Андрей Рубанов

Психодел

Часть первая

Глава 1

Новые бодрые

Зато я умная и красивая.

Если ей не везло, или денег не было, или ломался каблук, или не выходило сдать экзамен с первого раза, или жизнь подкидывала еще какой-нибудь гадкий сюрприз, она говорила себе: «Ну и что? Зато я умная и красивая».

Иметь личное заклинание, короткое, одно на все случаи жизни, – хороший способ жить в мире со всем миром. Проверено годами.

Когда конфетно-букетная стадия отношений перешла в стадию откровенных бесед, она спросила Бориса, есть ли у него такое личное заклинание. Секретная персональная поговорка. Универсальный ответ на все вопросы. Друг сердечный засмеялся, застеснялся и даже (по глазам было видно) не хотел отвечать – она тогда уже его всего расшифровала и знала: пытаясь уйти от искреннего ответа, он всегда рассматривает ногти на левой руке, – но деваться было некуда, откровенность за откровенность, и он открылся: есть заклинание, да. Звучит так: «Я, бля, крут». Отлично, сказала она, мне нравится, только немножко грубо, а нельзя без «бля»? Нельзя, строго ответил Борис. Надо, чтобы звучало, ну, как бы... жестко. Чем жестче, тем лучше.

Потом, спустя время – было лето 2008-го, август, что ли, двухнедельная война с грузинами, а по четвертому каналу ночью показывали “Сalifornication” с Дэвидом Духовны – она попыталась пошутить на тему его личной мантры. Ехали из гостей, Борис давил на педаль, какой-то дурак его обогнал, он в ответ обогнал дурака, вышли гонки, вечер, дождь, окраина Москвы, редкие фонари, ничего не видать, страшно, и она сказала: прекрати, зачем тебе это надо всё? Затем, ответил он, не снижая скорости. Она не любила, когда он слишком быстро гонял, и решила съязвить. Потому что «ты, бля, крут»? А он обиделся, как мальчик, еще прибавил ходу и ответил, с металлом, мрачно, громко, почти крикнул. Да, я, бля, крут. И затеял тираду. А если кто-то не согласен, то я... – и так далее, через слово матом. Очень грубо вышло. Она даже хотела оскорбиться, потребовать остановить машину, выйти и поймать такси, но тут дождь превратился в ливень, какие бывают только в Москве и только в августе, предосенний, с грубыми, опять же, порывами ветра, зонтика она не взяла и почла за благо заткнуться в тряпочку. И больше никогда на эту тему не шутила.

А себе сказала: вот, опять меня обидели, любимый человек сделал больно, нахамил, но ладно, ничего; зато я умная и красивая.

Не выносила грубой брани, с раннего детства. Вообще никакой грубости. Ей нравилось, когда всё спокойно. Без резких движений, как сказала бы мама. Уютно, приятно. Мило. Она даже имя себе такое придумала. Мила. Мама с папой назвали ее Людмилой, Люда тоже было ничего, очень человечно, люди – Люда, и это влажное «лю» в начале, приятный звук, словно чупа-чупс гоняешь меж нёбом и языком. В пятом классе она так подписывала записочки подружкам: Лю.

Лю? Да.

Но «Мила» всё равно звучало лучше, а главное – более подходило к самоощущению. И к фамилии тоже: «Мила Богданова» – шесть слогов, четное число, делится и на два, и на три, а «Людмила Богданова» – семь, никак не делится. А лучше, чтобы делилось, так гармоничнее.

Нумерология ее не увлекала, но цифры надо уважать. Особенно если десять лет работаешь только с цифрами.

И, кстати, красивой ее трудно было назвать с точки зрения классических канонов, всех этих пропорций между лбом и подбородком. Но всё равно, она знала, что красива. Особенно когда мало надето. Скажем так: чем меньше надето, тем красивее.

А Борис был объективно не слишком красивый молодой человек. Но и не урод, разумеется. Высокий лоб, волосы темные до плеч, а плечи – мечта. Пятьдесят четвертый размер. Спортсмен, много лет таскал штангу в зале, пять раз в неделю. На руках ходил.

Она, правда, рассмотрела его не сразу. Так часто бывает. У многих ее подруг так было. У Маши так было, и у Светланы, и у Лены, и у Кати. Хорошие ребята, как правило, ведут себя сдержанно или даже скромно, стесняются, себя не навязывают, в компаниях хвосты не распускают, а тихо сидят себе сбоку. Вообще, сбоку всегда интереснее, чем в центре, в середине. В центре жизни – или компании, пусть даже временной – тесно. Конкуренция, драка. А Мила не интересовалась конкуренцией. Конкуренция – это скучно. Особенно терпеть не могла бабскую конкуренцию за мужиков – это ужасно: помада ярче, задница круглее, ноги длиннее – кошмар.

У них не сразу, не сразу началось. Когда сразу – это один тип отношений. А когда постепенно, шаг за шагом, ближе, дальше, опять ближе, совсем близко – это другой вариант, более надежный. А ей хотелось именно понадежнее.

Она тогда была взрослой теткой двадцати шести лет и как раз остывала после бурной истории с нефтяником, который в итоге оказался не мужчиной, а подонком и гадом, каких мало; пожрал, сволочь, почти два года жизни, запутал, измучил, всю душу вынул – и кинул, цинично, беспредельно, как все нефтяники. Чего-чего, а кидать нефтяники умеют. И кинутая девушка Мила в тот месяц – апрель, что ли, 2006-го – не только не хотела новых отношений, а вообще ничего не хотела, с трудом в себя пришла, пришлось даже перекраситься в брюнетку, по совету подруги с психфака МГУ.

Веселый был год, 2006-й. Нервный, бурный, по-хорошему дикий. Брюнетка, каблуки, ногти нарощенные, на шее бабушкин кулон с аметистом (винтаж в моде), в плеере Диана Арбенина, черный бюстгальтер под белой блузкой, двойная доза духов – так, в жестком образе женщины с прошлым, заявилась на день рождения к Маше: ресторан, за столом тридцать человек в возрасте от девятнадцати до сорока, а сбоку – он. Жует брокколи. Все пиво пьют и вонзают вилки в колбаски мюнхенские, а он трезвый (за рулем) и ест брокколи. Чисто московский угар, все бодрые и пьяные, девочки в брюликах, мальчики в «омегах», и кто-то уже кормит кого-то ягодкой с ложечки, а кто-то порывается задвинуть свежий анекдот от Трахтенберга, который еще жив, и кто-то взрывает окурком воздушный шарик, все вздрагивают и визжат – а он не вздрагивает, у него самообладание. Скромником не выглядит, улыбается, глаза блестят, бойко обменивается репликами – но только с ближайшими соседями. Чуть набыченный – но в тот год самые умные мальчики предчувствовали кризис и уже опять становились набыченными, как их старшие товарищи десять лет назад, в девяностые. Слишком гладко всё шло, слишком весело и бодро. А настоящие бодрые всегда знают, где у бодрости берега.

Смешная вареная капуста в его тарелке появилась не просто так. Всё было серьезно. Мужчина сидел на спортивной диете. Куриные грудки четыре раза в день и овощи на пару, а по утрам – овсянка и протеиновый коктейль. Но Мила еще не скоро узнала, что и как он ест по утрам. Она в тот день даже имени его не узнала. Только взглядами обменялись и потом еще столкнулись возле туалета, чтобы разойтись в узком коридоре, он прижался к стене, она вежливо сказала «спасибо», а он дружелюбно хмыкнул, пробормотал что-то простое, свойское: «Да ладно вам» или «Да бросьте вы». Такое естественное, тестостероновое существо, небритое, рубаха дорогая, но скромная, ничего особенного. В тот год скромные естественные мужчины окончательно вышли из моды. Повсюду утвердилась модель яркого самца: кто позер, кто холеный до неприличия, кто на мотоцикле, кто под педика маскируется, чтоб карьеру сделать, – а этот даже мускулы свои не выставлял напоказ. Хотя было что показать.

Потом он сказал, что в тот вечер устроился с краешка вовсе не от скромности, а совершенно случайно. Но Мила отмахнулась. Когда судьба сводит двоих, не бывает никаких случайностей.

А над правой грудью пламенела у нее тогда царапина. Очень романтическая. Когда срывала с воротника брошь с бриллиантами, чтоб в рожу нефтянику Жоре бросить его подарок, – острым концом застежки глубоко разодрала кожу.

Кровь была, и больно.

В субботу проснулись рано, в половине восьмого. Повалялись какое-то время, как тюлени, хотели включить телевизор, но передумали: тишина была приятнее, особенно эта – городская, субботняя. Дураки начинают праздновать выходные еще в пятницу вечером: пьют, гуляют, потом спят до полудня. И только умные ребята знают, что нет ничего лучше раннего утра субботы, когда все дураки спят.

Мила вздохнула, слабенько укусила сердечного друга за плечо и побрела в кухню.

Ночью ей был сон: в уюте некоего заведения – ресторана или лобби дорогого отеля – человек с неприятным розовым лицом сидел напротив и гнусавым баритоном говорил ей длинные сальности. Она порывалась встать и уйти, но не вставалось ей и не уходилось, сидела и слушала, а человек рассматривал ее, шикарно и легко одетую, и медленно, по-лягушачьи моргал, и продолжал говорить, бесконечно и монотонно.

Сны – дело важное, их следует обдумывать только днем. Но если к полудню сон уже забыт – значит, беспокоиться не о чем. И Мила выбросила из головы гнусавого незнакомца.

Пришел Борис, весь в себе. Утренняя меланхолия. Отодвинул ее от плиты. Приготовление завтрака считалось у них мужским делом, но не по каким-то принципиальным причинам, а просто мужчина был спортсмен и с ранней молодости привык сам себе готовить завтрак, а когда у него появилась женщина – он стал и ей готовить, заодно. Омлет с зеленью, сок четырех апельсинов, нагретая в тостере половина булочки серого хлеба. Недорого и питательно.

Утро скреблось в окно, шершавое, бессолнечное, и Мила захотела сказать что-то хорошее, но вместо этого долго и внимательно наблюдала, как друг сердечный закидывается разноцветными таблетками и капсулами (аминокислоты – по привычке, витамины – потому что зима, кальций – чтоб реже ходить к стоматологу), как запивает снадобья доброй дозой кофе, как лицо его, спросонья вялое, понемногу твердеет. И заявила:

– Ты мне не нравишься последнее время.

А хотела сказать что-то хорошее.

На секунду испугалась – произнесла как собственница, как начинающая дюймовочка-прошмандовочка из старого анекдота: «А здесь, милый, мы поставим наш шкаф».

– Не парься, – ответил он. – Просто не выспался.

– Ты перестал нормально завтракать. Куришь много. Ты хотя бы кофе пей с молоком.

Он не ответил.

Сидели, как муж с женой на каком-нибудь двенадцатом году брака, друг напротив друга, помешивали ложечками в чашечках, у него чашечка синяя, привезли из Греции, у нее – желтая, привезли из Турции.

– Не парься, – повторил он. – Я набрал четыре лишних кило. Подсушиться не помешает. А кофе – ну, как бы... хороший диуретик.

– Ладно, – сказала она. – Тебе виднее.

– Если хочешь, я не буду курить при тебе.

– Боже, – сказала она. – Зачем вообще курить? Два года не курил – и вдруг закурил. Очень странно.

Борис посмотрел на нее, отвернулся.

– Сам удивляюсь. Но ты права. Ты грузи меня этой темой почаще. И я перестану.

– Еще чего, – возмутилась она. – Нашел грузчицу. Москва – свободный город. Хочешь курить – кури на здоровье. Мы договаривались, что никто никого грузить не будет. Каждый делает, что хочет, а другой ему во всем помогает.

– Да. Но всё равно, ты права. Сброшу вес – и завяжу.

Она наскоро накрасилась, и пошли.

Суббота, декабрь – время покупать.

В этом декабре Мила каталась по распродажам на собственной маленькой машинке. Еще летом купила. Сама, на свои, заработанные. Борис помогал только советами. Как раз к началу зимы научилась ездить. Поняла и дорогу, и правила движения, и знаменитый неписаный этикет (уступить, моргнуть фарами, сам козел). А кто понял московскую дорогу и ее неписаные правила – тот понял жизнь. Страх прошел, и люди в соседних авто перестали казаться монстрами, умеющими что-то такое, чего она не умеет.

И сейчас, плотным зимним утром, они вышли из дома вместе – но от двери подъезда разошлись, каждый к своей машине. В этом декабре этот момент ей особенно нравился. Не какие-нибудь кузнецы счастья, вдвоем на ненаглядном, вскладчину купленном быдло-мобиле, за недельным запасом харчей в дешевый супермаркет, а настоящие «новые бодрые»: у него – своя тачка, у нее – своя, вышли вместе и разъехались по своим надобностям. Пообедаем в городе? Созвонимся.

Из двора выкатились цугом, Борис – впереди. Потом она, хулиганя, обогнала Бориса и показала язык, и посигналила торжествующе, хотя моторчик у нее был втрое слабее, а колесики вдвое меньше. Он засмеялся, закинул в рот сигарету, и поехали бок о бок, заняв дорогу во всю ширину, благо по раннему времени пусто было везде.

Это он уговорил ее снять квартиру на окраине, совсем в новом районе, где дороги широкие, где заранее продуманы проезды и выезды из дворов. А не в тесном центре, где можно полчаса кружить вокруг дома в поисках места для парковки. Сказал: «Купишь машину – поймешь». Вот, купила и поняла.

А курить она его отучит.

На повороте из переулка на проспект он перестал развлекаться, мощно наддал, обошел ее – и умчался, ввинчиваясь и маневрируя. Но Мила успела заметить, как здорово Борис смотрится за рулем. Голова наклонена вперед, тело же чуть завалено вправо, левый бицепс напряжен, часы на запястье – как у опытных шоферов, циферблатом вниз, где пульс. Серьезный мужчина по серьезным делам помчался, только его и видели.

Такой никому не уступит. Ни сантиметра, ни копейки.

Об такого кто угодно зубы сломает.

Торчат сзади две выхлопных трубы, как некий фаллический символ с обратным знаком.

Я, бля, крут.

Не дурак, не лентяй, не сволочь, не кот гулящий, очень бодрый, пьет мало, тридцать лет, когда шутит – жмурится, Овен, пять тысяч долларов в месяц, когда трогает – смотрит в глаза, покладистый, коренной москвич, вполне обаятельный, уважает «Камеди Вумен», дома ходит в особых брюках, не зануда, нежный, не жадный, любит детей, собственный бизнес, женат не был, к банно-футбольно-пивной теме равнодушен, иногда курит травку и бывает мрачен, слушает Mastodon, Sleepknot, Slayer, но может и Moby, знает слово «мизерабль», непрерывно жует жвачку со вкусом арбуза, раз в два месяца срывается и может накричать, весной и осенью срывается чаще, презирает пляжный отдых, не танцует, небольшие проблемы со вкусом, быстро ездит и повернут на тачках, неаккуратный, институт не закончил, может засмотреться на другую женщину, но редко.

А она какая? Неприличный вопрос. Она разная. Разумеется, бодрая. И всегда умная и красивая.

Вчера вечером они решили, что в следующем году поженятся. Весной или в начале лета.

Глава 2

Правда о ртах

Первое их свидание не получилось. Борис заехал за ней в одиннадцатом часу вечера, весь в разноцветной коже, на дикой машине, разукрашенной мордами неопознанных ею зубастых тварей. Предложил «покататься», пристегнул серьезным ремнем с пластмассовым замком на груди, ремень был грязноват, но она, слава богу, догадалась надеть свитерок попроще; наряжаться на первое свидание – не ее стиль, наряжаться надо на второе свидание, это знает всякая продвинутая девушка постиндустриальной эпохи. Пристегнул – и умчал за город, на тайном перекрестке объединился с группой таких же любителей уличных гонок, и потом носились, как безумные, закладывая невероятные виражи.

Периодически всё стадо останавливалось выпить кофе и чтобы дамы сбегали пописать. Кроме кофе дамы пили пиво и писать бегали часто.

Дамы были ужасны. Типаж: постоянная участница конкурса «Мисс мокрая футболка». Крашеные блондинки, малолетки, можно вульгарнее – да некуда. Мальчики – старше, двадцать шесть – тридцать, подтянутые, симпатичные, но когда мальчику двадцать восемь и он ходит в футболке с надписью “Hellraizer” и ботинках из магазина «Хобгоблин», а его девочка умеет только ржать и сосать из алюминиевой баночки алкогольный коктейль – это настораживает. Машины были красивые, мощные, сверкали и блестели, но от шума и запахов у Милы быстро заболела голова, а от жесткого неудобного сиденья – спина и попа, утром надо было на работу, и во втором часу ночи после особенно резкого маневра она вежливо попросила Бориса отвезти ее домой. Сразу загадала: если хотя бы тень неудовольствия появится на его лице, если он хоть полфразы произнесет насчет того, что слишком мало покатались, – она про него забудет. Этот пахнущий жженой резиной детский сад ей не интересен. Однако новый знакомый только коротко кивнул и на первом же повороте откололся от коллектива. Выключил музыку, поехал, как все нормальные люди, девяносто километров в час (первые минуты ей казалось, что авто едва ползет). С утвердительной интонацией произнес:

– Тебе не понравилось.

– Нет-нет, – вежливо соврала она. – Очень понравилось. Честно. Всё как в кино. И друзья у тебя хорошие. Веселые.

– Они мне не друзья. Просто гоняемся вместе. У меня есть друг, один. Но он не живет этой жизнью. Равнодушен к железкам.

– А ты – фанат?

– Ну... Как бы да. Люблю.

– О боже. Мне везет на фанатов. Знаешь, всё было прекрасно, но эти девушки...

Он улыбнулся и ничего не сказал. Перевел разговор на другую тему.

Позже, когда вернулась домой и облачилась взамен ночной рубашки в мужскую футболку пятьдесят второго размера (осталась от нефтяника), когда положила голову на купленную с прошлогодней премии подушку холлофайбер, когда выветрились из головы выхлопные газы и рев форсированных моторов, – поняла, что вечер отнюдь не пропал даром. И заснула с приятным ощущением удовлетворенного девчоночьего тщеславия. Рейсеры – закрытый клуб, не каждой дуре покажут настоящие ночные гонки – а ей показали. Покатали, приобщили. Теперь можно похвастаться в любой компании. Пусть не похвастаться – так, невзначай обронить, дать понять: знаем, видели, подумаешь. Рейсеров даже нефтяники уважают. Хороший мальчик этот Борис, приятный, мягкий, воспитанный. Когда к дому подвез – выскочил первым, обежал машину, едва не перепрыгивая через капот, чтобы дверь ей открыть, а она не сообразила и выбралась самостоятельно, сказано же – дура, и бедному юноше удалось только слегка поддержать ее за локоть (да-да, то самое первое касание, искра животного электричества), ладонь широкая и шершавая; впрочем, все они поначалу галантные, нефтяник тоже изображал аристократа, а спустя год уже устраивал истерики, не найдя на положенном месте зубную нитку или мартовский номер журнала «Максим», а дело было в сентябре.

А ночные гонки – ладно, пусть пока будут.

Еще позже, спустя два месяца, он ей рассказал про тех баб. Признался. Всё оказалось хитрее. Большинство ночных гонщиков имели вполне адекватных приличных жен, невест либо постоянных подруг. А примитивные девки – сами по себе они не нужны. Нужны только их рты. Какая гадость, ужаснулась неиспорченная девушка Мила, это отвратительно. И вдобавок опасно же, что же они, на такой бешеной же скорости?.. Нет, конечно, ответил Борис. На скорости – никакого удовольствия, на скорости ты весь сосредоточен, полная концентрация, работаешь как автомат, ничего не чувствуешь – только трассу и тачку. Но вот после... (он сделал паузу), когда уже приехал, когда начинается адреналиновый отходняк... (он покачал головой), когда из машины выйти не можешь, потому что ноги не держат... Тогда она залезает в штаны – и... поверь мне, это – ну... как бы очень сильно. Слабость, ты даже пошевелиться не в состоянии – тут только ртом надо. Кошмар, сказала Мила. Почему кошмар, возразил Борис, эти вещи изобрели еще в двадцатые годы, когда автогонки стали доступны широким слоям населения...

Мила была шокирована. И ты, прошептала она, меня, приличную девушку, потащил в такую вонючую грязь, на первом же свидании? Вместо того, чтобы повести в ресторан или в кино, как все нормальные парни делают? Меня – нежную, чистую, светлую – в это говно?

Но ты ведь ничего не знала, возразил он. И потом, кино и ресторан – это уныло. А гонки – это, ну, как бы красиво и интересно. Независимо от того, есть у тебя рядом женский рот или нет его...

Они поругались. Насчет других ртов – сам думай, сказала она ему, а про мой – забудь. Навсегда.

Но он оказался благороднее, чем она думала. Он забыл не про нее, а про ночные гонки. Насовсем.

Глава 3

Fuck нулевые годы

В середине декабря двое мужчин ели мясо в ресторане «Гудман» на Земляном Валу. Оба ловко манипулировали ножами и вилками. Но если первый, облаченный в старый пиджак, ел спокойно, даже чрезмерно спокойно, методично отделяя слои жира и рассекая багровую плоть невинно убиенной коровы на аккуратные прямоугольные куски, то второй, одетый красиво и дорого, как бы в противовес респектабельной внешности жевал резко и жадно, иногда чавкал (впрочем, негромко) и, казалось, порывался отбросить глупые металлические приборы, схватить руками и вгрызться – не от голода, а просто от любви к процессу пожирания: разрывания зубами, разгрызания, измельчения и проглатывания.

Держались скромно, говорили тихо. Спорили о том, когда заканчиваются нулевые годы и начинаются десятые.

– В двухтысячном было так же, – сказал спокойный. – Одни говорили, что новый отсчет идет с двухтысячного, а другие – с две тыщи первого. И еще это слово все время, как его... миллионий...

– Миллениум, – подсказал второй с набитым ртом.

– Да. Точняк. Милиционериум.

Коротко рассмеялись. Второй дожевал последнее, беззвучно положил вилку и нож, одним концом салфетки промокнул губы, а другим – покатый лоб. Моргнул несколько раз.

– По идее, – сказал он, – счет начинается с нуля. Ноль, один, два, три – и так до девяти. Так что нулевые, братан, заканчиваются через две недели. И начинаются новые. Десятые.

– Я их и не заметил, – сказал спокойный. – Нулевых.

– А никто не заметил. Пролетели как один день.

– А я и девяностые не заметил.

– Потому что сидел. И в девяностые, и в нулевые.

Спокойный невесело усмехнулся.

– Ага. Типа того.

– Всё равно, – сказал второй, опять смаргивая, – в этом тоже есть свой смысл. Год, десять лет, потом сто лет... Людям удобнее отмерять круглым счетом.

– При Брежневе, помню, пятилетками отмеряли, – сказал спокойный.

– Да, – кивнул второй. – «Пятилетке качества – рабочую гарантию», – серьезно процитировал он. – Коммунисты были ребята ушлые. Знали, как народ запутать. А эти могут только сопли жевать. «Девяностые», «нулевые»... Казалось бы – какая разница? Ну – девяностые. Ну – нулевые. Дальше что? – Он взял бокал с вином, и запонка звякнула о стекло. – Нет, всем обязательно надо, чтоб девяностые – отдельно, нулевые – отдельно. Типа в девяностые были одни расклады, в нулевые – другие расклады, а сейчас начнутся десятые – там будут уже какие-то совсем особенные расклады... Будет чище, будет лучше, будет веселее... Психология, братан.

– Думаешь, будет лучше? – спросил спокойный с интересом и надеждой.

– Так же и будет, – твердо сказал второй и откинулся на спинку стула. – Как всегда. Человек живет в страхе. Это его основная идея. Он в страхе с первой секунды жизни. Как из матки вылезает. В утробе – ништяк: тепло, уютно. А снаружи – наоборот, непонятно, шумно... Холодно... Страшно! Так же и с этими нулевыми. Люди думают: «Вот, нулевые кое-как пережили, вроде целы, вроде продержались, могли бы жить и получше, но ничего, вот кончатся нулевые, настанут десятые – и всё будет хорошо»... Самообман. Борьба со страхом.

Спокойный ослабил галстучный узел.

– Мне, – пробормотал он, – что нулевые, что десятые – без разницы. У меня проще. Ползу крокодилом от одной тюрьмы до другой, к черта маме ее... Я – отдельно, а жизнь – отдельно. Вот, бывает – старый товарищ позовет, вытащит в хороший кабак... Покажет, что такое настоящая жизнь...

Второй был равнодушен к комплиментам и только коротко кивнул.

Он ко многому был равнодушен.

В прошлой жизни его звали Кирилл Кораблик, но сейчас он выправил себе новый паспорт. Имя, правда, оставил прежнее. Чтобы не путаться. Кроме того, ему нравилось его имя. Фамилия тоже нравилась, за фамилией имелась длинная и оригинальная семейная легенда – однако пришлось пожертвовать.

– За психологию ты хорошо задвигаешь, – с завистью произнес спокойный. – Уважаю. Жаль, мне бог ума не дал. Ходил бы сейчас, как ты. Задвигал умное всяким барбосам. И соскакивал. Умному хорошо, он везде соскочит.

– Не везде, – уклончиво возразил Кирилл.

– Ты, – с уважением сказал спокойный, – со сто пятой статьи соскочил. Полгода на воле – уже в шоколаде. Хороший кабак, стейк, салфеточки, винишко красное... Степень прожарки... Называется – человек умеет жить. Нет, брат, соскочить со сто пятой – это сильно.

Кирилл пожал плечами.

– Сильно или не сильно – можно. Со сто пятой – можно. В наше время мокруха – не самое страшное преступление. Вот с двести пятой соскочить нельзя.

– Это что такое?

– Терроризм, – объяснил Кирилл. – Ну, и кто за политику сидит. Нацболы всякие, несогласные – им тоже тяжело. Только у них и денег нет, чтоб соскакивать. А срока там – дай боже...

– Так и у тебя немало вышло.

– Четырнадцать лет, – сказал Кирилл и не удержался – потер пальцами воспаленные веки. Какая-то проблема с контактными линзами, легкая аллергия, вроде бы ничего серьезного – а мешает.

И вообще, знал бы, что всё это так сложно, неприятно и дорого – не стал бы связываться ни с пластикой, ни с линзами. И нос переделали, и веки подрезали, и губы накачали, чуть ли не как у Сергея Зверева, – а рожа как была ублюдочная, так и осталась.

– Четырнадцать лет, – повторил он. – А реально вышло – три года с небольшим. Нормально.

Посмотрел в глаза своему хладнокровному собеседнику – и ничего не увидел. Там словно стена была, прямо за поверхностью зрачков, непроницаемая пелена, ничего не угадать. То ли человек в следующую секунду засмеется и пошутит, и по плечу хлопнет, то ли нож в кадык воткнет. Они все такие, подумал Кирилл, кто всю жизнь по тюрьмам.

Потом обернулись оба. В зал вошла группа женщин, молодых, ярких, из четырех три говорили по мобильным телефонам. Пересмеиваясь то ли меж собой, то ли с абонентами, заняли стол у окна. Замелькали разнообразные, небрежно снимаемые верхние одежды, а также шарфы, перчатки, сумки. Заблестели украшения и голые колени.

– Вот они, – завистливо произнес спокойный, и его взгляд на мгновение прояснился. – Вот на таких люблю смотреть. Вот кому сейчас ништяк. Надо мне было бабой родиться, красивой. Или – ментом. Горя бы не знал. А родился вором. Чего теперь делать? Не знаю.

– Воровать, – сказал Кирилл.

Спокойный невесело хмыкнул и отхлебнул вина, так, что было ясно видно: он бы выпил водки, но стесняется спросить.

– Надо выпить водки, – сказал Кирилл.

– Ты угощаешь, – тихо сказал спокойный. – Тебе виднее.

Надо его переключить, подумал Кирилл, а то уйдет в мрачное, начнет крутить в голове, какой он бедный и несчастный, это мне не нужно.

Он махнул рукой метрдотелю, сменил позу и сказал:

– Не знаю, брат. Лично я бабам не завидую. Особенно этим. Что-то в них не то. Особенно сейчас заметно. Я в две тыщи шестом садился – таких было немного. А сейчас вышел, смотрю – они везде. Молодые, наглые, ничего не боятся... У каждой обязательно какой-нибудь мент есть, в приятелях, чуть что не так – она за телефон хватается и быкует... «Да я сейчас позвоню – подъедут с Петровки, порвут...» Блатные базары выучили, у каждой свое бабло, свои тачки, свои дела... Придешь к ней в гости – а там пустой холодильник, на полу гантели, по стенам шкафы со шмотками... Ходит – задница наружу, трусы торчат... И татуировки: на плече китайское матерное слово, на жопе розочка, на спине – гад с крылышками. Одета под шалаву, а сама – юрист. Чудны дела твои, господи.

Им принесли графин. Кирилл осторожно налил себе и товарищу, чокнулись, но крепкое пить не хотелось, и водка не пошла. В ней тоже есть свой живой умный дух, покемон водки, и он сразу понимает, действительно ли бедолага всей душой хочет опрокинуть стопочку или вынужден.

В последние полгода Кирилл пил много и почти всегда по делу, надо было восстанавливать утраченные за три года тюрьмы знакомства, скреплять возлияниями. А хуже нет, когда приходится поить человека и одновременно подсматривать: как он, не изменился ли, не переродился ли?

С этим – старым тихим крадуном Герой – проще, чем с другими. Особенно сейчас, когда Кирилл сам перешел в разряд отсидевших. В старое время, до тюрьмы, Гера хоть и уважал Кирилла, но держался немного дерзко, а сейчас они – на равных. Оба с опытом. Понимают друг друга с полуслова.

Меж тем яркие девки дружно захохотали, и голоса у них оказались звучные, сильные. Кирилл опять поморгал, всмотрелся.

Они были молоды, красивы, они победно поглядывали по сторонам и пребывали как бы в переливающемся благоуханном облаке – но это было облако чистого хаоса. Остров беспорядка среди порядка. Кирилл испытал момент печали. Тихий кабак, кормят – строго мясом, люди пристойно питаются, вежливо боятся друг друга, запивают вином и пивом, кстати, есть и женщины, но по одной, с кавалерами, или по две. А вот: приходят четыре нимфы и приносят с собой разноцветный шабаш, вопли, повизгивания, вокруг суетятся официанты, мелькают элегантно раскрываемые тетрадки меню, за три минуты приличное место превращается в шапито. И ничего не поделаешь.

– Гера, – позвал он. – Есть тема. Наколка. Хорошая. Только особая.

Его товарищ чуть кивнул: мол, говори.

Кирилл подался вперед.

– Хата в новом доме, считай – новостройка, консьержки нет, цифровой домофон для лохов, с магнитным замком. Живут двое, мальчик и девочка. Под Новый год уедут за город. На несколько дней. У нее – две шубы, золото, у него – тачка серьезная, и вообще малый повернут на машинах. Тюнинг, аэрография и всё такое. А это дело денежное. Обоим по тридцать. Непуганые. На двоих имеют где-то под двести тыщ рублей в месяц. Дверь в хату обычная, железная, сигнализации нет, дом – простой, без видеокамер и охраняемой территории, половина квартир не продана, пустые стоят, в других – ремонты, таджики бригадами живут, молдаване. На них и подумают. Особенно если ты продукты из холодильника заберешь.

– Там видно будет, – сказал Гера. – Хорошая тема. Но ты говорил – «особая»...

– Сейчас объясню. Только надо всё сделать очень точно.

Кирилл опять попробовал посмотреть в глаза приятеля, и опять подумал, что Гера – вполне управляемый человек, естественный, по-своему доверчивый, но внушить ему что-либо напрямую, взглядом, совершенно невозможно.

– Мне нужны их бумаги, брат. Документы. Время у тебя будет. Нужны письма, записочки, ежедневники. Бандерольки с банковскими распечатками. Счета. Платежки. Если найдешь дневнички – это вообще будет идеально...

Гера оживился.

– Дневнички – это да! Дневнички я сам люблю. Женские. Про любовь, про чувства. Один раз я зашел – а в спальне, прикинь, стены черной кожей обтянуты, на стене – плетки, ошейники, браслеты, полный набор, и в столике – дневничок. Я раскрыл и – веришь? – зачитался...

Кирилл кивнул.

– Вот такой дневничок не помешает. Потом еще: у них у каждого свой компьютер, ноутбук. Их обязательно надо взять и мне отдать. Я просмотрю – верну.

– Насчет компьютеров понятно, – сказал Гера. – Но документы... Это стремно. Молдаване и таджики документов не берут.

– Правильно, – сказал Кирилл. – Поэтому ты все бумаги отдашь мне, я резко сниму копии, и ты на следующий день всё назад отнесешь.

Гера поскучнел и цыкнул зубом. Пить он, как все старые арестанты, не умел, хмелел со ста граммов и сразу превращался в того, кем был на самом деле. В урку из строгой хаты.

– Не гони волну, – небрежно сказал Кирилл. – Они неделю будут жить у друзей на даче. Снегоходы, шашлыки, свежий воздух, веселая компания – чего им делать в городе? У тебя будет время, братан. Само собой – я не настаиваю. Подумай, позвони.

Гера уже думал. И Кирилл знал, что он не будет думать слишком долго. Думать – это вообще процесс тяжелый, сложный и вредный. Принимать решения нужно быстро. По возможности – интуитивно. Как женщины: в голове – бардак, а спросишь о серьезном – выдает готовый ответ, как правило – верный.

И еще: когда человек погружен в размышления – он беззащитен. Ему можно незаметно продвинуть прямо в голову что-нибудь полезное. Он будет думать, что сам, своим разумом дошел до вывода – а на самом деле его аккуратно подвели.

– У них любовь, – сказал Кирилл. – Типа, настоящая. Он ей по четыре раза в год золото дарит и брюлы. Рождество, день рождения, Восьмое марта, день святого Валентина...

– Вот! – сказал Гера, вздрогнув, и Кирилл понял, что решение принято. – Кстати! А этот Валентин – он кто? Откуда нарисовался? Многие наши в непонятках. Всю жизнь был один бабский праздник, и вдруг с каких-то делов появляется второй.

– Валентин – это святой, – объяснил Кирилл. – Не наш, католический.

– И чего он? Любить умел?

– Нет, – ответил Кирилл. – Один римский император запретил солдатам жениться. Чтобы, типа, злее рубились. А Валентин был священник и по-тихому венчал солдат с их невестами. Потом потерял осторожность и спалился. Времена были суровые, и ему башку снесли.

Он налил Гере, и Гера выпил. Рот его распустился, стал мокрым.

– Да, братан, – пробормотал он. – Это тебе не сейчас. Сами себе жизнь запутали. Кодексы, законы... Это – тяжкое, это – менее тяжкое, это – особо тяжкое... За это – три года, за это – пятнадцать... Прейскурант, как в общественной бане. Тогда было проще. Против пахана дернулся – тут же голова отлетает, к черта маме. Вот как было. А сейчас – сидим, мусолим, разобраться не можем. «Девяностые», «нулевые»...

– Да, – сказал Кирилл. – Сами себя путаем.

Четырем грациям принесли глинтвейны. Сейчас они захмелеют, и станет совсем весело, подумал Кирилл. Пора уходить. Да и Гера, зимагор и язвенник, тоже уже тепленький. Довольно с него. Темного человека нельзя сильно баловать. Он всего лишь квартирный вор, а я – Кирилл Кораблик, по прозвищу Кактус. Меж нами разница немалая. Он ворует у людей, а мне люди сами приносят. И даже не приносят, а просто – делают так, как мне надо. Я Кирилл Кораблик, я выключен из этого их гнилого процесса, товар-деньги-товар, женщины-тачки-яхты. Если мне что-то нужно – я иду и получаю. А нужно мне, кстати, совсем немного.

Спустя десять минут они стояли на крыльце ресторана, оба в дорогих дубленых пальто, взрослые сосредоточенные дяди, похожие на чиновников уровня выше среднего, или на бизнесменов, или, как сейчас модно, на нечто среднее. Подышали, посмотрели на городскую зиму образца начала ХХI столетия – она ничем не отличалась от такой же образца ХХ столетия или же, допустим, любого другого столетия. Те же серые воробьи на серых ветках, сквозь ветки – серое небо в серых дымах, по серой дороге в заиндевевших экипажах едут люди с серыми лицами. Всем охота домой, в тепло, к камельку. Горячего пожрать. Люди те же, небо такое же, и птицы, и цвета.

Гера попрощался, пошел к своему потертому внедорожнику. Там, видный через стекло, его ждал приятель. Молодец, подумал Кирилл. Умеет жить. И машина у Геры есть, и человек верный, чтобы возить пьяненького Геру на деловые встречи со старыми корефанами. Удобный человек, полезный. А всё равно – такой же, как они. А я другой. Я всегда догадывался, что рожден не таким, особенным, но думать было некогда, а вот судьба упрятала на несколько лет туда, где можно подумать, – и всё само придумалось. Я Кирилл Кораблик. Я, может, и не человек вовсе. Я слишком мало общего имею с этими, которые мимо бредут. Особенно вот с ним – что за создание, рукава бушлатика засалены, нос багровый, огромные грязные ботинки, мятые брючата, и взгляд – о, я такой взгляд часто вижу, если к людям выхожу, это сейчас среди простого народа самый распространенный взгляд, и означает такой взгляд следующее: «Как бы всех обмануть и чтобы при этом меня никто не обманул?»

Эх ты, дурак. Посмотри вон, в ближайшую витрину, на свое отражение. Неужели не видишь, что ты сам себя обманул?

Засаленный осторожно приблизился, шмыгнул носом и спросил:

– Это вы такси заказывали?

– Да, – сказал Кирилл. – Иди, жди в машине. Я сейчас.

Глава 4

Первое января

– Я не люблю тридцать первое декабря, – сказал Мудвин. – Я люблю первое января. Лучший день в году – это первое января. Особенно круто было в детстве. Ты – маленький, раньше всех спать лег, и вот: первого числа просыпаешься, везде тишина, взрослые храпят, квартира в разрухе, а на кухне – полный стол недоеденной жратвы! Ложку берешь – и оливье, прямо из тазика, с черным хлебом...

– О боже, – сказала Мила и зевнула. – Умеешь ты, Мудвин, рассказывать – я только что поела, и опять хочется.

– Да, – сказала Монахова. – Я то же самое хотела сказать, но постеснялась.

Мудвин вежливо улыбнулся.

– Вы, Маша, не стесняйтесь. Стеснять себя вредно для здоровья. Говорите, что хотите, ведите себя естественно. И тогда, – он поднял лицо к потолку, – великая энергия ци будет свободно течь через ваше стройное тело.

– Тогда я спрошу, – объявила Маша, несколько порозовев от комплимента. – Стесняюсь, но спрошу. Что такое «Мудвин»?

Мудвин улыбнулся еще более вежливо.

– Мудрый Гудвин, – ответил он. – Сокращенно – «Мудвин». Кстати, там чей-то телефон звонит.

– Это Бориса телефон, – сказала Мила. – Сейчас его товарищ приедет. Кирилл такой. Ты его не знаешь. Хочет лично поздравить. Только, по-моему, это будет трудно.

Монахова засмеялась.

– Не просто трудно, – сказала она. – Невозможно. Горчаков храпит, аж стекла дрожат... Один вы, уважаемый Мудвин, с первыми петухами на ногах. Да еще бегать отправились. Я раньше и не знала, что такие мужчины остались. Первого января в семь утра по зимнему лесу бегать...

– Господи, – сказал Мудвин. – Лес, воздух, снег, солнце, Новый год – чего ж не побегать?

Мила взъерошила Мудвину волосы.

Он ей всегда нравился. Идеальный лучший друг любимого мужа. Такой не поведет по бабам, не втянет в неприятности, – наоборот, сам из любых вытащит.

– Не приставай к нему, – велела она Монаховой. – Он у нас этот, как его... – она рубанула воздух ребром ладони, – сэнсэй, поняла? Черный пояс.

– Ого, – сказала Маша. – А по нему не скажешь.

– Прекратите, девушки, – сказал Мудвин. – Ерунда это всё. Пояс нужен, чтоб штаны не сваливались.

– Люблю скромных мужчин, – пробормотала Маша. – Слушайте, сэнсэй, а вы знаете японскую чайную церемонию?

– В общих чертах, – ответил Мудвин, разливая по чашкам заварку. – Только это тоже ерунда. Если вы, уважаемая Мария, хотите выпить чаю – просто наливайте и пейте. Без всяких церемоний.

Маша посмотрела в окно и очаровательно испугалась – чуть более очаровательно, чем обычно; специально для Мудвина, догадалась умная Мила.

– Там кто-то идет.

– Это он и есть, – сказала Мила, выглянув. – Бориса друг. Кирилл. Калитку на ночь не закрыли, он и вошел.

– Он что же, пешком приехал?

– Не знаю. На такси, наверное. Он не водит машину.

– Черт, – сказала Монахова. – А такие люди еще бывают?

– И не такие бывают, – деловито пробормотала Мила. – Пойдем, впустим человека.

Как обычно, Кирилл поздоровался мягко и негромко и стоял на крыльце, не делая попыток войти, пока Маша, на правах хозяйки, специально его не пригласила. Щуплый неяркий мужчина, внешности странной и даже почти отталкивающей – лицо круглое, нос маленький и острый, глаза за очками, – но Мила познакомилась с ним почти полгода назад, давно составила полное мнение и знала: он возьмет свое, когда начнет говорить.

– Хороший дом, – благожелательно произнес он, оглядываясь.

– Спасибо, – ответила Монахова. – Жаль, не мой. Родня уехала за границу, а я присматриваю.

– Ага, – сказал визитер, снимая пальто и поправляя перед зеркалом отменный узел отменного галстука. – Ну, дам я вижу. А джентльмены?

Костюмчик, впрочем, вполне бюджетный, подумала Мила.

– Слушайте, мне неловко, – сказала она, – но... Борис еще спит. Сейчас пойду разбужу.

Гость активно замахал руками, понизил голос до шепота:

– Ни в коем случае! Не вздумай! Я на минуту.

– На минуту или нет – хватит им уже валяться.

– Вы присаживайтесь, – предложила Маша. – Хотите чая?

– Пожалуй, – ответил Кирилл после небольшого энергичного раздумья, как будто это было очень важно. – Только, Людмила, я тебя прошу: не буди его. Пусть спит. Это грех большой, человека спящего будить. Я оставлю подарок и уеду; дел куча. Так будет даже красивее: парень проснется, а вы ему – «приходил Дед Мороз, подарочек притаранил...»

Визитер поддернул брючины и сел прямо у двери на краешек стула.

– А разбудишь – обломаешь, – продолжил он, глядя поверх очков. – Сама подумай: он просыпается, голова болит, первый день нового года и даже нового десятилетия, хочется в постели полежать, о жизни поразмышлять, о любви... А тут к нему врываются и кричат: вставай, к тебе пришли! И вот он, вместо того чтобы не спеша принять ванну или, например, снегом обтереться...

Мила засмеялась.

– Ну, вы о нем слишком хорошо думаете. Снегом – это вряд ли.

Гость опять осмотрелся, с вежливым любопытством, и строго ответил:

– Я Бориса знаю двадцать пять лет. Он самый лучший парень на белом свете. Попомни мое слово: он проснется и пойдет обтираться снегом.

Из кухни бесшумно вышел Мудвин, протянул руку.

– Олег.

Гость встал, пожал, всмотрелся и просиял.

– Олег! Я вас знаю. Вы – Брянцев, да? Второе место на первенстве Москвы. Две тысячи третий год.

– Это было давно, – ровным голосом ответил Мудвин.

– Вы были хороши, – сказал Кирилл.

– Он и сейчас хорош, – вставила Монахова.

– Охотно верю, – кивнул гость и перевел взгляд на Милу – она едва успела опустить глаза.

Очень забавный тип. Когда молчит – почти уродец. Маленький, шея тонкая, жилистая, хрящеватые уши торчат, и нос. А произнесет фразу, другую, третью – и преображается: умные глаза блестят, голос хриплый, вкрадчивый, но вкрадчивость не липкая, не опереточная, как у соблазнителей, а здоровая юмористическая вкрадчивость человека, которому нравится беседовать с ближними.

Умеет говорить. А еще больше умеет слушать.

Он вытащил из внутреннего кармана конверт, протянул.

– Передашь Боре. Это мой подарок.

– Пойдемте, наверное, на кухню, – предложила Маша. – Там теплее. Дом большой, в сильный холод плохо топится.

Гость кивнул, встал и принял особенную позу, словно хотел сказать что-то старомодное, типа «как вам будет угодно, сударыня» – но не сказал. На кухне молча примостился с краю, сел ровно, ладони положил на стол.

– Вам с сахаром?

– Чай? Э-э... ну, да, наверное. Хотя... – он задумался. – Нет. Без сахара, и покрепче. Спасибо.

Он вздохнул, приязненно посмотрел на Мудвина, на Милу с Машей, на батарею пустых бутылок вдоль стены.

– Молодцы. Уважаю. Новый год на природе, прекрасный дом, тишина, умиротворение, камин горит, сидят люди красивые, пьют вино красное – вот как надо жить! Я вами восхищаюсь, ребята. Так и живите.

