нас за бандитов… — бурчал дружбан. — Конечно, с криминалом контактировать приходится, но я достаточно зарабатываю, чтобы не иметь с ним общих дел! Давай лучше выпьем за старую дружбу!

Стаканы звонко ударились друг о друга.

Черный «Гелендваген» въехал в Ростов-на-Дону. Водители других автомобилей и прохожие не могли видеть, что происходит за тонированными стеклами.

* * *

В отличие от десятков других людей, Юрист зашел в прокуратуру Лугани уверенно и спокойно. За время адвокатской практики он привык к страшноватым казенным учреждениям — тюрьмам, ИВС, судам, милицейским отделам. Тем более сейчас он был не обычным защитником, которого, в принципе, любой служитель Фемиды мог послать на хер, а влиятельным советником руководителя газового концерна, и пришел не с улицы, сжимая в потных от волнения пальцах ордер на защиту, а по прогремевшему с самого верха — из республиканской прокуратуры, звонку, который должен был переполошить местных прокурорских муравьишек. Коротко постучав для проформы в высокую дверь, он по-хозяйски вошел во второй кабинет, где Петр Васильевич Крайко, в официальном костюме с галстуком, строго допрашивал бедно одетую заплаканную женщину средних лет.

«Важняк» вначале зыркнул грозно: «Кто, мол, там рвется посреди допроса?» Но тут же на полном личике проявилось понимание — он уже и посмотрел по-другому, и спросил уважительно:

— Петр Сергеевич, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, тезка, не ошибаетесь. — Юрист снисходительно протянул руку, которую хозяин кабинета, встав, принял уважительно и пожал мягко, делая другой рукой знак женщине, будто стряхивал пылинку с отворота пиджака. Та мигом вылетела из кабинета.

— Что же это, тезка, от вас арестованные убегают? — неодобрительно начал Юрист, как будто он прибыл с инспекционной проверкой.

— Арестованные пока не убегали, а вот задержанный — было дело, — покаялся следователь и пояснил: — Хорошо, что мы его арестовать не успели, он у нас задержанным проходил. А то бы точно головы полетели…

Тезка скорбно развел руками.

— Я прокурору все подробно доложил. Решили без скандала обойтись. Я его задним числом вроде из камеры освободил, а куда он делся — не ведаю. Вроде уладилось все, а поверите — сердце болит: вот ведь как обмишурился! Хитрый оказался этот жук, ушлый… Я думаю, он нарочно дом обрушил… Мы-то вначале решили — завалило его под развалинами… А раскопали — нет, ошибка, убег!

Крайко кашлянул и поправился:

— В смысле, совершил побег…

Опять поправился:

— Если официально считать — убыл в неизвестном направлении.

И кашлянув еще раз, добавил:

— Честно говоря, судебной перспективы по этому делу никакой и не было. Так что ни арестовать его мы не могли, ни розыск объявить… Прекратили дело — и все на этом закончилось.

— Обставились, значит, грамотно? — по-волчьи оскалился Юрист. — Оформили все, чтобы никто не подкопался? Дело просрали, свои жопы прикрыли и довольны? А ведь вам поручение серьезные люди давали!

— Так что мы можем-то? — виновато склонил голову Крайко. — По закону и так перегнули палку, когда его в камеру бросили!

Юрист махнул рукой.

— Ладно! Мне нужны все зацепки на него. Где он может прятаться? Может, есть дальние родственники, может, зазноба где-нибудь далеко имеется…

«Важняк» задумался.

— А ведь имеется одна ниточка! Дед Микола такой есть, бывший «лесной брат»!

Он полез в сейф, вынул тонкое дело, полистал, извлек криво оторванный лист бумаги с карандашной записью.

— Вот он! Проховыч фамилия. И живет в глуши — деревня Чернолесье, Чекулдаевского района…

Юрист подробно переписал информацию в небольшой блокнот.

— Что ж, будем сами искать, ваши огрехи исправлять! Бывайте здоровы!

Сделав вид, что не заметил протянутой руки, Юрист вышел из кабинета.

На улице ожидал черный «Рейнджровер» с его личной бригадой.

— Значит так, Бобон с Коляшей, берете тачку и гоните вот сюда! — Он вырвал из блокнота листок и протянул Бобону. — Находите этого деда и трясете: где журналист Черепахин? Заезжал ли, куда дальше собирался? Скорей всего он там у него и прячется!

— Достанем! — мрачно сказал Коляша. Бобон кивнул. Оба не были расположены к пустопорожним разговорам.

— Если он там — везете ко мне! — закончил инструктаж советник «Потока». И скомандовал водителю: — Примус, вылазь. Пойдешь к Семиногу, попросишь приличные «колеса». Потом кто-нибудь обратно пригонит.

Примус неохотно покинул свое место.

— Да у них здесь все тачки убитые. Одно старье…

— Ничего, разберемся! — сказал Юрист.

Бобон сел за руль, Коляша устроился рядом, и огромный внедорожник, набрав скорость, скрылся за поворотом. Примус проводил его печальным взглядом.

* * *

— Ваня, ты извини, конечно, но на хер кому сдался этот сраный репортаж? — сказал Переверзев после второго просмотра и выключил монитор. — Ему цена — три копейки в базарный день! За него никто не будет арестовывать, сжигать дома, убивать… Тут какая-то пурга…

В просторном кабинете остро пахло свежим ремонтом и новой мебелью. Офис занимал отдельный домик, с гостиничным номером «люкс», в котором и поселили Черепахина. Очевидно, дела у Игорька действительно шли неплохо.

— Если и пурга, то не я ее мету! — хрипло отозвался Иван. В его голосе вибрировало раздражение. — Но охота на меня началась именно из-за этого «сраного репортажа»! Значит, в нем есть что-то важное…

— Но где эта важность? Может, по глазам бородатого старикана видно, что накануне он нажрался до поросячего визга, как мы с тобой вчера? Грубое нарушение трудовой дисциплины и техники безопасности! И руководство этой гребаной станции, боясь, что их бардак выплывет наружу, протянуло свои длинные руки, чтобы уничтожить все экземпляры компрометирующей записи? Так, да? По-моему, чушь полная!

Игорь протянул толстую волосатую руку, взял со стола длинный узкий стакан и жадно выпил. Там был томатный сок с солью, острым соусом «Тобаско», черным молотым перцем, яичным желтком и водкой. По его мнению, эта смесь полностью снимала похмелье и возвращала к жизни даже запойного алкоголика.

Иван тоже выпил волшебный напиток, только без водки. Действительно, муть в голове и желудке стала осаживаться.

— Видел фильм «Разговор»? — спросил он и откашлялся.

Хрипота в голосе исчезла.

— Нет.

— Частный детектив записал невинную уличную беседу, а потом началась охота за магнитофонной пленкой, убили помощницу, и сам он едва спасся…

— И что?

— Еще был фильмец — «Крупным планом». То же самое: фотограф, невинные снимки в парке, и вдруг опасная круговерть вокруг…

— И что? — повторил Переверзев.

— А «Прокол» видел?

— Не видел. К чему ты клонишь?

— Там какой-то чудак записывает голоса птичек в лесу — что может быть невинней и безобидней?

— А его начинают колбасить, верно? — усмехнулся хозяин кабинета. — Так к чему ты клонишь?

— Да к тому, что во всех трех случаях на пленках случайно оказались улики серьезных преступлений! — вскочил Иван. — Только их нельзя было сразу увидеть или услышать! Но они там были! И специалист мог их распознать!

— Вон ты о чем! Но это же кинушки. Там такого наплетут!

— В моей жизни наплетено не меньше!

Черепахин нервно подошел к окну, выглянул в небольшой чистый дворик с высоким забором и глухими железными воротами. Над ними медленно шевелилась телекамера. Значит, Игорю есть чего опасаться…

Он обернулся. Товарищ задумчиво тер виски. Пауза затягивалась.

— Есть у меня один человечек, — наконец произнес Переверзев. — Он лет пятнадцать пахал на газопроводе в Уренгое. Покажешь ему свое кино, пусть растолкует — что к чему.

* * *

«Человечек» пришел в офис в середине дня и оказался невысоким пухленьким мужчиной лет пятидесяти. Одутловатое круглое лицо, выпуклый лоб, нос картошкой, идиотские круглые очки в железной оправе, редкие волосы, засыпанные перхотью плечи дешевого пиджака. Мятый плащ он небрежно бросил на кожаный диван, и Переверзев, брезгливо поморщившись, повесил его на вешалку. Но специалист не обратил на это внимания.

— Здравствуйте, я Попов, Евгений Степанович, — представился он и робко протянул вялую ладошку. — Доцент филиала Института нефти и газа.

«Никчемный человечек, — подумал Черепахин. — Какая от него польза?»

Но он ошибся. Попов очень внимательно просмотрел репортаж раз, другой, третий. Он подобрался, стал внимательным и сосредоточенным.

— Так, стоп! Перемотайте назад… Вперед… Пауза…

На экране крупным планом застыл манометр.

— Н-да, странно…

Он поскреб подбородок.

— Что именно? — не удержался Иван.

— Давление в магистрали. Оно повышено против нормы в полтора раза… Даже больше… В один и семь десятых раза…

— И что это значит?

Попов пожал плечами.

— Не знаю. Но похоже, что перекачивают не один газовый поток, а почти два…

— Что это значит? — повторил журналист.

— Значит, гонят вдвое больший объем!

— И что это значит? — в третий раз спросил Черепахин.

Попов повторил жест.

— Возможно, речь идет о банальном воровстве газа… А возможно — о чем-то другом… Надо поговорить со специалистами… Мой киевский коллега Андрюша Губарев много занимался вопросами перекачки, но в последнее время перестал публиковаться, на конференции не ездит, говорят — спился. Ну, да найду кого-нибудь, поспрашиваю…

Фамилию «Губарев» Черепахин записал в свой блокнот. А Переверзев хмыкнул.

— Смотрите, аккуратно спрашивайте, чтобы не нарваться…

Евгений Семенович снял очки и протер залапанные стекла.

— На что тут можно нарваться? — удивленно спросил он. — Я же не про номера наворованных счетов расспрашивать буду! Обычные вопросы газовика-теоретика к газовику-практику! Думаю, уже к вечеру позвоню. Или завтра с утра.

Потом Иван пошел гулять по городу. Светило солнце, но дул холодный ветер, и он под самое горло застегнул «молнию» на плохо очистившейся куртке. Нашел знаменитую Богатяновку, побродил по столетнему булыжнику, исковеркованному кое-где разрытиями последнего времени, поглазел на старинные домишки, в которых паспортный режим проверял еще царский городовой… Когда-то здесь жили знаменитые ростовские бандиты, а известный налетчик Ванька Медик, обложенный угрозыском на очередной «малине», спрятался в обитый железом сундук и, подложив под крышку тяжелый медный пятак, через щель отстреливался до последнего патрона из длинноствольного маузера.

Здесь почти ничего не изменилось, и на миг ему показалось, что он бродит по Ростову начала прошлого века… Только телевизионные антенны на хлипких крышах сбивали впечатление и возвращали журналиста в неухоженный район третьего тысячелетия.

Улица с трамвайными рельсами была разбита до непотребного состояния, но машины обреченно тянулись по ней, медленно перекатываясь через выбоины и рытвины. Через темные подворотни он заходил в убогие дворы с железными лестницами, ведущими на проржавевшие железные галереи. Ему надо было подыскать сьемную квартиру, но обстановка, в особенности дворовые колонки и дощатые сортиры в углах, не располагали к поселению…

Внезапно он вышел на «блошиный» рынок, где вдоль рельсов, прямо на проезжей части, явно бедствующий люд разложил всякое старье. Как ни странно, здесь было много соотечественников-украинцев, которых он узнавал безошибочно, хотя почти все говорили по-русски. Когда проходил редкий трамвай, продавцы шарахались в сторону, потом возвращались на свои места. Иван подумал, что если кто-то увлечется торгом, то дело может кончиться трагически…

Через несколько кварталов начался ростовский рынок, у входа продавали ножи: складные, охотничьи, метательные — всякие. Черепахин походил по продовольственным рядам: полюбовался рыбными, овощными, фруктовыми развалами, на втором этаже мясного павильона напробовался домашних копченостей и сыров, выпил стакан кислого молока под запеченной палево-золотистой корочкой. Пройдя рынок насквозь, он по крутому спуску дошел до набережной и, присев на лавочку, стал наблюдать за буксирами и баржами, неспешно плывущими по широкому в этом месте Дону. И расслабленно размышлял.

Город нравился своей неспешностью и основательностью, но еще неделю назад он не собирался перебираться сюда на жительство. А теперь у него не оставалось другого выхода.

Замерзнув, он перекусил в шашлычной над темной холодной водой, вернулся на Большую Садовую, купил в киоске газету объявлений и без труда выбрал несколько подходящих вариантов съемных квартир. Оставалось позвонить и договориться конкретно.

Но Переверзев посоветовал не спешить с переездом:

— Живи пока у меня: и охрана, и защита, и еда — все бесплатно! Осмотришься, обживешься, привыкнешь к городу, а там посмотришь… Мы же старые друзья! Расслабься и отдыхай. Хочешь, я телок подгоню? Домашние, чистые…

— Спасибо, дружище, но мне сейчас не до телок…

— Ну, тогда просто отдыхай. В холодильнике пиво, рыбчик, тарашка, водка нашенская — «Белая березка»… Не стесняйся — ешь, пей, чувствуй себя, как дома…

* * *

Попов не позвонил ни вечером, ни утром следующего дня, ни днем. Ивана это начинало тревожить.

— По моему вопросу вестей не было? — на всякий случай поинтересовался он, хотя знал, что Переверзев сразу бы сообщил ему любую новость.

Игорь озадаченно покачал головой.

— Нет. Что-то и я ему не могу дозвониться. На работе его нет, домашний не отвечает, мобильник отключен… Может, в запое? Так вроде он этим не увлекается…

Иван насторожился.

— А может…

Но Переверзев даже слушать не стал.

— Не может! У тебя мания преследования! Я уже дал ребятам задание, они его найдут. Расслабься! Сегодня погуляем от души.

Вечером Переверзев повел гостя в ресторан «Фишка». Черепахин достаточно знал английский, чтобы оценить филигранность названия: «Фиш» — рыба, а «фишка» — нечто необычное, затейливое, привлекающее внимание… Что необычного можно придумать в рыбном краю? Экзотическую рыбу, вот что!

Небольшое помещение, прилавок со льдом, на котором лежали омары, креветки и незнакомые морские рыбы, каждую из которых приветливая официантка назвала по имени.

— Рекомендую сибас в соли, или дораду на гриле, а можно тюрбо в винном соусе, — улыбаясь, представляла девушка. — Есть барабулька — морская, а вот черноморская, она мельче, но очень вкусная… Кстати, только сейчас привезли свежайшие устрицы…

— Барабульку только утром доставили из Анапы, — с акцентом пояснил хозяин, он же шеф-повар: склонный к полноте симпатичный хорват с профессорской бородкой. — И черноморскую камбалу сегодня, так что рекомендую…

Не привыкший к кулинарным изыскам Черепахин предоставил выбор Игорю, а тот, хотя и изображал знатока, тоже слабо ориентировался в высокой кухне и сделал заказ явно вслепую. Но не ошибся, поскольку ошибки в этом заведении были явно исключены: все было свежим, вкусным и сытным. Хотя официант рекомендовал хорошее хорватское вино: «Обычно к рыбе берут это, белое…», Переверзев выбрал водку.

«Мало ли что пьют обычно, мы глотаем что привычно!» — сказал он и громко захохотал.

— Что там у вас с выборами? — поинтересовался Переверзев, когда они, пропустив по рюмке, ели суп из мидий. — Шумят, спорят, палаточные городки выставляют… А толку что? Какая народу разница — Фокин, Тучка или этот, как его… Семенович?

— У «вас»? — усмехнулся Иван. — Или все-таки «у нас»? У тебя же родители, вся родня в Украине!

— Родня там, а я здесь, — ничуть не смутившись, ответил тот. — Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше… Так кто возьмет верх, как думаешь?

Иван сбросил очередную раковину в глубокую тарелку, вытер салфеткой губы.

— Кто его знает… У Тучки за последнее время рейтинг попер вверх, так что сейчас шансы равны… Хотя он представитель старой школы, а Фокин из новых конюшен… Бодаются пока… За одного народ митингует, за второго… Думаю, все в последний момент решится. Когда начнут компромат сливать…

В «Фишку» зашли три крепких бритоголовых парня, явно бандитского вида. Когда-то такие маскировались, теперь наоборот — бравировали своей внешностью. Двое прошли к дальнему столику, один остановился рядом с Переверзевым.

— Здорово, Шериф! Нам надо очередную перевозку обеспечить. В четверг или в пятницу. Скорее в четверг…

— Обеспечим, — кивнул Игорь. — По прежней схеме?

— Да, — кивнул бритоголовый.

Его лицо, с нависающими надбровными дугами, расплющенным носом, выступающими скулами и торчащим вперед массивным подбородком, напоминало череп.

— Твоя машина идет следом, две наши страхуют спереди и сзади.

— Нет вопросов! Знакомься, Борец, это мой товарищ, из Лугани приехал… Давай по рюмке за знакомство!

— Скорей всего в четверг, — повторил бритоголовый, не обращая внимания ни на предложение, ни на Ивана. — Готовься!

И, не прощаясь, пошел к своим приятелям.

— Это наши клиенты, — пояснил Игорь, хотя Черепахин ни о чем не спрашивал. И снова наполнил рюмки.

— Деньги возят. А мы обеспечиваем охрану.

— По-моему, к ним и так никто не сунется. С такими рожами они и сами обеспечат что угодно.

— Тихо, тихо. — Игорь втянул голову в плечи и покосился назад. — Это верно. Только у нас лицензия, у нас официальное оружие…

— Так вы, выходит, вроде ширмы? Чтобы все по закону? А они на двух машинах с автоматами, чтобы реально отбиваться?

Переверзев хотел что-то ответить, но тут его телефон заиграл песню «Про зайцев».

— Слушаю, Сеня! — взглянув на номер, отозвался он. И дернулся, будто у него выстрелили над ухом.

— Как?! Где? Когда?

Рюмка упала, по белой скатерти расползалось мокрое пятно. Он слушал, машинально полоща пальцы свободной руки в вазочке с лимонной водой. От нехорошего предчувствия у Черепахина похолодело под ложечкой.

— Я тебя понял, — глухо сказал он. — Да ничего не делать. Работай по своей программе!

И отключившись, повернулся к Ивану. Лицо его было мертвенно-бледным.

— Убили Попова. Застрелили с глушаком возле подъезда. Вот дела! Неужели это из-за твоей истории?! Да больше не из-за чего… Вот дела-а-а!

Иван положил ложку на скатерть. Есть сразу расхотелось. Больше того, мидии просились наружу, он с трудом удерживал их внутри.

— Что же делать?

— Что, что, — раздраженно ответил товарищ. — Дергать тебе надо из Ростова… Прямо сейчас! Раз такие расклады, то может сегодня-завтра и ко мне нагрянут…

Прервав обед, они заехали в офис, Иван забрал свои вещи и попрощался с хозяином.

— Давай, брат, — не глядя в глаза, Переверзев сунул руку. Он явно был озабочен, чтобы не сказать — напуган.

— Куда поедешь?

— Не знаю, — интуитивно соврал Иван. — Мне все равно, где отсиживаться. В Сочи или в Туапсе, там потеплее…

— Водитель тебя отвезет на вокзал, поезда идут через каждый час, выберешь. А мне тут надо посоветоваться, как все уладить…

— Спасибо, Игорь. Извини, что так вышло. Я сам не знаю, что происходит.

Переверзев молча повернулся и ушел к себе.

До вокзала было недалеко, и через сорок минут Иван Сергеевич уже устраивался в купе синего с желтой полосой фирменного экспресса «Ростов — Москва». Когда перрон и недавно отремонтированное здание вокзала поплыли назад, Черепахин облегченно перевел дух.

* * *

В Москве было холодно, моросил мелкий колючий дождик. Сквозь большое зеркальное стекло Иван смотрел, как по Тверской катились лавины невиданных заморских машин, по тротуарам ломились плотные толпы разномастных пешеходов. По сравнению с этим гигантским муравейником даже Киев выглядел тихим городским парком, а уж Лугань — просто затянутым ряской провинциальным болотом… Хотя для Вероники Подтыко это болото казалось центром мировой культуры… Все относительно!

Черепахин усмехнулся. Как там поживает сельская красавица Виагра? Ждет ли его, проливая безутешные слезы перед фотографией? Хранит ли верность и бережет ли девичью честь? Впрочем, сейчас эти вопросы волновали его гораздо меньше, чем предстоящая встреча с Антоном Шишловым. Да и вообще, придет ли знаменитый телеведущий на встречу? Хотя на телефонный звонок он отозвался заинтересованно но, как говорится: первые порывы идут от души, а не от разума. Может, подумал, подумал да решил не ввязываться в это гнилое дело…

В столице Черепахин жил уже три дня и не тратил времени зря. В первый же день он начал свое расследование: вошел в Интернет и просмотрел сайты — электронной библиотеки технической литературы «Нефть и газ», Большой Энциклопедии Нефти и Газа и даже Библиотеки Негосударственного образовательного учреждения «Институт повышения квалификации и профессиональной переподготовки руководящих кадров» открытого акционерного общества «Трансгаз». Но… это никак не приблизило Ивана к разгадке тайны своего украинского репортажа. Тогда, как опытный сыщик, он начал раскручивать единственную зацепку: имя специалиста по газу — Андрей Губарев. На него нашлось около двадцати ссылок.

Иван посетил диссертационный зал Российской государственной библиотеки и внимательно прочел диссертацию и статьи Губарева. Все разработки ученого касались технологии добычи и перекачки слабо-радиоактивного радона. Какую связь радон может иметь с природным пропаном, он так и не понял. Первые статьи Губарева появились десять лет назад, диссертацию он защитил через три года, потом направленность работ изменилась: две последние публикации посвящались возможности переработки радона в принципиально новое топливо… И все. На этом следы научной деятельности Губарева обрывались. Зато на научном горизонте засияла звезда Степана Тарасовича Михайлюка: многочисленные статьи, монография, докторская диссертация… Михайлюк замахнулся на изготовление из радона ракетного топлива! За это его награждали и прославляли, количество упроминаний имени профессора превышало восемь сотен!

«Наверное, это какая-то афера, — подумал Черепахин. — Уж больно быстро надулся этот прыщ…»

С этими мыслями он позвонил в Киев, Перепечаю. Лаврентий Николаевич был для него крестным отцом. В хорошем смысле этого слова, оттесненном на второй план многочисленными фильмами про мафию. У Перепечая Черепахин стажировался, Перепечай в свое время протолкнул скандальную статью про деда Миколу, Перепечай учил Ивана Сергеевича сути журналистики и правде жизни. Поэтому он стал первым человеком, с которым Черепахин связался из Москвы.

— Что там у тебя происходит? — сразу отозвался наставник. — Мне Оля звонила, что-то невероятное рассказала: какой-то репортаж, арест, побег — полный бред! Начал выяснять по своим каналам, ты же знаешь, у меня есть кого спросить — тишина, как будто и не было тебя никогда в Лугани. Что случилось, где ты?

— Я попал в темную историю, Лаврентий Николаевич. Все закрутилось вокруг газа… Мне нужно найти двух человек, специалистов в этой сфере. Записывайте: Губарев Андрей — химик, кандидат наук, и Михайлюк Степан Тарасович — доктор наук, профессор. На них много ссылок в Интернете…

— Найдем, — невозмутимо отозвался старый журналист.

— Только очень осторожно, — предупредил Черепахин. — Недавно один человек стал интересоваться Губаревым и на следующий день его убили.

— Даже так? — удивился Перепечай. — Ладно, учту. Я ведь стреляный лис, даже про закулисье выборных компаний пишу, и ничего… Тьфу-тьфу, конечно…

Иван не любил суетливую, перенаселенную и дорогую Москву, хотя как россияне, так и многие земляки считают жизнь здесь показателем успеха и преуспевания. И сейчас он не по привычке к комфорту сидел в дорогом кафе рядом с шикарным «Мариотт Гранд отелем», а для того, чтобы респектабельностью и солидностью произвести впечатление на Шишлова. Положив на столик ноутбук с мобильным модемом, он в который раз шарил по интернетовским адресам, связанным с проблемами нефти и газа.

Ноутбук пришлось купить, так же как мобильный телефон, несколько сим-карт, электробритву, одежду… Деньги таяли на глазах — недаром Москву называют пылесосом. Основную брешь в финансовом состоянии пробила аренда однокомнатной квартиры в панельной девятиэтажке на Поклонной горе и новый гардероб. Зато теперь в оконном стекле отражался стильный импозантный мужчина: темно-синий костюм «Уомо Босс», голубая сорочка, полосатый красно-синий галстук, «подмороженные» сединой виски… На вешалке в углу висел черный плащ с клетчатой утепленной подкладкой.

«И чего бы так не щеголять в Лугани?» — подумал он.

И тут же ответил сам себе:

«Да потому, что там тебя не по одежке встречали! Каждая собака в лицо знала, и никто отродясь документов не проверял!»

Черепахин вздохнул. Тут на улицах полно милиции, у станций метро высматривают террористов плечистые омоновцы, возле посольств шныряют востроглазые штатские… Так что нелегально въехавший в страну и проживающий без прописки иностранец не должен вызывать подозрений.

Официант принес вторую чашечку кофе по цене бутылки шампанского. Но ждать без заказа неудобно, поэтому приходилось мириться. Московский пылесос работал на полную мощность.

Пригубив кофе, Иван почмокал губами.

«Ну какое из газа ракетное топливо? Да и где оно? Кроме словоблудия ничего и нет!»

Черепахин все глубже погружался в мир нефти и газа. Это был очень большой и многогранный мир. В нем пересекались экономические, политические, финансовые интересы, конструктивные и технологические новинки, но за всем этим стояли деньги. Очень большие деньги…

«Украина подписала с Евросоюзом по итогам международной конференции в Брюсселе совместную декларацию, рассчитывая на миллиарды евро инвестиций и обещая создать „прозрачный“ газовый рынок. Россию, выступающую за трехстороннее соглашение о модернизации украинской газотранспортной системы, практически исключили из обсуждения вопроса. Украинско-европейские договоренности без полноценного участия России как основного поставщика газа вызвали довольно резкую реакцию российских властей. Российская делегация, которая также принимала участие в конференции, покинула ее в знак протеста, что РФ была практически исключена из процесса обсуждения, а премьер-министр России пригрозил пересмотром отношений с ЕС, если интересы Москвы будут игнорировать, МИД РФ предупредил, что декларация может привести к подорожанию газа для Европы и Украины…»

Черепахин хмыкнул. Что ж, Тучка набирает очки. Демонстрация самостоятельности и ориентация на Европу способна привлечь избирателей… Так что Фокин скорее всего будет делать то же самое… Ну и дураки!

«Самолет авиакомпании Qatar Airways в понедельник совершил первый в истории коммерческий рейс на новом топливе, частично произведенном из сжиженного природного газа. Коммерческое производство газового керосина в Катаре начнется в конце 2012 г., а ожидаемая прибыль от перехода на новое топливо составит $4 млрд в год. Эксперты отмечают, что теоретические разработки производства GTL-керосина давно ведутся в Украине Губаревым и Михайлюком, однако внедрению их в практику мешает отсутствие надлежащего финансирования и отсталые технологии».

«Вот тебе на! — чуть не присвистнул Иван. — Значит, ракетное топливо из газа не туфта… И за этими разработками стоят миллиарды долларов!»

— Здравствуйте! — раздался мягкий голос сверху. — Иван Сергеевич?

Черепахин поднял голову.

Рядом стоял высокий вальяжный человек в темносинем кашемировом пальто и броском сине-белом шарфе. Но не яркий шарф привлекал внимание окружающих, а хорошо знакомое «телевизионное» лицо. На него завороженно уставился бармен, улыбнулся и шагнул навстречу официант, перестали болтать и начали строить глазки девушки из-за соседнего столика. Это был известный всей стране руководитель программы «Скандальные расследования» Антон Шишлов.

— Да, это я. — Черепахин встал, и они со знаменитым коллегой пожали друг другу руки.

* * *

От живописного соснового леса под Купавами остался только треугольный клочок площадью в несколько гектаров, на опушке которого расположились пятнадцать добротных двухэтажных коттеджей с открытыми верандами, на которых хорошо пить чай в вечерней тиши, глядя сквозь легкую туманную дымку на залитые огнями корпуса нового химического комбината. За ними возвышались два огромных вертикальных цилиндра с полусферическими торцами, которые днем отблескивали не успевшим потускнеть алюминием, а в сумерках обозначались гирляндами белых, желтых и красных лампочек, которые придавали им праздничный вид и предостерегали пилотов легкомоторных аэропланов и воздушных шаров.

Комбинат работал уже месяц, и хотя производство резинотехнических изделий связано с загрязнением окружающей среды, воздух вокруг оставался свежим и чистым, да и вообще природа сохранялась в девственном состоянии. Точное соблюдение технологии обошлось в несколько лишних миллионов долларов, однако Билл Фингли был не только законопослушным гражданином, но и верующим человеком, поэтому не экономил на экологии. И сейчас, завернувшись в плед и покачиваясь в кресле-качалке со стаканом чистого бурбона в руке, наслаждался плодами собственной щепетильности. Он был в своей неизменной шляпе и необычных очках. Его экзотическая борода вымокла и пропахла спиртным.

Андрей Губарев сидел напротив и пил действительно чай. Он являлся техническим директором и лучше других знал, что никаких прокладок или автомобильных шин комбинат не производит, хотя несколько грузовиков создают видимость завоза сырья и вывоза готовой продукции. Но это маскировка, камуфляж.

Все дело в проходящей неподалеку газовой магистрали, на которой стоит запатентованный им электромагнитный сепаратор, среди специалистов именуемый «сепаратором Губарева». Именно это углеродно-молекулярное сито отделяет радон от общего газового потока и направляет по специальной трубе в приемный коллектор комбината. Он проходит всю технологическую цепочку и превращается в GTL-керосин.

«Радосин» — как называл его Андрей, ввернув в название радон как основу нового топлива. На выходе сжиженный GTL-керосин закачивали в автоцистерны из алюминиевого сплава и под видом отходов производства вывозили вроде бы на свалку. А на самом деле отправляли в гдыньский порт, где перекачивали в танкеры, доставляющие драгоценный груз в США.

— Ваш продукт успешно проходит испытания, — сказал Фингли.

За прошедшее время он сносно выучил русский, а Андрей освоил английский, поэтому они общались без переводчика, хотя Маргарита всегда находилась неподалеку и была в полной боевой готовности. Причем не только к переводу.

По голосу можно было судить, что Билл улыбается, хотя через диковинную растительность на лице рассмотреть это было нельзя.

— НАСА провело на нем космический запуск и уже готовит заявку в Конгресс о финансировании экспедиции на Марс в 2015 году, — продолжил он. — По предварительным расчетам, масса топлива уменьшится в два раза, а тяговая мощность, наоборот, — увеличится в полтора. Это снимает все проблемы, связанные с перелетом…

Технический директор довольно улыбнулся.

— А военные приступают к испытанию радосина в крылатых и баллистических ракетах…

— Они тоже получат однозначно положительный результат, можете не сомневаться, — сказал Губарев и отхлебнул чаю. — Хороший, китайский…

Марч пригладил свою замечательную бороду, причем не сверху вниз, как делают все бородачи, а снизу вверх.

— Корпорация «Боинг» ждет варианта авиационного топлива — это значительно расширит рынок!

Губарев кивнул.

— Я практически нашел решение. Окончательная доработка — вопрос месяца-двух…

— Ну и отлично! — кивнул Фингли и выпил. Точнее, влил в себя светло-соломенную жидкость через бороду, подобно тому, как кит пропускает планктон через свой знаменитый ус. На белых волосах расплылось желтое пятно, и он аккуратно промокнул его платком.

— Надеюсь, с производством не возникает проблем? И мы сможем расширить объем продукции?

Губарев допил свой чай.

— Н-нет, — не очень уверенно сказал он. И поправившись, повторил более уверенно: — Нет, особых проблем не возникает… Так, текущие вопросы…

Он непроизвольно вздохнул.

Вчера два каких-то бандита остановили выехавшую с комбината автоцистерну с GTL-керосином и потребовали «налог дороги», после чего, согласно инструкции, были расстреляны водителем и охранником. Как пояснил начальник службы безопасности комбината, ранее к нему приходили представители мафии, предлагая «поставить крышу» новому производству. Так что вряд ли можно было сказать, что особых проблем не возникает. Другое дело, что американцу о них лучше не знать.

Но особенностью серьезных проблем является то, что они имеют обыкновение вылазить в самые неподходящие моменты.

На гаревой дорожке неожиданно показался огромный черный джип, почти не различимый в сумерках, тем более что ни фары, ни подфарники, ни даже габаритные огни не горели. Джип остановился у веранды, и из него вышли четыре шкафообразных мужчины, которые молча принялись подниматься по лестнице.

Такого просто не могло быть. Поселок, в котором проживало руководство нового комбината, был огорожен забором с сигнализацией, а на въезде, у шлагбаума, дежурила вооруженная охрана, не пропускающая посторонних.

Тем не менее невероятное происходило. Незнакомцы уже были на веранде, и выражение их лиц, а в особенности манеры, не сулили ничего хорошего. Тем более что под одеждой у них без особого труда угадывалось оружие.

— Ты — Губарин? — спросил по-русски молодой парень в черной куртке, с мясистыми щеками и круглыми совиными глазами. Говорил он без акцента, и было ясно — земляк.

— Губарев, — поправил Андрей.

— Без разницы! — махнул рукой тот и, повернувшись к мужчине постарше, в длинном черном плаще, что-то сказал по-польски.

Тот кивнул и отдал короткий приказ.

— Поедешь с нами, козел! — сплюнул круглолицый землячок. — Мы тебе покажем, как лезть на чужую землю и наших ребят валить!

— Какую чужую?! — возмутился Андрей. — Мы с паном Казимиром Халецким работаем!

Если он думал, что громкое имя произведет впечатление на незваных гостей, то ошибся. Двое чужаков обошли стол, рывком подняли создателя GTL-керосина и, намертво зажав его между собой, потащили к выходу с веранды.

— Что происходит?! Кто вы такие?! Немедленно прекратить! — возмутился Билл Фингли. Американский миллиардер явно не привык к таким «наездам».

Но в заросшее волосами лицо ткнулся ствол пистолета, и он замолчал.

— Позвоните нашей «крыше»! — потребовал Губарев.

Он понял, что дело принимает плохой оборот. Зря он поселил личную охрану отдельно от себя!

Но в изощренном мозгу сами собой всплыли нужные фразы и обороты.

— Позвоните «крыше»! Это беспредел! За него ответить придется!

Земляк перевел и старший кивнул.

— Пусть звонит! — разрешил переводчик.

Андрея отпустили. И он сразу нажал цифру «1» на своем телефоне. Только бы Халецкий был на связи!

Казимир отозвался сразу и мгновенно «въехал» в ситуацию.

— Дай им трубу! — сурово прогудел он.

Губарев протянул телефон человеку в плаще. Тот с высокомерным выражением поднес его к уху. Но высокомерие тут же стерлось, как губкой. Он еще пытался что-то объяснить, но голос становился все тише. Массивная голова опускалась, потом подогнулись ноги, и он… опустился на колени! Тройка подчиненных потеряла дар речи. Но он что-то рявкнул, и они тоже упали на колени. Старший вытер вспотевшее лицо, что-то сказал и поклонился, уткнувшись лицом в ровный дощатый пол. Подчиненные последовали его примеру.

— Мы извиняемся, — сдавленно перевел земляк. — Ошибка вышла… Можете делать с нами, что хотите…

Губарев неловко ткнул его ногой в бок.

— Вон отсюда! — закричал он противным бабьим голосом. — Пошли вон!

Все четверо вскочили, развернулись, гурьбой сбежали с веранды и погрузились в джип. Через минуту о внезапном визите напоминал только запах бензина в чистом прохладном воздухе. Но и тот постепенно рассеивался.

— Что это было? — растерянно спросил Фингли, пытаясь пригладить взъерошенную бороду.

— Так мы решаем возникающие проблемы! — с трудом выговорил Губарев и, налив в чайную чашку виски, залпом выпил.

Зубы его стучали. Он выпил еще. Холод в груди растаял, и руки перестали дрожать.

— Все под контролем! — уже тверже проговорил он.

На веранду взбежали четыре охранника с автоматами «узи» наперевес.

— Все в порядке, шеф? — спросил старший. — Маргарита Викторовна позвонила и приказала прибыть…

«Молодец, Рита!» — подумал Андрей. А вслух сказал:

— С этого момента круглосуточная готовность номер один! Штат охраны мы увеличим!

Старший кивнул и занял пост у лестницы. Его подчиненные охватили веранду полукольцом и растворились в сумерках. Инцидент был исчерпан.

Фингли успокоился, извлек из внутреннего кармана большую расческу и принялся приводить свою необычную бороду в порядок.

Глава 6

Журналистское расследование

На громадном мониторе в аппаратной «Скандальных расследований» злосчастный репортаж смотрели втроем: сам Черепахин, Антон Шишлов и худощавая, ярко накрашенная брюнетка Карина — супруга и по совместительству директор программы.

— Не представляю, что здесь могло вызвать такую бучу! — сказал Антон после второго прогона. Вид у него сейчас был не такой пафосный, как на телеэкране: обыденная прическа без укладки и кондиционера, фланелевая рубаха, широкие удобные брюки.

— Ну, пусть даже тут можно найти косвенные признаки воровства российского газа, и что? Сейчас прямые разоблачительные репортажи гоняют по всем каналам, и никого не сажают в тюрьму, тем более не убивают и не похищают!

— В этом репортаже вообще нет ничего компрометирующего, — поддержала супруга Карина. В обтягивающем зеленом комбинезоне и красных — в цвет накачанных силиконом губ, сапогах до колена, она походила то ли на ящерицу, то ли на Хозяйку Медной горы.

— Мы сделали столько передач — с фактами, фамилиями, суммами, нас бы уже давно убили! Правда, Антон?

— Типун тебе на язык! — поморщился Шишлов. — Но факт действительно налицо!

Он развернулся в крутящемся кресле и доверительно наклонился вперед.

— Объясни мне, Ваня, вот что…

Антон очень быстро стал говорить ему «ты», впрочем, так он обращался почти ко всем, как мэтр к ученикам и поклонникам.

— Я сделал передачу про то, как сенатор получил взятку в три миллиона долларов. И никто в меня не стрелял. Я снял сюжет про фальсификацию выборов в одной из областей. И никто меня не арестовал. Я показал руководителя холдинга, сбившего на машине трех человек и сфальсифицировавшего материалы следствия. И канал повысил мне зарплату. Объясни, пожалуйста, что есть в твоем репортаже такого, из-за чего умирают и пропадают люди?!

Иван задумался.

— Два объяснения. Или мой репортаж касается более важных фигур, чем были в твоих… гм, в ваших. Или речь идет о больших суммах. Возможно, эти причины сливаются в одну…

Шишлов усмехнулся.

— А ты самонадеян, коллега!

Перебирая ногами, он проехался в своем кресле к сидящей на диване жене и погладил острую коленку.

— Что скажешь, Коша?

Ящерка пожала узкими плечиками.

— А люди действительно пропадают?

Черепахин вздохнул.

— Я же рассказывал, и это все можно проверить!

В это время прозвонил его мобильник. На связь вышел Перепечай.

— Твой Губарев не поладил с руководством института нефти и газа, несколько лет назад уволился и уехал в Донецк, с тех пор его следы затерялись. Профессор Михайлюк — директор того же самого института бесследно пропал года два назад… Интересная картинка получается — неладно что-то в этом их институте! Вот еще подсоберу материала и напишу статейку…

— Спасибо, Лаврентий Николаевич! Только помните об осторожности!

Черепахин отключился и повернулся к Шишловым.

— И еще двое пропали. Лучшие специалисты в газовой сфере!

Антон почесал затылок.

— Ну что ж… Будем готовить передачу. Надо посылать экспедицию. Коша, продумай детали.

— Сделаю, — яркие губы сложились в уверенную улыбку.

— Думаю, надо особо в районе Зеленых Лук поработать, — сказал Черепахин.

— Нет возражений, — кивнул Антон.

— Согласна, — подтвердила его супруга.

* * *

Ну и жара, мать ее! Хоть не высовывай нос из кондиционированной кабины… Но сегодня не отсидишься! Томас Джонс — аккуратный мулат в чистом и как всегда наглаженном комбинезоне, отстегнул массивные замки, обошел капот спереди и, упираясь ногой в бампер, потянул его на себя. Тяжелое оперение откинулось вперед вместе с крыльями и фарами, открывая двигатель Detroit Diesel-S 60 мощностью четыреста пятьдесят лошадиных сил и объемом четырнадцать литров. Он сверкал и походил на выставочный образец. Томас удовлетворенно кивнул.

— Все контролируешь службу технического обслуживания, Джонс? — спросил дежурный механик Бакст, нетерпеливо вертя в руках пломбирные щипцы. — Неужели думаешь, что мои ребята подведут? Нет, они прекрасно понимают, что работают на полигоне и на их плечах огромная ответственность!

— Не в этом дело, дружище! — Водитель проверил уровень масла, потрогал высоковольтные провода и вернул капот на место. — Просто я привык все проверять лично. К тому же я люблю американские тягачи! Громадные, с длиннющими капотами и огромными спальными отсеками… Америка — единственная страна мира, которая вообще не ограничивает их длину…

«Ну, началось! — подумал Бакст. — Опять сел на своего конька!»

Джонс защелкнул замки, обошел кабину, открыл и осмотрел насос. Тот тоже находился в отменном состоянии.

Джонс обернулся. Бакст стоял в стороне и наблюдал за ним, скептически улыбаясь.

— Правда, раньше ограничения были, и, чтобы уложиться в разрешенные десять метров, многие фирмы выпускали бескапотные машины, а двигатель размещали под кабиной. Но в 1983 году ограничения сняли, спрос на бескапотники упал, и выпуск их резко сократился…

Теперь Джонс залез в отсек для шланга, проверил гофрированные кольца из резинопластика, зачем-то протер их ветошью и опять оглянулся на механика.

— Представляешь, дружище, сегодня в США выпускается одна-единственная модель бескапотного тягача — «Freightliner Argosy», причем всего восемьсот-девятьсот машин в год…

Бакст, крепкий рыжий парень из Вайоминга, только покрутил головой и сплюнул.

— Ты мне уже все мозги продолбил! И откуда у тебя столько всякой ерунды в башке? Когда закончишь, позовешь!

Он повернулся и направился к дверям гаража. Это было нарушение инструкции но, в конце концов, кого контролировать? Джонс работает на базе уже восемь лет, считается лучшим водителем топливовоза, и именно он должен сегодня заполнить цистерну своего «Freightliner» экспериментальным горючим. Поэтому вокруг сегодняшней заправки такой ажиотаж. Но почему именно Бакст обязан выслушивать все, что мулат знает о тягачах? В конце концов, за это ему не доплачивают…

Дежурный механик скрылся в прохладном помещении, а Джонс, продолжая монотонно бубнить про преимущества американских тягачей перед азиатскими и европейскими, а своего — перед любыми другими, и все еще возился со шлангом. И если бы Бакст не покинул свой пост, он бы обязательно спросил: «А что это ты делаешь?» И вряд ли бы лучший заправщик базы смог ему убедительно ответить.

Через десять минут водитель вызвал механика из прохладного офиса, и Бакст сноровисто опломбировал капот, все открывающиеся полости, включая вещевые ящики в кабине и даже ниппели громадных ребристых колес.

— Фотоаппарат? Диктофон? Мобильный телефон? — для проформы спросил Бакст, но Джонс только улыбнулся.

— Я же не новичок. К тому же меня еще десять раз обыщут…

— Ладно, выезжай. Удачи! — добродушно напутствовал Бакст.

Огромный «Freightliner», сдержанно рыча мощным двигателем, выехал за пределы автопарка и, проехав несколько километров по узкой асфальтовой дороге, оказался перед шлагбаумом, закрывающим въезд в топливный сектор. Часовые тщательно изучили документы, проверили все пломбы, тщательно обыскали водителя и досмотрели машину, даже, надев противогаз, заглянули в цистерну.

— Думаете, я прячу там русского шпиона? — улыбаясь, спросил Джонс.

— Скорей, африканского! — мрачно ответил рядовой Чоки, который был индейцем племени чероки и не любил чернокожих. — Проезжай!

