Шахрай Всеволод

Память

Всеволод Шахрай

Память

Я прекрасно помню свою первую деревянную кроватку, которой уже давно не существует, помню, как я лежу в ней и наблюдаю из-за её деревянных прутьев за раком, ползающем по комнате. Отец принёс его с рыбалки и выпустил на пол, чтобы показать нам с мамой. Я помню этого рака очень чётко, он и сейчас, как живой, ползает перед моими глазами, такой весь склизкий, тёмно-зелёный, словно его только что из болота вытащили. Впрочем, помню я его и мёртвого, румяного, красного, лежавшего на тарелке, на кухне.

В другой раз, я лежу в кроватке с высокой температурой и мама никак не может заставить меня выпить горькое лекарство. В конце концов, она растворяет таблетку в чашке сладкого чая, но я всё равно отказываюсь пить его. Тогда мама говорит, что это серьёзно, что я должен выпить, а иначе могу даже умереть. Помню, эта фраза действует моментально, я так перепуган, что тут же выпиваю чай, а он к тому же оказывается очень вкусным.

Вот что стало с кроваткой потом, я не помню. Не помню я, и как очутился здесь этот диван, обшитый зелёной тканью, и шифоньер, что стоит напротив, на дверце которого висит вымпел с изображением Диего Марадоны. В углу комнаты стоит небольшая тумбочка, сверху лежит проигрыватель пластинок, из динамиков доносится детская песенка в исполнении хора пионеров. Звуки музыки перемешиваются со звуками, проникающими в мою комнату через открытое окно. Слышны дети, собаки, птицы, качели, кузнечики, автомобили.

Я выглядываю на улицу. Среди всех ароматов, встретивших меня, выделяются запах одуванчика и жареной картошки, и последний, видимо, доносится из соседской квартиры, что расположилась этажом ниже. Во дворе играют дети, кидают резиновый мяч, ловят его, однако такая незатейливая игра вызывает почему-то бурное веселье. Самое странное, что абсолютно все дети молчат, лишь посматривая друг на друга. Молчат и смеются, кидают мяч, взгляд, ловят его и смеются, словно над тем, чего нельзя произнести вслух. Присмотревшись к одной девочке, к самой маленькой из собравшихся, я замечаю, что на ней нет трусов, а из всей одежды лишь грязная белая майка и короткая красная юбка. Я узнаю её. Этот, на вид четырёхлетний, ребёнок воспитывается родителями-алкоголиками, которые уже отдали большинство своих детей в интернат, а теперь, видимо, ждут, когда придут сроки и до следующего. Не удалось им избавится лишь от одного из сыновей, который родился умственно отсталым. Старший брат девочки сейчас тоже здесь. Он смеётся вместе со всеми и кажется громче всех, стоит лишь летнему ветерку задрать ткань красного цвета на теле его сестры. Тут же неподалёку смеются ещё совсем ничего не понимающие малыши сидящие в песочнице, смеются их мамы, спрятавшиеся в тень сирени, смеются прохожие, смеётся и сама девочка. В одной руке она сжимает морковь, успевая грызть её между делом, да так неаккуратно, что уже перепачкала всю свою улыбку оранжевым соком. Игла проигрывателя нащупывает новую песню.

Оранжевое небо,

Оранжевое солнце,

Оранжевая зелень,

Оранжевый верблюд.

Оранжевые мамы

Оранжевым ребятам

Оранжевые песни

Оранжево поют.

Я отхожу от окна и останавливаю виниловый диск. Мне становится скучно, и я иду в зал посмотреть, что там делает отец.

Он спит на кресле перед включённым телевизором.

— В сегодняшнем матче хоккеистам «Мотора» придётся доказать, что предыдущий их проигрыш был не что иное, как случайность, — выводит комментатор с голубого экрана, — будем надеяться, что команда и главный тренер извлекли уроки из прошлого и провели работу над ошибками.

Я сажусь на пол, наблюдаю за действием, происходящим на ледовой площадке. Такое чувство, что и за мной кто-то наблюдает. Смотрю на отца — спит, в зеркале — никого, смотрю на стол, диван, стену и подоконник. На потолке замечаю, чёрную точку. Присматриваюсь — паук, загадочное существо, окружённое таинственной аурой. Я достаю из шкафа газету, сворачиваю её в рулон, хочу убить паука.

— Но, что мы видим? На скамейку для штрафников направляются два хоккеиста, и второй, видимо, за споры с арби, — обрывается голос комментатора на полуслове.

Отключают электричество.

Такая темнота, что не видно даже окна, чтобы посмотреть, день сейчас или ночь. Возможно, паук уже спускается ко мне по паутине. Я выбегаю из комнаты, в коридоре падаю на пол, пытаюсь отыскать хоть какую-нибудь обувь, но вижу в ящике паука, спрятавшегося за шнурок детского ботинка, — в одних носках выхожу в подъезд.

За мной следуют соседи из других квартир.

— У вас тоже света нет? — спрашивают сверху.

— Во всём квартале отключили, — отвечают снизу, — ладно хоть никто в лифте не застрял.

Я не хочу, чтобы они меня здесь видели, стоящего без носков, и когда я слышу приближающиеся шаги, прячусь за мусоропровод. Люди проходят мимо, не замечая меня, держа в руках свечу или фонарик.

Становится тихо, я сажусь на деревянный ящик для хранения картошки, чувствуя спиной холодную стену подъезда. Напротив меня дверь в чужую квартиру. Оттуда доносятся голоса.

— Ой, ой, ой! Позор! Да как ты мог? Я же мать твоя! — кричит женщина, по-видимому, наша соседка, тётя Маша.

— А что? Что? Ты чё? — слышен голос её сына Саши, пьяницы.