– А вы не так живете? – спросила Маша, двигая к гостю блюдо с конфетами.

Гость усмехнулся.

– Нет. Я, извиняюсь, старый задрот. Я так не умею. Борис мне друг, я его люблю, но таких, как он, у меня еще несколько человек, хороших товарищей, и мне сегодня всех надо объехать, лично поздравить, подарки раздать... Я старше вас, я более гнилой, я всё время боюсь, что меня забудут, не позовут, не предложат чего-то. Боюсь перестать быть нужным.

– Прекратите, – велела Маша. – Вы на себя наговариваете. Оставайтесь с нами, выпейте вина. Проснутся наши мужики – поедем кататься на снегоходе, потом шашлыков пожарим...

– Спасибо, хозяйка, – сказал Кирилл. – Вы очень сердечная и добрая девушка. Но мне пора. Кстати, поздравляю всех с Новым годом.

– И вас, – сказала Мила. – Желаем достичь своих целей. Чтобы вас везде звали и вы были везде нужны.

Гость рассмеялся, кивнул, двумя глотками допил чай. Еще раз покрутил головой, останавливая внимательный взгляд то на огромном холодильнике, то на винном шкафу, то на висевшей против окна картине, изображавшей, в манере Брюллова, богиню Афину в полном боевом доспехе, включая нагрудник, поножи и спартанский щит с полукруглым вырезом, украшенный надписью, по-русски: «ПОРВУ ЛЮБОГО!»

Уже в дверях он подмигнул Миле, но не развязно, а по-деловому, сократил дистанцию до интимной и произнес:

– Борису привет. И передай, что если подарок понравился – пусть думает быстрее. И звонит. На мобильный или в офис.

Мудвину поклонился, церемонно, держа руки по швам.

– Рад знакомству, Олег. Вы еще выступаете?

– Давно закончил, – ответил Мудвин. – Годы не те. Сейчас детей тренирую.

Гость кивнул.

– Это еще труднее, – сказал он.

Мудвин улыбнулся.

Едва визитер исчез, Мила заглянула в конверт. Там лежали несколько новых купюр номиналом в пятьсот евро и фотография старой машины, двухместной, с забавными раскосыми фарами.

– Чудак, – сказала Маша. – Конверт не заклеил.

Вернулись в кухню, опять включили чайник. Вернее, попросили Мудвина. Хорошо, когда первого января есть мужчина, которого можно попросить включить чайник. Вчера было очень весело, намешали бакарди с текилой, но не похмеляться же двум современным бодрым девушкам?

– Это не он чудак, – сказала Мила. – Это ты дура. В таких случаях конверт не заклеивают. Правила хорошего тона.

Маша пожала плечами.

– Понятно. Этот дядя, типа, весь на правилах.

– Типа того.

– Странный мужик.

– Да, – сказала Мила. – Есть немного. Но видно, что жизнь понял.

– Ему сколько лет?

– Не знаю. Сорок, сорок пять.

Маша щелкнула пальцами.

– Да. Эти, кому за сорок – они все странные. Я давно заметила. Кому шестьдесят и больше – старики, типа наших родителей, – они нормальные такие, более-менее все в порядке, бодрые, не унывают... У нас, у молодежи – ну, мы вообще лучше всех... Правда, Лю?

– Да, дорогая. Мы лучше всех, это не обсуждается. Дай, поцелую тебя.

Они потянулись друг к дружке и звучно облобызались – лучшие подруги, десять лет вместе.

– Вот я и говорю, – продолжала Маша, хищно схватив очередное сдобное печенье. – У нас всё хорошо, у стариков – тоже неплохо, а эти, которые между нами, среднее поколение – там всё наоборот. Не люблю их. Что-то в них не то. Или пьяницы, или зануды. Комплексы какие-то жуткие... Вдруг меня никто не позовет, вдруг я перестану быть нужным... Первого января – примчался подарок дарить. И все они такие же. С тараканами в голове.

– Как твой Дима, – сказала Мила.

– Ну, Дима еще ничего, – ревниво возразила Монахова, – а есть такие экземпляры... Я в позапрошлом году на работу устроилась, шеф был – просто страшный человек. Сорок три года. Стихи писал. Платил каким-то дизайнерам нехилые деньги, они ему клипы монтировали, и он их на Ютьюбе вывешивал. Видеопоэзия. Псевдоним – Ваня Гнутый. А? Что тут можно подумать? Причем весь отдел знал, что он – никакой не Иван Николаевич, а Ваня Гнутый, чуть не вслух за спиной говорили, и только он один не знал, что все знают... У мужика сто тыщ белого оклада, начальник отдела, в подчинении сорок человек – а он, значит, в глубине души сам себя называл «гнутый».

Мудвин кашлянул и сказал:

– Зря вы так, девочки. Может, он взял псевдоним по принципу «от противного». Прикинул так: если назовусь «Иван Несгибаемый» – надо мной точно смеяться будут. Лучше буду «гнутый». Вроде как намек на какой-то трагический надлом...

Маша ткнула Мудвина в грудь.

– Вот. Вы молодец, Мудвин. Нашли точное слово. В них – надлом! Этот Кирилл – нормальный такой дядька, всё при нем, манеры, галстук, говорит – заслушаешься, а в глаза посмотришь – сломанный человек.

Мудвин вздохнул, помолчал и произнес:

– Я бы так не сказал. Я бы сказал, он других ломает. А вообще – интересный тип, да. Очень расслабленный. Давно такого расслабленного не видел.

Глава 5

Свободная касса

Удачно вышло, подумал Кирилл, закрывая за собой калитку (ржавые петли протяжно скрипнули). Девка не обманула, дом действительно нежилой. Сюда приезжают редко, только чтобы присмотреть. И приезжает – женщина. Мужчина заметил бы ржавчину, смазал. А сходил красиво, ага. Точно и быстро. Зашел, произвел приятное впечатление, исчез. Заодно и каратиста живьем увидел. Кстати, не забыть: «каратист» – неправильное слово. Надо говорить: «каратэка». И это большая удача, что лучший друг сладкого мальчика Бори попался мне на глаза именно сейчас, когда затея только раскручивается. Почему-то я заочно считал каратэку быком тупым. И ошибся. Нет, он не костолом с двумя извилинами. Умница, само спокойствие. Такой себе самурай немногословный. Детей тренирует – значит, терпеливый и добрый. Это плохо. Добрые очень опасны. Предсказуемы – но опасны. Каратэка будет мешать, про него надо помнить, его надо каким-то способом отодвигать... А я, Кирилл Кораблик, – дурак. Совсем про него забыл. Потому что думал по шаблону. Каратист, спортсмен – значит, болван. Нельзя думать по шаблону.

Пошел к машине. Шофер увидел его, завел двигатель и осквернил смрадным дымом лубочную картинку дремлющего в лесном кислороде дачного поселка.

Сколько раз твердил себе: не суди о людях поверхностно. Вообще не суди. Пожирай, пользуйся – но не суди, не надо.

А сладкий мальчик Боря пусть себе спит, ага. Отдыхай, друг, ты это заработал. Проснешься, а тебе скажут: Кирилл приезжал, подарок привез и сразу отбыл. Ах, как неудобно вышло, подумает Борис. Серьезный человек Кирилл первого января уже дела делает, а я – сплю. Я слабак, а он крутой. Еще одна монеточка в копилочку, еще один камень в фундамент отношений. Кирилл сверху, Борис снизу. Кирилл серьезный, Борис – лох. Кирилл старше, Боря – сопляк зеленый. Кирилл уже в офисе, а Борис еще в постели. Кирилл пожиратель, а Боря – пища его. Против природы не пойдешь. Всё от века расставлено по своим местам, повсюду строгая иерархия: я жру тебя, не потому что я плохой, а потому что ты рожден пищей. Ты гамбургер, понял?

Свободная касса!

Конечно, никому не понравится, если его пожирают. Когда мышка бежит от кошки, ей это не по душе. Но мышка не встает в позу, не задвигает красивых речей, не подбивает собратьев создать милицию для защиты от котов. Науке такие случаи неизвестны. А люди сами себя путают и обманывают. «Все равны», «никто не круче» – что за демагогия? Разумеется, никто не круче. Кот тоже не считает себя крутым, он просто догоняет мышь – и жрет.

– В Москву? – спросил таксист.

– Да, – сказал Кирилл. – В Люблино. Дальше я покажу.

Шофер шмыгнул носом.

– То есть, это сколько денег будет?

Он был крупный, бесформенный мужчина, примерно ровесник Кирилла, и он совершенно не боялся Кирилла, и это не нравилось Кириллу. Ты везешь, я оплачиваю – разве мы на равных? Однако рыхлое, натужно сопящее существо с животом и золотым зубом с самого начала пыталось говорить Кириллу «ты» и непрерывно курило дешевые сигареты.

– Столько же и будет, – сказал Кирилл, зевнул и – едва машина заскрипела колесами по плотному снегу проселка – сделал вид, что задремал.

Он не водил машину и своей не имел. С конца восьмидесятых, когда у него появились первые деньги, – ездил на такси. Шоферюги его забавляли, он их любил. Кирилл Кораблик – тогда еще юный фельдшер скорой помощи, скромный продавец димедрола – застал старое поколение столичных таксистов. Зубры, выжиги, романтики, они были неистощимы на истории о тайной ночной жизни большого города. При коммунистах на такси катались представители тончайшей прослойки обеспеченных граждан: богема, профессора-академики, генералы, уголовнички, лихая публика с длинным северным рублем, моряки, летчики и прочие неординарные люди. Потом – спустя несколько лет, когда Союз Советских почил в бозе, – кое-кто из профессоров и летчиков уже сам вовсю крутил баранку, но так было еще интереснее. Выходишь на дорогу, поднимаешь руку, садишься в поцарапанную тачку и знакомишься с лауреатом Ленинской премии, или народным артистом, или знатоком санскрита.

Теперь всё иначе. В такси идет либо закоренелый неудачник, либо мальчишка, приехавший с Кавказа. Хлеб шофера тяжел, крутить баранку хорошо по молодости, пока идет поиск более спокойной и денежной работы; кто не сбежал вовремя – тот пропал.

Спать действительно хотелось, вокруг всё спало, скользили мимо белые обочины, белые поля, белые крыши, зима, утром было минус девятнадцать, ничего не хотелось, кроме как залезть в теплую берлогу и дремать. Кирилл пожалел, что не взял с собой фляжку с коньяком, но потом вспомнил, что врач запретил пить коньяк на морозе: сосуды сыграют, и организм подведет в самый неподходящий момент.

Зимой нельзя делать дела. Мудрые предки зимой дела не делали, сидели по домам, у печки. Организм не хочет работать зимой. Он даже коньяка не хочет. Разве что самую малость. А его, организма, владелец, Кирилл Кораблик, делает дела круглогодично, без пауз и перерывов. Надо же питаться. Нападать, хватать, проглатывать.

– Жрать охота, – сказал шофер и выругался.

Кирилл сделал вид, что очнулся.

– Да, – сказал он. – Это точно. Жрать охота. Здесь направо. Ты хорошо сказал. Пора пожрать. На том светофоре – налево.

Он попросил остановить возле двухэтажного здания районного отдела внутренних дел, вздохнул и достал волшебную красную ксиву.

– Документы давай.

Лицо шоферюги пошло пятнами, нос побелел, сильно выступили фиолетовые склеротические сосуды. Несчастный вытащил засаленный бумажник. Кирилл заглянул, извлек деньги, швырнул на колени примолкшего бедолаги. Всмотрелся в водительское удостоверение.

– Юрий Алексеевич, – вслух прочитал он. – Ага. Как у Гагарина. Слушай сюда, Юрий Алексеевич. Я оперативный работник, провожу оперативно-следственное мероприятие. Вчера ночью совершено убийство, есть свидетель, он запомнил машину. Такси, как у тебя. Синяя девятка, сверху оранжевые «шашечки».

Он сунул бумажник таксиста в свой карман.

– Командир! – вскричал бедолага. – Ты что? Да я... Да как... Какое убийство? Я вчера вечером дома сидел! Водку пил! Новый год же! У меня жена, она подтвердит! У меня дочка, и зять, и мать старая! И вторая дочка, с хахалем! Мы все сидели, водку пили! Все подтвердят, когда проспятся!

– Разберемся, – ответил Кирилл. – Сиди здесь, я сейчас вернусь.

Он вышел из машины и быстрым шагом направился к дверям отделения; оказавшись внутри, изобразил законопослушную улыбку и постучал в стекло дежурного.

– Здравия желаю, товарищ сержант. А где тут можно узнать насчет разрешения на охотничье оружие?

– Восьмой кабинет, – сказал сержант. – Только там никого нет. Выходной день. В следующий вторник, с десяти часов.

– Понял, – сказал Кирилл. – А может, пораньше прийти? Наверняка народу много будет, я очередь займу...

– Очереди не будет, – сказал сержант. – Тут вам не мавзолей. В следующий вторник, с десяти часов. Еще вопросы?

– А как имя-отчество? Ну, того сотрудника, кто разрешения оформляет?

– Придете – и познакомитесь. В следующий вторник, с десяти часов.

Кирилл сердечно поблагодарил и вышел, не забыв стереть с лица улыбку.

Таксист, разумеется, кому-то телефонировал – вернее, пытался дозвониться, приятелям или жене, но в середине дня первого января все его приятели и домочадцы, разумеется, беспробудно спали. Две дочки, зять, хахаль дочки, старенькая мама и жена наверняка живут все вместе, а он у них вроде кормильца. Силою воли рванул рано утром копейку заколачивать.

Кирилл распахнул дверь, наклонился.

– Пойдем. Оформляться будем. Машину вон там пока поставь, мы ее потом сами во двор перегоним.

– Начальник, – страстно прошептал таксист, – сядь на минуту! Умоляю по-братски!

Кирилл сплюнул, сел, захлопнул дверь.

– Чего хочешь?

– Не губи, – сказал таксист. – Это не я, отвечаю. Я водку пил, у меня свидетели есть. Только зря со мной провозитесь. Отпусти, от греха. Вот мне еще не хватало, первого января в милицию попасть... Забери деньги и отпусти. На вот, пять тыщ тут... Почти...

Кирилл вздохнул. Лишние пять тысяч рублей еще никому не повредили, но мараться и рисковать ради ста пятидесяти долларов глупо. Для отца двоих дочерей это большая сумма, по роже видно. Потом всем расскажет, у кого-то могут быть знакомые или знакомые знакомых, именно в этом РОВД, таксист запомнил его в лицо, вдруг захочет вернуть свои кровные...

Он вернул несчастному бумажник. Сухо велел:

– Деньги свои оставь себе. Я офицер, мараться не люблю. Но мои – верни. Там было три бумажки по пятьсот рублей. Служебные. Мне за них отчитываться. И через минуту чтоб я тебя тут не видел. Гуляй пока. Завтра-послезавтра вызовем повесткой.

Крупно дрожа, таксист протянул купюры.

– Езжай домой, – сказал Кирилл. – Пожри чего-нибудь. А то тебя кто-нибудь сожрет.

Потом стоял на обочине, меланхолически наблюдая, как радостный дурак гонит свою телегу прочь. Пять тысяч рублей, ага. Кирилл Кораблик – другого уровня человек. Ему что пять, что двести двадцать пять – неважно. Он только что бесплатно прокатился по важному делу за город и обратно. Заодно размялся, проверил свою силу, навыки, мастерство. Всё было на месте. И сила, и мастерство, и навыки. Махать липовым ментовским удостоверением в двадцати метрах от входа в райотдел – это не каждый сможет, братва.

Против природы не пойдешь. Кто рожден гамбургером, тот живет жизнью гамбургера, у того лицо гамбургера и логика гамбургера, и судьба его быть съеденным. Свободная касса! Сейчас у него пять тысяч – к вечеру будет десять. А я – Кирилл Кораблик, я фастфуд не употребляю. Только свежее мясо жирное. И вино – темно-рубиновое, как венозная кровь. Борис Локтев – вот моя новая еда.

И девочка его тоже. Людмила Богданова.

Девочка прекрасна. Такие девочки редко встречаются. Совсем не красавица: сотри косметику, намотай платок по-бабьи – будет натуральная дурнушка в народном, искреннем смысле этого народного искреннего слова.

Но – изгиб. Вот что в ней: изгиб.

Кирилл осмотрелся – до метро было десять минут пешком. Пошел, улыбаясь. Новый год начался удачно. Домой пока не поедем, а поедем в центр, съедим кусок мяса в хорошем месте.

Там такая линия между шеей и плечом, и другая линия, еще лучше, от спины к бедру, через талию и ниже, вдоль ягодицы, если смотреть в полупрофиль... Интересно, бывает ли у женской жопы профиль? Правильно ли будет сказать: профиль жопы, полупрофиль жопы?

И эти линии – они не статичны, всё течет и меняется непрерывно, идет ли она, стоит ли недвижна либо сидит, а сидит тоже по-разному: на стуле у нее один изгиб, а в кресле развалится – совсем другой изгиб. Переносица широкая, нос крупноват, ноздри тоже, почти лошадка, но зубы маленькие, ровные. Острые, наверное. Знает, что хороша, но ни грамма самолюбования, никакой манерности, никаких победительных взглядов. Глаза серьезные, серые, без блядинки. Сейчас очень модно, чтобы с блядинкой, немного развратно, порочно. А Людмила Богданова не такая. Чувственная – но не порочная, нет.

Возле входа в метро вяло бродили несколько малоимущих, с бутылками пива. Выбрались опохмеляться. Газетный киоск был закрыт, из четырех витрин три защищены стальными жалюзи, но четвертая, по неизвестной причине, не имела защиты, и сквозь стекла смотрели журнальные обложки, несколько десятков, на каждой – лицо красивой молодой женщины. Кирилл остановился. Глянцевые женщины улыбались, слали глазами призывные сигналы. Хочешь меня – рискни, добейся. Я не против. Почти все были дамы при мужьях, и красоту – а во многих случаях и сам факт появления на обложке – оплачивали именно мужья, любовники, бойфренды, содержатели. Но глаза звали не только мужей и содержателей – всех. Приходите, сколько вас есть, а я – выберу лучшего. И муж (содержатель, бойфренд) пусть тоже встанет в общую очередь. Если что – одного мужа можно легко конвертировать в другого.

Эх вы, сказал им Кирилл, не разжимая губ. Ищете единственного и неповторимого, а подмигиваете всем. Вот девочка Мила, невеста Бориса Локтева, – она серьезная, она не подмигивает. Однако если тебя зовут Кирилл Кораблик, и прозвище твое Кактус, если ты многих с потрохами сожрал, а одного убил, и дали тебе за это четырнадцать лет, из которых ты отсидел всего три, попутно, уже в тюрьме, сожрав еще нескольких, – ты знаешь, что придет время, и девочка Мила тебе тоже подмигнет. Надо только дождаться.

Глава 6

Девочка Лю

В сумерках хотела принять ванну, полежать в горячей воде, полистать журнальчик, какой-нибудь «Вог» за девяносто лохматый год. Вчера нашла целую стопку старых журналов, там было всё, что украшало жизнь девочки Лю пятнадцать лет назад: и «ОМ», и «Птюч» даже. Но с ванной не получилось: Машка, девка ушлая, ее опередила, еще утром израсходовала на себя всю теплую воду, а бойлер почему-то работал еле-еле и отказался производить нужное количество кипятка. Видимо, затаил обиду – техника тоже обижается, если люди не пользуются ею.

Борис проснулся только в пятом часу вечера, и то не сам: Мила вошла в комнату, стала шумно искать в сумке мятные леденцы – и друг сердечный, громко засопев, сел в кровати. Она посмотрела и засмеялась: огромные мышцы никак не сочетались с перегаром. Или, наоборот, слишком хорошо сочетались. Мужик – большой, лохматый, вонючий – вылезал к ней из-под одеяла, словно из-под шкуры саблезубого тигра. Род приходит и род уходит, а мужики всегда лохматые, угловатые и воняют.

Услышав, что приезжал гость, он вздохнул и даже попытался упрекнуть: мол, не разбудила. Мила ничего не ответила, но взглядом дала понять, что претензии не принимаются. Меж ними было заведено, чтоб каждый винил в собственных ошибках одного только себя. Очень разумно и современно. Тем временем Маша растолкала своего Диму – и вот, уже затемно, мужчины вышли к завтраку – то есть к раннему ужину, – оба молчаливые, печальные и плохо реагирующие на внешние сигналы. Мила поняла, что о шашлыках и катании на снегоходе лучше не заговаривать. Мудвин – пятый в их компании – к снегоходам был равнодушен и вообще держался сам по себе. Он мало зарабатывал и не принадлежал к племени «новых бодрых».

А Боря с Димой были обеспеченные люди, типичные новые бодрые, бодрее не бывает – но только не сегодня. Морщась и испуская в пространство страдальческие междометия, они выпили пепси, потом пива светлого, потом пива темного, потом модного пива живого, натянули куртки и пошли на воздух. Монахова увязалась следом – она была жестокая женщина и не упускала возможности поиздеваться над своим Димой. Дима любил выпить, а Маша любила усугубить его похмельные страдания веселыми комментариями.

Мила осталась в доме.

Собственно, она и сама уже не хотела ни веселья, ни снегоходов, ни мяса жареного, ни даже пива живого, хотя вчера оно ей понравилось, – ничего не хотела. От тишины, кислорода и каминного дыма впала в прострацию. С чашкой чая в руке бродила по большому холодному дому. Повсюду были тяжелые, с усилием открываемые двери, и окна с идеально чистыми стеклами (такие бывают только вдали от города), по стенам – картины без рам, маслом, в темной желто-коричневой гамме, сплошь на темы Древней Греции или Рима, но с намеками на современность, по углам – диваны, кресла, стулья, банкетки черной кожи, густо обитые по периметру особыми гвоздиками с большими медными шляпками; на старомодных круглых столах – вазы с мертвыми букетами; всё приятно, чуть тревожно пахло и напоминало некую сказку, ни в коем случае не русскую – викторианскую, готическую. Например – «Красавица и Чудовище»: она – тоненькая и юная, осторожно идет по мрачному замку, а он – вдруг спускается, звеня шпорами, по винтовой лестнице, опасный и мучительно притягательный.

Вышла на балкон, здесь стекла были сплошь затянуты ледяными узорами, железные шпингалеты обжигали пальцы, но целеустремленной Миле все-таки удалось открыть одну узкую створку и обозреть широкий двор с единственной дорожкой, прочищенной в полуметровом слое снега; Мудвин постарался, рано утром. Маша, в горнолыжном комбинезоне, спасалась бегством, Боря и Дима настигали ее, визжащую, и опрокидывали в голубой снег. Мудвин не принимал участия – пытался смазать ржавые петли дверной калитки.

Зря он так, подумала Мила. То снег чистит, то посуду моет, мы приглашали его вовсе не для того, чтобы он изображал прислугу. Хороший парень, старше всех нас, а мучается типичным «комплексом миллиона». Сам, кстати, не такой уж и бедный.

Да и мы не шибко богаты. И вряд ли будем богаты. Но это неважно. И так всё неплохо.

Она смотрела на своих хохочущих друзей, на прямоугольник двора, освещенный с одной стороны ртутным светом луны, а с другой – более теплым, желтым светом электрического фонаря, висевшего на столбе на манер кокоса на пальме, и поняла, что счастлива.

Счастье – это много радости и чуть-чуть тоски. А что такое тоска – знают только самые светлые и бодрые девушки.

Она разделась и легла. Потом пришел он, бурный, дикий, настоящий, долго прижимал к себе, то гладил, то стискивал и сначала был совсем мягкий и холодный, а потом очень твердый и очень горячий, и ей было сладко и забавно.

Наверное, это глупо, но женщиной ее сделала Наташа Ветлицкая. Та самая песня, тот самый клип, «Посмотри в глаза», 1993 год, весь класс три дня обсуждал революционное черно-белое видео, где тонкая женщина ходила меж толпы мужиков в одном только боди, плюс каблуки, и похлопывала самцов по квадратным плечам, и вела себя – практически голая – так, словно все бриллианты мира мерцают на ее шее и запястьях; и голос, грудной и бархатный. На уроке химии Федосеев – хулиган и меломан – пустил с задней парты записку: ваша Ветлицкая – фуфло, всё украдено у Кайли Миноуг. Ты дурак, Федосеев, написала Мила в ответном послании, Кайли просто красиво мяукает, а Наташа – настоящая женщина, грация, манеры, тембр, взгляд, от природы шикарна... Меломан Федосеев не ответил.

Странно вдруг найти свой идеал в обшарпанном мире отечественной поп-музыки, созданном на деньги продвинутых столичных бандитов первой волны. Странно высмотреть золотую рыбку средь мутных вод нахального, цыганщиной пропитанного шоубиза, где каждая вторая «певица» выглядит так, словно еще вчера продавала в «Коньково» слаксы и одеколон «Филеас». Но ведь сказал же поэт: когда б вы знали, из какого сора. Образец найден, это главное. Эпохальное видео записано на кассету. Хулиган Федосеев и записал – как многие настоящие хулиганы, он был джентльменом.

Наташа Ветлицкая была волшебна. Не девочка, не дамочка – принцесса. Я буду именно такая, обещала себе тринадцатилетняя Лю. Приветливая, милая, никакого эпатажа, никаких резких движений, ногти, макияж – в меру, и ни в коем случае не стесняться мальчишеской фигуры, маленького роста, немного бедных бедер и худых ног; главное – обаяние, умение двигаться. И никакого самоконтроля, никаких репетиций перед зеркалом, всё должно быть естественно, идти из сердца. Не Наташей Ветлицкой надо быть; надо уметь быть собой, как Наташа Ветлицкая умеет.

Она несколько месяцев училась ходить на каблуках. Смысл был не в том, чтобы научиться, а в том, чтобы чувствовать себя естественно.

Годом позже сосед при виде Милы стал облизываться и однажды схватил, в лифте, как маньяк какой-нибудь, хотя он был никакой не маньяк, а художник-оформитель; опыт велел девочке Лю действовать по-простому, дать ему коленом по яйцам, но удар по яйцам – это не элегантно, и Мила ловко выскользнула, взросло улыбнулась: «Прости, ты не мой тип», а тут и двери открылись, как по волшебству, и она ушла, спокойно повернувшись к нему спиной – защищенная собственным великодушием.

Фигурой она пошла в маму, которая всю жизнь проработала экономистом в Фонде медицинского страхования и за двадцать лет сидячей службы не приобрела ни грамма жира на пятой точке. Лицо с широким переносьем, а также главное – характер – достались от папы.

Еще от мамы перепал небольшой талантец, любовь к цифрам, способность наделять каждую своими отдельными качествами. Восьмерка, например, была жирная, неприятная, сальная цифра, а двойка – быстрая и крепкая. Пятнадцать было дерзкое число, а девяносто – напыщенное. Каждое из восьмидесяти девяти двузначных чисел вело себя особенным образом. Одиннадцать было терпеливое, а семьдесят два – коварное. Пятьдесят семь – дурно пахло, тридцать девять почему-то всё время ковыряло в зубах, хотя какие зубы, если вдуматься? Но девочка и не вдумывалась. Окончила школу с отличными оценками по алгебре и геометрии, небрежно получила диплом бухгалтера и решила копить деньги для поступления в Финансовую академию. Спустя три месяца после выпускных экзаменов уже работала в некоей «фирме» и с десяти до шести бродила по ступенькам и ячейкам Exсel, как Алиса по стране чудес; ей было хорошо.

Даже теперь, в свои тридцать (комбинация мистической тройки и ноля – короля цифр – в ее голове давала нечто загадочное и сильное), она считала Exсel самой уютной компьютерной программой.

Правда, мама, несмотря на математические таланты, никогда не умела просчитать свою собственную жизнь хотя бы на месяц вперед, и дочь, пытаясь разобраться в себе, понимала, что выросла такой же: кроме цифр ее интересовала только музыка. Еще – любовь, разумеется, однако с любовью она не спешила.

Никто не знал о ее особом отношении к цифрам и числам, и сама она не воспринимала всерьез свой странный, но полезный дар. Одушевлять знаки – для Милы это была детская игра. Так великовозрастные тридцатипятилетние тетки возят с собой в «лексусах» плюшевых медвежат; сами уже в целлюлите, а всё хотят назад, в невинность. Лучше тихо, про себя играться с тройками и девятками. Девчонка любит цифры, дружит с ними – ну и что?

Мила вообще не любила абстрактно мыслить. Мыслить – не женское дело, это мама говорила много раз; основным мыслителем в семье считался веселый энергичный папа. Мама называла его «худенький гений». Звук «д» редуцировался, для юмора. Папа был мыслитель от бога, он непрерывно придумывал нечто великолепное, например – построить дачу, зимой выращивать кур, а на лето сдавать богатым за большие деньги. Потом начинался период накопления потребного для строительства капитала, а спустя полгода мама решала приобрести на отложенные деньги стиральную машину, и неунывающий папа изобретал новый гениальный план. У настоящего мыслителя планов – как у бродяги вшей.

Но строгая иерархия мира чисел нравилась Миле. Когда девочка Лю превратилась в невысокую стройную девушку, весьма неглупую, интересную и вдобавок при собственных деньгах в собственном кошельке – она всё чаще убеждалась, что меж людьми – как меж цифрами. Главный – ноль, с него всё начинается. Дальше – по возрастающей, вплоть до плюс бесконечности, но чем больше итоговое значение – тем дальше от главного. Главное всегда ничтожно, неуловимо. Большое – надуто, пафосно и очень далеко отстоит от главного. Вдобавок по мере удаления от начала возрастает погрешность и вероятность ошибки, и в плюс бесконечности мы имеем бесконечную погрешность.

Иными словами, чем больше ты имеешь – тем быстрее ошибешься.

А Мила работала бухгалтером и не любила ошибок. Она любила цифры и музыку. Вкусы сформировались еще в школе: сначала были Меладзе и Ветлицкая, потом краткий период увлечения Queen и более продолжительный период увлечения Nirvana. Как раз тогда хулиган Федосеев признался ей в нежных чувствах. Но в то время девочке Лю нравились не брутальные хулиганы, а загадочные романтики, Пьеро, вроде Сорина из «Иванушек».

Спустя год в газетах написали, что Сорин выбросился из окна. Девочка Лю очень жалела Сорина, но и себя тоже жалела: слушать русскую музыку уже было трудно. Обаятельные спокойные артисты с красивыми голосами пропали, взамен пришли другие – либо пустые и бездарные, либо гениальные, но жестокие и депрессивные: Земфира, «Ночные снайперы». Среди грома минорных гармоний девочка Лю с большим трудом нашла свое: певицу по имени Юта, лирическую, умную, с голосом и достоинством. Негромко, очень культурно, и всё о простом, настоящем. О слабом. Но Юты было мало, а остальное не выдерживало критики. Печальные рыцари эстрады теперь изготавливались конвейерным способом на «фабриках звезд» и пели, как будто рекламировали прохладительные напитки.

С певицами было еще хуже: они вообще не пели, а продавали гланды.

Потом в личное пространство девочки мощно вторгся нефтяник Жора, со своими понтами, ночными клубами, увеселительными таблеточками, галстуками, кредитными картами, устрицами, непрерывными Portishead и Eminem, никаких печальных рыцарей, всё жестко, резко, на полную мощность, – едва не высосал душу, углеводородный упырь, сам, как устрица, скользкий, то ли живой, то ли мертвый, а ведь какое-то время ей казалось, что меж ними любовь.

Глава 7

Пафос эпохи

Поздним вечером пекли картошку в золе. Сначала хотели в камине, однако женщины потребовали, чтобы всё было по-настоящему. Костер устроили возле крыльца: Борис расчистил снег, Мудвин натаскал из сарая сухих дров и бросил сверху немного соснового лапника, для запаха. Дима был за главного: помогал советами и держал наготове флягу с коньяком. К девяти вечера ударило под минус двадцать пять, и Монахова раздала всем тулупы и одеяла. Завернулись, расселись на пластиковых стульях, летняя садовая мебель среди сугробов смотрелась слегка глупо, но в общем – бодро и необычно, такой подмосковный сюр: ночь, костер, еловые ветви в снежных пелеринах, ведро с картофелинами и бутылка коньяка, а за лесом – серебристо-желтое зарево большого города, где подобные напитки продают утомленным аборигенам по тысяче рублей за полтора глотка.

– Затоплю я камин, буду пить, – с выражением продекламировал умный Дима. – Хорошо бы кого-то убить.

– Хватит уже пить, – беззлобно сказала Мила.

– Не слушай ее, Горчаков, – велела Монахова. – Пей.

– Девоньки, – громко сказал Дима, – не мучьте меня. Я устал и отдыхаю. Поверьте мне, в трезвом виде я был бы ужасен. Испортил бы вам весь праздник...

– Это наш праздник, – возразила Мила. – Его нам никто не испортит. И вообще, пить из горла такой коньяк – пижонство.

Дима захохотал.

– Пить из горла коньяк – это стиль! И вообще, я умный и пьяный, не спорьте со мной. Я, может, весь год живу ради того, чтобы первого января посидеть у костра в лесу и выпить коньяку из горла. И картошку в золе испечь. Кстати, где соль?

– Я принесу, – сказал Мудвин.

– Сидите, – велела Маша. – Лучше я. А вы останьтесь. Не давайте нашему умнику слишком умничать.

– Я больше не буду, – пробормотал Дима, отхлебнул и передал бутылку Борису. – Сколько можно. Никто не понимает, как это трудно – умничать с утра до вечера.

– А кто тебя заставляет? – спросила Мила.

Дима вздохнул.

– Никто, – согласился он. – Но назад уже нельзя. Записался в умники – всё, назад хода нет. И противно уже, и тошнит, и сил нет – а надо.

– Кстати, – сказал Борис. – Позавчера я про вас слышал. По радио.

– Что говорили? – вяло спросил Дима.

– Что вы транслируете сексуальный пафос эпохи.

Дима вздохнул.

– Не наврали. Транслирую. А что еще делать?

Вернулась Маша с солью в эмалированной миске. Поставила на снег. Забралась к Диме под одеяло, повозилась, замерла.

Мудвин перемешал палкой горящие поленья: костер ахнул, брызнул оранжевыми искрами, обдал жаром.

– Я не поняла, – сказала Мила. – Что за сексуальный пафос?

– Центр событий переместился в частную жизнь, – объяснил Дима. – Люди эмигрируют в быт. А быт, частная жизнь – это прежде всего секс. Вот и весь пафос, девонька. В сущности, это даже не слишком умно... Конечно, имеется в виду не тот секс, который... – Дима сделал весьма наглядный неприличный жест. – А в широком смысле. Дети, родители, жилье – это тоже секс. Инстинктивная деятельность для продолжения рода. Но и в узком тоже, – Дима отхлебнул и опять сделал неприличный жест, еще более наглядный. – Если в рекламе нет секса, реклама не работает. Если в кино нет секса, люди не покупают билеты. Если толпа не испытывает к вождю сексуального желания, вождь теряет влияние, и его свергают...

– Не всегда, – возразил Мудвин и опять сдвинул поленья.

– А прекрасный принц? – спросила Мила. – Это секс? В смысле сексуальная модель?

– Ни в коем случае, – с отвращением сказал Дима. – Это социальная модель. Поведенческая. Я бы сказал, что прекрасный принц скорее сексуален. Стерилен. Это мечта невинных девочек, а не взрослых теток.

– Какой ты умный, Дима, – сказала Монахова. – Давайте уже положим картошку.

– Рано, – сказал Мудвин. – Сгорит. Подождем еще немного.

– Холодно, – пожаловалась Монахова.

– Выпей, – предложил Дима. – Слушайте, а кто-нибудь помнит вчерашний день?

– Я помню, – сказал Борис. – Ты дико нажрался и вызвал Мудвина на бой.

Дима захохотал.

– Это я тоже помню. Но я вызвал его на бой не потому, что нажрался. А потому что я сильнее его. Я и сейчас готов повторить свой вызов. Я его сделаю, Мудвина. Легко. Победю силой мысли!

Дима сбросил одеяло, вскочил. Грузный, неловкий, почти смешной.

– Вставай, черный пояс, – провозгласил он. – Посмотрим, каков ты в деле!

– Нет, – мягко сказал Мудвин. – Я не могу. Вы слишком умный.

Дима сорвал куртку, засучил рукава свитера, махнул белым кулаком. Его безразмерный живот колыхался.

– А ты – мудрый, – запальчиво возразил Дима, выдыхая плотный пар. – Вставайте, сударь! Посмотрим, кто сильнее, умный или мудрый.

– Принимаю ставки, – сказал Борис.

– Сядь, дурак, – сказала Маша Диме. – Простынешь.

– Пора картошку кидать, – сказал Мудвин. – Дима, садитесь и выпейте. Мы обязательно сразимся. Обещаю. Только не сейчас. Я не выхожу на поединок, не поев печеной картошки с солью. И вам не советую.

– Боишься, – мрачно резюмировал Дима. – Вот это и есть победа силой мысли. Никто со мной биться не хочет. Бывало, встанешь в кабаке, крикнешь: «Кто на меня?!» – все молчат. Знают, что человеку трудно, он умный, он сексуальный пафос транслирует... В пяти журналах колонки печатает...

– И еще блог, – подсказала Маша.

– Блог – это святое, – буркнул Дима, снова заворачиваясь в одеяло. – Бывает, в час ночи пост повесишь, в шесть утра глянь – триста комментов! Триста человек то есть сразу отреагировали на мои гениальные строки... Начинаешь читать. Первый комментарий: «Аффтар жжот!» Второй комментарий: «Аффтар, убейся апстену!» Третий комментарий: «Аффтар, выпей иаду!» И так далее... Бессмысленное производство знаков...

Мила положила голову на плечо Бориса.

Несколько минут молчали, смотрели в огонь.

– Одна вроде готова, – объявил Мудвин, вглядываясь в кострище. – Кому первому?

– Мне, – хором сказали Мила и Маша и рассмеялись.

Мудвин разломил черную картофелину, протянул каждой по половине.

– Горячая, – сказала Мила. – Мудвин, ты что, совсем не обжегся?

– Нет, – ответил Мудвин. – Соль берите.

– Пальцы закаленные, – пояснил Борис вместо друга. – Он ими доски на щепы ломает. Чувствительность утрачена.

– Бедный Мудвин, – сказала Маша. – Как же вы живете? Без чувствительности?

Мудвин достал вторую картофелину.

– Сам удивляюсь.

– Зато у него шестое чувство есть, – сказал Борис.

– Это как?

– Попробуй сзади подойти и по голове ударить. Увидишь.

– О боже, – сказала Мила. – Так хорошо сидим... Костер, ночь... А разговоры какие-то... дикие. Сексуальный пафос, по голове ударить... Грубо, гадко, неприятно. Что за цинизм? Давайте говорить о хорошем. О чистом. О любви, о дружбе, о книжках хороших. О Боге.

– Вспомнил, – сказал Борис. – Насчет Бога. Давно хотел рассказать. Точно доказано, что Бог – есть. Абсолютно, сто процентов есть. Хотите послушать?

– Конечно, есть, – сказал Мудвин. – Но всё равно, расскажи.

– Нет его, – сказал Дима. – Бога. Был, но умер. Давай, излагай.

Борис взял у него бутылку, сделал большой глоток.

– Слушайте тогда. Сразу скажу, история не моя, Кирилла. Того дядьки, который утром приезжал. Он в тюрьме сидел, знаете, да? До того, как посадили, в Бога не верил. Ну, то есть как бы... верил, как все верят... Высшая сила и всё такое... Но ничего конкретного. И вот он входит в камеру, знакомится с уголовниками, и у них завязывается... ну, типа, дружба. Уголовники садятся курить анашу, зовут Кирилла, угощают. Кирилл до тюрьмы тоже курил – но понемногу, а эти уголовники дымят, как паровозы, и он с ними, чтобы не показывать неуважения... День проходит, два, три, они его угощают: «На, братан, кури, план в тюрьме – самое то...» И вот он понимает, что больше не может. Анаша ядреная, и отказаться, ну, как бы... неудобно... Слабаком посчитают, перестанут уважать... Один раз попытался отказаться – смотрят, как на идиота. Совсем, что ли, ничего не понимаешь, в тюрьме от кайфа отказываешься, не знаешь, с каким риском этот кайф протащили сюда, в камеру? Кури давай! И Кирилл – курит. Что делать – не знает. Уже у него крыша едет от этой анаши, руки трясутся, голова не соображает, нервный стал, не моется, не бреется, полная деградация... Наркомания, в общем. Понимает, что еще неделя – и конкретно с ума сойдет. И вдруг он у соседа по койке случайно видит церковный календарь! Берет из любопытства – и читает, что назавтра наступает пост. Пост, понимаете? Он за ночь прочитал весь этот календарь, утром уголовники зовут его курить анашу – а он отвечает: «Братва, я – всё. Курить не буду, пост, никаких наркотиков, это большой грех». Братва кивает: раз верующий, тогда – нормально. Иди, молись, братан, не будем беспокоить... Так он поверил в Бога. Потому что если именем Бога можно повлиять на человека, значит – Бог есть.

– Неплохо, – пробормотал умный Дима. – Продай тему. Сегодня же вывешу это в блоге. И короткую версию в «Твиттере»...

– А как же подраться с Мудвином? – спросила Мила.

– Потом, – ответил Дима. – Завтра. И вообще, не слушай пьяного дурака. Даже если он умный. Дайте еще одну картофелину...

– Соль бери, – сказал Мудвин. – Только с картошкой лучше не коньяк пить, а водку. Такая картошка под водку хорошо идет. Кстати, и разговоры о Боге – тоже только под водку...

– А под коньяк о чем говорить? – спросила Маша.

– О женщинах, – хором сказали мужчины, все трое.

Смеялись, пили, разговаривали, пока костер не погас. Закидали угли снегом, пошли спать.

Глава 8

Принабек

Утром проснулась одна. Выбрела в столовую, обнаружила только Машу с Димой. Уехали твои спортсмены, сказал Дима, зевая. С утра подорвались. Мудвин сказал, что ему домой пора, и Борис повез его на станцию, заодно решил воды питьевой купить и денег положить на телефон...

Монахова – без косметики, в отставленной руке тонкая сигарета – меланхолично кивнула. Выглядела разочарованной. Три мальчика и две девочки – это всегда был ее любимый расклад, и чтоб один мальчик был вроде как ее мальчик – но не настолько ее, чтобы не оказывать знаки внимания другому мальчику; подруга Милы обожала манипулировать мужчинами.

Собственно, они и сошлись, как сходятся противоположности: веселая, но вполне романтическая девочка Лю, воспитанная мамой в строгих правилах, умри – но не отдай поцелуя без любви, – и оторва Маша Монахова, легко умевшая крутить романы одновременно с двумя-тремя воздыхателями. Эротическая аферистка, молодец, в наше время так и надо. Наверное.

Мила расстроилась.

– О боже, – сказала она, – зачем нужен телефон второго января? Я не для того из Москвы сбежала. Так нечестно. Договаривались неделю пожить как настоящие люди, без связи с внешним миром. А Мудвин – вообще предатель.

– Согласна, – сразу сказала Монахова. – Дима, свари нам кофе, что ли.

– Еще чего, – сказал Дима. – Не путай меня с Мудвином.

– Трудно тебе, да?

– Абсолютно не трудно, – ответил Дима. – Но если ты хочешь кофе – иди и сделай его сама.

– Я сделаю, – сказала Мила. – Только замолчите оба.

– Кстати, при чем тут Мудвин? – спросила Маша, игнорируя подругу.

– Сама знаешь, – сказал Дима и улыбнулся. – Только не надо так сверкать глазами, девонька. Я не в претензии. Я тебя хорошо понимаю. Приличный мужчина, не курит, черный пояс, кофе варит, шашлыки жарит, дрова колет, снег чистит. А главное – блог не ведет! Даже калитку починил. Мечта! Как сказала бы наша Мила – прекрасный принц.

Девушки рассмеялись. Коротко стриженный Мудвин не выглядел прекрасным принцем. Ни в фас, ни в профиль, ни со спины. Нос его был дважды сломан, а ноги ниже коленей (Борис рассказывал) синие, безволосые, в длинных шрамах. Воспаление надкостницы хорошо известно всем любителям ломать доски и кирпичи голыми конечностями.

– Горчаков, – сказала Мила, отсмеявшись, – прекрати немедленно. А то ударю сковородкой. Кстати, давно мечтаю. Именно тебя и именно сковородкой.

– Точно, – воскликнула Маша. – И я тоже хочу.

– За что? – изумился Дима.

– За то, что покусился на святое. Что ты понимаешь в прекрасных принцах?

– Почти всё, – сказал Дима с большим достоинством. – Прекрасный принц – это старая и уважаемая поведенческая модель. И даже торговая марка. Между прочим, отлично продается.

– Ах да, – сказала Мила. – Ты же у нас профессиональный умник.

Плита была газовая, сварить кофе – всех дел на две минуты.

– Вот именно, – величественно изрек Дима. – Я называю это «принабек». То есть Принц На Белом Коне. Всё, что имеет отношение к модели «принабек», прекрасно продается. Использование этой модели гарантирует путь... э-э-э... к сердцу женщины.