На огороженной территории топливных складов стояла блестящая алюминиевая цистерна без опознавательных знаков, только на торце виднелась черная надпись: «И 413-2011».

— Принимай две тонны! — заглянув в накладную, распорядился немолодой диспетчер с седыми вислыми усами.

— Чего так мало? — удивился Джонс. — В М-60 меньше четырех не заливают!

— Ты кто — заправщик или генеральный конструктор? — спросил диспетчер, и Джонс перестал умничать.

Он выпустил серый, похожий на водяного удава, шланг и, когда молодой рабочий-мексиканец вставил его в цистерну, включил насос на минимальную мощность. Поэтому две тонны загружались минут пятнадцать, как обычно четыре. Но времени в запасе было достаточно.

Потом, оставляя за собой красноватое облако, «Freightliner» помчался по растресканной земле аризонской пустыни навстречу ослепительно сияющему солнцу. До полигона было тридцать миль по огороженной колючей проволокой территории базы. Других машин видно не было, только впереди медленно осаживалась взвихренная колесами мелкая пыль пустыни. Через сорок минут, миновав еще один шлагбаум и пройдя очередной контроль, «Freightliner» выехал к стартовому столу, на котором ждала своего часа выкрашенная в грязно-бурый цвет двенадцатиметровая М-60.

Задним ходом подогнав громоздкую машину к ракете, Джонс вышел, поздоровался с ребятами из стартового расчета, прикинул — достанет ли шланг до заправочного люка. Но волнение было напрасным — конечно, достал. Он включил насос — на этот раз на полную мощность. Испытание нового вида ракетного топлива — дело не рядовое, напротив — очень редкое и чрезвычайно важное. Внешне Томас не проявлял ни малейшего беспокойства, но пот заливал затылок и спину вовсе не из-за жары, к которой мулат привык с рождения. Просто он ответственно относился к любой работе и очень хотел, чтобы именно эта заправка прошла без осложнений. Насос монотонно гудел. Шланг раздулся, как удав, проглотивший добычу. М-60 благодарно принимала топливо, которое даст ей силы для прыжка к далекой цели.

А отчаянно потеющий Джонс знал, что в скрытой под кожухом части на шланг было надето кольцо, и, раздувшись, он должен наколоться на толстую полую иглу, сквозь которую капли нового топлива попадут в небольшую герметичную капсулу. И было бы очень хорошо, чтобы так и произошло, причем без осложнений: чтобы струя горючего не брызнула наружу, шланг не лопнул, заправка закончилась благополучно, и тайное не стало явным… Но он уже сделал все, что от него зависело и никак не мог влиять на дальнейшее развитие событий, поэтому молча потел и даже пытался молиться, хотя никогда этого не делал.

Ровно в два пополудни, точно в соответствии с графиком, заправка закончилась и «Freightliner» двинулся в обратный путь. По дороге в транспортный сектор его проверяли уже без прежнего рвения. По возвращении в гараж Бакст зафиксировал целостность пломб и сделал соответствующую запись в контрольном журнале. Джонс попытался продолжить увлекательную беседу о тягачах, но механик уклонился от этого и ушел обедать.

Оставшись один, мулат сноровисто открыл шланговый отсек, снял манжет, аккуратно извлек черную капсулу из химически нейтрального пластика, завинтил ее герметичной черной крышкой и спрятал в карман комбинезона. Потом протер и отделил полую иглу, разобрал хомут на четыре части, рассовал детали по многочисленным карманам, чтобы не звенели.

Только теперь Томас Джонс перевел дух и, уже не торопясь, разогрел паяльник и заварил крохотное отверстие в резинопластике. Если бы сейчас кто-то его увидел, то ничего бы не заподозрил — хороший водитель поддерживает машину в полной исправности и ради этого даже выполняет работу за механиков… Но его никто не видел.

Потом Джонс зашел в офис, сделал записи в рабочем журнале и поискал в компьютере грузоперевозочную маркировку. Она не относилась к секретной информации и обнаружилась в незащищенном файле.

«413 — код европейского грузоотправителя, 20 — код Польши, 11 — Гданьский порт».

Вскоре появился радостно-возбужденный Бакстер.

— На этом новом топливе «птичка» пролетела вдвое дальше и точно легла в цель! — сообщил он. — Генералы радуются, думаю, и мы получим свои бонусы!

— Здорово! — обрадовался и водитель Джонс.

После работы, выехав за территорию базы, он закопал в пустыне детали манжеты и иглу, а капсулу заложил в условленное место в Черных камнях. Приехав в Блейтон-сити, он с соблюдением ряда предосторожностей позвонил из телефона-автомата и дал сигнал о выемке тайника. Все это мало походило на работу лучшего водителя заправщика ракетной базы США. Но Томас Джонс вдобавок являлся агентом нелегальной сети российской Службы внешней разведки и имел оперативный псевдоним «Мышка». И то, что он делал, вполне укладывалось в его тайную деятельность.

* * *

— Российское телевидение? — Заглянувший в микроавтобус пограничник с удивлением разглядывал штативы, камеры, софиты. — А чего у нас снимать?

— Понимаете, мы едем по местам боевой славы, — очаровательно улыбнулась огненно-рыжая Маша Филева — администратор съемочной группы. — Готовим сюжет к Дню Победы о совместной борьбе против фашистов… Вот письмо от нашего Министерства культуры, вот согласие вашего…

Пограничник был молодым, про борьбу с немецкофашистскими захватчиками имел представление слабое и довольно путаное и смотрел не на письма, а на Машину грудь четвертого размера. Администратор поощряюще улыбалась. Она считала себя неотразимой красавицей, которая только по воле злой судьбы в свои двадцать восемь сидит не на троне Мисс Мира, а на довольно неудобном сиденье видавшей виды «Газели». Многократные опыты, которые Маша самозабвенно и неутомимо ставила над мужчинами, только укрепляли ее в этом заблуждении. Вот и сейчас результат налицо — строгий страж границы добрел на глазах.

— Воспоминания ветеранов о войне запишем, места сражений, памятники, ну и так далее, — добавил оператор Андрей. — Надо же укреплять дружбу между народами! А то что-то совсем раздружились…

— А это разве правильно? — патетически воскликнула Маша и выпятила грудь еще больше. — Ну, скажите, молодой человек, разве это правильно?!

Пограничник попятился и, ничего не ответив, вылез из автобуса. В конце концов, он находился «при исполнении» и давать политические оценки в его обязанности явно не входило.

Дверь с лязгом захлопнулась.

— Нормальный мужик! — высказался водитель Дмитрий Петрович.

— А вообще-то ничего нормального в границах между братскими странами нет, — заметил корреспондент Эдик. — Европа объединяется, все шлагбаумы поснимали, а мы разъединяемся, хотя на ту же Европу заглядываемся!

Государственная граница осталась позади, и «Газель» вырвалась на оперативный простор. В салоне было весело, как всегда в коллективных командировках. Анекдоты, шутки, дружеские подначки… Проезжая небольшое село, остановились у первого же магазина и закупили скромный командировочный набор.

— Давайте попробуем настоящей украинской горилки! — Рано начавший лысеть тридцатилетний армянин Эдик разлил по пластиковым стаканам содержимое бутылки с красным перцем внутри, Маша разложила на маленьком откидном столике бутерброды, двадцатипятилетний Андрей открыл банку с маринованными огурчиками.

— За успех нашего безнадежного дела! — провозгласил Эдик, и стаканы бесшумно соприкоснулись.

— Чего ты каркаешь, что оно безнадежное, чего каркаешь? — раздраженно отреагировал Дмитрий Петрович. Маленькие радости совместной поездки водителю почти недоступны, и это делало его моралистом. — Пить надо меньше, вот и будет все надежно!

Но до конца своей роли трезвенника не выдержал и заинтересованно спросил:

— Ну, как горилка?

— О-о-о! — Эдик подмигнул товарищам. — Это что-то! Никогда такой не пил!

— Неправда, — вмешалась Маша. — Обычная гадость! Возьмите бутерброд, Петрович!

— Ну, хоть бутерброд давайте, — пробурчал он.

Негреющее осеннее солнце освещало украинские степи. «Газель» катилась по местам боевой славы, которые совпадали с линией российского трубопровода. Большой натяжки здесь не было: бои шли повсеместно. Группа снимала памятники погибшим, безымянные высотки, уцелевших солдат той далекой войны. Довольно часто в кадр попадала толстая труба с облупившейся краской, кирпичные домики станций подкачки, отводы голубого потока в сторону населенных пунктов…

На третий день пути группа встречалась с ветеранами в селе Ромашковка Зеленолукского района. Маша брала интервью и сама снимала.

— Два дня беспрерывно бой шел, от полка человек пять в живых остались, — шамкая беззубым ртом, рассказывал семидесятипятилетний Иван Нечипоренко, который ради торжественного случая надел все свои награды, так что его старенький пиджак напоминал бронежилет.

— Тогда не делились на москалей и наших — все нашими были, это фашисты были чужими!

А Эдик с Андреем тем временем снимали на вторую камеру село, его окрестности, жителей, в особенности молодых людей и пацанов.

К концу дня официальная часть плавно перетекла в застолье. Поскольку Дома культуры в Ромашковке не было, стол накрыли в просторном доме главы поселкового совета. Разносолы деревенской кухни восхитили москвичей: галушки, кабачки с салом, «запорожский капустняк» со свининой, колбасы: кровяная, домашняя, копченая, рыбная; сало: соленое, копченое, моченое; заливное из щуки и раковых шеек. Но это потом, после густого украинского борща с чесноком, сметаной, жгучим перцем и пампушками, с деревянными расписными ложками, застревающими торчком в огненной красной гуще. И, конечно, море разливанное крепкой горилки, вспыхивающей, если поднести спичку, ярким синим огнем…

Словом, командировка удалась на славу!

Когда съемочная группа вернулась, Шишлов вызвал Черепахина. Тот успел сделать репортаж о гастарбайтерах, получил за него приличную сумму и почувствовал ощутимую разницу между телевизионной журналистикой в Лугани и в Москве.

— Завтра начнем монтировать передачу! — радостно объявил Антон. — Похоже, есть много интересного. Хотя и непонятного!

— Разберемся, — оптимистично кивнул Иван.

— И еще, — продолжил Антон. — Группа сняла два сюжета. Скрытый — про газ. Явный — про ветеранов. Тоже хороший материал получился. К тому же им надо официально отчитаться за эту командировку. Я поручу Машеньке сделать ветеранский сюжет. Пора девочку продвигать, давно мечтает. Поможешь молодому дарованию?

— Помогу. — Иван пожал плечами. — Если она не откажется…

Шишлов усмехнулся.

— Скажу тебе по секрету: она вообще никогда не отказывается!

* * *

Вопреки распространенному мнению о кризисе власти, она-то как раз в Украине в этот период была могучей и шумной, даже буйной. Только в реальности обладала ею не Рада и даже не Президент. Власть крепко держал в своих руках революционный Майдан Незалэжности. Громкоголосые динамики разносили по окрестностям «Помаранчовый рэп» с рефреном:

«Геть Тучку! Фокин наш Президент!»

«Ни — брехни! Какий американский завод? Мы не быдло!»

«Фальсификациям ни! Мы не козлы! Мы Украины доньки и сыны!»

Оранжевые палатки огромными ядовитыми цветами накрыли площадь, расположившись вокруг большой платформы с быстро сменяющими друг друга ораторами, разудалыми коллективами попсы и наконец-то нашедшими применение своему перманентному протесту рокерами. Между помаранчовыми нейлоновыми «хатками» стоял грузовичок с большеэкранным телевизором на платформе, который круглосуточно гонял «оранжевый» канал.

Через несколько метров — большая молитвенная палатка, у входа в которую одинокий батюшка, сидя на некрашеной табуретке, жевал черный хлеб, натирая его чесноком и посыпая крупной солью. Неоправленная седая борода мягко принимала на себя крошки и крупинки соли. Из палатки напротив выглянула легко одетая, растрепанная девица с размазанным макияжем и изрядно навеселе:

— Дедуль, чего сухое глотаешь, иди прими стопарик! Я тебе такого наисповедаю! Ты у меня…

Широкая ладонь зажала ей рот и втащила обратно. Небритый парень в спортивном костюме недовольно бросил девицу на надувной матрац.

— Ты че, Валька, дура? Мы же вроде идейные и не бухаем совсем, а ты разблеялась как пьяная коза! Ментам только дай повод — быстро закроют шарагу! И кончится халявное бухло с дармовым харчем!

— Сам ты дурак! — по-базарному кричит Валька. — Я ночью поссикать вышла, так он во все гляделки пялился! Тут если идейных искать, так весь майдан пустой будет!

— Заткнись, говорю! Вот будем за Тучку митинговать, тогда делай, что хочешь! Там никто нам кислород не перекроет, менты добрые будут…

На платформу вылез крупный бородатый мужик в сапогах, распахнутой телогрейке и оранжевом шарфике, внешне похожий на Льва Толстого.

— Голосуем за Фокина, громадяне! — зычно призвал он. — Доколе будем терпеть старую власть? Тучку давно гнать пора! Работы нет! Зарплаты нет, шахты закрывают… А он нам сказки про американский завод рассказывает. Где те деньги, что обещали?!

На колоритного оратора нацелились десятки объективов, импровизированную трибуну окружили несколько иностранных корреспондентов с бейджиками «Пресса», со всех сторон подтягивались и обитатели майдана, и привлеченные зрелищем прохожие. Это явно был гвоздь программы! Двойник Толстого закончил речь под аплодисменты собравшейся толпы, благодарно раскланялся и поднял предупредительно поданный плакат: «Геть Тучку!» В сумерках засверкали фотовспышки, как будто над площадью разразилась невиданная гроза, и сотни молний били прямо в народную трибуну.

Но нет, все было спокойно. Вокруг разведенных в бочках или разложенных прямо на мостовой костров весело грелись, украдкой прикладываясь к фляжкам и бутылкам, разношерстные «революционеры» в оранжевых шарфах и шапочках. Площадь бурлила, как ведьмин котел в Вальпургиеву ночь. Тут и там слышался визгливый женский смех и грубый хохот борцов за светлое будущее. То ли их и правда переполняла радость, навеянная величием политических перспектив, то ли делала свое дело горилка и сексуальная вседозволенность, — об этом можно было только гадать.

Все запахи Майдана — одноколорных апельсинов и чеснока, предзимней свежести и перегара, дешевой парфюмерии и пота, марихуаны и дыма костров, сменяя друг друга, носились в воздухе над главной площадью страны, не зависимой ни от кого, и в первую очередь от себя самой.

Но видимость анархической вольницы была обманчивой. Все происходящее на Майдане определялось сценарием, который писался и корректировался в штабе кипящего народного котла.

В «штабной» палатке тишина и порядок, тут люди серьезные, трезвые, они на работе. «Начальник Майдана» демократично отзывается на имя Василий. Это человек лет тридцати пяти, с округлыми плечами борца, руководящим тоном и простецкими манерами, со своими подчиненными он беседует внимательно и вдумчиво.

— Из Николаева ребята прибыли, — докладывает молодой худощавый хлопчик. — Разместили в девятой палатке, накормили, напоили, вопросов нет. Только…

Хлопчик мнется.

— Что «только»?

— Их командир бабу хочет…

Заместитель начальника по быту Павло Григорьевич усмехается.

— Ну и что тут хитрого? Определи его на ночлег к Вальке в четвертую — и все дела. Только Сеню предупреди, чтобы все культурно — без скандалов и драк…

Полог распахнулся, и в палатку заглянул низкорослый курносый паренек в зимнем камуфляже и солдатской ушанке. Это был младший брат Василя, он же, по совместительству, помощник начальника по общим вопросам.

— Пошли, шеф, там хозяин подъехал, — деловито просипел он, шмыгая носом.

«Начальник Майдана», накинув на крутые плечи потертую короткую дубленку, вышел в ночь за братишкой. Лавируя между искрящими кострами и пробираясь сквозь смех, визг, ругань, гитарные аккорды, песни и заумные речи, они медленно шли к окраине лагеря.

— А что, Сашок, ничего тебе это не напоминает? — неожиданно спросил Василь и добродушно улыбнулся.

— Чего? — Провожатый зажал нос пальцем и натужно высморкался.

— Взвейтесь кострами, синие ночи! — пропел «начальник майдана». — Песня такая была, помнишь? Я ведь с молодежью работал. Чего такой угрюмый?

— Не до песен мне… Простыл сильно… Еще пару дней в палатке, и воспаление легких обеспечено…

— Не ссы, прорвемся! — Василь ударил Сашка по спине. — Выпей горилки с перцем, все и пройдет!

Через пару минут они подошли к большой зеленой палатке, явно армейского образца, распластавшейся в последнем ряду временного городка. У входа стояли два плечистых парня в камуфляже. Сашок заговорил с ними, а Василь, предупреждающе покашляв, вошел внутрь.

— Здравствуйте, Адил Алиевич.

В торце хлипкого столика на дешевом пластмассовом кресле по-хозяйски расположился основательного вида плотный кавказец. Тщательно расчесанная прядь волос прилипла к высокому потному лбу, на кончике мясистого крючковатого носа поблескивали похожие на пенсне узкие складные очки. Мясистые щеки, двойной подбородок, властный взгляд… Сразу было видно, что он из породы начальников и привык заседать не за такими столами и не в брезентовых палатках.

— Здорово, Василь! Сидай, — Он снисходительно указал на стул рядом с собой. — Как дела?

«Начальник Майдана» вмиг потерял свою бесшабашность. Он выдохнул, уменьшил прямизну спины, ширину грудной клетки, смиренно погасил взгляд и подсел к столу.

— Трудно, Адил Алиевич. Очень трудно. Народ неуправляемый, то драки растаскиваем, то пьяных успокаиваем. Холодно, опять же, многие простудились, недовольны, ругаются… Керосинки в палатках жгут, в любую минуту погореть могут. Живу, как на вулкане…

Но Адил Алиевич привык к подобным жалобам.

— А как ты думал, Васятка? Дело тебе поручено серьезное, ответственное. Утром докладывал обстановку Самому, твою фамилию назвал дважды. Цени! При удачном исходе, вполне возможно, будешь руководить молодежной политикой страны. Тебе ведь такое и не снилось? Так что старайся!

Спортивного вида небритые парни начали заносить в палатку коробки, связки новых армейских одеял и упаковки бутылок с питьевой водой. Братишка бдительно наблюдал, пересчитывал, черкал что-то в замызганном блокноте.

— Да я и так из кожи лезу, Адил Алиевич. Ни себя не щажу, ни Сашка, у него вон уже воспаление легких начинается…

— Да и грыжу он, бедняга, надорвал, когда ящики с водкой в родительскую хату таскал, — сочувственно покивал хозяин. — До потолка комнату забили. Может, и правильно — горилка никогда не обесценится…

Василь залился густой краской. Сердце колотилось, как пойманная птица. За крысятничество спрос строгий, вполне могут живьем сбросить в ствол заброшенной шахты… Такие случаи, говорят, бывали…

— Да врут все, Адил Алиевич, врут! — Он прижал руки к груди и лихорадочно думал: стоит ли упасть на колени? Но решил не переигрывать, а то будет еще хуже.

— Один ящик и правда отослал, отцу на день рождения, так я его за свои деньги купил! А что расход большой, так ведь бомжей много, жрут, пьют… Да и все лезут на халяву, студенты, безработные…

— Ладно, не суетись! — слегка улыбнувшись, сказал хозяин, и Василь понял, что в шахту его бросать не будут. По крайней мере сегодня.

— Чем больше людей, тем лучше. Наш шеф доволен: каждый день по телевизору смотрит — на Майдане места свободного нет! Только жадиться не надо. Вон, смотри, сколько привез — консервы, водку, носки теплые, одеяла… Этого добра, — он пренебрежительно махнул рукой на штабель коробок, — у нас на всех хватит. Дело не в водке. Дело в том, что мы должны быть уверены в честности наших соратников. Особенно руководителей низшего и среднего звена, которые всегда на виду. Ты меня понял?

— Понял, Адил Алиевич, все понял, отца родного так не понимал, до самого сердца дошло!

— Если понял — держи!

Хозяин вытащил из внутреннего кармана пиджака пачку стодолларовых купюр, протянул, а когда Василь схватился за деньги, придержал, не выпуская из рук.

— Меня надо больше, чем отца, слушаться, — сказал он, глядя прямо в глаза «руководителю среднего звена». — Батька мог ремнем выпороть, а я и живьем сожгу!

Василя будто током прошибло от макушки до пяток.

— Ни-ни, больше никогда, забожусь на икону!

— Не надо, — хозяин разжал пальцы и выпустил деньги. — Я сказал, ты слышал. Как у тебя с журналистами? Контакты налажены?

Василь опасливо, как гранату, спрятал пачку за пазуху.

— Налажены, Адил Алиевич! Вчера один после интервью с Томкой голый на улицу рванул. Хорошо, Сашок у входа дежурил, охолонил. Все в ажуре! У нас с журналистами, иностранцами и прочими «телепузиками» студенты гуманитарных вузов работают. Подкованные хлопцы!

* * *

— Месяц назад агент Службы «Мышка» добыл на испытательном полигоне США образцы принципиально нового ракетного топлива. Анализ показал, что это разновидность высокоэффективного горючего, так называемый GTL-керосин, который только-только начинает экспериментально производиться в Катаре. Однако в Аризону топливо поступает из Польши, причем в количествах, свидетельствующих о промышленном производстве. Характерной чертой аризонского газового керосина является высокое содержание радона…

Генерал-лейтенант Суровцев в тщательно отутюженном, неброском сером костюме, сидел на своем обычном месте за огромным столом и внимательно слушал. Доклад на высшем уровне — дело чрезвычайно серьезное и ответственное, у Дмитрия Полянского пересохло в горле, но стакана с водой ему никто не поставил. Вообще-то директору должен докладывать начальник Управления либо его заместитель, но тогда пересыхать в горле будет у генерала Иванникова или полковника Зимина, а главное — именно на их головы обрушится гнев руководителя разведки, если что-то ему не понравится. Поэтому сейчас подполковник Полянский стоял за легкой кафедрой с дистанционным пультом в руке, а Иванников и Зимин сидели вдоль длинного приставного стола и требовательно смотрели на докладчика, готовые в случае чего обрушить на его аккуратный пробор и свои порции гнева.

Дмитрий откашлялся, но легче не стало. Он явственно представил хрустальный стакан с пузырящимся нарзаном и даже ощутил холод его стенок. Но, увы, материализации не произошло.

— Пять дней назад наши аналитики обратили внимание на телепередачу программы «Скандальные расследования», которая называется «Загадка Украинских степей», — хрипло продолжил Полянский. — Ее смысл в том, что украинские структуры воруют российский газ. Если не возражаете, товарищ генераллейтенант, я ее продемонстрирую. По времени это десять с половиной минут…

Хотя и доклад, и просмотр записи утверждались непосредственными начальниками, сейчас они смотрели на Дмитрия так, будто услышали предложение впервые, и оно кажется им совершенной глупостью.

— Конечно, — доброжелательно кивнул директор.

Лица непосредственных начальников мгновенно смягчились и даже украсились подобиями улыбок. Полянский нажал кнопку, и огромный плоский экран в углу кабинета ожил. Вначале на экран под тревожную музыку выплыло знакомое миллионам россиян название: «Скандальные расследования», потом появилось суровое лицо ведущего Шишлова.

— Здравствуйте, дорогие телезрители, — привычной скороговоркой начал он. — В окружающем нас мире ежедневно происходят сотни и тысячи вроде бы не связанных между собой событий, но иногда они складываются в определенную загадочную картину. Такие загадки мы и расследуем. Сегодня в студии тележурналист из города Лугань Иван Черепахин. Здравствуйте, Иван Сергеевич.

На экране появился Черепахин, который поведал странную историю о своих злоключениях и коротко показал сюжет, который причинил ему столько неприятностей. На этот раз борода оператора мелькнула на втором плане, зато крупно и со стоп-кадром продемонстрировали показания манометров.

— Судя по давлению в магистральном газопроводе, объем перекачиваемого газа больше, чем запланирован по договору поставки! — бодрой скороговоркой говорил за кадром Шишлов. — Это навело нас на определенные подозрения, и мы отправили съемочную группу вдоль российского газопровода на территорию нашего дружественного соседа…

— Во дают!

Директор потер седые виски.

— Это же натуральная разведгруппа! Кстати, мы используем их возможности?

Он обращался к Иванникову, но тот замешкался и перевел строгий взгляд на Полянского, как бы переадресовывая вопрос.

— Через «Скандальные расследования» мы дважды сливали дезинформацию: по спутниковому проекту в Вене и по атомной АЭС, — сразу ответил тот. — Может, были такие случаи и по другим делам, но я в них не участвовал и информацией не располагаю…

На экране между тем появился тянущийся по заросшей жестким кустарником степи магистральный газопровод с пробивающейся сквозь желтую краску коричневой ржавчиной. Камера сделала наезд и крупным планом показала вваренную сбоку трубу, меньшего диаметра, которая тут же ныряла под землю.

— …неподалеку от Зеленых Лук мы обнаружили несанкционированную врезку, — прокомментировал Шишлов. — …и заинтересовались — куда она ведет…

Камера двинулась вдоль просевшей земли: врезанную трубу замаскировали не слишком тщательно. По рваному кадру и ограниченному полю видимости можно было определить, что съемка ведется скрыто — скорей всего из сумки.

— Оказалось, что незаконная труба ведет на охраняемый объект…

В кадре появился забор из колючей проволоки и угрожающие таблички: «Вхид заборонен»[5]

— …по рассказам местных жителей, здесь находится какое-то давно заброшенное месторождение, однако мы убедились, что по ночам тут кипит жизнь…

Ночная съемка: свет, шум работающих механизмов, лай сторожевых собак.

На экране лицо Шишлова с многозначительным прищуром:

— Что же происходит в степях дружественного нам государства с российским газопроводом? Какие тайны там скрываются? Очевидно, очень серьезные. Потому что прикоснувшиеся к ним люди или погибли, как журналист Савин и специалист по газу Попов, или бесследно исчезли, как ведущие ученые в этой сфере Губарев и Михайлюк, или с трудом избежали гибели, как наш коллега Черепахин. Таких совпадений не бывает!

Сюжет закончился. В кабинете наступила тишина.

— Разрешите продолжать, товарищ генерал-лейтенант? — спросил Полянский.

— Продолжайте, — озадаченно произнес Суровцев.

— Под Зелеными Луками находится крупное месторождение радона, законсервированное много лет назад. Судя по записи телевизионщиков, сейчас оно введено в строй. Это подтвердила и спутниковая съемка.

— И что?

— На польской территории, под Купавами, вблизи газопровода очень быстро построен химический комбинат. Строительство финансировали США, а обеспечение производства топливом из собственных запасов взяла на себя Украина. За счет этого проекта значительно укрепился рейтинг Президента Тучки… Радоновое горючее поступает в США из порта Гданьск. Можно предположить, что все это звенья одной цепи…

Директор пристально посмотрел в глаза Полянскому. Настолько пристально, что генерал Иванников порадовался, что не стоит на его месте.

— То есть они закачивают радон в нашу трубу, извлекают его на польской стороне, производят на новом комбинате горючее и отправляют в США?!

— По нашему мнению, именно так и происходит, — твердо ответил Дмитрий.

— Но тут надо решить ряд технических вопросов, — Суровцев встал, прошелся по кабинету, причем все участники совещания провожали его взглядами. — Насколько я понимаю, очень сложных вопросов…

— Очевидно, их и решают ученые Губарев и Михайлюк, которые являются специалистами именно в переработке радона. И которых сейчас не могут найти, — подал голос Иванников, предварительно встав по стойке «смирно».

— Вероятно, вполне вероятно, — задумчиво произнес директор, возвращаясь на свое место. Некоторое время он сидел молча и напряженно что-то обдумывал.

Полянский оставался за кафедрой, Иванников продолжал стоять, только стойку «смирно» сменил на «вольно». Полковник Зимин тоже встал. Со стороны могло показаться, что сейчас решается их судьба.

— Это очень серьезное дело! — наконец сказал Суровцев. — Тут переплетаются экономические, политические и военные интересы страны. Я доложу об этом на самый верх. А вам ставлю задачу на разработку этого особо опасного, транснационального криминально-политического преступления. Исходные ключевые фигуры для разработки — Черепахин, Губарев, Михайлюк. Вопросы есть? Нет. Исполняйте.

Иванников и Зимин щелкнули каблуками, Полянский просто наклонил голову.

— И еще, — неожиданно сказал директор. — Для сведения сообщаю, что уже принято политическое решение о строительстве газопровода в обход территории Украины. Учитывайте этот момент при планировании своей работы.

* * *

Митинг бурлил, стрелял политическими лозунгами, размахивал плакатами, по ночам брызгал искрами костров, пенными струями шампанского или мутной горилки, залихвасткими песнями и женским смехом. Палатки стояли на той же самой площади украинской столицы, их обитатели так же грелись у бочек и костров, пили, закусывали, курили травку, занимались легкодоступным сексом — словом, «отрывались» от души.

Если бы кто-нибудь сравнил две фотографии Майдана, сделанные с интервалом в две недели патрульным вертолетом Министерства внутренних справ,[6] ему очень трудно было бы, как говорится, найти десять различий. Только одно: раннюю щелкнули словно бы с оранжевым фильтром на объективе, а более позднюю — с синим. Но дело было не в светофильтрах. Просто раньше палатки, шарфики, плакаты и даже воздушные шарики были оранжевого цвета, а теперь — сине-белые. Потому что это был совершенно другой митинг, хотя внешние его признаки вроде бы не изменились: на том же месте стояла платформа с выступающими политиками, бизнесменами и «творческой» попсой. Практически на том же месте, где и оранжевый, стоял синий грузовичок с громадным телевизором, а в большую палатку за платформой те же, казалось, спортивные ребята носили из автобуса такие же коробки с водкой и тушенкой. Почти те же, что и десять дней назад, запахи источал Майдан — зимнего морозца и перегара, чеснока и водки, пота и дыма костров. Но отсутствие цитрусового аромата и синий цвет, который, как ни крути, холоднее оранжевого, придавали бесшабашному «бурлежу» некоторую упорядоченность. И все же не надо быть очень внимательным наблюдателем и искушенным аналитиком, чтобы найти те самые «десять различий», потому что они вытекали из одного, самого главного: здесь митинговали не за Фокина и против Тучки, а наоборот — за Тучку и против Фокина.

Правда, создавалось впечатление, что обеими разноцветными кампаниями руководили одни и те же люди, а если и разные, то учившиеся на общих курсах «делателей революций» либо нещадно списывающие друг у друга домашние заготовки. Сходилось все: от пользования одними и теми же складами продуктовых припасов, армейских одеял, теплых носков и ватников до сценария и актерских кадров.

Вот на платформе колоритный бородатый мужик, похожий на Льва Толстого, который был гвоздем программы прошлого митинга. Только теперь он уже в сине-белом шарфике и пропагандирует совсем другие взгляды и убеждения.

— Кто такой Фокин? Это самозванец, пустое место, неспособное дать народу то, что ему нужно! Только Президент Тучка способен вывести страну из кризиса! Его признают на международной арене, даже в Америке! Геть помарончову заразу!

Для убедительности «Лев Толстой» поднимает услужливо поданный плакат, повторяющий последнюю фразу: «Геть помаранчову заразу!» Ветер рвал плакат, классик наклонился вперед и стал похож на памятник. Вокруг толклись неорганизованные зеваки и журналисты, щелкали фотоаппараты, бесшумно стрекотали видеокамеры с известными всему миру сокращениями: НТВ, BBC, CNN. Действительно, выступление было очень зрелищным и грамотно выстроенным. Бодро, профессионально, по делу!

Толпа зевак вокруг разрасталась.

* * *

Пока искали «смотрящего», Юрист смотрел из тонированного окна черного «Хаммера» на «стихийный митинг трудового народа», как называла происходящее действо официальная пресса. Он знал, что без него этот спектакль никогда бы не собрал аншлага. Сюда бы привезти Баданца, а еще лучше вместе с самим Тучкой, чтобы посмотрели, оценили масштаб, почувствовали атмосферу… Вон сколько сторонников официальной власти! Из Крыма, Донбасса, Херсона, Днепропетровска, Луганска! Взмахни рукой, и тут же начнут скандировать: «Фокин — геть!» Вчера манифестацию устроили: стройная колонна под сине-белой символикой вышла на улицу Грушевского и направилась к Верховной Раде. Правда, на пути встали милицейские заслоны, но действовали стражи порядка довольно сдержанно: развернули демонстрантов назад — и все…

В непроницаемое стекло осторожно постучал Николай. Юрист приоткрыл окно и, не произнеся ни единого слова, показал движением головы, чтобы он сел в машину.

— Не, шеф, я тут с людями работаю, — деловито объяснил Николай. — Горилка, лук, чеснок — такой штынк стоит, что на расстоянии говорить получше будет.

— Залазь! — приказал Юрист и бросил водителю: — Олег, покарауль снаружи!

Водитель вышел из машины, а Николай, кряхтя и кхекая, залез на высокое сиденье. Бронированная дверь медленно закрылась, как в кино закрываются сейфы с деньгами. Юрист поморщился.

— Значит так, — по-хозяйски начал докладывать «смотрящий», — водка, закусь, одеяла, дрова — все есть, попозже к ночи еще подвезут. А вот с бабами напряженка! То есть их много есть и все согласные, но какие-то возрастные они, подержанные, у хлопцев и дома такого добра валом.

— Мне что, Коля, еще и бабами заниматься? — С усталой улыбкой и без раздражения спросил Юрист. — Агитируй молодых, горячих. Вообще-то, как я погляжу, твоим хлопцам после такого количества водки и с таким, как ты говоришь, «штынком», с возрастными самый раз конституционный режим защищать. В эту холодрыгу никакая фотомодель не согреет так, как горячая селянка. Я так понимаю, ты о деле радеешь — у тебя-то жена молодая вроде!

— Правда ваша, шеф, че-то я не с того начал, — будто удивляясь самому себе, покачал головой Николай. — Тут такое дело: «фокинцы» среди наших шнырять начали, бабки предлагают, чтобы народ по домам расходился. Пару-тройку агитаторов уже отмудохали, деньги я людям раздал, но если так дальше пойдет — народ не выдержит…

— Ты что вола за хвост водишь? — Юрист тяжело посмотрел ему в глаза. — Тебе денег мало?

Николай, не мигая, выдержал взгляд шефа. В трезвом виде ему это никогда не удавалось. Со вздохом пожал плечами.

— Дак, знать бы…

— Николай, — тихо и четко проговорил Юрист, и тот сразу опустил глаза, — ты не зарывайся, пацан, у тебя ведь Катерина в положении, поберегся бы. Тебе еще жить и жить.

— А откуда вы… Я же не к тому, шеф. Че делать-то?

— Работай, Коля, работай!

Не поворачивая головы, Юрист передал ему пухлый конверт.

— Дуй отсюда!

«Хаммер» тяжело выкатился с площади и скрылся в переулке. Николай растерянно смотрел ему вслед, сжимая в потной руке конверт и переминаясь с ноги на ногу, как человек, не решивший: оправиться ему прямо на улице или потерпеть до туалета. К нему подошла крепкая и статная черноокая дивчина в деревенских бурках, длинной широкой дохе, скрывающей округлившийся живот, и пуховом платке.

— Ну шо, Коль? — Напряженно глядя на руку мужа, словно опасаясь, что он сбросит улику, спросила дивчина и стрельнула по сторонам подведенными глазами.

Николай тоже украдкой огляделся и сунул конверт в карман дохи.

— На, дуй быстрее домой и сховай. Только не дюже далече, може, доставать придется.

И померанцевым, и сине-белым шабашем правили деньги. В обоих случаях они отчетливо пахли газом.

Глава 7

Игры Инги Шерер

Тридцатитрехэтажное здание российского концерна «Трансгаз» напоминало то ли четырехгранную иглу, щекочущую острием мягкое подбрюшье планетарной атмосферы, то ли сверкающий алмазный утес из детской сказки. В ослепительно отблескивающих на солнце гранях громадной пирамиды отражалось непривычно голубое московское небо с лениво плывущими белыми облаками. Казалось, что внутри, за синеватыми зеркальными стеклами лежит волшебный, фантастически прекрасный и богатый мир, где беспечно и празднично живут красивые, нарядные люди. Но в небольших, а иногда даже откровенно маленьких комнатах буднично и напряженно работали клерки. Призрачный свет, исходящий от больших плоских мониторов, стирал с молодых лиц жизненные краски и делал их похожими на серийных биороботов из малобюджетных фантастических фильмов.

Чем дальше от грешной земли, тем просторней кабинеты, тем лучше мебель, тем значимей должности обитателей: безгласных клерков сменяют управленцы среднего звена, потом верхнего, потом высшего… С тридцатого этажа начиналось царство владельцев и топ-менеджеров. А в заостренной вершине зеркальной пирамиды располагался VIP-зал для особо важных переговоров и встреч на наивысшем уровне — не только в переносном, но и в самом прямом смысле: светлый, наполненный солнечным светом зал буквально парил в воздухе и, казалось, не имел никакого отношения к матушке-земле.

Сквозь легкую дымку тонированных стекол открывался панорамный вид Москвы: музейное величие Кремля, старые «сталинские» и новые «лужковские» высотки, дороги, по которым словно бесконечные потоки муравьев двигались дорогие автомобили, каркасы бесконечных новостроек, несметное количество подъемных кранов… Совсем рядом летали птицы, садились на чуть выступающие края стальных рам, и их блестящие глаза-бусинки как будто пытались рассмотреть, что происходит за слегка притемненными стеклами.

Привычные к высоте «трансгазовцы» ощущали себя в этом зале настоящими небожителями, а гости вели себя по-разному: мало кто сразу мог адаптироваться к такой высоте и стеклянным стенам.

Вот и сейчас Валентин Скорин не обращал никакого внимания на птиц и проплывающие мимо облака: все его внимание было обращено к поликарбонатной лифтовой шахте, в которой со скоростью три метра в секунду поднимался важный деловой партнер. Сегодня глава «Трансгаза» не напоминал мультяшного бегемотика из мультфильма. Сановного вида руководитель был в скрывающем дефекты фигуры костюме «Бриони» цвета мокрого асфальта, черных блестящих туфлях того же бренда, светло-сиреневой сорочке и темно-сиреневом галстуке с серебряными нитями — специально подобранными по цветовой гамме фирмой «Ланвин». Конечно, не Валентин Леонидович занимался всей этой ерундой: подбором фирм и расцветок, а его помощник — похожий на согнутую удочку Никита Сердюк, который стоял чуть сзади с черной папкой под мышкой и тоже гипнотизировал взглядом шахту лифта. Директор по безопасности Станислав Белянчиков тоже стоял чуть сзади генерального, только с другой стороны, и тоже смотрел в сдвижную полупрозрачную дверь шахты. Крупнолицый, с близко посаженными цепкими глазами, щеткой коротко стриженных седых волос и массивным выступающим подбородком, делавшим голову почти квадратной, он лучше других представлял, что происходит внутри движущегося вверх лифта.

Тридцать секунд истекли, звякнул сигнал прибытия, бесшумно отъехала дверь, и из прозрачного цилиндра вывалился глава фирмы «Бундес Инвест Гэз» Гюнтер Краус. Могущественный миллионер, влияющий на экономику и политику нескольких стран, имел простецкое лицо типичного баварского бюргера, а сейчас и вовсе выглядел довольно жалко: бледный, потный, он затравленно оглядывался вокруг и утирал лоб смятым в комок белоснежным платком. Его секретарша твердой рукой заботливо поддерживала шефа под локоть.

Даже не очень искушенный в психологических тонкостях Сердюк понял, что могущественный бизнесмен боится высоты, а прозрачные стены, да летающие вокруг птицы просто вгоняют его в панику. Белянчиков же, собравший на Крауса целое досье, достоверно знал, что тот страдает акрофобией, и заранее поделился этим знанием со Скориным. С учетом столь важной информации генеральный директор «Трансгаза» деликатно отклонил предложение гостя провести переговоры в президентском люксе «Ритц Карлтона» и пригласил в свой офис, где якобы легче обеспечить конфиденциальность переговоров. Довод был внешне безукоризненным, и хотя при желании полную конфиденциальность можно обеспечить даже в центре Красной площади, с учетом суммы предстоящего контракта Краус согласился подвергнуть свой организм грубому насилию. Сейчас ему было совсем худо: колотилось сердце, кружилась голова, а самое главное — из самых потаенных глубин уравновешенной бюргерской души поднимался животный страх, который в любой момент мог превратить герра Крауса в безвольное, воющее и бьющееся головой об стену животное…

— Здравствуйте, господин Краус, — широко улыбаясь, приветствовал гостя Скорин и повел рукой вокруг. — Посмотрите, какой чудесный вид открывается из наших окон! Ведь Москва сейчас — центр деловой активности. И это очень символично для наших переговоров!

Секретарша незаметно сунула в руку своего патрона маленькую зеленую таблетку, и Краус незаметно положил ее в рот. Все это было проделано настолько незаметно, насколько позволяла обстановка и три пары посторонних глаз, которые, впрочем, как по команде обратились к виду за окнами.

Далеко внизу строительные краны, словно инопланетные монстры, крутили стрелами в поисках свободных островков самой дорогой в мире земли и опускали туда свои яйца, из которых вскоре вылупятся многоэтажные урбанистические чудовища, неотвратимо пожирающие невосполнимые ресурсы российской столицы.

— Да, инвестирования в Москве очень высоки, — кисло улыбаясь, ответил Гюнтер Краус и, пока секретарша переводила фразу, с видимым облегчением опустился в кресло и крепко вцепился в подлокотники, так что побелели костяшки пальцев.

Акрофобия — это болезнь, а перспективные переговоры лучше вести со здоровыми и полностью удовлетворенными людьми, поэтому Скорин покрутил указательным пальцем: стены тут же утратили прозрачность, вспыхнул яркий свет, и VIP-зал перестал парить в поднебесье, опустившись на твердую землю.

Конечно, объективно ничего не изменилось, но все фобии основаны именно на субъективном восприятии действительности. Пол перестал качаться, конструкции здания обрели надежность, страх спрятался глубоко в подсознание — Краус перевел дух и благодарно улыбнулся.

— Мы можем начать, господа! — с сильным акцентом сказал он по-русски, и все заулыбались.

Замысел Скорина удался: партнер получил положительные эмоции еще до начала переговоров, а это много значит…

Секретарша вручила боссу несколько бумаг и привычно заняла место за его спиной. Она сразу обращала на себя внимание: рост под сто восемьдесят, широкие плечи, черный брючный костюм мужского кроя с белой рубашкой и черным шелковым галстуком, черные туфли на невысоком широком каблуке, короткие черные волосы, узкие очки в золотой оправе на длинном с горбинкой носу, тонкий кейс с ноутбуком в левой руке. Косметикой она не пользовалась. И никаких броских деталей внешности или украшений, если не относить к таковым большой, ярко-красный, идеальной формы рот, на котором практически всегда останавливались взгляды мужчин. Этот сексуальный атрибут резко выделялся на бледном, ничем не примечательном лице, и настолько не вязался со всем ее обликом, что казалось, будто он принадлежит другой женщине. Так иногда по нелепой ошибке природы шикарная грудь или точеные ножки достаются какой-нибудь уродине. Хотя шикарность, точеность и уродливость тоже основаны на субъективном восприятии.

«Инга Шерер, прозвище „Лошадь“, тридцать один год, незамужем, магистр физико-математических наук, свободно говорит на английском и французском, первый дан по карате, чемпионка Европы по практической стрельбе, любимое оружие „Глок“ калибра 9 Пар, хорошо владеет ножом…» — вспомнил Стас Белянчиков строчки из ее досье. Очень разносторонняя личность! Даже странно, чтобы не сказать — подозрительно… — Никогда не расстается с пистолетом и, хотя в Россию приехала безоружной, в первый же день в оружейном магазине „Кольчуга“ купила автоматический нож с обоюдоострым клинком длиной двенадцать сантиметров…»

«На каких, интересно, курсах телохранителей учат работать ножом? И вырабатывают привычку всегда ходить с пистолетом? — подумал директор по безопасности. — И зачем этому Краусу еще три смены круглосуточной вооруженной охраны?»

Сам Белянчиков не носил оружия, да в этом и не было необходимости: когда-то он всерьез занимался боксом, привык получать и наносить удары, а человек, который не боится, что его ударят, ведет себя очень уверенно. Эту уверенность безошибочно чувствуют другие люди и понимают, что собеседник вооружен — неважно чем: пистолетом, ножом или нокаутирующим ударом.