— Ай, ай, ай! Да неужели ты совсем перестал всё понимать, вот ведь она водка, какая грозная. Что делать? Что делать? Помогите кто-нибудь!

— Да ты что, сдурела, что ли? Что случилось то?

— А ты не понимаешь? Ведь ты, когда свет выключили, ко мне полез, и это к матери-то? Дальше что? Ой, ой, ой! Ай, ай, ай! — плачет тётя Маша.

— Нет, нет, не было, врёшь ты всё. Не было. Спал я. Это ты специально меня в сумасшедшие записываешь. В психушку засадить хочешь?

— Боже мой. За что горе такое?

— Ты куда собралась, ночь на дворе? — спрашивает Саша у матери, но не получает ответа на свой вопрос.

Я спрыгиваю с ящика и снова прячусь за мусоропровод. Слышно, как открывается дверь, но тут включается электричество, и я ещё успеваю увидеть женщину, что спускается вниз по лестнице в сером плаще.

Я выхожу из своего укрытия — надо возвращаться домой — но не успеваю я дойти до двери своей квартиры, как врезаюсь в широкую грудь мужчины. Это Саша, он тоже вышел в подъезд вслед за матерью.

— Быстрее все сюда, за мной, мне помощь нужна, — проговаривает он и тащит меня за собой в свою квартиру.

Мы оказываемся в его комнате.

— Давай двигай, — говорит мне Саша, пытаясь отодвинуть большой платяной шкаф от стены, посматривая одним глазом в образовывающуюся щель.

— Ну же, помоги! Он там! Видишь, вон он, давай двигай!

— Кто там? — спрашиваю я соседа, не понимая, кого он мог увидеть в такой узкой щели между шкафом и стеной. — Паук?

— Да нет! Какой ещё паук? — разочарованно произносит Саша, которому наконец удаётся отодвинуть полностью шкаф от стены. Тут он разводит руками, садится на кровать и начинает о чём-то судорожно думать.

Саша включает телевизор. Звук появляется раньше изображения.

— Шайба у Архипова. Ну, отдай же в угол. Андроников, удар! Выше ворот, но вбрасывание будет в средней зоне, — слышу я уже знакомый мне голос комментатора.

— О, хоккей, — реагирует Саша и меняется в лице. — Так, так, Архипова, значит, в «Мотор» сманили. Это ведь племянник мой, — обращается сосед ко мне, — что не веришь? Да знаешь ли ты, кто перед тобой сидит? Да меня сам Тарасов в сборную звал! Что, не веришь? У меня и фотография есть, сейчас покажу.

Саша вскакивает с кровати и начинает рыться в ящике стола.

— Вот ведь глупая женщина! Говорил же ей, не убирайся ты здесь, вечно после неё ничего не найдёшь. А фотография была! На лыжах!

— Я верю!

— Что? — удивляется мне Саша. — Ты что здесь сидишь? Иди домой!

Я выхожу из соседской квартиры под гул трибун, доносящийся с телевизора, в подъезде же всё заглушается каким-то кошачьим писком.

— Откуда?

Я поднимаюсь вверх по лестнице и на шестом этаже натыкаюсь на коробку с котятами.

— А мокрые какие!

— Там дождь был, вот я их сюда и перетащила, — слышу я голос тёти Маши, которая тоже здесь, рядом с коробкой — А Машка где? Я ей поесть принесла.

— Не знаю. Не было. Так это Машкины?

— Да.

На лестнице появляется кошка Машка. Она подбегает к еде, буквально на раз-два-три проглатывает её и запрыгивает в коробку к своим детёнышам.

Опять слышен писк, но уже через минуту всё успокаивается.

— А ты почему без носков? — спрашивает меня тётя Маша.

— Я паука испугался, и прямо так вот выбежал из квартиры.

— Да за что же его бояться-то? Он тебе плохо сделал? — смотрит на меня с укором соседка. — И ты ведь вон какой большой, а он маленький, да к тому же пауки пользу приносят — мух ловят.

— Страшный он какой-то, противный, непонятный, — отвечаю я ей, не зная, что ещё сказать.

— Да, согласна, некрасивый, не котёнок, но некрасивый не значит злой. Представь, что он как маленький старичок, который уже некрасив в своей старости, но зато очень добрый и мудрый. Как приятно послушать такого. Ну а теперь беги домой, а то ещё простудишься.

Я спускаюсь на одну ступеньку вниз.

— А вот этот на Толстяка похож, — говорит мне тётя Маша, вытаскивая из коробки одного котёнка, — у нас жил такой в доме моего деда.

— Шайба у Соломонова. Архипов.

Во всеуслышание звучит радостное «Гол»! Но даже оно не способно разбудить моего отца, спящего в кресле перед телевизором.

Я смотрю на потолок.

Под ногами валяется развёрнутая газета.

Помню календарь на стене за 1986 год, на фотографии Москва Река, Кремлёвская стена, прогулочный теплоход.

Утро, отец выходит из комнаты, но запах его одеколона ещё здесь, мама натягивает на меня колготки. Отец возвращается, он уже в брюках, открывает верхнюю дверцу шкафа и достаёт фотоаппарат, смотрю на него с любопытством, неужели будет фотографировать в такую рань?

— Ты скоро? — спрашивает он у мамы.

— Да, уже почти готовы. Сколько там градусов за окном? Не смотрел?

— Пятнадцать.

— Почему пятнадцать? — недоумеваю я.

— Минус, минус пятнадцать, сын. Эх, да ты ещё только в колготках! Давайте-ка я вас, хоть, сфотографирую?

— Опоздаете, — ворчит мама и усаживает меня к себе на коленки.