– О боже, – сказала Мила. – Как цинично.

– Зато эффективно, – возразил Дима. – Кстати, я тоже буду кофе.

– Обойдешься, – сказала Маша.

Ее друг вздохнул.

– Ладно. Как скажешь. Но тогда, девоньки, я вынужден продолжить. Недостаток модели «принабек» в том, что эта модель сама себя разрушает. Допустим, вот сказка. Счастливый конец: Прекрасный принц ведет Синдереллу к алтарю, массовка рыдает от умиления, пир на весь мир, полцарства в приданое и так далее. В этот момент модель «принабек» мгновенно перестает работать. Потому что сказка умалчивает, что происходит потом.

– Не умалчивает, – энергично сказала Монахова. – Потом они живут долго и счастливо и умирают в один день.

– Нет, девонька, – возразил умный Дима. – Плохо. Неконкретно. Аудитория жаждет подробностей. Должны быть детали. Детали продаются лучше целого. Просто прекрасный принц продается хорошо – но еще лучше продается прекрасный принц, у которого меч, допустим, всё время в ножнах застревает... Что значит «жили долго и счастливо»? Как долго? Насколько счастливо? История учит нас, что прекрасный принц становится королем, толстеет, спивается, кое-как правит царством, с тоски изменяет супруге с фрейлинами и впоследствии умирает апоплексическим ударом. А прекрасная юная Синдерелла ежегодно рожает, а в промежутках вышивает на пяльцах...

– Фу, как гадко, – сказала Мила. – Сволочь ты, Горчаков. Хоть и умный. Давай так: мы наливаем тебе кофе, а ты меняешь тему.

– Согласен, – сразу ответил умный Дима. – Но я хотел бы закончить мысль...

– Тогда кофе не будет.

– К черту кофе! – страстно заявил Дима. – Истина важнее! Мне нужно, чтобы меня поняли. А то получается какая-то ерунда опасная. Я живу себе, налаживаю отношения с любимой девочкой (он весело подмигнул Маше), и вдруг появляется некто Мудвин, великодушный джентльмен (Дима опять подмигнул, еще более весело), варит кофе, моет посуду, делает красиво, а потом быстро сваливает, оставив смуту в наших стройных рядах! Моя любимая девочка задумчива, она не хочет меня, а хочет кофе и Мудвина.

Дима потянулся к кофейной чашечке Маши, но любимая девочка ударила его по руке.

– Слушайте сюда, – провозгласил он. – Есть ложь и есть истина. Ложь – это когда взрослый мужик изображает принца на белом коне. Но вы с удовольствием в нее верите. Если бы наш черный пояс был реальный принц, он бы ездил не на электричке, а на машине. Какой он, на хрен, принц, если пешком ходит? Где его белый конь? И наоборот: другой взрослый мужик ведет себя естественно и окружающих не вводит в заблуждение. И если ему неохота варить кофе – он просто говорит: «Мне неохота варить кофе». Он несимпатичен – но правдив. Он придерживается законов истины. За ним правда, и он прав.

– Засунь себе в задницу свою правду, – грустно рекомендовала Маша.

– Поддерживаю, – сказала Мила. – Ты, Горчаков, не женщина, тебе не понять. Мы не можем не верить в прекрасного принца.

– Я понимаю, – весело сказал Дима, – но зачем верить в него, как в бога?

– Бог тут ни при чем. Бога, может, и нет. А прекрасные принцы есть.

– Но...

– Еще слово – и получишь сковородкой. На, вот тебе кофе – пей молча.

Ее прекрасный принц вернулся только в середине дня. Как и предполагала Мила, повез Мудвина не на ближайшую станцию, а прямиком в Москву (пятьдесят километров до метро). Но великодушная невеста принца оставила упреки при себе. Мудвин – друг, друзей надо беречь. Вдобавок сам принц, едва спрыгнув с белого коня, извинился. Прости, сказал, я хотел взять тебя с собой, но не стал будить, ты так сладко спала. Она кивнула – мол, принимаю; он посмотрел с благодарностью; в общем, всё получилось романтично и бодро.

Ключи от отношений меж мужчиной и женщиной всегда в руках женщины, как она решит – так и будет. Захочет мира – будет мир.

Потом обедали, тоже мирно, медленно, по-простому: нажарили картошки – как современные люди, в экологически чистой чугунной сковороде – и еще спроворили элементарный салат из помидоров, огурцов и перца болгарского. А свиных ребрышек и шашлыка, маринованного в кефире, и в томатном соусе, и в белом вине, мужики еще в последний день старого года наделали столько, что теперь дамы боялись даже посмотреть в угол кухни, где стоял огромный таз, доверху наполненный мясом; пробегая мимо, из него невзначай кусочничали и в итоге обожрались до неприличия, пришлось даже мизим принимать.

Насытившись, пошли гулять в лес; гиперактивная Машка утащила своего умного Диму с тропинки в самые дебри, то ли целоваться, то ли еще чего поинтереснее, она обожала экстрим, а Мила только теперь спросила своего принца, на кой черт его понесло в Москву, если договаривались отдыхать на природе, и почему у него теперь включен телефон, если договаривались забыть про телефоны.

– Надо было... – Борис замялся, – Кириллу позвонить. Решить насчет машины.

– О боже, – сказала Мила. – Какой Кирилл? Какая машина? Второе января, все отдыхают.

– Машину ты видела. На фотографии.

– И что?

Борис азартно хмыкнул.

– Это не просто машина. Это «Ягуар Икс-Джей-Эс», восемьдесят шестого года. В Англии его можно купить за три тысячи фунтов, а здесь такая тачка стоит в пять раз больше. Их на всю Москву от силы десять штук, и люди с них пылинки сдувают.

– Вау, – спокойно произнесла Мила. – А откуда у Кирилла такая машина?

– Говорит, отдали за долги.

– Что же, – сказала Мила. – Редкая машина – это я понимаю. Но я не понимаю, зачем думать про машину именно второго января?

Прекрасный принц вздохнул.

– Ну... – произнес он, – дело не только в машине.

– А в чем тогда?

– У меня есть... – Борис помедлил, подыскивая слово, – старинный приятель. Хороший человек. Первого января он едет за полсотни верст, чтобы поздравить меня с Новым годом. Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Нет, – ответила Мила, хотя у нее был и другой ответ.

Борис кивнул.

– Конечно, – сказал он с досадой. – Ничего не говорит. И я знаю почему. Потому что тебе, любимая, всё равно.

– Нет, не всё равно, – возразила Мила. – А насчет этого твоего Кирилла... Если он приехал – значит, ему что-то от тебя нужно. Не про машину поговорить, а что-то другое. Более важное.

– Да, – сказал он. – Ты права. Ему от меня нужно что-то важное.

– Интересно что?

– Человеческое отношение, – ответил Борис. – Он одинокий мужик, жены нет, детей нет. Я ему как младший брат. Мне было восемь, мы с матерью в коммуналке жили, на Кожуховской, а он только что из армии пришел. Но я был шкет мелкий, а он – как бы... серьезный взрослый парень. Кожаная куртка, нож в кармане – в общем, жизнь понял. Я тогда за ним бегал, как привязанный...

– А сейчас зачем бегаешь?

Борис вздохнул и улыбнулся.

– По-твоему, я за ним бегаю?

– По-моему, да. Полгода назад я про этого Кирилла знать не знала, а сейчас он тебе – старший брат. Это настораживает.

– Он хороший человек. Он... – Борис пошевелил пальцами, – ну... как бы... реальный.

– Зачем он тебе?

– Нужен.

Мила посмотрела на согнутые под снегом еловые ветви.

– Ты мне не нравишься последнее время.

Он засмеялся, как часто смеялся в последние месяцы: чуть принужденно, с бравадой, с наигранной беззаботностью. Как альфа-самец, которому всё нипочем.

– Я сам себе не нравлюсь последнее время.

Она не любила такой его смех.

– Скажи почему. Если хочешь, конечно.

– Мне тридцать лет, – ровным голосом объяснил он. – Понимаешь?

– Да.

– Тридцать лет, – повторил он. – Мама болеет. Бизнес почти не приносит денег. Надо что-то делать. Пора перезагрузиться. Или (он отчеркнул пальцем) еще лучше – снести всю систему и... ну, как бы... заново переустановить.

– Интересно, – тихо сказала Мила. – Надеюсь, это не связано с тем, что мы недавно решили.

– А что мы решили?

– Мы решили делать свадьбу.

– Свадьба тут ни при чем.

– Свадьба не может быть ни при чем, – еще тише возразила она. – Свадьба всегда при чем. Свадьба – это... свадьба, ясно тебе?

– Стоп, – сказал он. – Мы что, ругаемся?

– Нет. Мы не ругаемся. Это ты ругаешься. Говоришь, что мне всё равно. А я спокойна. Я не грубила тебе, ты первый начал.

– Какая разница, кто первый начал?

– Большая.

О боже, подумала она, он ведь Овен. Я все время забываю, что он Овен. Воплощенная инициатива, постоянные новые идеи, постоянная железная решимость претворять их в жизнь. Изобрел новый план – и вперед. Папа – тоже Овен, и он тоже фонтанирует, вся хроника семьи Богдановых привязана к тем или иным затеям неунывающего папы; при первой же возможности мама вспоминает: «Это было в том году, когда наш папа поехал покорять Эльбрус; инструктор вынес его со скал Пастухова на себе», «Это было в том году, когда наш папа собрал дельтаплан из старых раскладушек и во время летных испытаний сломал обе ноги...» – «Да! – восклицал папа, – сломал! Но почти сто метров был в свободном полете!» Мама Милы, мудрая женщина, только улыбалась. Хорошо понимала, что если супруг жаждет свободного полета – мешать ему не надо. Как взлетит, так и приземлится – дело известное.

У Бориса всё иначе. Папа все-таки был скромный советский инженер, и его планы вращались главным образом вокруг идей популярного тогда журнала «Моделист-конструктор». А Борис – дитя нового времени, его бросает из стороны в сторону с ошеломляющей амплитудой. Их знакомство совпало по времени с периодом разочарования и в бодибилдинге, и в ночных автогонках; мужчина почти год находился в метаниях, в поиске новой мегаидеи. То собирался производить инверсионные ботинки, то на полном серьезе предполагал вложить небольшой капитал в гидропонику: выращивать голландскую коноплю на ферме в Тверской области. В 2007-м гидропоника была в моде, некоторые первопроходцы поднимали за полгода по пять тысяч долларов на тысячу вложенных; слава богу, в том же году тверского фермера – главу конопляной концессии – посадили на семь лет.

Потом был последний предкризисный год, в моду вошли покер и современное искусство. Но на современное искусство у Бориса не хватило денег, а в покере сразу не получилось. Проиграл две тысячи евро и на этом прекратил карьеру игрока. Эх ты, сказала ему тогда Мила, зачем тебе карты, если в любви повезло? И то правда, ответил он и утешился с ее активной помощью.

...Из-за деревьев послышался визг Маши и демонический хохот ее умного приятеля; Мила решила, что в такой прекрасный день ругаться глупо, набрала в ладонь снега и, подбежав, затолкала Борису за ворот. Прекрасный принц завопил; она засмеялась и толкнула его со всей силы, плечом в спину, и ногу подставила; опрокинула в сугроб. И отбежала на два десятка шагов.

– Тебе конец, женщина, – прорычал Борис, выбираясь на тропу, срывая с себя куртку и свитер. – Ты не всё про меня знаешь! В январе, в зимнем лесу, я преображаюсь и становлюсь страшным монстром! Я разрываю девушек на части, жарю их на костре и насыщаюсь их сладким мясом!

Голый по пояс, покрытый броней мускулов, он был великолепен. Бросил себе в грудь, в лицо несколько горстей снега, зарычал и побежал за ней, вроде вервольфа, а она – от него, совершенно счастливая.

Глава 9

Обратный захват

Запись качественная. Миниатюрный, легкий цифровой диктофон. Кирилл даже позавидовал сладкому мальчику Борису. Мальчик – мальчиком, а техника у него первоклассная. Но дорогостоящий аппаратик пришлось вернуть Гере, а файлы переписать в свой компьютер, а из него – в айпод. Гера, в свою очередь, отнес прибор назад, в ограбленную квартиру. Или не отнес, себе оставил; вся добыча принадлежит ему – пусть что хочет, то и делает.

Женский голос. Приятный и деловой. Нынче у всех деловых дам такие голоса, все на позитиве, хриплые манерные контральто давно вышли из моды, теперь они разговаривают коротко, суховато. Шутят, но юмор тоже особенный: емкий, быстрый, умный.

– На чем мы остановились?

Мужской голос (его обладатель прокашлялся, вздохнул, слышен некий скрип – сменил позу, сел поудобнее):

– Я должен был принести... этот, как его.... контракт с самим собой. Но я... не принес.

Кирилл почувствовал удовольствие. Сладкий мальчик никогда не говорил с Кириллом в таком тоне. Уныло, негромко, слова тщательно подбираются и выдавливаются, как зубная паста из почти пустого тюбика, когда нужно сжать пальцами нижнюю часть, и гнать наверх и на выходе получить жалкие остатки.

– Ясно, – врачиха берет паузу. – Послушайте, Борис... Контракт с собой, скажем так, очень желателен. Я бы сказала – «обязателен», но вы, как я поняла, не любите обязательств...

– Да, доктор. Хорошо, что вы... ну, как бы... поняли. Я ненавижу обязательства. Я не хочу никаких контрактов. У меня мама лежит с гипертонией, у меня невеста, у меня куча дел, я везде что-то должен. Бежать, купить, принести, съездить. Исполнить. А вы мне говорите – давай, исполняй еще и перед самим собой. Я не хочу исполнять, я устал исполнять.

– Я вас понимаю. Но мы должны четко сформулировать, чего мы хотим...

– Мы хотим победить депрессию.

– Отлично, отлично! Давайте возьмем листочек бумаги (шорох, скрип авторучки) и крупными буквами напишем: «Я хочу победить депрессию». Потом повесим этот листочек на стену и будем на него смотреть. Каждое утро. И повторять: «Я хочу победить депрессию». Как вы считаете, это поможет?

– Нет.

– Правильно! Потому что задача сформулирована неверно. Депрессия у всех разная. И причины ее тоже разные. Давайте подумаем о причинах. Вы жили, жили, всё было хорошо, и вдруг откуда ни возьмись возникает то, что вы называете депрессией...

– Я знаю откуда. От усталости.

– Вы чувствуете себя утомленным?

– Да.

– Давно?

– Ну... Последние два года.

– Вы устаете от работы?

– Не от самой работы. Я не хожу на работу, я сам себе начальник. У меня свой небольшой бизнес, и он мне... ну, как бы... типа, нравится.

– И вдруг он стал вас утомлять, так?

– Ну... Я ж говорю, не сама работа, а всякие... Как вам объяснить. В последние годы очень выросла конкуренция... Люди – в смысле клиенты – стали... ну, как бы... капризны. Они хотят за свои деньги всё больше и больше. Раньше я выбирал: с этим работаю – он нормальный, а с этим работать не хочу – он жадный и морда противная. А теперь приходится хвататься за каждого. Работы всё больше, а денег всё меньше. Это устойчивая тенденция последних трех лет.

– И вы приняли решение работать всё больше и больше?

Тяжелый вздох.

– Да. Раньше я брал один заказ в месяц, сейчас беру три, четыре. Раньше я мог неделю просидеть в гараже, построить тачку, взять деньги и две недели... ну, как бы отдыхать. Теперь я торчу в гараже каждый день с полудня до вечера и даже иногда приезжаю в выходные, хотя я ненавижу работать в выходные... Сразу чувствую себя неудачником... Красивое дело постепенно превращается в обыкновенный тухлый автосервис... Раньше было как: приходит сорокалетний дядька, и я вижу, что ему просто по приколу поставить какие-нибудь диски хорошие с какой-нибудь особенной резиной... Чтобы было... не как у всех, понимаете? Был один банкир, он заказал машину целиком из карбона, а внешне чтобы была точная копия «жигулей» первой модели... Пятьдесят тысяч евро заплатил! А сейчас... Приезжают какие-то мальчики двадцатилетние, и каждый хочет, чтоб я ему за триста долларов построил формульный болид. Это угнетает... очень.

– Ясно, Борис. Что еще? Кроме бизнеса? Личная жизнь? Здоровье?

– У меня нет проблем со здоровьем. Проблемы со здоровьем есть у матери. Я поздний ребенок, отец умер, мама одна, болеет... ее нужно навещать... Продукты привозить, лекарства, платить за коммунальные услуги... Это всё целиком на мне.

– Что еще? Семья, жена, дети?

Пауза, вздох, покашливание.

– Семьи нет. Но семья скоро будет, и это тоже...

– Страшит?

– Ну... наверное, да. Бизнес накрывается, деньги уходят, как... просто между пальцев. Непонятно, что будет дальше.

– Ага (тон удовлетворенный, даже радостный). То есть вы переживаете за свое будущее?

– Да. Конечно! Я выбиваюсь из сил, а что впереди – непонятно. Темнота.

– И она вас пугает?

– Да.

– Почему?

– Как «почему»? Я боюсь, что не справлюсь. Нищим я вряд ли стану, но считать копейки и всю жизнь работать автослесарем тоже знаете...

– Боитесь бедности?

Пауза. Сопение. Вздох.

– Ну... Это мне не грозит. У меня... в общем, есть доходы и помимо бизнеса, но... Маме за шестьдесят, и она не вылечится. Возраст, понимаете?

– Понимаю. Но шестьдесят – это не возраст, Борис.

– Ей совсем плохо.

– Старики умирают, такова реальность. Зачем этого бояться?

– Я боюсь не того, что она умрет, а того, что она будет умирать постепенно, а я – единственный сын... И вообще единственный родной человек. Всё ляжет на меня...

– Откуда вы это знаете? Откуда, Борис, вы знаете, как она будет умирать и что именно на вас ляжет?

– Послушайте, а как они все умирают?

– Все умирают по-разному, Борис. Это я вам как доктор говорю... Впрочем, болезни близких – тяжелая тема, давайте ее закроем пока. В принципе, я довольна, мы движемся вперед. Таблетки принимаете?

– Да.

– И что?

– Ничего.

– Тогда увеличим дозу.

– Нет. Я против. Боюсь привыкнуть.

– Ципралекс не вызывает привыкания.

– А что это вообще такое? Стимулятор? Гормон счастья? Этот, как его... эндорфин?

– Нет. Это ни в коем случае не стимулятор. Это ингибитор обратного захвата серотонина. А серотонин – это как раз и есть один из гормонов удовольствия. Препарат, который я вам выписала, удерживает ваш собственный природный серотонин внутри нервной клетки... Если вы хотите, я подробно объясню...

– Не хочу.

– Отлично. Теперь домашнее задание. Сегодня мы пришли к тому, что у вас существуют некие страхи. Они связаны с бизнесом, с мамой, с финансами и так далее. Составьте список собственных страхов. Напишите – первое: я боюсь того-то. Второе: я боюсь того-то. Расположите страхи по возрастающей. Я боюсь нищеты. Я боюсь, что мне придется работать автослесарем. Я боюсь, что моя мама будет страдать. И так далее. Понимаете, да?

– Да. А это... обязательно?

Теперь уже врач вздыхает, но вздох не тоскливый – быстрый, упругий. Молодая женщина, лет тридцати пяти максимум.

– Борис, вы хотите избавиться от депрессии?

– Хочу.

– Тогда давайте идти прямо к цели. Давайте посмотрим на ваши страхи. Изучим, поговорим о них. Хорошо?

– Ну... вам... как бы... виднее, доктор.

– И не забудьте: запись нашей беседы надо прослушивать. Чем чаще, тем лучше. У меня одна пациентка слушала каждый день, перед сном. Был тяжелейший невроз, она всё время боялась, что ее стошнит, перестала завтракать и обедать... За семь месяцев вылечилась. Так что диктофон – ваш лучший друг, Борис...

Кирилл нажал на паузу, снял наушники, завернул айпод в полотенце – в бассейне не воровали, но береженого бог бережет – и прыгнул в воду.

Она права. Диктофон – наш лучший друг.

Вода здесь была скверная, отдавала хлоркой, но Кирилл Кораблик по прозвищу Кактус старался не обращать внимания на мелкие неудобства. Он вообще презирал брезгливых и излишне чистоплотных людей. В следственном изоляторе он заметил: любовь к чистоте обычно исповедуют те, кто рожден и вырос в грязи. Выходцы из детских домов, спецшкол и интернатов для трудновоспитуемых, с трудом умеющие читать и писать, превращали гигиену в фетиш, словно хотели однажды отскрести всю грязь, въевшуюся в кожу за детские годы. Особенно старались мальчишки, поднявшиеся во взрослую хату с малолетки – их сразу подтягивали в братву (не всех, но самых смышленых), взрослые урки растили себе смену, помогали дерзким и неглупым юниорам приобрести авторитет, и вот такой авторитетный мальчик девятнадцати годов, совсем недавно впервые узнавший запах чистых простыней, превращался в фанатика водных процедур, по полчаса плескался под краном, трижды в день чистил зубы и терпеливо осваивал тонкости маникюра.

Кактус таким не был, наблюдал с усмешкой. Блатная жизнь его не интересовала, чифир он не пил, в карты не играл и по большей части помалкивал. В камере его уважали – за статью сто пятую часть вторую, пункты «в», «д», «з» и еще за то, что у него водились сигареты с фильтром.

Два года длилось следствие и суд. Погибший был застрелен в лоб, на пистолете – его, Кирилла, отпечатки пальцев, в крови убитого – лошадиная доза наркотиков, рядом с телом – ампулы и шприцы с теми же пальчиками; однако граждане судьи никуда не спешили. Злодей виновен, его место за решеткой – это видно всякому, кто хотя бы бегло пролистал все восемь томов уголовного дела. А раз виновен, то и торопиться незачем. Пришлось терпеть весь 2008-й и весь 2009-й.

Когда, наконец, Кирилл привез с суда четырнадцать лет строгого режима, многие пытались сказать ему слова сочувствия – он только скромно улыбался. А через полгода уже был на воле. Даже до зоны не доехал. Правда, это дорого стоило.

Скромная улыбка – наилучшая из масок. И в тюрьме, и после тюрьмы. Особенно после. Особенно если твоя собственная родная рожа под скальпелем хирурга тоже превратилась в маску. Одну снимаешь – там другая, третья, а где ты сам? Глубоко внутри.

Пока сидел, умерла мать. Он продал ее комнату на Кожуховской – единственное свое наследство, заработанное еще отцом, просторную, полутемную комнату, в ней был зачат, рожден и прожил первые восемнадцать лет. Отдал долги. Денег осталось – едва на год приличной жизни. Подыскал скромный тихий городишко в ближнем Подмосковье, снял чистую приличную квартиру, сразу купил полугодовой абонемент в бассейн и сходил на местный рынок: свел знакомство с лучшим в районе мясником. Важно было сосредоточиться на получении главного: воды, чтобы в ней плавать, и ежедневного свежего куска мяса из ноги или же шеи юного сильного животного, теленочка, барашка; с людьми потом разберемся. Людей много, а хорошего теленочка поди найди.

Он плавал неважно, медленно, от кроля быстро уставал, зато брассом мог покрыть за один раз три километра. Скромный двадцатипятиметровый бассейн полностью устраивал Кактуса – за сорок месяцев жизни в разнообразных следственных и пересыльных камерах он потерял много здоровья и часто вынужденно отдыхал на лавке у бортика, завернувшись в купальное полотенце психоделической расцветки и отхлебывая воду из пластиковой бутылочки.

А сегодня совместил отдых с прослушиванием записей. Десять минут слушаем – прыгаем в воду, проплываем триста метров. Настроение приподнятое, приятна и вода, и дрожащий баритон сладкого мальчика. Ничего не хотелось, всё вылетело из головы: и морщинистое лицо отца, и медицинское училище, и армия, и работа на скорой помощи, и остро заточенный ножичек, и выстрел в лоб несчастного виноторговца. И тюрьма, и деньги, и горячее мясо, и даже женщины.

Слушал чужие голоса, ведущие доверительную беседу, потом погружался в прозрачную прохладу и медленно плыл, вознося благодарность судьбе – за то что подарила спустя три года мучений одновременно два наивысших наслаждения. Первое – плавать. Второе – вникать в подробности чужих жизней.

Кирилл любил всё чужое.

Даже в детстве, возвращаясь с улицы домой, он вытирал ноги о коврик, лежащий под соседской дверью.

Вокруг – обнаженные волосатые бизнесмены и их подруги. Они думают, Кирилл Кактус музыку слушает. А он не слушает – подслушивает. Все думают, что он расслабляется – а он наслаждается.

Чужой голос тих и слаб. Человек рассказывает психотерапевту о мучительных страданиях: денег мало, возни много, мама заболела, раньше работал через два дня на третий, а сейчас приходится – каждый день. Будущее не сулит ничего хорошего. Ах, мальчик, я знал, что ты сладкий, но не ожидал, что настолько. Тебе тридцать лет, а ты уже испуган и устал. Крепкий, богатый, мышцы, девочка красивая – а сам от страха вибрируешь.

Теперь у меня все файлы из твоего компьютера, вся твоя переписка за последние два года и твой ежедневник с телефонами друзей и приятелей. Наивные пометки. «Балансировочный стенд – может, в лизинг?» «Срочно оплатить аренду». «Не забыть поторговаться с Игорем». Хорош бизнесмен: напоминает себе, что надо «поторговаться». Друг, торговаться надо всегда! Каждый день, каждую минуту, по любому поводу. Торгуйся со всеми: с врагами и товарищами, с женщинами и ментами, с судьбой и Богом. С самим собой. Особенно с самим собой. Иначе тебя сожрут.

А файлы твои хороши. Настоящий десерт, первоклассный новогодний подарок от квартирного вора Геры. Записи разговоров с психотерапевтом – о таком можно было только мечтать.

Хорошо было бы заполучить не только его компьютер, но и компьютер девчонки. Однако второй ноутбук не найден. Видимо, гибкая нимфа взяла его с собой. Зачем ей под Новый год в лесу компьютер? Очень просто: там у нее – фотографии. Повезла показать друзьям и подругам. Нынешняя молодежь хранит фотографии на жестком диске. Раньше гостю водружали на колени пухлый альбом – сейчас зовут к монитору (вот мы в Черногории, вот мы в Праге). Жаль, личные письма нимфы не помешали бы. Но всё равно, улов отменный. Много золота, колечки с камнями, и Гера не спешит сбывать трофеи: начало января, все барыги отдыхают, кто в Таиланде, кто в пьяной прострации, можно выкупить у Геры камешки по низкой цене и что-нибудь заработать.

Тихий скромный городок близ Москвы очень нравится Кириллу. Конечно, лучше жить в городке близ Барселоны. Или, допустим, Зальцбурга. Но родина имеет свои преимущества. На родине договориться с ментом или женщиной проще, чем в Зальцбурге. Да и ментов здесь просто нет. У подмосковных служителей закона очень много дел. Против Москвы, битком набитой людьми в погонах, этот городишко на сто тысяч жителей – просто рай земной. В субботнее утро выйдет на перекрестки животастая автоинспекция в лимонных жилетках, соберет деньги с тех, кто не успел протрезветь с вечера, – и опять тишина, до следующей субботы. Про местных женщин и говорить нечего, они прекрасны. Нетребовательны и душевны. С ними много проще, чем с москвичками. Столица переполнена приезжими девками, они жадные и дерзкие, а подмосковные спокойные. Правда, пьют больше, и у каждой есть хахаль; сегодня ты ставишь ее в коленно-локтевую, а завтра встречаешь на рынке под руку с каким-нибудь краснолицым в зипуне – муж. Но так даже веселее. Возбуждаешься, шагаешь мимо со скромной улыбкой. Чужое слаще. Можно даже подойти к краснолицему, попросить огоньку, поговорить о погоде. Во, снегу в этом году подвалило. Ага, точняк, ты прав. А глазами послать сигнал: вчера твоя жена подо мной визжала, как мартышка, особенно когда я ей незаметно затолкал в ментоловую сигаретку маленький шарик гашиша. А он смотрит и не понимает, он не умеет читать по глазам, и пахнет от него сивухой.

Тут не Москва, тут даже водку не пьют. В каждом дворе живет самогонщица, адреса известны, товар – как слеза, чистейший. Есть у тебя три рубля – нальют на три рубля. Есть рубль – нальют на рубль. Тебе тринадцать, выглядишь на десять – нальют. Тебе шестьдесят, и ты уже никакой – нальют.

Хороший город. Тихий, честный, настоящий. Кто хочет ходить в бассейн – ходит в бассейн. Кто хочет спиться и подохнуть – спокойно спивается и подыхает. Если сотрудник милиции хочет охранять закон – он идет и охраняет его там, где считает нужным. Это и есть свобода, это и есть демократия. Это и есть уважение к запросам и чаяниям отдельно взятой личности.

Психологические проблемы московского мальчика Бориса кажутся здесь нелепыми, но Кирилл Кактус снова и снова вслушивается в его голос. Кирилл закончил медицинское училище и знает, что такое обратный захват серотонина. Кстати, надо будет при первой же встрече со сладким мальчиком завести разговор насчет антидепрессантов. Сказать, что это бесовщина и отрава.

Что лучшее средство от депрессии – это разговор со старым товарищем.

Глава 10

Солнечная овца

Зато я умная и красивая.

Прекрасное простое личное заклинание.

А еще у Милы было секретное прозвище. В моменты досады она называла себя «солнечная овца».

Как вы лодку назовете – так она и поплывет. Бывает, что человеку мало имени, данного при рождении. Одна из одноклассниц Милы звалась Юлией, но страстно желала зваться Ангелиной и настаивала, чтобы все звали ее именно Ангелиной. Спустя шесть или семь лет Мила встретила свою бывшую приятельницу в клубе “Up&Down”, пьяную и, возможно, даже обнюханную – и та гордо объявила, что поменяла документ и ныне фигуряет Ангелиной на законных основаниях, причем весила она тогда уже около девяноста килограммов и трудилась в Государственной думе, то есть до ангела ей было далеко.

А есть еще прозвища. А в последние годы – никнеймы. Всякий прыщавый подросток может объявить себя Терминатором и вступить в виртуальные перепалки с мощными Халками и загадочными Королевами Марго, которые прерывают свои крутые и страстные монологи, только когда мама зовет ужинать.

Иметь тайное прозвище – это важно, и это помогает. Кроме того, это весело. Когда злишься на себя и шепотом называешь солнечной овцой – злость уходит, и возвращается бодрость и чувство вселенского уюта.

Ты покупаешь себе новые провода для айпода. Новые дорогие провода с горошинами наушников. На следующий день гуляешь с подругой по торговой аркаде, подруга рассказывает анекдот, ты вытаскиваешь провода из ушей и заталкиваешь, не глядя, в карман джинсов, и смеешься, и смотришь на витрины, и вот мимо проходит красивый мальчик, и смотрит на тебя, а ты – на него, и тебе хорошо, а вокруг светло и чисто, и много нарядных людей, и дети бегают, и вот – провода вываливаются из кармана и ползут следом за тобой по полу, а ты не замечаешь, потому что анекдот был свежий, а мальчик – очень привлекательный, и в довершение всего ты наступаешь на эти новенькие провода, и они обрываются. Кто ты после этого? Конечно, типичная солнечная овца.

Или едешь, маленькая и изящная, в маленькой изящной машине, и слушаешь Юту, и вполне довольна и собой, и машиной, и Ютой, и при выезде с узкой дороги на широкую улыбаешься седовласому мужчине в черном внедорожнике, и он вроде бы притормаживает, пропуская тебя, как джентльмен, но вдруг выясняется, что черный хам притормозил не ради тебя, а чтоб диск сменить в магнитоле, он прибавляет ходу, грубо сигналит и орет в окно отвратительные черные слова, часто употребляя слово «кобыла»; это у них сейчас тренд номер один, популярное оскорбление для женщины; а ты сидишь шокированная и понимаешь: нет, дорогая, ты – не кобыла, ты именно солнечная овца.

Или хрестоматийное: ждешь к ужину милого друга, готовишь перчики фаршированные, звонишь – абонент недоступен. В восемь его нет, в десять его нет, в половине первого ночи приходит злой и возбужденный; говорит, что его занесло на темном пустынном проселке и ударило о столб, и пришлось два часа сидеть, с разряженным телефоном, пока мимо не проехал добрый человек и не дотащил на буксире в обмен на крупную купюру. А ты – овца солнечная – веришь ему, и кормишь перчиками фаршированными, и открываешь бутылку коньяку даже, а утром находишь на его пиджаке чужой волос.

Верности, кстати, Мила от Бориса не требовала. Когда впервые поцеловались – а целовался он посредственно, на четыре с двумя минусами, но страстно и искренне, – сразу сказала: учти, я не сторонница любви до гроба. Ну и правильно, прошептал он, где любовь, а где гроб? Рассмешил. Конечно, на самом деле она всегда хотела только любви до гроба, до последнего вдоха, но в те дни – их самые первые дни – осторожничала.

После трех вечеров непрерывных поцелуев осторожность испарилась.

А на пятый вечер Борис повел ее в приличное заведение выпить бокальчик, место оказалось дорогое, какой-то пафосный бар из серии «мы крутые, потому что внутри Бульварного кольца», плохая кухня, обширные диваны алой кожи, слишком мягкие, попа тонет – коленки выше ушей, специально, чтоб дамы выглядели эротично и глупо, особенно если пришли в мини, но Мила была в брюках, а после коктейля ей вообще сделалось всё равно, в брюках она или без брюк; коктейль оказался крепковат. Борис умел выбирать лучшие столики, сидели в углу, в полумраке, но сами видели всех, и вот, после второго коктейля, она прервала рассказ о своей безбашенной подруге Машке и оглядела зал, в одиннадцатом часу вечера забитый до отказа парочками и компаниями их возраста или чуть старше, смотрела только на мужчин, потом перевела взгляд на своего – и поняла, что в этом месте в это время ее Борис – лучший мужчина.

Их было много, разных. Толстых и тонких, лысых и хайратых, развязных и скромных, шикарных и нелепых, кто с сигарой, кто с «Явой Золотой», кто устриц сосал, кто ножом пилил мясо кровавое – и все как один были хуже, чем ее новый друг Борис. В каждом был изъян, большой или маленький: один сутулился, другой сморкался в салфетку, дико вытаращив глаза, третий орал официантке: «Подь сюды, родная!», четвертого мучила икота, пятый смотрел на Милу, как на шлюху, и подмигивал, а потом переводил взгляд на другую девушку и тоже подмигивал. Чуть позже его побили на улице, за углом, он кричал: «Я сотрудник!» – а тот, кто бил, говорил, что он – тоже.

Борис не самый крепкий, не самый красивый и сексуальный, не самый невозмутимый и элегантный – самый приличный. Самый достойно действующий. За три часа не сделал ни одного неверного жеста, и – самое главное! – смотрел только на нее, и только выше шеи. В лицо, в глаза. После третьего бокала она твердо решила, что быть девушкой себе на уме – глупо. Придвинулась к нему поближе и сказала:

– Сегодня в этом заведении ты самый лучший мужчина.

Он не удивился, но возразил:

– Вряд ли. Вон того видишь, возле колонны, в драных джинсах? Я его знаю. У него АМГ и офис в «Москва-Сити».

– Круто, – сказала Мила, – а что такое АМГ?

– Немецкая тюнинговая фирма. Тачка АМГ тянет на двести тысяч евро.

– О боже, – сказала Мила. – Это ничего не значит. Дяде под пятьдесят, а косит под мальчика, джинсы пиленые, на шее медальон – смешно смотреть. Глаза слезятся, прыщи, курит, как паровоз... Обыкновенный мужичок с тачкой за двести тысяч евро. А ты – необыкновенный. Поедем к тебе?

И они поехали к нему, а под утро она ему призналась насчет своего тайного имени. Он развеселился и сказал, что тоже любит себя ругать. И тоже имеет секретное прозвище. Правда, совсем простое: мудак. Если я злюсь на себя, то называю мудаком. Зря смеешься – слово со смыслом. Мудак – это дурак с мудями. То есть с яйцами. То есть вроде бы дурак, но яйца на месте. Или наоборот: яйца есть, но сам – дурак дураком.

– О боже, – сказала Мила. – Ты считаешь себя дураком?

Он удивился.

– Ну ты даешь, – сказал. – Вроде взрослая девушка, а не понимаешь. Каждый нормальный мужик в глубине души считает себя дураком.

Глава 11

В Москву, в Москву

Домой поехали сразу после Рождества. Отдыхать и расслабляться надоело. Кроме того, устали от компаньонов. Накануне вечером признались друг другу, что Маша с Димой – хорошие ребята, но пора расставаться, иначе впечатления будут испорчены. Дружбу – как и любовь – нужно беречь; если друг раздражает – лучше какое-то время обойтись без друга. Одно дело созваниваться, одалживать деньги, наносить и отдавать визиты, вместе ходить в рестораны или какие-нибудь боулинги, и совсем другое дело прожить неделю под одной крышей и наблюдать интимный быт друга. А особенно интимный быт подруги. Монахова, как все оторвы, много и беспорядочно пила; друг ее, как все профессиональные умники, пил еще больше, но грамотнее: с утра разгонялся пивом, потом – в течение дня – по рюмочке крепкого, а с наступлением темноты возжигал камин и садился возле с бутылкой виски, курил и медитировал: сам себе сквайр. Ноги протягивал к огню, а носки снимал и бросал тут же. Соответственно менялось и его остроумие: под пивом его шутки были безобидно похабные, после обеда – печальные, вечером – циничные и злые. Родив очередную хохму, он открывал ноутбук и тут же вывешивал ее в «Твиттере», на радость фанатам, коих имелось у него почти десять тысяч.

Однажды Мила заглянула через его плечо, заметила выражение «постгламурное пространство» и подумала, что Дима, наверное, действительно умен. Хотя сам он, в момент сочинения записей, выглядел очень глупо. Глаза полузакрыты, нижняя губа висит – хорош умник...

Вечером седьмого числа она – уже под одеялом, уже покрытая ночными кремами – сказала, что хочет домой; Борис кивнул. Потом пошептались, посмеялись беззлобно, их друзья в быту оказались неопрятны и даже немного нелепы: на четвертый день Монахова порвала резиновые перчатки и отказалась мыть посуду голыми руками (берегла маникюр), а на пятый день умный Дима пошел в лес «поразмышлять» и вернулся с отмороженным носом.

Утром уехали. Не с облегчением – с приятным чувством выполненной миссии. Отдых удался, всё было идеально, отоспались, отъелись, продышались – и вовремя откланялись. Мила прибрала их с Борисом спаленку, постельное белье затолкала в баул – пообещала вернуть чистым и выглаженным, Маша в ответ хохотнула – бесхозяйственная женщина. На прощание прекрасный принц в качестве жеста доброй воли вымыл и проверил снегоход, что-то там смазал, подтянул и отрегулировал. И когда тронулись, сказал:

– Жалко. Хорошая техника – а почти весь год стоит. Ржавеет.

– Ну и пусть стоит, – Мила с наслаждением зевнула. – Не твоя же.

– Не будь плебейкой, – грустно ответил Борис. – Это машина, и ее естественное состояние – движение. Когда она стоит – она гниет. Это мощный дорогой снегоход. Его надо всю зиму гонять, эксплуатировать, ну, как бы – беспредельно... А летом – заводить. Хотя бы раз в месяц. И тогда он будет пятнадцать лет служить верой и правдой. А в таком режиме он долго не протянет.

– О боже, – сказала Мила. – Извини, у меня совсем из головы вылетело. Ты же фанат. Всё бы тебе беспощадно эксплуатировать...

– Да, я фанат, – спокойно сказал Борис. – Разве не за это ты меня любишь?

– И за это тоже. Только... не гони так быстро. Мы никуда не спешим. Вот эта грязная помойка – тебе обязательно надо ее обогнать, да?

Борис не послушался, попытался слева, потом справа, дорога была узкая, с опасными заснеженными обочинами, «помойка» – грузовичок с брезентовым верхом – неслась во весь опор, Мила занервничала. Она уже знала, что маленькие резвые грузовички пилотируют обычно совсем молодые ребята, любители быстрой и опасной езды; умные водители предпочитают держаться подальше от таких камикадзе.

– Рождество, – сказала Мила. – Народ гуляет. А этот летит куда-то. Нет бы дома сидел, чай пил...

Борис фыркнул.

– Ты сидишь дома?

– Нет.

– А он почему должен сидеть? У тебя дела, и у него дела.

– Мы, – возразила Мила, – с отдыха возвращаемся. И по нам это видно. А этот – весь грязный, на один бок кривой, дымит, рычит, на поворотах не притормаживает...

– Спешит, значит.

– Рождество! Выходной день! Куда спешить?

– Мало ли куда. Это у нас с тобой выходной день, а мужик работает.

– Вот от таких мужиков все проблемы, – сказала Мила, пытаясь выбрать между радио «Серебряный дождь» и радио «Хит-ФМ». – От тех, кто по выходным работает.

– Я два года работал по семь дней в неделю, – возразил Борис. – Бывает, надо пахать день и ночь, потому что деваться некуда.

Он опять попытался совершить обгон и опять не смог. Мила демонстративно пристегнулась. Крупно намалеванный на заднем борту грузовичка номер состоял из семерки – мягкого, глупого знака, любимой цифры всех суеверных болванов – и двух гадких шестерок; вся комбинация представлялась несимпатичной. Шестьсот семьдесят шесть, так можно клеймить дураков.

– О боже, – вздохнула Мила. – А не надо, милый мой, влезать в такие ситуации, когда деваться некуда. Я тоже пахала день и ночь. Когда мне двадцать лет было. Потом оглянулась – жизнь проходит! Столько всего интересного, а у меня перед глазами один Exсel. И ведь никто меня не подгонял, не заставлял. Шеф сам говорил: «Люда, не рви жопу...»

– Так и говорил?

– Да.

– Наверное, ему просто нравилась твоя жопа. И он сам мечтал ее порвать.

– Нет, – возразила Мила и усмехнулась, вспоминая своего первого шефа (а первого шефа, как первого мужчину, забыть невозможно). – Он с начальницей моей спал. У меня тогда жопа была совсем маленькая, а у начальницы – огромная. Настоящая бухгалтерская жопа. Классика. Пятьдесят второй размер. Можно было засунуть меж ягодиц оба тома «Налогового кодекса» с постатейными комментариями и не увидеть переплетов.

Борис в третий раз решился на обгон, и у него опять не получилось.

– А вдруг, – сказал он, – этот мужик денег должен? И за любую работу хватается?

– Нельзя брать в долг, если не знаешь, как будешь отдавать.

– Ладно. А если у него родственник умер? Допустим, у него в кузове – гроб с телом любимого дяди?

– Если он везет гроб, то зачем летит, как сумасшедший?

– Опаздывает на кладбище.

– Значит, он вообще полный идиот! Если не может устроить родственнику нормальные похороны.

Мила не нашла ни одной приличной песенки на пятнадцати частотах и выключила радио.

– Что-то ты сегодня с утра какая-то грубая, – сказал Борис.

– А я не обязана всегда быть вежливой, – ответила Мила. – И вообще, у меня болит голова. Ты опять налил в омыватель какую-то гадость, она дико воняет. Сделай что-нибудь.

– Извини. На улице мороз, пришлось добавить концентрат. Придется потерпеть.

– Не хочу терпеть. И вообще, куда мы несемся? Оставь этого чумазого в покое.

– Как скажешь, дорогая, – мирно произнес Борис, но через мгновение изловчился, переключил рычаг, наддал и все-таки обогнал свою жертву. Опасно, на повороте, по рыхлой грязи, но сделал. Мила ахнула, зажмурилась и не увидела, кто же все-таки там был за рулем, в грязном грузовике.

– Слава богу, – раздраженно пробормотала она. – Соперник повержен, самолюбие удовлетворено.

Борис вздохнул.

– Вот это, – сказал он, – меня всегда в тебе бесило. При чем тут самолюбие? Какой он мне, на хрен, соперник?

– Тогда зачем...

– А затем, – повышая голос, перебил прекрасный принц, пришпоривая белого коня, – что мне за ним дороги не видно! Мало ли что там впереди? Пробка? Авария? Менты в засаде?! А ты сразу – про самолюбие. Я тринадцать лет за рулем, я не люблю смотреть в чужие стоп-сигналы. Кто смотрит только в стоп-сигналы – тот плохой водила. От этого все аварии. Мне, считай, четвертый десяток, я давно удовлетворил свое самолюбие. Деньги есть, тачка есть, бизнес есть. Лучшая в мире девушка – тоже есть. Только эта девушка сейчас сидит рядом, некрасиво ругается и гундосит мне про самолюбие...