Когда-то тяжеловес Стас Белянчиков, чуть не стал чемпионом Европы, но в третьем раунде из-за рассечения брови проиграл «техническим нокаутом». И самым обидным для Стаса стал не факт поражения, а издевательская усмешка соперника, польского чемпиона Казимира Халецкого, который изобразил, будто качает обиженного Стасика на руках, как беспомощного младенца. Ох, как же он хотел еще встретиться с Млотом в бою, как представлял молниеносную атаку, свинг правой, большое тело Казамира, с глухим стуком падающее на ринг…

Не пришлось. Не свиделись. Но не забылось. Хотя судьба плетет свои причудливые кружева, и о том, что осуществление предстоящего проекта отправит давно исчезнувшего из поля зрения Халецкого в глубокий пожизненный нокаут, он сейчас не мог и подумать.

— Вы в курсе нашего проекта, господин Краус, — доброжелательно улыбаясь, сказал Скорин. — Это строительство нового газопровода…

— «Синий поток», — невозмутимо произнес Краус по-русски.

«Черт побери, откуда он знает?» — изумился Валентин Леонидович. Они с Белянчиковым обменялись многозначительными взглядами. Проект обсуждался только на уровне правительства, все, с ним связанное, носило гриф «сов. секретно», включая название! Впрочем, ничего удивительного: не только «Трансгаз» собирает информацию о партнерах…

Успешно скрыв изумление, Скорин невозмутимо продолжил:

— Три тысячи километров труб, тридцать газоизмерительных станций, насосы, задвижки, измерительное оборудование… И компьютерная программа перекачки газа, которая синхронизирует взаимодействие всего этого хозяйства! Вот что мы хотим заказать вашей фирме, господин Краус. Закупка, разработка, монтаж, приемные испытания. Короче, реализация проекта «под ключ».

— И цена контракта пять с половиной миллиардов евро, — то ли спросил, то ли сообщил Краус, заглядывая в свои бумаги.

Станислав Белянчиков переступил с ноги на ногу, Сердюк тоже напрягся. Запахло жареным. Точнее, большими деньгами. Что, впрочем, одно и то же.

— Таков был один из нескольких предварительных вариантов цены, — спокойно произнес Скорин. — Но имеются и другие расчеты. Мне кажется, пять миллиардов наиболее оптимально учитывают интересы каждой стороны…

Когда речь зашла о деньгах, Краус перестал полагаться на свое знание русского. Теперь фройлян Шерер переводила каждое слово.

Белянчиков внимательно смотрел, как шевелятся ее губы. Крупная немка больше подходила на роль спортсменки — метательницы диска, толкательницы ядра или, на худой конец, байдарочницы. А она одновременно и помощник, и переводчик, и специалист, и телохранитель… На первый взгляд это представляется довольно странным: такую роль у топ-менеджеров во всем мире выполняют подтянутые широкоплечие молодые мужчины с накачанными бицепсами. Но осведомленные люди знали, что герр Краус отличался «нетрадиционной ориентацией», как устарело выражаются в России, хотя благодаря усилиям правозащитников, либералов всех мастей, а главное, самих заинтересованных лиц педерастия распространилась настолько, что «нетрадиционными» скоро станут гетеросексуальные отношения. Как бы то ни было, ревнивый «супруг» Гюнтера Крауса настоял, чтобы главу «Бундес Инвест Гэз» в многочисленных деловых поездках сопровождала исключительно женщина.

Многие, в том числе и сам герр Краус, были уверены, что личной жизни у Инги Шерер нет, а прелести красивых губ «Лошади» так и пропадут втуне, не познав ничего более эротичного, чем сигареты с фильтром. Но они здорово ошибались.

Фройлян Шерер закончила перевод. Герр Краус задумался, сгреб в горсть вяловатый рот. Наступила такая тишина, что можно было бы услышать полет комара, если бы его пропустила сюда охрана. Молчание затягивалось, напряжение нарастало. Сердюк покрылся красными пятнами, Белянчиков промокнул платком взопревший лоб, даже Скорину было тяжело удерживать на лице маску вежливого безразличия.

Наконец добродушный бюргер чуть заметно улыбнулся и заговорил.

— Думаю, цифра «пять» в большей степени отвечает интересам обеих сторон, — перевела Инга Шерер.

Никита шумно перевел дух, Станислав облегченно улыбнулся, Валентин Леонидович корректно кивнул:

— Я рад, что мы пришли к соглашению. Контракт готов, осталось внести цифру. Через несколько минут мы сможем его подписать. А пока предлагаю выпить по рюмочке коньяку. Это из кремлевской коллекции 1924 года. А потом поедем в один очень хороший ресторан. Там будут и баварские колбаски, и пиво. Но черная икра и ледяная водка там тоже будут…

— Это есть карашо! — улыбнулся Гюнтер Краус.

Материализовавшийся ниоткуда официант разлил в два пузатых бокала густой коньяк из хрустальной бутылки в форме кремлевской башни. Скорин и Краус, учтиво улыбаясь друг другу, чокнулись и пригубили. Скорин вопросительно изогнул бровь.

— О, да! — подкатил глаза немец.

Белянчиков и Сердюк с умилением смотрели, как первые лица смакуют коллекционный коньяк. Они не обижались, что им не досталось драгоценной жидкости. У каждого свой уровень. Ведь именно Скорин придумал, как сыграть на акрофобии Крауса. И эта игра принесла миллиард евро! И хотя помощнику и заместителю светили только двойные-тройные бонусы, они были счастливы. Основная часть достанется Генеральному директору, хотя ему придется поделиться с одним-двумя людьми. Таков закон жизни!

Через пять минут контракт был подписан.

* * *

Кевина Марча, третьего секретаря американского посольства в Берлине, даже в банном халате нельзя было принять за штатского. Сухощавый, высокий, прямая спина, широкие плечи, орлиный профиль, жесткие царапающие глаза. Именно так когда-то карикатуры в советском журнале «Крокодил» изображали представителей «американской военщины». Как потом выяснилось, они примерно так и выглядели. «Военная косточка» в четвертом поколении, академия ВестПойнт, за спиной Вьетнам, армейская разведка, ранение в провинции Фуоклонг, штабная работа в знаменитом пятиугольнике Пентагона… Потом приглашение заняться стратегической разведкой, недалекий переезд в Лэнгли, в не менее знаменитое здание, построенное по проекту нью-йоркской фирмы «Harrison and Abramovitz», но получившее одиозную славу не вследствие архитектурных достижений, а благодаря располагающемуся внутри учреждению, известному во всем мире — Центральному разведывательному управлению США.

Блестящее знание немецкого языка (отец, бригадный генерал, участник Второй мировой войны, всегда говорил: «Язык врага надо знать отлично!») определило страны дипломатического пребывания: Швейцария, Австрия и, последние шесть лет, Германия. Но то, что «третий секретарь посольства» официальная должность прикрытия резидента ЦРУ — это уже давно секрет полишинеля. И даже если бы Кевин Марч в махровом халате сидел в «подводной лодке»[7] посольства США в Берлине, ни за кого, кроме резидента ЦРУ, принять его было бы невозможно.

Но, несмотря на субботний день, Кевин, разумеется, был не в халате. Отглаженные брюки, свежая белая сорочка с распахнутым воротом, легкая полотняная куртка повешена на спинку стула, ибо в «подводной лодке» душновато, гладко выбритые щеки, легкий запах горьковатого одеколона — он полностью оправдывал свою характеристику: «Аккуратен, обязателен, педантичен, спиртные напитки не употребляет…» Хотя Марч не отличался способностями агентуриста и не снискал лавров в оперативных разработках, как аналитику ему не было равных.

Сейчас он как раз использовал свой талант, составляя меморандум для центрального офиса. Документ имел особую важность и высший гриф секретности, поэтому набирал он его на кодирующем устройстве, по внешнему виду напоминающему обычный ноутбук.

«В рамках утвержденного Россией проекта „Синий поток“, предполагающего строительство нового газопровода в Европу, минуя территорию Украины, концерн „Трансгаз“ провел плодотворные переговоры с немецкой фирмой „Бундес Инвест Гэз“ о поставках необходимого оборудования и разработке компьютерной программы по управлению прокачкой газа.

Проект „Синий поток“ объективно противоречит экономико-политическим и военным интересам США в данном регионе, особенно с учетом стратегического значения химического комбината Билла Фингли в Купавах, изготавливающего радоновое топливо „газовый керосин“. Прекращение подачи газа в газотранспортную систему Украины вызовет остановку данного комбината со всеми вытекающими неблагоприятными последствиями.

К тому же существующая ныне ситуация нестабильности поставок российского газа в Европу через Украину препятствует интеграции России в Евросоюз и ослабляет ее позиции как на европейском экономическом рынке, так и в политической сфере, что соответствует геополитической стратегии США и отвечает интересам Украины как потенциального союзника по НАТО.

В связи с изложенным считаю целесообразным проведение „острой акции“, направленной на противодействие реализации проекта „Синий поток“. В случае санкционирования Центром такой акции берлинская резидентура немедленно приступит к ее разработке и осуществлению.

Резидент К. Марч».

Внимательно перечитав написанное, Марч подправил текст в нескольких местах, убрал одну запятую и две добавил, потом включил систему кодирования. Через несколько секунд буквы на экране запрыгали, меняясь местами и образуя совершеннейшую абракадабру. Но это было еще не все. Кевин задействовал второй уровень кодировки. Теперь изменились сами буквы: некоторые превратились в иероглифы, некоторые — в арабские письмена, некоторые в непонятные значки. В таком виде особо секретная депеша ушла в штабквартиру ЦРУ. Теоретическая вероятность ее перехвата и расшифровки равнялась 0,3 процента. На практике это означало невозможность несанкционированного прочтения.

В середине недели короткий, совершенно бессмысленный текст поступил в берлинскую резидентуру. Когда Марч раскодировал его, на мониторе появилась всего одна фраза: «Острая акция одобрена, ей присвоено кодовое название „Противопоток“. Центр». Через три минуты текст исчез, так же как и все электронные следы его поступления.

* * *

Зал дорогого ресторана «Гостиный двор» на Максимилиан-штрассе был пуст, только в углу, у окна, сидела хорошо одетая пара.

— Ты практически не изменилась, — широкоплечий костистый мужчина с орлиным профилем и холодными прищуренными глазами, улыбаясь, поднял большой шарообразный бокал с густым красным вином на донышке. Улыбка мало смягчала его облик, а взгляд, как наждак, царапал лицо сидящей напротив высокой бесцветной женщины.

Женщина держала перед не знающим косметики лицом бокал другой формы и с белым вином, но большой, как у Джулии Робертс, рот все равно был красным, как будто она злоупотребляла яркой помадой.

— Ты тоже, — произнесла она низким голосом. — Только седины прибавилось…

— Годы идут, — философски произнес Кевин Марч. — Давай выпьем, девочка, за нашу молодость!

Он пригубил вино. Женщина последовала его примеру.

Официанты принесли блюда, синхронно подняли блестящие колпаки. Заказ делал Марч. Себе он выбрал стейк средней прожарки, а Инге полдюжины виноградных улиток. Сердце женщины растаяло: он помнил ее вкусы…

— Ты все так же здорово метаешь нож? — дождавшись, пока официанты отойдут, спросил Кевин.

Инга Шерер поморщилась и пожала плечами.

— Если и хуже, то ненамного. Тренируюсь часто.

— Но объясняешь, что выучилась на курсах восточных единоборств. Зря. Там совсем другая техника броска, чем в Форт-Брэгге.[8] Не жалеешь, что ушла из Фирмы?

— О чем жалеть? Что не успела никого отправить на тот свет? С меня хватило тех восьми недель первоначального курса…

Женщина зажала изогнутыми щипчиками закрученный известковый домик, а узкой вилочкой ловко извлекла и отправила в рот упругое тельце его хозяйки. Сделала глоток вина, так же ловко вылущила следующую улитку.

— Зачем я тебе понадобилась?

— Соскучился. — Кевин отрезал кусочек розового на срезе мяса и с аппетитом проглотил.

— А-а-а… Это все объясняет. Так что от меня требуется?

— Для начала копии документов по русскому проекту, — буднично ответил Марч. И на всякий случай пояснил то, что и так было понятно: — По «Синему потоку».

Инга допила свой бокал, из-под паркетного пола мгновенно появился официант, тут же вновь его наполнил и исчез. Она равнодушно принялась жевать очередную улитку, как будто не расслышала сделанного предложения.

— …Потом ряд консультаций и, возможно, еще какие-нибудь незначительные услуги, — невозмутимо продолжил Кевин. Он хорошо знал свою старую знакомую. — За все это ты получишь гонорар — сто тысяч евро!

Инга усмехнулась.

— Почти столько составил мой бонус за подписание контракта!

Кевин покачал головой.

— Бонус всего десять тысяч, на него не купишь собственный домик. А за сто шестьдесят — вполне можно подобрать что-нибудь приличное. С учетом твоих заслуг и нашего давнего сотрудничества я уговорю начальство на полторы сотни…

Он снова поднял бокал.

— Надеюсь, мы договорились?

Инга Шерер усмехнулась еще раз:

— Ну, с учетом твоих заслуг и давнего сотрудничества…

Они выпили, и разговор пошел по совсем другому руслу. Собственно, теперь говорила только Инга, а Кевин внимательно слушал. В его нагрудном кармане крохотный цифровой диктофон бесшумно фиксировал каждое ее слово. Потому что «Лошадь» рассказывала не о своей личной жизни, а о тонкостях строительства газотранспортных систем.

За десертом Инга приступила к рассказу о самой главной части проекта, его сердцевине.

— В трубопроводе очень важно поддерживать постоянное давление. Если оно снизится — падает объем прокачки, если повышается — возникает опасность взрыва, — со знанием дела объясняла она, ковыряя ложечкой клубничное парфе и смакуя сотерн. — Чтобы обеспечить нормальную работу магистрали, необходимо согласовывать работу сотен насосов, тысяч задвижек, вносить коррективы с учетом температуры окружающей среды, словом, обеспечить оптимальный режим перекачки… Для этого существует специальная компьютерная программа, которая разрабатывается индивидуально для каждого трубопровода. Она — мозг любой газотранспортной системы, интеллектуальный продукт, который, в отличие от тысяч километров труб, фиддингов, вентилей и заслонок, не имеет материального воплощения. Его невозможно увидеть, пощупать, проверить…

— Это очень интересно, девочка, — задумчиво проговорил Кевин Марч. Он курил сигару и пил арабский кофе с портвейном «Черчилль». — Думаю, мы еще не раз поговорим об этом. А теперь я хочу выпить за твой ум… — Поймав ждущий взгляд женщины, он добавил: — За твой ум и красоту…

Щеки Инги раскраснелись от изысканной еды и хорошей выпивки. Она даже опьянела и утратила обычную сдержанность.

— Я хочу у тебя кое-что спросить, Кевин, — отставив рюмку, спросила фройлян Шерер. — Только обещай мне, что ответишь правду!

— Конечно, обещаю! — с предельной искренностью заверил Марч, который, в силу рода деятельности, ежедневно лгал и как минимум раз в неделю совершал клятвопреступление.

— Это правда, что мне дали рабочий псевдоним «Лошадь»?

— Что за глупости?! — убежденно возмутился Кевин, который сам этот псевдоним и придумал. — У тебя красивое личико и великолепная фигура!

— Ты умеешь быть милым, когда захочешь…

«Лошадь» протянула через стол руку и погладила ладонь своего куратора. Марч сдержал тяжелый вздох и изобразил страстную улыбку. Хорошо Джеймсу Бонду — он работает и спит исключительно с сексапильными красавицами. В жизни так не бывает. Личные и служебные интересы, как параллельные прямые, никогда не соприкасаются. Разведчику далеко не всегда приходится делать то, что нравится. Но деваться некуда!

* * *

Центральное разведывательное управление США, как и любая спецслужба мира, является строго засекреченной организацией. Но и внутри «Фирмы» имеются разные уровни секретности, что наглядно проявляется в цвете пропусков сотрудников. Гражданский обслуживающий персонал — уборщики, курьеры, повара — вставляют в прорезь турникета желтый пластиковый прямоугольник. У машинисток, секретарш и референтов оперативных отделов пропуска розовые. У офицеров-оперативников — красные. У агентуристов — зеленые. У военных планировщиков — синие. У стратегических разработчиков — фиолетовые. У шифровальщиков — черные. У старших менеджеров — серебряные. У высшего руководства — золотые…

Напрямую цвет определяет секторы доступа и время допуска. А косвенно — свидетельствует о положении обладателя на должностной лестнице, его зарплате и других возможностях… Но эта широкая цветовая гамма не исчерпывает всех предусмотренных степеней секретности. Потому что существуют подразделения, расположенные вообще за пределами штаб-квартиры, а их сотрудники не имеют не только пропусков, но и личных дел в кадровом департаменте, то есть являются «невидимками». Общение с ними осуществляется через специально закрепленного офицера связи, и лишь в крайнем случае, с разрешения высшего руководства, допускается прямой контакт.

Акция «Противопоток» была отнесена именно к такому случаю. Поэтому когда Кевин Марч, проделав одиннадцатичасовой путь через океан, приземлился в Вашингтоне, его встретили в аэропорту и привезли к небольшому дому в пригороде. Глухая изгородь из высокого кустарника, сторожкие плечистые «садовники», рвущиеся с поводков доберманы, лишенные жилого духа комнаты — не надо было иметь опыт Марча, чтобы понять: это место для конспиративных встреч с агентами глубокого прикрытия.

За много лет работы это была вторая подобная встреча. Первая состоялась на явочной квартире в Нью-Джерси в восемьдесят девятом, тогда инициатором контакта был специалист-ликвидатор. Специалист пришел первым и ждал его, сидя за столом. Складчатая черная накидка скрывала фигуру, черная маска закрывала лицо, темные очки на прорезях маскировали глаза. Когда Кевин вошел, фигура не шевельнулась, на приветствие не ответила, молча выслушала задание, которое уже было передано в письменном виде, но оказалось недостаточно подробным. На миг Марчу показалось, что перед ним не человек, а закутанный в драпировку скелет, мертвец или другой посланец потустороннего мира. У него даже похолодела спина и зашевелились волосы на затылке!

Тут фигура заговорила, искаженный микрофоном преобразователя металлический голос усилил впечатление, но содержание задаваемых вопросов не имело никакого отношения к царству Аида. Каковы рост и вес «объекта»? Размер обуви и перчаток? Какой у него автомобиль? Ездит ли без шофера? Стандартный ли руль в его «Феррари»?

Марч пришел в себя. Смысл вопросов был непонятен, но совершенно очевидно, что они имели вполне практическую направленность и относились к хотя и грешному, но привычному миру людей. И все же на улицу он вышел весь потный в состоянии выжатого лимона. Ждавший в машине офицер связи заметил это и усмехнулся:

— Вижу, наш друг произвел впечатление? Недаром у него еще не было ни одной осечки!

— А к чему этот маскарад? — раздраженно спросил Кевин. — Мы же с ним никогда не встретимся!

Офицер снова усмехнулся.

— Как знать… Вдруг вы окажетесь «объектом»…

Марч не сдержался и послал его к черту. А через две недели «объект» скоропостижно скончался от сердечной недостаточности. Еще раз проанализировав вопросы, Марч понял, что дело не обошлось без точно рассчитанной дозы контактного яда. Но как специалист провел акцию, оставалось непонятным. Да, наверное, таким и останется, потому что вряд ли представится способ задать вопрос ликвидатору… Даже если мрачная шутка офицера связи сбудется, и они встретятся…

«Чур меня, чур», — перекрестился разведчик. Хотя и понимал, что в неудачной шутке только доля шутки…

Марч встряхнул головой и перенесся на двадцать лет вперед. На этот раз он пришел первым, надо было ждать, и он опустился на тонко скрипнувший кожаный диван. Тут же послышался негромкий гул, и в комнату въехала инвалидная коляска. На сиденье скорчился тщедушный подросток в круглых металлических очках с толстыми линзами. Непропорционально большие кисти лежали на подлокотниках, точнее, на кнопках управления.

Это и есть лучший хакер ЦРУ, способный взломать любую компьютерную защиту и разработать любую программу?!

— Я прочел задание, — хрипло сказал хакер, и стало ясно, что первое впечатление обманчиво: это не подросток, а взрослый мужчина лет сорока. — Оно совершенно понятно. Зачем понадобилась эта встреча?

Марч откашлялся.

— Она оказалась даже более необходимой, чем я предполагал. Дело в том, что вы должны работать в Берлине…

— И в чем проблема? — Худые длинные пальцы прошлись по кнопкам, словно по клавишам флейты, включился электромотор, коляска двинулась вперед, назад, развернулась вокруг оси, это что-то напоминало, и через секунду Кевин понял, что именно: хакер танцевал вальс!

— Что ж, хорошо, — несколько смущенно сказал Марч. — Как вы собираетесь решить задачу?

— С помощью программы-паразита, ее называют вирусом. Тип — ленточный червь… Для ваших целей можно назвать ее «Троянский конь». Насколько я понимаю, по смыслу подходит. И звучит красиво…

— Но газовая программа наверняка будет защищена!

— За свою практику я не встречал ни одной незащищенной программы, — слегка обиделся хакер. — На то, чтобы ввести «червя», мне потребуется от трех до пяти часов. Это реально?

Марч кивнул.

— Думаю, да. И как будет действовать ваша программа?

На лице хакера мелькнула тень улыбки.

— Как требуется, так и будет. Только четко сформулируйте задачу, а я соответствующим образом выдрессирую своего «червя». Можно заложить погрешность в работу насосов и задвижек. Крохотную, совершенно незаметную. Но она будет постепенно накапливаться в одну или другую сторону. Или давление в трубе снизится, и транспортировка остановится, причем запустить систему будет весьма сложно, а если запустят, через какое-то время она вновь остановится…

Марч жадно слушал.

— А другой вариант?

— Или давление будет повышаться, — мужчина, похожий на мальчика покачал головой. — Но это способно привести к разрушению фланцевых соединений или даже разрыву трубы…

— Это более предпочтительный вариант, — кивнул Марч. — Трубопровод должен быть полностью выведен из строя. Пол-но-стью!

Хакер недовольно поджал губы.

— Я не понимаю, о чем вы говорите! — резко сказал он. — И не собираюсь ничего выводить из строя! Я решаю математическую задачу и имею дело только с цифрами. Есть множество факторов с вариабельными характеристиками, есть конечный параметр. Моя задача состыковать их определенным образом, и только!

Марч встал, подошел вплотную и наклонился. Чисто физическое превосходство всегда много значит. В бесцветных глазах за толстыми стеклами колыхнулось беспокойство.

— В публичном доме не бывает набожных девственниц! — холодно произнес он. — Я ставлю вам конкретную задачу: уничтожить трубопровод полностью! Вы можете ее решить?

Загудел мотор, коляска отъехала назад, развернулась к окну. Марч смотрел в узкую, перекошенную спину инвалида и испытывал неловкость. Он знал свойства своего взгляда, но сейчас явно перегнул палку. Не стоит так давить. Парень хочет сохранить лицо, и это его право… В конце концов, многие шлюхи выдают себя за набожных девственниц, и если это не сказывается на качестве обслуживания клиентов, то их никто не наказывает!

— Извините за грубость. — Марч вернулся на скрипучий диван. — Вы можете решить поставленную задачу?

С легким гудением кресло развернулось в прежнее положение.

— Почему нет? — пожал плечами хакер. — «Червя» можно выдрессировать как угодно. На определенной стадии, когда давление поднимется до критического, задействуем короткое замыкание в электросети насоса, тогда произойдет не просто локальное механическое разрушение, но мощный тепловой взрыв!

Хакер вошел в азарт и взмахнул зажатой в костлявой руке ручкой, как дирижер своей палочкой.

— Что ж, это вполне подходит, — задумчиво произнес Марч. — А можно обнаружить этого вашего «червя» в основной программе?

Ответом была широкая улыбка.

— Я смогу это сделать. Кобо Уэбо из Токио — тоже. Пожалуй, Саймон Локк справится, но он живет далеко, в Сиднее… Вот и все. Для всех остальных мой «червь» невидим… Еще вопросы?

— Как тебя зовут?

— Робин.

— Мне кажется, мы подружимся, Робин. — Марч извлек из заднего кармана плоскую фляжку с виски. — Хотите выпить?

— Почему бы нет? — кивнул Робин. — Где-то здесь должны быть стаканы…

Через полчаса виски кончился, и Марч уехал первым. Они с Робином остались довольны друг другом.

* * *

Если выехать из Берлина на северо-восток по автобану М120 и через 30 километров свернуть на местное шоссе Е5, то через двадцать минут справа, на лесной опушке, откроется полутораэтажный дом из потемневших от времени досок, стоящий на берегу заросшего водорослями и кувшинками пруда. В просторном, огороженном легкой изгородью дворе стоит новенькая, блестящая черным лаком «Ауди Q-7» и неброский, видавший виды серый «Фольксваген».

Их владельцы, голые, лежат в полутемной гостиной и негромко переговариваются.

— Я правда не похожа на лошадь?

— Да что за ерунда? Такое могли придумать только завистники! Ты настоящая немецкая женщина! Если бы я был скульптором, я бы вырубил тебя в полный рост из мрамора или гранита. Опирающейся на весло…

Человек, который сменил много имен, а последние пять лет звался Куртом, потрогал щегольские усики, усмехнулся, но тут же поспешно стер улыбку, хотя Инга не могла ее видеть: она растянулась поперек широченного дивана, уткнувшись лицом ему в колени.

— Какой ты романтичный, Курт… Почему на весло?

— В России во всех парках стояли скульптуры «Женщина с веслом», — снова усмехнулся мужчина. — Правда, из гипса и с отбитыми носами…

— Ты бывал в России?

— Нет. Дедушка Макс был в русском плену, он много рассказывал…

— Наверное, это было раньше. Я только вернулась из Москвы, но «Женщин с веслом» не видела. Правда, и по паркам не ходила. Переговоры, консультации, протокольный банкет…

— И как прошли переговоры? — Осторожно повернувшись, Курт пытался нащупать на резной тумбочке сигареты, но безуспешно. Тогда он дотянулся до выключателя, щелкнул кнопкой — мягкий голубоватый свет из-под стеклянного колпака торшера осветил просторную комнату со старой, но добротной мебелью, вышедшими из моды коврами и тяжелыми шторами на оконных проемах. Пахло пылью, нежилой запах еще не выветрился.

— Закончились они лучше, чем начинались, — засмеялась Инга и перевернулась на спину, согнув ноги в коленях. — Нас принимали в небоскребе «Трансгаза» — последний этаж, прозрачные стены, прозрачный лифт. Красиво. Но шеф панически боится высоты и открытого пространства. Я думала, у него начнется истерика, и все полетит в тартарары…

— И что?

Курт наконец нашел сигареты, прикурил, дал затянуться женщине. Та, вытянув губы трубочкой, пустила к потолку несколько расширяющихся колец.

— Хорошо, что я дала ему успокаивающую таблетку, — она вернула сигарету и улыбнулась. — Да и русские догадались зашторить окна, так что все прошло гладко. Подписан контракт на пять миллиардов евро!

— На сколько?! — Курт дернулся.

— Пять — миллиардов — евро, — с расстановкой повторила она.

— Да, вижу мне надо переходить в газовую сферу! — с досадой произнес мужчина. — На недвижимости таких денег не заработаешь, даже если продашь «Бурдж аль Араб»![9] Или пирамиду Хеопса!

— У нас тоже нечасто бывают такие контракты. — Инга встала, подошла к столу, налила и жадно выпила стакан колы. — В этот раз фирма взяла полное обеспечение нового газопровода. Оборудование, монтаж, разработка компьютерной программы управления перекачкой… Такие объемы бывают раз в десять лет…

— На этой сделке ты и разбогатела?

Фройлян Шерер взяла с подноса стакан с виски, добавила лед, подошла к окну, раздернула шторы и задумчиво уставилась на морщинистый от ветра пруд, голые ветки деревьев, желтую листву на еще зеленом газоне. Курт внимательно осмотрел ее с головы до пят. Нескладной костистой фигурой она и вправду напоминала лошадь. Развитый плечевой пояс, ноги и руки мускулистые, как у мужчины, откровенно торчащие ребра…

«Худая корова еще не газель!» — вспомнил он поговорку, способную разорить все фитнес-салоны. Но тут же устыдился столь неджентльменских мыслей. Надо найти Инге объективное, но более мягкое прозвище!

— Гюнтер Краус станет еще богаче, — наконец ответила женщина. — Его московский партнер тоже. Все остальные останутся при своих…

— Да ну?! — хмыкнул мужчина. — А как же последние приобретения? Хороший домик, дорогой автомобиль…

Инга залпом выпила соломенного цвета жидкость.

— Моего бонуса на это бы не хватило. Помогло наследство родителей.

— Да ну?! — повторно хмыкнул Курт. — А может, это подарки твоего шефа? Разумеется, абсолютно бескорыстные…

— Перестань! Все знают, что он «Синий»! Выпить хочешь?

Инга побулькала квадратной бутылкой «Джонни Уокера», со стаканами в руках подошла к дивану.

— Ты знаешь, что в России пьют залпом и до дна?

— Знаю. Дедушка Макс научился так пить.

— Давай по-русски!

— Давай!

Они выпили.

За окном смеркалось. Курт встал и разжег камин. Красно-рыжие блики заплясали по комнате, по устаревшей, но еще крепкой мебели, по белому телу Инги со слегка отвисшими грудями и лохматым треугольником внизу живота.

— А может, это подарки другого мужчины? — неожиданно спросил Курт.

Инга вздрогнула.

— Какого мужчины? У меня есть только ты…

— Того, с которым ты месяц назад выходила из «Гостинного двора». Я как раз проезжал мимо, когда вы садились в машину. Случай! Ты была настолько увлечена, что меня даже не заметила…

Фройлян Шерер густо покраснела и поблагодарила Бога за то, что в сумраке этого видно не было.

— Это не то, что ты думаешь… — хрипло проговорила она.

— Да ну?! — хмыкнул Курт в третий раз. — А что же?

Инга молчала. Курт налил себе и ей, потерянно отошел в сторону и опустился в кресло. Потертая кожа неприятно холодила разгоряченное костром тело. Он поежился.

— Я думал, у нас серьезные отношения… Я даже купил обручальные кольца…

Голос его был насыщен горем.

«Курт» блестяще вел разведопрос, мастерски играл на чувствах и прекрасно «дожимал» объект разработки, подталкивая к всплеску искренности, которая категорически противопоказана любому агенту. Когда-то Ингу Шерер учили разгадывать такие «постановки», но это было довольно давно, к тому же она находилась во власти эмоций, что для оперативного работника вообще недопустимо.

— Это был деловой обед и ничего больше!

— Да, конечно…

Голос дрогнул, глаза предательски заблестели — он провел по ним рукой и отвернулся.

— Поверь мне, Курт! — Инга подбежала, опустилась на ковер и обхватила его колени. — Это господин Гофман, он просил отдать его фирме разработку компьютерной программы по нашему контракту! Только и всего, клянусь тебе!

Она тоже хорошо играла, и мизансцена выходила довольно искренней. Оба актера, несомненно, могли добиться успеха на бродвейских подмостках.

— Это правда? — В голосе ревнивого влюбленного зародилась надежда.

— Ну конечно, дурачок, ну конечно!

Инга принялась покрывать поцелуями его бедра, и организм мужчины отреагировал соответствующим образом. Так магистральная труба напрягается и вибрирует, когда компьютерная программа прокачивает через нее нагнетаемый под оптимальным давлением газ. Слова стали не нужны. Курт погладил Ингу по волосам, она наклонилась вперед, и ее красивые губы привычно поглотили модель трубы, как делает это очередная контрольно-измерительная станция на маршруте газопровода. Голова девушки совершала ритмичные колебательные движения, словно шток насоса, разрушающий представление окружающих об Инге Шерер, как бесполом сухаре, способном выполнять только мужские функции. Но в загородном домике не было никого, кого следовало в чем-то разубеждать. В большой уютной комнате царили искренность и любовь, любовь и искренность. Так они и процарили здесь до самого утра.

«Москва, Центр.

Мною зафиксирован контакт фигуранта проекта „Синий поток“ „Пони“ с резидентом ЦРУ в Берлине Кевином Марчем. В ходе разведопроса „Пони“ объяснила, что якобы содействовала „бизнесмену Гофману“ в получении заказа на разработку компьютерной программы для „Синего потока“. За последнее время „Пони“ приобрела в собственность дом и дорогостоящий автомобиль. Ее объяснения об источниках дохода, позволивших сделать эти покупки, объективного подтверждения не нашли. Полагаю, что „Пони“, являясь агентом в фирме „Бундес Инвест Гэз“, передала ЦРУ важную, высокооплаченную информацию о параметрах компьютерной программы, обеспечивающей работу газотранспортной системы „Синий поток“.

Корнет».

* * *

— Казимир, ты в Варшаве? Я часа через четыре прилечу. Есть проблема. Да, весьма серьезная!

Баданец отключился, а Млот нервно вскочил и прошелся по кабинету взад-вперед. Остановился у шкафа с застекленными дверцами. За ними — внушительная коллекция кубков и медалей, заработанных не в кабинетных боях, а на жестком ринге. И каждый о чем-то напоминает… Вот этот кубок он получил за победу на товарищеской встрече со сборной СССР. Русские тогда были фаворитами и в футболе, и в хоккее, и в боксе. Если бы не он, поляки проиграли бы «всухую». Да и вообще выигрыш был не очень убедительным: технический нокаут, пустячное рассечение брови. Русские не захотели рисковать Белянчиковым перед чемпионатом Европы и выбросили на ринг полотенце. А Млот еще и поиздевался: изобразил с шутовской улыбочкой, будто убаюкивает на руках младенца. Стас был взбешен. Но мудрое решение тренера оправдалось: Белянчиков выиграл «Европу» на одном дыхании, все бои закончив досрочно.

Млот поставил приз на место.

«Почему на кубках всегда изображают стройных поджарых „мухачей“? Все-таки боксерская „элита“ — тяжеловесы и супертяжи…»

Отвлечься не удалось. В подсознании занозой сидела другая мысль: «Что произошло? Какое ЧП так взбудоражило всегда невозмутимого русского компаньона?»

Это раньше все было просто и ясно: бои по правилам, боковые рефери, главный судья, публика, все на виду. А сейчас жизнь другая, по «понятиям». Бои невидимые, подлые, все игры под ковром. И тут грозит не удар перчаткой в морду, а пуля в лоб или бомба под задницу… Можно, конечно, бросить все — денег на три жизни хватит, но ведь выйти из дела еще сложнее, чем войти в него. Бойцы привыкли получать еду из его рук, партнеры верят именно его слову, а возможный преемник не оставит за спиной бывшего «папу». Нет, просто так уйти не дадут… Но может, ничего страшного и не произошло?

Баданец прилетел через пять часов, и все это время пана Халецкого мучали нехорошие предчувствия. Как только «Фалькон» Баданца закатился на стояночное место и выключил двигатель, к откидному трапу подкатил «Хаммер» Халецкого. Два «Гелендвагена» охраны взяли самолет в полукольцо, а пограничники и таможенники были пропущены только с разрешения пана Млота. Но поскольку у Баданца имелся дипломатический паспорт, формальности заняли еще меньше времени, чем было на них отведено. И наконец, партнеры встретились.

Ладонь Баданца утонула в громадной руке Млота, а чтобы соблюсти «этикет» и обняться, Виктору Потаповичу пришлось приподняться на носки, но дотянулся он, как всегда, только до плеча.

— Здравствуй, Казимир! Извини, мне срочно в Москву нужно. Давай в самолете поговорим. Или в машине. Лады?

— Не, так не можно. — Млот покрутил головой. — Так гостей не встречают. Поехали, тут недалеко…

Кортеж сорвался с места, отъехав пару километров от аэропорта, свернул в зону отдыха и остановился у маленького ресторанчика, похожего на двухэтажную деревянную избу. Хозяин — невысокий пожилой поляк с покрытым шрамами лицом и перебитым носом, уже стоял на крыльце, под вывеской «У боксера», улыбаясь и приветственно кивая головой.

Стены «избы» украшали фотографии боксеров с автографами, и на львиной доле снимков был запечатлен Казимир Халецкий. Несмотря на спешку, Баданец скользнул взглядом по документальной хронике бокса и вдруг остановился около снимка, на котором рефери поднял Млоту руку, а проигравший здоровяк-блондин в бешенстве смотрел на победителя.

— Ты выиграл у Станислава Белянчикова?

— Ну, — хмуро буркнул Казимир. Неприятные предчувствия усилились. Сегодня утром он уже рассматривал кубок, полученный за тот бой, и воспоминания его не обрадовали. — А что такое?

— Похоже, теперь он отыграется… Знаешь, кто он сейчас?

— Нет, — так же угрюмо буркнул тяжеловес.

— Директор по безопасности «Трансгаза»!

Стол был уже накрыт. Холодные закуски, водка, вино. Но Баданец оставил угощение без внимания.

— Ситуация херовая, Казимир. Русские все-таки утвердили проект «Синий поток». Уже через год газ пойдет в обход Украины.

Млот молча потер челюсть, будто пропустил удар в подбородок.

— А что Скорин? Это ведь и его касается?

Баданец зло усмехнулся.

— Ему один хер с кем дружить и от кого получать «капусту». Он наладит ту же схему на любом направлении. Сейчас полечу к нему, переговорю, но все уже ясно и так: в России олигархов поприжали, и он на рожон не полезет. Во всяком случае, против нового проекта он не возражал и, насколько я знаю, активно его разрабатывает.

Наступила тяжелая пауза. Наконец киевлянин обратился к Млоту:

— Как у тебя связи с правительством? Если Польша попросит Россию продолжать поставки, это может изменить ситуацию… Или отложить проект на несколько лет.

Теперь Млот покачал тяжелой головой.

— Наши давно недовольны перебоями с газом. И с удовольствием откажутся от транзита через Украину. Я знаю, что сейчас ведутся секретные альтернативные переговоры с другими странами. По одному плану, сжиженный газ будут возить танкерами из Катара. По-другому будут сотрудничать с русскими по «Синему потоку» — и магистраль не будет проходить через Украину…

— Тогда всему конец! — глухо проговорил Баданец. — И тут дело не в деньгах. Можно потерять положение! А затем — бизнес, свободу и жизнь!

— Но месторождение-то радона под тобой?

— Пока Тучка на месте, да! Пока он дружит с американцами — да! Но если русский газ не пойдет по нашей магистрали, как транспортировать радон? Дуть в трубу? Провалим поставки американцам, Тучка потеряет их поддержку… А если придет новый Президент, все поменяется! Да новый и так может прийти… У Константина Марковича положение шаткое. Хотел с ним обсудить проблему, так он меня уже три дня не принимает. Даже по телефону не стал разговаривать!

Млот задумался, опять потирая кулаком подбородок.

— Короче, — наконец глухим басом заговорил он. Очень уверенно, как всегда подводил итог самой сложной «стрелки». Даже если после его слов начиналась стрельба. — Короче, слюни распускать нечего! Если с русского конца трубы нам ловить нечего, то надо что-то делать здесь, в Европе. Кто задействован с этой стороны, знаешь?

— Конечно. — Баданец с интересом и появившейся надеждой посмотрел на квадратный подбородок и огромный кулак Халецкого.

Физическая сила и безоглядная решимость способна принести успех в самой безнадежной ситуации. А сейчас от Млота исходила такая волна бешеной энергии, что Баданец вдруг поверил: неукротимый тяжеловес способен решить и эту проблему!

— Реализует проект немецкая фирма «Бундес Инвест Гэз», — старательно доложил Баданец, как школьник, наконец-то выучивший урок.

— Не кричи, — поморщился Млот. — Меня конкретные люди интересуют. Кто там рулит? Что о нем известно?

— Доктор Гюнтер Краус, живет один в центре Берлина. Компромата на него нет, налоги платит исправно, ориентация нормальная, страдает какой-то хитрой болезнью… В общем, страх высоты, самолетами летать боится. Секретарша ему все время пилюли дает… У него сильная охрана, дома и в фирме сигнализация. Подходов никаких нет.

— Дети, родители, друзья, любовницы?

— Да нет, один он, как сыч. Хотя есть мнение, что спит с секретаршей. Во всяком случае — это самый близкий к нему человек.

— Кто такая? — заинтересовался Млот.

— Инга Шерер, секретарь-референт, медсестра. Говорят, и охранник по совместительству. Она от него не отходит, пылинки сдувает, пользуется полным доверием, имеет доступ ко всей документации.

— Красивая?

Баданец криво усмехнулся.

— На лошадь похожа. Я их видел раз на конгрессе газовиков. Крепкая такая баба, и как он с ней справляется?

— На лошадь, это хорошо, — кивнул Млот. — Где живет, с кем? Связи, окружение, привычки?

— Одинокая. Ни мужа, ни любовника. Недавно купила дом под Берлином. На какие шиши — неизвестно. Живет одна, приходящая прислуга…

— Хорошо, хорошо, — сосредоточенно повторил Халецкий и потер руки. — Может, перекусим все-таки?

— А-а! — Киевлянин махнул рукой. — Давай по соточке, а то нервы напряжены, как член после виагры…

Поляк покачал головой и разлил водку.

— Тогда я тебя в баню не приглашаю.

Они рассмеялись. Обстановка разрядилась.

— Давай, за успех нашего безнадежного дела! — предложил Баданец.

— Безнадежных дел не бывает. Давай просто за успех! У меня есть план…

Они выпили.

— Какой план? — жадно спросил Баданец, закусывая острой кровяной колбаской.

Млот взял рукой и высыпал в рот горсть оливок, неторопливо прожевал, выплюнул и бросил в пепельницу косточки.

— Очень простой. Пошлем ребят, и они расспросят фройляйн, как там ее, о слабых местах проекта «Синий поток». Попросим ее помочь остановить работу. Есть много способов: финансовых, юридических, технических… Например, можно разорить эту долбаную фирму! Или лишить ее лицензии! Или переманить ведущих специалистов…

Наблюдавший издалека хозяин сделал знак, и молодой худощавый официант быстро принес горячее. Пока он выставлял на стол тарелки с дымящимся бигосом, повеселевший Баданец сказал Казимиру:

— А ты знаешь, не полечу я сегодня в Москву. Все равно там толку не будет. Давай выпьем. За твою голову и стратегическое мышление. — И, опрокинув очередную стопку, спросил: — А если она не согласится?

Казимир пожал плечами.

— Тогда придется ее ликвидировать. А Краусу станет очень печально, и с ним станет проще разговаривать.

Баданец задумался, а потом разлил водку в два фужера и, пододвинув один Млоту, поднял свой:

— Давай, Казимир! За успех твоего плана!

* * *

Фразу «преступник не имеет национальности» придумал лукавый политик, политкорректный демагог-правозащитник или просто невежда. Потому что национальность — один из социально-демографических признаков личности преступника, и отказаться от него — все равно что заявить, будто преступник не имеет возраста, пола, профессии и образования. Это знает даже студент третьего курса юридического факультета. Больше того, национальность в генезисе преступности значит куда больше, чем возраст или пол, потому что существует этническая преступность, основанная на национальной основе. Европейцу закрыт путь в китайскую триаду или японскую якудзу, а ирландец Том Хейген, несмотря на преданность Семье и знание дела, не смог заменить итальянца Вито Корлеоне на посту дона Коза Ностры. Это прекрасно знает любой, кто прочел «Крестного отца» или, на худой конец, просмотрел одноименный фильм.

А вот то, что преступность интернациональна, это, как говорится, факт медицинский. Когда азербайджанцы и армяне стреляли друг в друга в Нагорном Карабахе, а осетины и ингуши резались в Тарском ущелье, их земляки успешно сотрудничали в разбойных группах где-нибудь в Москве, Питере или Ростове-на-Дону. И на вопрос, как такое возможно, отводили глаза и махали рукой: «А-а-а, там — дело одно, а здесь — совсем другое…» Так что, если вопрос о пролетарском интернационализме вновь встанет на повестку дня, то очень убедительно будет выглядеть переброшенный через улицу кумачовый плакат с белой надписью: «Ничто так не объединяет представителей разных национальностей, как преступная деятельность!»

По автобану М120 с приличной скоростью шла довольно свежая бордовая «пятерка» БMВ, в которой сидели четыре славянина: поляк Хенрик, русский Юра и два украинца, более далекие между собой, чем русский и поляк. Один из них — Миха, был родом из-под Ужгорода, второй — Олесь — из Донецкой области. А это, по большому счету, разные страны на территории «незалежной» Украины.