— Улыбайся! — говорит она мне. Раздаётся щелчок фотообъектива. На столе тикают часы.

Я люблю ездить на санках, пожалуй, это лучшее, что со мной может произойти в течение дня. По утрам — отец отвозит меня в детский сад, вечером — мама забирает меня из него. Мы проезжаем мимо, школьного стадиона, общежития, продуктового магазина. На стадионе мимо нас пробегает мужчина. Каждое утро я вижу, как он здесь наматывает круги вокруг футбольного поля, босиком по снегу, в одних трусах. Отец говорит, что это спортсмен.

— Минус пятнадцать, — думаю я. Трусы красные.

— Папа, а что значит — один, девять, восемь, шесть, год?

— Что? А! Это год сейчас такой — одна тысяча девятьсот восемьдесят шестой.

— Одна тысяча? Это же очень много?

— Да, сын. А где ты видел такую надпись?

— На фотографии, на стене в коридоре, где кремль нарисован. А почему там цифры есть чёрные и красные?

— Это календарь. Цифрами обозначаются дни. Чёрные цифры — обычные дни, будни. Сегодня вот, например, какой день? — задал он вопрос и сам же на него ответил. — Третье Декабря! Цифра три в Декабре — чёрная. Праздничные же дни выделяются красными цифрами. Какие праздники ты знаешь?

— Новый Год.

— А когда у нас Новый Год?

— Первого Января.

— Правильно. Так вот, цифра один в Январе — красная, потому что это праздничный день. Ну? Понял?

— Да. А что такое календарь?

— Календарь это и есть все эти цифры, которые обозначают дни. Люди смотрят на него и узнают, какой сегодня день, месяц или число.

— Число?

— Ну, да. Третье Декабря или первое Января? А может быть восьмое Марта? А день, какой? Пятница? Суббота? Воскресенье?

— Понедельник.

— Правильно! Умница! Вот видишь, какой ты у меня молодец. Ну, а теперь будем фотографироваться?

— Да! — весело вскрикиваю я, забывая напрочь, обо всех этих числах, красных и чёрных днях.

Санки останавливаются ровно там, где кончается снег. Отец ссаживает меня и ставит на тёплую рыхлую землю.

— Видишь этот незакрытый канализационный люк? Я хочу сфотографировать тебя рядом с ним.

— Вижу уж, только вот зачем здесь фотографироваться? — думаю я, наблюдая за клубнями пара, вырывающимися из уличного колодца наружу.

— Встань-ка вот тут, — говорит мне отец.

Он держит меня за плечо и как будто бы даже пытается качнуть, точно я предмет, и проверяют устойчивость моего положения.

— Вот так. А теперь я отойду немного, чтобы сделать снимок, а ты ни шагу с этого места! Понял? — спрашивает он, но почему-то серьёзным тоном.

Такое происходит впервые. Обычно, когда мы фотографируемся, он весел.

— Ага, — произносит отец, не дождавшись ответа. Теперь он смотрит на меня через объектив фотокамеры.

— Попробуй, чуть-чуть нагнуться в сторону люка. Только очень-очень осторожно, медленно! Вот так. А теперь посмотри внутрь. Ага. Замечательно.

Разглядеть мне удаётся не многое — лестница на бетонной стене, ржавые вентиля и трубы, на дне колодца вижу лужу.

— Ой, папа, здесь котёнок.

— Что? Какой котёнок? Стой! Не подходи к люку! Ты что не слышал, что я тебе говорил.

— А я и не подхожу, вот смотри, котёнок чёрного цвета, он плачет — говорю я, подбежавшему ко мне отцу.

— Нет, он не плачет, кошки так разговаривают, он говорит тебе Привет! Ну, давай, поздоровайся и ты же с ним.

— Привет, как дела? — кричу я котёнку, а тот продолжает лишь мяукать в ответ.

— Он отвечает тебе, что у него всё хорошо, ему там тепло, у него там дом, смотри, как щурится от удовольствия, — нашёлся тут же отец.

— А ты, что же, понимаешь его?

— Да, конечно. Вот будешь взрослым, и ты научишься понимать их язык. Хочешь быть взрослым?

— Да! — вскрикиваю я с возвратившейся ко мне весёлостью.

— Ну, тогда, давай уже фотографироваться. Раздаётся щелчок фотообъектива.

В колодце капает вода.

Металлический забор детского сада весь в дырках, как решето. Как-то отец сказал маме, по большому секрету, что дырки эти остаются на листе метала после выпиливания каких-то деталей для снарядов, а делают такие заборы у нас на пороховом заводе. Отец может это знать, он работает архитектором в проектном институте, относящемся к оборонной промышленности страны.

Забор выкрашен в зелёный цвет.

— Пап, а у нас в детском саду один мальчик есть, который ходит в военной фуражке и называет себя маршалом. Это, правда, что главнее уже никого не бывает?

— Ну почему же не бывает? Ты ему скажи, что ты генералиссимус — вот этот-то уж точно самый главный.

— Генералиссимус? — переспрашиваю я, дивясь незнакомому мне слову. Уж больно звучит оно как-то смешно и нелепо, не по-русски.

— Да! Их не так-то и много было за всю историю, но звание такое есть, — произносит отец чуть ли не гордо.

В помещении раздевалки детского сада «Журавлик» нас встречает Таисия Ивановна — моя воспитательница.

— Здравствуйте, а вы сегодня немного запаздываете, у нас уже и занятия по аппликации начались, — обращается она к отцу, который уже успел снять с меня шапку и шарф.

— Доброе утро. Ну, надеюсь, мы не многое пропустили? — берёт он шуточный тон, но в тоже время всем своим видом даёт понять, что осознаёт, что опоздали, извиняется.