Мила не ответила, ей стало стыдно, она разозлила своего мужчину из-за пустяка, так нельзя. Может, сегодня просто не мой день, подумала она. Эта упоительная неделя в лесу, этот воздух, и жареное мясо, и горячее вино с корицей, и прогулки по крахмально скрипящим тропинкам, и ночи под двумя одеялами в комнате с луной, заглядывающей в мансардное окно, как чей-то огромный желтый глаз, и черная еловая чащоба, совершенно фольклорная, вот-вот выпрыгнет кикимора или какой-нибудь бледный упырь, – может быть, всего этого было слишком много, и сейчас судьба дает девочке Лю понять, что сказка закончилась? Девочке было хорошо – но пора возвращаться к реальности. Назад, в Москву, в суету, в спешку – туда, где сшибаются, высекая искры, миллионы самолюбий, где дурно пахнет, где несутся по грязным дорогам бестолковые мужики в дребезжащих колымагах.

Нет, прошептала она, отвернувшись, чтоб Борис не увидел. Сказка будет продолжена. Сказка никогда не закончится. Мне было хорошо, мне будет хорошо, и чем дальше – тем лучше. Жизнь у меня одна, и я буду счастлива.

Посмотрела на принца. Тот был суров. За окнами мелькали пригороды.

– Как хорошо, – сказала она. – Я хочу смотреть вперед. Ты тоже хочешь смотреть вперед. Мы не просто любим друг друга, но еще и думаем одинаково. Хорошо, правда?

– Правда, – ответил принц.

– Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день.

– Эх ты, – сказал принц. – До сих пор не поняла.

– Чего?

– Мы вообще не умрем. Мы... ну, как бы... экспериментальные люди. Нового типа. Мы созданы для вечной любви. Нас нельзя убить и разлучить.

И улыбнулся, заметным усилием переборов угрюмость. Как тогда, год назад, после официального визита к папе с мамой – после смотрин.

Глава 12

Смотрины

Маме он не понравился. Впрочем, дочь это знала заранее. Вслух мама ничего не сказала, и папа тоже – не то воспитание, деликатные люди, интеллигенция; но мама сначала была женщина, а уже потом – интеллигентка, и спустя полчаса она дала понять дочери, что жених не глянулся.

Но дочери было всё равно. Жениху, кстати, тоже. Он работал чисто под принца. Так и сказал перед тем, как нажать кнопку дверного звонка:

– Работаю чисто под принца.

Она рассмеялась, и смотрины пошли сразу легко и бодро, без малейшей неловкости. А что мама осталась недовольна – ничего страшного. Некоторые достоинства некоторых мужчин нельзя разглядеть в первые полчаса.

Ну да, не красавец. Обыкновенный крупный малый, сдержанный, немногословный, вроде бы воспитанный, но демонстративно независимый. Явился отбыть номер «знакомство с родителями». Предупредил еще вчера:

– Лебезить не буду. Понравлюсь не понравлюсь – мне всё равно.

– Ну, – дипломатично возразила Мила, – это все-таки немножко неправильно. Как это «всё равно»? Мама же...

– Я буду жить с тобой, – сказал принц. – А не с твоей мамой.

Конечно, мама не стала ничего готовить: никаких ужинов, салатов, скатертей – пили чай в гостиной, низкий столик, диваны, как бы европейский вариант, молодежь принесла фрукты и алкоголь, аккуратно шутили; «мой отец умер», сказал жених, и папа невесты кивнул, выказывая вежливую скорбь, но тут же слегка приосанился в смысле «зато я пока с вами». Далее короткий рассказ о не совсем здоровой матери, каковую жених, конечно, привезет для традиционного сватовства, но в целом ее участие в становлении молодой семьи будет стремиться к нулю. Далее миниатюрная лекция о том, где и как будут жить, с прямыми намеками на устойчивое материальное благополучие соискателя руки единственной и ненаглядной дочери. Понятно, что дочь давным-давно всё уже рассказала, предельно подробно, но обычай требовал услышать то же самое из уст будущего зятя, и будущий зять в двенадцати коротких фразах изложил заранее известные факты: своя фирма, не бедствую, наследую солидную жилплощадь, спортсмен, пью мало, курить бросил, женюсь в любой момент, хочу детей и составлю счастие вашей дочери, не особо напрягаясь.

Мама кивала, придвигала корзинку с печеньем, часто переводила взгляд с дочери на жениха и обратно – видимо, ее смущала разница в габаритах. Решив работать «чисто под принца», Борис надел белый пиджак и смотрелся очень мощно, тогда как Мила, в обтягивающих джинсиках, на его фоне выглядела старшеклассницей. Маленькая собачка – до старости щенок, что-то такое.

Гости быстро откланялись, папа был заметно разочарован – наверное, ему мечтался немного другой зять, свой в доску парень, любитель разговоров о политике, ценах, футболе и исламском терроризме, а тут появляется мускулистый молчун, вдобавок – человек без сигарет, это совершенно вышибает почву из-под ног, с таким не сбежишь на балкон под девизом «Пойдем покурим».

А какой зять мечтался маме – дочь знала досконально.

Ей хотелось юношу в очках, гуманитария, не склонного к резким движениям. Или, ладно, не в очках, и даже не гуманитария, главное – никаких резких движений. Бизнесмена не надо, упаси бог, с ними страшно. Бизнесмены рискуют, пьют, прогорают, бандиты отбирают у них квартиры, судебные приставы отбирают у них телевизоры. Огромные мышцы тоже не нужны – это как-то слишком, это не стильно, такие мышцы накачиваются посредством резких движений.

Мама не терпела резких движений.

Были времена – Мила не уважала свою мать. Считала неудачницей. Когда тебе шестнадцать лет, ярлыки вешаются легко. Отца тоже не уважала, но отец был ни при чем: выбирает всегда женщина, окончательное решение – за ней, отец не виноват в том, что он слишком добрый, мягкий и не способен к маневру; виновата мама, зачем она выбрала себе мужчину, начисто лишенного амбиций? Когда тебе шестнадцать, когда вокруг погромыхивает девяносто шестой год и по улицам в черных машинах несутся многие крепкие, злые и амбициозные дядечки, ты поневоле сравниваешь их со своим отцом, тихим человеком из науки, и если это сравнение не в пользу отца, кого ты винишь? Свою мать. Почему не выбрала крепкого и злого?

Ладно, сердцу не прикажешь, но сама-то? Всю жизнь в бухгалтерии, а главному не научилась. Была бы посмелее, похитрее, мыслила бы шире – сейчас сидела бы в банке или в нефтяной конторе. Получала бы оклад нехилый. Не за трудолюбие, конечно, – за то, что подписывает платежки в адрес багамских офшоров. В девяностые годы бухгалтеры делали бешеные карьеры. Самое смешное, что мама даже не поняла, что это за странные «ревущие девяностые» пронеслись мимо ее темного кабинетика в районном отделении Фонда обязательного медицинского страхования. Она их не заметила, и все события – включая приватизацию, финансовые пирамиды, семибанкирщину, коробку из-под ксерокса и прочие легендарные страсти – видела только по телевизору. «О боже, – думала девочка Лю, оглушенная монологами шефа, большого любителя ностальгии по временам бешеных денег, – в девяносто первом году матери было только тридцать семь, а отцу – тридцать девять, почему они – крепкие, сильные и умные люди – не бросились в гущу событий? Почему не подсуетились?»

Теперь дочери было почти двадцать девять лет, она поумнела и поняла, что мама добилась своего. Маму вынесло к тихому берегу. Мама пересидела всех. Не делая резких движений, она считала государственные деньги при Михаиле Сергеевиче, при Борисе Николаевиче, при Владимире Владимировиче и при Дмитрии Анатольевиче. Как там сказано: «Кто понял жизнь, тот не спешит»? Теперь они с папой и машину в кредит купили, и ремонт сделали, и в Прагу прокатились, и телефон у мамы теперь не сильно дешевле, чем у дочери, и у косметолога ежемесячно оставляется приличная сумма, и отряд итальянских сапог в шкафу выстроен, и муж, что характерно, уцелел, всегда рядом, в бизнес не полез, под утюгом бандитским не лежал, на допросы не ходил, паленой водкой не травился, к молодой любовнице не сбежал и сейчас чувствовал себя прекрасно.

Ехали обратно – Борис вдруг стал угрюм и несколько раз проехал на красный, что означало у него жестокую меланхолию. Современные мужчины давно привыкли разгонять тоску-печаль посредством поругания правил дорожного движения. Или даже Уголовного кодекса. Очень удобно. Нет настроения – пошел нарушил какой-нибудь закон, вроде полегчало.

Мила же была чрезвычайно довольна смотринами – все-таки большое дело, показать жениха родителям – и хотела расслабиться, и даже была не прочь заскочить в какой-нибудь приятный ресторанчик, отметить удачный визит, и когда стало ясно, что принц не в духе, она забеспокоилась. Нельзя, чтобы ей было хорошо, а Борису – плохо. Пусть лучше обоим будет плохо. Она женщина, ей и отвечать за эмоции, за душевный микроклимат. А что еще есть у нас, кроме нашего маленького, на двоих, мира и его климата?

– Останови, – попросила она. – Вот здесь.

– Зачем?

– Просто останови, и всё.

Борис оторвал взгляд от дороги, посмотрел на нее – вдруг, словно в умном мультфильме, она увидела, как он усилием воли выпрямляет губы, расслабляет лицо, изображает почти искреннюю улыбку. Просьбу, однако, не выполнил, не стал тормозить даже.

– Ты... ну, как бы... извини. Я дурак, я что-то... ну, нервы сыграли... бывает.

– Не молчи, – попросила она. – Я же всё вижу. Тебе не понравились мои родители?

– Очень понравились. Но дело не в этом. Они... просто...

Тут задним числом к нему пришло спокойствие, и всё прекратилось: и рев мотора, и хамские перестроения из правого крайнего в левый крайний.

– Они у меня есть, – догадалась Мила.

– Да. Они у тебя есть.

– У тебя тоже есть. Мама.

Борис пожал плечами.

– Моя мама не такая, – сказал он. – У нас всё было по-другому. Отец ходил налево, требовал себе свободы... Мать любил, но без других женщин жить не мог. Жил широко... Сейчас любое нефтяное чмо имеет в тыщу раз больше, а тогда, при Брежневе, отец... В общем, он был среди избранных. Бабы его на части рвали. Не при мне, конечно, я это всё потом узнал, от матери, уже когда вырос... И вот моя тетка, матери сестра, выходит замуж за серьезного торгового иудея и уезжает в Израиль. Люди были небедные, и они зачем-то переписывают на маму какую-то непонятную комнату в коммунальной квартире. Деталей не знаю, то ли не успели продать, то ли им не позволили – в общем, темная история...

Борис открыл окно и энергично сплюнул. Мила не терпела таких грубых плевков, но сейчас промолчала. «Пусть, – подумала. – Пусть выговаривается, пусть со мной разделит».

Борис теперь рулил плавно, левой рукой, в правую ладонь Мила заплела пальцы, гладила, утихомиривала, слушала.

– Когда мне было лет семь-восемь, жизнь моя была такая: мама вычисляет очередную любовницу папы, берет меня – и уезжает в эту комнату. А там пыль, мухи, какая-то соседка в драном халате, макароны варит, тихая, седая, сына из армии ждет... После отцовой квартиры я там... ну, как бы... в общем, это было неприятно. В школу – с мамой за ручку, на метро с двумя пересадками... Проходит месяц, отец зовет мать, они мирятся, и я еду обратно на Фрунзенскую. Там у меня отдельный кабинетик, уроки делать, и еще – игровая, на полу – чешская железная дорога, коллекция автомобильчиков, комиксы из Америки, пластинки из Венгрии... Потом опять папа кого-нибудь трахнет, мама в слезы – и в комнатку с мухами. Однажды сижу я в той комнатке, слышу – открывается дверь. Выглядываю – стоит мужик, огромный, черная кожаная куртка, небритый, страшный, ухмыляется... Честное слово, я чуть не описался. Сын той соседки из армии пришел, значит... Это был Кирилл... И началось, как на качелях: у папы на Фрунзенской – машинки и игрушки, а на Кожуховской – Кирилл, начинающий бандит, кастеты, гранаты, все дела... Потом папа заболел, перестал по девочкам бегать, было несколько лет спокойной жизни. Ну, то есть для меня спокойной. Я-то маленький был, от меня всё скрывали. Мать приватизировала дачу, продала, на эти деньги жили и отца лечили... Но не вылечили.

– Дальше я знаю, – сказала Мила. – Кстати, к твоей маме всё равно съездить надо.

– Съездим, – ответил Борис. – Только тебе там не понравится.

Глава 13

Вернулись, огляделись

Медленно ходили по квартире. Перешагивали валяющиеся на полу тряпки, нагибали головы, чтоб не удариться о створки распахнутых настежь шкафов. Везде был разор, воры не пропустили ни одной полки, ни одного гардеробного ящика, выпотрошили всё. Дом был поруган. Милу трясло, она чувствовала себя изнасилованной. В голове вертелась единственная мысль: «Я больше не смогу здесь жить». Чужие грязные пальцы проникли всюду, во все укромные углы: все нехитрые тайнички были вскрыты, все немногие книги перелистаны на предмет вложенных купюр и даже содержимое холодильника изучено. Она вспомнила, что Борис иногда прятал деньги именно в морозильной камере, заталкивал в пакет с мясом, а Мила удивлялась тому, что купюры, пролежав несколько суток рядом с курицей или даже рыбой, не впитывали в себя ни единого постороннего запаха.

В этот раз Борис спрятал деньги не в холодильнике, а где спрятал – она не стала интересоваться. В первые же секунды, когда переступила порог и наскоро прошлась по комнатам, оглушенная, задохнувшаяся – обернулась к Борису и наткнулась на растерянный взгляд; гонщик, атлет и прекрасный принц был бледен и молчал. Хотя она предпочла бы увидеть ярость, сжатые кулаки, гнев, услышать матерные выкрики, экстатические или даже истеричные клятвы. Я, бля, крут, я найду и порву гадов. Она бы стала тогда успокаивать его, а не себя, это легче. Но он молчал, сутулился. Шарил курево по карманам.

Пока они отдыхали как все нормальные бодрые люди – человек пришел в их дом и хорошо поработал.

Одно время девочка Лю всерьез увлекалась стилем ар-деко, двадцатыми годами, когда брюнеты были жгучими, а блондинки – томными. Даже отыскала диск с немым фильмом Рудольфа Валентино. Мода двадцатых берегла женщину, оставляла за ней право быть драматичной, загадочной и умной. Личностью, а не сексуальным объектом. Фарфоровые лица, огромные тени под глазами, голые плечи, жемчуга, локоны на висках, кокаиновая бледность, шарф Айседоры, страусовые перья, никаких тебе голых пупков, никакого силикона, никаких шпилек и платформ, певицы не показывали публике нижнего белья, а их женихи не выходили за порог без котелка и галстука – вот когда надо было мне жить, мечтала девочка Лю. Я бы нашла себя раньше и проще. Та мода была великодушна, а нынешняя – бесцеремонна и жестока. Сейчас в моде ноги, буфера и три извилины, мода сделалась индустрией, а любая индустрия работает на благо массового покупателя, и нынешняя мода есть мода для дур. А я не дура, я умная и красивая, я тоже хочу одеваться в жемчуга, и чтоб меня, как Айседору, трагически красиво задушил шелковый шарф, намотавшийся на колесо «бугатти», – или, в крайнем случае, ревнивый любовник... Так она думала и однажды подарила себе платье ар-деко, струящееся, усыпанное блестками, прямое, до колена, с бахромой по подолу, хоть сейчас выходи танцевать чарльстон или слоу-фокс; не очень дорогое, но невероятно стильное. Правда, ни разу никуда в нем так и не вышла.

Сейчас это платье валялось в коридоре и выглядело так, словно об него специально вытерли ноги.

Пропажа норковой шубы, и совсем новой дубленки с бобровым воротником, и нескольких золотых колец и браслетиков, и конверта с деньгами, отложенными на подарок к юбилею отца, не так ужаснули Милу, как вид этого драгоценного платьица, много лет олицетворявшего ее тоску по настоящему изяществу – а теперь обращенного в тряпку. И если исчезновение золотых украшений было поводом разрыдаться, то созерцание девической мечты, растоптанной воровскими башмаками, осушило слезы и вызвало гнев, столь звенящий и холодный, что Миле даже захотелось есть.

Она посмотрела на бледного, внешне спокойного Бориса, курившего третью за пять минут сигарету, и улыбнулась.

– Да, – тихо произнес он. – Весело.

Если у тебя отбирают что-то дорогое – можно поплакать, да. Но если отбирают самое дорогое – тут плакать бессмысленно, тут надо улыбаться.

– Ничего, – бодро сказала Мила. – Ничего. Зато есть повод обновить гардероб.

Глава 14

История его еды

В тот год, 1987-й, многое изменилось. А в следующий – еще больше. Целая страна сползала в хаос. Подыхала в муках. Страна была великая, муки – тоже. Уходить на дембель в парадной форме, с грудью в значках, с погонами, обшитыми кантом, в начесанной и наглаженной шинели, в белом ремне – уже было не круто. При полном параде уезжали по домам только деревенские парни. Те, для кого срочная служба на долгие годы потом оставалась самым ярким воспоминанием.

Как в поговорке «Гражданку вспоминаешь два года, а армию – всю жизнь».

В роте были латыши, эстонцы, армяне, азербайджанцы, много белорусов и украинцев. Осенью 1988-го маршал Язов издал очередной приказ об увольнении в запас. Кирилл понемногу стал собираться домой, искал, чего бы прихватить полезного, – и вдруг заметил, что его приятели из братских республик не горят желанием возвращаться в свои братские республики облаченными в кителя воинов Советской армии. Армяне, грузины, эстонцы и латыши не бегали с утюгами. Шептались, посмеивались и готовили гражданскую одежду.

Эстонцы и литовцы уезжали в кожаных куртках, армяне – в кожаных плащах и пальто. Грузины – в кожаных жилетах. На рынках в Караганде можно было купить вполне приличную монгольскую кожу.

Непосредственный командир Кирилла, старший сержант Жукаускас, приобрел даже кожаные штаны.

– У нас в Клайпеде, – сказал он Кириллу, – в советской форме уже ходить нельзя. Тут Караганда, тут я советский воин. А в Клайпеде, – сержант стучал себе пальцем по красному погону, – это форма оккупантов.

Армия Кириллу надоела, хотелось домой, хотелось чем-то заняться. Поговаривали, что на гражданке происходит черт знает что. Именно это выражение мать Кирилла употребила в последнем письме. «Твой друг Афиногенов теперь занимается черт знает чем, ходит с золотой цепью и денег не считает». Кирилл неоднократно перечитывал письмецо, и всякий раз эта фраза его сильно возбуждала. Ходить с золотой цепью, не считать денег и делать черт знает что – это ему нравилось. Следовало придумать, как попасть в число тех, кто делает «черт знает что». А наглаживать утюжком шинельку, мечтая о дембельской гастроли, о пиве и бабах – бессмысленно и нерационально.

От Кустаная до Москвы поезд шел двое суток. Вагон был набит казахами и чеченцами. Казахстанские чеченцы всегда нравились Кириллу, они были злые и сосредоточенные. Как настоящий деловой человек, Кирилл ехал на дембель не пустой, в его чемодане лежало четыре гранаты, завернутые в газету «Красная Звезда», а также штык-нож. На вторые сутки он продал чеченцам три гранаты из четырех. А штык-нож не продал, но продемонстрировал. Чтобы покупатели знали – человек вооружен, к нему лучше не соваться.

Потом выяснилось, что с гранатами он сильно продешевил.

На радостях мать расплакалась, а вечером собрала стол и позвала соседей: незнакомую Кириллу стройную женщину с печальным нежным лицом и ее сына, ушастого мальчишку восьми лет. Третья комната коммунальной квартиры была замкнута на ключ, там никто не жил. Комнату «откупил» какой-то кооператор, туманно объяснила мать; «откупил», а сам не живет; непонятно, зачем «откупил»; видать, деньги девать некуда. Черт знает что творится.

Печальная дама посидела из вежливости полчаса, выпила глоток «Кюрасао» и ушла, и пацанчика увела, но позже он вернулся. С Кириллом ему было явно интереснее. Суровый жилистый Кирилл тыкал мальчишку меж ребер твердым указательным пальцем и вставлял в речь поговорки, позаимствованные у подконвойных зеков.

«Если хочешь быть амбалом – ешь один под одеялом».

«Супчик жиденький, но питательный; будешь худенький, но внимательный».

Малец осторожно смеялся.

В тот вечер доблестному воину Советской армии Кириллу Кораблику идти было некуда. Лучший друг Афиногенов шатался неизвестно где (точнее, черт знает где). Трубку в его квартире брал пьяный отец. И Кирилл, полусонный, расслабленный, объевшийся домашней еды, вдруг понял, что бледный мальчик с настороженными смышлеными глазами приятен ему. Даже полезен. Мальчик смотрел на кожано-джинсового Кирилла, как на полубога.

– Бориска, – спросил Кирилл, – а папка твой где?

– Дома, – тихо ответил пацанчик. – Они с мамой поругались, и мы сюда переехали. Мама сказала, что мы теперь будем жить тут, и пусть папе будет стыдно.

– Не понял. За что стыдно?

Мальчишка замялся.

– Ну... У папы дома – пять комнат, и он живет один. Еще есть тетя Клава, но она домработница, она не считается. А тут у нас – одна комната, на двоих с мамой...

– Ясно, – сказал Кирилл. – А если твоему папке не будет стыдно?

Пацанчик не понял вопроса, пожал острыми плечами. Кирилл достал из чемодана штык-нож, вручил.

– Держи. Побалуйся.

И пошел отлить.

Когда вернулся, ушастый Бориска осторожно водил пальцем по лезвию.

– Не бойся, – сказал Кирилл. – Не обрежешься.

– А почему он такой тупой?

– Потому что для колющих ударов. Примыкаешь к автомату – и бьешь, вот так.

Мальчишка кивнул и с надеждой спросил:

– А автомат у вас есть?

– Извини, братишка, – сказал Кирилл. – Нет у меня автомата. Хотел привезти, но не получилось. Да и зачем он? Если есть нож, зачем автомат? Автомат большой, грязный, тяжелый, от него шум и вообще, хлопот много. А ножичек – маленький, удобный, в карман положил – и кайфуй себе. Тихо подошел, тихо подрезал, тихо отвалил. Понял, нет?

Мальчик опять не понял, но демобилизованный солдат Кирилл Кораблик только улыбнулся.

Тот же самый табурет, те же обои, тот же вид за окном, и вареная колбаса на той же тарелке с бледно-голубыми цветами по краю; когда-то на месте доблестного воина сидел отец. Кузьма Гаврилович. А на табурете вместо Бориски сидел шкет Кирюшка и заворожено наблюдал, как в коричневых пальцах отца мелькает узкое лезвие.

– Поймал минуту свободную – бери ножичек, играй. Брусочек заведи себе, точи. Чтоб ножичек всегда был острый. Чем острей, тем лучше. В чужие руки не давай, только показывай. Воткнуть не спеши, иначе за мясника держать будут. А ты, шкет, не живи мясником. Ты человеком живи. Умей показать ножичек – этого хватает. Смотри только в глаза. Кто боится – тот не тебя боится и не ножичка. Кто боится – тот себя боится, и это по глазам видать. Кто родился, чтоб бояться, – тот всего боится. Покажи ему ножичек – с него хватит. Потом делай что хочешь. К девке с ножичком не подходи, это западло. К менту тоже не подходи, у мента – ствол и фуражка. Кто в шляпе и галстуке – к этим тоже не суйся, они все на голову дурные. Подходи к тому, кто по жизни испуган. Денег не бери, только натурой. Много не бери, жадность фраера губит. Харчи бери, шмотки бери, ханку бери, кайф бери – но бери только для себя, понял, нет? Ни для кого больше не бери, только для себя одного. Баба тебе ребенка родит – даже для него не бери. На ребенка – бог дает...

Шкет Кирюшка смотрел на пальцы отца, на лезвие – оно было словно жидкое, оно отсвечивало, оно притягивало и пугало.

– Своего не имей. Ничего, вообще, никогда. Живи с чужого. Потому что своего – не бывает. Свои только воши по спине ползают, понял, нет? На свете ни у кого нет ничего своего. Земля до тебя была и после тебя будет – значит, она не твоя, а чужая. И ты на ней чужой. Прохожий. Понял, нет? А кто говорит: «Это мое барахло» – тот против Бога и жизни двигается. Своего должно быть – два яйца между ног и ножичек в кармане. Остальное всё чужое. Бери, у кого сумеешь. Бери у того, кто сам готов отдать. Бывает, сидит фраер, и у него полный дом барахла, а сам – боится. Иди к нему и забирай, потому что он уже его отдал. Руками еще не отдал – а сердцем отдал, понял, нет? Ищи таких, смотри в глаза и забирай. Не отдает – покажи ножичек. Вот так. Или так. Можно медленно показать, можно быстро. Можно клифт расписать, вот так, кончиком. Рожу тоже можно расписать, но за это – спросят. Не ответишь – самого распишут. Понял? Можно ноздрю надрезать или ухо...

Кирилл кивал, не отрывая взгляда от папкиного ножичка. Он почти ничего не понял, но всё запомнил. Папка говорил медленно, голос был смешной, скрипучий, словно из мультика. Потом, когда папку посадили, а ножичек, которым папка порезал троих потерпевших, приобщили к делу, Кирюшка подсмотрел, как мать, вытирая слезы, обшаривала карманы отцовского пиджака, и нашла еще один ножичек, и вставила его меж чугунных ребер батареи, хотела сломать, но сын закричал, подбежал и отобрал, а мать била его тряпкой по лицу и кричала: «Он сгинул, и ты сгинешь!» А Кирюшка не понимал, почему папка сгинул, если его всего лишь в тюрьму посадили; подумаешь.

Лучший друг Афиногенов так и не нашелся в тот вечер и на следующий тоже. Доблестный дембель несколько приуныл. Однако денег, вырученных за гранаты, хватило на три месяца благополучной жизни. Мать зарабатывала сто двадцать рублей, а чечены дали по тысяче за каждую гранату.

Ежедневно Кирилл покупал в палатке возле метро батончик «Баунти» и бутылочку пепси-колы, и вручал Бориске, и говорил:

– Держи. Подсласти жизнь поломатую.

Мальчишка благодарил и тут же на кухне съедал и выпивал угощение. Его печальная мамаша куда-то уходила на весь день, в ее комнате Кирилл ни разу не был, только видел через щель – обставлено недешево, цветной телевизор, и запах дорогих духов, но не приторный, как у проституток, а горький. И еще беспорядок, грязная посуда, чулки на спинках стульев и даже разбросанные медные деньги. Кирилл боялся хаоса и ненавидел его, но мамаша нравилась Кириллу. Коммунальный быт позволяет улавливать всякие разные интимные мелочи, вроде сохнущего на веревке в ванной аккуратного бюстгальтера или обрывка телефонного разговора, когда абонент на том конце произносит нечто смелое, а женщина мелодично смеется и отвечает: «Я подумаю, но вряд ли...»

Она прекрасно выглядела. Немного за тридцать, плавная, стройная, без единого видимого изъяна, высокая грудь, по утрам варила кофе, но пить уходила к себе, причем кофейник обязательно ставила на поднос. В ее присутствии хотелось делать полные достоинства жесты и негромко произносить что-то вроде «отнюдь» или «пожалуй, это маловероятно»; короче говоря, Кирилл бы ее поимел. Но она не дала ему шанса. А хотелось, ага. Она была типичная чужая жена, и каждая клетка ее тела, от затылка до щиколоток, шептала Кириллу: «Я не твоя, даже не думай, не надо так на меня смотреть» – а доблестный дембель к тому времени уже успел попользоваться старой подругой по медицинскому училищу, ныне – замужней дурой, которая тоже очень любила шоколадки «Баунти», а также и невестой лучшего друга Афиногенова, без вести пропавшего при перевозке восемнадцати ящиков водки «Смирнов». С чужими женщинами веселее, для них совокупиться на стороне – мощное приключение.

Разумеется, он ее не получил, но к сыну привязался, по-человечески, по-мужски, и заочно возненавидел папашку, то ли химика, то ли физика, профессора и лауреата, ни единого раза за те месяцы не приехавшего проведать мальчика: в какой обстановке тот существует, из какой кастрюли обедает. А мальчик был правильный, со здоровой мужской основой, он выбегал из комнаты, угадывая звук ключа, поворачиваемого Кириллом в дверном замке, – и Кирилл показывал ему то кастет, то кожаный ремень с пряжкой из нержавеющего металла, то журнал с машинами, то ссадину на кулаке. Он говорил пацану: «Не будь таким осторожным» – или: «Если бьешь, то бей всей силой» – или: «Слушай всех – думай сам» – или: «Считай в уме, а на бумажке пусть дураки считают» – то есть от взрослого к ребенку переходило простейшее самцовское знание, элементарный кодекс поведения воина, убийцы, охотника, добытчика, защитника. Кириллу нравилось воспитывать пацана, нравилось обожание.

Правда, педагог не сильно преуспел. Не переломил пугливость и чрезмерную чистоплотность, не переломил страх перед улицей, перед одиночеством и перед мамой. Переломил бы, будь у него время, – но быстро нашел себе хорошее дело и к весне следующего года уже снял квартиру, поселился отдельно. А еще спустя несколько месяцев профессор помирился с печальной мамашей пацанчика Бориски, и семья воссоединилась в пяти комнатах на Фрунзенской набережной.

Спустя эпоху – прошло девятнадцать лет – душным июлем Кирилл сидел в «Капучино» на Большой Полянке, под огромным полотняным тентом, пил латте и слушал колокольный перезвон. Храм был в пятнадцати шагах, через дорогу. Всё, что было связано с Богом, немного забавляло Кирилла; Бог – абстракция, а жизнь вокруг кипела предельно конкретная. Правда, жесткая конкретика иногда тоже раздражает даже самых конкретных мужчин.

И духота раздражала, и слишком плотные носки, и публика: в середине дня, в самое деловое время кафе заполняли какие-то странные полураздетые девчонки, совсем молодые, перед каждой стоял салатик и коктейль. Почему не грызут науки? – думал Кирилл. Чем занимаются? Черт знает чем. Перемешивают собой мировой хаос. Сидят часами, болтают. Гоняют усталых вспотевших официанток. То ей соку яблочного приспичит, то переставить вентилятор, чтоб в ушко не надуло. Щечки, попки, грудки, золотые сережки. Жуют, элегантно бухают. Младое племя веселых прожигательниц того, что давно прожжено и сожжено дотла. Потом вошла пара, юноша и женщина, она – пожилая, но в порядке, необычайно холеная, он – при серьезных мышцах, длинные волосы, отличный загар, расстегнутый ворот шикарной рубахи, отодвинул даме стул, сел напротив и стал обмахивать спутницу, как веером, картонным листом меню, а она закурила длинную сигарету и поощрительно улыбнулась. Жиголо, подумал Кирилл про него. А про нее ничего не подумал – узнал. Девятнадцать лет прошло – но узнал, сразу; тот же самый чувственный импульс исходил от нее, как же его не узнать, не вспомнить? И она, оглядевшись, увидела его и тоже узнала, и Кирилл секунду ждал, как она поступит – отвернется, сделав вид, что он ей не знаком, или же кивнет? Она обаятельно улыбнулась, кивнула. Постарела, но не сильно, и возраст не испортил ее совсем. Юноша тоже кивнул и заметно просветлел лицом, а Кирилл понял, что парень – не жиголо никакой, а совсем наоборот. Ушастый-голенастый гадкий утенок Бориска превратился в лебедя. Они пошептались минуту-другую, аккуратно избегая взглядов в его сторону. Но Кирилл Кораблик давно уже был не доблестный дембель в монгольской кожаной куртке, а Кактус: человек, хорошо знакомый всем, кому надо. И он кожей ощущал – говорят о нем.

Он тоже не потратил зря быстротекущие годы. И сидел в кафе не просто так, а обдумывал большое дело (на людях думается лучше), и одет был не хуже, и загар имел, и был наголо брит, и на носу его сидели очки с простыми круглыми стеклами, в тонкой оправе. Удобные очки, прекрасно маскирующие направление взгляда. Потом бывший ушастый мальчонка Бориска, ныне атлет и красавец, извлек из кармана модных полотняных штанов телефон ценою в четыре тысячи евро, полураздетые малолетки с соседних диванов перестали взбалтывать соломинками коктейли, дружно метнули одинаковые жадные взгляды, а Кириллу Кактусу стало сладко и знобко, и он мгновенно принял решение. Подождал, пока мама с сыном отвернутся так, чтобы не видеть его даже периферийным зрением, – и торопливо вышел из шатра в основное помещение кафе. У стойки рассчитался, вручил смышленой официантке Тане пять крупных купюр и велел: когда дама и мускулистый молодой человек попросят счет – сказать, что за них уже заплатили и оставили для них вот это. Положил на стойку визитную карточку – и свалил, весело потирая руки.

Исполнено красиво, чисто и точно. Без единого слова. Зачем слова, они – дым, фуфло. Только поступки имеют вес. Если позвонит мама – я с ней высплюсь. Она еще не старуха, такие бывают отчаянны и отважны. Если сын – я посмотрю, что за человек вылупился из пацанчика, вскормленного шоколадками. Вдруг он теперь реальный мужчина? При связях, при делах? Тогда что-нибудь замутим.

А если не позвонят ни он ни она – сделаем паузу в несколько месяцев, потом разыщем, встретимся как бы случайно; нельзя упускать людей с такими телефонами и таким загаром.

Малый позвонил в тот же вечер. Кактус говорил сухо, почти раздраженно. Не играл – действительно немного разочаровался. Он ждал звонка от мамаши. Ей за пятьдесят, выглядит на сорок. Видать, лауреат-академик хорошо башлял ей все эти годы. Такую мамашу хорошо иметь, как девочку юную: без особой изобретательности, по-деревенски лихо. Как доярку на сеновале. Но, разумеется, со всем уважением.

Они встретились с Борисом на следующий день, прогудели какое-то количество тысяч в пафосном кабаке с англоговорящими халдеями, развязными экспатами и шлюхами, терпеливо сидящими по углам; самые крутые шлюхи всегда терпеливы, как крокодилы, месяц могут в тине сидеть, выжидать, потом хлоп – один рывок, и топ-менеджер сожран вместе с рогами и копытами... Кирилл без труда напоил накачанного малыша, и малыш всё сам рассказал. Своя фирма, автотюнинг, езжу на “Subaru Impreza WRX”, заказчики денег не считают, и вообще на всех фронтах полный шоколад.

После третьей малыш расслабился, стал щелкать пальцами, кидал на стол «Верту» и ключи с золотым брелоком, засветил платиновую кредитку, а после четырехсот грамм признался, что «давно въехал во все темы». И его, Кирилла, легко научит.

– Сейчас, – вещал он, играя фигурным бицепсом, – всё бабло – в сегменте лакшери! Кто не в лакшери – тот... ну, как бы... мудак полный! Брюлики, яхты, тачки, вертолеты, вообще любой супер-эксклюзив! Я в лакшери, и я как бы в норме. Только там надо четко всё делать, иначе как бы... ну... башку оторвут. Вот был случай: нарисовалась девочка, семнадцать лет, «Ауди-ТТ», дочка кого-то из «Славнефти» и одновременно невеста кого-то из «Лукойла», заказала перетянуть салон розовой кожей. Я не уложился в срок – тут же приезжают два людоеда, по одному из «Лукойла» и «Славнефти», и говорят: обтянем салон либо розовой кожей, либо твоей собственной. Сам понимаешь, пришлось напрягаться...

Кирилл слушал, подливал, смотрел в глаза. Ты, сынок, людоедов не видел, думал он. Разве людоед поедет решать вопрос за розовый кожаный салон?

И через два часа пришлось признаться себе, с горечью, что мальчик Боря – болван. Конченый лох. Не вышло из него никакого толка. Не пошли впрок шоколадки «Баунти». Не вырос пацанчик в крепкого человека, который, когда надо – зверем оборачивается. Погубила пацанчика пятикомнатная хата, и папа-лауреат, и мама печальная, нежная. И ныне живет пацанчик только барахлом, и кайфует только от барахла и еще – от самого себя, и потому он раб барахла, и в глазах его – страх шевелится; не дай бог придет людоед и кожу снимет.

Жаль. Восемнадцать лет назад мальчишка был прямой и со стерженьком, и когда Кирилл шутил про амбала и одеяло – заливисто хохотал. Теперь – вот. Сам жрет под одеялом.

А людоеда кожа не интересует. Людоед целиком заглатывает. Всё забирает. И кожу, и волосы. Тело, душу, деньги, машину, дом, жену, маму с папой. В сыром виде, без соли, без перца, не жуя. Посидит, послушает, нальет, по плечу похлопает, телефоны свои даст. А сам будет примеряться: вот так зайду, вот так прыгну, вот так ему хребет сломаю.

И затолкаю в утробу мясо его горячее.

Глава 15

Старый Новый год

– Семь лет назад, – сказал Мудвин, – мы с ребятами построили зальчик. В полуподвале, в Строгино. Сами. Ремонт, снаряды – всё за свои деньги. Никакого фитнеса, никакого бодибилдинга – только карате. Настоящий додзе. Правда, – Мудвин улыбнулся, – традиционный японский додзе не отапливается, а у нас не тот климат... В общем, организовали закрытый клуб, ходили только свои, взрослые мужики, фанаты, кто без карате жить не может. Бились по беспределу. И на мечах, и на палках, и кто на чем умеет. Реально, до крови... И вот однажды утром приходим, смотрим – ограбили нас. Влезли ночью через окошко в туалете. Украли два мешка всякой ерунды, мечи сувенирные, какую-то амуницию, шлемы для кэндо – убытку три рубля, но неприятно. Наши были почти все люди небедные – плюнули, поставили решетки потолще, сигнализацию поновее – и забыли. А где-то через месяц, – Мудвин посмотрел на хмельного Бориса, на грустную Милу, грызущую фисташки, – приходит ко мне местный хулиган. Лет тринадцати. Такой классический гопник, метр с кепкой, зубы коричневые, штаны спортивные. И приносит украденный меч, в тряпочку завернутый... Вот, говорит, ваше имущество. Вы, говорит, не подумайте, это не я украл, мне случайно досталось – но знаю, что ваше, и хочу назад вернуть, только об одном умоляю: возьмите меня к себе, пожалуйста. Типа в ученики... Через год он у нас уже на соревнованиях выступал, по версии Ашихара-карате.

– Красивая сказка, – сказала Мила. – Налейте мне чаю, мужчины. И форточку приоткройте, а то дышать нечем.

– Это не всё, – продолжил Мудвин, тут же выполняя обе просьбы. – Потом я его все-таки расколол. Слушай, говорю, Саня, признайся – это ведь ты тогда к нам в окошко сортирное залез? Да, говорит, Олег Петрович, я. И еще двое. Кто – не скажу. Добычу поделили – и разбежались. Те двое свое сразу продали – а мне меч достался. Знаю, что не настоящая катана, сувенирная, но даже такая в магазине стоит десять тысяч рублей, за эти деньги моя маманя целый месяц полы моет в обменном пункте, короче говоря, рука не поднялась продавать, себе оставил...

– Проникся, – вставил Борис.

Он пил вино. Мудвин тоже пил вино, но не как Борис. Пригубил, продолжил:

– Возьму, говорит, в руки, покручу, помашу и понимаю – никому не отдам. Красивый, тяжелый, в зеркало смотрюсь – конкретный самурай, один к одному. Всё как в кино. Месяц мучился, в Интернет залез, про мечи почитал – а это, блин, целая религия! В итоге к вам пришел. Спасибо, говорит, Олег Петрович, что ментам не сдали, взяли к себе, глаза на жизнь открыли...

За окном был мороз, кухню быстро выстудило.

– Понятно, – пробормотала Мила. – Японская история со смыслом. Хулиган раскаялся и понял жизнь. Только к чему ты это, Брянцев? Думаешь, наш ворюга сейчас сидит и мучается?

– Не знаю, – ответил Мудвин, наполняя бокал Бориса. – Какая разница. Вы крепкие ребята. И Борис крепкий, и ты, Люда, крепкая... Еще крепче Бориса... Вам надо понять, что у вас своя судьба, а у ваших вещей – своя. Вот к чему я рассказывал, понимаете? Забудьте про вещи. Даже если это были любимые вещи и вы к ним душой прикипели. Забудьте про шубы, дубленки, тряпки... И живите, как жили. Тряпки приходят и уходят, а вы остаетесь.

Миле стало обидно до слез. Да, это были всего лишь тряпки – но это были ее тряпки! Это она, хозяйка тряпок, имела право пренебрежительно называть тряпки тряпками. А мужчины такого права не имели, они должны понимать, что тряпки – это, черт побери, часть жизни.

– Ничего себе тряпки! – воскликнула она. – Знаешь, сколько это всё стоило?

Мудвин промолчал. Ему хорошо, раздраженно подумала Мила, разведенный мужик, ни кола ни двора, ничего не нажил на своем карате, кроме черного пояса.

Борис подпер щеку кулаком и спросил:

– А что с ним потом стало? С этим мальчишкой?

– Пропал куда-то, – ответил Мудвин. – Та наша компания давно разбежалась. И зальчика больше нет. Ходил к нам один деятель, при деньгах мужик, здоровый, сто кило, но дурак. Недолго ходил. Два года. Биться любил, но не умел. Встает биться – сразу пропускает, теряет контроль, рожа в крови, глаза налитые – и лезет рогами вперед. Через десять секунд забывает про все правила. Раз ему сильно дали, второй, третий... Не просто сильно дали, а реально сильно... – Мудвин виновато нахмурился. – Он сначала молчал, терпел, потом не выдержал. Зачем, говорит, убиваете меня? Мы ему отвечаем, вежливо: друг, с тобой по-другому нельзя, ты себя не контролируешь, а сам вон какой здоровый, на рожон прешь – вот и приходится пробивать по полной программе... Или научись себя контролировать, или будешь получать. Он истерику устроил, матом. Мы ему – стоп, дружище, ты когда в зал входишь – кланяешься? Будь мужиком, уважай зал, а хочешь быковать – двигай на улицу и дверь за собой закрой... А он – да идите вы, с вашим залом, да вы мне не укажете, как и чего контролировать, завтра вас тут не будет и зала этого тоже, всех куплю, тут меня не уважают... А нам чего? Поклонились: и тебе тоже счастливого пути, добрый человек! Думали – он это в сердцах, а он мстительный оказался и гнилой и тот подвал выкупил. Боец есть боец, а бык есть бык. Вот он оказался бык. И выкупил из принципа. Сто штук зеленью положил. Теперь там магазин.

– Какой? – спросил Борис.

Мудвин улыбнулся.

– Автозапчасти.

Борис вскинулся и захохотал; Мила вздрогнула.

– Вот! – провозгласил прекрасный принц, вытирая рот. – У нас всегда так. Если не знаешь, что делать, – делай магазин запчастей!

– Странно, – сказала Мила. – А почему вы не пожаловались?

– Кому?

– Ну... У нас же вроде спорт на подъеме! У Путина, кстати, тоже черный пояс! Сходили бы, в суд обратились...

– Отстань от человека, – перебил Борис и хлопнул Мудвина по плечу. – Брянцев – воин. Он не умеет жаловаться. И, кстати, никогда не говори спортсмену, что у нас в стране спорт на подъеме. Можно в морду получить.

– Но не от меня, – возразил Мудвин.

– А ты у нас вообще не от мира сего, – сказал ему Борис. – Для тебя весь мир – спортзал.

– А для тебя? – спросила Мила.

– А для меня, – Борис некрасиво улыбнулся, – джунгли.

И развернул огромные плечи. Показал, что не ходит по джунглям каким-то шакалом или мелким дикобразом – но мощным удавом скользит. Посмотрел на Милу внимательно, весело, но не так, как она бы хотела, не взглядом любящего удава, но взглядом дикобраза. Спросил:

– А для тебя?

Мила вздохнула, ничего не ответила. Погладила своего удава по голове, встала, ушла в спальню.

То есть вторая комната считалась спальней в прошлой жизни, до того, как воры испоганили дом. Сейчас всё было прибрано, каждая мелочь – на своем месте, однако уют исчез, ощущение покоя не приходило, всё было чужим, почти враждебным, пахло иначе, на ощупь стало холоднее и грубее. Трое суток она мыла и чистила всю квартиру, но прежние чувства не возвращались, гнездо было осквернено.

Воспитанный Мудвин ровно в девять вечера засобирался домой, на прощание наказал почаще расслабляться, Борис вышел к лифту проводить друга, вернулся через полчаса, заметно опьяневший, словно у него, как у забубенного бытового алкоголика, где-то вне квартиры спрятана была бутылка крепкого. Но Мила не стала унижаться, выходить и искать вне квартиры; она ему не мама и не жена, хочет напиться – пусть напьется, нет проблем. Слава богу, в свободной стране живем.

Встал в дверях спальни; смотрел, как она заталкивает в сумку пакет с косметикой. Она молчала, потом не сдержалась, спросила с вызовом:

– Помочь не хочешь?

– Нет. Я думал, ты... ну, как бы... все-таки передумаешь.

– Я весь день собираю вещи, а ты, значит, ходишь кругами и ждешь, когда я передумаю?