Возглавлял бригаду порученец Млота — крупногабаритный Хенрик, развалившийся на сдвинутом назад правом переднем сиденье. За рулем сидел сухощавый «умник» Юрок, бывший преподаватель немецкого языка из Череповца, выброшенный после развала Союза дикой «рыночной» волной из средней школы в автоперегонный бизнес, да так и осевший в Германии на много лет. Повезло парню, что и говорить — более удачного места для совершенствования языка было не сыскать. Парни на заднем сиденье были столь невзрачны, что если бы они надумали поменяться местами, то никто бы и не заметил. Острые носы, острые лица, настороженные злые взгляды, выступающие вперед острые зубы — они походили на хорьков. На опасных хорьков.

— Далеко еще? — проскрипел голос с заднего сиденья.

— Близко, — ответил Юрок. Он уже выезжал сюда на разведку и два дня наблюдал за «объектом», а потому был самым осведомленным в бригаде.

— У нее дом прям в лесу стоит, на отшибе, до ближайшего поселка километра два, так что все будет в норме…

Сзади раздалось веселое похрюкивание.

— Это ты сам себя успокаиваешь? Я только одно спросил: далеко или близко? А ты, видно, уже в штаны напустил!

Юрок промолчал. Ему действительно было не по себе. Раньше в прямых налетах он не участвовал: дело ограничивалось угонами машин, перебиванием номеров да сбытом «темных» тачек русским покупателям. Бывало, доставлял в Польшу какие-то пакеты, а назад привозил деньги, пару раз выезжал на «стрелки», но не выходил, так и сидел за рулем, да и обходилось все спокойно, только раз толстому Пашке прострелили ногу… А как обойдется в этот раз, неизвестно…

Та, которую он для важности называет «объектом», — обычная баба, живет одна, в шесть тридцать уезжает на работу в своей черной «Ауди Q-7», возвращается около восьми вечера, ночует одна. Однажды в десять утра пришла пожилая женщина с продуктовой сумкой на колесиках, открыла дверь своим ключом, очевидно, убирала и готовила еду, а в час ушла. Чего они от нее хотят? Уж наверное, не с выходным днем поздравить и не подарок вручить… Удастся ли отсидеться в машине? Хотя если по грязи ходишь, рано или поздно испачкаешься… Юрок вздохнул и свернул на узкое шоссе Е5. Всем стало ясно, что они подъезжают.

Хенрик пошевелился. Миха и Олесь тут же прекратили разговаривать, и в машине наступила напряженная тишина.

— Значит так, — неторопливым баском произнес Хенрик, явно кому-то подражая. — Юрок, ты идешь с нами, поможешь мне с бабой побазарить. Я спрашиваю, ты переводишь. Ясно?

«Ну, хорошо хоть так», — подумал водитель и, тяжело вздохнув, сказал:

— Ясно.

— Миха стоит «на стреме» у входа, — продолжил инструктаж главарь. — Олесь у меня на подхвате. Если договоримся — уходим…

— Ты с любым договоришься, не только с бабой! — явно заискивая, сказал Миха.

Действительно, один только вид Хенрика делал покорными любых отморозков, поэтому осложнений от сегодняшней акции никто не ожидал.

— Если не договоримся, я ее вырубаю, — монотонно продолжил Хенрик. — Миха и Олесь грузят тело в багажник, и везем, куда я скажу. Это вариант номер два.

Юрок снова тяжело вздохнул. Вариант номер два ему активно не нравился. Зато Миха заметно оживился. В зеркальце заднего вида было видно, что он даже улыбается. Но инструктаж еще не закончился.

— Вариант номер три, — по-прежнему бесцветным голосом проговорил главарь. — Миха и Олесь месят ее на месте, пока не разговорится. Потом мы ее валим, труп оставляем, дом поджигаем…

— А трахнуть ее можно? — спросил то ли Миха, то ли Олесь.

— При третьем варианте — можно, — буднично отозвался Хенрик.

— Только я пойду в машину! — поспешно сказал Юрок. Внутри все захолодело. Третий вариант он вообще не воспринял.

— Не нужен будешь — пойдешь! — отрезал старший. — Когда я разрешу!

— Хенрик, а если кто-то придет, что делать будем? — поинтересовался Олесь.

— При первом варианте связываем. При втором и третьем — валим!

На лесной опушке открылся одинокий дом из темных досок, во дворе стоял черный джип.

— Она одна, — дрожащим голосом пояснил Юрок.

— Тачка классная, надо забрать, — подал голос сзади кто-то из хорьков.

— Забудь! — рыкнул Хенрик. — Мы не за этим приехали! Проезжай мимо, в лесок, нечего здесь светиться!

Юрок загнал машину в лес, остановился за кустами. Сзади зловеще щелкнули пистолетные затворы. Все четверо вылезли наружу. После прокуренного дешевыми сигаретами салона чистый европейский воздух пьянил, как затяжка хорошего гашиша. Да и предстоящее дело действовало на всех возбуждающе. На всех, кроме Юрка. Он еле передвигал ноги. Миха и Олесь нетерпеливо предвкушали «третий вариант». Дисциплинированный Хенрик, которому было совершенно все равно — мужика или женщину «вырубать», «месить» или «валить», пошел первым. Он тупо шел на привычную работу.

* * *

Инга Шерер, истинная арийка тридцати двух лет, обладала многими достоинствами, но умение готовить не входило в их число. Между тем сегодня вечером она пригласила на барбекю Ганса Бромбаха — добропорядочного сорокалетнего бюргера, живущего по соседству и давно уже оказывающего ей знаки внимания. Причем не ради работы либо каких-то иных своекорыстных интересов, а исключительно ради нее самой — ради ее улыбки, ее глаз, ее запахов, ее рук и ног… Инга это чувствовала очень отчетливо, и ей нравилось совершенно новое ощущение желанной женщины. К тому же Бромбах вполне состоявшийся, обеспеченный человек, созревший для того, чтобы создать семью. Так что сегодняшний ужин Инга рассматривала как очень важный экзамен и отнеслась к нему со всей мерой присущей ей ответственности.

С утра она съездила за семь километров в Айхен и накупила в огромном универсаме все необходимое: бараньи котлетки, свиные медальоны, говяжьи стейки, баварские и мюнхенские колбаски, приправы, мягкий хлеб, густое рейнское вино, древесные угли, сухой спирт и каминные спички. Вернувшись, она снарядила жаровню топливом, так что теперь ее можно было зажечь с одной спички. Оставалось самое трудное, но, в конце концов, не боги горшки обжигают!

Инга разложила мясо по сортам в эмалированные миски, поперчила, посолила, обильно смазала сладкой немецкой горчицей. Потом из кладовки достала набор для барбекю, который ей подарили сослуживцы в день рождения, но который до сих пор не покидал коробки, и разложила его содержимое на столе: невероятно острый с широким двадцатисантиметровым клинком нож из золингеровской стали, щипчики для мяса, огромная «умная» двузубая вилка, каждый зубец которой напоминал толстое сапожное шило. «Ум» нового прибора она тут же решила опробовать и по очереди воткнула вилку в каждый вид мяса. На маленьком дисплее в рукоятке появлялись надписи: «Свинина, 10°, сырое», «Баранина, 12°, сырое», «Говядина, 9°, сырое»…

Инга была в восторге: действительно умный прибор! Он точно покажет степень прожарки: появится надпись «средняя» — и можно снимать сочащееся розовым соком мясцо. А если Ганс любит без сока, надо дождаться надписи: «выше средней», — и никакой ошибки не будет!

Инга Шерер положила мясо в холодильник дожидаться своего часа, а набор вымыла и принялась насухо протирать белым, с красными полосками, полотенцем.

* * *

Замок черного хода, выходящего на задний двор дома, Хенрик открыл практически бесшумно, и все четверо вошли в тускло освещенный коридор, из которого крутая лестница вела в подвал, а вторая поднималась в мансарду. Здесь надели черные маски с круглыми прорезями для глаз и рта. Прислушавшись, гигант определил, что в кухне льется вода и раздается какое-то позвякивание. Ткнув железным пальцев в грудь Михе, который хотел идти дальше, он оставил его у двери, а сам осторожно двинулся вперед. Старые половицы поскрипывали под его тяжелым телом. Олесь и Юрок тихо шли следом.

Свернув налево и миновав дверь в гостиную, они подошли к просторной кухне-столовой, ярко освещенной галогеновыми светильниками. Возле мойки стояла высокая женщина с короткой стрижкой, в голубой, расписанной легким серебряным узором шелковой пижаме и босая. Она перетирала полотенцем кухонную утварь и что-то напевала.

— Молодец, хозяйственная! — похвалил Хенрик.

— Ой!

Вздрогнув, Инга повернулась и, увидев три фигуры в масках, остолбенела.

— Только в обморок не падай, — добродушно произнес Хенрик и шагнул вперед. — Побазарим, и все. Юрок, переведи…

— Не бойся, мы только поговорить хотим, — механически перевел тот. Он тоже находился в ступоре и был напуган не меньше, чем Инга. Как выяснилось через несколько секунд — даже больше.

— Давай я ее подержу на всякий случай! — нервным фальцетом выкрикнул Олесь и, опередив главаря, подскочил к хозяйке и схватил ее за руку.

И тут же с воплем боли и ужаса отскочил назад, а в правом подреберье у него торчала сорокасантиметровая «умная» вилка. На дисплее появилась надпись: «Печень, 37°, сырая», но ее никто не читал. Ни сам Олесь, ни его подельники не поняли, что произошло. Хенрик решил, что невзрачный хомяк напоролся сам, но виновата все равно эта сучка, и за свою вину она ответит полной мерой!

А хозяйка тем временем бросилась вперед, как будто хотела обнять и расцеловать дорогих гостей, чтобы загладить свою невольную небрежность. Но свой шикарный нож серии «Кулинар» положить на стол забыла, и блестящая высокоуглеродистая сталь, будто «шикнув», чтобы никто не шумел, рассекла Хенрику горло. Струя артериальной крови цвиркнула наружу, испачкав белый кафель, кухонную стенку и дощатый пол. Огромное тело, хрипя, опрокинулось назад, с грохотом ударившись головой о журнальный столик. Стеклянная крышка разлетелась вдребезги.

Нештатные звуки привлекли внимание Михи, и он, оставив пост, быстро прошел по коридору и заглянул в кухню. Возможно, он ожидал увидеть распластанную на полу хозяйку, с которой распаленные товарищи срывают остатки одежды, или другую, столь же приятную картину. Но вместо этого обнаружил залитого кровью, агонизирующего Хенрика, скрючившегося в углу Олеся, загипнотизированно рассматривающего торчащую из живота черную пластиковую рукоятку, бледного, как мел Юрка, лихорадочно вытирающего сорванной маской потное лицо, и высокую женщину в легком домашнем наряде, сильно перепачканном чем-то красным. У нее был гневный лик богини возмездия Немезиды, а вместо меча — большой красный нож. Издав утробный звук, Миха попятился, протянув руки, чтобы объяснить Немезиде свою полную непричастность ко всему происходящему, но на свою беду он забыл про зажатый в правом кулаке «ПМ» с глушителем. Красный нож, кувыркаясь, полетел вперед и больно клюнул его под левую ключицу, ноги подогнулись, он гулко ударился коленями об пол и завалился на бок. Подскочив, Инга быстро завладела пистолетом, умелой подсечкой сбила Юрка с ног, уперла цилиндр глушителя ему прямо в середину лба и мелодично заговорила на языке Шиллера и Ницше, что было совершенно естественно для этой страны. Только вопросы были специфическими.

— Кто такие? Кто послал? С какой целью? Живо!

— Не знаю! — искренне пролепетал он, и это была чистая правда. — Я только переводчик.

И потом добавил первое, что пришло в голову:

— Кажется, машину забрать хотели…

Ответ прозвучал правдоподобно, и Инга перевела дух:

— Ну, раз машину, тогда ладно…

Тренированное колено врезалось в лицо Юрка, и тот потерял сознание.

С момента нападения прошло не больше двух минут, а оно уже завершилось, причем совсем не так, как планировал Млот.

Инга звонила в полицию.

Ужин с Гансом Бромбахом, ясное дело, сорвался. Весь вечер заняли полицейские формальности, хотя особых проблем у Инги не возникло: если хозяин расправился с проникшими в дом вооруженными незнакомцами, то власти цивилизованной страны не предъявляют ему претензий. Зато на следующий день фройлян Шерер проснулась знаменитой. Все газеты Германии расписали, как скромная берлинская секретарша отразила нападение банды славянских грабителей: «Один преступник убит, двое ранены, четвертый обезврежен. Все они разыскивались полицией. Слава бесстрашной немецкой женщине!»

Но романтическим отношениям с Бромбахом приобретенная слава почему-то не способствовала. Напротив, он стал избегать встреч, и Инга поняла, что он ее просто боится.

А полицейские здорово удивлялись двум вещам: во-первых, с чего это вдруг преступный авторитет Хенрик Краевский по кличке «Бита» пошел на ограбление простой секретарши в далеком от Варшавы Берлине, а во-вторых, тому умению, с каким эта самая секретарша разделалась с четырьмя опытными преступниками. На каких курсах телохранителей могут научить такому? Ни на один из этих вопросов полиция ответов не получила.

* * *

— Ну, и зачем им компьютерная программа? — настороженно спросил генерал Иванников, дважды просмотрев досье «Синий поток», но так и не вникнув в суть враждебных замыслов Главного противника.[10]

То есть ясно было, что раз в этой истории вылезли уши ЦРУ, то следует ожидать каких-то козней. Но вот каких именно? Этого он понять не мог. А поскольку всегда скрывал свое непонимание от подчиненных, то старался замаскировать его уточняющими вопросами, дожидаясь, пока те разжуют сложную проблему и положат ответ в начальственный рот, которым он сможет донести истину до вышестоящего руководства, проявив свою полную профессиональную пригодность и полезность для российской разведки.

— Программа, по мнению экспертов, наиболее уязвимое место проекта, — объяснил Дмитрий Полянский. Это он держал на связи агента «Корнет». — Особенно для диверсионных целей. Трубы, насосы и все остальное — из чугуна и железа, если трещина, или свищ, то сразу выявят. А в программу так просто не влезешь. И если в нее загнали какой-то вирус, то Бог его знает, когда и как он проявится…

Иван, прищурившись, смотрел на бывшего однокашника по спецшколе. Не прячется ли в уголках губ саркастическая улыбка, не кичится ли он своим интеллектуальным превосходством? Впрочем, какое превосходство может быть у подполковника над генералом? Ну, давал курсант Полянский списывать курсанту Иванникову аналитические справки и планы оперативных комбинаций, так когда это было? К тому же жизнь все расставила по своим местам и определила: кто ведущий, а кто ведомый, кто старший, а кто подчиненный… И никакой интеллект тут ни при чем! Хотя именно Полянский через свою агентуру получил информацию о подходах американцев… И костюмы на нем сидят лучше, и одеколоны подбирает со вкусом…

Генерал Иванников отогнал неприятные мысли и резко спросил:

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю отказаться от этой программы. Пусть «Трансгаз» найдет других разработчиков. Например, в Китае.

— Но у них же контракт! — насупился Иван. — Нас за такие предложения по головке не погладят!

Полянский кивнул.

— Не погладят. Но и не отрубят, ни голову, ни головку. А если весь трубопровод сгорит, тогда поотрывают бошки всем разгильдяям, кто проморгал опасность. Хотя это не мой уровень компетенции.

Он шагнул вперед и положил перед генералом лист бумаги с печатным текстом и размашистой подписью.

— Вот рапорт с моими предложениями. А решать вам.

Генерал нахмурился и подпер голову руками. Если «Трансгаз» понесет убытки — ну и хрен с ним! Это проблемы газовиков, тем более что им деньги в карманы льются сами собой, да они наверняка придумают и какие-нибудь юридические уловки! А вот если Полянский прав и произойдет диверсия, то спрос будет с него, генерала Иванникова. Может и должность потерять, и погон лишиться…

Он резко придвинул рапорт и гелевой ручкой с черной пастой наложил резолюцию:

«Согласен с необходимостью подготовить докладную записку в Правительство. Иванников».

* * *

В компании «Бундес Инвест Гэз» царил переполох. Сотрудники старались не попадаться шефу на глаза. Гюнтер Краус был взбешен, и первую волну его гнева приняла на себя референт фройлян Шерер.

— Эта программа обошлась нам в полтора миллиарда долларов! — кричал шеф, и его обычно бледное лицо покрылось красными пятнами. В косых лучах пробивающегося сквозь большие стеклопакеты негреющего зимнего солнца было видно, что из вялого рта Гюнтера летят брызги слюны. — И вдруг русские от нее отказываются!

Стоящая навытяжку перед столом босса Инга Шерер окаменела. Сейчас она испугалась больше, чем во время нападения на свой дом.

«Вот оно, разоблачение!»

Именно она позавчера, поздним вечером, извлекла из опечатанного сейфа и передала Марчу жесткий диск со злополучной программой. А утром он вернул плоский черный прямоугольник, и она положила его на место еще до начала рабочего дня.

На лишенном косметики лице не дрогнул ни один мускул. Оно только сильно побледнело, отчего напоминающие лук красные губы стали выделяться сильнее. Но Краус не обращал внимания на такие нюансы.

— Они ссылаются на новое решение своего Правительства, запрещающее приобретать интеллектуальный продукт за рубежом! Но такое решение не должно иметь обратной силы! Почему мы должны нести неоправданные убытки?

«За два дня ничего такого не могло произойти, — с облегчением подумала фройлян Шерер. — Это простое совпадение! К тому же Марч объяснил, что только скопирует программу для сектора экономической разведки и об этом никто никогда не узнает…»

И хотя ее учили не верить в совпадения и проверять самые правдоподобные объяснения, она сразу успокоилась.

Чиркнув золотым карандашиком в маленьком черном блокноте, Инга произнесла своим обычным спокойным тоном:

— В контракте заложена стопроцентная неустойка. Поручить юридическому отделу подготовить иск?

— Конечно! — Краус ударил сухоньким кулачком по столу. — Но раз есть решение Правительства, значит, вступает в силу пункт о форс-мажоре.[11] Поэтому мы останемся с носом! И с никому не нужной полуторамиллиардной программой!

— Но, может быть, найдется другой заказчик? — успокаивающим тоном произнесла она.

Шеф обмяк и откинулся на спинку кресла. Вспышка гнева высосала из него все силы.

— Трубопроводы такой протяженности строятся не каждый год, — тихо произнес он. — И даже не каждое десятилетие… Можете быть свободной, фройлян Шерер.

Выходя, Инга осторожно прикрыла дверь.

Глава 8

Газовая война

Огромная труба, нанизывающая на себя маленькие государства Западной Европы, как нанизывают на шампур аппетитные кусочки баранины, не знает покоя ни днем, ни ночью. Она монотонно гудит и едва заметно подрагивает от завихрений несущегося внутри газового потока. Снаружи не видно, что происходит за стальными стенками, и мало кто, кроме специалистов, может себе это представить. Молекулы газа трутся о внутренние стенки трубы, хаотически сталкиваются между собой и постепенно замедляют свой бег. Скорость прокачки уменьшается, падает давление. Чтобы выправить положение, через каждые двести километров на магистрали стоят компрессорные станции. Специальные турбины, вроде авиационных, принимают ослабевший газовый поток, подхватывают его и придают потерянное ускорение. Газ набирает скорость и снова весело мчится вперед, до следующей станции и до следующей турбины, где история повторяется. Так, пульсируя, двухсоткилометровыми прыжками несется к конечному пункту дорогостоящее голубое сырье.

Только турбины работают на том же самом газе, который перекачивают, и на каждый импульс расходуют часть перегоняемого топлива. Поэтому его объем постепенно уменьшается и поставщику приходится закачивать в трубопровод дополнительные тысячи кубометров сверх договора поставки. И хотя соотношение транспортируемого и технологического газа рассчитывается по определенным формулам, теория — это одно, а практика — совсем другое: то, что очень убедительно выглядит на бумаге, мало совпадает с реальной жизнью. На этой почве между российской и украинской стороной постоянно возникают конфликты и споры.

«Доля газа, изымаемого на технические нужды „Укргазом“, значительно превышает расчетные нормативы, — пишет юридический департамент „Трансгаза“ своим украинским партнерам. — В связи с этим просим оплатить излишне потребленные объемы…»

«Трубы и оборудование украинской газотранспортной системы изношены на шестьдесят процентов, именно поэтому технологические потери превышают расчетные нормы, — отвечает юротдел другой стороны. — В связи с тем, что перерасход вызван не зависящими от „Укргаза“ причинами и излишние объемы нами не потреблены, а потеряны, оснований их оплачивать не имеется…»

Вопрос докладывался руководству «Трансгаза».

— Они просто воруют наш газ, Валентин Леонидович! — возмущался начальник юридического департамента Генеральному директору. — Миллион кубов за квартал, это по минимальной оценке!

Скорин хмуро качал головой.

— Избегайте непродуманных терминов, — назидательно гудел он. — Лучше говорить о «несанкционированном отборе». И потом, ну куда они дели этот миллион кубов? В карман себе закачали? У них и карманов таких нет… — Генеральный директор почему-то сделал ударение на последнем слоге. — Скорей всего действительно профукали излишки из-за дыр в системе… У них же там латка на латке…

Это же объяснение Скорин давал и на совещаниях в Правительстве. Хотя уж он-то точно знал, куда девается украденный, или «несанкционированно отобранный» газ, потому что вместе с Баданцом разрабатывал схему его реализации.

Баданец не употреблял слово «воровство». Но и мудреным термином «несанкционированный отбор» не пользовался, он вообще не любил усложнений. А говорил просто и достойно: «сэкономленные объемы». Его «Поток» «экономил» российский газ и продавал в Европу, но по документам этот газ появлялся не из российской трубы, а из украинских газовых месторождений на Полтавщине, гордо именуемых «Украинским Кувейтом». Как показала жизнь, ни один самозваный «Кувейт», кроме настоящего Кувейта, не имеющего прилагательного перед названием, не обогатил своего народа. И полтавские месторождения заведомо были малопродуктивны и нерентабельны. Но именно из них, по хитроумной легенде Скорина — Баданца, выкачивала немалые объемы газодобывающая коммерческая фирма «Факел». «Поток» якобы покупал газ у «Факела» и продавал его в Польшу и Германию. На бумаге концы с концами во всей этой истории сходились без прорех и даже узеньких щелочек — как говорится, комар носу не подточит.

Хотя если бы комары захотели, то подточили бы. Потому что «Факел» был типичной подставной фирмой, созданной в рамках Ханской оргпреступной группировки. Руководить «Факелом» Али Ханыков поставил своего давнего корефана Федьку Боровика по кличке Кучерявый, который в добыче газа понимал гораздо меньше, чем в вооруженных разбоях, которыми промышлял в лихой юности. Так Федька, совершенно неожиданно для себя, стал газовым олигархом и даже, путем долгих тренировок, выработал солидную витиеватую подпись, которую важно ставил под договорами о продаже Баданцу миллионов кубометров украинского газа.

Конечно, не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы разгадать схему, которую расхитители всех времен и народов применяют уже несколько веков. И если бы криминальный доход «Факела» составлял двести-триста тысяч долларов, то многочисленные контролирующие, проверяющие и надзирающие комары налетели бы со всех сторон и не только подточили бы и без того острые носы, но и зажалили бы до смерти всех участников этой авантюры.

Но их годовой доход превышал двести тридцать миллионов долларов, и это меняло дело в принципе. Львиная часть шла на зарубежные счета Скорина, Баданца и Хана, багажник денег получал Кучерявый, который не доверял банкам и признавал только наличные, в красивых чемоданах разной вместимости заносили «черный нал» Гайсанову и в комариные гнезда, комариным начальникам, которые и делали вид, что тут носу ну никак не подточить! Так что до поры до времени схема работала, и все шло гладко.

Но, как часто бывает, разложение началось изнутри. Федька Боровик был парнем простым, но в своем деле искушенным. И прекрасно понимал собственную роль в проводимой афере: в случае осложнений Баданцу или Хану будет куда легче отмазаться от чужого трупа, чем от своей подписи. Вот за эту перспективу превратиться в труп скороспелый «газовый олигарх» и получал свой мешок в багажнике. Деньги, несомненно, большие, но смертельный риск, как и любые деньги, не оправдывающие. Вернее, оправдывающие до тех пор, пока перспектива печального превращения не приобрела конкретные черты.

Поэтому Кучерявый сразу установил конфиденциальный информационный канал, ведущий из самого чрева «Потока» к нему… в постель. «Канал» обладал всеми качествами для удовлетворения как сексуально-эстетических, так и деловых потребностей Федора. Крупный высокий корпус, выраженная талия, мощный литой круп, очки, придающие, в понимании бывшего разбойника, интеллигентный вид любой женщине, — и все это великолепие принадлежало заместителю главного бухгалтера «Потока» Полине Шматко, через которую шла вся информация о денежных потоках фирмы, причем как «белых», так и «черных».

Очень важно, что и на Полину Федор Вадимович произвел ошеломляющее впечатление: лысый мужчина всегда ассоциировался для нее с фаллосом, а в такого мощного, с громадной головой, она влюбилась с первого взгляда. Роман развивался быстро и бурно. Вскоре для Кучерявого не осталось тайных уголков на могучем теле Полины, теперь оставалось добраться до ее служебных секретов и столь же естественно, как он держался за роскошную грудь, положить руку на финансовый пульс «Потока».

Во время очередного свидания, которое происходило на даче Боровика, дорогущая резная арабская кровать в спальне была настолько расшатана, что требовала капитального ремонта. Влюбленный Федор подарил своей пассии изумрудное колье, от которого Полина пришла в полный восторг. Таким образом было достигнуто не только взаимопоглощающее соединение тел, но и полное слияние душ. Тут-то Федор, как коварный змий, завел вроде бы обыденный разговор, не касающийся служебных обязанностей своей возлюбленной.

— Когда я тебе подарок присматривал, Ханыков кому-то бриллиантовый комплект покупал. Неужели новую кралю себе завел? Или это все для Розы?

— Не знаю, Феденька, — рассеянно ответила Полина, любуясь переливающимися зеленью камешками. — Он же мне не докладывает. А болтать про хозяина все боятся.

— Это правильно, Альберт Юсупович — человек серьезный, — кивнул Кучерявый. Он только вышел из душа в гостиную и, запахнув расшитый серебром халат, упал в широкое, белой кожи, кресло. — Ты бы налила мне кофе, зайка…

Полина поставила перед ним на круглый, отделанный черным лаком и золотом, антикварный столик кофейник «эспрессо» и черные, с золотом же, маленькие чашечки. Широкий и длинный мужской халат с капюшоном был ей велик, но хозяин дома не смешивал постель и застолье, а потому не любил «голые жопы» во время еды.

— Слыхал я краем уха, что Альбертик в новый банк вложился, — безразлично продолжил Федор. — Я его на день рождения пригласил, а он как раз на Кайманы летал…

— Даже в два, — уточнила Полина. — Еще в Люксембурге открыл счет.

— А с чего вдруг? Или швейцарцам с французами доверять перестал?

— Да нет. — Полина присела напротив на большой, расшитый золотом кожаный пуф, разлила по чашкам черную ароматную жидкость и прикурила две сигареты «Парламент». Передав одну Федору, глубоко затянулась, сделала глоток кофе. — Просто доходы возросли. А все яйца нельзя складывать в одну корзину. Вот он и раскладывает.

— Да, Альбертик парень предусмотрительный, — напряженно произнес Кучерявый. — А что, намного возросли? Ну, раз новые банки понадобились?

— Миллионов на восемьдесят в год, — между двумя глотками ответила Полина. — Это только его доля.

Кучерявый никак внешне не отреагировал, хотя внутри все ухнуло и образовавшуюся пустоту начала быстро заполнять вполне естественная в данном случае ярость, которую на начальных стадиях он еще умел контролировать.

— И что, эта добавка проходит по бухгалтерии?

— Конечно. По «черной», разумеется.

Федор наклонился вперед и застыл, будто пытаясь навсегда запомнить золотые узоры антикварного столика. Аккуратно стряхнул столбик пепла в нетронутый кофе, потом медленно макнул несколько раз всю сигарету до фильтра и долго рассматривал размокший коричневый цилиндрик, словно ожидая проявления там каких-то разъясняющих знаков.

— Значит, они больше пиздят?

— Фи, Феденька, что за слова? — скривилась Полина.

— Ой, извини, кисонька, — сквозь зубы процедил Кучерявый.

Он так вцепился в край столика, что побелели пальцы.

— Я хотел спросить, эти вонючие пидорасты стали больше пиздить этого долбаного газа?!

На этот раз Полина не посмела сделать ему замечание. Она испугалась.

— Я не знаю, Феденька. Моя сфера — финансы. Доходы увеличились намного. За счет чего — сказать не могу.

— Ясен перец, за счет чего, — с трудом сдерживаясь, выдавил из самого нутра Кучерявый. — Больше пиздят, а «дельту» со мной не делят. Крысятничают! Вот за счет чего!

Вытянув руку, он схватил Полину за отворот халата, рывком притянул к себе, впился в нее бешеным взглядом.

— Ошибки нет?! Это сто процентов?! Подумай хорошенько, коза!

Черная, с позолотой, чашка выпала из рук и разбилась. У Полины перехватило дыхание. Она уже шесть лет работала у Баданца и знала, что большие деньги чистыми не бывают. Но и хозяин, и его партнеры выглядели всегда культурными и вежливыми джентльменами удачи, красиво «стригущими бабло» в океане мировой экономики. Они одевались в модную одежду, от них исходили ароматы дорогих одеколонов, они были вежливы, воспитаны и обладали хорошими манерами. Конечно, заместитель главбуха «Потока» знала, что в большом бизнесе то и дело вспыхивают войны, звучат выстрелы, гремят взрывы, умирают конкуренты… Но это была совершенно другая — уголовная сфера, совершенно далекая от финансовой. В минимизации налогов и двойной бухгалтерии кровь и жестокость отсутствуют. И выполняют всю грязную работу не респектабельные капитаны экономических кораблей, а специальные гоблины — грубые, накачанные, плохо пахнущие, с невыразительными каменными физиономиями…

Но сейчас, глядя в звериные глаза всегда обходительного Феденьки, она вдруг поняла, что криминальная и финансовая сферы тесно соприкасаются и даже проникают друг в друга, больше того, никакой разницы между капитанами черной экономики и рядовыми бойцами откровенного криминала не имеется!

— Что ты, Феденька, конечно, все точно! Что ты так разозлился? Почему грубишь?

Сейчас Кучерявый уже не мог сдерживать ярость. Да и не хотел.

— Да потому, что меня развели, как лоха! Причем с твоей помощью!

С размаху он ударил Полину по полному белому лицу, она с грохотом упала на пол, ушиблась и заплакала.

— За что?! Что я тебе сделала?!

— Народ обуваешь, сука! Государство обманываешь! Меня за нос водила!

Вскочив, Кучерявый несколько раз ударил любовницу ногой в бок. Она в голос завыла, как воют обычные бабы, не имеющие отношения к теневым миллионам. Может быть, такая реакция успокоила Кучерявого.

— Ладно, ладно, все!

Он схватил тяжелое тело Полины под мышки и рывком водрузил его обратно на пуф. Она продолжала всхлипывать.

— На, утрись! — Он протянул женщине платок.

— Значит, так, сделаешь мне ксерокопию этой бухгалтерии! Ты поняла? Сегодня же сделаешь!

— Поняла… Только как же я потом? Они же меня в асфальт закатают!

— Не бойся. Тебе есть куда уехать? — спросил он, напряженно что-то обдумывая. — Родственники есть где-нибудь подальше?

— Дядя Петро в Тиходонске, — женщина постепенно успокаивалась. — Но я про него в анкете писала…

— Это хорошо… Завтра утром в ваш секретариат позвонят и скажут, что дядя Петро умер. На похороны тебя отпустят сразу, без проверки…

— Господи, Федор, он-то при чем? Его-то за что? — воскликнула, схватившись за голову, Полина.

Кучерявый глянул удивленно, хмыкнул, покачал головой.

— Да ты сдурела, что ли? Просто позвонят и скажут, а спрячу я тебя здесь, в Киеве! Отсидишься, а через месяц все успокоится, и вернешься на свою работу. На вот, выпей — крутейший коньяк, и стоит немерено!

Из бара в форме глобуса он вытащил пузатую бутылку с золотым Наполеоном на этикетке и, наполнив хрустальный фужер до краев, поставил на антикварный столик. Полина залпом выпила. И вдруг совершенно спокойно и как-то отстраненно сказала:

— Никогда я не смогу вернуться, Федя. И не отсижусь. Убьют они меня…

По сдобной щеке скатилась крупная слеза. Наверное, женщина ждала сочувствия и поддержки, но Федору было не до сантиментов. Он набрал закодированный в мобильнике короткий номер и, успокаивая дыхание, сказал:

— Здорово, Хан. Дело есть, надо бы стрелочку забить, перетереть! Давай завтра, после обеда, часа в два на южной развилке… Ну, и хорошо, брат… Обнимаю.

А отключившись, зло выругался и прополоскал коньяком рот, произносивший презренной крысе дружеские слова.

* * *

Отношения между Россией и Украиной обострялись. И причиной стал тот самый «несанкционированный отбор», на котором держалось благополучие и фирмы «Поток», и целого ряда ответственных должностных лиц обеих стран, в том числе и руководителя «Трансгаза» Скорина. Но решение было принято на правительственном уровне, и именно Скорину поручили публично огласить ультиматум: или Украина платит за газ в полном объеме и в установленные сроки, либо газовый вентиль будет перекрыт.

Теперь надо было сказать ответное слово.

К этому времени Константин Маркович Тучка не просто набрал формальный рейтинг, но и ощутил себя сильным и самодостаточным политиком, который еще долгие годы будет стоять у руля политической власти. Поэтому он выступил по республиканскому телевидению со страстной обличительной речью.

— Москва забыла ее же собственные байки о братстве наших народов! Россия без всяких угрызений совести использует свои энергоносители в качестве политического инструмента для удовлетворения непомерных, я бы даже сказал, имперских амбиций. Угроза перекрыть газовый кран есть прямое давление на суверенное государство. К тому же эта угроза касается и Европы! Нарушение договорных обязательств происходит открыто, на глазах у мировой общественности! Голословные обвинения в воровстве газа и несвоевременных платежах являются обычной ширмой для маскировки истинных намерений нашего соседа…

— Ай да молодец, Константин Маркович, — восхитился Баданец. Он сидел у огромной плазменной панели и потягивал свой любимый коньяк. — Какой напор, артистизм, уверенность в правоте… А ведь это я его таким сделал!

— Тем не менее Евросоюз пассивно взирает на приготовления российского «Трансгаза», забывая о том, что зимой мерзнут не только украинцы, но и европейцы!

— Блестяще, господин Президент! — Газовый король даже несколько раз хлопнул в ладоши. — Стравить русских с европейцами — неплохая идея… Ай да Тучка, настоящий народный артист!

— Но мы являемся самостоятельным, самодостаточным государством, — голос Тучки окреп. — И мы не допустим диктата, с чьей бы стороны он ни исходил! Я официально сообщаю своим согражданам, что вчера мною подписано соглашение с руководством Азербайджана о строительстве газопровода от каспийских месторождений на Украину. После этого мы самостоятельно начнем поставлять голубое топливо в Европу!

Баданец поперхнулся коньяком. Вот те на! Он ничего не знал о достигнутой договоренности! Разговоры об этом проекте ходили давно, но то, что оно уже утверждено, стало новостью. Президент преподнес ему неприятный сюрприз!

Виктор Богданович взялся за телефон и за четверть часа, не выходя из кабинета, навел нужные справки. Оказывается, руководить новым проектом поставлен его главный конкурент Мамед Гайсанов! Это было вдвойне неприятно! Похоже, Тучка не доверяет ему до конца и ведет более тонкую игру, чем кажется на первый взгляд. С одной стороны, реализует принцип «Разделяй и властвуй», а с другой, приманивает Гайсанова к себе, ослабляя его связку с Фокиным.

* * *

Баданец правильно определил мотивацию Президента. Когда личный кошелек истощился, надо присматривать другой.

Обласканный Гайсанов повез проект альтернативного украинского газопровода в фирму «Бундес Инвест Гэз» и был принят Гюнтером Краусом в его офисе, где проявления акрофобии были исключены напрочь.

Встреча происходила в самом большом и представительном зале фирмы, хотя бывавший в «Трансгазе» Гайсанов разочарованно отметил, что, по российским меркам, он выглядел весьма скромно. Генерального директора «Укргаза» сопровождал его ближайший друг и помощник Адил Алиевич Халнаров, технический директор проекта Сергей Кульмаченко, референт Галя и переводчик Сергей. С немецкой стороны кроме хозяина фирмы присутствовали только заместитель и лошадиноподобная секретарь-референт, которая явно проигрывала красавице Галочке. Правда, о ее скрытых достоинствах никто не подозревал.

Могущественный Гюнтер Краус разочаровал Гайсанова: простецкий мужичок в неказистой одежде, напоминающий русских селян, которые подряжались за небольшие деньги собирать хлопок в окрестностях Баку. На его фоне Мамед казался себе принцем — недаром он «слизал» наряд у «старшего брата» Скорина — костюм «Бриони», светло-сиреневую сорочку и галстук «Ланвин». Плюс властные манеры, плюс стойкий аромат «Хермеса», — выглядел он, конечно, более круто. Хотя понимал, что здесь эта «крутость» излишня, потому что ничего не стоит и даже, пожалуй, вызывает обратную реакцию.

— Речь идет о совершенно новом проекте, господин Краус, о котором еще никто не знает, — начал Мамед Мустафаевич.

Переводчица только начала перевод, а Гайсанов еще не успел закончить фразу, как «русский селянин» улыбнулся.

— «Южный поток», не так ли? — спросил он.

Гайсанов удивленно кивнул. Простота Крауса была явно преувеличенной.

— Мы хотим сделать вам заказ на проектирование и строительство магистрали. Это достаточно сложный проект…

Гюнтер Краус улыбнулся и продолжил за него:

— Четыре тысячи труб, сорок газоизмерительных станций, насосы, задвижки, измерительное оборудование… И компьютерная программа перекачки. Я ничего не упустил?

У Гайсанова отвисла челюсть. Вот тебе и уборщик хлопка! Видно, он нарочно вырядился, как клоун, чтобы притупить бдительность партнеров!

— Н-нет, все правильно, но откуда вы…

— Цена проекта такого масштаба вам известна, — то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал Краус. — Шесть миллиардов евро.

Гайсанов окончательно почувствовал себя лохом. Такую сумму он никогда не произносил вслух. И конечно, она явно неподъемная для Украины!

— Боюсь, что это нереальная стоимость, — с трудом выговорил он и распустил свой знаменитый галстук. — Возможно ли ее несколько снизить?

Гюнтер Краус надолго задумался, но в конце концов взмахнул сухой ручкой:

— Вам повезло! Недавно мы разработали один проект, но он оказался невостребованным. Мы можем переработать его под ваши параметры, это будет стоить относительно недорого. Пожалуй, я могу сделать вам некоторую скидку…

— Вот и отлично! — облегченно улыбнулся Мамед.

* * *

«Стрелка» предполагалась дружеской, и хотя Хан не понимал, почему партнер не приехал к нему в офис или не пригласил к себе, но значения этому не придал. Мало ли какие обстоятельства заставляют Кучерявого маскироваться и встречаться за городом…

Без пяти два длинный черный БМВ «семерка» Ханыкова с черным джипом сопровождения съехали с шоссе и, подскакивая на колдобинах, въехали в лес по дороге, ведущей к бывшему песчаному карьеру, который теперь превратился в холодное и глубокое озеро. Летом здесь было много отдыхающих, любители природы разбивали палатки и жили по несколько дней, оставляя после себя черные пятна кострищ, горы пустых бутылок и всевозможного мусора. Но сейчас песчаный берег был пустынным, пронизывающий ветерок морщил темно-серую поверхность озера, и Хан не стал выходить, оставшись в уютном тепле автомобиля.

Ровно в два прибыл Кучерявый на столь же длинном черном «мерине», сопровождаемом черным джипом охраны.

Основные машины съехались вплотную, джипы, как и положено, остановились чуть поодаль. Хлопнули дверцы. Хан, улыбаясь, вылез наружу, застегнул куртку под горло и двинулся навстречу Кучерявому. Мягкий песок хрустел под ногами, пахло водой, свежестью, лесом. Трое охранников тоже выскочили из джипа, чтобы поздороваться с братвой Кучерявого, но его пацаны не выходили из машины. И это было странно. Как и то, что Федька имел вид хмурый, чтобы не сказать угрожающий, а в руке он держал прозрачный файл с какими-то документами. В сердце Хана закрались нехорошие подозрения, и он даже замедлил шаг, чтобы не отходить далеко от своих. Поэтому сошлись они на середине.

— Здорово, Федя! Пойдем ко мне в тачку, вискарем согреемся, — Хан протянул руку, но Кучерявый вместо того, чтобы обменяться рукопожатиями, вложил в нее свой файл.

— Спасибо, Хан, мне такой дорогой вискарь в горло не полезет!

— О чем базар, братан? — Хан повертел прозрачную папку. — Что это?

— О том, что мне впадлу пить вискарь за сорок лимонов зелени! А тебе не в падлу вместо законной доли меня бухлом угощать?! Почитай бумаги, Али!

От нелюбимого обращения Ханыкова передернуло. Но в следующую секунду произошло то, от чего его передернуло еще больше. Дверцы второго джипа распахнулись, и оттуда посыпались бойцы Кучерявого. Их было человек семь, двое держали автоматы. Такого оборота Хан не ожидал. У него было вдвое меньше людей и, может быть, два-три пистолета. В свежий запах холодного лесного воздуха вплелся отчетливый запах смерти. Через несколько минут их еще теплые тела могут оказаться в ледяной воде искусственного озера. Перед лицом реальной смерти окутывавшая Ханыкова оболочка цивилизованности лопнула и из-под нее вылезла натура бесстрашного, жестокого и безжалостного степняка.

— Ты что задумал, Федя?! — Глаза Альберта налились кровью, оскаленный рот обнажил ряд острых, желтоватых зубов. — Ты кому подлянку строишь? Или думаешь, я тебе глотку перегрызть не успею?! Успею, братан, еще как успею!

Он бросил файл на землю, придвинулся вплотную и мертвой хваткой вцепился в руку Кучерявого.

Федор дрогнул. Внешне он этого не выказал, но зрачки метнулись, веки нервно моргнули.

— Новые банки нашел? — зловеще прошипел он. — Бабло девать некуда? А про мою долю забыл начисто?

— Подожди, брателла, ты что? Крысу во мне увидел?! Ты свою долю полностью получаешь! Возьми спецов, проверь объемы прокачек, посмотри, на какую сумму мы его продаем! А ты уже валить меня собрался?!

Они яростно смотрели друг другу в глаза, и взгляды эти могли испепелить противника. В криминальной иерархии Хан располагался выше Кучерявого. И люди за ним стояли более серьезные. Но сейчас Кучерявый лучше подготовился и потому на берегу пустынного озера сила была за ним.

— Вот они, твои документы! — Федор толкнул ногой валяющийся на песке файл. — Я уже все проверил! Ты получаешь на восемьдесят миллионов больше! А я столько, сколько раньше! Как это называется?

— Почему ты считаешь мои деньги? — вконец разъярился Хан. — Газ считай. Газ!

— Газ — это способ заколачивать бабло! Я считаю бабосы!

Хан терпеливо вздохнул.

— Брат, ты просто рамсы попутал. Я сейчас тебе все объясню. Только убери своих бойцов. Иначе у кого-то не выдержат нервы, или случайно нажмут курок, и мы все тут ляжем.

Действительно, охрана с двух сторон достала оружие и держала друг друга на мушке.

Федор осмотрелся, оценил ситуацию и махнул рукой:

— Убрать волыны! Все в порядке!

Хан крикнул своим то же самое.

Оружие исчезло. Обстановка несколько разрядилась.

— Теперь послушай, — начал обьяснять Хан. — Ты получаешь свою долю с проданного газа. Так?

— Так! — мрачно кивнул Кучерявый.

— Объем продаваемого газа не увеличился. Потому и доля твоя не увеличилась. Это легко проверить.

Теперь зло ощерился Кучерявый.

— Как не увеличился? А почему твоя доля увеличилась?!

Хан снова вздохнул. Он не собирался посвящать подставного «газодобытчика» в межгосударственные тайны. Значит, надо как-то так объяснить ему ситуацию, чтобы он понял главное: никто его не обманывает. Если зарвавшийся разбойник этого не поймет, останется только один выход — ликвидация. Но вначале надо объяснить.