Отец расстёгивает на мне пальто, он торопится, одна из пуговиц падает на пол.

— Не волнуйтесь вы так, вы совсем даже ничего не пропустили, я ещё и задание не успела дать. Давайте я вам лучше помогу, — говорит, Таисия Ивановна и помогает снять с меня валенки.

— А почему это мы такие серьёзные? — обращается воспитательница уже ко мне.

Тут она надувает свои щёки и хмурит брови, пытаясь в шутку изобразить всю серьёзность пухленького детского личика. Она передразнивает меня, понимаю я по её глазам. Они зелёного цвета. Волосы рыжие. Голос хриплый и тихий. У неё красивое белое лицо, хотя она уже не молода, ей около сорока, но так часто бывает — человек всегда красивый, если он любит кого-то, Таисия Ивановна любит нас — детей. Она подносит свою руку к моей голове и разом взъерошивает на ней все волосы. Кожа на руке приятно холодная.

Отец ставит меня на деревянный детский стул.

— А можно я его сфотографирую, вот так? — спрашивает он виновато у воспитательницы. — Я очень быстро, честное слово, или давайте я вас вместе щёлкну? Вставайте-ка рядом.

— Ой, нет, нет. Мне бежать пора, там меня уже дети заждались. До свидания, — прощается воспитательница с моим отцом и сбегает в другую комнату.

Мы чувствуем себя покинутыми.

— Да, вы бы хоть причесали его. Посмотрите, что я с его головой сделала, — кричит она, закрывая за собой дверь.

— А ведь вас ни на одной фотографии нет, Таисия Ивановна, — неожиданно произносит отец куда-то в воздух.

— И то правда, — думаю я, как бы принимая его загадочный тон. Прошлой зимой на групповом фото детей и всех воспитателей детского сада её не было, болела. А когда нас фотографировали летом с клоуном и обезьяной, она тоже отсутствовала, но уже по неизвестным мне причинам.

— Готов? — спрашивает меня отец.

— Да!

Раздаётся щелчок фотообъектива.

Дневной свет заливает помещение старшей группы детского сада сквозь огромные окна. Они закрыты, и неизвестно, как сюда пробралась синица, которая летает как метеор по всей комнате, чуть-чуть не касаясь крыльями самого потолка. Дети возбуждённо наблюдают за её полётом. Наконец синица врезается на полной скорости в окно и падает на подоконник.

— Она умерла? — спрашивает один мальчик у Таисии Ивановны, поспешившей на помощь к бездыханному телу птицы, но только она хочет коснуться её, как та тут же снова взлетает.

— Притворялась! В обморок упала! — кричат дети. В нашей группе есть небольшой живой уголок, здесь есть клетка с хомяком, черепаха и чучело журавля на подставке, и надо же, синица, решивши взять паузу, приземляется именно на журавля, прямо ему на голову.

— Поближе к своим, — раздаётся детский возглас.

— И не боится.

Таисия Ивановна открывает окно. Она долго не может справиться со шпингалетом, дёргая его и так и сяк, но всё же добивается своего — свежий морозный воздух заполняет наши лёгкие.

Распознаёт его и синица, сделав прощальный круг над головами детей, она выбирается наружу, только в небе мы её и видели.

Дети хлопают в ладоши, кричат, кто умеет, свистит.

Из-под чучела журавля выползает таракан, тут же раздаётся хлёсткий удар ладони по столу, я смотрю на белую жидкость, вылившуюся из насекомого.

— Это что ещё такое? — говорит строго воспитательница. — А ну-ка сейчас же руки мыть.

Мальчик в военной фуражке скрывается в ванной комнате.

Дети всё ещё чему-то рады, смеются, разговаривают, переглядываются между собой. Таисия Ивановна и не пытается нас успокоить. Она подходит к центру длинного стола, за которым мы все и находимся, и высыпает на него кучу нарезанной цветной бумаги.

— Ну что ж, продолжим наше занятие по аппликации, — говорит воспитательница уже в тишине, которая случилась как-то сама собой.

Дети устремляют свои взгляды на цветные круги, квадраты, ромбы, треугольники, разбросанные по столу. Все фигуры разных размеров, края же у них не прямые, а зигзагообразные, как у печенья «Хворост».

— Возьмите листок белой бумаги, что я вам раздала, перед началом занятий, и попытайтесь при помощи этих разнообразных цветных фигур изобразить на нём какое-нибудь животное, — проговаривает Таисия Ивановна, — возьмите клей и приклейте на листок туловище, голову, ноги, хвост, да всё, что угодно, всё, что должно быть у вашего животного, только использовать в качестве материала можно только вот эти, уже готовые фигуры. Вырезать самим что-то из цветной бумаги запрещается.

Дети молчат. Больше всего всех поражают эти зигзаги по краям фигур, если бы их не было, например, на круге, то из него можно было бы изобразить голову животного, а так.

Как бы то ни было, но именно круги расходятся по рукам детей быстрее, чем остальные фигуры. Только вот одной девочке не достаётся круга, и она начинает плакать.

Таисия Ивановна подходит к девочке и наклеивает на её белый лист бумаги жёлтый вытянутый треугольник.

— Это будет тело животного, — торжественно произносит воспитательница, — а это будет его голова, — говорит она, вклеивая чёрный ромб в левый угол жёлтого тела, — а вот и хвост, ноги, — продолжает Таисия Ивановна, выбирая одну за другой фигуры из цветной кучи и вклеивая их всё на тот же листок.

Последним она достаёт серый прямоугольник, и теперь уже понятно — это будет крыло птицы.

— Ну? И кто же это у нас получился? Узнаёте её, дети?

— Синица! Наша синица! — кричим мы все хором, восторженно смотря на аппликацию.