Сумка получилась небольшая, взято было только самое необходимое, Мила взвесила в руке – нормально, до машины дотащу. Даже если он не поможет. Он, конечно, поможет, никуда не денется. А если не поможет – ему же хуже.

– Странно, – сказала она. – Я для тебя кто? Истеричная дура? Малолетка? Днем сумку собрала, а вечером – передумала? Очень интересно.

– Но так уже было.

– Было, да. Один раз. Год назад.

– Два, – спокойно поправил Борис.

– Что «два»?

– Два раза.

– Пусть два. Или три. Это было давно. Когда я тут не жила, а только ночевала. А сейчас всё по-другому. Сейчас я решила, что уеду, – и я уеду. Ты меня со всеми не равняй. Я не как все, я особенная. Я сказала – я сделаю.

Она забросила лямку на плечо. Конечно, фен можно было не брать. И коробку с лаками для ногтей.

Борис стоял в дверях, широкий, пьяный.

– Дай пройти, – велела она.

– Не спеши, – тихо сказал прекрасный принц. – Сейчас вместе пойдем. Я тебя отвезу.

– Куда? Зачем? Ты пьяный.

– Забей.

– А ментам попадешься?

– Денег дам.

– Вот как. Значит, квартиру поменять – у тебя денег нет, а от ментов откупаться – деньги есть?..

– Есть, – сказал он. – И на квартиру, и на ментов. И на всё остальное. Были, есть и будут. Просто это блажь.

– Поменять квартиру – это блажь?

– Да. Типичная.

– Это место изгажено. Тут ходил чужой человек. Вор.

– Ну и что? Походил – и ушел. Его уже нет.

– Есть! – крикнула Мила и сильно толкнула Бориса в грудь, но без результата; так можно было пытаться отодвинуть трамвай или трактор. – Отойди! Я не могу тут больше. Он до сих пор тут ходит! Я его вижу! Я его чувствую! Чужой человек трогал мои вещи! Ел мою еду! Искал мои деньги в ящике с моими колготками... А вдруг у него СПИД? Туберкулез?

– Успокойся. СПИД не передается воздушно-капельным...

– К черту! И воздушный, и капельный! Не надо меня успокаивать.

– Кто ж тебя успокоит, если не я?

– Хочешь меня успокоить – скажи, что мы съедем отсюда. Завтра же.

Борис вздохнул.

– Нет, Лю. Мы будем жить здесь. Как будто ничего не случилось. Назло всем.

Она вздохнула, сбросила лямку с плеча, шагнула назад, села на кровать.

– Я не хочу ничего делать «назло». Кому «назло»? Самой себе?

– Тем, кто нас обокрал.

– О боже. Да кто они такие, чтоб я что-то делала им назло?

Борис подошел, сел рядом. Не обнял, но Мила и не хотела его объятий – ей никогда не нравились пьяные объятия.

– Извини, – пробормотала. – Я кричу, я на взводе... Но мне действительно противно тут находиться. Наверное, это пройдет... Потом...

– Пройдет, – примирительно сказал Борис. – Ты девочка, ты впечатлительная. Расстроилась, перенервничала...

– По-моему, ты перенервничал больше. Четвертый день не просыхаешь.

– Ну, я тоже не железный.

Ну и зря, подумала она. В такой момент ты обязан быть железным. Твердым, яростным и веселым. Вот расхохотался бы сейчас и решительно пошел собирать манатки. Два года вместе, имущества не накопили, мебели своей нет, только холодильник и два телевизора, собрались бы за несколько часов, быстро переместились в такую же двухкомнатную, хоть прямо на соседнюю улицу, здесь все дома новые и квартиры одинаковые – эх, гонщик, принц мой хмельной, мальчик любимый, как бы я тогда тебя зауважала!

– Ладно, – сказала она. – Поживу неделю у мамы с папой, потом что-нибудь придумаем. Не обижайся. Хочешь, вместе к моим поедем? Погостим. Они только рады будут.

– Нет, – сказал Борис. – Это мой дом. Я тут привык. А ты... Раз решила – давай. Поезжай. Мы ведь не поссорились?

– Нет, – ответила Мила. – Мы не поссорились. Сегодня старый Новый год, ссориться нельзя.

Он донес сумку до машины, потом счистил сухой невесомый снег с крыши и стекол, а когда она тронулась – помахал ей на прощание по-детски, ладонью, и вдруг этот мирный жест ее разозлил. Маша Монахова сказала бы «пробесил». Квартиру ограбили, всё ценное забрали, женщина шокирована самим фактом вторжения в собственную интимную вселенную, куда нет хода никому, кроме близких и любимых, и решила сбежать к родителям, прийти в себя – а он, самый любимый и близкий, не придумал ничего лучше, кроме как ладошкой помахать на прощание.

Кстати, про Монахову. Ее надо предупредить.

Заодно и выговориться.

– Да! – сразу воскликнула Маша. – Конечно! Ты права, Лю. Всё правильно делаешь. Я бы тоже не смогла жить в ограбленной квартире.

– О боже, – пробормотала Мила. – Дура ты, Монахова. Ничего не понимаешь. Пошла она к черту, эта квартира. При чем тут квартира? Подумаешь, квартиру ограбили.

Монахова молчала несколько мгновений, и на заднем фоне стали слышны звуки взрывов и выстрелов: умный бойфренд Дима опять смотрел очередной американский боевик. Как все рафинированные интеллектуалы, он расслаблялся исключительно посредством продуктов западной поп-культуры; чем примитивнее, тем лучше.

– Поняла, – сказала Маша. – Теперь поняла. Дело не в квартире. Дело в нем.

– А в ком еще? – выдохнула Мила, и от избытка чувств сильно нажала на педаль газа. – Конечно, в нем! Четыре дня молчит, пьет, страдает. Пришлось Мудвина вызывать, чтоб повлиял.

– И что Мудвин? Повлиял?

Мила вздохнула.

– Нет. Наш мальчик в депрессии. Ему тридцать лет, у него неважно идут дела, а кража всё усугубила. Теперь я должна его успокаивать и окружать заботой. Друзей приглашать и вино наливать.

– Ну да, – сразу сказала Маша. – Должна. Разумеется, должна! А как ты хотела? Ты сильнее.

– Слушай, Монахова, ты меня не выводи! Я тебе кто – Синдерелла? Почему я должна быть сильнее?

– Потому что ты баба.

– Я не баба! Я женщина! Причем, заметь, не простая, а умная и красивая. Я умная и красивая женщина, я себе классного мужика отхватила и замуж за него собралась – и вдруг вижу, что он никакой не мужик, а мальчик маленький. У него траур, деньги украли! Давайте, значит, все нарядимся в черное и устроим трагедию.

Монахова хмыкнула.

– Ну, ты тоже, это... Дай ему шанс, наверное. В такой момент нельзя просто сидеть и курить тонкие сигареты. У человека черная полоса, ему нелегко.

– А мне, значит, легко, да?

– А бабе никогда не бывает легко.

Мила остановилась под красным светофором, слева подкатил потертый желтый корпус маршрутного такси, и на девочку Лю с расстояния в полтора метра посмотрел некто ужасный, небритый, нечесаный, в нелепом вязаном малахае, от его дыхания стекло запотело, и он протер рукавом, желая получше рассмотреть бодрую девку в маленьком синеньком автомобильчике – куда, сучка, едет? К мужику? От мужика? Или от одного к другому?

Вдруг поняла, что ей стало легко.

– Спасибо тебе, Монахова. Люблю я тебя. Сама мужиков каждый год меняешь, за любую ерунду пинками гонишь, а других учишь – «будь умнее», «будь сильнее», «дай шанс»...

Маша засмеялась.

– Известная фишка! Кто сам не умеет – тот других учит. Кстати, Мудвина телефончик дашь мне, ладно? Только по-тихому. А принцу своему прости. И вернись. Всё равно лучше не найдешь.

– О боже, – сказала Мила. – А вдруг найду? А вдруг он не тот человек?

– Тогда делай, что решила. Поживи у родителей, подумай.

– Да. Только мне там плохо думается. Мне вообще плохо думается последнее время. Я устала, почему я должна всё время думать? Не хочу думать.

– А придется, – сказала Монахова. – Никуда не денешься.

Глава 16

Ее монолог

Живешь с ним. Год, или два, или три. Спишь с ним. Любишь его. Заботишься о нем. Переживаешь его успехи и неудачи, как свои собственные. Тебе хорошо. Проходит время – и вдруг ты понимаешь: дальше так нельзя. Если он – это Он, тот самый, тогда всё понятно, живем дальше, захотим детей – родим детей, не проблема, захотим свадьбу – сделаем, можно даже повенчаться, соединиться перед Богом, если Бог есть, а если его нет – всё равно, в церкви красиво, свечи горят и сладко пахнет. Но если он – это не Он? Как узнать? Книги утомляют, журналы поверхностны и глупы. В кино с экрана глядят либо напомаженные вампиры, либо инфернальные педерасты. В телевизоре по всем каналам помятые менты с физиономиями зашитых грузчиков-экспедиторов. В Интернете еще гаже, подобно анекдоту про главную площадь Еревана: каждый лезет с советами. И никто прямо не объяснит, как понять: он или не он?

Должен ли он быть красив? Вряд ли. Должен ли он быть элегантен? В меру... Должен ли он быть порочен? Немного порочности не повредит; честность в отношениях начинается с предъявления своих пороков. Должен ли он быть отважен? Разумеется – но не безрассуден. А как отличить? Сложный вопрос. Должен ли он быть циничен? Лучше да, с циниками весело и просто, но меж циниками и романтиками лучше выбирать романтика, тем более что самые жестокие циники глубоко романтичны. А если всё при нем, но денег нет? Дура, свои надо иметь.

Дальше: подруги. Эти еще хуже Интернета. «Сначала пусть он тебя любит, а потом уже ты его». Предоплата чувства, осталось выписать счет-фактуру. Или вот это, самое глупое и бессмысленное: «я бы на твоем месте...» Слушай, ты никогда не будешь на моем месте, даже если очень захочешь, ты понятия не имеешь, как я ощущаю себя на своем месте. Есть он, и рядом с ним – место; оно мое или не мое? Мне тоже не слишком улыбается навязать себя человеку и потом, спустя годы, вдруг понять, что ему была нужна совсем другая женщина. Я – порядочная, у меня совесть, как я буду с этим жить? Дело не в любви, мы больше чем любовники, мы единомышленники, мы хорошо понимаем друг друга. Мы, блин, ладим! Но вдруг это не главное? Он цветы дарит и звонит пять раз в день, но потом вдруг перестает и погружается в себя; он храпит; он не умеет обращаться с пылесосом; наконец, он ест яичницу с рисом, что может быть ужаснее яичницы с рисом?! И еще мне предлагает. Он очень нежный и одновременно очень грубый, я не знаю, как это объяснить; фьюжн, сочетание несочетаемого. Сложный человек, ловко изображающий простого. Сейчас все такие, сложным быть немодно. Не лезьте с простыми решениями, к черту вашу простоту. Здесь и сейчас – да, всё хорошо. Но я современная бодрая девушка, я хочу развиваться, на дворе XXI век, у меня своя дорога, а он куда идет? Зовет с собой, но в каком направлении? Твердит: «У нас всё будет» – а что конкретно? Мне не нужно «всё». Я не такая дура, хотеть «всего». Вон они, по обочинам стоят, которые хотели «всего». Я не хочу всего, я хочу разного, иногда простого, иногда – наоборот, иногда не знаю, чего хочу, но хочу очень сильно. Иногда хочу нитку жемчуга на шее и платье ар-деко, иногда хочу сдохнуть – мало ли чего хочу?!

Два года вместе – и ничего не понятно. Пятьдесят журналов, тридцать телеканалов, пятнадцать радиочастот, и ни одна сволочь не скажет, как быть. Учат какой-то пошлой ерунде. Как стать сексуальной. Стала, еще вон когда, в семнадцать. Ничего особенного. Достаточно взглянуть на Скарлетт Йоханссон, чтобы понять: сексуальность переоценена. Как стать стильной? Ага, знаю, стиль – это логотип на заду, каждые полгода новая коллекция, плати давай. Нашли дуру. Весь ваш стиль сочиняет банда обнюханных педиков, очень быстро, пока банда обнюханных инвесторов не выломала двери, чтобы стребовать назад свои деньги. Я же бухгалтер, я всё про вас знаю, меня невозможно обмануть; там, где лохи видят стиль, я вижу валовую прибыль. Вы похоронили стиль, вы убили женщину-богиню, вы продвинули женщину-демона, вы продали жлобам свои мозги и задние проходы, вам больше нет веры.

Я искала и нашла человека, который ценит во мне то, что я сама в себе ценю, – естественность и культуру, я отдала ему себя, и он был счастлив – но теперь я хочу понять, что он намерен со мной делать. Добиться женщины – чепуха. Неинтересно, скучно. Жить с женщиной, десять лет, двадцать лет, сто лет, засыпать и просыпаться, двигать свой мир, менять его, раскрашивать, шагать куда-то, вести за собой подругу – вот главное. Хочу знать, куда иду; хочу, чтобы солнце освещало дорогу, и чтобы цветы простые росли справа и слева, и чтобы попутчики были – это важно. Не как у Маши Монаховой с ее умным Димой: «Есть ты и я, остальные – против нас, гады и сволочи». Не так. Никаких противостояний, никакой битвы за бабло, за успех. Лучше, как папа, строить дельтапланы из раскладушек, однажды пролететь сто метров и сломать ногу – но не ближнему, а лично себе. И не шею, и не судьбу.

Любить друг друга и непрерывно учиться любить, чтобы любить еще сильнее, каждый день учиться, у себя, у родителей, у приятелей, у первых встречных. У животных даже. Вот так надо. Каждую минуту тратить, чтобы любить сильнее и сильнее. Ярче, чище, щедрее.

Какая разница, сколько тебе лет? Четвертый десяток – ну и что? Наслаждайся и люби. Меня, друга, маму. Мама больна? – люби ее, и поправится. Люби свой возраст, свой дом, свой мир. Свои идеи в своей голове. Мои идеи в моей голове.

Если он – это Он, то тогда Он обязан это понимать, и разделять, и любовь свою не вертеть на пальце, как брелок, а нести внутри себя, беречь и пестовать.

Свадьба отшумит, быт наладится. Дети родятся, вырастут и выпорхнут. Одежда выйдет из моды. Красота увянет. Золото украдут. Мясо сожрут. Деньги обесценятся. Силы кончатся. Мышцы ссохнутся. Машины сломаются. Всё сгинет, лопнет, сгорит и рухнет, а двое будут любить друг друга. Взаимопроникать, растворяться, срастаться. И умрут в один день, но только для других, всех прочих, а друг для друга останутся жить вечно.

Часть вторая

Глава 1

Делопут

В первый рабочий день после длинных новогодних каникул офисному человеку нелегко. Включить компьютер – уже подвиг. Сидели, перебрасывались медленными фразами, зевали даже. Смотрели друг на друга: кто прежде других положит пальцы на клавиатуру? От кого зарядиться энтузиазмом?

Но энтузиазм отсутствовал, всем хотелось обратно, за столы, на диваны, к телевизорам, или – в случае Милы – на свежий воздух, в дом на краю леса.

– Шикарно! – восклицала Божена, глядя на Милу. – Нереально! Мне бы такой цвет.

– Десять дней в лесу, – ответила Мила. – Настоящий подмосковный кислород. Но у Ольги лучше.

– Неделя в Эмиратах, – пояснила Оля, гордая тем, что ее назвали Ольгой; она всё ждала, когда коллеги постоянно будут называть ее Ольгой, но пока это происходило только по утрам, в чисто женском коллективе; ближе к полудню появлялся босс, сходу кричал: «Оля, кофе!» – и до конца рабочего дня Ольга превращалась в Олю, резко теряя в харизматичности.

– Теперь иди в солярий, – посоветовала Божена. – Надо положить поверх естественного загара слой искусственного. Так будет дольше держаться.

Движением бровей и плеч Ольга талантливо изобразила беззаботность.

– А чего его держать? Проще еще раз съездить. Только не в Эмираты, там ветер и песок, и сплошная стройка, пыль цементная везде...

– Вот и не езди, – сказала Мила. – Из зимы в лето кататься – очень вредно. Собьешь месячный цикл, сама не рада будешь. А бывает еще хуже: у меня знакомая в прошлом феврале на шестом месяце беременности полетела с мужем в Таиланд, вернулась – выкидыш...

– Кошмар, – сказала Ольга. – Таиланд – помойка.

– Кому помойка, – сказала Божена. – А Шамиль каждый год летает.

– Ну, он туда не за цветом лица летает.

– Это понятно.

Посмеялись.

Смеяться было легко, смех бодрил, длинные новогодние каникулы пришлись очень кстати, поправили нервишки; две недели назад обе соседки по кабинету казались Миле стервами и суками, особенно тощая злая Божена, дальняя родственница шефа, посаженная им в коллектив исключительно ради исполнения кланово-родственного долга и еще для доносительства, – сейчас эта малоопрятная кривоногая тетка, уроженка города Касимова, казалась вполне здравой и местами обаятельной дамой.

«Всего десять дней кислорода и тишины, – думала Мила, – и вот: я их почти люблю. И Божену, которая готова поддержать любой разговор про любые Эмираты, хотя сама из-за жадности ни разу не выбиралась дальше Астрахани. И Олю, которой наплевать на месячный цикл, и вообще на всё наплевать, если очередной друг в Эмираты зовет, а попроси ее сейчас показать Эмираты на глобусе – будет три часа пыхтеть и морщить гладкий лобик. Кстати, лобик у нее хорош, загар сумасшедший, он ее облагораживает, делает умнее, а вот меня – наоборот, превращает в нимфу из эскорт-сервиса средней ценовой категории. А поехали бы с Борисом не в подмосковный лес, а в Марокко? Хотела ведь именно в Марокко. Уже и купальник даже купила. Солнечная овца. Вернулись бы из того Марокко, измученные перелетом, навьюченные чемоданами, отрешившиеся от всего отечественного, полупьяные, вялые – и шагнули в ограбленную квартиру... Вот был бы настоящий шок. Объятия Родины. Я-то ладно, а Борис – он вообще не любит возвращаться, слишком уважает дорогие отели, шведские столы, бекон с яйцом, ничего не поделаешь, у принцев свои недостатки; после каждого возвращения по три дня депрессирует, пьет и стонет, он бы рассудком двинулся, ей-богу...»

– Давайте еще чаю попьем, – предложила Божена и зевнула. – Неохота работать.

– Неохота – не работай, – сказала Мила. – А мне в понедельник декларации сдавать. Пейте, а мне две конфеты оставьте.

– Мы больше оставим, – сказала Ольга. – Праздники кончились, пора худеть.

– Худейте, – разрешила Мила. – А я не буду. У меня стресс, я без шоколада не могу.

Собеседницы притихли, ожидая пояснений, но их не последовало. Расскажешь о краже – придется перечислять похищенное, признаваться, что нет у нее теперь ни шуб, ни золота, это совершенно исключено.

Мощным усилием воли заставила себя придвинуть калькулятор и углубилась.

Все цифры до единой были выверены еще в декабре, но лучше пересчитать еще раз, иначе Шамиль убьет. Он эти налоговые декларации кладет на очень гладкие столы в очень больших кабинетах, там каждую строчку обнюхивают, там и Счетная палата может посмотреть, и даже прокуратура. Там на кону миллиарды, которые Шамилю не достаются, но он всё равно счастлив, потому что в наши времена счастлив не тот, кому достаются миллиарды, а тот, кто во время раздачи рядом стоит. Кто не понимает, тот лох. Вот Божена, тридцати восьми лет дамочка, двое детей и высшее образование, – не понимает. Оля, двадцати трех лет девушка, четвертый номер груди и первый разряд по теннису, понимает еще меньше. А Мила всего только цифры складывает в столбик, ни четвертого номера, ни детей, ни первого разряда – понимает всё.

Декларация вышла – шедевр, сразу видно, что создавала ее умная и красивая женщина, но обилие нехороших девяток и шестерок смущало и раздражало. Шестерка – цифра дьявола, как и ее близнец, девятка, которая есть шестерка перевернутая, это всем известно. Плохо начинать новый год с подачи документа, испещренного шестерками.

Со своего места ей был виден коридор и входная дверь – сейчас она отворилась, и вошел – круглой головой вперед – облаченный в массивное дубло босс, хозяин компании «Альбатр», пятидесятилетний восточный человек, любитель меховых шапок а-ля член Политбюро.

– Оля! – зычно позвал он и по-деревенски гулко топнул ногами, отряхивая снег с ботинок. – Кофе!

Мила выждала стратегически необходимые десять минут и отправилась на аудиенцию.

В кабинете начальства стоял прошлогодний запах старых ковров и новых купюр.

– О! – приязненно воскликнуло начальство. – Цветешь и пахнешь. Вижу, хорошо отдохнула.

Мила вспомнила разоренную квартиру, бледного Бориса, любимое черное платье, превращенное в тряпку, и ответила:

– Да, неплохо.

– Что у тебя?

– Новый год, Шамиль. Он наступил.

– Знаю, – ответил босс. – И что?

– Мы с тобой говорили... Еще в ноябре... Ищи мне замену. Я ухожу. Скорее всего, весной выйду замуж. И... наверное, сразу – в декрет.

Шамиль ухмыльнулся. Ей показалось, что он спросит: «А я тут при чем»? Но не спросил – вспомнил, понял, к чему идет разговор. Вздохнул:

– Вот не жалеешь ты старого татарина. Грузишь проблемами в первый рабочий день. Человек еще не проснулся, а ты – «ухожу», «декрет»... А кто жених? Тот качок?

– Да.

– Зря, – сказал Шамиль. – Слушай, зачем он тебе? Вот у меня есть на примете парень, Коля Хабибуллин, собрался жениться, татарскую девушку не хочет, а хочет – русскую. Давай познакомлю?

Мила улыбнулась, Шамиль возбудился.

– А чего? Четыре колбасных цеха! Авторитетный человек в Набережных Челнах! Послушай старого татарина, тебе москвич не нужен, они все слабаки. Тебе нужен хороший мощный мужик из провинции, со своими деньгами! Или, если не любишь нашу узкоглазую братию, – есть другой кандидат, отделочные материалы и сантехника, красивый, умный, звать Василием, фамилия – Козлов...

– Извини, Шамиль, – сказала Мила. – Хватит с меня козлов.

– Он хороший человек.

– Конечно, Шамиль. Спасибо за помощь, но я... как-нибудь сама.

Надо было добавить, что этого Хабибуллина, владельца четырех колбасных цехов, Мила знает как облупленного, и господина Козлова, хорошего человека, тоже знает, не лично, разумеется, только посредством бумаг, договоров, – но знает, она всё знает, и Шамилю нелегко будет найти на ее место другого счетовода. Чтобы всё знал, понимал, хорошо работал и помалкивал.

Слава богу, десять лет в профессии. Давно научилась помалкивать.

Когда компания «Альбатр» впервые подала документы для участия в тендере на поставку лакокрасочных материалов для нужд одного из федеральных министерств, Мила собирала документы почти два месяца и очень нервничала. В день объявления итогов конкурса пришла в офис на ватных ногах. Тендер был проигран, однако босс излучал безмятежность. Потом был еще один тендер, и третий, и четвертый, то на федеральном уровне, то на областном, везде – полное фиаско, но Шамиль оставался невозмутим. Эта особенная татарская невозмутимость сначала восхищала бухгалтера фирмы «Альбатр». Наверное, думала Мила, когда отдаленные предки Шамиля получали дань с русских князей, их плоские лица мерцали именно такими полусонными улыбками; тысячелетняя степная скука, сегодня не взяли – завтра возьмем; в крайнем случае – всех перережем.

Потом она поняла: Шамиль получал прибыль не за то, что выигрывал тендеры. А за то, что проигрывал. Хорошо организованная команда переходила с конкурса на конкурс, из министерства в министерство, чужих не пускали, а если пускали – просили отступных. Ты выигрываешь, мы проигрываем, давай долю. Краски у всех одинаковые. И сантехника. И электрооборудование. И стройматериалы. Всё импортное, разница в ценах минимальная, государство ничем не рискует.

На предыдущем месте было проще и легче. Происходила некая деятельность, более-менее хаотичная, начальство считало прибыль на бумажке (в столбик, «приход» – «уход»), а для уплаты налогов положило ей десять тысяч рублей в месяц. Не с потолка взяли – Мила сама посоветовала. Все платят примерно десять тысяч в месяц, и мы будем платить, как все, в общей толпе, тогда налоговая инспекция не будет вспоминать о нас годами...

У флегматичного татарина Шамиля было хитрее. Искусственно накачивался баланс, по счету проходили десятки миллионов рублей, в бюджет отчислялись увесистые суммы, и существовали даже четверо менеджеров, все как один – непроходимо бездарные молодые люди, похожие на полевых грызунов, и они действительно продавали с реально существующего склада реально существующие краски, но их работа Шамиля не сильно интересовала: лишь бы не создавали проблем и окупали сами себя.

Отступные с каждого проигранного федерального тендера исчислялись сотнями тысяч долларов. При чем тут краски?

Мила поехала к маме и рассказала. Мама считалась заинтересованным лицом. Именно мама, через не слишком длинную цепочку знакомых, трудоустроила дочь в компанию «Альбатр» и очень этим гордилась: с одной стороны, хорошее жалованье, с другой – свои люди, не подставят, не обманут.

Однако мама спокойно пожала плечами.

– Ну и что? Я тебе говорила, что этот Шамиль – делопут.

– О боже, мама. Не до такой же степени!

– Брось. Какая тебе разница? Складывай цифры, получай зарплату и успокойся. У тебя рабочий день до шести?

– Да.

– Слушай: в шесть часов одну минуту ты должна выбрасывать из головы все эти краски, Шамиля и его тендеры. Вот так.

И мама проделала смешной жест: щелкнула себя по лбу, а потом распрямленным указательным пальцем той же руки проткнула воздух над головой.

Ноготь на пальце был идеально накрашен.

«Везет, – подумала дочь, – а вот я такие ногти не могу себе позволить. Каждый день по шесть часов за клавиатурой...»

– Ты наемный человек, – продолжила мама. – Ты делаешь свою маленькую работу. Делай ее и дальше не лезь. Ликеру хочешь?

Выпили ликеру с конфетами.

– Есть большая работа, – говорила мама. – Есть маленькая. Не лезь в большую работу, делай маленькую, в шесть часов уходи – и занимайся чем хочешь. Всё главное в жизни происходит после восемнадцати ноль-ноль, это давно известно. Ты умная и красивая, ищи хорошего человека, выходи замуж, вей гнездо, рожай детей, а про Шамиля и прочих делопутов никогда не думай, они все одинаковые...

Дочь кивнула, и они выпили еще по рюмочке. Тогда Мила еще передвигалась на метро и от ликера никогда не отказывалась.

В тот вечер ехала, немного нетрезвая, в грохочущем вагоне, старательно отводя взгляд от сидящего напротив хорошо одетого кавказца, тоже типичного делопута, и думала, что мама, конечно, не до конца поняла жизнь и ее советы насчет витья гнезда нелепы (само совьется, если деньги будут) – но в общем, да, всё правильно...

В шесть часов одну минуту она без особенных усилий выбросила из головы все цифры, декларации, Шамиля, Божену, загорелую Олю с четвертым номером, счистила с машины снег, села, завелась – и вдруг поняла, что голова пуста. Ни одной мысли не пришло взамен выброшенного. Никаких забот. Никаких идей. Борис временно вычеркнут – что теперь? Не ехать же в родительскую квартиру, в самый час пик? Бодрые девушки пережидают трафик где-нибудь возле своих офисов: в приличных кафе или в кино. Можно пройтись по магазинам, но денег нет, всё спущено еще в декабре, а что не спущено – потрачено на новогоднее гульбище, а что не потрачено – вор унес. Остается одно: звонить Монаховой, пусть лентяйка поднимает свою круглую жэ и приезжает на помощь. Лучшей подруге срочно необходимо скрасить одинокий вечер. Маша не стала возражать, приехала, нашли приемлемый бар, сидели допоздна, выкурили пачку тонких сигарет, выпили по два чайника зеленого чая, говорили про деньги, про тряпки, про мужиков-делопутов, отдельно про Бориса, который с преступным спокойствием отнесся к решению Милы пожить у мамы с папой, и про умного Диму, который накануне в своем знаменитом блоге описал свою страсть к Маше Монаховой в четырнадцати абзацах, заодно пройдясь по информационной и таможенной политике властей и отдельно затронув ситуацию с Ходорковским и Чичваркиным. При чем тут Ходорковский и Чичваркин, Маша не поняла, но про страсть ей очень понравилось.

Глава 2

Женщина Ltd

Маша Монахова трижды ходила замуж, но главным мужчиной ее жизни был папа. Маша росла в атмосфере любви, музицировала, посещала хорошую платную школу, где на каждого педагога приходилось по десять-двенадцать учеников, а не по тридцать пять, как в школе обычной. Утром от подъезда Машу забирал микроавтобус. Но папа Монахов был не глуп, он вкладывал в дочь не только деньги, но и душу. Опытный мужчина, он знал ответы на любые вопросы, если они не касались школьной программы. Это был известный тип родителя-прагматика. Если бы Маша родилась мальчиком – папа сам отвел бы дитя в бордель на следующий день после восемнадцатого дня рождения.

Найди себе нормального парня, говорил папа, и живи, радуйся. В постель сразу не ложись, но и не бойся ее. Вообще ничего и никого не бойся. Ты моя дочь, я тебя люблю и всё для тебя сделаю. И пусть твой парень будет такой же. Любит и всё делает. На то мы и мужики.

Парни Маше нравились, ей вообще нравилось жить, она росла счастливой девочкой, папа ею гордился. Он оплатил ей учебу в Финансовой академии и на восемнадцатилетие хотел подарить машину, но Маша заявила, что такого дорогого подарка принять не может, а касательно машины – на это дело сама заработает. Папа прослезился. Кстати, особенных денег у него не водилось, он вкладывал в дочь, а в ее маму – свою жену – не вкладывал, в семье на этой почве начались нелады, особенно когда ребенок вырос и его игрушки подорожали. Конкурировать с мамой за деньги папы Маше показалось унизительным, и она вышла замуж, в девятнадцать лет, за однокурсника, сына замглавы администрации одного из отдаленных моногородов.

По любви, да. Мила гуляла на свадьбе и сама видела.

Маша стала Шурупова. Жаль, что не Шарапова. Фамилия ей не нравилась, но замглавы администрации жестко стоял на своем.

На втором году брака муж однажды побил Машу, за тягу к веселью и неумение вести хозяйство. Маша была оскорблена и шокирована, она не знала, что так бывает. Позвонила папе. Ответ был коротким: немедленно приезжай. Мы твоя семья, мы не дадим тебя в обиду. Ты моя дочь, и я тебя люблю. А твоего балбеса – урою.

Маша собрала вещички в чемоданчик и вернулась к папе. Спустя двое суток муж приехал с повинной и сказал: я ее муж. Но папа ответил: какой ты на хер, муж, исчезни. И муж исчез.

Обошлось без детей, развелись тихо.

Следующий год Маша осторожничала, твердо обещая себе и подруге Миле, что замуж выйдет не скоро. На дворе ХХI век, люди нормально обходятся без штемпеля в паспорте, и вообще – жила б я сейчас Машей Шуруповой и чего? Но осторожность надоела, и вдруг Маша обнаружила себя в объятиях бывшего одноклассника, ныне владельца апартаментов в жилом комплексе «Алые Паруса», без определенных занятий. Бывший одноклассник оказался джентльменом и предложил Маше руку и сердце при первом же положительном результате теста на беременность. Маша согласилась, главным образом из страха перед будущим, беременность смутно пугала ее, как третья мировая война или глобальное потепление; расписались скромно, вдвоем, папа узнал только задним числом и очень обиделся, но дочь сказала: пафос не в моде, папа, ты еще с прошлой свадьбы долги не раздал. Папа прослезился и подарил молодым двенадцать соток по Киевскому шоссе. Фамилию Маша оставила свою. А спустя месяц поняла, что не готова к материнству, и тайно сделала аборт. Мила пыталась отговорить подругу, но не получилось. Узнав, что ребенка не будет, муж очень расстроился и неделю не появлялся в «Алых Парусах» – его видели то в клубе «Бэллз» на Большой Полянке, то в клубе «Голодная Утка» на Пушечной, всё время с девками, – когда он вернулся, Маша сказала ему всё, что о нем думает, выслушала ответ и позвонила папе. Немедленно возвращайся домой, сказал папа, мы никогда не дадим тебя в обиду, твоя комната всегда ждет тебя. А этот идиот пусть засунет свои «Алые Паруса» себе в задний проход.

Маша собрала вещички в три чемоданчика и вернулась в отчий дом.

Развелись тихо.

В тот период Мила много критиковала подругу. Имела право. Она сочиняла за Машу все рефераты и курсовые, на экзамены и зачеты ходили вместе, садились рядом, Мила дружила с цифрами и без проблем успевала решить оба задания. Что ж ты, так и будешь бегать к папе после каждого скандала? – спрашивала Мила. Папа же не вечный. Маша смеялась и отвечала: ты не понимаешь. Папа – вечный! Эти все – слабаки, а папа настоящий мужчина. Что ж ты тогда со слабаками спишь, спрашивала Мила. А других нет, отвечала Маша и хохотала.

Одно время они даже снимали на двоих квартиру. Но Маша вела настолько бодрый образ жизни, что Мила, тоже весьма бодрая девушка, не потянула темпа и вскоре сбежала: переехала к молодому человеку, практически первому попавшемуся, и оставила подружку среди куч белья, а также пепельниц, забитых окурками тонких сигарет, залежей компакт-дисков и прочего хаоса. Маша была очень хаотичное существо.

Она обедала в компании старинного приятеля, ужинала с хорошим знакомым, один поклонник оплачивал ее счета за мобильную связь, другой звал в Тунис. Папа подкидывал карманные деньги, Мила сочиняла курсовые. Адреса клубов, куда девушек пускали бесплатно, были известны. Оставалось ждать получения диплома и устройства на работу в непыльное место.

В непыльном месте – то был банк, разумеется, – оказалось весело. В Машу влюбился коллега по работе. Замечательный юноша, на год моложе ее, в меру бодрый, талантливый биржевой трейдер, знавший наизусть лучшие места из книги М. Чекулаева «Опционная торговля и феномен волатильности». Юноша был красив, не пил и не курил, мечтал купить шато и жить не ниже трех тысяч метров над уровнем моря, зарабатывая игрой на Форексе. От такого серьезного юноши Мила и сама бы не отказалась, на почве волатильности они бы славно поладили – но Монахова успела раньше. Биржевой юноша социально происходил из нижнего слоя общества и ничего особенного предложить своей девушке не мог – только море любви, цветы и планы на будущее, но предлагал так красиво и решительно, что Маша ответила взаимностью. Новый друг швырнул к ее ногам десять тысяч евро сбережений, прокатил в Лондон и в Мексику, где и сделал предложение под звуки серенады, исполняемой обкуренными марьячи. Отказаться было невозможно. Маша стала Кузнецова.

Спустя полгода муж обнаружил растрату всех семейных денег и долги по трем кредитным карточкам, Маша отвечала бодро и дерзко, и муж, уроженец города Кимры, обломал об нее веник. Маша позвонила папе. Немедленно возвращайся, сказал папа, мы твоя семья, мы тебя в обиду не дадим. Маша собрала вещички в четыре чемоданчика, но сбежать помешал муж. Возвращаюсь к родителям, объявила Маша. Моя семья меня поддержит. Дура, сказал муж, твоя семья здесь. Где я. Поняла или объяснить?

Пришлось папе выезжать лично. Но биржевой трейдер – профессионально хладнокровный паренек – был краток. Ты кто, спросил он. Я ее отец, ответил папа. И чего тебе надо, спросил биржевик. Дочь забрать, сказал папа. Назад, домой. Ее дом тут, сказал уроженец города Кимры. Она теперь не твоя дочка, а Кузнецова жена, так что иди отсюда. Сами разберемся. И больше носа в нашу жизнь не суй. Тоже мне, папа. Я тебя урою, пообещал папа. Делай что хочешь, ответил муж, а создашь проблемы – будем решать в соответствии с действующим законодательством. Папа полез в драку и получил в челюсть, но дочь, зайдя сзади, обрушила на голову мужа жидкокристаллический телевизор «Самсунг» диагональю в двадцать один дюйм и выиграла схватку за папу и за себя.

Обошлось без детей, но тихо развестись не получилось, из города Кимры даже приехали тихие, но плечистые родственники мирить молодых, однако папа был непреклонен.

В тот год Мила ничем не могла помочь лучшей и единственной подруге, сама изнемогала в романе с нефтяником Жорой, без букета в двадцать три розы домой не приходила, думать разучилась, на работе гипнотизировала циферблат часов, ровно в шесть убегала, в туалете срывала с себя белый верх и черный низ, натягивала джинсы и топ, заряжала кожу духами от Донны Каран и спустя сорок минут уже падала в нефтяниковы объятия, а потом мчались куда-то, неважно куда, главное было – мчаться, в углеводородном бизнесе выживают только самые стремительные люди.

Легкий, циничный, на беспредельном драйве, коньяк – только из теплого бокала, водка – только со льдом, с шестнадцати лет на своих ногах, в семнадцать – понял жизнь, в восемнадцать задолжал сто тысяч долларов, в девятнадцать отдал с процентами, папы нет и не было, мама – уборщица, брюнет, Лев, self-mademan, член «Единой России», связи в кругах, близких к Яне Рудковской, до полудня не пил, после шести вечера не просыхал, под героином был тих, под кокаином счастлив, из вредных привычек – пристрастие к ежедневному массажу и костюмам “Berlutti”, знал слово «скрымтымным», по психотипу классический bad boy, официантов называл «Вася», а гаишников – «господин офицер», возбуждался от женской груди первого размера, в сексе был раскован, но только под кайфом, без кайфа секса не хотел и вообще ничего не хотел, но Милу хотел и под кайфом, и без кайфа, и она ему верила, а зря.

Полтора года в красном тумане, в бескрайней луже денег. То романтика, то ебля. А потом оказалось, что у него в спальне четыре скрытых видеокамеры, и архив есть, почти пятьдесят часов, в героинях – восемьдесят четыре женщины от тринадцати до пятидесяти пяти лет, включая благонравную супругу члена правления ОАО «Сбербанк России». Сам признался. Для себя храню, сказал, но если хочешь поссориться – выложу в Интернет.

Мила так и не знает до сих пор, выложил или не выложил. Она в тот вечер вспомнила лучшую подругу Машу, взяла с полки статуэтку пузатого бога удачи Хотэя – дизайнерская работа, серебро, почти полтора килограмма – и не менее трех раз хорошо попала нефтянику Жоре по лицу и плечам, а он был под героином и почти не сопротивлялся.

Может, и выложил, это неважно, ей стыдиться нечего.

Годом позже, в 2007-м, в июне, что ли (очень хороший был год), Монахова позвонила, позвала ужинать, долго объясняла адрес, Мила довела таксиста до полного уныния, пока не нашла дико фешенебельный клуб, замаскированный в индустриальных катакомбах, в здании старой мертвой фабрики. Дорогостоящий полумрак, играет нечто ультрамодное, публика без мозолей, красивая пьяная Маша хохочет и виснет на плече бесформенного сорокалетнего существа: небритое, лохматое, пузатое, явно под балдой, багровая физиономия, богемный сюртук, кеды; представился Димой.

Багровое бесформенное усадило их за стол и удалилось в туалет.

– Некрасивый, – сказала Мила.

– Зато очень умный, – ответила Монахова.

Глава 3

Сделка-стрелка

Договорились на полночь. Сладкий мальчик Боря сам выбрал место, какой-то особенный перекресток на задах популярного вещевого рынка «Москва»; сказал, там широкие дороги с новым асфальтом и машин совсем мало – есть, где проверить, на что способен «ягуар» и его двести пятьдесят лошадиных сил.

Кириллу пришлось потратиться на эвакуатор. Машина старая, дорогая, редкая, нельзя рисковать и гнать ее к месту рандеву своим ходом. Кроме того, психологически важно показать клиенту, что ему продают не «тачку», а предмет роскоши, с которого положено сдувать пылинки. Мало ли какой лорд, член палаты пэров или конфидент принца Чарльза ездил на этом «ягуаре», прежде чем решился продать престижный родстер перекупщику из далекой России?

Сладкий мальчик опоздал на четверть часа, выглядел подавленным, особенно по контрасту с водителем эвакуатора, бодрым молдаванином в камуфлированном свитере из «Военторга»; пахнущий соляркой, лохматый шоферюга заметно страдал от холода, но держался королем и балагурил, марка «ягуар» у него ни с чем не ассоциировалась, даже с фильмами про Джеймса Бонда – при этом он был веселый и добродушный, и новенькое обручальное кольцо победно сверкало на его коричневом пальце. А сладкий мальчик Боря хоть и вылез из серебристого джипа, облаченный в блестящую куртку с волчьим воротником – вздыхал, непрерывно курил и был отягощен раздумьями о чем-то неприятном.

Кирилл решил обойтись без театральных эффектов, молча протянул ключи. Сладкий мальчик сам сдернул с машины покрывало, обошел кругом, присел, провел рукой.

– Прокатись, – сказал Кирилл. – Я тебя тут подожду.

– Может, вместе?

– Нет, дружище. Ты, я слышал, серьезный пилот – а я не люблю быстрой езды. Садись и зажги, как надо. А я постою, покурю. Я к этим железным гробам равнодушен.

Мальчик сел, взревел мотором и осторожно тронул. Пущай насладится, подумал Кирилл. Сунул руки в карманы дубленки, поднял воротник. С пустыря задувал злой ветер, зима в этом году получилась знатная, первая за много лет настоящая зима с морозами и темно-желтым солнцем, такая зима освежала Кирилла и настраивала его на большие, настоящие дела – сейчас ему было хорошо, всё шло как надо, всё получалось, мясо само шло в руки.

Молдаванин вылез из кабины, попросил сигарету. Вежливо спросил:

– Долго еще?

– Нет, – сказал Кирилл. – Сейчас человек прокатится, посмотрит машину – потом загрузишь ее обратно к себе и поедешь с покупателем, куда он скажет. Денег с него не бери, с меня возьмешь, прямо сейчас.

Шофер кивнул, постоял, напевая что-то себе под нос.

– Чего такой счастливый? – спросил Кирилл.

– Жена беременная.

– Да, это повод. Привози ее сюда, в Москву.

Молдаванин сверкнул бедовым глазом, весело оскалился.

– Да это ж она и беременная, – сказал он. – Которая московская.

Кирилл рассмеялся.

– Понял. В Москве у тебя московская жена, а в Молдавии – молдавская.

– Ну, – кивнул шофер. – И еще – два пацана. Одному год, другому два. А тут скоро третий будет. Или дочка – тоже ничего...

– Молодец, – похвалил Кирилл. – На месте не стоишь. А они друг про друга знают? Жены?

– Не, – ласково сказал молдаванин. – А зачем? Потом разберусь. Технику выкуплю, – он указал на эвакуатор, – выпишу брата из Тирасполя, вдвоем зажигать будем. Гроши пойдут – тогда всех перезнакомлю. И жен, и детей. Нас у бати пятеро – вот и я пятерых хочу. Подрастут, оставлю их тут, в Москве. Сам домой уеду, в Тирасполь, а они нехай мне пенсию высылают...

– Нормальный план, – сказал Кирилл.

– Вроде едет.

Судя по траектории движения, мальчик Боря вполне освоился с управлением английского тарантаса. Подкатил, осадил, взревел мотором. Упруго выскочил; не улыбался, но видно было – удовлетворен, доволен и, более того, уже рвется в бой, уже знает, как превратит просто старую раритетную машину – в шикарную полированную игрушку.

– Вижу, понравилось, – сказал Кирилл.

– Да, – ответил сладкий мальчик. – Хороший аппарат. Архаичный до ужаса. В повороты еле входит. И... ну, как бы... старый. Скрипит, хрипит... Салон рассохся... Тачка стояла без движения минимум года четыре. Это нехорошо, но... В общем, беру.

Он повернулся к молдаванину.

– Чего стоишь? Налаживайся! Сейчас обратно будем закатывать. И поедем: я впереди, ты за мной...

– Понял, – бодро сказал шофер, отшвырнул окурок и пошел выполнять.

– Рассчитаемся, – предложил сладкий мальчик.

– Не к спеху, – сказал Кирилл. – Приедешь ко мне в офис, там отдашь. Завтра или послезавтра. Если надо, я подожду. Спешки нет, неделя-две ничего не решают. Делай как тебе удобно.

Мальчик кивнул, взглянул с уважением и благодарностью, потом опять ушел в себя.

– Ты, я вижу, не в духе, – осторожно произнес Кирилл.

Борис сплюнул, вздохнул. Признался:

– Есть немного. Ограбили меня. На Новый год в квартиру залезли.

– Ах ты, – сказал Кирилл. – Неприятность. Сильно попал?

– Неважно.

– Как так «неважно»? – удивился Кирилл. – Может, ты без копейки остался, а я к тебе с «ягуаром»...