— Представь себе, что мы работаем с тобой в равных долях, — как опытный учитель втолковывал Хан. — Я навожу тебя на богатые квартиры, ты делаешь налет, навар делим пополам…

— С чего это вдруг? — усмехнулся Федор. — Наводчику полагается четверть. Это самое большее.

«Тупица! — подумал Хан. — Был бы ствол — вальнул бы этого борова. А там — будь что будет. Скорей всего его „шестерки“ тут же бы разбежались…»

— Хорошо, пусть так, — согласился он. — Но кроме налетов на хаты, ты еще «катаешь»[12] и угоняешь тачки. С этого навара ты тоже отдаешь мне одну четверть?

— Чего вдруг? И если с другой наводки пойду «на дело» — тоже долю не тебе отдам, а тому, кто навел!

— Молодец! — Хан с облегчением улыбнулся. — Так и тут. Мой навар на другом делается. Не на «сэкономленном» газе!

— А на чем? — Кучерявый наставил на него толстый палец с отманикюренным блестящим ногтем. — Там все ясно — вот карты, вот тачки, вот другой наводчик. А здесь — что вместо газа?

Хан тяжело вздохнул. Федька его не понимал. И даже не хотел понимать. Он вообще не мог понять, что кто-то может скирдовать бабло и не делиться с ним. И в этом была проблема Кучерявого. Потому что теперь его ожидал один конец.

— Не веришь мне, спроси у Баданца, — устало сказал он.

— Раз вы меня вместе обуваете, значит, он повторит то же самое! — выпятил челюсть Кучерявый.

— Подожди, братан, — тон Ханыкова стал угрожающим. — Ты что, мне предъяву кидаешь?

Ситуация обострилась до предела. По всем правилам Федору следовало «включить заднюю». У него не было точных доказательств «крысятничества», да и положение в уголовной табели о рангах было у него значительно ниже. Но разбойники бывшими не бывают. Кучерявый уже не мог остановиться. Лицо его побагровело.

— Да, я тебе предъявляю крысятничество! — рявкнул он. — Подбери документы, изучи их и верни мне мою долю. Иначе сам знаешь, что за такие дела бывает!

Он повернулся и пошел к своей машине. Через минуту черный представительский «Мерседес» и черный джип сопровождения развернулись, оставляя на сыпучем песке сглаженные следы протекторов, и скрылись в лесу.

— Что это было, шеф? — с тревогой подбежал Ганс — начальник охраны. Свой «стечкин» он зажал под мышкой и нервно тер платком мокрые ладони. — Я думал, сейчас нас положат!

Хан выдернул у него пистолет, упер ствол в грудь, напротив сердца.

— Я тебе за то плачу, чтобы нас не положили! — заорал он, и слюна брызнула из перекошенного рта. — Почему мало людей? Почему нет автоматов? Почему не поставил засаду для подстраховки?

Ганс побледнел. Несмотря на холод, его лоб покрылся крупными каплями пота.

— Так я не знал… Сказали — с Кучерявым встречаемся, с ним у нас ровно…

В мыслях Хан уже нажал спуск, но в реальности с трудом удержал палец и, от греха, вернул пистолет владельцу.

— Хватит сопли жевать! «Не знал», «не подумал»… Началась война, поэтому знай и думай! Иначе первым в землю ляжешь! Все, давай по машинам!

Протокольно черный лимузин и протокольный джип пересекли своими колесами рыхлые колеи предшественников, осыпая песок, проехали по лесной дороге и выехали на шоссе. Берег остался пустынным и незапачканным, цвет воды тоже не изменился. На этот раз обошлось без крови и трупов.

* * *

Очередной конкурс красоты проходил в центральном зале Дома искусств. Яркий свет софитов, нарядно украшенная серебряной драпировкой и красочными плакатами сцена, лучший в городе оркестр, респектабельные и властные мужчины в первых рядах, — мероприятие было красивым и солидным. Солидность и красота разделялись: первая царила в зале, вторая сосредоточилась на сцене, по которой лебединой походкой дефилировали высокие стройные девушки в купальниках.

— Как тебе та, рыженькая? Восьмой номер? — шепотом спросил председатель жюри и одновременно владелец Дома искусств Виктор Богданович Баданец. Жюри сидело за накрытым красной скатертью длинным столом возле самой сцены.

— Принцесса! — Главный архитектор города Иван Гаманец вздохнул и подкатил глаза к высокому, теряющемуся в театральном сумраке, потолку.

— Значит, возьмем в баньку! — Баданец дружески толкнул его локтем в бок и сделал пометку в блокноте. Там уже были учтены пожелания четверых влиятельных друзей.

— А поедет? — не поверил архитектор.

— Конечно. Это ведь финал, тут все девчонки с пониманием. А непонимающие на предварительном отборе отсеялись. Спроси у Павла, какую он выберет?

Гаманец послушно наклонился к сидящему справа Апанасову — заместителю городского головы.

А Баданца кто-то тронул за плечо. Он обернулся и увидел Альберта Юсуповича Ханыкова. Обычно невозмутимое лицо партнера выражало заметную озабоченность.

— Выйдем, Витя, базар есть! — без предисловий сказал он.

— Не могу, сейчас важный момент — голосование!

— В жопу! Выйдем.

Баданец недовольно встал из мягкого кресла, отошел с ним в сторону, к стене, и стал так, чтобы не терять сцену из виду.

— Мне сейчас Кучерявый предъяву сделал! — возбужденно начал Хан. — В крысятничестве обвиняет. Чуть не завалил нас с пацанами на «стрелке»!

Баданец нахмурился. Может, от услышанного, а может, оттого, что рыженькая претендентка на звание «Мисс „Поток“» вдруг сбилась с шага и чуть не упала. Что это с ней?!

— Подожди, какое крысятничество?

— Такое. Навар с радоновых прокачек мы с ним не делим — он это называет крысятничеством!

Оказывается, каблук сломался! Рыжая принцесса сняла туфельку, внимательно осмотрела и отбросила в сторону. «Обезьяны» нарочно друг другу вредят: платья режут, каблуки подпиливают… На одной «шпильке» до победы не доковыляешь, даже если шаг от бедра!

Баданец поморщился.

— А как он пронюхал про радон?

— Не пронюхал: у него документы с полным раскладом. Вот полюбуйся! Все как в аптеке!

Хан протянул Баданцу папку, но тот отвел его руку.

— Откуда документы?!

Рыжая сняла и вторую туфельку, царственным жестом отбросила ее за кулисы и, встав на носочки, продолжила дефиле. Зал взорвался аплодисментами.

— От одной из твоих прошмандовок, вот откуда!

Баданец изумленно посмотрел на сцену, где, очаровательно улыбаясь, вели борьбу за корону не отягощенные одеждой девушки.

— Да ты что, Хан, совсем с катушек съехал? Откуда у них секретные документы?!

Альберт даже не улыбнулся.

— Да не от этого мяса! Твоя бухгалтерша — сука, Шматко, с ним спуталась!

— Ну, а от меня ты чего хочешь? — довольно раздраженно спросил Баданец. — У меня вот финал. Чего ты мне всякую фигню на уши вешаешь? Кучерявый — твой человек, ты его на «Факел» поставил. Он тебе предъяву кинул — так и разбирайся, как положено! У меня другие проблемы, их «калашами» и гранатами не решишь! Ты знаешь, что москали грозятся газ перекрыть? Тогда наш конвейер встанет, завод остановится, поставки радосина прекратятся, все планы полетят к черту! Ты соображаешь, что тогда с нами будет? Со всеми?!

Финальное дефиле закончилось, конкурсантки выстроились в ряд, ожидая решения жюри. Рыженькая «восьмерка» все так же стояла на цыпочках, сохраняя изящество и без модельных туфель. Зал аплодировал. И крупные солидняки в первых рядах, и мелочь пузатая сзади, и жюри в президиуме. Алина, секретарь жюри, подбежала и взяла Баданца за рукав.

— Извините, Виктор Богданович, надо распределить места и голосовать! Вас все ждут!

— Все, я занят, — сухо сказал тот Ханыкову. — Ты знаешь, что делать. Иди и разбирайся со своим другом!

* * *

— Виктор, ты видел передачу «Скандальные расследования»? — Голос Скорина звучал, как обычно, хотя интонации не предвещали ничего хорошего. А может, сам вопрос сулил нешуточные неприятности.

— Конечно, видел, Валентин Леонидович, мне сразу доставили запись…

Баданец старался говорить как можно свободней и беззаботнее, но, судя по тому, что он встал, расслабил галстук и нервно ходил взад-вперед по своему огромному кабинету, это была хорошая мина при плохой игре, а на самом деле руководитель «Потока» изрядно взволнован и даже напуган. Во всяком случае, заглянувшая было секретарша Мариша, находившаяся с шефом в более чем доверительных отношениях, лишь взглянув на его лицо, отпрянула и бесшумно прикрыла полированную дверь.

— И что скажешь? Что этот твой журналист, э-э… Черепахин засветился там опять совершенно «случайно»?

— Да грош цена этому вшивому расследованию! — ровным голосом продолжил Баданец. — И этому Черепахину тоже…

В кабинете круглый год поддерживалась температура 21 градус, но сейчас его волевое лицо покрылось потом, и он вытерся большим белым платком. Но не сдержался и повысил голос:

— Они же ничего не знают! Что они показали? Манометры и забор? Да высказали догадки: мол, тут что-то нечисто? Ну и хрен с ними! Сейчас такие «разоблачения» по всем каналам крутят…

— Меня не интересует, что и где крутят, — голосом ожившей мумии возразил Скорин на другом конце защищенной линии связи. — Меня интересует, чтобы никто не совал свой нос в наши дела! Знаешь поговорку швейцарских банкиров: «Деньги любят тишину»! Она в полной мере относится и к газовым деньгам! А если в Зеленые Луки наедут толпы журналюг, да кто-то инспирирует депутатский запрос в прокуратуру и следователи придут проверять газовые станции? Что тогда? Ты думал об этом?

Баданец замолчал. Он не знал, что говорить. Точнее, как лучше ответить. Сказать: «Не думал, теперь подумаю»? Значит, признать себя недальновидным и глуповатым человеком. Ответить по-другому: «Думал, но сделать ничего не могу»! Значит, признать, что он не контролирует ситуацию. Это еще хуже! Пауза затягивалась. Но бесконечно длиться она не могла. Надо было что-то произнести.

— Гм… Как вам сказать, Валентин Леонидович… Думал, конечно. Но, наверное, не так глубоко, как следует…

— А газету читал? — прежним мертвым голосом продолжал расспрашивать Скорин.

— Какую газету? — вроде как удивился руководитель «Потока», хотя хорошо знал, о чем идет речь. Номер «Киевских хроник» с отметками желтого маркера по всей второй полосе лежал у него на столе.

— Ты знаешь, какую!

— А-а-а… Ту читал… Ну, пропал кто-то. И что? Надо будет, мы этого химика покажем…

— А второго?

— Ну… Откуда я знаю, куда он уехал…

— Похоже, ты ничего не понимаешь, — сказала ожившая мумия и положила трубку.

Баданец подошел к огромному окну, прижался лбом к прохладному стеклу, за которым открывались золотые купола Киево-Печерской лавры. Но сейчас умиротворяющий пейзаж его не успокаивал. Глава «Потока» слишком хорошо знал, как на этом уровне власти и денежных оборотов поступают с людьми, которые «ничего не понимают». Словно разъяренный зверь он подбежал к столу, нажал клавишу селектора:

— Быстро ко мне этого мудака!

— Какого? — испуганно пискнула Мариша.

— Петьку, какого еще!

— Кого? — еще испуганней переспросила девушка.

— Кого, кого! Юриста! — рявкнул хозяин.

— Поняла, Виктор Богданович, сию минуту!

Человек, которого все в «Потоке» называли Юристом, действительно имел соответствующую квалификацию, но это прозвище появилось много позже, чем диплом. Когда они познакомились, Петр Сергеевич Гераско был молодым адвокатом, игравшим роль даже не второй, а третьей или четвертой скрипки при старших коллегах. Перспективы у него были туманными: пока не уйдут мэтры, больших гонораров ему не видать как своих ушей. А успешные защитники отличаются завидным долголетием и не склонны на старости лет менять профессию.

Поэтому жирные куски пролетали мимо широко открытого рта Петра Сергеевича, а он только сглатывал голодную слюну, защищая всякую уголовную шелупень, которая зачастую вообще не оплачивала его услуг. Витька Боек относился именно к такой категории клиентов: обычный разбойник, занявшийся вымогательством и пойманный с поличным. Они познакомились в следственном изоляторе, где Боек с глупым упорством не признавал очевидных фактов, шел по делу «паровозом»[13] и уверенно двигался к многолетнему, на полную катушку, приговору.

Гераско провел с упертым «гопником»[14] разъяснительную беседу, после которой тот резко изменил поведение. Во-первых, он признал, что действительно держал пистолет, но пистолет-зажигалку, которую вынул, исключительно чтобы прикурить, а вовсе не для того, чтобы кому-то угрожать. Поскольку вещественное доказательство обнаружено не было, то показания трех свидетелей приобрели совсем другую окраску, статья о хранении оружия отпала, а разбой переквалифицировали на грабеж. Во-вторых, он признал, что действительно требовал с продавца коммерческого ларька триста гривен, но это был долг, а вовсе не плата за покровительство. Защитник нашел и свидетелей, подтвердивших, что коммерсант действительно занимал у Виктора Баданца триста гривен и срок возврата долга давно прошел. Эпизод вымогательства рассыпался, в результате Боек получил условный срок за грабеж.

После этого Витька Боек регулярно консультировался с Гераско, каждый раз оставался довольным и поэтому присвоил тому уважительное прозвище Юрист.

Когда Боек превратился в успешного бизнесмена Баданца, он вспомнил об ушлом адвокате и взял его к себе на приличный оклад.

— Вызывали? — В дверь кабинета просунулась остренькая крысиная мордочка с узкими, будто нарисованными усиками. Юрист, как всегда, казался невозмутимым, хотя Маришка наверняка рассказала о гневе хозяина.

— Ты что, Петька, совсем рамсы попутал?! — заорал Витька Боек. — Почему этот пидор на нас безнаказанно гадит? И других писак подтягивает?

Он в ярости потряс газетой.

— Кто такой этот сраный Перепечай? Неужели не ясно, что они все заодно? Это целенаправленный заговор! Или ты вообще ничего не понимаешь? Надо достать этого гаденыша Черепахина и вытрясти из него — кто заказчик? Чей заказ они исполняют? Как он оказался в Москве?

Юрист поежился. Никогда шеф так с ним не разговаривал. Да и вообще никто.

— Но…

— Никаких «но»! Мне не нужны люди, которые ничего не понимают!

— Я все понимаю, — неожиданно твердо ответил Гераско. Настолько неожиданно и настолько твердо, что Боек осекся. — Боюсь, что этот журналюга не так прост, как мы это представляем…

— Кто там что представляет? — перебил Баданец.

Он выпустил пар и немного успокоился.

— Мне плевать — прост он или сложен! Через неделю он должен сидеть в подвале «Голубого воздуха»! Я лично его допрошу!

— …он сбежал из-под ареста, от вооруженного конвоя — это раз! — невозмутимо продолжал Юрист. — Потом он сбежал от Семинога, при этом прикончил двух его бойцов…

— Прикончил?!

— Они погнались за ним и бесследно исчезли. Больше их никто не видел. Это два!

Баданец грозно выпятил нижнюю челюсть.

— И что дальше?

— Когда я послал Коляшу с Бобоном к этому старику-бандеровцу, они тоже исчезли. Это три! Кто после этого будет своими людьми рисковать? Да и ребята не больно хотят за своей смертью охотиться! Это четыре!

— К чему ты клонишь?!

— У него хорошее прикрытие. Очень хорошее!

Юрист был профессионалом. Он выиграл не один судебный процесс. И сейчас очень убедительно разложил все факты по полочкам. Его доклад выглядел очень логично и убедительно. Но не для Баданца. Тому было плевать на факты, логику и убедительность. Ему был нужен результат.

— То есть ты сложил лапки и не хочешь больше работать? — улыбнулся Баданец. — На пенсию захотел?

От этой улыбки у бывшего адвоката по спине потекли струйки холодного пота. Он хорошо знал, какая «пенсия» ждет провинившегося.

— Нет, вы меня не так поняли, — уверенность слетела с Юриста, как пушинки одуванчика от сильного выдоха. — У меня есть план…

— Тогда иди и исправляйся! — приказал Баданец.

Когда дверь за советником закрылась, загудел телефон. На связь вышел начальник УВД генерал Крайницкий.

— Слушай, Виктор Богданович, тут такое дело… У нас есть заявление жены профессора Михайлюка о пропаже мужа, заведено розыскное дело… А в «Киевских хрониках» написали, что в последнее время он тесно сдружился с вами. И жена это говорила, но мы не обращали внимания. А теперь все-таки выступление прессы…

— Да глупости это, — отозвался Баданец, хотя ощутил под ложечкой леденящий холодок. — Мы были знакомы, но насчет дружбы — слухи сильно преувеличены!

— Я понимаю, — деликатно сказал генерал. — Но в Москву вы прилетали вместе на вашем самолете, останавливались в одном отеле, вместе проводили время, летали на охоту… Да и на вашей базе он бывал частенько…

— Ну и что? — раздраженно спросил Баданец.

— Пока ничего. Просто имейте в виду.

— Пока? Почему «пока»?! — встревожился газовый барон.

— Генеральный прокурор ориентируется на Фокина. Если выборы пройдут… ну, не так, как мы думаем, то вас наверняка будут допрашивать по всем этим вопросам. И ответить на них, прямо скажем, будет трудновато…

— Я понял, Василь, спасибо!

* * *

— По-моему, хорошо получилось, — обнажив в довольной улыбке крупноватые ровные зубы, сказала Маша Филева, глядя на экран монитора, где она вдумчиво расспрашивала ветерана в увешанном наградами пиджаке.

— А что тебе кажется самым удачным? — поинтересовался Черепахин, хотя приблизительно представлял, каким будет ответ.

— Моя фамилия в титрах. Надо только размер увеличить! И еще — крупный план с этим старичком…

— Иваном Сидоровичем Нечипоренко, — уточнил Черепахин. — Очень интересный человек. И история его интересная.

— Ох, нам, молодым, это уже непонятно, — томно потянулась Маша. Ее шарообразные белые груди с большими сосками тяжело качнулись из стороны в сторону. — Давно было-то. Полвека прошло… Как военные песни — что поют, чего хотят…

В полумраке монтажной блики монитора придавали ее лицу ведьмовское выражение.

— Что делать-то будем, наставник? — двусмысленно улыбаясь, спросила она.

— Одевайся. — Черепахин выключил телевизор. — Доложишь руководству, что сюжет готов, выйдешь в эфир, пожнешь мировую славу…

Он почему-то вспомнил Виагру. Уроки телевизионного мастерства с ней тоже были неотделимы от секса.

Маша надела бюстгальтер, трусики, оправила юбку, набросила и принялась застегивать желтую кофточку. В это время в дверь постучали.

— Иван Сергеевич, Иван Сергеевич, вам звонят в приемную Антона. Межгород! — скороговоркой проговорила гример Анечка.

— Хорошо, иду!

Иван посмотрел на Машу, она успела расчесать волосы и имела совершенно невинный вид. Он отпер дверь и быстрым шагом направился к кабинету Шишлова. Кто может ему звонить, тем более в студию? Некому!

Через минуту он взял трубку.

— Я слушаю!

— Иван, это я, Вероника! — раздался в телефоне плачущий женский голос. — Меня с квартиры выселяют! Ты сказал — за три месяца заплатил, а они говорят — оплата закончилась. У меня денег нет, работы нет… Что мне делать, Иван?

Вот те на! Недаром она только что ему вспомнилась!

— Кто тебя может выселять? Я расплатился, как положено…

— Да откуда я знаю? Какая-то женщина, полная такая… Ты же сказал — ненадолго уезжаешь, а сам уже в Москве работаешь! Тебя по телевизору показывают, а я тут сижу одна целыми днями, взаперти, как дура! Почему ты меня не взял к себе?

«Н-да, действительно, нехорошо… Ведь он вполне мог вызвать несчастную Веронику сюда, сделать ей сюжет, как сделал Машеньке Филевой. Короче, продвинуть по шкале журналистской славы…»

— Ну ладно, не плачь, что-нибудь придумаем. Как там дела? Никто мной не интересовался?

— Вначале приезжали какие-то парни, потом перестали. Так ты меня заберешь в Москву? Я и готовить тебе буду, и убирать!

Иван усмехнулся: «Вон как приперло бедную деваху! Ни готовить, ни убирать Вероника не умела. Она вообще ничего не умела, кроме одного. Но и этого „одного“ вполне достаточно, чтобы стать современной звездой. Включи телевизор, там все видно невооруженным глазом!»

— Не плачь, зайка! Приезжай, я тебя встречу. Запиши мой мобильный…

Вероника в голос зарыдала.

— Спасибо, Ванечка! Только у меня денег совсем нет. И потом, хозяйка говорит, я ей еще должна за свет и газ! Вещи забрала: туфли новые, дубленку, два платья… Пока не расплачусь — не отдаст!

— Подожди, подожди, какая хозяйка?! Софья Михайловна?!

— Да не знаю я! Полная такая, волосы растрепанные…

«Похоже, действительно Софья Михайловна… Но она никак не могла так себя вести. Или почувствовала возможность „поставить на бабки“ беззащитную девчонку и сорвалась с катушек? Чужая душа — потемки, а время сейчас — известно какое… Нет, надо ехать самому, разбираться. Туда и обратно. Не сидят же они круглосуточно под подъездом! Да и вообще, эта история уже в прошлом. Антон им куда больше дал жару!»

— Ладно, я приеду, жди! Только мобильный запиши, и если что — звони.

— Что — «если что»? — повеселевшим голосом спросила Вероника.

— Если кто-то спрашивать меня будет, или чужие люди придут, или возле дома незнакомые шататься будут, или машины подозрительные…

— Ой, Ванечка, ты меня пугаешь! — своим обычным голосом затараторила Вероника. — Нет ничего такого! Приезжай скорей, миленький, я тебя всего зацелую!

* * *

Антон Шишлов отнесся к личным проблемам Черепахина с полным пониманием: выделил закрепленную за программой видавшую виды «Волгу» и водителя — того самого Дмитрия Петровича, с которым они уже колесили по Украине. Тот был осторожен и благоразумен: держал скорость не выше ста километров в час, а когда стало смеркаться, предложил остановиться на ночлег в придорожном мотеле. Правда, осторожность и благоразумие были вынужденными: даже на ста километрах машина гудела, скрипела, свистела и угрожала развалиться в любой момент. А слабые фары вряд ли могли помочь двигаться в темноте.

Зато путешествие прошло благополучно, и около полудня они въехали в Лугань. Черепахин чувствовал себя идущим на явку профессором Плейшнером из «Семнадцати мгновений весны». Он оставил «Волгу» в конце квартала, трижды обошел обшарпанную панельную пятиэтажку, но не заметил ничего подозрительного и, сжимая в кармане одолженный у того же Антона газовый пистолет, нырнул в подъезд. Здесь пахло сыростью и мочой — может, кошачьей, а может, и человеческой.

Неказистая дверь распахнулась после первого звонка. Но Виагра не бросилась ему на шею, а отошла на несколько шагов в глубину квартиры. Держалась она напряженно, но выглядела довольно аппетитно. Умело наложенный макияж, короткий халатик, золоченые босоножки…

Радостно улыбаясь, Иван перешагнул через порог, захлопнул дверь и вытянул руки:

— Иди ко мне, моя курочка!

И тут же получил сильный тычок между лопаток, пол прихожей бросился навстречу и сильно ударил его в лицо.

— Сейчас, мой петушок! — послышался сверху грубый мужской голос. Острый носок ботинка больно въехал в бок.

Охнув, журналист ошеломленно перевернулся на спину. Криво улыбаясь, над ним склонился парень типично бандитского вида. В руке он держал пистолет, явно не газовый.

— Не дуркуй, дядя! — почти ласково предупредил он и, умело ощупав карманы, извлек шишловский пугач.

— О-о, да ты серьезный дядя! — окончательно развеселился он. — Теперь вставай, только не дергайся, а то я тебе в животе дырок настрочу!

Поднимаясь, Черепахин встретился с испуганным взглядом Виагры.

— Ну и сука же ты! Дрянь дешевая!

— Умный больно! — пошла в контратаку та. — А что мне было делать? Ты уехал в свою Москву, а они нагрянули, угрожали, говорили — в какой-то хор запишут…

— «Хор» — дело серьезное, надо много репетировать, — зло бросил Черепанов, ощупывая разбитые губы.

— Они не петь собирались… Говорили, что ни одной дырки нетронутой на мне не оставят…

— Могу спорить — и не оставили…

— Ладно, хватит умничать! Ты раньше всех по мне прошелся…

— Выходит, я во всем виноват?

— А кто же?! — искренне возмутилась гражданка Подтыко, так и не ставшая Виагрой.

— Хватит лаяться! — вмешался бандит. — Сейчас я этого петушка отвезу к хозяину…

— Ночевать придешь, Степа? — озабоченно спросила Вероника.

— Постараюсь, — буркнул тот, доставая наручники. И приказал: — Давай руки назад!

Держался он так уверенно и привычно, что у Ивана даже не появилось мысли о сопротивлении. Тем более что поведение Вероники поразило его до глубины души.

— Так ты с ним живешь?! Ну и сука!

Наручники защелкнулись, болезненный тычок под ребра заставил поморщиться.

— А как мне одной жить? — вызывающе спросила Вероника. — Степан заботится, деньги дает, скоро на эстраду устроит! Не то что ты — одними обещаниями кормил!

— Пойдем, кормилец хренов! — Бандит больно дернул за наручники. — Знаю я твои кормления! Может, и я тебя так же накормлю!

* * *

Панас Родионович Рыбачек считался опытным аналитиком, как знаменитый политолог Хайшевский, журналист-международник Косенко или съевший зубы в политике депутат Мелешко. Но в отличие от перечисленных, его имя не имело широкой известности. И не зря. Потому что анализировал он в основном негативные факты из жизни тех или иных людей. Причем собранные им же и его аппаратом. Другими словами, он был гением компромата.

Когда-то Рыбачек служил в КГБ Украины и занимался проверкой идеологической чистоты советских и партийных чиновников. И именно в те времена крепко набил руку на сборе информации о тайных грехах мелких, средних, а бывало и крупных руководителей. В те времена обладатели компромата имели немного вариантов его использования. Идиоты посылали в местную газету. Просто глупые — передавали в Москву. Умные — тихо уничтожали. Хитрые — несли в Контору. Дальновидные — прятали и хранили: на всякий случай…

А Панас Родионович был очень дальновидным. Поскольку и из газеты, и из Москвы, и из приемной КГБ компромат передавали лейтенанту Рыбачеку, он тщательно изучал его, отбирал наиболее ценный, просеивал сквозь фильтры логики, сопоставлял с заведомо точной информацией и составлял аналитическую справку для руководства. А то, что не шло в дальнейшую работу, копировал и закладывал на длительное хранение в старинный секретер, который стоял у бабушки Полины в спальне. С одной стороны, массивный, из красного дерева, со множеством запирающихся ящичков, шкаф очень подходил для такой цели, а с другой — «в случае чего» делать обыск у живущей отдельно старой большевички никто бы не догадался…

Когда «Союз нерушимый республик свободных» развалился на куски, а герои компромата, по непостижимой логике нового времени, стали крупными руководителями, богатыми бизнесменами и влиятельными политиками, благожелательный, вежливый и обходительный Рыбачек выступил как истинный доброжелатель каждого. Он умел мягко работать с людьми, поэтому никто не воспринимал его как шантажиста, а исключительно как искреннего доброжелателя. Так, не очень сильно напрягаясь, Панас влился в новую «самостийную» жизнь, возглавив идеологический отдел президентской администрации, а потом и предвыборный штаб Президента Тучки. Он был деловит, точен, изобретателен и никогда не беспокоил начальника по пустякам. Поэтому, когда референт докладывал Константину Марковичу, что в приемной дожидается Панас Родионович, тот никогда не заставлял его долго ждать.

Так произошло и сейчас — Тучка принял руководителя предвыборного штаба немедленно.

— Ну, что накопал на этого выскочку? — не здороваясь, начал Президент. — Хищения выборных средств, подкуп влиятельных политиков, подачки избирателям? Это у всех есть, как козюли в носу…

Война компроматов вспыхивает в самый острый момент избирательной кампании, поэтому сейчас все верные Тучке структуры, каждая по своим каналам, перетряхивали всю подноготную Фокина, но пока заметных результатов никто не добился.

Панас Родионович с достоинством подошел к огромному полированному столу и замер по стойке «смирно», зажав под мышкой тонкую бордовую папку. У него была классическая фигура номенклатурного работника: узкие плечи, практически отсутствующая шея, округлый животик, расширяющаяся книзу головогрудь переходила в широкие бедра. Стойка выходила неуставная: из-за жировых отложений ноги не сдвигались и поношенные штиблеты оставались на ширине плеч. Из-под коротких брюк выглядывали серые носки, не соответствующие тону черного, изрядно выношенного и давно не знавшего утюга костюма. Впрочем, и норовящий свернуться в трубочку полосатый сине-красный галстук костюму не соответствовал. И объяснялось это не столько дремучестью Панаса Родионовича, сколько его профессиональной хитростью и расчетливостью: костюм — всего-навсего чиновничья униформа, рабочая одежда, как комбинезон сантехника. Да и сам он — не почетный гость на балу английской королевы, а всего-навсего скромный труженик президентского аппарата, думающий не о цвете носков, а исключительно о работе.

— Так что, нашел козюли? — придуманный образ Тучке явно понравился, и он широко улыбнулся.

— Тут не козюли, Константин Маркович, — вошедший раскрыл папку. — Тут гора навоза по родительской линии… Разрешите докладывать?

— Давай, давай. — Тучка перестал улыбаться и напряженно наклонился вперед, навалившись грудью на стол.

Панас Родионович заглянул в справку, хотя знал ее содержание наизусть. Но слова, прочитанные с документа, звучат более весомо, чем просто слова.

— Мать кандидата в Президенты — Мария Тарасовна, 1945 года рождения, в девичестве Зозуля. В 1967 году, работая фрезеровщицей на заводе «Киевстальконструкция», вышла замуж за инженера Федора Фокина и взяла его фамилию…

Панас Родионович замолчал, многозначительно поднял глаза на Тучку и чуть заметно улыбнулся.

— Ну и что? — раздраженно сказал Президент. — Это и так все знают! И из биографии претендента, и из его предвыборных листовок! Мол, «родился в простой рабочей семье»… И что с того? Чего ты зубы скалишь?!

— Извините, Константин Маркович! — Лицо докладчика тут же приняло официально-озабоченный вид. — Просто на заводе Мария Тарасовна работала с 1963 года под фамилией первого мужа — Проховыч! И имела сына Ивана Проховыча 1962 года рождения! В 1968 году Федор Фокин усыновил мальчика, дал ему свою фамилию! Так что настоящая фамилия претендента — Иван Николаевич Проховыч!! А не Иван Федорович Фокин!!!

Торжество в голосе Рыбачека нарастало, как нарастает музыка в финальных кадрах запутанного фильма, когда все секреты раскрываются и тайное становится явным.

— Ну, усыновил. Ну, фамилию и отчество изменил. Ну, пусть и год рождения подчистил. И что с того? В чем тут навоз?! — Тучка разочарованно откинулся на спинку кресла, провел рукой по лицу, как человек, переживший очередное разочарование. У него были мешки под глазами и красные белки — видно, плохо спал последнее время.

— В том, что Микола Проховыч — настоящий отец кандидата в Президенты — бандеровец, «лесной брат», судимый за бандитизм и отсидевший в тюрьме много лет!

Докладчик скромно замолчал, давая Константину Марковичу осмыслить услышанное. В просторном кабинете наступила мертвая тишина. Тучка потряс головой и снова навалился грудью на стол. Заинтересованность стерла с лица усталость и даже возраст — казалось, он на глазах помолодел.

— Как бандеровец? Это что, можно доказать? Он же, небось, все документы уничтожил?

— Кое-что уничтожил, — кивнул Панас Родионович. — Но весь компромат уничтожить невозможно. Вот он у меня где!

Рыбачек потряс папкой.

— Заявление Марии Тарасовны Проховыч о приеме сына — Ивана Проховыча в заводские ясли, приказы о премировании, потом заявление о перемене фамилии, выписка из лицевого счета… Я тут с десяток таких бумаженций собрал!

— Молодец, Панас! Ай да молодец! Действительно, целую кучу говна раскопал! Вот тут этому выскочке и п….ц придет! — Тучка вскочил из-за стола, нервно пробежался к окну, выглянул, вернулся обратно, возбужденно потер руки. Сейчас он выглядел не как Президент самостийной и незалежной державы, а как обычный мужик, который вдруг, нежданно-негаданно, сорвал крупный куш в лотерею. Но такое впечатление продержалось недолго.

— Только подработать надо все тщательно! — Константин Маркович одернул пиджак, поправил галстук и сел на свое место. Теперь лицо у него было вновь значительным и бесстрастным. «Обычный мужик» исчез. Перед гением компромата вновь сидел Президент страны.

— Не расслабляйтесь, Панас Родионович, — веско произнес он, и Рыбачек сразу сник, почувствовал себя виноватым: недоработал чего-то, что-то упустил…

— Фокин — еще та устрица, — продолжил Тучка. — И в его штабе тоже не дураки сидят! Они от всего откажутся, поднимут крик про провокацию, клевету… Где этот Проховыч? Кто его видел? Может, он давно на том свете? И потом, кто там разберется, с его давней судимостью?

— Разберемся, Константин Маркович, не сомневайтесь, — пробубнил Рыбачек и вновь полез в свою папку, зашелестел бумагами.

— Вот газетка «Луганский комсомолец», от двадцатого октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года, — он достал пожелтевший лист, развернул. — В ней статья: «Горькие ягоды лесной молодости». Мол, мятущийся мальчик, по недомыслию, помогал бандеровцам, был сурово наказан за детские ошибки, срок отбыл полностью, а ему до сих пор пенсию не платят. А вот и портрет героя…

Рыбачек осторожно положил газету на стол Президента. Тучка заинтересованно придвинул ее к себе.

— Это хорошо, — тон Президента смягчился. — Газетам народ верит. Мы тоже должны газеты использовать… Вон сколько расписали, на целую полосу…

Он надел модные очки с голубыми стеклами, бегло просмотрел статью, заглянул в конец.

— Черепахин И.С., — со значением проговорил он, многозначительно постукивая пальцем по газете. — Вот пусть этот Черепахин и освещает дальше эту тему. Так достоверней будет…

Гений компромата переступил с ноги на ногу и потупился.

— Пропал он… Неприятности какие-то. Говорят, в Москву подался.

— Ничего найдете, — Константин Маркович резко отодвинул газету, давая понять, что разговор окончен. — Журналист не иголка.

Рыбачек вздохнул. В отличие от времен кагэбэшной молодости его розыскные способности были весьма ограничены. И Президент это почувствовал:

— Свяжитесь с Баданцом, у него есть связи в милиции, они его живо отыщут.

Председатель избиркома взбодрился.

— Есть, Константин Маркович! Разрешите идти?

— Идите. И помните: сейчас от этого, как его… Черепахина, очень многое зависит…

* * *

Огромный красно-белый дворец был окружен высоким кирпичным забором и охранялся не хуже, чем резиденция президента Тучки. Сейчас у ворот стояли три запыленных машины с крымскими номерами, которые находились под внимательным контролем нескольких автоматчиков. А руководитель приезжих беседовал в доме с хозяином.

— Нужны снайпер, минер и с десяток «быков» — автоматчики, пистолетчики… — перечислял Ханыков. Ханыков запоминал и кивал.

Никакой путаницы фамилий тут не было: говорил Али Ханыков по прозвищу Хан, а слушал Рашид Ханыков по прозвищу Кнут — его родной брат, который по срочному вызову всю ночь гнал в Киев из Судака.

— Пятерых я привез, пацаны серьезные, не на размен, — ответил Кнут. — Толян вполне может за снайпера сработать… Винторез с оптикой есть?

— Есть, — кивнул Хан.

— Значит, прямо сейчас можем начинать. А взрывника и мясо на размен я сейчас вызвоню. К вечеру приедут.

Они были похожи, как близнецы: узкий разрез глаз, приплюснутые носы, узкие губы, гладкие черные волосы. На самом деле Хан был старше на два года.

— И чего ты не хочешь сюда переехать? — улыбнувшись, спросил старший брат. — Был бы у меня правой рукой — вон как у тебя все четко отработано!

— Ты же не хочешь переезжать ко мне и бороться за крымско-татарскую автономию, — в свою очередь заметил младший.

— Да, каждый на своем месте — это лучше, — согласился Хан. — Во всяком случае, когда мои люди прячутся, лучше места, чем у тебя, не найдешь!

— Это точно, — довольно засмеялся Кнут. — Сейчас у нас огромные поселки и власть туда не суется! Скоро мы заберем свои исконные земли!

— Ты и так их забрал. Сколько у тебя кафешек, гостиниц, заправок? Или мало?

— Конечно, мало, брат! Дедушка Сулейман недаром говорил: «Человек — это животное, которое никогда не наедается!» Но он считал, что каждому достаточно шатра, лепешки, куска сыра или мяса… С тех пор много воды утекло, все изменилось… Кто сейчас довольствуется лепешкой?

Хан махнул рукой.

— Тебе надо было стать философом, а не… бизнесменом! Значит так: ты живи у меня, твоих людей разместят на нашей базе. Завтра мои бойцы развезут их по «точкам». А снайпера оставим, возможно, удастся сегодня подловить этого пса…

Рашид покачал головой.

— Мне лучше быть с моими людьми.

— Перестань, брат! — обиделся Али. — Останься, отдохнем, поговорим! Мы редко видимся, это неправильно. Дедушка Сулейман такого бы не одобрил…

Кнут задумался, но потом махнул рукой:

— Ладно, пусть так и будет. Пойдем, я им скажу…

— Чего зря ноги бить? Позвони. А мои бойцы их сопроводят куда надо…

Рашид криво усмехнулся.

— Они так не уедут. Если не увидят меня, то перебьют всех и сожгут дом…

Али покачал головой.

— Дом я недавно построил. Лучше выйди на веранду и скажи им все сам…

Кнут отодвинул большую стеклянную дверь, проклеенную пулестойкой пленкой, подошел к перилам, гортанно крикнул на родном языке, чтобы все, кроме Толяна, уезжали. И вдруг упал навзничь, одновременно что-то ударилось о стекло.

Хан подумал, что брат оступился, и бросился было на помощь, но тут же заметил, что под головой Рашида расплывается кровавое пятно, и замер, будто наткнулся на прозрачную стену. Настороженно мечущийся взгляд остановился на маленьком кусочке металла, пробившем стекло и повисшем в растянутой защитной пленке, как запутавшийся в паутине шмель. Снайпер! Он во весь рост упал на пол, разбив губы и подбородок.

— Огонь! Стреляйте, идиоты! Убейте эту суку! — истерически кричал Хан, размазывая кровь по лицу.

* * *

Степан настолько спокойно вывел закованного в наручники Черепахина средь бела дня на улицу, что наблюдавший за подъездом Дмитрий Петрович решил: журналист арестован. И хотя конвоир был мало похож на оперативника, а водитель, посадивший Ивана в видавший виды черный «Форд», — еще меньше, это не изменило первого впечатления: в последнее время милиционеры все чаще похожи на бандитов, а бандиты — на милиционеров.

Всполошенный Дмитрий Петрович стал звонить Шишлову, тот не отвечал, наконец удалось соединиться с Кариной.

— Быстро возвращайтесь, — выслушав, приказала та. — Как бы и вас не упаковали! Будем из Москвы разбираться!

Два раза повторять не потребовалось — через двадцать минут «Волга» с московскими номерами выкатилась из города и взяла курс на север.

А Черепахина привезли в уже знакомый спортивнооздоровительный комплекс под терриконами закрывшейся шахты Глубокая. На этот раз его завели не в банный отсек, а в большой кабинет, обставленный дорогой мебелью, явно не вязавшейся с убогостью здания, плесенью в углах вестибюля и неистребимым запахом сырости из-под пола.

Развалившись в глубоком кожаном кресле, Семиног прихлебывал виски из наполненного льдом коньячного бокала. Напротив, через низкий полированный столик, в таком же кресле сидел незнакомый человечек с крысиным лицом и тонкими, крысиными усиками. Перед ним тоже стоял наполненный бокал, но он к нему не притрагивался.

— Добегался, Черепок? — криво улыбнулся Семиног и, отставив свой бокал, поднялся ему навстречу.

— Ну, расскажи, как ты Ужа и Михайлу завалил? — Он подошел вплотную. В круглых, заплывших глазках плескалась ненависть. — И куда трупы спрятал? Мы ребяток даже похоронить с почетом не смогли… У нас так не принято!

— Как бы я их… завалил? — Иван с трудом произнес слово, которое никогда не присутствовало в его лексиконе. — Я…

Сильный удар сбил его с ног.

— Сейчас за все ответишь, сука! — прошипел Семиног, с трудом беря себя в руки. — Но вначале нашему старшему другу кое-что расскажешь…

— Да я просто убегал! А они за мной гнались и в террикон провалились, — с надрывом сказал Черепахин. Руки у него были скованы за спиной, и сесть удалось только с третьей попытки.

— А мои ребята куда делись? — внезапно спросил крысоподобный незнакомец. — Бобон с Коляшей? Тоже в террикон провалились?

— А это еще кто? — изумился Иван. — Я их вообще никогда не видел! Это ошибка…

— Складно брешешь, козел вонючий! — Семиног отвел ногу, как футболист, собирающийся ударить по мячу, но передумал. — Ладно, после поговорим. Я вас тут оставлю ненадолго… Поговорите по душам. А не выйдет, придется в подвал отвести…

Разговор затянулся на полтора часа, но задушевности так и не получилось.

— Кто заказал этот сюжет? — в очередной раз спрашивал незнакомец. Сейчас он был похож на опасную крысу, готовую в любой момент вцепиться в горло допрашиваемому. — Кто вас навел? С какой целью?

Черепанов сидел на ковре в неудобной позе. Руки завернуты за спину, наручники до костей врезались в запястья. Болело разбитое лицо. Еще больше болела душа. В такой оборот он еще никогда не попадал.

— Да при чем здесь заказ? — в очередной раз повторял он. — Там же ничего нет, в этом сюжете! Ну, как мне вас убедить?!

— Заказчик метил не в кого-нибудь, а в Президента! — Крысоподобный наклонился к его лицу вплотную, злые глаза-бусинки были совсем рядом. — Понимаешь, во что ты вляпался? Поэтому рассказывай все, до конца!

— Да никто ничего не заказывал! — в сотый раз хрипло ответил журналист. В горле пересохло. — Оно само собой так вышло! Снимите наручники, а то руки отвалятся!

— Как так «само собой»? — в сто первый раз повторил незнакомец, уже без особого напора. — Само собой ничего не бывает!

Юрист уже понял, что никакого заказа не было, а произошло просто роковое стечение обстоятельств, но это понимание не основывалось на фактах и документах, а потому не могло приниматься в расчет. И уж конечно, он не мог прийти со своими догадками к Баданцу.

— Пойми, Иван Сергеевич, сказать все равно придется! — по инерции говорил Юрист то, что обычно говорят в подобных случаях. — Со мной говорить не хочешь — придут другие. Они тебе яйца в тиски зажмут или за руки подвесят над костерком, а может, паяльную лампу разожгут…

— Да не было никакого заказа! Понимаешь — не было! По глупости ввязался в это дело, по незнанию!

Черепахину хотелось завыть. «И зачем я связался с этим долбаным сюжетом, почему гордился им, как последний дурак? Да лучше бы всю жизнь снимал спокойно свадьбы и юбилеи…»

Юрист вздохнул.