— Правильно. А теперь попробуйте и сами что-нибудь составить, и не важно, если у ваших животных будут квадратные тела или прямоугольные головы, главное — чтобы вы соблюдали цвета и пропорции.

— Таисия Ивановна, а куда мы потом наши работы денем? — спрашивает девочка у воспитательницы.

— А вы их с собой домой заберёте, и пусть ваши родители попробуют угадать, кто на них изображён.

— А свою вы тоже домой заберёте?

— Нет, синицу мы оставим здесь.

— Хоть эта не улетит, — произносит мальчик в военной фуражке.

— Мама, что это?

— Скрипка?

— Нет, это животное.

— Ну не знаю, лошадь что ли?

— Да!

Мама суёт мою аппликацию к себе в сумку. На крыльце детского сада нас окликает заведующая.

— Здравствуйте, Валентина Николаевна, — обращается она к маме, — уже месяц подходит к концу, и я бы хотела, чтобы вы внесли оплату за ноябрь и как можно скорее.

— Что? Я же вам лично квитанцию в руки отдала, ещё на прошлой неделе. Неужели не помните? — возмущённо реагирует на всё происходящее мама.

— Ну, помню, не помню. Вас же родителей вон сколько, а среди прочих квитанций только вашей нет.

— И что же, мне ещё раз платить, из-за того, что вы нашу квитанцию потеряли? — всё больше раздражается мама.

— Если платили, у вас должен был остаться корешок, вот и принесите мне его.

— Хорошо, принесу, если найду, — произносит напоследок мама, берёт меня на руки и идёт поскорее к воротам детского сада, не желая больше ни с кем разговаривать, и только уже выйдя за забор, она усаживает меня на санки.

Мы проезжаем мимо продуктового магазина. Во всю длину его стеклянной витрины висит плакат: «С Новым Один Девять Восемь Семь Годом». Ещё с утра его здесь не было.

Из магазина выходит пьяный мужчина. Когда мы проезжаем мимо него, наши взгляды встречаются, он смотрит на меня так, будто бы узнаёт во мне своего старого знакомого, но тут же теряет равновесие и падает. Я резко отвожу глаза, словно я и не вижу, как он упал. Когда я оборачиваюсь, мужчина стоит на четвереньках, продолжая смотреть в мою сторону, — такое чувство, что он недоумевает, почему я до сих пор не подошёл к нему и не помог подняться.

— Мама, поехали, быстрее, а то за нами сейчас тот пьяный дяденька пойдёт.

— Какой дяденька? А, этот, — говорит мама, оглядываясь на сидящего, на снегу человека. — Не волнуйся, сынок, не пойдёт.

— Мам, а почему, Таисия Ивановна не может быть заведующей? Ведь она хорошая!

— Вот поэтому и не может.

— Как это?

— А вот так! Не могу я тебе сейчас этого объяснить, вырастишь — поймёшь.

— А что такое скрипка?

— Это музыкальный инструмент такой, приедем домой, покажу.

Я уже лежу под одеялом, мне тепло и уютно, мама сидит рядом и просто смотрит на меня.

— Ух, какое у нас красивое личико, — говорит она мне, теребя руками за обе мои щёчки.

— Ну, больно, — капризничаю я, хотя мне совсем не больно.

— Ой, чуть не забыла, — вдруг вскрикивает мама, вскакивая с кровати.

Она подходит к шифоньеру, встаёт на цыпочки и начинает, что-то искать на самом его верху. Наконец она достаёт оттуда какую-то книгу, а я и не знал, что там есть такие, наверное, среди них есть и те, что с картинками.

— Вот, смотри, это и есть скрипка, — говорит мне мама, раскрыв передо мной книжку.

Я вижу, что-то чудесное. Это скрипка, понимаю я, и это, видимо, то же, что и гитара, на ней играют, только вот намного красивее, чем гитара.

— Нравится?

— Да, очень.

— А ты бы хотел научиться играть на такой?

— Да, — отвечаю я маме, до конца не понимая смысла её вопроса, но, однако, примерно представляя, что при таком моём ответе, мне обязательно купят скрипку.

— Хорошо, ты обязательно научишься, я отдам тебя в музыкальную школу.

Я киваю головой, я готов согласиться и на школу, лишь бы у меня была скрипка.

В комнату, заходит отец, чтобы пожелать мне спокойной ночи.

— Пап, а я на скрипке играть буду.

Я вижу, что отца это расстраивает. Всё дело в том, что они давно с мамой, спорили в какую школу меня отдать, отец настаивал на художественной, мама же склонялась в сторону музыкальной. Причём спор, этот проходил всегда в какой-то шуточной форме, их забавляло это, и казалось, они специально оттягивают решение, потому что оно уже никак не могло быть шуточным. А тут ещё получилось всё так, будто мама специально показала мне скрипку из книги. Как бы то ни было, но она предпочитает перевести тему для разговора.

— Представляешь, что мне сегодня их заведующая сказала? — говорит она вдруг отцу.

— Что?

— То, что я, видите ли, за детский сад ещё за ноябрь не заплатила, сама квитанцию потеряла нашу, а я не заплатила.

— А корешка от квитанции, конечно же, нет?

— Да, нет! Зачем спрашиваешь, ты же уверен, что я его потеряла, — раздражается мама.

— Спокойной ночи, сынок, — обращается она ко мне, целует быстро в щёку и уходит из комнаты. Тон у неё, будто бы она и на меня обиделась.

— Спокойной ночи, сын, — говорит мне и отец, целует в щёку и следует за мамой.

— Свет! — кричу я.

Отец возвращается и выключает свет.