– Всё нормально, – сухо ответил мальчик. – Деньги есть, машину вашу беру, нет проблем.

– Твою, – поправил Кирилл.

– Что?

– Не «вашу» машину, а «твою». Договорились же на «ты».

– Ну да. Твою машину.

– Ты не переживай, Борис, – сказал Кирилл и улыбнулся. – Раз такое дело, деньги отдашь потом.

Мальчик посуровел, покачал головой:

– Нет. Деньги есть, всё нормально, я... ну, как бы... наличные в квартире не держу. Что было, по мелочи, три штуки евро – нашли и забрали. Еще компьютер, шмотки... Вот Люда – она... (мальчик сокрушенно выдохнул) сильнее пострадала. Забрали шубу, норковую, и золото. А золото я ей сам выбирал и покупал, оно всё... ну, как бы... мною подарено... Так что в конечном итоге попал тоже я, а не Люда...

– Да, – сказал Кирилл. – Нехорошо. Люду жалко до слез, в натуре... Но сам – не мучайся. Подумаешь, хату выставили. Не ты первый, не ты последний.

– Вообще-то, я так еще не попадал.

– Не может быть.

Мальчик Боря развел руками.

– Тебя ни разу не грабили? – изумленно спросил Кирилл.

– Нет.

– Ну, тогда – с почином.

Мальчик повернулся к молдаванину, грубо закричал:

– Э! Давай шустрее!

– Стараюсь! – весело откликнулся шофер, возясь со своими хитрыми тросами и рычагами.

– Что-то я не вижу, – прорычал Борис, – твоих стараний! Типа, раз люди платят по часам – можно не спешить? Так, что ли?

Молдаванин посерьезнел, выпрямился.

– Я не такой, – сказал он с обидой. – Еще минуту, и начнем. А кричать не надо.

Сладкий мальчик развернул плечи и набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, лицо его исказила злоба, но Кирилл подхватил разгневанного товарища под локоть (бицепс был огромен), потащил в сторону, негромко посоветовал, в самое ухо:

– Успокойся. Он мужик, работяга, он тут ни при чем.

И вздрогнул: волосы на воротнике куртки слишком напоминали человеческие.

– Ни при чем? – хрипло спросил Борис. – Это его землячки в мою квартиру залезли! Такие же, как он! Молдавашки! Гастарбайтеры! Консьержка никого не видела, а дом – новый! В каждой третьей квартире молдаване обои переклеивают! Нормальные воры жратву из холодильника не тащат!

– Нормальные воры всё тащат, – сказал Кирилл. – Ты воров не видел. Успокойся. Гастарбайтеры или нет – твое дело накатать заяву в райотдел и успокоиться.

– Уже накатал, – сказал Борис. – А толку что? Менты говорят – в районе эпидемия, по пять краж в неделю, и почерк везде разный, то есть не одна банда шурует, а две или три...

– Опять тебе говорю, это не твое дело. Одна банда, две банды – не грузись в это, понял? Может, к тебе зашел опытный крадун, и он специально еду взял, чтоб подумали на молдаван? Что скажешь?

Сладкий мальчик не ответил.

– Есть у меня друзья, – тихо сказал Кирилл. – На Петровке. И еще другие друзья есть, жулики авторитетные. И барыги есть, популярные. Ювелиры. Так что – если хочешь, твое золото можно поискать.

– Не хочу.

– Ну и зря. За свое бороться надо.

Сладкий мальчик махнул рукой.

– Знаю. Только устал я бороться.

– Что-то рано ты, мужик, устал, – сказал Кирилл. – Не тот у тебя возраст, чтоб уставать.

– Вы... Ты не понимаешь, – горько выдохнул Борис. – Я девять лет тачки строю. В две тыщи первом году таких, как я, на всю Москву было пятьдесят человек. А сейчас наберешь в Интернете «тюнинг автомобилей» – угадай, сколько ссылок вываливается? Двадцать семь миллионов! Каждый дурак, который вчера научился сантиметры в дюймы переводить, сегодня открывает тюнинг-лабораторию. Я в пролете, бизнес не приносит денег... С этим вашим... твоим... «ягуаром» – месяц возни, а заработка будет от силы пять тысяч долларов. Это что, деньги?

– А что, не деньги?

– Нет, конечно!

– Эх, – сказал Кирилл. – Пять тыщ долларов – не деньги... Вижу, совсем ты запутался. Забирай покупку и двигай. А на молдавана не кричи. И, кстати, денег ему не давай. Этот человек мне должен, и для тебя всё сделает бесплатно. Понял?

Сладкий мальчик кивнул и опять посмотрел с уважением. Предложил:

– Могу подбросить куда-нибудь.

– Не надо. Тут рядом рынок знаменитый – пойду посмотрю.

– Пешком далеко, – неуверенно сказал Борис. – Давай подвезу, зачем...

– Не переживай, – прервал Кирилл. – Я пройтись люблю. Смотри, какая зима. Снег, мороз – всё как положено. Зимой в природе порядок и в мозгу тоже. Особенно – как сейчас, ночью. Всё просто: земля белая, небо черное; ничего лишнего! А звезды? Гляди, какие. Любишь космос?

– Не знаю, – ответил сладкий мальчик. – Ну, как бы... да. Звезды – это круто.

– Круто? Дурак ты! «Круто» – это не то слово. Я когда маленький был – все пацаны за космос мечтали, и я тоже. Главная тема была. Космос! Луна, Марс, Юпитер! Это сейчас народ в Интернете сидит, онанирует, порожняки меж собой гоняет, а тогда... Звезды, мужик, – самые реальные вещи на свете. Я ночью выйду, посмотрю вверх – вот оно, мое детство. Прямо надо мной. А твое где?

Кактус не ждал ответа – и так было понятно, что детство сладкого мальчика никуда не делось, оно в наличии, совсем рядом, при нем. В жопе играет. Мышцы, джип серебристый, стекла черные. Куртка с волчьим воротником.

– Не грусти, – продолжил он. – Дела поправятся. Будет и прибыль, и всё остальное.

– Не в делах дело, – ответил Борис. – Люда уехала. Не могу, говорит, жить в ограбленном доме.

– Ах, вот оно что. Дела сердешные. Тем более не переживай. Помиритесь.

– Мы не ругались.

– Тогда – тем более помиритесь. Вернется твоя женщина, никуда не денется.

Шофер-молдаванин ничего не был должен Кактусу, они познакомились только сегодня утром. Конечно, можно было поработать над шофером, поговорить, отыскать слабое место, попробовать на вкус, молдаване тоже съедобные существа – но Кирилл не хотел. Заплатил живыми деньгами; ничего страшного, деньги вернутся.

Глава 4

Маета

Утром долго выбирала тряпки, размышляла, в чем идти на работу, потом поймала себя на мысли: еще неделю назад – не выбирала, на автомате влезала в брюки, не самые передовые, зато практичные – и вперед; а сегодня почему-то решила нарядиться в нечто особенное. Почему, с какой стати? И догадалась: Бориса рядом нет, вот почему. Он внимательный мужчина, умный и чуткий, не такой, как все, – но два года совместной жизни многое изменили, девочка Лю давно уже не ловит на себе его восхищенные взгляды, он привык ко всем ее туфлям, юбкам, костюмчикам, прелесть новизны утрачена, и она перестала наряжаться; мужчина есть, уловлен, отвоеван, он ее любит, она его тоже, теперь, значит, можно не наряжаться. Ну, то есть наряжаться надо, нельзя не наряжаться, но без фанатизма, не каждый день, а под настроение, дорогие сапоги на шпильках можно и поберечь, а короткие юбки зимой вообще опасны для здоровья...

Обабилась! – ругала она себя, наяривая утюгом лучшую и самую короткую юбку. Заполучила мужика – теперь, значит, можно понемногу деградировать? Типичная солнечная овца. Потом – замуж, дети, лишние килограммы, неужели жизнь так беспощадна? Всех ломает, никого не щадит, любую тонкую девушку норовит превратить в корову. Хорошо, что мы теперь живем отдельно друг от друга. Хорошо, что вор выбрал именно наш дом. Хорошо, что я переехала к родителям. Есть повод вспомнить, кто я такая. Буду теперь неимоверно красивая и наряжаться буду в самое смелое и яркое – нельзя терять форму.

Выбежала на кухню – заботливая мама уже стояла у плиты, жарила бессмысленную и вредную яичницу с луком, на сливочном масле.

– Мама, – сказала дочь, – не переводи продукты. Я это не ем.

– Это почему еще? – возразила мама осторожно, но с вызовом, почти властно (все-таки мама). – Садись и ешь, пока горячее.

Дочь рванула дверцу шкафа, поискала меж сдобных булок с повидлом (папа всегда ел булки с повидлом), ничего не нашла, ограничилась бананом и чашкой кофе с тонким листочком сыра.

– Мама, – сказала она, – горячее неполезно.

– На улице минус двадцать, как же без горячего?

– Мама, организм не любит горячее. Организм любит пищу с температурой тридцать шесть градусов. Чтоб остудить горячее, организм вынужден тратить энергию. Есть зимой горячее, а летом холодное – это типичный самообман.

Не сама придумала – процитировала Бориса.

– О боже, – сказала мама, – где ты этого нахваталась?

– О боже, – ответила дочь. – Какая разница? Кто понял жизнь, тот не ест булки с повидлом.

– Глядите-ка, – сказала мама. – Жизнь она поняла... Не забудь шарф и шапку.

– Мама, у меня машина.

– Ну и что? А сломается?

– О боже, мама. Моя машина не ломается.

Дочь поцеловала маму в щеку, пахнущую кремом «Нивея», и бодро выбежала в коридор, а когда натягивала пуховичок – из спальни в туалет прошел заспанный папа, кивнул ей, как кивал и десять, и двадцать лет назад, и дочь вдруг едва не расплакалась – так сильно сжалось сердце, так внезапно захлестнуло нежностью, отец был такой маленький, заспанный, серенький, седенький, в просторных семейных трусах и застиранной до бесцветности майке, смотрел вполглаза, двигался чуть неверно, торчал на макушке серебристый хохолок; разумеется, еще не старик, прямой, легкий, жилистые плечи, еще крепкий, еще не отживший свое, но если бы завтра, например, началась какая-нибудь ужасная большая война и понадобились самые надежные и выносливые мужчины – папу уже не позвали бы, не поставили в строй, и именно эта мысль едва не вызвала у дочери слезы. Папа отвоевался. Захотелось подбежать, уткнуться носом в шею, поцеловать, как подбегала и целовала когда-то. Светлый, веселый человек, он ее баловал, он ее понимал, они дружили, и, когда Мила приехала и сказала, что хочет пожить в родительском доме, – именно папа обрадовался быстрее и сильнее мамы.

В лифте успокоилась, от приступа дочерней любви осталась только легкая грусть, столь приятная, что захотелось держать ее в себе как можно дольше, но не получилось, отвлек запах, пахло мужским DKNY, у Бориса тоже был такой запах, но он ему не шел, слишком резкий, брутальным самцам больше подходят ароматы унисекс, смягчают образ.

Улица встретила неласково, мороз грубо схватил за коленки, но машина завелась, радио забормотало деликатно-упадническим голосом А. Гордона, зажглись все положенные огоньки, заработали все хитрые механизмы, призванные согреть, обдуть, улучшить обзор, раздвинуть утреннюю тьму, предотвратить запотевание, обмерзание, пробуксовывание, – много всего придумали японские инженеры для облегчения жизни бодрых русских девушек. Столько всего придумали, что русским инженерам теперь вообще незачем думать, – есть в этом что-то унизительное, нельзя позволять чужим мужикам слишком заботиться о своих женщинах; так можно и без женщин остаться.

Если я так сильно люблю отца, подумала она, выруливая на дорогу, если так перехватывает дыхание и так трепещет сердце – значит, со мной всё в порядке. Значит, умею любить, способна. Значит, я просто остыла к Борису. Или родственная любовь, кровная, переживается как-то иначе, чем просто любовь девочки к мальчику? Или я не любила Бориса? Не любовь переживала, а влюбленность? Или любила – но разлюбила? И как с этим разобраться? Или не думать об этом, вообще – всё само уляжется? Или наоборот, само ничего не произойдет, а надо срочно что-то делать?

Ехала час с четвертью; опоздала, разумеется. Но Шамиль был демократичен и никогда не ругал ее за нарушения дисциплины. Божену, пусть и родственницу, – ругал, а Милу не ругал. Ценил. Не все понимают, что счетовод – прежде всего творец. До появления Милы бухгалтерию возглавляла некая дура, полагавшая главным рабочим инструментом дырокол. Продержалась почти год, потом поняла, что происходит, и уволилась. Мила была не дура – она поняла, что происходит, уже через три месяца. Но не испугалась, посоветовалась с мамой, пошла к Шамилю, нарисовала «схемку» и поставила условие: этого и этого делать не буду, потому что – вилы и стремно, зато могу сделать это и вот это, но не за эту зарплату.

Шамиль тогда сразу увеличил ей оклад и даже потащил в ресторан, говорили только о бизнесе, но девочка Лю знала: бизнесмены очень любят укладывать девушек в постель при помощи разговоров о бизнесе. Мой жених, сказала она, приседает со штангой в сто пятьдесят килограммов, а вы с каким весом приседаете? Шамиль стушевался. Мила подозревала, что оклад был увеличен с прицелом на предполагаемую постель, а вовсе не за умение чертить «схемки», но хозяин компании «Альбатр» проявил характер и назад не отыграл.

Спустя полгода «схемка» принесла плоды, Мила вдвое уменьшила суммы налогов, Шамиль был счастлив и неоднократно признавался, что Людмила Богданова – любовь всей его жизни. Деньги и любовь в голове этого незаурядного человека существовали как одно целое понятие. Очередная удачная операция с тендером превращала босса в куртуазного шевалье, он приходил в офис с платочком в нагрудном кармане и говорил комплименты всем, включая Божену. В плохой месяц босс рычал, пил и ботинки не чистил. Штангу в сто пятьдесят килограммов он запомнил и часто начинал разговоры с фразы: «Я, конечно, всего лишь старый татарин и со штангой не приседаю, но...» Мила оставалась невозмутима. Шамиль был обыкновенный дядька в хорошем мужском возрасте, женат вторым браком, от первой жены – сын-балбес, от второй – дочь, жил на две семьи, тянул еще своих родителей, и родителей первой жены, и второй тоже, вздыхал и содержал, то вставлял зубы первой теще, то отправлял второго тестя в санаторий, то сына двухметрового отмазывал от армии. Вся эта кодла захребетников не любила и не уважала его, кроме, может быть, восьмилетней дочери от второго брака. Бизнесмен, хитрожопый ворюга, активный участник распродажи народного богатства, прохиндей, спекулянт, купи-продай, за копейку удавится, зачем такого уважать?

А Мила его уважала. Мама с папой приучили. Кто работает – того уважай. А как работает, где, чем занимается – это дело третье.

Потом она шесть часов, с перерывами на кофе, считала и пересчитывала прошлый, 2009, год, иногда поднимая глаза на стену перед собой, где висел самодельный плакатик:

НА ТРИ ВЕЩИ МОЖЕТ БЕСКОНЕЧНО СМОТРЕТЬ ЧЕЛОВЕК:

НА ГОРЯЩИЙ ОГОНЬ,

НА ТЕКУЩУЮ ВОДУ

И НА ТО, КАК РАБОТАЮТ ДРУГИЕ.

Вечером сидели с Машей в итальянском ресторане, полупустом (дорогом, поэтому полупустом), курили тонкие сигареты, думали, Монахова не собиралась пить, долго крепилась, потом все-таки потребовала коктейль, для разгона мысли, и это помогло.

– Кстати! – воскликнула она, потребовав у официанта повторить. – Я тут одну статью читала. Не бойся, не в «Космо». В каком-то реальном журнале, не помню название. Но суть такая: не надо слишком быстро себя тратить. Даже если сильно любишь – нельзя сразу прыгать, как с обрыва, надо уметь себя притормаживать, беречь эмоции...

– Не хочу, – сказала Мила. – Не хочу беречь эмоции. Что это за любовь, если бережешь эмоции?

– А вот у тебя и вышло, что они закончились.

– Эмоции?

– Да.

– О боже, – сказала Мила. – Да моих эмоций на три жизни хватит. Я взрослая девушка, я созрела для серьезных отношений, и я...

– Вот! – воскликнула Монахова. – Ключевое слово! Серьезные отношения. У тебя всё должно быть серьезно. Простроено, понятно, по полочкам разложено. Ты слишком много работаешь, Лю. Бухгалтерия – это бухгалтерия, а любовь – это любовь...

Зато ты всегда за чужой счет живешь, хотела ответить Мила, но промолчала. Ей тоже хотелось коктейль, но как тогда вести машину? А Маша приехала на такси, и деньги ей дал умный Дима. И на такси, и на коктейль, и на всё остальное.

– О боже, – пробормотала Мила, – при чем тут бухгалтерия? Человек либо умеет любить, либо не умеет. Я умею. Не во мне дело, понимаешь? Не во мне. В нем.

– Думаешь, он не умеет любить?

– Не знаю.

– Никто из них, – сказала Монахова, – не умеет любить. Никто.

Тут в зале включили новый диск, запел Джанни Моранди, “Parla piu piano”, а что еще могут крутить в итальянском ресторане, – обе они, пока играла песня, известная всему миру по фильму «Крестный отец», не проронили ни слова, и за соседними столами тоже перестали разговаривать и звенеть вилками.

– Вот такой, – вздохнула Монахова, – умеет любить. Если б мне так спели – дала бы сразу.

Мила отмахнулась.

– Ну, это итальянец, наши так не могут. Ни петь, ни любить. Наши все закрытые, твердые. Борис очень закрытый человек, всё в себе носит.

Маша смерила ее взглядом, улыбнулась.

– Знаешь что?

– Ну.

– Ты его любишь.

– Конечно. А кто говорит, что я его не люблю?

– Тогда я вообще ничего не понимаю.

О боже, подумала Мила. Не понимаешь и не поймешь. Ты от одного к другому бегаешь, ищешь, где бы приземлиться на всё готовое – а я не умею на всем готовом, это нечестно, да и не бывает так никогда.

– Что тут непонятного? – спросила она. – Да, люблю. Но могу сильнее, гораздо сильнее, в тысячу раз сильнее! И от этого... это и есть, по-моему, самое главное счастье. Чтобы с каждым днем – сильнее и сильнее. А он... Ему хватает того, что есть. Не по жизни, а именно в любви. По жизни он тоже хочет вперед и вверх. Ну, эти все штуки, знаешь, типа, личный рост, продвижение, шаг за шагом... А в любви не так, в любви его всё устраивает! Он не хочет, чтоб я его любила еще сильнее. А я могу! А он не хочет! Ему хватает того, что есть. И это задевает, понимаешь?

– Конечно, – сказала Монахова.

– Хорошо, – Мила почувствовала, что раздражена. – Понимаешь – тогда объясни. Вот мужчина, хороший человек, умный, сильный, всё при нем. Очень хочет развиваться. Всё время твердит: «Ах, мне тридцать лет, а я не двигаюсь вперед, я мало знаю, мало умею и мало имею... Мне нужно больше, я мало сделал, у меня ничего нет...» То есть он хочет развивать себя. А любовь развивать – не хочет! Ему всего мало – а любви достаточно!

Ей самой понравилось, как она сформулировала, как ясно очертила проблему, и подруга Маша, минуту назад сильно раздражавшая своими хмельными циничными ухмылками и самоуверенными репликами, теперь вызывала симпатию; Мила поняла, что благодарна ей, все-таки они именно сегодня и сейчас, вдвоем, добрались до сути, – но подруга Маша ухмыльнулась как-то особенно цинично, взросло и грустно, наклонилась через стол и ответила:

– А потому что любовь для него – не главное.

– Значит, и я для него – не главное?

– Может быть.

– Тогда, – Мила решилась и озвучила, – свадьбы не будет.

– Слушай, Лю. Что ты уперлась в эту свадьбу? Посмотри вокруг, кто сейчас замуж выходит?

– Ты.

Маша рассмеялась.

– Да это у меня хобби такое! Спорт! Неужели ты до сих пор не поняла, что я так развлекаюсь? Это же красиво! Ухаживания, кольца эти, романтика, признания, обещания... Платье белое, путешествия, подарки, люди тащат конверты с деньгами... Это ты у нас приличная девушка, у тебя всё серьезно – а я так не могу. Ты хочешь, чтобы было надежно, а я – чтобы интересно и весело. Хочешь знать мое мнение – хватай Бориса и делай свадьбу. Не понравится – разведешься.

– Я так не могу.

– Как «так»?

– Я хочу один раз – и на всю жизнь.

– Зачем? – энергично воскликнула Маша. – Вот скажи зачем? Почему именно один раз? Если можно – два раза, три раза? Жизнь одна! Ты баба, твой век короткий, через пять лет сиськи стоять не будут, через пятнадцать – климакс, через двадцать – всё, приехали, никому не нужна...

– Я не баба, – сказала Мила. – Я женщина. И замуж мне надо, чтоб иметь человека хорошего рядом, именно когда сиськи перестанут стоять.

– А кто тебе сказал, что он будет рядом, когда сиськи перестанут стоять?

– Вот в этом и вопрос. Если есть любовь и если она живет, развивается, если с каждым днем ее больше и больше...

– Меньше и меньше, – перебила Маша. – Чем дальше, тем меньше.

– Нет! У меня так не будет.

– У всех так.

– А мне плевать на всех. Ты правильно сказала: жизнь у меня одна. И любовь я тоже хочу одну. На всю жизнь – одну любовь, самую лучшую. И любимого человека – одного, самого лучшего.

Монахова кивнула и тихо сказала:

– Ты такая наивная.

– Ничего, – ответила Мила. – Ничего. Зато я умная и красивая.

Глава 5

Апология Бармалея

В конце февраля, накануне мужского праздника, снег валил почти трое суток и вызвал бурную полемику в столичной прессе. Граждане были недовольны, их лишили возможности перемещаться по городу. В метро Кирилл видел многих хорошо одетых, брезгливо поджавших губы. Мужчины еще крепились, а женщины, вынужденно бросившие свои авто – у многих машины оказались просто погребены, – не скрывали недовольства. За что боролись? – читалось на их лицах. Где усилия отцов города? Точнее, отца – вечного и непотопляемого Юрия Лужкова? Где его гордость, самый большой в мире парк снегоуборочной техники?

Срочно рекрутированные гастарбайтеры скребли и чистили. Кирилл въехал в столицу на электричке, нырнул в подземку на самой окраине и там, на пустыре возле метро «Домодедовская», видел целую дивизию азиатов, на глаз – около полутысячи, щуплых, черноголовых, облаченных в одинаковые новенькие оранжевые жилеты. Зря, подумал Кактус, зря их одели в униформу, униформа объединяет и дисциплинирует. Толпа бедолаг в обносках ни на что не способна, но выдай им одинаковые тужурки – посмотрят друг на друга и поймут, что их много, что они – сила. Вот бросят сейчас лопаты и пойдут громить ближайший торговый центр, оснащенный фонтанами и подземными парковками. Вот вам ваши фонтаны, вот вам ваши парковки, что вы за существа, если для борьбы со снегом вам нужны люди из краев, где снега нет и не бывает?

Кирилл поднялся на «Новослободской», перешел улицу, толкнул двери новой, сплошь из дымчатого стекла, офисной крепости. Предупредил охрану, что ждет гостя, поднялся к себе на седьмой этаж, сменил зимние сапоги на легкие замшевые туфли и прошелся по кабинету. Окно выходило на Лесную улицу, и меж плоскостями крыш можно было рассмотреть верх Пугачевской башни и черные решетки одного из корпусов Бутырской тюрьмы. Кабинет с окнами на тюрьму – это хорошо или плохо? Наверное, хорошо. Такой вид не позволяет расслабиться.

Позвонил Борис: опаздываю, прошу прощения, движение парализовано, снегопад.

– Ты ж на джипе, – добродушно сказал Кактус, – что тебе снегопад?

– Я-то на джипе, – ответил сладкий мальчик, – а другие нет.

– Странно, – сказал Кактус. – Мне казалось, вся Москва давно на джипах. Не спеши, подожду.

Ни разу вовремя не приехал, подумал он. Бизнесмен.

Мальчик прибыл на час позже оговоренного срока, долго извинялся, поставил на стол бутылку дорогого виски.

– С праздником, Кирилл. И вот еще...

Положил две пачки долларов.

– Спасибо, что подождал. И вообще...

Замялся, улыбнулся, вздохнул сокрушенно.

– Извини. Я мудак, знаю. Везде опаздываю, слова не держу, рассчитаться вовремя не могу... Мудак конченый.

– Не конченый, – возразил Кактус. – До конченого тебе пока далеко. Расслабься. Давай лучше выпьем в честь дня Советской армии...

– Мне за руль.

Кирилл засмеялся, достал стаканы, лед.

– Перестань, какой может быть руль. Предпрадзничный день, все уже пьют. Или по знакомым бегают, поздравляют. Примем по две дозы, выкурим по сигаре. Поболтаем. Хочешь, я тебе потом укольчик сделаю, особый. Обменные процессы резко ускорятся, и почти весь алкоголь выйдет из крови естественным путем... Новейшая разработка спортивной фармакологии. Давай, дружище, хоть тридцать граммов – но проглоти. Праздник же.

– Это твой праздник, – сказал Борис. – А я не служил.

– Зря. Армия – она, ну... Формирует.

– Не сомневаюсь, – вежливо сказал сладкий мальчик. – Ладно, наливай.

Кактус усмехнулся, ответил сурово:

– Наливает младший. Тем более – я служил, а ты откосил. Кстати, льда мне побольше накидай. Полный стакан.

Борис кивнул, исполнил. Пошутил:

– Дедовщина, да?

Кактус кивнул.

– Да. Дедовщина.

– Раз такое дело, я могу и туалет зубной щеткой почистить...

– Не надо. Неудачная шутка.

Сладкий мальчик перестал улыбаться. Пора действовать жестче, подумал Кактус. Мальчик готов к употреблению, замаринован, солью и специями посыпан, пора жарить. С сентября его мариную, разминаю, подготавливаю – пора, пора.

Они выпили, Борис – одним глотком, Кактус – не спеша. Подержал под языком, пытаясь понять вкус, вроде бы понял.

– Знаешь, что особенно бесило? – спросил он. – Там, в армии? Это было очень долго. Два года! Ходишь, головой качаешь: ну пусть бы полгода, год – но два года? Серьезная тетка была наша родина, целых два года молодости себе забирала. Налей мне еще, если тебе не трудно. Себе – как хочешь, а мне налей...

Сладкий мальчик потянулся за бутылкой. Кактус откинулся в кресле, заложил руки за голову.

– А дедовщина – она везде, дружище. И в армии, и на гражданке. В любой профессии, в любой сфере. Равенство бывает только в математике. А в реальности, меж людей, его нет, не было и не будет. И не может быть, понял, нет? Разве я тебе равен? Ты молодой и глупый, я старый и умный. Я говорил тебе – давай найдем того, кто твою хату выставил. Ты ответил – «нет, зачем это надо...» А я – взрослый дядя, я плохого не посоветую. Я кое-куда позвонил, кое-кого попросил, пообещал премиальные – и вот, дружище, представь себе – нашли его...

Борис вздрогнул, чуть не выронил бутылку; пролил. Посмотрел неуверенно, напряженно. Лужица быстро увеличивалась в размерах. Кактус вытащил платок из кармана, бросил на стол, платок был дорогой, плотного полотна, и сладкий мальчик не сразу решился использовать его как тряпку, но своего платка у него не было, и даже одноразовых бумажных салфеток этот парень с собой не имел.

Мышцы имел, и челюсть крепкую, и модный свитер, и часы цены немалой, и айфон наиновейший – а платочка не имел. Пока вытирал полированный стол – Кактус достал из ящика стола золотой браслет.

– Твой?

Борис полушепотом выругался. Если не поверит, подумал Кактус, если заподозрит игру, подставу – сейчас посмотрит мне в глаза.

Не посмотрел. Завис, глядя на тускло отсвечивающую ювелирную штучку, стискивал в крупных пальцах мокрый, остро пахнущий алкоголем кусок ткани. Кактус перегнулся через стол, ухватил свой стакан.

– Этот деятель, – продолжал он, – который квартиру твою ограбил, – он сейчас в КПЗ сидит. Колется по полной программе. Уже одиннадцать картинок на себя взял. Молодой парень, талантливый, золотые руки, сам из Ростова, любой замок за пять минут – вот так делает (Кирилл громко щелкнул пальцами, и мальчик опять вздрогнул). Но раскололся легко. Как говорят в тюрьме: «до жопы»... Сейчас сдает товар. Почти килограмм золота из него уже вытрясли и шесть баулов шмоток... – Кирилл засмеялся. – Слушай, там такие шубы! Шиншилла!

– У Люды не было шиншиллы, – сказал Борис.

– Я говорю: одиннадцать картинок! Признался в одиннадцати кражах, понял, нет? Я почему тебе браслет привез – он точно указал, что эта побрякушка из твоей квартиры. А всего там – десятки предметов, на днях вам позвонит следователь, который дело ведет, возьмешь Люду – и поедете опознавать. Повезло вам, паренек оказался умный, в смысле – экономный... Продавал только самый минимум, чтоб было на что жить, а остальное припрятывал. Конечно, не факт, что ты абсолютно всё назад получишь, но все-таки... Но это официально, у следователя, под протокол. А неофициально – поедем сегодня вечером, навестим.

Борис наконец оторвал взгляд от браслета, поднял глаза на Кирилла.

– Куда поедем?

Кирилл встал, подошел к окну. Снег валил мощно, щедро, за сплошной пеленой Бутырская тюрьма была почти неразличима. Темнело. Свет потом зажгу, решил Кактус, это должно быть резко, внезапно, так мы добьемся дополнительного эффекта.

Достал из шкафа коробку с сигарами. Вытащил из пальцев сладкого мальчика испорченный платок, выбросил в элегантное, полированного металла, мусорное ведерко. Опять сел в кресло, положил перед собой зажигалку, гильотинку для обрезания сигарных кончиков, придвинул пепельницу. Немало пришлось потратить на все эти глупые понты, на полированные ведерки и гильотинки, на офис этот – но результат важнее.

– В отдел, Борис. В отдел поедем. Который в твоем районе. Только ночью надо, чтоб лишних глаз не было.

– Зачем?

Кирилл нахмурился.

– Что значит «зачем»?! Он один в камере! Зайдешь к нему и получишь с него. За то, что на твое добро пасть разинул. Его уже обработали, так что два-три сломанных ребра ничего не решают. В глаза посмотришь. Дашь ему... С ноги... Отведешь душу.

Сладкий мальчик криво усмехнулся. Не слабак, подумал Кирилл, овладел собой, уравновесился.

Он протянул мальчику сигару; закурили, помолчали.

В принципе, паузы вредны. Если давишь на клиента, пауз быть не должно. Но это – теория, это пусть начинающие так думают и всякие любители, а я, Кирилл Кораблик, человек опытный, я умею и с паузами, и без пауз.

– Я не поеду, – твердо произнес мальчик. – Зачем это надо?

– Поедешь, – сказал Кирилл. – Ты тут живешь, это твой город, это твое барахло в твоем доме. Нельзя прощать. Зайдешь к нему и объяснишь. Тебе легче станет. Сразу попустит, понял, нет? Сразу! Убивать не надо, и вообще – бить необязательно... Но желательно. Пощечину хотя бы.

– Ну... – сладкий мальчик смотрел с уважением; но без радости. – Нет. Не поеду. Его посадят – пусть сидит. А пощечины – это... ну, как бы... без меня.

Кирилл двинул браслет на середину стола.

– Поедем. Отведешь душу. Ноздрю ему порвешь или губу – сам потом спасибо скажешь, понял, нет? Это очень полезно. Это, дружище, как антидепрессант.

Борис выпрямил спину.

– Зачем мне антидепрессант? Я здоровый человек.

– Никто не говорит, что ты больной, Борис. Но и я... не слепой тоже. Вижу, с тобой что-то не то. Всё время грустный, мрачный... Поедем. Дашь человеку в морду – будешь веселый и счастливый.

Сладкий мальчик не притронулся к побрякушке, смотрел в сторону. «Сейчас всё решится, – подумал Кактус. – Если кивнет, значит – не всё пропало. Значит, есть в нем здоровая кровь, звериная, боевая. Оставлю тогда, не трону. Скажу правду: нет никакого ростовского вора с одиннадцатью картинками, а есть старый унылый Гера, позволивший Кириллу выкупить почти всю добычу... Но если откажется – конец ему тогда. Употреблю вместе со шкурой».

Борис крепко затянулся сигарой, положил ее в пепельницу, встал.

– Знаешь, Кирилл... – он помедлил, – ты крутой дядя, это мне давно понятно... Я тебя очень уважаю. С каждым днем – всё больше. Всё время вспоминаю, как мы с тобой на той кухне сидели, ты с пивом, я с пепси-колой... Помню, я тебя боялся очень. Ты для меня был... ну, как бы самый страшный человек. Ужаснейший преступник. Бармалей.

Кактус рассмеялся, и сладкий мальчик тоже заулыбался, и вдобавок выяснилось, что встал он лишь для того, чтобы куртку свою снять и на спинку стула повесить. Оставшись в свитере (обозначились бугры бицепсов и трапеций), он снова сел, но иначе, боком к столу, лицом и грудью – к собеседнику. Продолжал говорить, спокойно, чуть отмахивая ладонью:

– Я тебя понимаю. Лихой человек влез в мой дом – теперь надо... ну, как бы проучить его. Объяснить, что не на тех напал. Наказать. Только мне это не нужно.

– Нужно! – перебил Кактус. – И тебе нужно, и ему тоже нужно. И мне, кстати, тоже нужно.

– А тебе зачем?

– А затем, чтоб я знал, кто ты есть.

Сладкий мальчик пожал плечами.

– Я и так скажу. Я не кровожадный Бармалей, я мужик обыкновенный. Я всегда таким был. И мне таким мужиком быть – как бы... нравится. Я двенадцать лет тачки крутые строил. И шесть лет штангу тягал. Пятнадцать килограммов сухой мышечной массы, без химии, без анаболиков... Накачался, деньги заимел – и вот все в меня стали пальцами тыкать. Бизнес, джип широкий, полные карманы денег – реальный мачо! Прекрасный принц! А мне смешно было, понимаешь? Потому что я не мачо, не альфа-самец и не принц прекрасный. У меня хорошая машина, потому что мне нравятся машины. Увлекаюсь, с детства, вот и всё. У меня свой бизнес, потому что всегда хотел я иметь свое дело. Собственное. Чтобы никто не лез, чтобы – без начальников, чтобы сам себе хозяин. А штанга... Спорт – он и есть спорт! Он здоровье дает, и силы, и... ну, как бы... себя уважать помогает. И ни одной секунды в своей жизни не хотелось мне быть самцом, или крутым, или суперменом, или каким-то там... победителем всех на свете. Я знаю, что выгляжу круто, но перед зеркалом не позирую и банки свои напоказ не выставляю. Я обычный человек, я не люблю морды бить, мстить, наказывать, ноздри рвать... Ты в армии служил – а я не служил. Ты прошел через дедовщину – я не прошел. Ты крутой – я не крутой. Ты сидел в тюрьме – я не сидел. Ты делаешь большие дела – я не делаю. И дрался я, кстати, в последний раз бог знает когда, в две тысячи четвертом году, по пьяному делу... Между прочим, морду мне тогда сразу разбили, и мышцы не помогли ни фига... Так что зря ты меня уговариваешь. «Поедем, ноздри порвем...» С какой стати я этому идиоту буду ноздри рвать? У него своя жизнь, глупая, воровская, а у меня – своя, честная...

Кирилл слушал, дымил сигарой; ему было интересно. Однако по большому счету он не услышал ничего нового.

– Я не уговариваю, – сказал он. – Я советую. Это не развлечение, понял, нет? Это процедура, дружище. Это шанс изменить себя.

– Зачем? Я не хочу себя менять.

– Ну и дурак! – весело сказал Кирилл. – Жизнь – это перемены! Всё движется! Неужели не чувствуешь? Всё вокруг нас шевелится! Всё течет, бежит, дышит и подыхает! И ты шевелись. Думаешь, я не помню, как ты на той кухне в носу ковырялся и на мой нож вот такими глазами смотрел?

Он встал, сдвинул сигару в угол рта, снял со стены рисунок, оправленный в мощный багет. Протянул.

– Гляди. На прошлой неделе купил, у одного еврея, антиквара сильного. Страница из книги Йозефа Юстаса Скалигера. Иллюстрация. Шестнадцатый век. Недорого взяли, по пятьдесят долларов за картинку, я семь картинок купил и все велел в рамки под стекло убрать...

Сладкий мальчик посмотрел, по лицу было видно – ничего не понял.

– Ей четыреста лет, – сказал Кактус. – Картинке. А этот Йозеф Юстас Скалигер – один из основателей современной хронологии. Понял, нет? Мужик искал точку, от которой отсчитывать историю. Момент, с которого люди себя помнят... А теперь слушай, дружище. – Кактус сел на стол, рядом с Борисом, налил в оба стакана, а браслет небрежно отодвинул. – Вот есть лично твоя история. И есть моя. А есть наша общая история, понял, нет? Она с той кухни началась, с того ножа, с той пепси-колы. С того первого дня, как я на дембель пришел, а ты по коридору бегал в колготках рваных, – оттуда идет отсчет нашей истории. С того дня ты есть в моей жизни, а я – в твоей. Допустим, сейчас ты встанешь и скажешь: «Кирилл, я тебя больше видеть не желаю, испарись из моей жизни». И уйдешь. Я кивну. Испариться – ладно, пусть будет так (Борис проделал слабый протестующий жест). И чего, кончится наша общая история? Нет! Тот наш общий день, самый первый день – он никуда не денется! Тот пацанчик в колготках тоже никуда не исчезнет, он вот тут будет, – Кактус ткнул себя в грудь. – Я и тогда пытался тебе растолковать, как надо по жизни идти, и сейчас буду. Потому что я, как ты сам выразился, крутой дядя. А ты – не крутой. Потому что я старше, а ты младше. Потому что я знаю, как жизнь устроена, а ты не знаешь. Ты живешь, как тебе комфортно, – слушай, неужели ты думаешь, что тебе позволят так жить?

Сладкий мальчик выпил, шумно засопел, сделался моложе, глупее и угрюмее. Тихо спросил:

– А кто мне не позволит?

– Никто тебе не позволит! – сказал Кирилл. – Девочка твоя тебе не позволит. Она хочет, чтоб ты был принцем, а не самим собой. Друзья не позволят. Им выгодно, чтоб ты был мачо и альфа-самец. Жулики не позволят – они будут тебя грабить. Государство тоже не позволит – оно не любит, когда людям комфортно. Граждане должны быть всегда чуть-чуть напряжены, постоянно под легким прессом, это очень важно... Если человеку в государстве комфортно, человек начинает борзеть, много о себе думать и жиром заплывать. Пойми, дружище: у людей вся система отношений, вся общая жизнь настроена так, чтобы каждый держал каждого в напряжении. Ты думал, джип купишь, бицуху накачаешь – и от тебя все отстанут? Ты так думал? Скажи. Только честно скажи.

Сладкий мальчик неуверенно улыбнулся.

– Ну... да.

– Вот! Хорошо, что у тебя есть я. Кирилл. Твой личный Бармалей. Я тебе глаза открою. Не хочешь ноздри рвать – не надо. Не хочешь наказать плохого человека, который украл у твоей женщины одежду и побрякушки, – ладно, не наказывай. Но задумайся хотя бы. Не ищи комфорта, понял, нет? Не будет его никогда.

– А что будет?

– Что будет? Жизнь будет! Кровь будет. Больно будет. Зависть будет, люди плохие, злые и жестокие. Бабы глупые, жадные и бестолковые... От которых везде бардак, суета и головные боли. Хаос!

– Моя не глупая, – сказал Борис. – И не жадная.

Кактус тяжело вздохнул.

– Дай бог, чтоб оно так было. Привет ей передай.

– Не передам. Она со мной не живет. Уже полтора месяца.

Из коридора донесся смех и восклицания: кто-то из соседей по этажу уже отпраздновал День защитника Отечества, теперь – веселые, полупьяные – расходились по домам. Кирилл снял офис четыре месяца назад, в октябре, но так ни с кем и не познакомился, и знакомиться не будет, сделает дело – и съедет, незачем знакомиться...

Хотя, с другой стороны, люди могут быть вполне съедобные.

Глава 6

Разгон

Утром сидели в машине возле входа в супермаркет. Ждали. Кактус – на заднем сиденье, Гера – впереди, он был невозмутим, а вот его бритый наголо шофер и компаньон Константин по прозвищу Улыба заметно нервничал: часто менял позу, то и дело перехватывал ладонями руль и был, вопреки своей кликухе, мрачен. «Слабоват», – подумал Кирилл, вздохнул и сказал:

– Я всё сам сделаю. А вы молчите. Чем меньше будете говорить, тем лучше. Как дойдет до горячего, оба выйдете из машины.

– Ясный перец, – ответил Гера, не поворачивая головы. – Только я разгон не люблю.

– Ну и зря, – сказал Кактус. – А я люблю.

– У тебя талант. А мы ребята простые, дикие...

– Говори за себя, – тихо и раздраженно вставил Улыба.

– Тут нет ничего сложного, – сказал Кактус. – Банкоматы хорошо видно. Я эту точку давно присмотрел, удобная – слов нет. Над входом видеокамера, видите? Но мы вне зоны наблюдения. Профессионалы, которые через банкоматы наличность получают, ведут себя одинаково. Быстрые, шустрые, одеты скромно, а главное – не делают лишних движений. Обычный лох возится долго: пока в меню разберется, пока найдет кнопки, пока вспомнит пин-код... А эти – быстрые, у них всё моментально. Вечером, когда народу мало, они, бывает, с двух рук исполняют: сразу две карточки в два соседних банкомата вставит – и погнал! То с правой руки, то с левой. Сам видел. Банкомат дает за один раз тридцать – сорок тысяч рублей, а ему надо взять много, от двухсот до пятисот...

– Эх, – вздохнул Гера, – к черта маме эту жизнь! Ничего я в ней не понимаю. Тут свободой рискуешь каждый день, и бывает – за бесплатно. А рядом люди по пятьсот тысяч в день имеют...

– Не путай, братуха, – терпеливо возразил Кактус. – Это не его деньги. Он их не себе в карман кладет, а продает. За два процента. Пятьсот тысяч продал, десять – его заработок, понял, нет?

– А кому продал?

– Тому, кто схему держит. Большому папе.

– А почему тот папа сам не может снять? В таком же банкомате?

– Потому что для папы пятьсот тысяч – не деньги, ему много надо, каждый день по пять лимонов, понял, нет? А то и по десять. И он нанимает пехоту. Получил пять лимонов, десяти пехотинцам разослал на их счета, а они снимают в банкомате и ему приносят...

– Всё равно не понял, – грустно сказал Гера.

– Чего ты заладил? – пробормотал Улыба. – Не понял и не поймешь. Разберемся в процессе.

– Вот, смотрите, – сказал Кактус. – Наш человек. Видите – курточка удобная, с большими карманами, чтобы бабло складывать... Видите, видите?

– Точняк, – прошептал Гера. – Загружает, не пересчитывая.

Кактус – он сидел на заднем сиденье – рассмеялся и ударил Геру по плечу.

– А зачем пересчитывать? Машина не ошибается. Считайте, сколько раз он карточку вставит. Только, братан, этот кекс – не наш клиент. Смотри налево – видишь? Его страхуют. Вон, трое на «фольксвагене». Кстати, это непрофессионалы. Рожи больно тревожные.

– По ходу, они нас срисовали, – озабоченно сказал Улыба и почесал бритый затылок. – Эти, на «фольксвагене».

– Да и хрен с ними, – небрежно сказал Кактус.

– Слушай, он пятый раз карту пихает!

– Пять на сорок – двести тысяч рублей. О, закончил, выходит. – Кактус открыл окно и сплюнул. – Не, это несерьезные. Детский сад. Приехали вчетвером двести тыщ забирать, тоже мне, мафия... Подождем еще. Сейчас самый момент, с двенадцати до двух, в это время большой папа уже сидит в офисе и ждет, когда пехотинцы ему всё принесут...

– А если не дождемся? – спросил Гера.

– Дождемся, – уверенно сказал Кактус. – Я вчера тут сидел и позавчера. Много их тут. Человек по десять каждый день видел. Место хлебное.

Он открыл портфель, достал потертую рацию, просунул меж спинками кресел.

– Положите где-нибудь. Это подарок от меня. Выглядит как ментовская, а на самом деле там внутри – магнитофон, она сама через каждые две минуты включается и бормочет. Имитирует работу. Один умный парнишка изобрел. Самое главное: можно изобразить переговоры, нажимаете вот здесь и говорите: «Седьмой, ответь пятому». А когда отпускаете кнопку, она сама отвечает: «Седьмой на связи». Дальше можно говорить всё что угодно, но отвечать она будет только одно: «Понял, конец связи».

– Хитро, – оценил Гера. – Я про такое слышал.