— Ну, как хочешь… Только не жалей потом…

Он вышел. Степан вывел Черепахина во двор, отпер металлическую дверь, ведущую под гараж, в котором стоял разобранный грузовик. Через несколько минут Черепахин оказался в таком же бетонном подвале, как тот, где провел не лучшие часы своей жизни профессор Михайлюк. И, судя по всему, участь его ждала не более веселая. Все пыточные подвалы одинаковы. Так же пахло пылью, страхом и угрозой неминуемой смерти. Томительно текло время. Интуиция подсказывала, что этим временем надо наслаждаться, потому что потом оно станет невыносимым…

Громко щелкнул замок, железная дверь с лязгом распахнулась. В подвал вошли два типа с дегенеративными физиономиями: высокий, с испещренным оспой лицом, и пониже, с деформированными ушами и перебитым носом. На них были замызганные черные халаты, как у автослесарей. В руках один держал обычную монтировку, второй — ножовку для металла. У Черепахина оборвалось сердце и покатилось куда-то вниз. Наверное, про такое ощущение и говорят: душа ушла в пятки… Оба деловито направились к журналисту, и Иван понял, что все закончится очень быстро и уже через несколько минут он превратится в окровавленный кусок мяса, безуспешно умоляющий о пощаде.

— Я правда ничего не знаю, — презирая сам себя, жалобно сказал он. Голос постыдно дрожал.

— Хотя нет, я скажу… Я все скажу…

Но как ни крутилась лента памяти, она была пустой — «перевести стрелки» не на кого: ведь материал действительно никто не заказывал! Потому что он никому не был нужен!

Впрочем, костоломы не собирались вступать в разговоры. Они стремительно приближались. Черепахину стало дурно.

* * *

Конец дня выдался у руководителя фирмы «Поток» очень напряженным. Только что позвонил Хан:

— В меня стреляли, брата убили! Это Кучерявый! — зловеще произнес он. — Я не собираюсь это терпеть. «Ответка» пойдет по полной программе!

Баданец выругался про себя. Мысль Ханыкова всегда отставала от его действий. Начинать войну в предвыборный период не стоило…

— Это надо обсудить, — дипломатично произнес Виктор Богданович, но тут на второй линии высветился номер Юриста.

— Подожди минуту, — сказал он Хану и переключился. — Ну что?!

— Черепахин ничего не сказал, — странным тоном произнес Юрист. — Сейчас его отвели в подвал. Думаю, что и там он ничего не скажет…

— Проследи, чтобы дело довели до конца! Все! — резко приказал Виктор Богданович и переключился обратно: — Слушай, Алик, сейчас надо проявить терпение и выдержку…

Ханыков что-то заорал в ответ, но Баданец не слушал: по второй линии звонил председатель предвыборного штаба Президента, и он переключился, даже не предупредив первого собеседника.

— Здравствуйте, Панас Родионович!

— У меня к вам дело, Виктор Богданович, — как всегда обстоятельно начал Рыбачек. — Я обращаюсь к вам по совету Константина Марковича…

— Слушаю предельно внимательно! — Баданец даже привстал.

— Дело в том, что сейчас очень важной, можно сказать, ключевой фигурой избирательной компании стал один журналист, его фамилия Черепахин…

— Как?! — изумленно переспросил глава «Потока».

— Черепахин, Иван Сергеевич, из Лугани. Как сказал Константин Маркович, от него очень многое зависит… Президент, как всегда, прав. Нам очень, очень нужен Иван Сергеевич, но он почему-то уехал из города… По некоторым сведениям, он находится в Москве… Вы не могли бы, используя свои возможности, его отыскать?

«Твою мать! Если его уже не превратили в котлету! Сколько времени прошло?»

— Сию минуту займусь, Панас Родионович! Извините, вынужден отключиться!

Баданец вскочил и забегал по кабинету, нервно тыкая пальцами в клавиатуру телефона. Трубка завибрировала, на экране требовательно высветился номер Хана, но он сбросил входящий звонок и все же соединился с Юристом.

— Слушаю, Виктор Богданович, — сразу же отозвался тот. — Специалисты спустились в подвал и приступили к работе. Но пока новостей нет.

— Останови их немедленно! Это наш друг! Очень ценный соратник! Ты понял?! — заорал Баданец.

— Не понял, Виктор Богданович, — растерянно произнес Юрист. — Я говорю об этом журналюге, о Черепахине…

— И я о нем же, идиот! Останови их немедленно! И привези журналиста в Киев! Беги, быстро!

* * *

Кучерявый принял все меры предосторожности. Он сменил машину, укрылся на даче своего заместителя Колтуна, утроил личную охрану, объявил мобилизацию всей группировки и послал бригаду Жилы на ликвидацию Хана. Теперь оставалось только ждать.

Дом Колтуна не шел ни в какое сравнение с резиденциями самого Кучерявого, но хозяин им очень гордился. К тому же он проявлял чудеса гостеприимства, чтобы произвести на шефа благоприятное впечатление. Они вдвоем сидели за покрытым белоснежной скатертью длинным столом, и целая бригада официантов в смокингах с черными «бабочками» порхали вокруг, как настоящие бабочки.

Один разлил половником наваристый борщ из фарфоровой супницы, второй налил вязкую ледяную водку из хрустального графина, третий поставил вазу с хрустящими солеными огурчиками и тугими стеклянными помидорами, пересыпанными черным перцем, зелеными листьями смородины и белыми зубочками чеснока, четвертый принес тонко нарезанное прозрачными ломтиками потеющее сало с толстыми розовыми прожилками. Еще по одному стояли за спиной, готовые упредить каждое их желание. Все это Колтун увидел в кино, воплотил в реальность и сейчас явно этим наслаждался.

— Надо было одеть их в ливрею и парики, — снисходительно пошутил Кучерявый.

— А что, это прикольно, — кивнул Колтун. Его образование ограничивалось семью классами, поэтому с фантазией и чувством юмора имелись явные проблемы.

— И охрану нарядить в гусарскую форму, с саблями, — без улыбки сказал Кучерявый.

— Да не вопрос!

Федор ел и пил без особого аппетита, то есть не так, как всегда. И Колтун тоже. Несмотря на шутки, атмосфера за столом была напряженной, как будто они чего-то ждали. Собственно, так оно и было.

— Силы неравные, получается… — начал хозяин, но гость поднял руку.

— Не болтай! Убери вначале своих клоунов!

Подчиняясь резкому жесту, официанты ушли.

— У Хана рыл двести, да еще из Крыма вызовет сколько надо, — продолжил Колтун. — А у нас сколько? Ну, пятьдесят наберется, ну восемьдесят…

— Ну и что, — отмахнулся Кучерявый. — Я сколько раз дрался один против пяти. И всегда побеждал!

Колтун вздохнул и сквозь густые спутанные волосы почесал зудящее темя.

— Давай тогда за победу!

— Ты прям стратег, как Тучка! — усмехнулся Федор.

Но выпил, закусил соленьями, крякнул. И тут у него в кармане прогудел телефон. Кучерявый выхватил аппарат со скоростью ковбоя, выхватывающего кольт.

— Слушаю! — напряженно рявкнул он. Но тут же расплылся в улыбке. — Молодцы, пацаны! Всем премия! — И повернувшись к Колтуну, торжественно объявил: — Они достали твоего Хана! Жила ему башку прострелил, прямо из леса! Вот тебе и двести рыл! Сейчас подчистим верхушку, а остальные разбегутся! Давай выпьем!

Настроение за столом изменилось. Теперь Кучерявый и Колтун со вкусом ели, с удовольствием пили, рассказывали анекдоты, шутили и смеялись. Но когда обед подходил к концу, телефон прогудел снова. На этот раз лицо Федора мрачнело.

— Они обстреляли из гранатомета мой дом, — угрюмо сообщил он. — И сожгли офис. Кто там ими командует, не пойму!

Но вскоре раздался еще один звонок, и Кучерявый помрачнел еще больше.

— Хан жив! Жила, мудак, его брата завалил! Правда, они похожи, как близнецы… Ладно, теперь наш ход!

* * *

Костоломы действовали привычно и согласованно. Один грубо схватил Черепахина за ногу, рывком вытянул ее, второй поднял монтировку, явно целясь в коленную чашечку. От ожидания неимоверной боли все тело покрылось липким холодным потом.

— Стойте! — раздался неожиданный крик. — Стоять, мудаки! Отставить!

В подвал влетел растрепанный Юрист с телефоном в руке.

— Не поняли? Все! Быстро пошли вон!

«Автослесари» равнодушно пожали плечами и покинули подвал.

— Вы целы? Все в порядке?

Юрист подошел ближе, достал из кармана маленький ключик и улыбнулся. Иван никогда не видел, как улыбаются волки, но ему почему-то подумалось, что именно так.

— Давайте я сниму наручники, Иван Сергеевич! Обстановка изменилась. Не держите на меня зла, работа есть работа. Хорошо?

Растирая онемевшие запястья, Черепахин кивнул. Что ему еще оставалось делать?

— Вот и чудно, — опять улыбнулся Юрист. Сейчас это была не волчья, а вполне обычная, человеческая улыбка.

— Сейчас приведете себя в порядок и поедем в Киев, машина ждет. Только вначале поужинаем… Я, признаться, проголодался. А вы?

Черепахина вырвало.

— Ничего, ничего, так случается с непривычки, — сказал Юрист. — Вам надо выпить, успокоиться…

Скрипнула дверь, в подвал вошел хмурый Семиног.

— Что там за канитель? — недовольно спросил он. — Почему ребят выгнали?

Юрист надменно повернулся к нему.

— Да потому, что поступила команда оттуда! — Он показал пальцем вверх, как будто командовали из расположенного выше гаража. — Ошибка вышла! Иван Сергеевич — очень нужный и ценный для нас человек!

— Да ну-у-у, — недоверчиво протянул Семиног. — А как же с моими ребятами? Пусть хоть покажет, куда он их дел…

— Никуда он их не девал! Сказал же — в террикон провалились. Там и ищи!

— Да-а-а, там найдешь…

Семиног задумался.

— Ну, Черепок, ты даешь! Что ж, раз такое дело, гулять будем! У тебя же второй день рождения, чудило! Пойдем, выкупаешься, выпьешь… Чтобы все по-хорошему, без обид!

Черепахин принял холодный душ, потом горячий, потом снова холодный, потом пил виски и закусывал салом с квашеной капустой. Спиртное не действовало, только когда бутылка стала подходить к концу, его отпустило. Стресс прошел, зато сразу накатила волна опьянения.

Через пару часов Юрист вывел прилично пьяного Черепахина к машине. Это уже был не «Рейнджровер», а вытянутый, как стремительная капля, черный БМВ седьмой модели.

Открывая дверцу Юристу, Примус тихо спросил:

— Это он Бобона с Коляшей?..

Тот покачал головой.

— Нет, не он. Мы во всем разобрались, он чистый. И вообще, это наш друг!

— А-а-а… Тогда другое дело!

И Примус распахнул дверцу перед еле стоящим на ногах журналистом. Черная сверкающая капля сорвалась с места и, выбравшись на шоссе, набрала скорость сто восемьдесят километров в час. Развалившись на заднем сиденье, Черепахин то и дело прикладывался к бутылке «Баллантайна». Он никак не мог прийти в себя.

* * *

К полуночи БМВ ворвался в Киев. Черепахина привезли на базу «Голубой воздух». Баданец встретил гостя лично. Выглядел он как всегда респектабельно: хороший костюм, отглаженная сорочка, стромкий галстук, тонкий запах одеколона после вечернего бритья — Виктор Богданович не терпел неряшливой щетины.

— Здравствуйте, Иван Сергеевич! — Руководитель «Потока» двумя руками крепко пожал ладонь журналиста, озабоченно осмотрел его лицо, изрядно помятую одежду. — Вы в порядке? Надеюсь, с вами пристойно обращались?

Баданец строго посмотрел на Юриста, который мало что понимал, так как не успевал отслеживать изменения обстановки.

— Ну… В общем, да, — в свою очередь взглянув на Юриста, кивнул Черепахин. Он тоже мало что понимал. Возможно, потому, что был сильно пьян.

Стол накрыли на веранде. Яркие прожектора освещали озеро и голубые ели. Черепахин не ел и не пил. Ему хотелось выговориться и расставить все по своим местам.

— Я правда ничего не знаю, — горячо убеждал он. — Поверьте, никто не делал заказа…

— Да, да, мы разобрались, — сочувственно кивал Баданец.

Юрист молчал, жадно поглощая хорошо прожаренный стейк.

— Этот сюжет появился спонтанно, поверьте… Мы ничего не знали, ни о каких государственных секретах. Оператор — Паша Савин его случайно снял. Его потом убили…

— А кто убил? — насторожился Виктор Богданович.

— Не знаю…

Баданец и Юрист переглянулись.

— Когда это произошло? — встрепенулся Юрист.

— Да почти сразу после эфира, — Черепахин поднес ко рту широкий стакан с виски. От запаха спиртного его замутило, но он пересилил себя и все же сделал глоток. — Дней через шесть-семь…

— Странно, — задумчиво произнес Баданец.

— Очень странно, — эхом отозвался Юрист.

Черепахин тоже считал, что если убивают оператора, арестовывают и преследуют директора, то это как минимум очень странно. Но в словах хозяев был совсем другой подтекст, хотя он и не мог понять — какой именно.

— С этим надо разбираться! — то ли констатировал, то ли приказал Баданец.

И опять Черепахин не понял: с чем разбираться? С убийством Пашки? Но этим занимается милиция…

— Обязательно, — кивнул Юрист и вытер салфеткой жирные губы. — Скажите, Иван Сергеевич, почему его могли убить?

— Гм…

Черепахина вопрос застал врасплох. А почему его арестовали, посадили в камеру, хотели пытать? Почему исчезли или убиты специалисты в сфере радона? Баданцу и его подручному это лучше знать! Но они хозяева положения и ждут не такого ответа.

— Ну, я не знаю… Говорят, из-за денег… Паша вроде бы собирался покупать машину. Но это очень странно — он всегда едва сводил концы с концами. На камеру «шпионский глаз» у товарища занял триста долларов…

— Что это за камера? — встрепенулся Баданец.

— Цифровая, крохотная, для скрытой видеосъемки… Прячется в карман или под рубашку, а объектив в галстучной заколке…

Баданец и его советник опять переглянулись.

— А перед самым убийством у него появились деньги…

— Ясно, — задумчиво сказал Юрист.

На веранду вышла симпатичная девушка в белом переднике, она катила сервировочный столик с фруктами, коньяком и сигарами. Юрист быстро наполнил коньячный бокал для своего шефа. Виктор Богданович привычно поднял пузатую посудину, покачал в ней маслянистую жидкость. На стекле остались тонкие «ножки».

— Не будем портить делами вечер отдыха. Давайте выпьем за окончание нашей конфронтации и начало сотрудничества. Вы, Иван Сергеевич, убедились в том, что до врагов наших мы всегда добираемся. Теперь вам предстоит убедиться в том, что для друзей мы ничего не жалеем. Будьте здоровы!

Черепахин уже не мог пить. Чокнувшись, он отодвинул стакан, даже не поднеся к губам. Баданец чуть пригубил и поставил бокал на стол.

— Не будем ворошить прошлое. Скажу только, что, возможно, чрезмерно «острые» действия были не лишены оснований — все-таки речь идет о безопасности страны! И, не скрою, были основания считать, что вы причастны к антипрезидентскому заговору!

Иван Сергеевич только замычал и покачал головой.

— Да, да, теперь мы в этом убедились, — газовый барон протянул руку и успокаивающе похлопал журналиста по ладони. — Теперь я постараюсь все компенсировать…

Как можно компенсировать арест, многократные угрозы для жизни и липкий ужас в пыточном подвале, Черепахин не знал.

— Скажите, у вас есть мечта? — доверительным тоном продолжил Баданец. — Только не спешите, Иван Сергеевич, хорошо подумайте, потому что высказанные мне мечты имеют обыкновение сбываться.

Иван Сергеевич мечтал только об одном: заснуть и проснуться за день до того, как Савин принес злополучный сюжет. Чтобы сразу бросить карту с оригиналом записи в СВЧ-печь! Хотя загадочные переглядывания Баданца с Юристом, их внезапная настороженность наводили на мысль, что не все так просто. Скорей всего он оказался пешкой в большой игре двух мощных противодействующих сил! Значит, уничтожив запись, он бы все равно подвергся преследованиям и пережил арест, покушения, ужасы, а сейчас имел бы задушевный разговор с другими людьми, олицетворяющими вторую противоборствующую силу! А может, просто был убит, как Савин… Когда-то давно он читал книгу, в которой герою предоставлялась возможность вернуться во времени и выбрать другую дорогу судьбы, но каждый раз все заканчивалось одинаково — его убивали из одного и того же пистолета с гербом старинного дворянского рода…

Пауза затянулась.

— Сложно выбрать? Понимаю. Давайте я вам помогу, уважаемый Иван Сергеевич. — Баданец едва заметно улыбнулся, откинулся в плетеном кресле и расслабленно вытянул ноги. — Итак, могу вам предложить, во-первых, солидную руководящую должность в привычной для вас сфере: телевидение, радио, печатная пресса. Выберете сами, что вам ближе. Во-вторых, хорошие деньги, очень хорошие, раньше вы таких не видели! Ну, и, естественно, безопасность на всей территории нашей страны…

Баданец полюбовался произведенным его словами эффектом и добавил, как контрольный выстрел:

— Если же вам придет в голову фантазия уехать за границу, то интересы моего бизнеса простираются практически по всему миру и подобрать для вас удобную страну и занятие не составит большого труда…

— Это очень щедрые предложения. Что я должен сделать взамен? — с трудом выговаривая слова, спросил журналист. — И смогу ли я оправдать ваши ожидания?

Баданец подался вперед.

— Сможете. Речь идет о журналистской работе, в которой вы большой дока…

— Но журналистика так высоко не оплачивается…

— Оплачивается, если является козырем в предвыборной кампании Президента!

Черепахин икнул.

— И что это за козырь?

— Микола Проховыч! — со значением сказал Баданец. Лицо его приняло жесткое выражение. — Точнее, его сын! Подойти к старику можете только вы. И взять у него повторное интервью… Что скажете?

Черепахин долго не раздумывал. Точнее, совсем не раздумывал. Он не хотел опять оказаться в том страшном подвале.

— Брать интервью — это моя профессия, — сказал он и уронил голову на стол.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Виктор Богданович и многозначительно посмотрел на своего подручного. Юрист ответил еще более широкой улыбкой.

— Думаешь, все это действительно случайность? — спросил газовый барон.

— Похоже на то, — кивнул советник.

Баданец помолчал.

— Действительно, похоже. Я бы тоже поверил. Но одна деталь перечеркивает мою доверчивость…

— Какая деталь?

— Если сюжет снят случайно, то кто и зачем убил оператора вскоре после эфира? Или это еще одна случайность? — Он мрачно усмехнулся. — Нет, так не бывает…

— Что же тогда? — спросил Юрист.

— Провокация. Причем хорошо подготовленная! — уверенно сказал Баданец. — Журналистов использовали «втемную». И тот, кто все организовал, ликвидировал оператора, который знал его и мог выдать!

— Пожалуй, вы правы, — чуть подумав, согласился советник. — Будем работать в этом направлении!

— Да уж поработай! — кивнул газовый барон. — Найди этот «шпионский глаз»! Наверняка он кого-то шантажировал, за это его и грохнули.

Юрист опустил веки, соглашаясь.

* * *

Информация, особенно секретная, имеет обыкновение вытекать из сосуда, в котором содержится: будь это толстостенный сейф с хитроумным замком, или надежно запароленный компьютер, или самый верный, стократ проверенный человек-секретоноситель. Причиной тому может явиться обычное разгильдяйство, глупость и легкомыслие, а чаще — банальное предательство, обычно опирающееся на деньги. Какой из этих факторов сработал в этот раз — неизвестно, но то, как маскируется Кучерявый, стало известно ханской бригаде. И когда утром угловатый черный «Гелендваген» Колтуна выехал из его усадьбы, в него с двух сторон влетели снаряды гранатометов «Муха». Один взорвался в моторном отсеке, второй разворотил салон. Через полчаса от автомобиля остался только обугленный остов. Но ни Кучерявого, ни Колтуна в нем не было — только три парня из охраны.

Днем взорвались старенькие «Жигули», мимо которых проезжал кортеж Хана. Но взрывник на три метра ошибся, и огненный язык сжег автомобиль сопровождения. Вечером сгорел один из офисов «Потока», а ночью, на выходе из любимого бара, автоматчики расстреляли Колтуна с двумя девушками, охранниками и тремя посторонними людьми.

Криминальные сюжеты не сходили с телевизионных экранов, газеты взахлеб писали о гангстерской войне, причины которой не были никому известны. Но на фоне невидимой битвы на предвыборном поле уголовные разборки терялись, как теряются автоматные очереди на фоне залпового артиллерийского огня.

Глава 9

Дед Микола

До цели своего путешествия Черепахин добирался с соблюдением правил конспирации, как порекомендовал Юрист. На тряском автобусе журналист за четыре часа доехал до Чекулдаевки, и, хотя ему показалось, что он уже на краю света, надо было забираться еще дальше, в деревню с жутковатым названием Чернолесье, куда никакой транспорт не ходил.

Деньги на селе имеют другой вес, а может, ценятся по-другому. За сто гривен громадный мужик на видавшей виды «Ниве» охотно взялся везти Черепахина пятьдесят километров по бездорожью. Ехали они почти три часа, подскакивая на колдобинах так, что внутренности Ивана пытались выскочить через рот. Голова водилы почти упиралась в крышу, и, чтобы не набить шишек на макушке, он втянул ее в могучие плечи по самые уши.

— Глухомань тута, — басом пророкотал он на середине пути. — Радио нимае, телевизора то ж… Потому как лектричества ни…

— Как же так? — удивился Иван, который готовился к поездке. — В газетах писали, что везде столбы ставят, в каждое село ток пустят…

— Покрали все, — буднично пояснил водитель. У него было грубое лицо с наждачной красной кожей и маленькие невыразительные глаза.

Черепахин не мог определить, сколько ему лет. Может, сорок, а может, и все шестьдесят.

— И провод покрали, и столбы… А чо делать, жить-то надо…

День выдался серым и безрадостным, как и пейзаж вокруг. Дорогу заменяла заросшая сухой желтой травой глубокая колея, которая извивалась между темным лесом и колючим бурьяновым полем. Никаких признаков хозяйственной деятельности не наблюдалось, как будто местность была необитаемой.

— К кому гостевать-то? — Водителю явно хотелось общения.

— К деду Миколе, — ответил Черепахин. И уточнил: — Который Проховыч…

— А-а-а-а, «лесной брат», — с неопределенной интонацией протянул мужик. — Так он в селе, считай, не бывает. В лесе и живет, выходит редко. Не любит людей…

«Любит, не любит, тоже мне — ромашка», — подумал Иван. А вслух спросил:

— За что ж не любит людей-то?

— Так лешак он, — буднично пояснил шофер. — И сеструха его ведьма. Он волком оборачивается, она на метле летает. За что им нас любить?

Черепахин от неожиданности поперхнулся.

— Так нету лешаков! И ведьм нету!

Но мужик только глянул снисходительно и улыбнулся, как дитю несмышленому.

— Це у вас в городе нету. А тут им раздолье… Знаешь, как раньше ихняя деревня прозывалась? Ведьмино! Ты не зевай, как стемнеет…

Наконец доехали до покосившегося столбика с проржавевшим указателем: «р. Мокрый Еланчик». «Нива» затормозила перед хлипким бревенчатым мостиком с уцелевшими через одну черными балясинами.

— Вот оно, ведьмачье гнездо! — Ладонью, размером с саперную лопатку, водитель показал вперед, где разбежались по косогору несколько десятков деревянных и саманных домишек. За ними начинался густой черный лес.

— А вона, видишь, домик справа, за высоким тополем? Под шифером который? Там и живет ведьма. Только туда ты без меня ходи. А я тута развернусь и покачу обратно…

Взвалив на спину увесистый рюкзак, Иван перешел через мостик, прихватив на всякий случай валявшуюся на противоположном берегу толстую палку.

Деревня встретила Черепахина оголтелым лаем собак. Он шел по немощеной улице между обветшавшими домами, некоторые чернели проваленными крышами или щурились забитыми досками окнами, но большинство имело вполне обжитый вид, кое-где над трубами даже курился легкий печной дымок. Злые беспородные шавки бросались из-за хлипких штакетников, бежали следом, норовя ухватить за ногу. Иван отмахивался палкой, и они тут же отскакивали обратно, обиженно перегавкиваясь, словно договариваясь о более успешной атаке.

На лай истерическим кудахтаньем отреагировали только куры. Ни одна занавеска не отдернулась, ни одна дверь не распахнулась, ни один человек не вышел на крыльцо. Создавалось впечатление, что здесь живут только дворняги и куры, а люди отсутствуют вовсе. Но Черепахин почти физически ощущал испытующие колючие взгляды из черных внутренностей покосившихся жилищ, будто сами избушки рассматривали нежданного и ненужного чужака. Он вспомнил давний итальянский фильм, в котором точно так же встречал приезжую учительницу мафиозный городок в Палермо. И ужастик о затерянной в лесу деревеньке, где правила бал нечистая сила…

Черепахин почувствовал, как холодеет спина и шевелятся волосы на затылке. Почему эти шавки ведут себя как люди? Они грамотно взяли его в полукольцо, они переговариваются между собой, они выжидают удобный для нападения момент или ждут подмоги… Вот сейчас дорогу нагло заступит крупный дерзкий волк, или мелькнет в небе силуэт ведьмы на метле… Сейчас бы пригодилась двустволка, заряженная серебряными пулями… Ни ружья, ни серебряных пуль у Ивана Сергеевича Черепахина не было, зато имелось материалистическое мировоззрение, здравый смысл и крепкий характер. А это, согласитесь, тоже немало!

Черепахин взял себя в руки и ускорил шаг. В нужном ему дворе собаки не было. Крепкий когда-то деревянный дом с полусгнившими резными наличниками перекособочился, врос одним углом в землю и на крики незваного гостя не отзывался. Иван, приподняв за край покосившуюся калитку, вошел и легонько постучал в мутное окно. Цветастая занавеска сразу отодвинулась, к стеклу приблизилось морщинистое, с крючковатым носом, лицо, и маленькие льдистые глазки впились в назойливого чужака.

— Мне дед Микола нужен! — крикнул Иван и сделал несколько мало что проясняющих жестов.

Занавеска задернулась, и старик исчез из виду. Но тут же заскрипела дверь, и сухопарая фигура выдвинулась на шаткое крыльцо, как кукла из-за кулис кукольного театра. Это оказался не старик, а старуха, причем вылитая Баба Яга. У нее, как и положено, был крючковатый нос, а в руке — большая и крепкая метла…

«Ничего себе!» Сейчас россказни водителя уже не казались Черепахину совершеннейшей глупостью. И если бы Баба Яга оседлала метлу и взмыла в низкое серое небо, он бы не удивился.

Но крепкое материалистическое начало журналиста Черепахина взяло верх над мистическими бреднями. Конечно, никакая это не Баба Яга, а Беляна Проховыч, старшая сестра деда Миколы.

— Зачем тебе Миколка? — строго прошамкала старуха.

— Я про него в газете писал. Помните? Он тогда еще в городе жил. Я и дом у него купил…

— Помню, как не помнить, — бабушка Беляна улыбнулась, и ее рот напомнил Ивану ограждение мостика через Мокрый Еланчик. — Ему за это пенсию дали! И мне прибавили…

— Хочу еще одну статью написать. Дома он?

Баба Яга покачала головой.

— В лесу. Все время там живет, как лешак.

— Как же вы одна справляетесь?

Слух, как и зрение, у Беляны оказались в полном порядке — она не переспрашивала и без напряжения рассматривала гостя с ног до головы. Удивительно!

— Да так и живу, по-простому, — птица да огород. Хлеб, соль, сахар, спички да керосин, лекарства соседский внук Радимка привозит, на него и пенсию свою перевела. Хороший малец, ничего не скажу. А Миколка мясца подбрасывает, медок, травки целебные… Да огород копает, дрова на зиму колет. Как был чертяка здоровый, так и остался, а ведь восьмой десяточек разменял. Все жизнь лесная! Редко выходит к людям… Да и то, че ему здесь делать, только самогонку жрать!

Старушка наклонила голову и тихо завыла.

Иван было всполошился, но тут же понял, что у Бабы Яги такой смех.

— Я вам тоже гостинец принес, — Иван вытащил из рюкзака большую банку импортного какао с сахаром, до которого Микола Проховыч был большим охотником. — И вот еще, бабуля, удиви соседок!

Он вынул пакетик с глазированными пряниками и коробку конфет «Птичье молоко».

— Мягонькие! — Баба Яга всплеснула руками. Впрочем, она подобрела и уже не походила на ведьму. Скорей на добродушную и заботливую бабушку.

— Ай, угодил, милок! У нас такое редко бывает! Водку везут, колбасу, консервы… А сладенькое не возят… Заходи, передохнешь да чаек выпьешь на Миколиных травках…

Полутемные сени встретили стойким запахом тлена. Под ноги попалось что-то мягкое, Иван споткнулся и с трудом удержался на ногах. В большой комнате было достаточно опрятно, хотя обстановка так и просилась в музей или хранилище театрального реквизита: обитый железом сундук, древний шифоньер, допотопная швейная машинка, основательно вытоптанные вязаные половички, керосиновая лампа на столе… В углу стояла курковая одностволка с вытертой до белизны серединой ствола. А над ней пришпилена кнопками к бревнам пожелтевшая газета с давней черепахинской статьей и портретом Миколы Проховыча. Иван Сергеевич испытал прилив авторской гордости. Далеко не каждый материал даже самого сильного журналиста играет такую роль, что его хранят на видном месте уже почти десять лет!

Отдернув занавеску, он заглянул в следующую — маленькую, плохо освещенную комнатку — и вздрогнул. На беленой стене, распятые большими гвоздями за крылья, висели три высушенные черные вороны.

— Что это?!

— Нельзя туда, милок, — резко ответила хозяйка и быстро вернула занавеску на место. Она насупилась, брови сошлись в одну линию, глаза прищурились, рот сжался, превратившись в окруженную морщинами куриную гузку. Сейчас перед ним опять стояла Баба Яга. Но только один миг.

— Гадаю я там, — уже мягче пояснила она. — Погоду предсказываю, урожай, да еще что попросят…

Баба Яга снова исчезла. Бабушка Беляна сноровисто разожгла примус и вскипятила чайник. Запахло керосином. Она выкладывала из подоконной тумбы мед в литровой банке, печенье в пластмассовой вазочке, целлофановый пакет с ирисками и большую плитку шоколада.

Но Черепахин чувствовал себя так, будто сидел на пороховой бочке.

— Чаек целебный, — приговаривала то ли бабушка, то ли Яга, расставляя на скатерти угощение. — Медок с Миколиной пасечки, печенюшки уже засохли, а конфетки твои мягонькие. Вкусные! Эти ириски тоже вкусные, только как их есть? Чужим ртом разве…

— Тогда зачем они тебе, бабуля? — спросил Иван, чтобы поддержать разговор.

Она досадливо махнула рукой.

— Так молодежь бестолковая угостила. Сами и камни разжуют, думают, что у всех зубы крепкие.

Иван напрягся.

— Какая молодежь?

— Приезжали тут двое на черной машине, большая, раза в два больше Радимкиного «жигуля». Миколу искали. Охотиться хотели, а слышали, что он лучше всех лес знает. Вежливые, трезвые такие ребятки. Не то что наша пьянь…

Она всполошилась.

— Давай, милок, я тебе картошки нажарю, помидорчиков из погреба принесу, самогонки хлебной?

Черепахин проголодался, но сейчас ему было не до угощения — хотелось только одного: как можно дальше оказаться от этого домика с двойным дном.

— Нет, бабушка, спасибо. А где сейчас Микола-то?

— Дак у себя же, у болотца, где ж ему быть, чай, кралю себе не завел, — и она опять тихо завыла.

— А молодежь-то его нашла? Поохотилась?

— Да кто ж его знает! Больше не заезжали, не спрашивали. Нашли, значит. Ты пей чаек-то…

Из маленькой комнатки просачивался тлетворный душок нежити, в мутных глазах хозяйки то и дело мелькал дьявольский огонек. Вокруг отчетливо сгущалась атмосфера опасности. А может, у Ивана просто расшалились нервы.

Чай действительно был вкусным и ароматным, но удовольствия не приносил. Хотелось скорее выбраться на чистый свежий воздух.

— Как же мне до него добраться? Как я его найду в лесу-то?

Бабушка Ягашка снова завыла.

— Дык что тут искать? Идешь по широкой просеке, за оврагом направо, скоро увидишь обгоревшую березу, от нее по тропке левой, по краю болотца, а там верст пять всего. Не промахнешься!

Иван вздохнул.

— Да нет, ничего не выйдет. Не мастер я по лесам ходить. А проводника найти можно?

В затхлом воздухе повисло молчание. Иван отставил чашку.

— Отчего ж нельзя? — наконец вымолвила Беляна. — Радимка на телеге и отвезет, он малец шустрый. Только тогда надо сразу выезжать, чтобы успеть засветло. Не любят наши по темноте ходить — тут и оборотни водятся, и ведьмаки… А то погости, заночуй, с утра поедете…

Черепахина передернуло. Он глянул на часы. Половина второго.

— Да нет, лучше прямо сейчас. Рано еще, успеем…

— Ну, смотри! Пойду мальца предупрежу. Ты ведь ему ручку позолотишь? Ну и ладушки. А я одним разом соберу Миколе тормозок: спички, соль, сладенькое там…

— Да у меня и для него гостинцы есть…

— Ничего, лишним не будет. Ты пей чай, пей, я сейчас быстро…

* * *

«Шустрый малец» оказался сухим сутулым мужичком, который был лет на десять старше Черепахина. Сгорбившись, он сидел на передке телеги, на заляпанной известью доске, и погонял вожжами упитанную гнедую лошадку. Черепахин, завернувшись в брезентовый плащ, лежал в свежем душистом сене, смотрел в обтянутую таким же плащом сутулую спину возницы, торчащий над ней остроконечный капюшон, на медленно плывущие назад почти голые ветки деревьев и покрытое темными облаками серое небо. Брезент сохранял тепло тела, поскрипывали рессоры, телега мерно раскачивалась, убаюкивая, и он, угревшись, незаметно для себя уснул.

И оказался за покрытым белой скатертью обильным столом, разбирая большой двузубой вилкой и широким ножом жареную утку. Напротив сидел молодой парубок Микола в национальной рубахе с расшитым воротом и празднично, напоказ скалил зубы. Рядом стояла черноокая пригожая Беляна с пышным караваем на покрытом рушником подносе.

— Не побрезгуйте, ваше превосходительство! — многозначительно улыбаясь, медовым голосом протянула она. — Отведайте хлебушко наш…

Микола одобрительно кивал, будто присоединяясь к просьбе, а глазами и всем выражением лица предостерегал: «Не надо, не пробуй!»

Иван все же с хрустом отломил корку, обмакнул в солонку, сунул в рот, разжевал… И тут же у него как будто пелена с глаз упала. И стол со скатертью пропал, и рушник, а на месте Миколы сидит матерый волчара с открытой пастью, и с горячего смрадного языка стекает вязкая слюна! Да вместо красавицы Беляны щерится старая ведьма, обнажая один-единственный желтый зуб.

Иван дернулся и проснулся. Казалось, что сон был недолгим, но когда он открыл глаза, уже ощутимо смеркалось. Иван сел и осмотрелся. Широкая просека заметно сузилась. Ветки деревьев цепляли за борта телеги, как руки вурдалаков. Радимка курил вонючие сигареты и, услышав сзади движение, обернулся.

— Чо так орал-то, будто за тобой черти гонются? — строго спросил он.

— Да страхи приснились, — Черепахин плотней запахнул плащ. — Нечисть всякая… Раньше никогда таких снов не видел.

«Малец» довольно захихикал.

— А у нас места такие! Тут разная нежить водится… Хорошо, своих не трогает…

— Так нет ведь никакой нежити! — в очередной раз возразил материалист и атеист Иван Сергеевич, хотя на этот раз в голосе не было непоколебимой убежденности.

Потому что дремучий лес вокруг настраивает на философский лад. Сейчас он думал, что природа первобытна и вечна, ей нет дела до жалких микроскопических букашек с их ничтожным жизненным веком и копеечными заботами. А этот лес — сколько поколений суетливых людишек он повидал? Если водились здесь лешие, кикиморы и прочая нечисть, — а ни с того ни с сего столько сказок не выдумают, — то никуда они не делись, так и живут в темных дуплах да среди непроходимых болот…

— Нету? — Радимка скрипуче захохотал. — Я как-то на зорьке вышел до ветру в огород, гляжу — а к бабке Беляне во двор волк заскакивает! И кринку в лапе держит! А вечером она зовет: «Иди чай пить, Микола медку передал…» И ту самую кринку на стол ставит!

— Ну?

— Вот тебе и «ну»! Думай сам, кто тем волком был…

— А я слыхал, что Беляна на метле летает, — с трудом выговорил Иван несусветную глупость.

— Ты слыхал, а мы видали! — снова заскрипел возница. — Да и ты еще много чего увидишь… Крест-то носишь?

— Да нет, — растерянно ответил Черепахин.

— Это плохо, — буркнул Радимка и замолчал. Но через несколько минут пробурчал: — Ходи, да оглядывайся!

Телега прыгала на кочках и выступающих из земли корнях. Кое-где были видны отпечатки широких колес. Видно, следы той самой большой черной машины, на которой поехали к Миколе вежливые и трезвые ребятки. Причем обратной колеи Черепахин рассмотреть не мог, как ни старался. Очевидно, ребятки еще в гостях. Однако остались ли они трезвыми — большой вопрос…

Наконец, телега остановилась на довольно большой поляне. Откуда-то потянуло неожиданным запахом застоявшейся воды.

— Приехали, — объявил Радимка. — Давай пятьдесят гривен.

Лошадь вдруг прижала уши, зафырчала и попятилась.

Иван достал деньги, недоуменно осматриваясь.

— Куда приехали? А где же дед Микола живет?

Возница ловко выхватил купюры и сунул в карман.

— Да вона, иди по тропке. Только не сворачивай, а то в болото попадешь… Там топь такая — не вырвешься…

Телега развернулась и с шумом покатила обратно. На прощанье гнедая жалобно заржала, и у Черепахина мурашки пробежали между лопаток. Он быстро пошел по утоптанной тропинке.

Среди сосен и высокого кустарника домик Миколы Проховыча практически был незаметен. Если бы Иван не унюхал слабенький дымок, рассеченный специально сложенными над трубой ветками, он вполне мог пройти мимо. Ольховые дрова дают меньше всего дыма, а растительный фильтр помогает его рассеять, что хорошо знали и советские партизаны, и соратники сегодняшнего героя Украины Степана Бандеры. А Проховыч не забыл эти хитрости до сих пор.

«И чего он все прячется? — размышлял Черепахин, направляясь к дому через густой голый кустарник. — За свою бурную националистическую молодость отсидел сполна, даже, пожалуй, с излишком — тогда доверху сыпали, не смотрели, что молодой и в кровавых расправах не участвовал… Так и живи теперь спокойно среди людей!»

— Стой, стреляю!

В глухом лесу такие слова имеют совсем другую цену, чем в городе. А щелчок взводимого курка будто парализовал Ивана. Он остановился, окаменел в тот же миг, даже не завершив шага — застыл с поднятой ногой. Да оказалось, что и руки сами собой взлетели вверх. Так и замер враскоряку.

— Уже стою, дед Микола…

— Во как, имя знаешь! Спецом, значит, ко мне идешь… Кто послал?! Или дружков своих ищешь?!

— Да каких дружков, деда? — взмолился Иван. — Это я, Иван Черепахин, журналист! Помнишь, в газете про тебя прописал?

— Помню, милок, я все помню! И доброе и злое! А ну-ка, вертанись…

Иван осторожно поставил ногу и медленно повернулся. Дед стоял метрах в пяти и целился из крупнокалиберной двустволки, возможно, заряженной серебряными пулями. А скорей — обыкновенной картечью или рублеными гвоздями. Вид он имел вполне бравый — худощавый, подтянутый, морщинистое лицо будто вырублено из дуба, в куртке цвета хаки, галифе, на пружинисто расставленных ногах — блестящие сапоги, на голове — музейная вермахтовская фуражка из шерстяного сукна. И оружие держит очень уверенно, если что — не промажет!

Пауза затягивалась, и Иван почувствовал тяжесть рюкзака. Кто знает, что у него на уме? А вдруг пальнет?!

Но внезапно дубовое лицо смягчилось и расплылось в улыбке.

— Гляди, и правда журналист! А я уже хотел тебя в расход пустить, — дед скрипуче рассмеялся. — Да опусти ты руки, дурко! Пошутил я…

Старик опустил двустволку, постоял несколько секунд, будто чего-то выжидая, потом недоверчиво встряхнул головой.

— Чего пришел-то? Вон сколько времечка протикало! Какая нужда Миколу Проховыча искать? И как нашел-то?

— Через Беляну… Она вот гостинцев передала… А привез меня этот, Радимка…

— А, полоумный этот! — Проховыч усмехнулся. — И на кой я тебе вдруг понадобился? Чего вы все вдруг зашевелились?

— Кто «все»? — не понял Черепахин.

Чувствовал он себя, мягко говоря, довольно неспокойно. Начинало смеркаться, и если дед Микола пошлет его на три буквы, то даже их найти в ночном лесу будет крайне трудно. Гораздо трудней, чем топкое болото.

— Статью опять написать хочу…

Проховыч одобрительно кивнул и ловко закинул ружье за спину.

— Ладно. Пошли в дом.

Иван с облегчением перевел дух, поправил рюкзак, повернулся и первым пошел вперед. Кусты расступились, открывая надежно спрятанное жилище, и Иван опять замер. На крыльце, угрожающе напружинившись, стоял волк, в упор разглядывая пришельца. Ни лая, ни рычанья, толстый, похожий на полено хвост, не по-собачьи неподвижно торчал сзади и только немигающеупертый взгляд желтых глаз неотрывно держал Черепахина на прицеле.

«Не может быть! Неужели и вправду оборотился?!»

Иван обернулся. Нет, дед Микола так и шел сзади.

— Свои, Серега! — бодро крикнул он и пояснил: — Не бойся, Серый — полукровка. Папаня у него волчок, это точно, потому Серый на волка похож. Да и по натуре — настоящий зверь. Без дела никогда не брешет, а уж если прыгнет — все, кранты, так глотку и перехватит! А все понимает, как человек… Я его иногда к Беляне посылаю с гостинцами. Привяжу на шею, он и относит. Сторожи, Серега!

Зверь, мягко соскочив с крыльца, пропустил людей в дом и опять улегся у двери.

Жилище Миколы чем-то напоминало избушку Беляны, только выглядело более аскетично. Деревянные стены, деревянные пол и потолок, явно самодельный длинный дощатый стол и длинные широкие лавки — тоже самодельные. А неприятный нежилой дух отсутствовал начисто: большая печь в углу испускала расслабляющее тепло и свежий запах горящих поленьев.

— Сидай, Иван, вечерять будем!

Дед Микола запалил керосиновую лампу. На стенах появились огромные тени, одна рылась в мешке.

— А у меня подарки имеются! — торжественно объявил Иван, с улыбкой вытаскивая из рюкзака банку какао и литровку «Столичной». Заметив, как молодо сверкнули глаза деда, тут же поставил рядом вторую.

— Твой корень в пень! — оживился Микола. — Заводская!

Водку дед любил только «Столичную», а к самогону, который в его запасниках водился в неимоверных количествах, относился, как к повседневной еде или лекарству — для здоровья нужно, но настроения не поднимает.

Стук поставленных на стол больших бутылок подействовал на хозяина, как выстрел стартового пистолета. Длинным ухватом он вытащил из печи чугунный горшок, снял крышку и по избе сразу же пыхнул густой аромат тушеной утки.

— Заводская — это для меня праздник! Запомнил, значит! И деньгу не пожалел…

На столе вокруг чугунка быстро появились граненые стограммовые стаканы, алюминиевые миски с квашеной капустой, солеными огурцами и белыми грибами. В расписные деревянные тарелки Проховыч положил по тяжелой двузубой вилке и по широкому клинообразному ножу. Иван не стал распечатывать бутылку, а уважительно подал ее хозяину. Дед Микола очень любил самолично скручивать пробку, ощущая неповторимый щелкающий звук. Как дефлорация невесты в первую брачную ночь, это действо никакого практического или эстетического значения не имело, зато приносило моральное удовлетворение. Дед поднес горлышко бутылки к уху и медленно начал поворачивать золотистый колпачок. Щелк! Вокруг стальных глаз собрались радостные морщинки.

— Будем живы, не помрем! — Микола залихватски потер крепкие ладони и наполнил до верха синеватые стаканы.

— Ну, Ванюша, со свиданьицем! Рад я этой встрече, аж душе петь хочется!