Я наблюдаю, как предметы постепенно находят свои очертания в темноте. Появляются окно, шторы, стены и тумбочка. Я включаю лампу, смотрю на шифоньер, вспоминаю, что наверху есть книжки с картинками. Я встаю на стул, но роста не хватает, чтобы увидеть, что там, а рука нащупывает лишь какую-то картонную коробку. Я открываю её, там лежит серебристый игрушечный револьвер.

— Ух, ты, — вырывается из меня чувство восторга, — Подарок на Новый год!

Не могу налюбоваться на него.

Здесь же, в коробке, лежат пистоны. Я беру револьвер в руки и нажимаю пальцем на курок. Раздаётся тихий щелчок.

— Эх, жаль, что только, в холостую можно, — думаю я. — Запах серы пойдёт по всей комнате, и тогда родители сразу догадаются о моей находке.

За дверью доносятся, шаги. Я быстро укладываю пистолет и возвращаю коробку на своё прежнее место. Рука ударяется о какую-то книгу, я достаю её, спрыгиваю со стула и залезаю в кровать.

Тёмно-коричневая обложка скрывает за собой огромное количество картинок. Я облегчено вздыхаю и начинаю листать переплёт.

Я вижу серый размытый фон, а на нём грязно-жёлтые, розовые, бледно-зелёные, голубые круги разных размеров, и один совсем большой круг по центру рисунка, только он не грязный, не бледный и не размытый, он яркий, чёрный, плоский, но в тоже время глубокий, идеальный, как прозрачный шар, внутри которого лежит плоскость, а на ней леса, поля и горы. Где-то там же бегают и животные, ходят люди, хотя их и нет на рисунке.

А вот иллюстрации и самими животными.

Два тюленя греются на солнышке после вкусного обеда. Один из них спит на плече у другого. На земле разбросаны останки рыб, клешни крабов, ракушки. На льдине алая лужа крови, белые медведи и тюлень с размозжённой об лёд головой.

Лютый мороз.

Три косули пристроились к деревенскому стожку в поле. Ноги у них худющие-худющие, непонятно, как они вообще умудряются устоять. В поле гуляет ветер, вот-вот подхватит умирающих от голода косуль и умчит к себе в оранжевое небо. Там слоны на худющих ногах на холсте Сальвадора Дали.

На холсте Юпитера бабочки, радуга, Меркурий и Добродетель — Святая Вероника с изображением Иисуса, вышитом на платке рукой Эль Греко.

В книге много портретов.

На одном нарисован воин из прошлого. На нём надет восточный халат поверх кольчуги. Одну саблю он держит в руке, другую за пазухой. На голове размоталась чалма, так что один край её повис на плече, из-под неё выглядывают чёрные волосы, которых очень много и на самом лице, борода у него густая и длинная, глаза и улыбка, как близнецы-братья, похожи друг на друга, они что-то скрывают и оттого так рады, наверное.

На другом портрете — воин из нашего времени. Это советский солдат с медалью на гимнастёрке. Он сидит в купе поезда. Одна его рука сжата в кулак, больше похожей на камень, а не на человеческую плоть, стрижка короткая, есть и усы. Улыбки вот нет и глаз.

Оба портрета идут под названием «Афганец».

— Ух, ты, — вздрагиваю я, открыв следующую страницу.

Настоящий бой, «Оборона Одессы», огонь вырывается из башенных орудий корабля.

— А вы, что же, не воюете? — мысленно обращаюсь я к двум матросам, тянущим канат, на следующей картинке, — и лица, главное, такие довольные, сразу видно, работа у вас ладится.

— Да, чего тут только нет, — думаю я, всё быстрее и быстрее перелистывая страницы.

Вот женщины Дакоты, играющие в мяч, пряхи, ткущие роскошные наряды для герцогинь, русалки на болоте, крестьянки на Волге, рабыни в гареме.

Христос в окружении толпы, учитель в окружении учеников, урок анатомии, на столе лежит мёртвое тело, преподаватель водит указкой вдоль кости, торчащей из разрезанной руки.

На следующем рисунке — скелеты, поливают из леек сады смерти.

«Весна 1954».

— Не так-то давно это было, — думаю я, вспоминая про календарь.

А на картине — деревенская баня, ведро с водой, таз, голая розовощёкая баба, её дочь, укутанная в шаль, лавка, калоши, пар, снег.

Сталин в Первой Конной Армии, Святой Иероним между двумя повешенными, Наполеон на острове Святой Елены, Пётр Первый на смертном ложе, Иван Грозный у гроба убитого им сына.

Священник, свеча, лист бумаги, Достоевский, жена художника Сальвадора Роса.

«Красивая женщина», — думаю я, вспоминая о Таисии Ивановне. «А что если бы она была моя мама, — приходит ко мне мысль, — а я был бы ещё совсем маленьким, в том возрасте, когда детей ещё только возят в колясках. Вот здорово бы было. Она брала бы меня везде с собой, и я бы никогда не становился взрослым. Мы ходили бы с ней в баню, она бы мыла меня в большом тазу из нержавейки, а потом укутывала в махровое полотенце».

Я вспоминаю сейчас, как же прекрасно выглядела та машина, которую мои родители обещали мне подарить на день рождения.

Такой дизайн не часто встретишь даже среди настоящих, взрослых автомобилей, ездящих по улицам нашего города — современный кузов красного цвета, прямоугольные фары, кожаное сиденье, серебристый руль.

Мы заходим с родителями в отдел игрушек магазина ЦУМ, чтобы осуществить покупку, но той машины там уже нет, а на её месте стоит другая, зелёная, старинной овальной формы — фары круглые, кресло деревянное, а руль вообще пластмассовый. Как же мне тогда стало обидно, и я расплакался.