– Допустим, мы сажаем в машину лоха, ты берешь аппарат, нажимаешь и говоришь: «Седьмой, клиента приняли, выезжаем в отделение». Потом отпускаешь кнопку, вот так...

Чудо-механизм ожил, захрипел и выдал грубый, как бы сквозь помехи, ответ.

– Бля, – грустно сказал Гера. – Слушай, возьми меня к себе. Не хочу больше воровать. Лучше возле тебя побуду. Ты реально продуманный.

– Перестань, братан. Ты продуманных не видел. Я – так, любитель. А один мой знакомый в Нижнем Тагиле целый СОБР создал, свой собственный, понял, нет? Два микроавтобуса, форма, автоматы, семь человек быков. И никакого отношения к МВД, понял? Ксивы, прослушка, своя база, чуть ли не свой КПЗ с кабинетами для допросов... Талант, каких мало... О! Вижу цель. Сидите, я пошел.

Кактус нацепил любимые свои очки с простыми стеклами, выбрался из машины, сунул руки в карманы и спустя минуту уже стоял, как бы дожидаясь своей очереди, в трех шагах от щуплого человека в скромной спортивной куртке. Расположился чуть в стороне, деликатно, чтоб его, не дай бог, не приняли за злодея, подсматривающего пин-код. Пальцы человека бегали по клавиатуре банкомата, железный ящик пощелкивал и гудел, выкидывая стопки денег, всё шло прекрасно, Кактус непринужденно изучал собственные ногти и ждал, ощущая душевный подъем и некоторую обязательную долю рабочего мандража. Говорят, даже старые заслуженные актеры нервничают перед выходом на сцену. В тысячный раз играют один и то же спектакль – и волнуются. Это нормально – так тело само себя настраивает. И мешать ему не надо, телу. Оно лучше знает.

Меж тем пехотинец загрузился; это был вполне съедобный малый, розовощекий, лет двадцати пяти, Кириллу особенно нравилась серьга в его ухе; десять лет назад таких – с проколотыми ушами – в камере сразу без разговоров отправляли под шконку, но сейчас времена изменились, серьга перестала быть сугубо женским украшением.

– Молодой человек, – тихо сказал Кирилл. – Одну минуточку.

Пехотинец вздрогнул, попытался сыграть удивление, увидел красную корочку, вскинул плечи.

– А что такое?

– Документы, пожалуйста.

Кактус взял паспорт, первые страницы были сильно захватаны. Медленно перелистал, сличил фотографию, пехотинец был бледен, но улыбался.

– Пройдемте со мной, – вежливо предложил Кактус. – Буквально пять минут. Не волнуйтесь – чисто профилактическое мероприятие...

Малый произнес все положенные обывательские фразочки, типа «а в чем дело?» и «у меня мало времени, я спешу», но пошел послушно, да и куда б он делся, если его паспорт Кирилл держал в руке.

В машине Кирилл скучным голосом рассказал о проведении силами сотрудников ГУВД Москвы планового рейда по выявлению источников и способов незаконного отмывания денежных потоков и велел показать банковскую карточку. Пехотинец полез в карман, извлек особую книжечку. Карт у него было не менее полутора десятков, и Кирилл точным движением выхватил книжечку из пальцев клиента; паспорт несчастного передал Улыбе, и тот углубился в изучение, под аккомпанемент шорохов и хрипов чудо-рации.

– Зачем вам столько карточек?

Пехотинец дерзко нахмурился.

– Это разве запрещено?

– Нет, конечно, – весело сказал Кирилл. – У меня у самого три штуки. Но вот тут, смотрите – чужое имя... Не ваше. И здесь.

– Это мои друзья.

– И ваши друзья доверили вам хранение своих карточек?

– Да.

– А средства на счетах ваших друзей – они кому принадлежат?

– Им.

– А те деньги, что вы сейчас сняли? Они ваши?

– Мои.

– Сколько вы сняли?

– Триста двадцать тысяч рублей.

– Это ваша зарплата, я так понимаю? Доходы, сбережения?

– Нет. Это... Ну, мне дали в долг.

– Ссуда?

– Да.

– В банке взяли, правильно?

– Нет. На фирме.

– Понятно. Надеюсь, договор есть?

– Ну... С собой нет.

– А где он? Дома?

Пехотинец вздохнул.

– Нет. Не дома. Он... Ну... Там он. На фирме.

– В офисе фирмы, угадал?

– Да.

– А работаете вы где?

– Менеджером. По продажам.

– Тоже на фирме?

– Да.

– И там вам дали ссуду, правильно?

– Нет. Работаю в одной компании, а кредит дали в другой компании.

Кирилл кивнул и хлопнул Геру по плечу.

– Слышь, майор. Вот человек снял в банкомате триста двадцать тысяч рублей. Говорит, ему дали ссуду. Но договора с собой у него нет. Зато у него с собой есть одиннадцать карт, эмитированных четырьмя банками, из которых пять карт на чужие фамилии. Предлагаю ехать туда, где ему дали ссуду, и посмотреть на договор.

– Ну... – ответил Гера. – Согласен.

«Эх, – подумал Кактус, – не похож ты на майора».

Он посмотрел на пехотинца, развел руками.

– Давайте прокатимся, уважаемый.

– Это незаконно, – хрипло возразил тот.

– А откуда я знаю, законно или незаконно? – более твердым голосом спросил Кактус. – И потом, чего вам бояться? Повторяю, у нас профилактическое мероприятие! Придем, посмотрим документы, извинимся и уйдем. Говорите адрес, и поедем. Или, если хотите, прокатимся в ближайшее отделение. Изымем ваши карты, вас отпустим, а проверять будем сами, без вас. Нам всё равно.

Клиент долго, больше минуты, молчал, потом произнес:

– Там... Сейчас никого нет. В офисе.

– Странно. Вчера, значит, они вам выписали аж триста тысяч, а сегодня на работу не вышли. Видать, хорошо идут дела!

– Неплохо, – мрачно ответил пехотинец. – Курить можно у вас?

– У нас всё можно, – проскрежетал Улыба.

«Умница, – подумал Кактус, – входит в роль, и вообще, из парня будет толк. А клиент тоже ничего, крепкий, успокоился, хамит даже».

Он еще раз поиграл колодой карточек и вздохнул.

– У нас с вами, уважаемый, есть... проблема. Она в том, что... я вам не верю. Вот майор и старший лейтенант, может, верят, а я – нет. Мне кажется, что офис ваш сейчас работает. Только вы нас туда приводить не хотите.

Подумалось: «Сейчас бы ножичек ему в рыло сунуть. Сразу всё расскажет...»

– А в том офисе, – он зевнул, – творятся какие-нибудь дела нехорошие... Ладно. Не хотите в офис – поедем в отдел тогда. Либо туда, либо туда, третьего варианта нет.

– Варианты всегда есть, – сказал клиент.

– Боюсь, что нет, – возразил Кактус. – У нас план. Мы за день должны вскрыть минимум два факта подозрительных манипуляций с банковскими картами, и снять объяснения, и провести беседу. А в случае выявления правонарушения возбудить, так сказать, дело. Вы у нас уже второй. Первый случай, кстати, был интереснее. Девушка молодая, тоже, заметьте, ссуду получила, и тоже не в банке, а в частной компании... А через два часа расплакалась и призналась, что ее любовник подговорил поучаствовать в незаконной обналичке.

– Я не участвую в незаконной обналичке, – гордо возразил клиент.

– А нам по фигу! – раздраженно сказал Улыба. – Наше дело – прояснить момент! Договора нет, фирмы нет. Всё что есть – крупная сумма непонятных денег. А вдруг это для финансирования терроризма?

– Кстати, да, – задумчиво сказал Кактус.

Клиент несмело улыбнулся.

– Где тут крупная сумма?

– Ничего себе! – Улыба стремительно овладевал техникой разгона. – Триста двадцать тысяч рублей, это что, не крупная сумма? Ладно, что с тобой говорить...

Он схватил рацию и стал вызывать «седьмого», но клиент задрожал и воскликнул:

– Подождите! Это... Ну...

– Чего? – враждебно спросил Улыба, оглядываясь.

– Давайте договариваться.

Кирилл тяжело вздохнул. Улыба и Гера переглянулись и вышли из машины.

Через десять минут пехотинец уже спешил прочь. Сошлись на ста пятидесяти тысячах, по пятьдесят каждому из троих. Кирилл не давил, не хотелось напрягаться. По той легкости, с которой дурак расстался с деньгами, можно было догадаться, что именно поездка в засекреченный офис пугала его больше всего; разумеется, все столы там были завалены незаконно добытой денежной массой, и можно было рискнуть, закошмарить мужика по полной программе, выведать адресок и нагрянуть, и снять куш; но Кирилл Кактус, реалист и практик, не верил в чудеса. В конторе наверняка сидят опытные аферюги при вооруженной охране. Раскусят в пять минут. Можно и без головы остаться. А пехотинцам наверняка отданы инструкции: попадетесь – отдавайте деньги, но ни в коем случае не приводите ментов в мозговой центр. Лучше потерять немного, чем всё.

Поехали в кабак, отметить удачное дело.

– В середине девяностых, – рассказывал Кактус, – черный нал двигали через Прибалтику. Латвийские банки открыли офисы прямо в посольстве, в центре Москвы. Очень удобно – вроде Россия, а территория принадлежит другому государству. И вот однажды менты провели рейд, в точности как мы. Брали людей, выходящих из посольства, заглядывали в сумки, в багажники машин. Так там люди бросали по триста, по пятьсот тысяч долларов, чуть ли не в придорожные канавы выкидывали. Отказывались. Не мое, не знаю, и машина не моя...

– Видать, нехило те менты наварились, – сказал Улыба.

– У них работа такая, – пробормотал Гера. – Не гони, куда разогнался? Чуть-чуть лавэ поднял, и уже крылья выросли?

– Да, поднял, – с вызовом ответил Улыба, вдохновенно манипулируя рычагом передач. – И мне понравилось. Еще хочу.

– А кто тебе мешает? – спросил Кактус. – Займись. Без лоха и жизнь плоха. А сейчас, братан, направо поворачивай и паркуйся.

– А куда идем?

– Съедим по стейку.

– Э, – сказал Гера, – ну их к черта маме, твои стейки, они ломовых денег стоят.

– В прошлый раз ты не возмущался.

– В прошлый раз ты меня угощал.

– Я и в этот раз угощу.

Гера сделался грустен.

– Прости, родной, я так не могу. Конечно, хорошо на чужие погулять, но не каждый же раз...

– Пошли! – возбужденно воскликнул Улыба. – Чего ты менжуешься? Не видишь, человек приглашает?

Кактус предположил, что Улыба – парень из люмпенской среды – просто не знает, что такое «стейк». Или знает, но не видел. Или видел, но сам не ел. Когда официантка попросила при ней разрезать и проверить степень прожарки, Улыба в один взмах располовинил кусок, едва не заодно с тарелкой, вонзил вилку и поднес к лицу девчонки – та с заметным усилием сдержала улыбку.

– Мясо уважаю, – сообщил он Кактусу. – И вообще пожрать люблю.

– Я тебя понимаю.

Улыба прожевал и с уважением сказал:

– Ты, наверное, вообще всё про всех понимаешь.

– Не про всех. Но про многих.

– Ловко ты... Того Васю развел.

Кактус молча кивнул. Улыба ему уже надоел. Он был слишком глуп и жаден. Огромный кусок мяса уничтожил в три минуты. Налей такому стакан после «удачного дела» – полезет обниматься и предложит вызвать баб. Бритоголовый компаньон старого крадуна Геры был дурак, но – свой дурак. Он мог пригодиться.

– Я не развожу, – сказал ему Кактус. – О чем ты, какой из меня разводила...

– Брось, братуха! Ты разводила великий.

– Нет, родной, – повторил Кактус, глядя прямо в глаза мальчишки, бесцветные, чуть соловые от счастья (а он сейчас был явно счастлив: сыт и при деньгах). – Я не развожу.

Улыба непонимающе напрягся – все-таки у него был и нюх, и реакция, он сразу понял, что сказал что-то не то. Перевел взгляд на Геру – тот курил, держа сигарету, как пятку с анашой, двумя пальцами снизу, и мрачно смотрел в сторону.

– Тебе же сказали, – тихо проскрежетал Гера. – Он не разводит.

– А что он тогда...

– Потом скажу, – ответил Гера. – Ты пожрал?

– Да.

– Иди жди в машине. А мы тут перетрем по-быстрому.

– Не гони его, – вежливо попросил Кактус. – Он нормальный пацан. Пусть ума набирается.

Отрезал от своего стейка хороший лоскут, наколол на вилку. Посмотрел на Улыбу, подмигнул.

– Я не развожу. Я хаваю. Вот так.

И отправил лоскут в рот.

– Понял, нет?

Улыба кивнул.

– Кто умеет хавать, тому разводить не надо. Понял?

Мальчишка кивнул вторично – и более старательно.

– Смотри, – продолжал Кактус, опять отрезая от стейка. – Вот, допустим, крокодил. Он хавает один раз в несколько месяцев. Может полгода не хавать, понял, нет? Сидит в болоте, глаза из воды выставит и ноздри – и ждет. День, неделю, месяц. Три месяца. Пока овца какая-нибудь или антилопа не подойдет, чтоб водички попить. Она подходит, наклоняется... Хоп! – Кактус взмахнул вилкой и поместил в рот очередной кусок. – Крокодил прыгает – и хавает. Разве он ее разводит, эту овцу? Нет. Он просто зубы в нее вонзает – и жрет. У людей всё то же самое. Смотри за окно – видишь, ваш джип?

Улыба послушно вытянул шею.

– А возле джипа – видишь, гастарбайтер бродит? С метлой? Наблюдай за ним. Гляди, как он на твою машину косится. Ты сейчас выйдешь, сядешь за руль – проследи, как он смотреть на тебя будет. Неужели ты думаешь, что он бы тебя не схавал, если б мог?

– У него духа не хватит, – возразил Улыба.

– Да? – Кактус улыбнулся. – А что ты знаешь про его дух? Может, он конченый бандюга, террорист-беспредельщик? Может, он в своем Таджикистане половину родного аула перерезал, а сюда приехал чисто отсидеться? Ты не видишь крокодила, братан. Ты видишь только глаза и ноздри. А теперь иди в машину. Иди. Береги себя. А мы тут с Герой пошепчемся...

Улыба кивнул и ушел, набычившись, энергичным гоп-аллюром, но по шевелению губ и наклону лысой головы было заметно: малый получил изрядную пищу для размышлений.

– Зря ты, – сразу сказал Гера. – Всё равно не поймет. Тупой он. Хороший парень, надежный – но тупой. Не быть ему никогда крокодилом.

– Знаю, – сказал Кактус. – Меня другое веселит. Допустим, сам ты не крокодил, но почему вокруг не смотришь? Почему реальных крокодилов отличать не умеешь? Почему не бережешься? Однажды он прыгнет из вонючей тины, шею тебе свернет и на дно потащит. Бойся этого! Нет, не боятся. У животных всё налажено серьезно: каждая овца знает, что ее может сожрать крокодил, поэтому она всегда на стреме. Она даже спит стоя, понял, нет? А у людей – полная расслабуха. Ходят, кайфуют, ничего не боятся, и когда на них из соседнего болота глаза смотрят – они этого не замечают. Вот есть у меня паренек знакомый, ты его не знаешь. На днях я его хавать буду. По полной программе. Всё заберу. Бабу его заберу и деньги. Всё приготовлено, я уже стол накрыл и тарелки расставил – а у него даже мысли такой нет, что кто-то его схавать хочет. И не было никогда, понял, нет? Все у него напоказ, всё открыто лежит. Живет в свое удовольствие. Они все сейчас такие. Живут и не понимают, что на них со всех сторон глаза смотрят. И так во всем мире, понял, нет? Американцы сто лет кайфовали и не думали, что весь остальной мир внимательно на них смотрит и ждет, когда можно прыгнуть и за горло схватить. Потом – хоп, прилетают самолеты и в башни врезаются, а дебилы в недоумении: за что? Почему? А за то, что про остальных забыли! А за то, что жили напоказ! А тут, у нас, еще хуже: мы сами себе американцы и сами себе террористы. Миллионеры и голодранцы по одним и тем же улицам ходят и друг на друга смотрят. Кстати, а ты чего не ешь?

Гера невесело ухмыльнулся.

– Весна. Язва открылась.

– Понятно.

Кактус отодвинул тарелку; хотелось выпить, но не хотелось пить с Герой. Хотелось одному и еще покурить травы потом, а чуть позже позвонить какой-нибудь Ксюше или Наташе.

– Насчет денег, – сказал он, – за сегодняшнее. Мою долю себе оставь. Я тебе должен за то золото и шубу.

– Братан, – сказал Гера, – там золота было на четыреста тысяч.

– Не переживай, – спокойно ответил Кактус. – Подожди дней десять.

– Если б я знал весь расклад, я бы не полез, – сказал Гера. – К черта маме такие дела. Та хата, куда ты меня послал, – это ведь была хата того малого.... Которого ты схавать хочешь. А золото и шуба – его бабы.

– Это твои домыслы, Гера.

Старый крадун раздраженно кивнул, поковырял в зубах.

– У тебя, Кактус, голова хорошо работает... Оно, конечно, тебе виднее... Только я ту хату помню. И примерно прикидываю, как те люди живут. Нет у них денег особых. Они небогатые. Прости меня, я тупой, худой и кашляю... Но поинтересуюсь, чисто по-братски... – Гера огляделся, понизил голос. – Зачем так сложно исполняешь? Там ты много не возьмешь. Пустые они. Шуба, золото – это всё копейки. Не поверю я, что такой крутой, как ты, за двадцать тысяч долларов напрягаться будет...

Кактус ухмыльнулся.

– Ты прав, Гера. Ты в цвет попал. Нет у них денег. Сейчас мало у кого есть деньги. Девчонка работает бухгалтером, зарплата – тридцать тысяч рублей или что-то около того. А у мальчика – типа бизнес, тюнинг автомобилей, тачки спортивные делает, только этот бизнес денег ему не приносит ни хрена. Но есть у этого мальчика квартира родительская, цена ее – три миллиона долларов. Пять комнат в сталинском доме, в самом центре Москвы. Центрее не бывает, понял, нет? Потолки три с половиной метра и все дела. От папы осталась... И он эту квартиру сдает. И еще была дача, тоже неслабая, только эту дачу они с мамой продали. Когда папа умер, они поделили меж собой: сыну – хату, маме – дачу. Мама купила однокомнатную халупу у черта на рогах, ей больше не надо, она больная, дома сидит и телевизор смотрит... И вот наш паренек папину крутую хату сдает, а сам снимает скромную, и еще остается на жизнь безбедную. Он – рантье, понял, нет? Ему работать не надо! У него нет проблем! Весь его бизнес – так, для забавы, чтобы перед людьми блатовать: глядите, у меня свое дело! Он в любой момент эту квартиру продаст – и привет! На всю жизнь хватит! С тремя миллионами можно хоть в Лондоне зависнуть, хоть в Чикаго.

Гера, слушавший внимательно, хмыкнул и покачал головой.

– Что, братан? – спросил Кактус. – Скажи мне сейчас, хотел бы ты так устроиться?

– Знаешь, – ответил старый крадун, – я такого даже хотеть не умею. Я ж деревенский, маманя с папаней померли давно, от них осталось мне наследство: изба кривая в деревне Осиновке Воронежской губернии. Когда по тем местам прошло чернобыльское облако, много народу уехало, и та изба до сих пор стоит пустая. Я даже не знаю, сколько она стоит. Может, долларов двести.

– Вот, – сказал Кактус. – А я, Гера, по сравнению с тобой – богатый человек! Мне мамка оставила комнату в коммуналке, с окнами на Южный порт. Ты говоришь, я крутой – а я после тюрьмы никому на хер не был нужен и буквально без куска хлеба сидел, а люди, которые меня вытащили, велели документы сменить и минимум на три года в самую темную нору забиться. За свободу мою взяли с меня по-божески. Сто пятьдесят тысяч долларов всего-навсего. И пришлось мне отдать всё, что было, и вдобавок мамкину комнату продать, в которой я родился... Осталось немного – на эти остатки сейчас живу. Те люди хотят, чтоб я на них работал. Они меня знают, они меня ценят. Отсидись, сказали, и возвращайся, будешь приходить к тем, на кого мы покажем, и делать с ними то, что ты умеешь. А я, между нами, не хочу. И отсиживаться в норе тоже нет настроения. Сорок лет, чего отсиживаться? Вот, нашел себе дело, нацелился на парнишку перспективного, сейчас буду хавать его потихонечку. Восстановлю навыки, разомнусь на нем, финансы поправлю...

Он поймал себя на том, что желание откровенничать пропало, порыв иссяк, очарование искренних фраз, произносимых негромко и свободно, перестало радовать. Гера утомил. Он был неплохой собеседник, пожилой и неглупый человек, сильный, рисковый, ломаный-переломаный, не последний в этом мире, но он не всё понимал. Да и никто бы не понял. Ни единая живая душа не поняла бы Кирилла Кораблика. И не потому, что Кирилл Кораблик был уникальный, редкий, единственный в своем роде, а потому, что если человек шагает по своему пути, рано или поздно он остается на этом пути один, и никто его не поймет, даже если б очень захотел.

– Только сложно это, – вдруг сказал он.

– Что? – спросил Гера.

– Сложно быть крокодилом, брат.

Глава 7

Ветеран

Мила не сразу приняла Диму Горчакова. И за полтора года знакомства так и не смогла принять его полностью. Она всегда сторонилась таких: шумных, рыхлых, некрасивых, полупьяных. Иронично ухмыляющихся. Вдобавок Дима был много старше Монаховой.

Меланхолик, плохие зубы, в машине слушает Бетховена и Рахманинова, но может и «Нойз МС», грызет ногти, уважает Стивена Фрая, любит Кубу и Крым, поет под гитару, хотя не умеет, мизантроп, охальник, в Бога не верит и другим не дает, в собственном туалете читает «Капитал», не ест в одиночестве, никогда ничего не обещает, никогда ничего не стесняется.

Из рассказов подруги следовало, что в восемьдесят восьмом году Дима приехал в Москву из Владимира классическим образом, то есть без гроша, и сильно разбогател в период нестабильности и расцвета группы «Белый орел». Что-то связанное с телевизионной рекламой или с наружной; подробностей Монахова не знала и не пыталась узнать.

Но однажды поведала Миле о дипломе философского факультета МГУ, случайно увиденном ею среди старых бумаг Горчакова. И еще о старой кассете формата вэ-ха-эс, где Дима, еще сравнительно худой, в дурно сидящем смокинге, участвует в программе «Что? Где? Когда?» и не портит обедни.

В конце девяностых Дима полностью оставил рекламные дела. По его собственному выражению, «вышел в деньги и успокоился». Что такое «успокоился», Монахова не поняла, а Мила – поняла, но промолчала. Наблюдая за толстым сожителем подруги, она составила о нем мнение, как о глубоко несчастном человеке. По Диме было видно, что когда-то он играл по-крупному, потом не выдержал напряжения и бросил игру. Бросил осознанно и благоразумно. Капиталы – спас и удачно вложил. Теперь мог до конца дней не работать. Мечты сбылись, у сказки оказался счастливый конец.

Однако игра была сыграна слишком быстро, от момента приезда из Владимира до «выхода в деньги» прошло всего несколько лет, и Дима, вроде бы всё сделавший правильно – ловко приобрел, вовремя отбежал в сторонку, – теперь считал, что сам себя одурачил. Он просто не знал, чем заполнить оставшиеся дни, годы и десятилетия.

– Отвалите от меня, – говорил он девушкам в клубе «Маяк». – Не мешайте наслаждаться жизнью.

И мрачно заказывал двойной скотч.

В начале нулевых он ненадолго вернулся к «делам»: уже в статусе ветерана-идеолога. Опубликовал несколько статей; статьи нашумели. Самый известный текст назывался «Бывали круче времена, но не было бодрей». Многие завсегдатаи богемных ресторанов относились к Диме подобострастно и ловили каждое произнесенное слово, даже если оно было матерным. По слухам, именно Дима ввел моду на использование бранных слов в рекламных текстах, а также на активные заимствования из Маяковского.

Сам он иногда намекал, что основал два модных журнала и три популярных сетевых портала, а также приложил руку к созданию «языка падонкаф», но Мила не особенно прислушивалась: ей не нравились мужчины, живущие прошлым.

Кстати, в прошлом имелась еще жена и дочь. Даже тут умный Дима вытащил счастливый билет: его супруга, когда-то вышедшая замуж за бедного студента, сделала карьеру в крупной аудиторской компании и на момент развода была финансово самодостаточной женщиной, более того – гордой: не взяла ни гроша. Дима остался один и жил в просторной квартире на Чистых прудах неряшливо и беспечно. Холодильник в его доме служил исключительно для изготовления льда.

Смотреть телевизор в его присутствии было невозможно: увидев какого-либо олигарха, или шоумена, или министра, Дима морщился и восклицал:

– Видали козла? Взял у меня семь штук баксов в девяносто пятом, до сих пор отдает.

Цифра варьировалась, характеристика тоже. Но цифра всегда была четырехзначная, в долларах, а характеристика – очень грубая.

Круг общения умного Димы Горчакова состоял из таких же, как он сам, сорокалетних счастливчиков, вовремя выскочивших из опасных коммерческих водоворотов. Теперь эти баловни девяностых, по выражению Димы, «пробавлялись мелкими проектами». У каждого был свой журнал, или галерея, или портал, или издательство. Дима печатал короткие грубые эссе в их журналах, покупал картины в их галереях (иногда торговался до истерики), но написание эссе и приобретение предметов искусства не составляло содержания его жизни.

Даже любовь к Маше не была содержанием его жизни, хотя он действительно любил свою Машу и светлел лицом всякий раз, когда смотрел на нее. Очередной приятель подсаживался за его столик, заводился длинный разговор, летали слова «парадигма» и «консьюмеризм», а потом Дима подмигивал Маше и смеялся:

– Не слушай наш пьяный базар, девонька! Мы о своем.

Однако брал такой тон, что присутствующие понимали: его спутница ему дороже, чем все интеллектуальные дискуссии на свете.

Он не ложился спать, не разместив в блоге очередную запись – иногда смешную, иногда гневную, – но и блог был пустяком, забавой, местом для слива желчи.

Спустя две недели после знакомства он пригласил Машу домой, там уже ждали визажист и фотограф, Маше устроили изнурительную фотосессию, потом Дима лично отобрал наиболее удачные снимки, заказал огромные – метр на два – постеры и развесил по стенам квартиры. Разумеется, в скором времени Мила была зазвана в гости.

Она посмотрела, кивнула.

– Поздравляю, дорогая. Он умеет любить.

Особенно удачным получился черно-белый вариант, с тонкой сигаретой. Монахова выглядела старше, но интереснее. Мила была рада за Машу и немного жалела ее: обидно, когда такая красивая любовь – а у влюбленного кавалера одутловатое лицо, безобразный живот и стойкая привычка завтракать стаканом виски. Ну и разница в возрасте тоже не добавляет оптимизма. Все-таки двенадцать лет – это много, разные поколения. И где-то вдобавок существует двадцатилетняя дочь, самоуглубленная студентка Архитектурного института. По-хорошему, Диме следовало не пропивать тысячи по ресторанам на пару с молодой зазнобой, а понемногу начинать собирать наследнице приданое. Так думала Мила, про себя. Но вслух только посмеивалась. Понятно, что Дима не хотел стареть, рядом с тридцатилетней веселой Машей он и сам ощущал себя тридцатилетним, подпитывался бодростью, хотя иногда по утрам выглядел на пятьдесят.

Или, может быть, он хотел обмануть природу в отместку за то, что над ним посмеялась собственная судьба? Сделать деньги в двадцать восемь и отойти от дел в тридцать два – это не каждый выдержит.

Он немедленно втащил Машу в свою жизнь, водил по выставкам и премьерам, однако в светские круги не ввел. Презирал элиту. Кроме того, его мало куда пускали. Известен был случай, когда во время презентации проекта «Винзавод» Дима напился и громко напомнил одному крупному девелоперу, как тот прятался под его, Димы, столом, спасаясь от ребят Сильвестра, пришедших с паяльниками и утюгами. Окружающие решили, что речь идет о Сильвестре Сталлоне, и восторженно ахнули, а Дима грязно выругался и покинул мероприятие, и Машу за локоть утащил, попутно обидевшись на нее: Маша тоже не поняла, что за Сильвестр такой.

Насмотревшись на Диму и наслушавшись рассказов о нем, Мила поняла, что никогда не свяжет судьбу с мужчиной из девяностых.

Никаких девяностых, ни в коем случае. Никакой надломленности, никакого горького пафоса, никакого цинизма и сарказма. Никаких воспоминаний о взорванных «шестисотых». Никаких драк за деньги, за лучшую жизнь. Ни за правое дело, ни за левое. Ни за мужчин, ни за женщин. Никаких войн, нигде. Ни в офисе, ни в постели, ни на дороге. Ни на Кавказе, ни в Интернете. Если мир невозможен – значит, пусть будет вооруженное перемирие. Только никаких резких движений.

Ум не должен сочетаться с ожесточением. Ожесточенный ум сам себя убивает. Именно поэтому Дима Горчаков так любит Машу Монахову. Маша – естественная, жизнерадостная, легкая – вовсе не молодостью подпитывает своего любовника.

Дима не желает стареть? Ерунда. Дима не желает пропасть, вот что. Диме страшно, Дима боится сгинуть, а его девушка видела девяностые только из окна школьного кабинета, ей наплевать на ветеранские завывания и старые раны.

Так она думала и, сравнивая Диму со своим Борисом, понимала, что душевно Борис значительно здоровее. Конечно, не такой умный – но ведь от ума только горе бывает, так учили еще в школе. Дима Горчаков жил так, словно его лучшие годы уже позади, а Борис не делил годы на лучшие и худшие. Дима Горчаков стоял на месте и смотрел назад, а Борис Локтев шел вперед и смотрел туда же.

Был момент, когда они слегка поспорили об этом, – на дне рождения Димы, осенью, в его доме, прямо под черно-белым портретом Маши. Борис осторожно пошутил, что при всем желании не способен представить Диму Горчакова облаченным в малиновый пиджак, а Дима засмеялся, вышел в соседнюю комнату и вернулся в однобортном малиновом пиджаке с золочеными пуговицами. Случился всеобщий восторг, Борис попросил примерить, криминальная униформа едва налезла на его огромные плечи – и вдруг выяснилось, что Борис, несмотря на всю свою спортивность, выглядит в малиновом наряде глупо и даже безобразно, тогда как рыхлого сутулого Горчакова тот же самый пиджак превращает в солидного мафиози средней руки.

Мила посмотрела на Монахову – та подмигнула, с юмором, но и гордо: смотри, твой еще мальчик, теленочек, а мой – матерый, умудренный.

– Снимай, – велела Мила Борису. – Тебе не идет.

– Да? – Борис приосанился. – А по-моему, вполне...

– Дело во взгляде, – объяснил Дима.

– Натренирую, – сказал Борис.

– Взляд? – спросил Дима. – Бесполезно, друг. Тебе не носить эту шмотку. Никогда.

– Не согласен, – сказал Борис. – Всё может вернуться в любой момент.

Дима фыркнул.

– Что может вернуться?

– Ну, как бы – беспредел... Нестабильность.

– Беспредел, может, и вернется, – пробормотал Дима. – Только я-то не вернусь.

Глава 8

Жена ближнего

Кабак был модный, но не дико модный, довольно тихий (Кактус не любил шумных заведений). Столик – удобный. А главное – ни одного идиота в поле зрения, ни одного громогласного охламона, ни одного педераста, публика сплошь взрослая и уравновешенная, полное отсутствие хаоса; только в отдалении, в самом углу, сидел один в бейсбольной кепке, ел суп, едва не погружая в тарелку длинный козырек, портил картину – но Кирилл повернулся так, что невежа в кепке исчез из поля зрения.

Всё было красиво и чисто. Особенно девочка Людочка.

– ...Не хочу, Людмила, – деликатно повторил он. – Не хочу говорить про Бориса. Я не с Борисом сижу в ресторане. А с вами. Насчет Бориса мне всё ясно. Он нездоров. Это, конечно, не мое дело, но... Вам, для сведения... Так, на всякий случай... У Бориса шалят нервишки.

Девочка спокойно кивнула. Слишком спокойно. Почти равнодушно.

– Я знаю. Я нашла однажды таблетки и рецепт... Борис ходил к психологу. Может, и сейчас ходит... – Вдруг посмотрела с любопытством и подозрением. – Только откуда вы...

– Я врач, – небрежно объяснил Кактус. – Медик по образованию. Если у парня неврастения, я это сразу вижу. Так что вы бы его поберегли, Бориса вашего. Ему надо помочь. Поддержать. Не надо на него давить. Не надо злить и раздражать...

– О боже, – музыкально пропела девочка. – Я его раздражаю? Я на него давлю? Я с ним полтора месяца не живу!

– Люда, – мягко сказал Кирилл, – так ведь это и есть давление.

Девочка задумалась, потом произнесла:

– Значит, это он вас послал.

Кактус улыбнулся.

– Он? Меня? С какой стати?

– Чтоб вы рассказали мне, как ему трудно.

– Нет, дорогая Люда. Какой из меня парламентер? Клянусь, я сам. По собственной инициативе. Кроме того, не так уж ему и трудно. Нашему Борису. Все свои трудности он сам себе придумал.

– Вот именно! – воскликнула Люда. – Только вы это не мне, а ему скажите.

– Я ему не папа.

– Так и я ему не мама.

– Вы его подруга.

– Ну и что? А вы ему – как старший брат. Он сам так говорил...

Кактус наблюдал ее гнев – сдвинутые брови, мгновенное расширение сильных ноздрей, и подъем груди, начинающийся сильным ходом ключиц, видных в вырезе блузки, и язык, мелькнувший, чтоб чуть смочить высохшие губы, – и наслаждался. Не тем, что она злится на своего жениха, – а самой картиной гнева. Метаморфозой.

– Люда, – мягко сказал он, – вы слишком жестоки. Я уважаю жестоких женщин, но в вашем возрасте быть такой твердой – это перебор... Предлагаю сменить тему. Давайте поговорим о чем-нибудь приятном. Например, об этом...

Он сунул руку в карман и выложил на стол золотую цепочку с кулоном. Очень старался, чтобы жест вышел естественным: просто, без малейшего намека на театральность. Но красиво.

Девочка ахнула. Кактус молчал, удерживая на лице нейтрально-серьезное выражение.

– О боже, – прошептала невеста сладкого мальчика. – Откуда... Где вы это взяли?

– Милиция нашла вора. У меня есть друзья на Петровке, я попросил, чтоб дело было на контроле, и – вот. Поискали – и нашли. Жулик разыскан и частично вернул украденное имущество. Теперь надо отблагодарить людей. Я встретился с Борисом, не далее как вчера... Он вам не звонил?

– Нет.

Она опять затрепетала, стиснула руки. «Ей идет», – подумал Кактус и сказал:

– Ага.

Исполнил краткую паузу.

– Знаете, Люда, он почему-то не обрадовался. Я сказал ему, что вор сидит в КПЗ. Можно съездить, зайти прямо в камеру, по морде дать... Наказать то есть... Все-таки это неправильно, когда злодей грабит людей хороших... На днях его переведут в следственную тюрьму, он профессиональный жулик, тюрьма – его дом, там он будет как у Христа за пазухой... И чай, и колбаса, и телевизор цветной. Но Борис отказался бить ему морду. Не хочу, говорит, играть в эти игры. Теперь представьте мое положение. Я-то думал человеку приятное сделать. Типа, сюрприз... Там, кстати, и шубы какие-то найдены, и дубленки, много всяких шмоток хороших... Надеюсь, и ваши вещички тоже там...

– О боже, – пробормотала девочка. – Он мне... Он ничего не... То есть мне, значит, всё вернут?

Кактус долил вина в ее бокал.

– Конечно. Но не сразу. Сначала вас вызовет следователь, вы опознаете имущество, потом его к делу приобщат как вещдок и на хранение сдадут. До суда. Где-то через годик будет суд, вы – потерпевшая, вас обяжут прийти и дать показания, потом преступнику повесят срок, а вы получите вещички в целости и сохранности...

Девочка кивнула. «Обломалась, – весело подумал Кактус, – не хочется ей год ждать. Зима холодная, шуба не повредит...»

Положил локти на стол, наклонился, понизил голос:

– Или есть другой вариант. Дать немного денег и забрать барахлишко сразу. Преступник признался в одиннадцати кражах, и с ним еще работают, – он коротко ударил кулаком в ладонь и посмотрел на свою собеседницу, ожидая, что она вздрогнет, испугается, поежится, но Людмила только сверкнула глазами. – То есть там будет целая толпа потерпевших – в общем, без вас легко обойдутся... Зачем вам это надо, на суд ходить, пальцем показывать? Наверное, для всех будет проще, если вы заберете вещи и забудете всю эту историю, как страшный сон, правильно? Более того, деньги я уже отдал.

– Вот как, – сказала девочка. – Понятно. И... сколько?

Кактус покачал головой, сухо ответил:

– Неважно. Я человек старых правил, я не говорю с женщинами о деньгах. Мы решим это с Борисом...

– Я дам денег, – деловым тоном предложила девочка. – Борис тут ни при чем. Вы сами сказали, что он стал нервный. Вот и не надо его трогать. Пусть побудет со своими нервами, а я всё сама решу.

– Не обижайтесь на него, – сказал Кактус. – Он вам ничего не сказал, потому что это я его попросил. А денег, Люда, я у вас всё равно не возьму. Не то воспитание. Гусары денег не берут-с.

Людмила улыбнулась.

– Что-то не верится мне в ваше гусарское прошлое.

– Там, Люда, не та сумма, чтобы обсуждать. Так что давайте закончим на этой приятной ноте... Подождите несколько дней. Вам позвонят. Или следователь, или я. Или Борис.

– Хорошо, – послушно сказала девочка. – Только... Получается, что я... вам должна.

– Нет, – аккуратно возразил Кактус. – Вы ничего мне не должны. Я женщинам в долг не даю, а если даю – возврата не требую. Я не собираюсь ставить вас в двусмысленную ситуацию. Это неблагородно. И я прошу вас немедленно прекратить обсуждение этой темы. Договорились?

И поднял бокал. Девочка кивнула. Чокнулись, выпили, он достал платок, промокнул губы. Подмигнул. Людмила смотрела с интересом.

– А где вы набрались такой гусарской обходительности?

«Слава богу, – подумал Кактус. – Ей надоело. Она устала от разговоров про кражу, про милицию и про Бориса. Здоровая натура, ей жить интересно, она не желает всё время дела обсуждать, ей и поболтать охота, и пошутить, и расслабиться. Мне с ней легко будет».

У него было только два варианта. Либо вообще не говорить про Бориса. Ни слова. Кто такой Борис? Бойфренд. Сожитель. Любовник. Девочка Люда свободна, можно дать ей почувствовать это. Ресторан, столик на двоих, приятельский треп, невинный флирт, зачем Борис? Борис не нужен.

Или – наоборот. Только про Бориса. У Бориса проблемы, давайте обсудим, давайте объединим усилия, вы и я, вдвоем, мы сильные, мы вытащим Бориса, спасем его, только надо – вместе... А потом ждать, когда ей самой надоест.

И вот – ей надоело. Даже быстрее, чем он рассчитывал. Молодая девушка, цветущая, умная, самодостаточная, она разве нянька любовнику своему?

– Ну... – смиренно выдохнул он, – я ж не простой гусар. Я старый замаскированный гусар. Бывший. В отставке. Глубоко законспирированный. Помните «Золотого теленка»? Финальную фразу Остапа?

– Нет.

Кактус вздохнул.

– Разумеется. Вы ж новое поколение, культовых книг не читали... Остап Бендер, ограбленный румынскими пограничниками, возвращается в Россию и произносит: «Графа Монте-Кристо из меня не вышло, придется переквалифицироваться в управдомы». Вот я, дорогая Людмила, и есть такой управдом. Мне всегда было интересно, как дальше у него сложилось, у Остапа Бендера. Какие штуки он вытворял, став управдомом...

Кирилл сменил позу, опять налил себе и даме, сократил дистанцию до умеренно интимной.

– Но в «Теленке» мне всегда больше нравился Александр Иванович Корейко. Тихий дядечка, гений математики, спортсмен... Бухгалтер, кстати (девчонка обаятельно хихикнула). И при этом – миллионер. Ни фига не живописный, не позер, не красавец – а миллион сделал так, что никто этого не заметил!.. Там в книге, конечно, масса натяжек. Неужели такой головастый малый, как Корейко, стал бы держать миллион в чемодане? Сам себе по почте посылал... Дешевый трюк, литература... Помню, в тюрьме перечитывал – смеялся. Ну ведь не бывает так! Не бывает, чтоб насчет украсть – человек был гений, а насчет припрятать – дурак! Тем более – бухгалтер! Я преклоняюсь перед бухгалтерами, сейчас их время...

– А почему сейчас – время бухгалтеров? – спросила девочка.

«Дура, – подумал Кактус. – Потому что я это только что придумал».

– Странно, – произнес он, глядя на нее с недоверием. – Мне казалось, вы это понимаете. А чье сейчас время, как не ваше? Только бухгалтеры знают, что такое двойная запись. Сейчас нет ни зла, ни добра, а есть только дебет и кредит. Актив и пассив. Допустим, сейчас очень много нытья в прессе, в журналах... Я иногда читаю, из любопытства – везде одно и то же: «Ах, в стране ничего не происходит...» Типа, нулевые годы были пустые, бессмысленные... А это были годы торжества бухгалтеров! Скажите, вы хорошо провели нулевые годы?

– Неплохо, – сказала Людмила. – Не на что жаловаться.

– Вот видите. Потому что вы – бухгалтер. Вы считать умеете. И не просто складывать, а по принципу двойной записи. Времена однозначных оценок, черного и белого, зла и добра, закончились. У каждого свои понятия. Про зло, про добро, про любовь и ненависть. Записываешь по дебету черное, а по кредиту выходит белое. Записываешь в пассиве невесту друга, а в активе наблюдаешь красивую сильную женщину...

Девочка выпрямилась.

– О боже. Вы про меня?

– А кто тут есть, кроме вас? Вот здесь, – Кактус поднес палец ко лбу, – вы у меня записаны дважды. В пассиве, как невеста друга, и в активе – как интересная женщина. К сожалению.

– Почему «к сожалению»?

– Потому что вы чужая женщина.

Она усмехнулась.

Им всем нравится быть чьими-то женщинами. Они терпеть не могут одиночества. Они не хотят свободы. Скажи ей: «Ты чужая», и она станет твоя.

– А вас это останавливает, – утвердительно произнесла она.

– Почти всегда.

– Мне почему-то кажется, что насчет женщин вы большой специалист.

– Нет. Как всякий нормальный мужчина, я женщин не понимаю. И боюсь. Но использую, да.

– Почему вы не женаты?

– Поэтому и не женат. Боюсь и не понимаю, как тут жениться?

Девочка тряхнула легкими волосами, рассмеялась.

– Какой вы наглый, оказывается. Я ведь не дура, Кирилл. И к тому же бухгалтер. Вы, Кирилл, всё про всех понимаете и никого не боитесь. А мне просто по ушам ездите. Интересничаете.

Кактус сокрушенно вздохнул.

– Угадали. Но я ж самец. Хвост распускается сам собой, рефлекторно. Не могу удержаться. Знаю, что имею дело с чужой женщиной, с невестой товарища, и всё равно... Ну да. Сволочь я, признаю. Простите меня.

– А если я Борису скажу?

– Тогда Борис побьет меня. Рыло начистит. И будет прав.

Кактус отъел от куска торта, взмахнул ложечкой, добавил:

– Или я его побью.

Девочка расслабленно засмеялась.

– Вы? Бориса?

– Да. Два мужика подерутся из-за женщины – ничего особенного.

– У вас нет шансов.

– Это у него нет шансов, дорогая Люда, – печально ответил Кактус. – Он всего лишь накачанный мальчик. Он ходил в начальную школу, а я уже первую коллекцию ушей собрал. Впоследствии утратил – зато собрал вторую, еще лучше первой. Люди специально приезжали посмотреть. У меня знаете, какие экземпляры были? У меня было ухо заместителя министра путей сообщения! И референта администрации президента Российской Федерации! И одного губернатора. Я уж не говорю про депутатов Государственной Думы... Только это между нами, Люда, – Кактус подмигнул и захихикал. – Пусть это будет нашей маленькой тайной... А вы говорите: «Почему не женился». Потому что жил бестолково, одним днем... Как все гусары. Сегодня пьяный, завтра мертвый. А если не мертвый, то опять пьяный. Или удолбанный. И так десять лет. Нашему Борису сколько – тридцать? В этом возрасте я только высыпаться начал и жрать по-человечески. То есть – каждый день. А до этого – проснулся, кофе с сигаретой – и вперед. По трое суток из машины не вылезал. Тут – перетерли, там – побазарили. То бегаешь за кем-нибудь, то за тобой бегают...