Они выпили, закусили, снова выпили. Дед расспрашивал о своем бывшем доме и не очень расстроился известию о пожаре. На рассказ о побеге через потайной ход отреагировал с бурной радостью, не вникая — за какие такие дела супостаты арестовали давнего знакомца.

— Ты про себя расскажи, дед Микола! — Черепахин в кармане нажал кнопку диктофона.

— Живу, не тужу! — хохотнул хозяин, в очередной раз наполняя стаканы. — Вишь, какие хоромы? Здесь лесник жил, потом его сократили, а я и заселился… Толян помог, двоюродный племянник, он завсельсоветом был, пока районы не соединили. Спасибо племяшу, живу — кум королю, все есть. Я никого не трогаю, и меня тоже… не трогали!

Он со значением взглянул на Черепахина, но тот не обратил на это внимания.

— Это хорошо, что у вас родня дружная, — иезуитски улыбаясь, сказал Иван. Он опьянел и сейчас казался себе хитрым и опытным шпионом. — А где сынок-то твой, диду? Помню, ты про него тогда говорил…

Дед небрежно махнул рукой.

— Сынок хоть и родная кровь, да отрезанный ломоть. Его ж второй муж Маруськин усыновил, он и фамилию его взял, и отчество переделал. То ли Фокин, то ли Фомин теперь… Все в начальство лез, а с моей фамилией куды его пустют? С новой долез, теперь где-то в верхах отирается. Только пить мы за него не будем, потому как он отцу даже сто гривен не прислал! Давай за тебя выпьем! Ты мне пользы куда больше принес! Хотя жизня такие кружева заплетает…

Микола махнул одну рюмку за другой и принялся рассказывать про свою жену Маруську, про ее никудышнего отца, который на свадьбу даже приданое зажилил…

— Давай сфотографируемся, диду? — Иван вытащил маленький плоский аппаратик.

Но Микола заслонился растопыренной пятерней, на которой отчетливо выделялись большие желтые мозоли.

— Ни! Зачем пьяную рожу на фотокарточку! — благоразумно произнес он.

И вторую бутылку открывать не стал, проявив трезвомыслие и рачительность.

— Завтра еще день буде, — философски заметил Проховыч. — А сейчас хватит. Спать пора!

Черепанов отметил, что вечер прошел хорошо. Преклонный возраст собеседника совершенно не ощущался: он был полон сил, жизнерадостен и молодцеват. Да и своей цели Иван достиг. Правда, не хватало еще нескольких штрихов, но завтрашний день что-нибудь да принесет…

Тем временем Микола, сдвинув две лавки, застелил их толстым тулупом, на эту импровизированную постель уложил гостя, а сам, прихватив керосиновую лампу, вышел покормить Серого. Иван, придремывая на неожиданно оказавшемся очень удобном ложе, глянул на часы. В багровых отсветах печного огня стрелки показывали девять. А здесь, в лесу, уже наступила глубокая ночь. Здесь вообще жизнь была совсем другой: простой и понятной. На рассвете надо просыпаться, а с заходом солнца засыпать, самому добывать пропитание, перед сном убирать со стола и кормить собаку, даже если она наполовину волк… Лес, болото, ружье, огонь, отсутствие проблем и здоровый, первобытный образ жизни способствуют долголетию. Даже Иван впервые за долгое время чувствовал себя спокойно и уверенно. И немного позавидовал деду Миколе.

«Бросить бы все, поселиться в лесу, да и прожить всю жизнь в тишине и покое!» — подумал Черепахин, засыпая.

* * *

Утром Иван сначала почувствовал нежный аромат из далекого детства — аромат какао, а потом уже открыл глаза. Выбритый и умытый, Микола Проховыч сидел за столом, макал печенье, переданное бабкой Беляной в большую эмалированную кружку, прихлебывал и блаженно щурился.

— Привыкли в городе до полудня валяться, — добродушно пробубнил он. — Уже давно працювать пора.

Дед допил какао, вытер рот тыльной стороной ладони, встал, осмотрелся, небольшим острым топориком привычно распустил несколько поленьев и подкормил печь. Потом наискось вогнал топор в толстый, с изрубленным верхом чурбак.

— Подымайся, журналист, во дворе рукомойник, да за стол!

Черепахин с удовольствием потянулся до хруста.

— А Серый меня не сожрет?

— Не-е… Ты для него пока свой.

— А до каких пор это «пока» у него действует? — опасливо уточнил Иван.

— Не боись, — усмехнулся дед. — Пока для меня, до тех пор и для него. Давай быстрей, я на смену опаздываю…

— На какую такую смену?

— Скоро увидишь, — Проховыч загадочно усмехнулся. — Мы с тобой сейчас одну игру разыграем…

— Что за игра?

— Ты пока мойся, бройся, яишню ешь, а потом выходи и иди по тропке направо. Скоро упрешься в полянку, там Серый лежать будет, а я заховаюсь. А ты меня попробуй найди!

Дед с Серым ушли, а Черепахин помылся холодной водой из уличного умывальника, побрился станком и аккуратно убрал постель, для чего оказалось достаточно повесить тулуп на вбитый в стенку гвоздь. На лавках он увидел глубокие зарубки — явно от топора. Странно! Чего это дед — чурбак с лавкой перепутал?

Жаренная на сале яишня застыла, но Иван съел ее с удовольствием и с удовольствием выпил ароматного травяного чая. Ему показалось, что напиток даже добавил бодрости и сил. Возможно, так и было.

Он проверил вчерашнюю запись, сунул в карман фотоаппарат, надел куртку и вышел на скрипучее крыльцо. Прикрыл дверь, а поскольку замка не было, припер ее лопатой. Лесная прохлада забралась под одежду, он поежился и поднял воротник. За избушкой горбился довольно большой сарай, рядом стояла телега. Черепахин вдруг вспомнил про «хороших и трезвых ребят» и подивился, что никаких следов от них не осталось, даже огромного черного джипа. Наверное, они все-таки уехали, и он просто не заметил обратной колеи…

Прямо от крыльца вправо уходила протоптанная тропинка. Иван пошел по ней, углубляясь в осенний утренний лес. Упругая почва пружинила под ногами. День выдался хороший. Сквозь переплетение голых веток светило негреющее солнышко, вокруг пели невидимые птицы. Иван смотрел под ноги, но обнаружить отпечатки сапог Проховыча не мог.

Минут через сорок он действительно вышел на прогалинку, вокруг росли хилые елки, а возле большого, расколотого молнией дуба, положив голову на лапы, лежал Серый. Увидев чужака, он встрепенулся, поднял голову и уставил на него свои дикие желтые глаза. Проховыча нигде не было.

— Дед Микола, вылазь! — крикнул Черепахин. Ответа не последовало.

Иван внимательно осмотрелся. Жесткая желтая трава по щиколотку, два редких кустика… Спрятаться здесь было решительно негде! Он все-таки обошел полянку, раздвинул руками кустики, подняв голову, осмотрел голые ветки. Никого.

— Дед Микола, ты где? — еще раз крикнул он для очистки совести.

И не получив ответа, развернулся и пошел назад к избушке. Почти сразу сзади раздался короткий свист. Резко развернувшись, он обомлел: на месте Серого сидел в своей военной фуражке, в сапогах и телогрейке дед Микола. Он довольно улыбался, обнажая крепкие, как у волка, зубы. Сознание помутилось. Сейчас даже идейно выдержанный материалист Черепахин был готов поверить, что перед ним оборотень. Но нет — Серый никуда не исчез, он поднял ногу в сторонке и мочился на разбитый ствол дуба. И это обыденное, грубо-приземленное занятие разбило россказни об оборотнях в пух и прах.

— Где ты был, диду? — спросил Иван.

— В схроне, где ж еще? — молодецки усмехнулся Микола и поднял крышку замаскированного дерном люка. — Лезь, полюбуйся!

И Иван вслед за Проховычем полез по хлипкой лесенке в темный квадрат, пахнущий сырой землей. Замаскированная землянка была обустроена по всем правилам: обшитые жердями стены, двухъярусные нары, керосиновая лампа, печурка с выведенным в полый ствол дерева дымоходом, рядом ольховая поленница, на небольшом столике — сахар, соль, крупа. На деревянных рогульках аккуратно повешены «шмайсер», ППШ и несколько противогазов, на нижних нарах — пистолеты и гранаты, в углу — цинк с патронами. Как в кино. Или в музее.

— Дед Микола, откуда это все?! — спросил потрясенный Иван.

Проховыч горделиво усмехнулся.

— С войны, вестимо!

— И бункер с войны?!

— Не, схрон столько не простоит, завалится… Новенький, я его отрыл…

Сейчас Микола Проховыч не выглядел древним дедом. Он распрямился, жилистое тело налилось силой, в глазах плясали дьявольские искры. Похоже, он действительно в кого-то превращался, но не в волка.

— Но зачем?!

— А что мне еще делать? Я их штук пять нарыл по всему лесу… Я-то больше и не умею ничего…

— А рыть бункеры откуда умеешь?! — почти закричал Черепахин. — Ты же говорил, что был мальчишкой, ничего не умел, только еду им носил!

Боевик Проховыч расхохотался.

— Мало ли что я говорил… Другое бы сказал — и к стенке поставили! А я под малолетку закосил, ничего на себя не взял, потому и жив остался. И тайники с оружием не выдал. Вот они меня и дождались.

— Да…

Увиденное и услышанное не укладывалось в голове. Иван извлек фотоаппарат.

— Сфоткаемся?

Черепанов думал, что Проховыч откажется, но он согласился. Надел на шею «ППШ», приложил руку к козырьку фуражки. В полумраке ослепительно вспыхнул блиц.

Потом прицелился из «шмайсера». Еще один блиц.

Сел на нары в окружении пистолетов. Снова блиц.

Черепахин взял в руки один пистолет, второй. Через открытый люк солнечный свет проникал в схрон, и он мог рассмотреть оружие. Потертые парабеллум и ТТ известны по военным фильмам. А вот угловатый, толстый, пластиковый — это явно современный… «Глок», кажется! И этот, с вырезом на затворе…

— Дед Микола, а эти откуда? Не с войны ведь!

— А вот тут заковыка одна вышла интересная, — Проховыч согнал улыбку. — Приезжали двое из города. Наглые такие, «крученые», машина — больше моей хаты. Мелют языками — то да се, вроде как поохотиться хотят, но видно, что не по этим делам. Я и спросил напрямки, мол, чего надо? Они глаза волчьи прячут, успокаивают: да ты, старик, нас не бойся… А я свое отбоялся, так им и сказал, но насторожился. Ну, они и лепят мне сказки разные… Странные сказки, удивительные, я таких никогда не слышал… Так и ответил им. А они вроде обиделись, стали претензии мне высказывать…

Проховыч стоял в углу и в сумраке был похож на ожившего мертвеца. Череп, провалы глаз с дьявольским огоньком внутри, белые волчьи зубы… Черепахин не стал бы предъявлять ему претензий.

— Совсем совесть потеряли, стали цепляться: зачем тебе такой дом, мы его на себя переделаем, а тебя, говорят, в болоте утопим!

Он махнул рукой.

— Ладно, пошли на воздух, чего зря в схроне сидеть? Время придет, насидимся еще!

На полянке фотосессия продолжилась. Проховыч охотно позировал с оружием, принимал воинские стойки, совсем разойдясь, вскинул руку в нацистском приветствии и громко крикнул:

— Хайль Гитлер!

Радуясь журналистской удаче, Иван только успевал щелкать затвором фотоаппарата.

Когда люк закрыли, вход в схрон стал совершенно незаметным. Дед Микола удовлетворенно крякнул.

— И как ты с ними разошелся? — напомнил Черепахин. — Ну, с теми, «кручеными»?

Проховыч пожал плечами.

— Лучше, чем они со мной хотели. Вот иди, покажу…

Он поманил Ивана пальцем и пошел в чащу. Серый потрусил рядом. Черепахину оставалось одно — идти сзади. Но недосказанная история требовала продолжения.

— Так что, они так и уехали, и пистолеты оставили? — спросил Иван у прямой, как штык, Миколиной спины. — Что-то я обратной колеи не видел…

Но с таким же успехом можно было обращаться к прямому хвосту Серого. Микола говорил только тогда, когда сам этого хотел.

Через пятнадцать минут Проховыч и полуволк остановились. Когда Черепахин подошел, Проховыч продолжил:

— Вижу, дело к мокрухе идет, продырявят меня из своих пушек да бросят в болото! И Серого не пожалеют!

Микола погладил полуволка по огромной голове. Тот явно беспокоился и рвался в густые заросли.

— Я тогда вроде как испугался, разыграл им уважение, накормил жареной уткой — вку-у-сная! И первача налил — он синим пламенем горит, градусов семьдесят! Ну, они и размякли, стали песни петь. А я их почивать положил на лавки — голова к голове…

Проховыч показал ладонями, как именно легли «крученые».

— А как захрапели, я два раза маханул топориком вверх-вниз, — он сделал движение ладонью, как будто разбивал кирпичи приемами карате.

— И вся их наглость закончилась!

Черепахин оторопел.

— Так ты, деду, их — что?..

— Что, что… На лавке даже зарубки остались… Еле отмыл потом…

Он раздвинул густые кусты, показав две свежие могилки, со связанными крестом толстыми ветками.

— Вишь, в болото бросать не стал, как скотину, по-человечески сделал, каждого отдельно…

У Ивана закружилась голова, он покачнулся. Крепкой рукой дед Микола взял его за локоть.

— И как же ты их дотащил сюда? — глубоко вдохнув прохладный воздух, спросил Черепахин, чтобы хоть что-то сказать.

— Да очень просто. По-партизански. Волокушу сделал, до поляны на телеге, а потом Серого запряг. Делото простое. И машину ихнюю в такую топь закатил, никто концов не найдет. Да никто и искать не будет! Они мне сразу не понравились…

— Ох, ошибаешься ты, дед Микола! — сказал Иван, шагая по тропинке обратно. — За такими следом всегда дружки приходят!

— Пусть приходят, — ответил бывший проводник боевой пятерки. — Я кого хошь положу в землю. А сам уйду в болото — у меня и там схроны есть. Могу сколько хочешь просидеть — никто не достанет.

— В любой момент прийти могут, — повторил Черепахин. — И спрятаться не успеешь.

— Ты вот и пришел, только врасплох не застал. И другие не застанут.

— Я-то при чем?

— Да при том. Я, грешным делом, сначала на тебя подумал…

Черепахин споткнулся.

— Почему на меня?! Я-то тут каким боком?

Микола остановился, развернулся и прожег взглядом Ивана до самого нутра.

— Да потому, что сказки они про тебя расплетали! Где, мол, тот твой журналист? А уже, считай, десять лет прошло, я про тебя и думать забыл! И вдруг объявляется тот самый журналист! Что тут думать? В те времена мы бы тебя в муравейник посадили и все выспросили…

— Да я тут ни при чем, это случайность! Меня самого и арестовывали, и убить хотели!

Проховыч слушать не стал, а повернулся и пошел дальше.

Ошеломленный всем увиденным и услышанным, Черепахин еле переставлял ноги.

«А ведь притворялся сиротой казанской, рассказывал, что никогда никого пальцем не тронул… Да и вообще оружия в руки не брал… Да-а-а. А ведь ты, любитель сладкого какао и заводской „Столичной“, сегодня ночью и меня вполне можешь зарубить, если не понравится что-то»…

Микола как будто прочитал его мысли. Остановился, улыбнулся, похлопал по плечу.

— Напугался? Это я шутейно! Вон даже Серый смеется… Уехали они к себе, только пистолеты мы с Серым отобрали! И на тебя я ничего плохого не думаю. Живи, сколько хочешь, по душам поговорим, отдохнешь…

Иван улыбался в ответ и кивал, хотя твердо решил, что ночевать здесь не останется, хоть пешком, а уйдет.

Но пешком идти не пришлось. У избушки дожидался Радимка на своей гнедой.

— Ну что, собрался, или как? — весело спросил он.

— А как ты узнал-то? — изумленно спросил Черепахин.

— Ворона на хвосте принесла. Та, что у бабки Беляны висит, — возница подмигнул.

Но на обратном пути дал другое объяснение:

— У этого лешака больше одного дня никто не выдержит. А мне деньги во как нужны!

Черепахин так и не решил для себя, какое объяснение правдиво.

* * *

Этот номер «Политических хроник» расходился, как бесплатный «Плейбой» в ночном клубе. У киосков выстроились очереди, газету передавали из рук в руки, снимали ксерокопии, пересказывали…

Материал действительно получился забойный. На развороте броский заголовок «Схроны ждут команды», а особенно подзаголовок «Откровения сына кандидата в президенты» сразу привлекали внимание. Эффектно смотрелись фотографии деда Миколы во всей красе своей «лесной» молодости. Вот он в фуражке вермахта целится в объектив из «шмайсера», вот вскидывает руку в нацистском приветствии, вот в обнимку с собаковолком сидит на замаскированной крышке схрона, вот поднимает ее, вот, похожий на мертвеца, перебирает оружие в бункере… Отдельные фразы героя очерка очень красноречиво передают содержание глав: «Схроны рыть умею с молодости», «Тайники с оружием не выдал», «Зарубил и похоронил по-человечески», «За отца мы пить не будем»…

А вот рядом цветные портреты кандидата в президенты Фокина и бывшего «лесного брата» Проховыча. Кружками и стрелками обозначены совпадающие черты внешности: у обоих маленькие головы, низкие лбы, кривые носы и выдающиеся вперед массивные челюсти. А глаза у них были совершенно одинаковые: по-звериному круглые, бледно-серые, холодные. Безжалостные глаза!

Жутковатые откровения деда Миколы перемежались копиями документов, подтверждающих его родство с Фокиным. Последняя фраза очерка тоже брала за душу: «Итак, бандеровец Проховыч роет схроны в Чернолесье, устраивает в них тайники с оружием и чего-то ждет… Чего? Команды? Возможно, она поступит, когда его сын Фокин-Проховыч станет президентом. Этого мы допустить не должны!»

— Молодец! — воскликнул Баданец и щелкнул пальцем по скромной подписи: «И. Черепахин, журналист». — А мы его чуть в фундамент не закатали!

Он набрал номер автора сенсации.

— Приветствую, Иван Сергеевич! — добродушно прогудел Баданец. — Поздравляю с публикацией — очень убедительно выглядит, очень! Молодец! Гонораром будете довольны. Как отдыхается?

Черепахина с женой он отправил в Таиланд. Враги не достанут, а надо будет — легко вызвать обратно.

— Все хорошо, спасибо, — отозвался Иван Сергеевич. — Тут тепло, загораем, купаемся, отдых хороший, нервы успокаиваются…

— Просьбы, пожелания есть?

— Есть… Если можно, газетку перешлите, пожалуйста. Не терпится в руки взять…

— Не вопрос! — весело подвел итог Баданец. — Передадим сегодня же курьерской почтой!

Сенсационный материал перепечатали десятки газет и интернет-изданий. Телевизионные каналы с таким восторгом комментировали новость, будто бандеровцем был не Проховыч, а сам Фокин, будто кандидат в президенты лично рыл схроны в современном лесу. Продавцы новостей не знают ни границ, ни правил приличия, они склонны преувеличивать факты и нагнетать обстановку. Ложь, высосанная из пальца, нежизнеспособна. Зато если она родилась из реального факта, то может прожить долгую жизнь. Ее «околоплодные воды» — догадки, «версии», предположения. И часто уже не разберешь — что же такое родилось на самом деле — то ли недоношенный урод, то ли богатырь. А может, вообще произошел выкидыш…

Вся страна бурлила, как кастрюля с доходящим до готовности борщом. Правда, запахи от нее воспринимались по-разному. В Центральной и Восточной Украине ряды сторонников Фокина резко поредели, а «западенцы», напротив, дружно поддержали кандидата: «Таким отцом надо гордиться!»

Глава 10

Газ и политика

Ошибки бывают разные. Про некоторые говорят: «Это хуже, чем преступление — это ошибка!» Потому что основательно продуманная афера хотя и демонстрирует социально-нравственные дефекты личности, но не унижает интеллект исполнителя, а ошибка — почти всегда следствие недостатка ума.

Заканчивающий свои полномочия и кандидат на новый президентский срок Тучка переоценил свою международную значимость и не просчитал всех возможных последствий принимаемого решения. В немалой степени этому способствовали правительственные газеты, так убежденно трубящие о его возросшем рейтинге не только в стране, но и на мировой арене, что он в это поверил.

Затевая переговоры с Евросоюзом о реконструкции газового трубопровода на своей территории, он рассчитывал не столько повысить его пропускную способность, сколько привлечь внимание Европы к проблеме руки России на газовом кране.

Делегация Еврокомиссии приехала в Киев, и руководитель «Укргаза» Мамед Гайсанов в зале переговоров центрального офиса доложил им ситуацию.

— Газотранспортная система Украины изношена на шестьдесят процентов. Во многом благодаря этому потери порой достигают десяти миллиардов кубометров газа в год…

На большом экране появились графики и таблицы, объективно подтверждающие слова докладчика. Европейские эмиссары с интересом всматривались в цветное изображение. Точно такие же схемы на немецком и французском имелись в презентационных буклетах, лежащих на большом овальном столе из полированного дуба, вокруг которого сидели члены делегации.

— Суть постоянных газовых конфликтов между Россией и Украиной заключается в том, что мы не можем договориться, какой должна быть доля изымаемого на технические нужды газа и кто должен за него платить, — продолжил Гайсанов. Смуглый, аккуратно подстриженный, в хорошо подогнанном костюме и галстуке из последней коллекции, с аккуратным пробором и тщательно демонстрируемыми хорошими манерами, он хотел произвести впечатление европейца — испанца, итальянца или даже француза. И ему это удавалось. Во всяком случае, ему казалось, что удается.

— Москва обвиняет Киев в несвоевременных платежах и даже в воровстве российского топлива, предназначенного для потребителей в странах Европы. Но из транзитных магистралей газ изымался исключительно на «технические» нужды. Это так называемые «технологические потери». Обратите внимание на таблицу номер три и диаграмму «Б»… Они убедительно подтверждают мои слова.

В конце доклада Гайсанов сделал главный вывод:

— Оздоровить ситуацию можно путем реконструкции газопровода и оборудования прокачки. По оценкам экспертов, эта работа обойдется в два с половиной миллиарда евро… Наши специалисты подготовили проекты соответствующих соглашений, которые одобрены как действующим президентом, так и кандидатом — господином Фокиным…

Гайсанов откашлялся и выпил воды.

Сидящие за овальным столом улыбнулись и понимающе кивнули. При этом каждый понял что-то свое.

— Есть и еще один, очень важный аспект такой реконструкции, — выдержав паузу, Гайсанов подвел эффектный итог своему выступлению.

— Как вам, наверное, уже известно, мы заключили соглашение с Азербайджаном о строительстве нового газопровода «Южный поток». Скоро газ в Украину будет поступать бесперебойно. И тогда реконструированный газопровод послужит для полного удовлетворения потребностей Европы в газовом топливе!

Собравшиеся оживились и зааплодировали.

Потом выступил комиссар Евросоюза по энергетике.

— Господа, Европейская комиссия собирается потратить на модернизацию газовых и электрических магистралей в странах ЕС серьезные средства, которые в первую очередь пойдут на создание единой энергетической сети ЕС за счет строительства новых интерконнекторов. Таким образом, Евросоюз усилит свою энергетическую безопасность. Ведь Европу интересует не то, кто виноват в перебоях с подачей газа, а как снять эту проблему! А отдаленная перспектива прямых и беспрепятственных поставок не может нас не радовать!

Одним словом, переговоры прошли плодотворно, и стороны подписали необходимые документы. Патриотические газеты расписали, что это очередная победа дальновидного и мудрого политика — Президента Тучки.

Но ошибка Президента состояла в том, что ни один документ, даже самый лучший, не способен нагреть заводские котлы и домашние батареи. И в том, что даже полностью реконструированная газотранспортная магистраль неспособна ничего транспортировать, если в нее не закачают российский газ. А значит, заключать соглашение в обход России было нельзя.

* * *

Часто в историю входят факты, а не люди, чьими руками они содеяны. Так вышло и на этот раз. Кто знает фамилию дежурного оператора, перекрывшего заслонку на пути российского газа? Да никто. Зато последствия этого действия хорошо известны: они всколыхнули политическую жизнь Европы, заставили рационально-скуповатых Зденека и Франтишека достать дополнительные одеяла, а Жана и Курта — неохотно включить электрообогреватели, оставили без утреннего кофе Хуана и Марчелло, а главное — породили грандиозные планы переключения незалежной Украины и соответственно Европы на лишенный «имперских амбиций» азербайджанский газ. Но это глобальные — социальные, экономические и политические — последствия простейших действий безымянного российского оператора.

В физическом смысле все выглядело еще проще. Огромная стальная игла, поддерживающая экономику и комфортную жизнь европейцев, вдруг перестала гудеть и чуть ощутимо подрагивать. Несущийся внутри газовый поток утратил обычную плотность, давление стало снижаться, и напрасно компрессорные станции, которые стоят через каждые двести километров, пытались подхватить голубой поток и вернуть ему нормативную скорость и упругость. Да и сами турбины стали задыхаться, ибо разреженный газ уже не мог питать их натруженные моторы. Начались скачки мощности, и аварийная автоматика отключила ускоряющие сердца компрессорных станций. Внешне магистральная труба выглядела, как всегда, но внутри она была пуста, и слабенький поток контрабандного радонового газа, который некоторое время по инерции закачивался у Зеленых Лук, бессильно оседал на ее изогнутое дно.

По ту сторону государственной границы, на польской территории, электромагнитный сепаратор Губарева напрасно искал в пустой трубе радоновые молекулы, чтобы отделить их от топливного газа-носителя: поток радона иссяк, и нечего стало направлять в приемный коллектор перерабатывающего комбината. Вся технологическая цепочка по производству GTL-керосина остановилась, и алюминиевые цистерны автовозов напрасно ждали на выходе очередную порцию нового чудо-топлива. Впервые с начала реализации губаревского проекта танкер с радосином не вышел по расписанию из гданьского порта, и ожидаемая партия GTL-керосина не поступила на испытательные полигоны, поставив под угрозу все задействованные по этой теме программы.

Педантичный Билл Фингли после двух предупредительных телеграмм прекратил финансирование украинских партнеров. И дал им двухнедельный срок для урегулирования своих проблем, пообещав, в противном случае, вообще разорвать контракт. У него имелись все технологические схемы производства GTL-керосина, а запасы радона можно разведать и в США или вполне легально закупать его у Катара. Сложившаяся ситуация была даже выгодна американскому миллиардеру, ибо позволяла расстаться с людьми весьма сомнительной репутации, которые строили свой бизнес на контрабанде.

* * *

Баданец находился в крайне удрученном состоянии. Даже королева последнего конкурса — рыжеволосая красавица Ирина, которую он оставил при себе на должности пресс-секретаря с королевским окладом, вдруг опротивела и не вызывала больше никаких эмоций. Почему-то все время вспоминались ее грязные, после хождения босиком по сцене, ступни. И хотя он понимал, что причина вовсе не в припачканных девичьих пятках, а в его собственном организме, не выдерживающем пресса навалившихся проблем, дела это не меняло.

Он отправил Ирину в город, а сам остался в охранямом, как правительственная резиденция, «Голубом воздухе». Закутавшись в плед поверх костюма, он сидел на веранде, на которой решались многие важные дела газового концерна «Поток». Дышал студеным лесным воздухом, барабанил пальцами по резным перилам и задумчиво смотрел на озеро и сосновый лес. По внешнему периметру в лесу несли службу бойцы «Беркута», любезно выделенные полковником Крайницким. По эту сторону забора дежурила личная охрана. Все подступы к даче блокировали «братки» Хана. И все же он не чувствовал себя в безопасности. Может, оттого, что в утренних новостях сообщили об очередных взорванных машинах, сожженных зданиях и убитых людях. Хан не ко времени начал эту войну. Даже если и не он ее начал, то все равно не ко времени…

Впрочем, для него лично война отступала на второй, а может, даже и на третий план. «Баданец и партнеры» с каждым днем несли колоссальные убытки, дело дошло до того, что он стал вкладывать в выборную кампанию Тучки свои личные средства, которые таяли на удивление быстро. А партнеры не хотели ничего понимать и открыто выражали недовольство, хотя он мог предъявить им те же претензии, которые они предъявляли ему. Через час ожидалось прибытие Млота и Скорина, значит, телефонные претензии теперь будут высказаны прямо в глаза, а это тоже не улучшало настроения.

Казимир Халецкий, он же Млот, прибыл в сопровождении охраны на полчаса раньше установленного времени. Они решили не заходить в помещение и остались на воздухе, развалившись в удобных кожаных креслах. Прислуга принесла пару электронагревателей, выкатила столик с бутылками, тарелкой нарезанного сыра, орешками и миндалем. Но они не прикасались к выпивке и не любовались открывающимся видом.

— Что тут у тебе робится, Виктор? — сразу же взял быка за рога тяжеловес. — Наш приятель Скорин объявляет, что закроет газ, ты согласен и говоришь «да», а я объясняюсь с этим крейзи Фингли! И что дале? Ты же знаешь, кака дюже сума есть за нарушение сроков поставок. Мы же разоримся! Тим бардзи, этот дурень Фингли грозит вовси разорвать контракт!

Млот вскочил и теперь нервно ходил взад-вперед по веранде. Доски со скрипом прогибались под его грузной фигурой. В черных, спущенных под нависающий живот джинсах и черном свитере он напоминал сошедшую с пьедестала чугунную статую. Причем очень разгневанную, которая путает польские, русские и английские слова.

— Я ни с кем не соглашался! — раздраженно взмахнул рукой Баданец. — Ты знаешь, что у меня сейчас творится? Идет война: взрывают машины, сжигают офисы, стреляют в моих людей! Оппозиция начала жесткое наступление на Президента, журналюги докопались до информации о радоновом газе, только пока не поняли, что к чему…

— Это есть шелуха от семечек, Виктор. Лучше повиджис — скажи, как быть с остановкой газа? Почему Скорин согласился на решение, которое нас всех губит? Погубит… И ты ему не сделал завадрас… Не помешал…

— У Скорина сейчас сам спросишь. А как я мог помешать? Ты думаешь, у меня все в порядке? Нет, Казик, ошибаешься! Я уже на грани! Финансирование выборов Президента прекратить нельзя, а продолжать я уже практически не могу. Да еще эта война — стрельба, взрывы… Сижу как на бочке с порохом…

— С газом, — недобро усмехнулся Халецкий. — Но это лепше, чем на пивной бочке!

Сильный шум двигателей прервал их беседу. Над озером делал круг вертолет. Вот он завис над бетонированной площадкой с красным пятном по центру и медленно опустился. Охрана базы, ощетинившись стволами, тут же окружила машину. Но это оказался Скорин. В шляпе, длинном плаще на утепленной подкладке, в вырезе которого виднелась сорочка с галстуком, он как всегда выглядел солидным и невозмутимым. Его сопровождали четыре внушительной комплекции телохранителя в летних костюмах. Они остались мерзнуть в сторонке, рядом с охраной Млота, которая по сравнению с ними казалась обычной приблатненной шпаной. А шеф неспешно поднялся на веранду, поздоровался с Баданцом, пожал руку Халецкому, который тут же задал свой вопрос: почему друг так подвел своих друзей и перекрыл газовый вентиль?

— Уважаемый пан Казимир, спасибо, что вы такого высокого мнения о моих возможностях. — «Папа» саркастически улыбнулся и опустился в кресло. — Но, увы — не я принимаю в России решения по самым важным вопросам. И от меня не просят с ними соглашаться. Я просто озвучил то, что мне поручили, иначе говоря, выступил в роли «инструментум вокале». Говорящего инструмента, как вы поняли.

— Не разумею, что за «вокале», — помотал железной головой Млот. — Лучше скажи, когда газ пустишь?

Скорин развел руками.

— Это не в моих силах. Не я принимал решение. Давайте лучше немного выпьем для согрева…

Он потянулся к бутылкам. Но Халецкого такой ответ не удовлетворил. Млот подошел к сидящему в глубоком кресле «Папе», угрожающе навис каменной глыбой. Тут же от стоящей в стороне группы телохранителей отделился и подбежал к веранде высокий широкоплечий мужчина. Это был Станислав Белянчиков — начальник службы безопасности «Трансгаза».

Баданец обратил внимание, что сегодня Скорин не взял с собой Слезу. Наверное, хочет дистанцироваться от криминала. Да, скорей всего… Ведь он тоже не пригласил Хана, и причина тому — не только развязанная тем война… Пора дистанцироваться от явных бандитов и переходить в официальное пространство…

— Не хце это слухать! — прорычал Млот и протянул вперед руку. — Где мои пенензы?

— Два шага назад! — рявкнул Белянчиков и, перемахнув через перила, заслонил хозяина. — Назад, я сказал!

Он сильно толкнул Халецкого в грудь. Настолько сильно, что чугунная статуя отшатнулась назад. И тут же инстинктивно нанесла свой знаменитый прямой справа. Но Стас уклонился и ответил через руку встречным крюком, причем более удачно: зубы Халецкого клацнули, и он отлетел в сторону, с трудом удержавшись на ногах. Теперь вперед бросились телохранители Млота. Но Казимир остановил их движением руки. Он напряженно всматривался в неожиданного противника и наконец узнал его.

— Это ты, пся крев? Мало я тебя покарбовал? — зло прогудел тяжеловес, тыльной стороной ладони вытирая разбитые губы. Но сейчас он был не на бандитской «стрелке», поэтому ни свирепый голос, ни угрожающее выражение лица, ни могучая фигура не произвели впечатления на аккуратного и подтянутого Белянчикова.

— Не подходите близко к Валентину Леонидовичу, пан Казимир, — увещевающим тоном произнес он. — И все будет хорошо.

— У мене и так все буде добже, — Млот шагнул к нахальному телохранителю. — А у тебя…

Не закончив фразу, он бросился вперед, «выстрелив» своей коронной «тройкой»: прямой правой, боковой крюк левой, крюк снизу правой. Каждый из этих ударов мог смести неподготовленного человека с лица земли и даже забросить в Аид — мрачное царство мертвых. Но мастера спорта по боксу Станислава Белянчикова нельзя было отнести к категории неподготовленных людей. Он нырком ушел в одну сторону, потом так же — в другую, защитился предплечьем, а отразив серию, контратаковал, причем успешно: правый кулак пушечно пробил Млоту в корпус, левый угодил в лицо.

Мощные удары отбросили тяжеловеса назад, он налетел на сервировочный столик, несколько бутылок и стаканов со звоном разбились вдребезги, разлетелись по дощатому полу закуски. Остро запахло спиртным. Баданец вскочил и, отбежав к дальней стене, стал у двери в холл.

Млот с трудом удержался на ногах и стоял, пошатываясь и тряся головой, как бык на бойне, получивший молотом между рогов. Глаза его налились кровью, все лицо было разбито.

— Валентин Леонидович, идите сюда от греха! — крикнул Баданец.

Руководитель «Трансгаза» тяжело поднялся и, прижимаясь к перилам, обошел ошеломленного Млота. У него было растерянно-изумленное лицо монахини, оказавшейся в публичном доме.

Польский чемпион привык к нокдаунам и быстро восстанавливался. Бык еще не был готов к ножу забойщика.

— Ну, пся крев! — выругался Млот и, как атакующий танк, бросился на противника.

Опустевшая веранда была размером с ринг, и теперь на нем происходил бой-реванш, правда, запоздавший на несколько десятков лет.

По сути, конечно, это был не боксерский поединок, а драка — без перчаток на руках, без кап во рту, без судьи на ринге и боковых рефери. Стас так и не снял ни пиджак, ни галстук, ни пулезащитный жилет, Млот даже не распустил тугой пояс. Но и в драке боксеры все же стараются соблюдать правила, поэтому ни ноги, ни запрещенные удары в ход не шли.

Остальные телохранители подошли ближе, с интересом наблюдая незапланированное зрелище. Массивные фигуры бойцов то сближались вплотную, то расходились, огромные кулаки со свистом рассекали воздух и глухо или звонко попадали в цель, в зависимости от того, куда приходился удар. Уже через пару минут выявилось преимущество Белянчикова. Он был в лучшей форме — не успел заплыть жиром, очевидно, вел более здоровый образ жизни, возможно, чаще тренировался. К тому же удары в корпус гасились защитным жилетом, а Халецкий отбивал об него кулаки и инстинктивно сдерживал руку.

Противник быстро сбил Млоту дыхание, и тот почти стоял на месте, сипя, как сбрасывающий аварийное давление паровой котел. Стас же прыгал вокруг, наносил удары, отражал встречные, активно нырял и уклонялся. Пропустив несколько мощнейших хуков в корпус, Халецкий накренился, как кренится получивший пробоину дредноут. Воспользовавшись моментом, Белянчиков провел «двойку» в челюсть и солнечное сплетение, а поскольку противник частично отразил их, тут же повторил атаку и на этот раз «попал по бороде», как говорят боксеры, то есть поразил нокаутирующую точку на подбородке.

Развернувшись вокруг оси, Млот с грохотом рухнул на деревянный пол. Лицо его было в крови, и он мгновенно утратил обычное величие и монументальность. Ничего удивительного в этом не было: разве сохраняет монументальность статуя, лежащая на полу? Конечно, нет!

Телохранители с трудом вынесли с веранды грузное тело побежденного тяжеловеса и положили на подстриженную траву возле озера. Вызванный Баданцом врач достал нашатырь, смочил ватку, дал гиганту понюхать, осторожно помассировал виски. Постепенно нокаутированный Млот пришел в себя и сел, нервно отряхивая одежду. Через несколько минут он встал на ноги, не глядя по сторонам и слегка пошатываясь, направился к машине. Уехал Халецкий «по-английски» — ни с кем не попрощавшись.

Вышколенная прислуга мгновенно навела порядок: одна уборщица смела осколки и еду с пола, вторая вымыла лужицу спиртного и протерла доски сухой тряпкой, официантка выкатила новый сервировочный столик.

— Похоже, Казимир обиделся, — заметил Баданец, как ни в чем не бывало возвращаясь в свое кресло.

— Ему не на что обижаться! — ответил Скорин. Лицо его пришло в норму и как всегда ничего не выражало. — Сам нарвался. Надо уметь держать удар. — И уточнил: — Удары судьбы.

— Что-то их слишком много, этих ударов, — пробурчал Баданец.

— Такова жизнь, — философски сказал «Папа». — Легко получать большие деньги и раздуваться от важности. Но надо иметь и личностные качества. Иначе окажешься блохой, которая всю жизнь жила на собаке, бегала вместе с ней, пила собачью кровь и гордилась своей быстротой, силой и ловкостью. И вдруг собака сдохла…

— Это намек? — оскорбился Баданец. — Кто из нас блоха?

Валентин Леонидович едва заметно улыбнулся.

— Пан Казимир — точно. А кто еще… Жизнь покажет. Наступают новые времена, Виктор, надо перестраиваться! И включать «механизм оптимизации»: отсекать ненужные звенья… Подумай над этим, Виктор! Твоя война тебе как раз на руку…

Скорин встал, придирчиво осмотрел бутылки, плеснул себе коньяку, выпил, заел миндалем.

— Будь здоров!

Не подавая руки, он спустился с веранды и направился к вертолету. Телохранители четко выстроили вокруг живой щит и, шагая в ногу, двинулись вместе со своим шефом. Станислав Белянчиков шел впереди. Выглядел он прекрасно. Баданец вдруг подумал, что эпоха Казимира Халецкого кончена. Так же, как карьера Хана, Кучерявого, Слезы… Недаром Валентин Леонидович сказал про «оптимизацию». Он никогда и ничего не говорит зря…

Баданец смотрел вслед «Папе». Конечно, у него все будет в порядке. Государственная должность делает его неприкосновенным. Да и бабла он наскирдовал немерено. Хотя и ему самому, Виктору Богдановичу, грех жаловаться. В десятке зарубежных банков у него тоже засолено немало «капусты». Так что, даже если он здесь и разорится, любой из трех иностранных паспортов откроет ему беспрепятственный выезд к своим капиталам…

Его размышления прервал телефонный звонок.

— Включите московский канал, шеф, — взволнованно произнес Юрист. — Там опять говорят про нас!

— Ну и хрен с ними! Какое нам до них дело! — грубо ответил Баданец. — Пусть болтают, что хотят!

Но все же прошел в просторный холл и включил телевизор.

Уже знакомый ему репортер Антон Шишлов своим отстраненно-безразличным, но вместе с тем уверенным голосом напористо говорил:

— После нашего первого репортажа о том, как коррумпированная верхушка Украины использует российский газ в своих криминальных целях, журналист Черепахин, активно участвующий в съемках сюжета, был обманным путем выманен в Лугань, а там захвачен и бесследно исчез. Есть основания считать, что с ним расправились, как и с несколькими его коллегами, неосмотрительно затронувшими газовую тему…

Баданец зло усмехнулся.

— Да я тебе покажу твоего Черепахина! Как он в Пхукете оттягивается! Живее всех живых!

Но Шишлов его не услышал.

— Однако опасности нас не пугают. На днях мы получили очень занимательный репортаж, опубликованный во влиятельном французском издании «Ля газет»…

Антон взял в руки глянцевый таблоид, открыл его и показал телезрителям какой-то снимок. Камера взяла фото крупным планом.

У Баданца захолодело внутри… Яхта «Кристина», за столом пьют дорогое вино пять закадычных друзей, солидные джентльмены: он, Скорин, Хан, Слеза и Млот.

На экране появились другие снимки: полуголые девушки трутся о солидных джентльменов, садятся им на колени, запускают шаловливые ручонки в трусы, а одна, став на четвереньки, облизывает палец ноги сановитого господина Скорина…

— Где они это взяли, суки?

— Так весело и без предрассудков проводят свободное время официальные руководители российского и украинского газовых концернов Скорин и Баданец с руководителями преступного мира России, Украины и Польши… Вот она — транснациональная организованная преступность, о которой все говорят, но которой будто бы никто не видел!

Где они это взяли?!

— Интерпол сообщил, что все участники этой оргии будут допрошены в качестве свидетелей, а потом, возможно, и подозреваемых. Пока что по решению окружного суда Ниццы наложен предварительный арест на счета всех перечисленных лиц во всех банках стран, подписавших международную Конвенцию об отмывании «черных» денег…

— Где они это взяли!!!

В руке откуда-то взялась бутылка, Баданец пил коньяк прямо из горлышка и не чувствовал вкуса.

— А вот снимки из киевских газет, — не унимался Шишлов. — Видите, это Президент страны Константин Маркович Тучка, а рядом его «партийный кошелек» Виктор Богданович Баданец, президент газового концерна «Поток», которого мы только что видели на предыдущих снимках. Таким образом, Баданец дружит не только с международными криминальными структурами, расхищающими российский газ, но и с Президентом Тучкой… А значит, криминальные щупальца протянулись в самые высшие сферы укра…

Баданец запустил бутылкой в экран, раздался хлопок, и телевизор замолк. И если бы таким образом можно было разрешить все связанные с передачей вопросы, то никаких бы проблем и не было!

* * *

Но проблемы никуда не исчезли. Выборы приближались, а криминальная война была в разгаре. В вечерних новостях сообщили о странном убийстве Полины Шматко: две недели назад бухгалтер фирмы «Поток» уехала хоронить родственника, только сегодня вернулась в свою квартиру и на пороге была изрешечена пулями. Причем в богатой квартире сохранился полный порядок: деньги, ценные вещи и ювелирные украшения остались на месте. Зачем в таком случае было восемь раз стрелять в финансового труженика из пистолета с глушителем? Это было непонятно и телеведущему, и сыщикам, и всей широкой общественности.

Хотя осведомленные люди знали, в чем дело. Знал Хан, который посадил в хату сбежавшей «крысы» засаду, потому что непрофессионал всегда нарушает правила конспирации и «на минуточку» возвращается в «засвеченное» логово, чтобы забрать какую-нибудь мелочь: кредитную карточку, любимую кофточку, привычную зубную щетку… Знал и Кучерявый, что эта дура нарушила его строжайший запрет покидать трехкомнатную съемную квартиру, снабженную всем необходимым для комфортной жизни. Знал и Баданец, которому надоела стрельба, взрывы и пожары, за которые он уже получил внушение от Президента.

На сегодняшний вечер руководитель «Потока» вызвал к себе на базу Хана и Кучерявого — оба были уверены, что для примирения, хотя не представляли, как можно дать обратный ход после того, что они уже успели наворотить.