— Ну, что ты так расстраиваешься? Какая, в конце концов, разница? — говорит мне отец, — Ездит же, вот и педали есть, залезай внутрь, попробуй прокатиться.

— Не хочу, — отвечаю я сквозь слёзы.

— Ну, давай тогда, что-нибудь другое посмотрим, вон, сколько тут всего, — пытается подбодрить меня и мама.

— Ничего не хочу, — говорю я и реву пуще прежнего.

Родители подводят меня к прилавкам с товарами, тыкая пальцами в наборы с фломастерами, в настольные игры, в зоопарк с деревянными животными, в армию с оловянными солдатиками.

— Купить? — повторяют они снова и снова. Я их даже не слушаю, не отвечаю.

О невозможности меня успокоить первым догадывается отец. Он подходит к кассе и покупает мне зоопарк с деревянными животными, и это как раз в тот момент, когда я в душе уже согласился, чтобы мне купили тот другой автомобиль, зелёный, с круглыми фарами.

Со мной случается истерика. Зачем мне этот зоопарк, когда у меня должен быть автомобиль. Я успокаиваюсь лишь, когда мама берёт меня к себе на ручки.

— Всё, устала, — произносит она немного погодя, и ставит меня на бетонный пол отдела стройматериалов.

— Ну, где здесь дрели? — спрашивает она у отца.

— Там.

Мы проходим вдоль рядов с обоями, красками, коврами. Около каждого вида товара стоят один или два продавца. На них надеты клетчатые рубашки. Одна из девушек заполняет полку витрины тюбиками с клеем, другая тут же подсовывает под них ценники. Они разговаривают между собой.

— Девушки, вы не подскажете, где здесь цемент продают, — спрашивает у продавщиц подошедшая к прилавку покупательница.

— Прямо! — отвечают ей, чуть ли не хором собеседницы.

— Опять прямо. Полчаса уже по этому магазину хожу, цемент не могу купить, а все только и знают, что прямо и прямо, — ворчит женщина, махнув рукой на продавщиц.

Одна из них ещё какое-то время смотрят ей вслед, лениво разглаживая волосы, другая теребит рукою комсомольский значок, наколотый на грудь клетчатой рубашки.

— Эй, ты, что там застрял, — окликает меня отец, — смотри быстрее, какую мы дрель присмотрели.

Я подбегаю к родителям. Продавец достаёт из голубой коробки дрель, разматывает чёрный шнур и втыкает вилку в розетку.

— Работает, — произносит он, — сейчас гарантийный талон заполню, и можете забирать.

— Мы тогда пошли пока свёрла посмотрим, — говорит отец продавцу.

Я не двигаюсь с места. К прилавку подходит ещё один молодой человек в клетчатой рубашке.

— Мальчики, подскажите, где здесь цемент купить? — слышу я уже знакомый мне голос женщины, что я видел в предыдущем отсеке магазина.

— Прямо! — отвечают ей продавцы, и снова хором.

— И где вас только таких выращивают? — в очередной раз возмущённо реагирует женщина и уходит.

— Мне бы тоже килограмм пять цемента не помешало, — говорит отец, вернувшись со свёрлами в руке.

— А там фасовки только по пятьдесят килограмм имеются, — вставляет один из продавцов.

— Так это машина нужна, — задумчиво произносит мама.

— Доставка есть, а если на своей забирать, то там в отделе специальные грузовые тележки имеются, на них товар можно довезти прямо до парковки.

— Удобно придумано, но как-нибудь потом, — снова вступает отец.

— Конечно, потом, зачем нам пятьдесят килограмм цемента? — поддерживает его мама, — Ну, всё, мальчики, упаковали? Нам теперь куда, на кассу?

Продавцы в клетчатых рубашках одобрительно-одновременно качают головой.

Отстояв небольшую очередь, расплатившись за товар, мы наконец выходим с отдела стройматериалов и направляемся в сторону таблички «выход».

Передо мной происходит какое-то чудо.

Впереди идущие люди становятся на металлическую дорожку, и та несёт их вниз, ну прям как горка на детской площадке, только здесь даже скатываться не нужно, просто встаёшь и едешь.

— Папа, что это?

— Траволатор! Работает по тому же принципу, что и гусеница у танка, — объясняет мне отец, и в продолжение изображает на пальцах колёса и крутящуюся вокруг них металлическую ленту.

Я с заворожённым сердцем вступаю на движущуюся плоскость, такое чувство, что я ощущаю ногами трение шестерёнок, приводящих в движение этот чудо-механизм. Я оборачиваюсь на зад, чтобы посмотреть на всех, кто находятся сейчас на траволаторе.

Наверху появляется женщина, та, что всю дорогу искала цемент в магазине. Впереди себя она толкает тележку, гружённую мешками со смесью, видимо одну из тех, о которой вели речь продавцы. Проходит несколько секунд, и тележка достигает наклонной плоскости траволатора, её тянет вниз, ещё секунда — и она вырывается из рук покупательницы. Тележка сбивает меня с ног, я падаю.

Помню, мне как-то приснился сон. В колодце капает вода и замирает. Я смотрю на потолок.

Под ногами валяется развёрнутая газета. Этой газетой я хочу убить паука, но внезапная темнота мешает мне сделать это.

Я уже лежу под одеялом. Из-под него проникают горькие запахи грязных мужских ног, мочи и алкоголя.

В моей постели кто-то возится.

Мужчина обнимает женщину, целует её, рядом с ними лежит ещё совсем маленькая четырёхлетняя их дочь, без трусов, в юбке красного цвета.

Девочка тоже хочет прижаться к женщине, но та отталкивает её рукой, продолжая обниматься с мужчиной.