Днем Виктор Богданович сидел в центральном офисе, меланхолично жевал резинку и готовил докладную записку Президенту о ходе реализации проекта «Радоновый путь», а главным образом, о возникших материальных проблемах. Конечно, доклад Хозяину не понравится. Никому не нравится, когда не хватает денег… Но и делать вид, что все хорошо, тоже нельзя!

— Разрешите, Виктор Богданович? — Юрист имел право входить к нему без доклада.

На несколько дней он выезжал в Лугань, к Семиногу, и сейчас по его довольному виду Баданец понял, что командировка оказалась удачной.

— Нашли мы дружка этого Савина, — улыбаясь своей крысиной улыбкой, сообщил Юрист. — Комов его фамилия, оператор. Они в одной квартире жили, и эту микрокамеру он по-товарищески уже прибрал к рукам, вроде как наследство… Вот она!

Он достал из кармана маленький бумажный пакетик и вытряхнул на стол желтую галстучную заколку с небольшим то ли фианитом, то ли кристалликом «Сваровски».

— Это объектив, — пояснил Юрист. — А вот накопитель информации.

Из другого кармана он извлек черную пластинку размером со спичечный коробок и толщиной в две спички. Пластинка легла рядом с заколкой.

Юрист многозначительно хмыкнул.

— Вскоре после того как Савин купил эту штучку, у него появились деньги. А потом его убили. Вот такая картинка: типичный шантаж. Классика…

— Ты просмотрел запись? — настороженно спросил Баданец.

— Нет, вначале надо поставить драйвер…

Рядом со «шпионским глазом» лег небольшой CD-диск.

— Не было времени с этим возиться.

— Так поставь сейчас! — Баданец повернул к Юристу свой ноутбук.

Тот привычно вставил драйвер в дисковод, переписал программу на жесткий диск, потом достал шнур и присоединил камеру к компьютеру. Виктор Богданович терпеливо ждал. Он никогда не вникал в частности — не царское это дело, — перепоручая вспомогательную работу обслуживающему персоналу.

— Готово! — доложил Юрист.

Баданец развернул ноутбук обратно, монитором к себе. Советник обошел огромный письменный стол, стал за спиной и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Мягко щелкнула клавиша воспроизведения.

На мониторе появилось лицо молодого мужчины. Баданец перестал жевать. Его челюсти будто окаменели.

— Откуда вы меня знаете? — спросил кто-то невидимый. Очевидно, тот, на котором и была закреплена камера.

— Ты же учился в школе с моим младшим братом, Петей! — улыбаясь, ответил мужчина. — Я как раз приехал погостить, он и рассказал, что ты работаешь в телекомпании…

— Это верно, — подтвердил невидимый собеседник и, очевидно, энергично кивнул, потому что изображение качнулось.

— Я хочу сделать подарок одному человеку, — продолжил видимый, который был хорошо известен Виктору Богдановичу. «Шпионский глаз» работал идеально: он явно не подозревал, что его снимают.

— Мой дядя — Скворцов Василий Иванович, четверть века проработал оператором на газоперекачивающей станции в Лугани, ей как раз исполняется двадцать пять лет. Я хочу, чтобы ты сделал репортаж со станции, заснял крупным планом моего дядюшку, все тамошнее оборудование, он это очень любит. А я тебе хорошо заплачу. И протолкну твой сюжет на республиканском канале. Договорились?

— Заманчиво, — сказал невидимый. — А вы вообще-то кто?

— У меня небольшая фирма в Киеве. Но есть связи, могу помочь перебраться в столицу… Так сделаем дядюшке сюрприз?

— Отчего ж не сделать, — сказал за кадром Паша Савин.

Дальше собеседники обсудили условия оплаты, другие детали и дружески распрощались.

В кабинете наступила тишина. Ничего не понимающий Юрист сопел за спиной газового барона.

— Так это что, выходит, он по частному заказу снимал? — наконец нарушил молчание советник и вернулся на приставное место для посетителей. — Деньжат хотел срубить по-легкому?

Баданец тяжело вздохнул и стал массировать виски. Он чувствовал себя совершенно опустошенным.

— То выходит, что наш «Папа» — господин Скорин как всегда прав! Когда на кону стоят миллиарды, случайностей не бывает!

— А это что, разве не случайность? — все еще «не врубился» Юрист. — Какой-то фирмач захотел порадовать дядьку — и все дела…

— Иди, Петя, отдыхай, — устало ответил Баданец.

Советник вышел. Тогда он запустил запись еще раз, внимательно просмотрел, в конце нажал стоп-кадр и, обращаясь к застывшему на мониторе «заботливому племяннику», сказал:

— Ты что же, сука, делаешь? Ты на кого сработал, Иуда?

Но помощник Президента Игорь Игоревич Ганзенко не отвечал. Может, оттого, что ему нечего было сказать. А скорей потому, что нематериальное изображение не может отвечать на вопросы. Даже если их задают с пристрастием. А вот когда в руки специалистов попадет его физическая субстанция, бренное тело из плоти и крови, подлая гадюка расскажет, кто закрутил эту тонкую, хорошо продуманную комбинацию!

Быстро уложив ноутбук в кейс, Баданец набрал номер личного телефона Президента. В последнее время Тучка не соединялся с ним напрямую, но на этот раз после четвертого гудка соизволил взять трубку.

— Ну, что там еще случилось? — недовольно проговорил он.

— Здравствуйте, Константин Маркович! Прошу принять меня по очень важному и безотлагательному вопросу, — самым смиренным тоном, на который был способен, попросил Баданец.

— Запишитесь у Ганзенко, — сухо ответил Тучка.

— Этого как раз нельзя делать. Вопрос особой конфиденциальности и чрезвычайной срочности!

— Что, Россия восстановила поставки газа? — Президент не скрывал издевки. — Или хотите оправдаться по публикациям и телепередачам?

— Нет. Вопрос касается лично вас, Константин Маркович! — Фраза прозвучала довольно резко.

В трубке наступила тишина. Наверное, такие слова Тучка слышал впервые в своей жизни.

— Приезжайте, — наконец сказал Президент.

* * *

— К сожалению, вы не записаны на прием, Виктор Богданович! — как всегда любезно сообщил помощник Президента.

Выглядел Игорь Игоревич Ганзенко тоже как всегда — строго и официально: хорошо сидящий черный костюм, колючая от крахмала белая сорочка, тщательно отглаженный галстук. Овальное лицо с ухоженной кожей, аккуратная стрижка, ровный пробор. Внимательный взгляд умных зеленых глаз, доброжелательная улыбка, упрямо выдвинутая квадратная челюсть.

— Я знаю, — с трудом выдавил ответную улыбку Баданец.

Ему хотелось со всего маху врезать кулаком в эту лживую харю, потом схватить за горло и сжимать, сжимать, сжимать, пока не хрустнут позвонки…

— Константин Маркович только что позвонил и пригласил к себе с отчетом по «Радоновому пути».

— Вот как, — еще любезней улыбнулся помощник и по внутреннему телефону доложил о внеплановом посетителе.

— Проходите, пожалуйста, Константин Маркович вас ждет, — выслушав ответ, сообщил он. Но в слегка прищуренных зеленых глазах промелькнула настороженность.

Обычно без записи к Президенту не проходили. Даже если Тучка вызывал кого-то, то через помощника, а тот обязательно делал отметку в журнале посетителей. Нарушение обычного порядка всегда нервирует того, кому есть что скрывать и есть чего бояться.

— Вы оставите портфель? — спросил Игорь Игоревич, скользнув взглядом по кейсу с ноутбуком. Никогда раньше руководитель «Потока» не приходил с чемоданчиком. Да и вообще никто не заходит к первому лицу государства с багажом. Даже с дамскими сумочками.

— Нет, там у меня доклад, — сухо сказал Баданец. Пожалуй, слишком сухо. Так вышло само собой.

Настороженность промелькнула еще раз, как юркнувшая в норку серая мышь.

Но Баданец не зацикливался на этих нюансах. Он быстро вошел в знакомый кабинет. Здесь пахло какой-то химией: то ли освежителем рта, то ли дезодорантом, а может, средством от комаров.

Тучка сидел в своем кресле и что-то писал. Имитировал занятость и бурную деятельность на высшем государственном посту. Но Баданец знал, что в его незавидном положении Тучка может писать только один документ — прошение об отставке.

Не ожидая, пока на него обратят внимание, Баданец извлек ноутбук, открыл, включил питание.

— Что происходит?! — Тучка поднял голову. — Мне докладывает министр внутренних дел, что в городе идет самая настоящая война! И это связано с подконтрольными вам структурами!

— Я прекращу ее прямо сегодня, — ответил Виктор Богданович, сосредоточенно настраивая компьютер.

— А сейчас что вы делаете?

— Хочу показать вам предателя. Того, кто стоял у истоков радонового скандала! — Виктор Богданович включил воспроизведение и поставил компьютер перед Президентом.

Тот взглянул на экран и окаменел. Так и просидел окаменевшим всю демонстрацию.

Потом снял очки, протер воспаленные глаза.

— Когда вы об этом узнали?!

— Час назад, — ответил Баданец чистую правду.

Тучка извлек из стола золотой «Верту». Очевидно, его номер был известен только нескольким абонентам в стране. А может, и в мире.

— Сергей, зайди ко мне! — коротко приказал он, нажав одну кнопку.

Баданец понял, что Тучка вызвал начальника своей охраны. Так и оказалось. Через пару минут в кабинет вошел крепкий, круглоголовый человек с короткой стрижкой, мощной шеей и широкими плечами. Официальный костюм с галстуком не подходили к его облику. Более естественно он бы выглядел в камуфляже или короткой кожаной куртке, кроссовках и спортивных штанах. Но на всех официальных фотографиях безымянный крепыш всегда стоял за спиной Президента в строгой «двойке».

— Возьми этого сукина сына Игоря и посади под замок! — сдерживая рвущуюся наружу ненависть, сказал Тучка. — Я пригрел на груди змею!

Лицо начальника охраны осталось совершенно бесстрастным. Он только вопросительно показал пальцем через плечо на приемную.

— Да, Ганзенко, — кивнул Тучка.

— Его нет на месте. Он покинул резиденцию десять минут назад. Я думал, вы послали его с каким-то заданием…

— Так найдите его сейчас же! — раздраженно крикнул Тучка и пристукнул маленьким сухим кулачком по полированному столу. — Он не мог далеко уйти!

Начальник охраны коротко кивнул и мгновенно исчез. Баданцу показалось, что на месте, где он только что стоял, застойный воздух кабинета закрутился в небольшой плотный вихрь.

Но найти Игоря Игоревича Ганзенко не удалось. Ни сейчас же, ни на следующий день, ни через неделю, никогда. Служба Безопасности Президента пыталась объявить его в официальный розыск, но для этого требовались основания.

Баданец предложил генералу Крайницкому «примерить» на него убийство Савина. Но генерал перезвонил через полчаса и сообщил ошеломившую Виктора Богдановича новость:

— К убийству в Лугани этого парня не пристегнешь, оно давно раскрыто.

— Как раскрыто?!

— Да очень просто. Мы «сняли» преступную группу, действующую у них на авторынке. Высматривали покупателей, нападали, избивали, отбирали деньги… У них эпизодов двенадцать набирается, из них четыре — со смертельным исходом… На обысках нашли вещи этого репортера: зажигалку, сотовый телефон, часы. Ну, они и «покололись» — куда деваться? Парень стал сопротивляться, вот шакалы и рассвирепели…

Баданец откинулся на спинку кресла. Вот и разберись: где случайность, а где закономерность…

— Так что надо найти другое основание для розыска, — закончил разговор Крайницкий.

Но никаких оснований так и не нашли, а через месяц состоялись выборы, после которых советника бывшего Президента уже никто и не искал.

* * *

На «стрелках» принято строго соблюдать пунктуальность. Поэтому к воротам «Голубого воздуха» Хан и Кучерявый прибыли одновременно. По предварительной договоренности, каждый должен был приехать на одной машине, в сопровождении только четырех охранников, без автоматического оружия, гранат и взрывчатки. Внешне эти условия были выполнены: ровно в восемнадцать часов два черных «Хаммера» с номерами, состоящими почти из одних нулей, остановились на заасфальтированной парковочной площадке среди вековых сосен. Было довольно холодно, дул ветерок, ветки сосен раскачивались, сильно пахло хвоей.

Противоборствующих лидеров завели на территорию порознь — через разные ворота. Охрана осталась у автомобилей. Две четверки бандитов, похожие друг на друга, как их «Хаммеры», одежда и оружие, настороженно стояли друг против друга на расстоянии каких-то восьми-десяти метров. Война уже всем надоела, и бандиты рассчитывали, что сегодня она закончится. Но подойти и пожать друг другу руки, как всегда делает дружественная братва, они не могли: тени раненых и убитых стояли между ними, разделяя надежней, чем трехметровый забор «Голубого воздуха». Оставалось только стоять у своих машин и ждать своих старших, которые отдадут нужные команды. Переговоры часто затягиваются, и охранники были готовы стоять так и час, и два, и три. Но все кончилось гораздо быстрее.

У гостевого домика Хана и Кучерявого встретили Каин и Хлыст.

— Оружие надо сдать! — приказали они. — Получите на выходе за территорию!

Поморщившись, Хан отдал Каину свою «беретту», Кучерявый неохотно передал Хлысту «стечкин». Они избегали смотреть друг на друга. Но втайне надеялись, что сегодня справедливость восторжествует. Правда, каждый представлял справедливость по-своему.

Хан считал, что Кучерявый должен возместить ему все убытки и как минимум навсегда убраться из Украины. А его противник ожидал выплаты «закрысенных» денег, увеличения своей доли и возмещения убытков, в том числе от потери монументальной Полины, которую вряд ли смогут заменить худосочные «миски» с конкурсов Баданца.

Их проводили в подвал-бильярдную. Яркие лампы освещали ворсистое зеленое сукно, желтоватые шары в ровном треугольнике, блестящие кии, выставленные в ряд, как винтовки в оружейной пирамиде, разнокалиберные бутылки на барной стойке. К удивлению приглашенных, Баданца там не оказалось. Но долго удивляться никому не пришлось: из «беретты» Хана Каин выстрелил в сердце Кучерявому, одновременно Хлыст из «стечкина» Кучерявого пальнул в голову Хана. Два тела тяжело повалились на легко отмываемый плиточный пол.

— Вот и помирились! — невозмутимо сказал Каин, вкладывая оружие в руки владельцев.

— Пойдем, остальных помирим, — кивнул Хлыст.

Они вышли за ворота.

— Слышь, пацаны, там ваши паханы постреляли друг друга! — буднично сообщил Каин. — Давайте забирайте их и увозите куда хотите, нам неприятности ни к чему…

— Что?! Ах суки!

— Мочи гадов!

Охранники схватились за оружие и открыли огонь друг в друга.

Бах! Бах! Ба-бах!

«Ханские» палили в «кучерявых», а те, в свою очередь, разряжали магазины в «ханских».

Бах-бабах-бах-бах!

Пули мгновенно преодолевали десятиметровое расстояние, разбивали стекла и простреливали кузова «Хаммеров», предварительно пронзив мягкие человеческие тела. Через несколько минут все было кончено. Уцелевший водитель Хана убежал в лес, остальные семеро бандитов в лужах крови распластались у своих машин.

Это была последняя битва большой газовой войны. Баданец сдержал свое слово.

Глава 11

Лишние звенья отсекают…

Как-то незаметно подошло время выборов. Война компроматов сделала свое дело — предполагаемые лидеры президентской гонки Фокин и Тучка сошли с дистанции, а избранным оказался умеренный политик Семенович, которого с самого начала избирательной кампании никто не принимал всерьез. И сразу пошли круги по воде.

* * *

Публикации в иностранных изданиях привлекают гораздо большее внимание, чем в отечественных. Особенно если это публикации компромата. Правда, современные российские реалии терпимы к любому компромату, а опубликованный за рубежом и вовсе объявляется «враждебной фальшивкой». Возможно, так бы получилось и с фотографиями Валентина Леонидовича Скорина, отдыхающего в компании руководителей транснациональных ОПГ и элитных проституток. Но общее правило может испортить один-единственный нюанс, какой-нибудь яркий штрих, который, в принципе, не добавляет новой информации, но оскорбляет нравственные чувства лица, которое его оценивает. Так что можно сказать: карьеру топ-менеджера «Трансгаза» погубили не Хан, Млот и Слеза, не международная бандерша Марина Брамс и не десяток высокооплачиваемых валютных шлюх, а всего одна из них, не самая красивая и не самая дорогая — рыжая Марго.

Глянцевый журнал положили на стол российского президента, он без особого интереса просмотрел фотографии, но когда увидел, как Марго облизывает палец ноги Скорина, а тот льет ей на голову густое, даже на снимке, красное вино, обычная сдержанность покинула президента, а невозмутимое лицо исказила гримаса ярости.

— Развратная скотина! На совещаниях весь такой правильный, достойный! А вот его истинное лицо!

Президент ударил тренированным кулаком по журнальному развороту и вбил руководителя «Трансгаза» в деревянную столешницу. Правда, не в буквальном, а в переносном смысле.

— Убрать этого типа немедленно и провести тщательное расследование его деятельности!

Через пять минут этот приказ донесся до Валентина Леонидовича, который основательно приготовился изображать невинную жертву, оклеветанную злодеями-конкурентами, и даже подготовил алиби, подтвержденное семью свидетелями и серьезными документами. Однако тот самый эмоциональный нюанс перечеркнул его усилия и перевел развитие событий на другие рельсы. Скорин написал заявление об увольнении по собственному желанию, спешно получил медицинскую справку о болезни и немедленно вылетел лечиться за рубеж, причем конечный пункт пребывания остался неизвестным.

Мишу Слезкина он в свой самолет не взял, тот попытался вылететь в Лондон обычным пассажирским рейсом, но был задержан в Шереметьево-2 за многократную неуплату автомобильных штрафов. А на другой день его арестовали за какие-то старые грехи, которые были давно известны, но почему-то правовой оценки не получали.

* * *

«Плохие новости по одной не ходят», — гласит китайская поговорка. Известие о бегстве Скорина застало Баданца врасплох. Но не успел он переварить это известие и в полной мере осознать его последствия, как раздался звонок из Польши: арестован Казимир Халецкий!

— За что?! — по инерции спросил Виктор Богданович.

— Всплыли номера его зарубежных счетов и копии переводов…

Ясно… Озабоченный Баданец потер лоб. Совершенно очевидно, что эта информация всплыла не сегодня. Просто сейчас ей дали ход.

«Механизм оптимизации», — вспомнил он слова «Папы». Сейчас каждое лыко поставят в строку…

Личный телефон прозвонил раза четыре, пока погруженный в тревожные мысли Баданец взял трубку.

— Виктор Богданович? — послышался строгий, уверенный голос. — Старший следователь по особо важным делам прокуратуры республики Горелец. Я расследую дела об исчезновении профессора Михайлюка, а также об убийстве Али Ханыкова и Федора Боровика. В связи с этим хотел бы задать вам несколько вопросов…

— Да я-то тут при чем? — огрызнулся газовый король, еще не вникший в новые жизненные реалии.

— Об этом мы поговорим при личной встрече, — бесстрастно произнес Горелец. — Жду вас завтра в десять утра.

Не прощаясь, следователь отключился.

Баданец так и остался сидеть с пищащей трубкой в руке. Надо бежать… В сейфе у него лежали несколько паспортов, на личной стоянке центрального аэропорта стоял готовый к взлету «Фалькон». Но куда лететь? Зарубежные счета арестованы, в любой стране его ждет Интерпол для «дачи объяснений»… А чем закончатся такие объяснения — неизвестно. Можно попасть в тюрьму лет этак на двадцать, и не откупишься… Но и здесь оставаться нельзя…

Рассовав по карманам паспорта, кредитные карты и несколько пачек пятисотевровых купюр, он надел черное кашемировое пальто, эпатажный белый шарф и надвинул на глаза шляпу, которая придавала ему вид частного сыщика из романов Чейза.

— Завтра с утра будет много работы, не опаздывай, — выйдя в приемную, сказал он Алине.

— Конечно, шеф, — кивнула девушка. — До свидания.

С двумя напоминающими несгораемые шкафы телохранителями он сел в бесшумный лифт, нажал кнопку, окаймленную горящим красным ободком.

«В Турцию! — внезапно пришло решение. — Там Интерпол не очень силен, особенно когда не выдан ордер на арест. Зато много партнеров по бизнесу, да и тепло еще, покупаюсь — если не в море, то в бассейне. Отдохну пару недель, а пока поручу Юристу, пусть наймет пару французских адвокатов и выяснит, какие претензии есть у европейского правосудия к честному гражданину…»

Он повеселел. Когда вышел на высокое крыльцо, настроение улучшилось еще больше: на голубом небе, мягко прогревая чистый прохладный воздух, ярко светило солнце, радостно чирикали воробьи… Внизу третий охранник предупредительно распахнул дверь бронированного лимузина. Нет безвыходных положений и нерешаемых проблем!

Виктор Богданович Баданец глубоко вздохнул и улыбнулся. Разглядеть улыбку с чердака перстообразного офисного здания в конце квартала было затруднительно, но броская одежда привлекала внимание даже на расстоянии четыреста метров. Сильный удар в грудь развернул тренированное тело вокруг оси. Черная фигура рухнула на ступеньки и заскользила вниз, шляпа слетела и покатилась прямо к ожидающему лимузину. Охранники бросились к безжизненному телу, расстегнули пальто, но поняв, что их функции завершены, уныло отошли в сторону и принялись звонить по телефонам. Пуля, выпущенная из СВД,[15] попала в сердце и вышла через спину. Это был хороший выстрел на такой дистанции. Очень хороший.

Через два часа отличившийся снайпер получил несколько пачек стодолларовых купюр из рук человека, очень похожего на покойного Хана. Кто именно из родственников выполнил обычай кровной мести, никакого значения не имело.

* * *

Руководитель «Укргаза» Мамед Гайсанов меланхолично пил из хрустальной армуды[16] ароматный янтарный чай вприкуску с колотым сахаром. Напротив сидел его ближайший друг и советник Адил Халнаров, горестно качая головой, как фарфоровый китайский болванчик. Он не притрагивался к своей армуде, и его чай остывал. Но по большому счету обоим было не до чая.

— Ай-яй-яй! Кто мог думать, что так получится? — в очередной раз вопросил Адил.

— Да уж. Такого финала не мог предположить ни один писатель-фантазер. Жаль, конечно, что столько денег вбухали в Фокина. Ну, надо же быть таким мудаком, чтобы про папашу-бандеровца даже нам не сказать. Зарыли бы старого фашиста в его же бункере — ни одна собака б не раскопала….

— Да он сам кого хочешь зароет…

— А-а-а! Его времена давно прошли!

— А может, все и к лучшему? — Адил перестал качать головой, взял армуду и отпил глоток. — Семенович человек новый, в систему власти никак не вписан, он будет строить систему заново… А у тебя все козыри на руках. Вплоть до проекта «Южного потока»…

— Может, и к лучшему, — кивнул Мамед. — Жизнь покажет!

— А как тебе «Радоновый путь»? — осторожно спросил Халнаров.

— Крысятничал Витя под нашим носом! — нахмурился Гайсанов. — Но надо отдать ему должное: идея хорошая, и реализована отлично. Громадную работу провел, сволочь! Но за крысятничество — конец один. Теперь попробуем прибрать к своим рукам этот радон…

— Да, тема перспективная. А как у тебя впечатление от Семеновича?

Мамед пожал плечами.

— Мы же с ним только раз встретились. Но дал понять, что готов со мной работать. И поставил задачу: идти на сближение с «Трансгазом», но обеспечить и запасной путь, если что — реализовать «Южный поток». Я ответил, что у меня все готово. Соглашение с Азербайджаном подписано, расчеты и чертежи готовы, даже компьютерная программа ждет своего часа. А это, если хочешь знать — самое главное, это мозг проекта!

Адил покивал.

— И что интересно: Семенович у нас даже как гипотеза не проходил. А российская власть его сразу поддержала. И он сразу пошел с ней на контакт. Странно как-то…

— Москва — дело тонкое, — перефразировал Гайсанов поговорку про Восток и улыбнулся.

Адил Халнаров тоже улыбнулся, но получилось несколько натянуто.

* * *

Зато на совещании в Российской службе внешней разведки все улыбались естественно: от всего сердца и открыто.

— Я сразу понял, что Баданец меня вычислил, — рассказывал молодой человек в тщательно отглаженных костюме, рубашке и галстуке, начищенных до блеска туфлях. — И на прием он записался в обход референта, и компьютер зачем-то принес… Я не стал дожидаться: быстро вышел из резиденции, сел в машину, пересек белорусскую границу, а оттуда въехал в Россию…

— Вполне грамотная эксфильтрация! — оценил генерал Иванников. Иначе сбросили бы тебя в заброшенную шахту. Или просто закопали.

— Хорошо все, что хорошо кончается, — сказал Дмитрий Полянский.

Молодой человек кивнул и благодарно улыбнулся.

— Дмитрий мне маршрут и проложил…

У него было овальное лицо с ухоженной кожей, аккуратная стрижка, ровный пробор. Зеленые глаза смотрели всегда внимательно и немного настороженно. Упрямо выдвинутая квадратная челюсть свидетельствовала о сильном характере и воле.

— Вы отлично сработали, — сказал генерал-лейтенант Суровцев, обращаясь к молодому человеку, но вместе с тем поощрительно поглядывая на Полянского: именно он руководил агентом «Референт».

— Вы оба отлично сработали и заслуживаете поощрения! — на этот раз директор обращался к генералу Иванникову, и тот с готовностью кивнул, сделав знак своему заместителю. Полковник Зимин поспешно черкнул что-то в своем блокноте.

— Благодаря разработанному Полянским плану и успешной его реализации товарищем Ганзенко, мы сумели показать коррумпированность людей, претендовавших на высшую власть в братской республике, — продолжил директор. — Люди сделали правильный выбор, что привело к нормализации отношений между нашими странами.

— По имеющейся информации, товарищ генерал-лейтенант, оппозиция не оставила планов конфронтации с Россией, — вмешался генерал Иванников. — Они вынашивают идею пустить через свою территорию азербайджанский газ и самим стать у вентиля, снабжающего Европу…

— Ну, это у них вряд ли получится, — усмехнулся директор, и все понимающе переглянулись. Все, кроме Игоря Ганзенко, он был не в теме.

Эпилог

В офис телекомпании «Зенит» теперь просто так не зайти: внизу появился строгий охранник в камуфляже, который пропускает посетителей только с разрешения сотрудников и по предъявлению паспорта.

Посетителей много: кто-то хочет заказать видеосъемку свадьбы или фотоочерк к юбилею родственника, часто приходят газетчики, чтобы взять интервью у самого Ивана Черепахина, пробившегося на центральное телевидение, сделавшего сенсационный репортаж и прославившего журналистику Лугани почти на весь мир. Много правдолюбцев и обиженных, которые размахивают пачками документов и просят о заступничестве.

Иван Сергеевич сидит в своем кабинете, расписывает операторов и репортеров на заказные съемки, охотно, хотя и достаточно сдержанно, дает интервью.

Однажды к нему заглянул невысокий румяный человечек, напоминающий взъерошенную сову, выгнанную какой-то неотложной нуждой днем из своего дупла.

— Вы меня помните? Я Сушин Аристарх Матвеевич…

Но Черепахин уже вспомнил своего сокамерника, давшего массу полезных советов и даже поспособствовавшего с адвокатом. Правда, возможно, он был «наседкой»…

— Что-то у меня плохо продаются «Лингвистические задачи», — сразу взял быка за рога Аристарх Матвеевич. — Вы не могли бы дать их рекламу? Или на вашем канале, или в газете… Ведь это действительно уникальный труд, и очень редкий…

«Конечно, он самый настоящий автор, — пристыженно подумал Черепахин. — Какая „наседка“ будет заботиться о своих книгах? Да и откуда книги у „наседки“?»

А вслух сказал:

— Конечно, дорогой Аристарх Матвеевич! Я помню, как вы отнеслись к своему товарищу по несчастью! И я сделаю для вас все, что смогу!

Аристарх Матвеевич даже прослезился.

— Очень… очень приятно встречать обычную человеческую благодарность! Это редко бывает, очень редко… Со сколькими я сидел, многие потом и не здороваются…

Поймав изумленный взгляд Черепахина, он сбился.

— Гм, да, в жизни все так запутано… Кстати, вы ведь помните следователя Крайко?

— Ну конечно, помню. А что?

— Новая власть, новые времена, другие подходы… Поймали его на взятке. То он людей арестовывал, теперь его арестовали. Философия: круговорот воды в природе! Точнее, круговорот арестантов в тюрьме… А что если я напишу книгу на эту тему? Вы сможете дать ей надлежащую рекламу?

Сушин отнял у него полдня, но Черепахин не пытался его выставить. А вот правдоискателей и обиженных сразу отсылал в «инстанции»: есть, мол, прокуратура, есть милиция, суд — туда и обращайтесь.

— А почему не расписать, как в детском доме деньги воруют? — поинтересовался как-то оператор Комов. — Да и отснять можно: лица голодных детей, а потом жирная рожа директора, на новой тачке! Да послать Антону Шишлову…

— Мелко, Олег, мелко… Масштаб не тот, — не отрываясь от бумаг, говорит Черепахин.

— А вот Евсеенко интересные факты принес, — не унимается оператор. — Незаконная приватизация шахты «Глубокая», там бандит Семиног всем заправляет, с недовольными расправляется… Куда смотрит милиция?!

На этот раз Черепахин отрывается от документов, внимательно рассматривает молодого человека, потом крутит пальцем у виска.

— Ты соображаешь, что говоришь? Тебе мало, что Пашку убили?

— Так его ограбить хотели! При чем одно к другому?

— Да при том, что мне пришлось у Семинога в подвале посидеть! — Не выдержав, Иван Сергеевич срывается на крик. — Еще минута — и мне бы ногу отпилили!

— Как… ногу?

— Да очень просто — пилой! Точнее, ножовкой для металла! И знаешь, Олег, после того подвала мне уже не хочется никого разоблачать…

Обескураженный, Комов уходит.

По внутреннему телефону звонит Светлана.

— Иван Сергеевич, тут к вам девушка.

— Пусть заходит.

Дверь открывается, на пороге стоит Вероника Подтыко по прозвищу Виагра.

— Здравствуй, Ваня! — радостно восклицает она. — Я так соскучилась!

Черепахин застывает, как будто увидел привидение. Это было явление из той далекой жизни, которая осталась в прошлом.

— Что вам угодно, гражданка? — ледяным тоном спрашивает он.

— Степана убили! — в голос завыла девушка. — Теперь у меня ни денег, ни квартиры, ни тебя…

— Ты что, совсем дура? — изумился Черепахин. — Твой бандит хотел убить меня, я чудом уцелел, теперь убили его, и ты мне жалуешься?! Тебе к психиатру надо!

— Ну, сними меня в кино, Ванечка, ну что тебе стоит! Ты же обещал!

— Мы порнофильмов не снимаем. Поезжай в баню, что на шахте «Глубокая». Там друзья твоего Степана тебе найдут работу. И пенсию выпишут.

— Это к Семиногу, что ли? — Вероника деловито вытерла слезы. — В гробу я видала его работу…

— Тогда на биржу труда, гражданка Подтыко. Там много вакансий: уборщицы, посудомойки…

Светлана с трудом вывела плачущую и упирающуюся Виагру из кабинета начальника. Одна стена в нем завешана газетами со знаменитой статьей про деда Миколу. Она перепечатывалась столько раз, что было трудно предположить, сколько читателей ее прочли.

* * *

Дед Микола бесшумно шел по глухой тропинке Черного леса. В куртке цвета хаки, галифе, блестящих сапогах и вермахтовской фуражке он выглядел строго и даже угрожающе. Серый бежал впереди, но не так, как обычно — бесцельно и беззаботно, а опустив огромную голову и настороженно рыская по обрывкам следов из стороны в сторону. Вот он остановился, поскреб лапой, и подошедший хозяин вытащил из листвы плохо затоптанный окурок. Впереди открылась поляна с пожухлой травой. Здесь они нашли еще один окурок и комочек пережеванной жвачки.

Бывший проводник боевой пятерки ОУН выругался сквозь зубы. И топнул ногой:

— Бисовы дети! Ховаться не можете! Вылазьте!

Замаскированная крышка бункера открылась, из нее вылез здоровенный бритоголовый парень в черном комбинезоне и высоких шнурованных ботинках. Следом появился второй, такой же. Потом на поляне показался третий, четвертый, пятый… Вскоре на поляне выстроились пятнадцать молодых людей, похожих, как близнецы: одинаковая форма, одинаковые манеры, одинаковое выражение лиц.

— Равняйсь! Смирно! — рявкнул старший. На руке у него красовалась белая повязка со свастикой.

— Гляди, Михайло. Во! — Проховыч вытянул руку. На ладони лежали окурки и жвачка.

— Чьи?! — Михайло по-волчьи прошел вдоль строя, пристально вглядываясь в физиономии соратников.

Мордатый, с небритыми щеками, отвел взгляд. И тут же сильный удар в челюсть сбил его с ног. Серый зарычал.

— Еще кто нарушил маскировку?

— Я!

— И я…

Из строя с кислыми гримасами шагнули еще двое. Каждый получил удар в солнечное сплетение и согнулся в три погибели.

— За признание меньше наказания, — пояснил Михайло, хотя можно было поспорить — что лучше: получить в морду или под дых… — А в боевой обстановке всем бы пришли кранты! Одна граната в бункер — и все!

— У нас в лесу курить заборонено[17] было, — зло сказал Проховыч. — В округе бункера вообще — не ходили, а летали, чтобы ни веточку не сломить, ни травинку не помять… Дисциплина поперек всего! А кто не понимал — разговор короткий!

Михайло кивнул.

— И у нас так буде! Вопросы есть?

— Есть! — отозвался один из наказанных. — Господин проводник, а сколько человек в схроне жили?

Дед Микола ухмыльнулся.

— Да сколько надо, столько и жили. И двадцать, и тридцать набивались. Сейчас все подробно расскажу. И устройство «пятерок», и условные знаки, и связь…

— А оружие будет? — выкрикнул совсем молодой парнишка с румянцем во всю щеку.

— Умей ждать, боец, — осадил его Михайло. — Все будет у нас! Только в свое время!

* * *

В Германии свадьбы отмечают не так, как в России. То есть совсем не так. Ну, буквально ничего похожего. Вот очередная счастливая пара официально зарегистрировала брак в мэрии городка Айхен и вышла на аккуратно замощенную площадь перед ратушей. Все выглядит достаточно обыденно: ни праздничной толпы, ни белого, со шлейфом и фатой, платья, ни дождя подброшенных монет, ни тарелки, которую должен успеть раздавить самый шустрый из молодоженов… Человек шесть друзей, корзинка с пирожками, две бутылки эрзац-шампанского: «секта» — белого газированного вина. Хлопают пробки, в картонные стаканы плещет пена…

Немногочисленные гости разбирают пирожки и поздравляют молодых, которые уже не очень-то и молоды: невесте за тридцать, а жених — на добрый десяток лет старше. Невеста — в строгом деловом брючном костюме и белой блузке, это ее обычная офисная одежда, сегодня в честь бракосочетания Гюнтер Краус отпустил ее с полудня. Жених — плотный, лысоватый, с красным от работы в поле лицом, облачен в черный костюм «тройку», в котором чувствует себя неудобно и непривычно, но мирится с этим. Он вообще мужик покладистый и даже примирился с тем, что невеста, как хороший солдат, может в одиночку жестоко расправиться с напавшими на нее бандитами. В конце концов, газеты одобрили ее поступок, и все соседи единодушно решили, что Инга просто героиня, образец смелой немецкой женщины! И он теперь гордится, что она такая спортивная и решительная.

— Горько! Горько! — кричат опьяневшие от стакана шипучки друзья.

Инга Шерер и Ганс Бромбах целуются.

На этом процедура бракосочетания окончена, разогревшие аппетит гости спешат по домам. Только чета Вейлеров приглашена к молодоженам на ужин, поэтому они преподносят полезный в хозяйстве подарок — картонную коробку с набором для барбекю. Муж и жена Бромбахи улыбаются и благодарят.

Но входящей в набор «умной» вилкой Инга никогда не пользовалась.

* * *

Генеральный директор «Трансгаза» Мамед Мустафаевич Гайсанов неожиданно был отправлен в отставку, а на его место назначен верный заместитель Адил Алиевич Халнаров, который находился в курсе всех дел концерна. Объясняли это по-разному. И тем, что проваливший избирательную кампанию одного президента, Гайсанов стал неинтересен и второму. И тем, что новая метла по-новому метет. И тем, что решение принято после консультаций с Москвой, а следовательно, придуманная самим Мамедом Мустафаевичем поговорка «Москва — дело тонкое» находила блестящее подтверждение. Но некоторые считали, что не обошлось без интриг Адила Халнарова, а значит, сработал общеизвестный вариант поговорки: «Восток — дело тонкое».

Свою работу в новой должности Халнаров начал с того, что упразднил фирмы «Поток», «Факел» и все их филиалы. Потом попытался перехватить радоновый поток, для чего надо было установить контакт с Главным конструктором Купавского радонового комбината Губаревым. Но оказалось, что после ареста Млота комбинат остановлен, его оборудование описано. А главное, основной технологический блок — электромагнитный сепаратор давно демонтирован и вывезен в неизвестном направлении. К тому же выяснилось, что господин Губарев на территории Польши не проживает, во всяком случае, его местонахождение польской полиции неизвестно.

Так оно и было. В это самое время Андрей Губарев, в одних шортах развалившись в шезлонге, сидел на веранде белоснежного дома с шестью спальнями, двумя гектарами ухоженного сада, огромным голубым бассейном и вертолетной площадкой. Это был его дом, который отличался от коттеджа в Купавах так же, как сам коттедж отличался от убогой квартиры в Донецке. С одной стороны веранды открывался вид на голубую гладь Тихого океана, с другой — на каменную пилу Скалистых гор.

— Хочешь джина с тоником? — спросила Маргарита, выходя из комнаты. На ней был узенький бирюзовый купальник-бикини, который соблазнительно контрастировал с гладкой загорелой кожей. В руке она держала высокий стакан с колой. Иногда она добавляла туда виски.

— Нет, спасибо, — Андрей не отрывался от лежащего на коленях ноутбука и интенсивно перебирал клавиши. — Мне тут пришла интересная мысль…

— А я наслаждаюсь пейзажами и калифорнийским воздухом, — сказала женщина. — Надо отдать Фингли должное: он не обманул, когда обещал нам рай…

Губарев оторвался от клавиатуры.

— Он вообще никогда не обманывает. Во всяком случае, я за ним этого не замечал. Думаю, что и радосиновый комбинат войдет в строй через шесть месяцев, по крайней мере по временной схеме…

— Хотя между адом и раем иногда очень размытая граница, не правда ли? — вдруг сказала Маргарита.

— Мне нравится, когда ты ныряешь в дебри философии, — задумчиво проговорил Андрей. — А теперь скажи: если бы с Баданцом не случилось то, что случилось, ты бы уехала со мной в Штаты?

— Конечно. А почему ты спросил?

— Ведь это он тебя ко мне приставил?

— Вначале да, но потом все пошло своим путем… Давай сменим тему.

— Хорошо. Тебе больше нравится смотреть на океан или на горы?

— На горы. А что это за вертолет летит?

— Это Фингли. Легок на помине…

* * *

В городе Донецке, на третьем этаже панельной пятиэтажки, вдали от кипения политических страстей, криминальных «разборок», снайперских выстрелов, разведывательных игр, должностных интриг, запорных вентилей, международных рейсов, заграничных паспортов и газовых миллиардов, учительница начальных классов Людмила Павловна Сикова занималась основным делом своей жизни — проверяла тетради. Вышеперечисленную экзотику она наблюдала только в кино и была уверена, что к реальной жизни все это отношения не имеет, как не имеют отношения миллиарды долларов к ее зарплате в тысячу двести гривен «грязными». Она и не видела-то никогда долларов, кроме двух купюр, оставленных Андреем. Но он исчез так же внезапно, как и появился, а больше никто ей долларов не дарил. Да и кто, спрашивается, подарит? Мирка Котелков, что ли? Смех один…

По какой-то неизвестной закономерности Людмила Павловна имела такой же вид, как и при Андрее: пальцы перепачканы красными чернилами, жидковатые волосы накручены на бигуди, даже выцветший халатик был тот же самый. Но внешний вид волновал учительницу еще меньше, чем абстрактные миллионы долларов. Что действительно беспокоило, так это отсутствие горячей воды. Летом еще можно как-то выходить из положения, но зимой…

В дверь позвонили, она щелкнула расшатанным замком. На пороге стоял Мирка. В одной руке он держал жирную желтую курицу, в другой пакет с картошкой — из пакета торчало горлышко бутылки.

— Смотри, что достал! — Лицо его сияло.

Мила отметила, что когда сошли синяки, Мирон стал симпатичным. Вполне ничего мужик!

— Украл, что ли?

Котелок обиделся.

— Почему сразу «украл»? Заработал! Мешки носил на рынке…

— И бутылка с рынка?

— Бутылку купил. На заработанные гривны. Ладно, бери, что ты как неродная?

Мила взяла продукты.

— Сварю бульончик, Ванечку подкормлю…

— От, это дело! А я подойду через часок, пообедаем, поговорим по душам…

Когда бульон доваривался и квартира наполнилась крепким аппетитным духом, в ванной что-то забулькало. Мила пошла посмотреть, покрутила краны. Оказывается, дали горячую воду! Ура!

Она сноровисто накрыла стол. Обедать сели втроем: Мила, Ванечка и Мирон. Душевно посидели, посемейному. Потом Ванечка побежал гулять, а Котелок остался. Словом, день удался и жизнь начинала налаживаться.

* * *

— Таким образом, «Радоновый путь» оборван, — доложил Адил Алиевич Халнаров на очередном заседании правления. — Но в случае изменения обстановки, мы разыграем другую карту — «Южный поток»! Тогда мы сами сможем распоряжаться газом и не будем ни перед кем одалживаться… Вот ключ к новому проекту… Здесь, внутри, миллиарды долларов, политическая свобода и все, что с этим связано!

Он поднял над головой компактную черную коробочку. В ней не было ни денег, ни политики, ни свободы. Ее содержимое представлялось совершенно непостижимым для обычного ума. Электрические сигналы, которые закодировали бесперебойную работу сорока газоизмерительных станций, тысяч насосов и задвижек. И другие сигналы, затаившиеся среди них, вирус типа ленточного червя по имени «троянский конь», который терпеливо ждал своего часа. Этот час начнет отсчитываться с момента, когда по магистрали под давлением пойдет газ. Плотный газовый поток будет нестись по трубопроводу, как скоростной экспресс, а крохотная погрешность в работе стрелок и светофоров будет накапливаться, накапливаться, накапливаться… Конечная цель «троянского коня» — мощный взрыв, никакого другого варианта у несущегося газа не будет. Вопрос лишь в том, когда этот взрыв произойдет.

Ростов-на-Дону 2009–2010 г.

Примечания

1

Очень дорогая (польск).

2

«Проводник» — руководитель.

3

ОУН — организация украинских националистов.

4

Если в норке нет второго выхода, то не надо в ней прятаться (укр.).

5

Вход запрещен (укр.).

6

Министерства внутренних дел (укр.).

7

«Подводная лодка» — герметически закрывающаяся, защищенная от всех видов прослушивания комната для секретных переговоров.

8

Форт-Брэгг — центр подготовки «зеленых беретов» в США.

9

«Бурджаль Араб», «Арабская башня» — один из самых дорогих отелей мира в Дубае.

10

«Главным противником» в разведке и контрразведке долгое время именовали США.

11

Форс-мажор — чрезвычайные обстоятельства, исключающие ответственность по договору.

12

«Катаешь» — играешь в карты.

13

«Паровоз» — обвиняемый, проходящий как главный соучастник преступления (жаргон).

14

Гопник — грабитель, разбойник (жаргон).

15

СВД — снайперская винтовка Драгунова.

16

Армуда — грушевидный стаканчик, хорошо сохраняющий температуру и аромат чая.

17

Заборонено — запрещено (укр).

Content

Данил Корецкий
Когда взорвется газ?

Пролог

Глава 1 Морская прогулка

Глава 2 Зигзаг судьбы

Глава 3 Перспективный проект

Глава 4 Улыбка Фортуны

Глава 5 Дичь и охотники

Глава 6 Журналистское расследование

Глава 7 Игры Инги Шерер

Глава 8 Газовая война

Глава 9 Дед Микола

Глава 10 Газ и политика

Глава 11 Лишние звенья отсекают…

Эпилог

Примечания