На полу сидит брат девочки, умственно отсталый ребёнок, его забавляет эта сцена, он смеётся.

После очередного толчка девочка сползает к ногам родителей.

— Ну, пошла, пошла, — шипит раздражённо мужчина и пинает её в бок, та падает на пол, опрокидывая посуду, разливая водку, рассол из-под помидор.

— Ух, свинья, — огрызается на девочку мать и ударяет её кулаком по лицу.

Девочка начинает плакать. Мальчик продолжает смеяться.

— Да заткнитесь вы оба, — проговаривают сквозь зубы родители.

Комнату затягивает дымом. Курят.

Я вижу силуэт женщины в окне она как будто бы появляется из голубого табачного облака.

Я разглядываю её лицо — это моя воспитательница Таисия Ивановна. Она поочерёдно переносит ко мне в постель уснувших на полу детей. Воспитательница прижимает их к себе. На секунду они просыпаются.

— Мама, ты такая тёплая, — проговаривает девочка, прижимаясь своим личиком к плечу женщины.

— Фея, — говорит мальчик, укладывая свою голову на её ладонь.

На столе тикают часы и останавливаются.

Я смотрю на потолок.

Под ногами валяется развёрнутая газета.

По факту гибели 5-летнего малыша в магазине ЦУМ городской прокуратурой возбуждено уголовное дело.

Как сообщили в пресс-службе прокуратуры, в ходе расследования уголовного дела установлено, что тележка, на которой провозились стройматериалы, не была предназначена для транспортировки грузов по траволаторам магазина, так как не оборудована системой блокировки колёс.

Дирекция торгового комплекса ЦУМ уже вручала начальнику отдела стройматериалов уведомление о недопустимости использования данного типа тележек для транспортировки грузов по траволаторам.

Персонал магазина был ознакомлен с такими мерами предосторожности, и в его обязанности входило предупреждать посетителей магазина об использование лифта в данных ситуациях. Однако в магазине покупку можно совершить и без участия персонала, для этого достаточно нагрузить нужный вам товар в подходящую для него тележку, расплатиться на кассе и проследовать к выходу. Именно так и поступила одна из посетительниц торгового центра, перевозив в грузовой тележке строительный материал общим весом 198 кг. Спускаясь по траволатору, она не удержала грузовую тележку, которая покатилась в низ и сбила пятилетнего мальчика, находившегося в магазине с родителями.

От полученных травм мальчик скончался в машине скорой медицинской помощи при транспортировке в Центральную Республиканскую Больницу.

По уголовному делу назначена судебная экспертиза, установлены и допрошены свидетели, проводятся следственные действия.

Напомним, что это уже не первый случай, когда из-за несогласованных действий взрослых погибает ребёнок.

14 декабря прошлого года 9-летний мальчик упал в открытый тепловой коллектор, заполненный кипятком. На следующий день мальчик, получивший 100 %-ные ожоги тела, скончался в реанимации детской городской больницы. Сразу после трагедии жители города организовали группу с условным названием «Антилюк», которая взяла под общественный контроль ситуацию с незакрытыми уличными колодцами и действия властей по её разрешению.

Так, ими при поддержке жителей города стихийно было собрано около 2 тысяч подписей под обращением с требованием найти виновных гибели ребёнка и навести порядок с люками.

Среди достигнутых в диалоге общественников с властью договорённостей уже есть первые результаты. Городские чиновники пообещали усилить профилактическую работу по детскому травматизму. Для этого на уроках ОБЖ в школах проведут разъяснительную работу — как себя вести в чрезвычайных ситуациях, связанных с падением в люк.

Положительные результаты работы «Антилюка» видны сразу. Например, после обращения и писем буквально вчера был закрыт, хоть и железным листом, один люк. Больше десятка лет он зиял на тропе вблизи общежития по улице Ленина. Буквально в десяти метрах от забора детского сада.

Это — хоть маленькая, но победа. Инициативная группа не остановится, пока не поможет сделать наш город хоть немного безопасней. В первую очередь для детей.

Под статьёй помещена фотография, сделанная одним из участников группы «Антилюк».

На снимке изображён маленький мальчик, заглядывающий в незакрытый уличный колодец. Слева от мальчика сидит чёрный котёнок.

Один глаз у зверька закрыт, наверное, туда попал свет от вспышки фотоаппарата. Получилось так, словно котёнок подмигивает кому-то. В другом глазу я вижу своё отображение, со мной стоит мама.

Мы на катке, вокруг шумно и много народу.

Школьники играют в хоккей, тут же три девчушки пробуют выполнять на коньках сложные пируэты, есть и те, что упражняются в скоростном беге. Диктор на стадионе зачитывает новогоднее поздравление:

«Ушёл в историю год 1986-й. Это был действительно исторический год. И для нашей страны, и для всей нашей планеты. 1986-й войдёт ещё и как год больших надежд.

Ждём мира и счастья для каждого дома, для каждой семьи, для каждого труженика. Ждём интересных, полезных дел, удовлетворения от большой, нужной работы.

Мы верим в торжество наших идеалов, в светлое будущее, хотя и знаем, насколько трудны, насколько сложны стоящие перед нами задачи. Так пусть же год наступивший послужит их успешному решению.

Итак, с Новым годом, дорогие товарищи!»

На катке слышатся: «Ура!»

Люди подходят и походят.

Как же весело.

Какая-то женщина привозит на санках свою четырёхлетнюю дочурку, снимает с неё сапожки, надевает коньки и начинает учить малышку держаться на них.

Я бегу по льду, падаю, однако упрямо поднимаюсь и снова бегу, взмахиваю вверх ручонками, кричу:

— Мама! Смотри — ёлка!

Content

Шахрай Всеволод Память

Всеволод Шахрай Память