– Ага, – сказала девочка. – Понятно. Передо мной типичный мужчина девяностых.

– К черту эти девяностые, – решительно возразил Кактус. – Никогда я их не любил, девяностые. Времена хаоса. Терпеть не могу хаос. Самые лучшие времена были – две тыщи третий, четвертый, пятый. Денег занес кому надо – и делай что хочешь. В стране порядок, вертикаль власти, никаких бандитов, все вопросы – в соответствии с действующим законодательством...

– А уши? – напомнила девочка.

– Какие уши, бог с вами, Люда. Зачем мне уши, если вся Москва знает, что у меня коллекция? Ну, не вся Москва, конечно... Но жить было легко. Я, кстати, именно в две тыщи пятом хотел жениться. Нашел свою, единственную... Она была, как вы. Маленькая, тоненькая, веселая. Море секса и обаяния. Такие же руки, и взгляд, и шея... Создана для радости и счастья. Умница. Чуткая, упрямая... Я ее любил.

– А уши?

– Что «уши»?

– Вы показали ей свою коллекцию?

– Нет. Что вы. Она была ангел, я про уши помалкивал. Мы в кино ходили, в театры... Никакой грязи, наркотиков, верховая езда по субботам... Она была прекрасна. А потом случилось страшное. Ее папа всё узнал.

– Что узнал?

Кактус вздохнул.

– Про нас. Дело в том... Ей было пятнадцать лет. И вот – папа узнал. А папа ее... Ну, в общем, у него тоже была коллекция. Еще круче моей. И уши, и носы, и скальпы, и даже шкуры цельные... Мне пришлось год прятаться. Потом на папу дело завели, и он уехал. Но не обеднел. И сейчас моя бывшая любовь – одна из самых богатых невест страны. Живет в Лондоне, но на родину тоже наезжает, здесь у нее галерея с картинами и доля в папином деле... Хороший папа, сильный мужик. Конченый людоед...

– А вы?

– Я? – Кактус небрежно махнул рукой. – Эх, милая Люда, какой я людоед... Так, жалкий любитель. Но если про людоедов – вот эти ваши девяностые, про которые сейчас столько шума, идиотской ностальгии – они нужны были как раз для того, чтоб людоеды повылезали из гущи людской и свое взяли. При коммунистах они сидели тихо, ничего не имели, страдали и мучались – во всем мире уже их власть была и сила, а здесь, в СССР, им не давали жизни. И вот они дорвались. Это надо было просто перетерпеть, пока они из своих нор вылезают, друг друга жрут, естественный отбор – сейчас это закончилось. И стало, как во всем мире. Скоро их узкий круг закроется для входа, и все, мы про них забудем. Только иногда какой-нибудь сынок людоедский учудит чего-нибудь, скандал, «феррари» разобьет или убьет кого-то... И опять тишина. Они шума не любят. Они в самой мутной тине сидят. Двух-трех дураков вперед себя вытолкают, с понтом легальных, чтобы было кому в списках «Форбса» маячить... Одного из десяти... А настоящие, самые матерые, они этот «Форбс» даже в сортире не читают.

– Значит, – девочка деловито собрала ложечкой крем с блюдца, – вы все-таки людоед.

«Хороша, – восторженно подумал Кактус. – Не просто хороша – великолепна. Идеальна. Блестящая маленькая сучка. Так элегантно держать нерв беседы – это мало кто умеет. Я ей про уши отрезанные, про хаос, а она сладость с ложечки слизывает и внимает, как бы между делом. Дает понять, что не сильно верит. То есть я как бы обыкновенный дурак, вдохновенный пиздобол, сижу тут и сочиняю, в надежде на ее благосклонность. А ведь я почти не соврал... Так, слегка приукрасил...»

– Разве я похож на людоеда? – спросил Кактус, приготавливая платок. И когда она перевела взгляд на свою тарелку с остатками пирожного – протянул руку и быстрым, точным движением вытер угол ее рта.

Она могла бы отстраниться, но не отстранилась. А он обязан был дотронуться. Нельзя не дотронуться, обязательно нужен телесный контакт, обмен электрическими зарядами.

Потом посмотрела, в точности так, как все они смотрят – с интересом, печалью и подозрением; медленно достала из сумочки зеркальце, изучила губы; спросила ровным голосом:

– Послушайте, Кирилл. Что вам от меня нужно? Только... на самом деле?

– Всё, – сразу ответил он. – Руки. Плечи. Спина. Ноги. Шея. Глаза, волосы, пальцы. Еще – те места, знаете, на ногах... Обратная сторона бедра, чуть ниже ягодицы... И еще – между лопаток. И животик...

«Животик» – важное слово; все уменьшительно-ласкательные следует употреблять с максимально серьезным выражением лица, никакого сюсюканья, взрослую женщину это только смешит; «животик» должно звучать сурово, драматично, почти замогильно.

– И уши? – уточнила она, слабо улыбнувшись.

– Простите, – сказал Кактус, – женские уши не коллекционирую. Только мужские. Женские уши оставляю при женщине. Не беспокойтесь за свои уши, Люда. Ваши уши прекрасны, они – произведение искусства, я на них не претендую...

Она помедлила, сухо спросила:

– А Борис? Как насчет его ушей?

– При чем тут Борис? – печально сказал Кактус. – Кто такой Борис? Зачем мне его уши? Вы умная женщина, Люда, вы меня поймете. Ваш Борис для меня – дитя сопливое. Мы с ним из разных вселенных. Я древний ящер, дракон с острова Комодо, а он, извиняюсь, – птенчик... Вы – его птичка, я немножко с вами поиграю – и оставлю в покое. Мне почти сорок два года, детей нет, и вообще ни одной родной души. Мама умерла, папа в лагере сгинул еще при Брежневе... Так вышло, что Борис – единственный человек, который связывает меня с прошлым. Он мне нужен. Я на него смотрю – и вспоминаю себя. Молодого. Понимаете?

Девочка кивнула. «Не понимает, – подумал Кактус, – откуда ей, слишком молода. Да и не умеют эти, нынешние, ностальгировать, они нынче все вперед развернуты, в будущее...» И продолжил, как бы стесняясь своей сентиментальности:

– Борис – это повод для ностальгии. Борис – это моя мама. Коммуналка в хрущевке у метро «Кожуховская». Там на кухне всегда был липкий пол, и в окне стекло треснувшее, трещину заделали толстым слоем замазки, еще до моего рождения, эта замазка была как камень... Я из армии пришел, дверь открыл своим ключом и вижу мальчика такого маленького, он в коридоре стоит и на меня смотрит. Снизу-вверх. Только уши и глаза... Вот кто такой этот ваш Борис, уважаемая Люда.

Она кивнула. Опять изучила посредством пудреницы свой рот.

– Теперь поняла. А то «старший брат», «младший брат»... Спасибо, что рассказали. Вообще, вы интересный человек, Кирилл. Вы прямой и откровенный...

Она помедлила и добавила:

– Но учтите: если тронете Бориса – я сама заберу ваши уши.

Кактус щелкнул пальцами.

– Идет.

И протянул руку. Девочка выдвинула свою – не совсем ловко, вывернув вверх локоть, все-таки женская верхняя конечность не создана для рукопожатия. Еще одно касание, ее ладонь – невыносимо мягкая, узкая, теплая, он чуть стиснул – и сразу ощутил все мелкие тонкие косточки.

– Одна просьба, – тихо сказал Кактус. – Я был с вами честен. Прошу вас, подарите мне еще один вечер. Скажем, через неделю. Только вы и я.

– Ладно, – разрешила девочка. – Расскажете мне поподробнее. Про то место.

– Какое?

– Ну, на ноге. Задняя поверхность бедра, чуть ниже ягодицы.

Глава 9

Замшевый человек

В тот субботний день было ей грустно, Москву заметало, мама с папой с полудня чаевничали возле телевизора, дочери же находиться дома было неловко и неинтересно; все-таки взрослые дети должны жить отдельно от родителей. Странно было видеть и обонять их еду, макароны с сыром, колбасу или любимое блюдо папы: ломти белого хлеба, вымоченные в молоке и обжаренные затем в масле – дешево и питательно. Странно и печально было лежать в старой ванне, глядя на развешанные для просушки отцовские портки, нательные фуфайки, растянутые кофты с милейшими геометрическими орнаментами. Странно и трудно было наблюдать, как старики смотрят нелепые «Танцы со звездами», а потом очередную серию мыльной саги, где завязкой сюжета служит гибель некоего богатого умника в исполнении небогатого, со впалыми щеками, актера, а перипетии раскручиваются вокруг схватки вдовы и дочери от первого брака вокруг «контрольного пакета акций фирмы». «О боже, – думала Мила, вслушиваясь помимо воли в доносящиеся из-за стены обрывки телевизионных голосов, – какие акции, какой контрольный пакет? Если хозяин дела умирает, его фирма растаскивается приближенными за несколько часов». Так было с ее первым шефом: несчастный скончался от инфаркта, не дожив до пятидесяти, на следующий день в кассе и на счетах было ноль рублей ноль копеек, а через неделю банк забрал за долги всё имущество, включая гордость покойного: станок для изготовления пластиковой упаковочной ленты ценой в полмиллиона евро. Вдове достался автомобиль «Мицубиси Харизма», не добавивший бедной женщине ни грамма харизмы. Какая харизма, если муж помер. Когда позвонил Кирилл, и попросил о встрече, и добавил, что высылает такси, – Мила засобиралась с облегчением, быстро – в момент выбора обуви и духов – перешедшим в энтузиазм. В такую метельную, белую, холодную субботу нельзя дремать у голубого экрана, это глупо, скучно, немодно и несовременно. Нужно действовать на пределе бодрости: прорываться сквозь пургу куда-либо, где тебя ждут для беседы со стаканом вина горячего. Или, допустим, на сноуброде по склону лететь. Но только не маяться в тесно заставленном шкафами родительском доме, подавляя желание набрать давно знакомые цифры и спросить его – еще недавно самого близкого, дорогого и любимого, – хорошо ли ему теперь живется, одному.

Пятьдесят дней врозь – а ни разу не приехал, не посмотрел в глаза, не спросил: «Когда?»

В ресторане были свечи, и хорошие запахи, и стены, отделанные деревом, и Кирилл поднялся из-за стола, улыбаясь приязненно и чуть снисходительно – еще бы, девушка сама приехала, по первому зову, даже не стала подробно выяснять, о чем пойдет речь.

Собственно, а зачем выяснять? Ее и этого странного Кирилла, одетого в мягкий замшевый пиджак и рубаху с золотыми запонками, объединял только Борис; значит, речь пойдет о Борисе. И даже когда Кирилл сказал, что не хочет говорить о Борисе, они всё равно стали говорить о Борисе. Разумеется, Кирилл был тоже любопытен ей, все-таки необычный человек, не похожий ни на одного из ее знакомых, но любопытен опять же в связи с Борисом.

Она его совсем не знала, Кирилла. Заочно уважала (потому что Борис уважал), но в другой день, может быть, и не поехала бы, невзирая на всё уважение. Полузнакомый дядя приглашает в ресторан, высылает такси – как-то это всё немного двусмысленно. С другой стороны, за такси можно и самой заплатить, и за ресторан тоже, и вообще – пора развеяться, сколько можно проводить вечера в обществе Монаховой и ее Димы? С ними забавно, но ребятам и вдвоем хорошо. Забьются куда-нибудь в «Маяк», далее сценарий известен: Дима медленно напивается, к нему подсаживается то один, то другой активист богемно-интеллектуального сообщества, на салфетках и оборотных сторонах кассовых чеков сочиняются гениальные рекламные слоганы типа «Нам завидует Европа, наши цены – просто жопа» или заголовки гневных статей типа «Геополитические фрикции Саакашвили»; в этом сезоне умный Дима – самый авторитетный специалист по сексуальной рифме текущего момента; Монахова тоже медленно напивается, курит тонкие сигареты, хохочет и дерзит, ей всё можно, она Диме не просто любовница, но муза; далее творческий полет Димы сменяется агрессией, и мыслитель начинает ревновать свою музу к какому-нибудь хлыщеватому продюсеру какого-нибудь кабельного шоу, следует неловкая, но бодрая потасовка, Монахова в восторге, далее – занавес. Мила трижды участвовала в творческих пьянках и потом решила завязать. Пыталась сидеть дома, читать, пробежала полтора модных романа, ничего не поняла, перестала, а книжки выбросила, глупо иметь дома такие нескладные, левой задней ногой написанные опусы. Собственно, свободного времени было не так много, три часа в день, с семи до десяти вечера – но это были совершенно невыносимые три часа. Так что приглашение Кирилла пришлось кстати.

Выпили по бокалу глинтвейна, человек в замше что-то говорил, мягко жестикулировал, но не мурлыкал, в глазки не заглядывал, иногда даже задумывался о чем-то своем, его телефон дважды звонил, и оба раза он вежливо и сухо отвечал, что занят; Борис сначала пребывал меж ними третьим, полноправным и даже главным участником застолья, незримо присутствовал – но постепенно стал надоедать, сам собой превратился в лишнего. И не то чтобы замшевый дядька с короткими седыми волосами и внимательным взглядом вытеснил Бориса, отодвинул в сторону – нет, они вместе сделали это, вдвоем. Она сделала, а замшевый помог. И когда Борис канул, освободил Милу, она вдруг ощутила комфорт. Расслабилась. Вспомнила, что ей и без Бориса может быть хорошо.

С ним лучше, но и без него тоже ничего, нормально, забавно. Свечи, вино, собеседник. Горячий шоколадный тортик с земляникой.

Конечно, он обязан был позвонить ей. Сразу же, в течение часа. И сказать, что вора поймали, что милиция нашла украденное. Конечно, она задохнулась от злости. Конечно, первым желанием было тут же набрать номер прекрасного принца и высказаться от души. Но замшевый мужчина, подливавший ей вино, был спокоен, шутил, улыбался, его доводы были просты, его фразы были внятны, он держался красиво, и Мила решила, что не станет выяснять отношения. Сидим хорошо, говорим спокойно, выглядим прилично – зачем портить картину? Мы взрослые люди, мы невозмутимы. Квартиру ограбили – бывает. Любимый человек проявил слабость – ничего страшного. Вот Кирилл: сорок лет, видал виды, явно давно понял жизнь, рассказывает о себе страшные вещи, однако вряд ли стал бы устраивать сцену из-за несостоявшегося телефонного звонка. Позвонил Борис, не позвонил Борис – какая разница, в жизни есть вещи поважнее телефонных звонков. Есть другой мир, никак не связанный с Борисом. В этом мире тоже грабят квартиры, там тоже есть проблемы, там тоже не хватает здоровья, сил, времени, равновесия, мяса и денег. Но там проблемы Бориса вообще не считаются проблемами. Там замшевые существа расслабленно шутят и говорят девушкам комплименты, и более того – без особых церемоний признаются в сексуальной заинтересованности. А это всегда забавно. Если товарищ жениха сверкает из угла глазами – тут всё ясно: хочет, но боится – это скучно. Бодрые мужчины так себя не ведут. Они либо вообще не смотрят, отводят взгляд, запрещают себе желать чужую женщину – либо говорят прямо. Жаль, что ты чужая женщина, я б тебя взял. Это круто. Это вручение собственной судьбы в чужие руки. Это знак доверия. Сказать жениху или не сказать – сама решай. Мне всё равно. Пришлось к слову – и я признался: да, ты мне интересна, я тебя хочу; жениха грязью не обливал, слова плохого про него не сказал, но о своем желании честно заявил и задуматься заставил, а задуматься надо, обязательно, может быть, не прямо сейчас, но потом, вечером, потому что этот замшевый Кирилл, конечно, никакой не друг Борису, и не товарищ, и не старший брат, у таких замшевых не бывает друзей и братьев тоже, а наоборот – враг он, плохой человек, опасный и злой, и, кстати, не такой уж интересный, скорее – обыкновенный, бывший злодей из девяностых, не сумевший отхватить себе заводов, газет и пароходов, не ставший папиком, проигравший какую-то свою важную игру и теперь вынужденный ностальгировать, и пиджак его хоть и замшевый, но так себе, и весь он, Кирилл, как большинство несостоявшихся папиков, немного нелепый, с понтом ухоженный, и выбрит, и причесан, и ногти в порядке, а вот зубы – плохие, желтые, лицо вроде бы гладкое, но когда усмехается – щеки идут морщинами, выдавая картофельно-маргариновое детство, брежневское, коммунистическое, – и отсюда ясно, что замшевый, как сейчас говорят, «тупо завидует». И Борису с его мышцами, и девочке Лю, румяной, благополучной, здоровой, уравновешенной, – завидует. Их с Борисом жизни спокойной, в которой квартирная кража с исчезновением нескольких ювелирных побрякушек и двух-трех электронных прибамбасов – трагедия. Шутит, улыбается, снисходит, хрипловатым баритончиком повествует о своих необычайных подвигах – и завидует. И ее, девочку Лю, он желает не сексуально, не как самец самку; она ему нужна, чтоб уравновеситься, утолить свою зависть, затолкать поглубже застарелый комплекс неудачника. Они, нынешние папики – из тех, что умнее и злее прочих: всё чаще норовят увлечь в свои навороченные спальни не двадцатилетних дур, приехавших из Кологрива, а самодостаточных взрослых женщин. Обаять приезжую дуру посредством золотой кредитки – сейчас это слишком просто, слишком много куриц собралось в курятнике. Но взрослый мужчина должен уметь взять взрослую женщину, а не юную зассыху. Взрослая уже умеет жить, а значит, и любить умеет.

Глава 10

Мужской праздник

Каждый трезвый мужчина трезв по-своему; все пьяные мужчины пьяны одинаково.

Они сидели напротив нее, на продавленном, полуразрушенном диване, над их лохматыми головами с черно-белого плаката смотрел неизвестный Миле престарелый, но бравый японец в белоснежном кимоно. Все трое улыбались: японец – вежливо, а Борис и Мудвин – отважно и расслабленно. Пахли остро, мощно, как пахнут, будучи выпимши, только очень сильные, здоровые мужики.

Полтора часа назад она смаковала дорогое вино в чопорном ресторане, где скатерти отдавали мятой, и слушала комплименты хорошо одетого Кирилла; сейчас боялась положить локти на стол – прилипнут.

Спорили.

Она гневалась, нажимала, а эти кивали, хмыкали, хрустели простонародными огурчиками, переглядывались, как две головы Змея Горыныча, в то время как третья и самая умная голова безмолвно нависала сверху, прищуривалась, скопированная со старой, чуть ли не газетной, картинки и увеличенная.

– Поехал бы, – сказала Мила. – Избил вора.

– Зачем? – спросил Борис.

Она закинула ногу на ногу, и стул под ней заскрипел.

– Затем, что он у твоей девушки тряпки украл! Этого мало?

– Немало. Но его уже поймали. Он наказан.

– Но не тобой!

– Не кричи.

– Хочу кричать – и буду.

– Ты не у себя дома.

– Боряка, – деликатно позвал Мудвин, – не наезжай на девушку. Пусть кричит. В моем доме и не такое бывает. Крик хорошо успокаивает. Хотите – я выйду на лестницу, покурю, а вы тут покричите друг на друга, по-настоящему. От души.

– Не надо никуда выходить, – сказала Мила. – Я не кричать приехала.

– Вот и не кричи тогда, – миролюбиво сказал Борис. – Криком дела не делаются. Кричать, морды бить, милицию подкупать – я так жить не буду. И ты не будешь. Мы не звери, мы будем жить... ну, как бы... по-людски.

– По-людски? – спросила Мила. – А ты знаешь, как это: по-людски? Посмотри в зеркало: у тебя нечеловеческие мышцы. Когда мы познакомились, у тебя была машина, разрисованная дикими зубастыми мордами. Ты, милый, всю жизнь маскируешься под зверя! А теперь выясняется, что ты хочешь жить по-людски? Я тебя не понимаю. Почему ты не позвонил? Почему не сказал, что вора поймали?

– Не хотел спешить.

– Боряка прав, – сказал Мудвин. – Есть определенный порядок. Никто не просил Кирилла лезть в это дело. Если вор арестован, пусть следователь позвонит и скажет: «Ребята, мы нашли злодея, мы скоро вернем ваши вещи...»

– Через год, – сказала Мила. – Это «скоро», да?

– Неважно. Есть порядок. Через год – значит, через год.

– О боже! Зачем ждать год, если есть возможность забрать всё через неделю?

– Затем, что такой порядок.

– Слушай, Мудвин, не говори мне про порядок. Тоже мне, фанат порядка! Это, что ли, твой порядок?

И она обвела руками комнату, заваленную книгами, боксерскими перчатками, компакт-дисками, гантелями и пустыми бутылками из-под минеральной воды.

– Да, бардак, – возразил Мудвин, улыбаясь. – Живу один, женщины нет. Порядок наводить некому.

– О боже! – воскликнула Мила. – При чем тут опять женщины? Почему у вас всё время женщины виноваты? Дураки вы, дураки. Никто никогда к вам не придет и не наведет никакого порядка.

– Женщины не виноваты, – сказал Мудвин. – И мужчины тоже не виноваты. Никто не виноват. Особенно не виноват Боряка. Ехать в отделение, совать деньги, заходить в камеру, бить морду какому-то дураку... Так нельзя. Вора накажет государство. Уже наказало. Поймало и посадило в клетку.

– Ага, – сказала Мила. – Государство. Отлично. И это говорит человек, посвятивший жизнь мордобою! Если вы не доверяете государству, – она нагнулась, взяла с дивана деревянную доску с перпендикулярно торчащей ручкой, взмахнула ею и чуть не сбила со стола бутылку, – зачем вам тогда ваши мышцы, ваше каратэ? Зачем вот эта штука?

– Это не штука, – улыбнулся Мудвин. – Это тонфа. Положи на место. Давай я тебе лучше чаю налью.

– Водки, – велела Мила.

– Водку наливаю только с разрешения Боряки.

– Разрешаю, – сразу среагировал Борис.

– О боже, – сказала Мила. – Идите вы к черту, оба.

После хорошего вина водка показалась ей отравой. Но в этой квартирке, с окнами без штор, с видом на капотненский нефтеперерабатывающий завод, где по стенам были развешаны мечи, кинжалы, метательные звезды, старые плакаты с Чаком Норрисом, была уместна только водка.

– Ты, Люда, главное, не нервничай, – сказал Мудвин. – Ты неправильно сказала. Я занимался не мордобоем, а искусством поединка. Искусством, понимаешь? А он, – Мудвин обнял Бориса за шею, – занимался спортом. «Банку» качал. Не чтоб перед девочками позировать, а просто ему по кайфу было – вот и качал. И государство тут ни при чем. У него своя жизнь, у нас – своя. Лично я не ищу у него защиты... – Мудвин повернулся к Борису. – Ты ищешь?

– Нет, – ответил Борис.

– Вот, – Мудвин кивнул. – Он тоже не ищет. Государство большое, бестолковое, оно еле-еле само себя держит. Нашли менты вора – спасибо, молодцы, уважаю. Не нашли – ладно, никаких претензий. Пусть лучше террористов ловят и педофилов, от них проблем больше. А воры есть воры, они всегда были и будут... Мы взрослые дяденьки, мы сами себя защитим. А государство пусть защищает слабых и старых. Понимаешь?

– Нет, – сказала Мила. – Но к черту всё это. Сколько вы уже выпили?

Мудвин заглянул под стол.

– Три.

– Празднуете, да?

– Имеем право, – веско сказал Борис. – Мужской день. Тем более, мы мужчины не простые. А брошенные.

Мила усмехнулась и положила на стол две коробки.

– Эх вы, брошенные. Вот вам. От меня. Чтоб не думали, что я забыла про мужской праздник...

Борис открыл коробку, вздохнул.

– Перчатки, – сказал он. – Спасибо, любимая.

– И у меня, – сказал Мудвин. – Но твои лучше. У меня простые, а у тебя лайковые.

Борис поднял глаза на Милу.

– Может, помиримся тогда, раз такое дело?

– Помиримся? – весело переспросила Мила. – А мы разве ругались? Мы просто разъехались и всё.

– Тогда, может, съедемся?

– Не переживай, – вежливо сказала Мила. – Съедемся.

– Правильно, – сказал Мудвин, жуя кусок колбасы. – Только не спешите. Лучше пожить отдельно и соскучиться как следует. Потом как съедетесь, как наброситесь друг на друга, со страстью дикой – круто будет!

– А если не съедемся? – спросила Мила.

Мудвин подумал. Вздохнул.

– Тогда, – сказал он, – я на тебе женюсь.

– Правильно, – похвалил Борис. – В эту женщину слишком много вложено. Ее нельзя выпускать за пределы нашего узкого круга. Либо я, либо ты. Других не подпустим. Сожрем с потрохами. Женись на ней, чувак. Пусть она будет Брянцева.

– Лучше ты, – сказал Мудвин. – Пусть она будет Локтева. Из меня муж никакой. Денег нет, башка отбита, кости переломаны.

– У меня хуже, – сказал Борис. – Я вообще... ну, как бы... банкрот. Более того, дурак дураком. Так что извини, Лю! Мы не будем на тебе жениться. Ты не будешь ни Локтева, ни Брянцева, ничья. Богданова. С нами свяжешься – всю жизнь плакать будешь. Ты правильно сказала: внешне мы мощные ребята, настоящие животные, у нас черные пояса, бицуха, тачки навороченные, но внутри – обычные балбесы.

– Особенно я, – сказал Мудвин.

– Нет, – возразил Борис. – Ты в норме, Брянцев. Ты в норме. А вот я – реальный, конченый балбес.

– Ничего подобного, чувак! – воскликнул Мудвин. – Ты по сравнению со мной – гений порядка. Железная воля! Полные карманы! Море достоинства и внутренней, не побоюсь этого слова, культуры. А я – настоящий придурок, стопроцентный. Ты, Лю, нас не слушай, мы о своем...

– Почему же, – сказала Мила. – Продолжайте. Мне очень интересно.

– Ну, тогда побудь с нами, женщина, – разрешил Борис. – Скрась застолье сиянием своей... своего...

– Обаяния, – подсказал Мудвин.

– Да! Обаяния. Именно! Чувак, ты опять нашел нужные слова. Хочешь, я расскажу тебе про нее?

– Не надо.

Борис покачал указательным пальцем.

– Нет. Надо. Только слушай внимательно. Однажды, когда я еще выжимал сто тридцать кило и ежедневно развивал двести сорок километров в час, эта девушка... Я любил ее тогда... Я и сейчас ее люблю, кстати... Короче говоря, эта девушка прогуливалась со мной по городу. Пешком. Перед этим я повредил колено в зале и еще в гараже надышался газом и угорел и в тот день... ну, как бы... вообще никуда не хотел, тем более пешком... Но она сказала: «Хочу погулять пешком», и мы пошли пешком... И вот она мне говорит: чего так медленно идешь? Пойдем быстрее. Вот у меня до тебя, говорит она, был нефтяник, он не ходил, а бегал, очень быстрый был паренек... Потом присели в каком-то местечке, выпили кофе, я заплатил, стал ждать официантку со сдачей, а она говорит: а вот нефтяник никогда ждачу не сдал... – Борис напрягся. – В смысле, сдачу. Не сдал. Не ждал... Ждачу... Сдачу, в смысле. Ну, я не выдержал и говорю: а чего ты мне про этого нефтяника каждые пять минут заряжаешь? Где он теперь, твой нефтяник? Не знаю, отвечает моя девушка. Последний раз, когда мы виделись, он лежал в луже крови, с пробитой головой. И кто же, спрашиваю я, пробил ему голову? Я, отвечает моя девушка. Послушай, говорю я тогда, любовь моя! Не хочу, типа, показаться грубым, но, может быть, я не всё про тебя знаю? Она тогда засмеялась и сказала: конечно, не всё, милый! И ты никогда всё про меня не узнаешь. Я, сам понимаешь, удивлен и даже озадачен, я говорю: а если я на тебе, ну, как бы, это... женюсь? А? Тогда узнаю? И она отвечает мне: а ты попробуй! Понял, чувак?

– Понял, – сказал Мудвин и посмотрел на Милу; она смеялась. – Понял тебя, чувак! Вот теперь я тебя понял. Вот именно теперь я всё понял. И ты решил попробовать!?

Борис ударил ладонью по столу.

– Точно! И я решил попробовать! С тех пор и пробую. Проснусь утром – и давай пробовать. А она... Она не дается, понял? Она то живет со мной, то не живет. Она то принцем меня называет, то дураком. Чаще – дураком. Но я не в обиде, я ж не принц, а дурак, поэтому чего обижаться...

Мудвин сделался серьезен, опустил руку в щель меж диваном и стеной, вытащил новую бутылку. «Четвертая, – подумала Мила. – Все-таки они крепкие ребята».

– А моя бывшая, – сказал Мудвин, – называла меня «дурень». А до нее была еще одна... Тоже – почти четыре года вместе... Она называла меня «Ояма хуев».

– А кто такой Ояма? – спросила Мила, выдергивая из-под горлышка свою рюмку, наполовину полную.

Реакция у Мудвина, пусть и пьяного, была отменная, он не пролил ни капли, поставил бутылку, большим пальцем показал на портрет за своей спиной.

– Согласись, – сказал он, – если денег нет и муж по десять часов в день торчит в зале – это плохо, да. Но при чем тут Ояма? У меня было три гражданских жены и одна настоящая, и все называли меня каким-то обидными кликухами. Скажи мне, Люда, зачем ты называешь своего любимого человека дураком?

– О боже, – сказала Мила. – Он сам себя так называет.

– Это не то! – с чувством возразил Мудвин. – Если мужик сам себя дураком называет – это ничего не значит. Я сам себя как только не называю. И дураком, и дебилом, и неудачником. Но когда женщина, близкая, любимая... Это же совсем другое дело! Что значит «дурак»? Что значит «Ояма хуев»?

Мудвин опять обнял Бориса – тот был уже соловый, но еще сосредоточенный, – посмотрел на Милу и печально сообщил:

– У меня – второй дан. Я выучил сто шестьдесят детей, от первого кю до десятого. Мой ученик – чемпион России. Еще один – бронзовый призер. Про меня в журнале писали. Два раза. Меня по телевизору показывали. Меня уважает Танюшкин, меня уважает Фомин, меня уважает Крайниковский, меня уважает Иншаков – почему меня моя жена не уважала? Почему для всех я хороший человек, а для жены – дурак? Очень просто. Потому что мой... как это... профессиональный статус не соответствует... моим доходам. Потому что я мало зарабатываю и даже хату купить не могу. Потому что другие люди тренируют миллионеров, индивидуально, по сто пятьдесят евро за одно занятие, а я с детьми вожусь. Соберу в конце месяца деньги, заплачу за зал, заплачу за квартиру – и всё, нет денег. Как мастер я достиг такого уровня, что биться мне уже не надо. Я любую драку пресекаю за полчаса до того, как она начнется. Но чем дальше я захожу в своем деле, тем меньше думаю о деньгах. Я их не презираю, я их уважаю, но... Мне на них жалко времени. И себя жалко тоже... Своего личного ресурса жалко. Но ведь это не значит, что я дурак, правильно?

Он посмотрел на Милу и улыбнулся, очень трезво.

– Никогда, – сказал он ей, – не называй своего любимого человека плохими словами. Хвали его. И поддерживай. Ругай, критикуй, но не оскорбляй. Оскорбление выводит человека из естественного равновесия, пробивает дыру в энергетическом поле. Оскорбление, даже самое маленькое, небрежное – это удар ниже пояса.

– Хорошо, Олег, – тихо ответила Мила, – я запомню. Спасибо. Только куда деваться женщине, если она в беде? Мужчина – сильный, он может кулаком бить, а я чем бить буду?

– Не надо бить. Никого никогда бить не надо. Ни кулаком, ни словом.

– А если – гад? Упырь? Сволочь?

Мудвин вздохнул.

– Если гад и упырь – меня позовешь.

– Сначала меня, – басом сказал Борис. – Кстати, когда ты меня позовешь?

– Скоро, – сказала Мила. – А сейчас вставайте оба. Проводите меня до метро.

– Зачем метро? – спросил Борис. – Какое метро, ночь на дворе. Такси возьмем. За мой счет. Ты ведь позволишь мне заплатить за такси?

– Позволю.

Борис просиял: если женщина еще сурова к тебе, но уже берет деньги – значит, дело идет на лад.

Глава 11

Его логово

Двери в комнаты были закрыты, но прихожая и коридор впечатлили ее. Хозяин – в грубого полотна штанах и рубахе навыпуск, босой, чуть пахнущий вином, – исполнил непринужденный полупоклон. Мила огляделась.

– О боже. Как чисто. Или это вы специально порядок навели, к моему приезду?

Кирилл сдержанно улыбнулся.

– Даже не знаю, что вам ответить. Ну... предположим, что да. Специально.

Перетек ей за спину, подхватил с плеч куртку, изловчился большим пальцем дотронуться до шеи – она не поняла, приятен контакт или нет; скорее, дежурно приятен, а палец его был сухой и твердый. Отвела взгляд. Негромко предположила:

– Или всё проще: это не простая квартира. А специальная. Для свиданий. На самом деле у вас – жена и четверо детей, а здесь вы... ну, устроили себе...

– Ага, – сказал он. – Храм уединенного размышления. Не хватает только пруда и мостика.

– Про мостик не поняла.

– Ничего, это я так. Не могу привыкнуть, что нынешнее поколение не читает книг. Пойдемте на кухню. Я буду варить кофе, а вы – сядете в кресло, и мы поболтаем.

Кухня сверкала; Мила не отказалась бы иметь такую просторную, белоснежно-матовую кухню, собранную словно по рекомендациям последнего каталога «Сименса». Особенно хорош был двустворчатый холодильник: хром, никель и в полной с ними гармонии – темное дерево массивных кресел с вертикальными спинками. Смутил только расположенный в углу, на отдельном подносе, небольшой металлический ящичек, явно не относящийся к приготовлению обедов и ужинов.

– Знаете, Люда, – старомодно произнес хозяин дома, манипулируя баночками и пакетиками, – я переехал сюда недавно, и чем дальше – тем больше мне тут нравится. Квартира не моя; снимаю. В Москве за такую просят в пять раз больше. Тихий двор, первое время у меня с непривычки даже в ушах свистело...

Стерилизатор, вспомнила она. Этот ящик – медицинский стерилизатор. Инструменты кипятить. Шприцы.

– В соседнем доме, – продолжал Кирилл, – есть ресторан, домашняя кухня, цены копеечные. Груши на гриле – чистый мед, в Москве таких не делают. Десять минут пешком – бассейн. Вызвать на дом массажиста – пятьсот рублей, а в Москве – две тысячи. Рядом лес, озеро... – Он посмотрел в окно, поманил ее пальцем. – Идите сюда.

Она подошла, с неудовольствием понимая, что слишком послушно выполнила просьбу, пусть и совсем незначительную.

– Смотрите, – сказал Кирилл. – Люди идут на лыжах кататься. Сейчас будний день, их мало, а по выходным здесь – толпа. И старики, и молодежь. И никаких, заметьте, понтов, никаких шикарных комбинезонов. Свитерки, шапочки старенькие. То есть не за модой гонятся, а за здоровьем. Вроде бы Москва совсем рядом, а жизнь немосковская. Я бы сказал, антимосковская.

– Но все они работают в Москве, – предположила Мила.

– Да. Кстати, я тоже. Но я... Мои дела в порядке, мне не нужно каждое утро на работу бежать... Два раза в неделю прокачусь, остальное время – здесь. Очень уютно, свежий воздух, никаких пробок, а если надо – вызываешь по телефону такси, и через сорок пять минут ты в метро...

Мила пожала плечами.

Рекламируемый Кириллом городишко показался ей забавным и немного ненастоящим: грязненький, кривенький, запутанный, но симпатичный. Когда въезжала по окраинной улочке – через дорогу брело стадо из четырех коров под надзором меланхоличного мужика в ультрасовременном светоотражающем жилете кислотной расцветки, жилет был из XXI века, всё остальное – и резвые мосластые коровы, и мужик, и чуни на его кривых ногах, и нехилая хворостина в черной руке – из девятнадцатого или раньше, из мутных глубин вечности; Мила едва не расплакалась от тоски. Родина... Навоз... Переправив скот и огуляв последнюю корову по пятнистому, в лишаях, заду, мужик величаво отмахнул дланью: теперь и ты проезжай, баба на машине!

Чуть позже она задумалась: куда гонял своих телят этот Макар в конце февраля? Странно, непонятно, чудно.

– ...Чем вы тут занимаетесь? – спросила она. – Целыми днями?

Кирилл развел руками.

– Сплю. Ем. Читаю. Плаваю. Бывает, женщина придет или друг. Но чаще я один. Думаю, гуляю... Праздность – вот мое главное занятие. Я праздный человек, Людмила.

– Это скука.

– Нет. Это роскошь. Мне не бывает скучно. Как вам кофе?

– Весьма, – искренне сказала Мила.

– На родниковой воде. Вроде – пустяк, а ощущения совсем другие.

Она вздохнула, на кухне уже стало неинтересно – захотелось изучить комнаты.

– Кстати, а почему вы не показываете мне вашу коллекцию ушей?

– Всему свое время, Люда, – без улыбки произнес хозяин. – Вижу, вам любопытно узнать, что у меня еще есть... интересненького... Пойдемте.

Он открыл дверь, проводил ее в гостиную, напоминающую дорогой офис: огромный кожаный диван пожирал пространство и одновременно облагораживал; телевизора не было, но по углам стояли колонки мощной аудиосистемы. Низкий стол, несколько книг – слишком толстых, чтобы ей захотелось прочитать хотя бы названия, – стопа компакт-дисков, журнал (между прочим, «Знание–сила»), несколько остро отточенных карандашей, початая бутылка коньяка (между прочим, французского), бюст неопознанного ею старика (нечто римско-греческое, борода и волосы, зачесанные на лоб), на шее – разноцветные кольца резинок (между прочим, знаем эти резинки, они для денег), несколько дешевых зажигалок, маникюрные ножницы. Огромная бронзовая пепельница, на вид – не менее чем два килограмма; окурок сигары. Неплохой запах, а вот и источник его: подоконник уставлен туалетными водами.

– Честно говоря, я вашу квартиру по-другому представляла.

– Как?

– Ну... Вы такой суровый. А тут у вас обои в цветочек и духами пахнет...

Кирилл разглядывал ее, не стесняясь. Специально сделал три шага в сторону – и созерцал. Учтиво хмыкнул:

– Что же, у суровых людей не может быть цветочков на обоях? Или у меня должны кинжалы малайские по стенам висеть и скальпы врагов?

– Что-то типа того.

– Ну, скальпы, они... Некрасиво смотрятся. Вы, кстати, присаживайтесь, я принесу еще кофе... От времени человеческая кожа сильно ссыхается... Если вы когда-нибудь видели мощи святых, вы поймете. А развешивать кинжалы – это, по-моему, вообще дурной вкус...

– Вот, – сказала Мила. – Я всё искала это слово. Вкус. Откуда у вас такой вкус, Кирилл?

– Не знаю, – с сожалением ответил хозяин, ушел в кухню и продолжал оттуда, звучным баритоном:

– Папа мой полжизни в лагерях просидел, там и помер... Про деда почти ничего неизвестно, кроме того, что он был лихой человек, бродяга и убийца... Мама – простейшее советское создание, лимита из Пензенской области... Откуда у меня вкус? Слушайте, Люда, какой тут особенный вкус? Где вы его видите? Если человек варит кофе на родниковой воде и отличает глинтвейн от грога – это не вкус. Это любовь.

– К себе? – спросила Мила, борясь с желанием заглянуть под диван или в ящики комода.

Кирилл вернулся, поставил перед ней поднос, сам садиться не стал, отошел, привалился спиной к стене. С вежливой обидой ответил:

– Почему «к себе»? К еде. К пище.

– Тогда вы просто сноб.

– Я? Сноб? Слушайте, есть хорошее место, там быстро лечат излишний снобизм. Называется «тюрьма».

– Ах да. Я всё время забываю... По вам не скажешь, что вы там были...

Кирилл усмехнулся, вдруг ловко устроился на полу, по-турецки, упер ладони в широко расставленные колени, цыкнул зубом.

– А так?

Мила засмеялась.

– Теперь похоже. Слушайте, я не прощу себе, если не спрошу... А вы там... Ну, с мужчинами...

Хозяин поморщился.

– Нет. Никакой педерастии. Помилуйте. Это отвратительно. Пидоры были во всех камерах, куда я попадал, но к ним ходили только самые дикие, синие уголовники. Которые – всю жизнь по зонам. Тюремный пидор – он, как правило, пидором быть не хочет, он сидит себе под шконкой, грязный, тихий, чтоб склонить его к этому делу – надо либо какой-нибудь жратвы хорошей ему дать, сигарет, чаю... Либо, наоборот, силой заставить. В лучшем случае он тебе рукой поможет... Ужасно это всё, Людмила, и гадко. Между мужчиной и мужчиной не может быть секса. Любовь – да. Но не физическая. Допустим, в армии у меня был друг – я его очень любил. Меня к нему тянуло. Мы были единомышленниками, мы вместе мечтали... Если его не было рядом, я скучал, мне его не хватало. Это была не дружба, нечто большее, духовная близость, родство... – Хозяин посмотрел на нее с сомнением, словно опасался недопонимания. – Или вот Борис... Я люблю Бориса. Он на самом деле как брат мне... Но это не значит, что я хочу делать с ним любовь.

Она поставила чашку, помолчала; хозяин ждал; она решилась.

– А что вы хотите с ним сделать?

Кирилл посерьезнел.

– Давай на «ты».

Она кивнула.

– Давай. Что ты хочешь с ним сделать?

– Я собираюсь освободить его, – он коротко провел ладонью по воздуху. – От всего, что ему не принадлежит.

– Например?

– Например, от тебя.

– Ты считаешь, что я ему не принадлежу?

– Конечно, нет. Ты гуляешь сама по себе.

– А если...

Она на миг поколебалась, потом подумала: «Какого черта?» – и резче, чем было нужно, продолжила:

– А если я его люблю?

– Ну и люби, кто тебе мешает? Я не претендую на твою душу и сердце. Только на тело и разум.

– Насчет тела – понятно. Но зачем разум?

Хозяин поморщился и возмущенно поднял брови, словно услышал глупость.

– Ты не поняла, – сказал он с раздражением. – Я не козел похотливый. Я тебя пальцем не трону, пока сама не захочешь.

– Я тебя не хочу, – сказала она.

– Тогда почему ты здесь?

– Я приехала за вещами. Ты сказал, что забрал из милиции мои вещи и готов их отдать...

– Ты могла бы прислать Бориса.

– Он против этой затеи. Он не знает, что я здесь.

– Ты могла попросить, и я бы всё привез к тебе домой.

– О боже. Нет. Я воспитанная женщина. Ты делаешь мне услугу, ты спас мои шубы и драгоценности – я не могу капризничать и просить. Ты сказал, что мне лучше приехать к тебе, – я приехала. Если ты решил, что я должна заплатить... ну... натурой...

– Вот черт, – хрипло и весело произнес хозяин. – С чего ты взяла, что я потребую оплаты натурой? Я разве дал тебе повод считать меня подонком и гадом?

– Да.

– Когда?!

– Ты сам рассказывал, как отрезал людям уши.

Хозяин фыркнул.

– Я отрезал людям уши, и поэтому, значит, я подонок? Сволочь и быдло? И я верну тебе твои меха и твои бриллианты, только если ты ляжешь со мной в постель? Уважаемая, за кого ты меня держишь?

– За злодея.

Хозяин кивнул; вдруг встал с пола, шагнул, протянул руку (ей показалось – к горлу), но не закончил движение, отдернул, выставил указательный, погрозил.

– Послушай меня, женщина. Воткнуть в человека ножичек – это не злодейство. Вот воин, солдат, он бьет врага мечом или штыком – разве он злой человек? Или хирург, ногу отпиливает или руку – он что, делает зло? Откуда ты знаешь, Людмила, при каких обстоятельствах я отрезал уши? Люди, которых я резал, – это были не совсем люди... – он помедлил, наклонился, оперся руками о стол. – Или совсем не люди. Им надо было вырвать ноздри еще в детстве. Это были жадные и хитрые твари. Один задолжал три миллиона долларов и типа скрылся, я стал его искать, нашел его маму, она сидела в грязной каморке без стиральной машины и горячей воды, больная, у нее не было еды, денег, лекарств, нормального постельного белья, вместо подушки у нее была наволочка, набитая тряпками. Другой обманул собственную сестру, заставил ее продать квартиру, забрал деньги и уехал в Амстердам, там просадил всё до копейки на кокаин, а потом вернулся и поселился у той же сестры, в комнате, которую она снимала, работая продавцом в магазине «Евросеть». Третий начал бизнес на деньги инвестора, а потом нанял киллера, и киллер задушил инвестора рояльной струной, а инвестор был не какой-то Вася Форточкин, а настоящий академик, лауреат премий, автор фундаментальных исследований в области теоретической физики! А тот бизнесмен, нанявший киллера, был настолько глуп, что даже слов таких не знал, понимаешь? Для него академик был просто доверчивым старикашкой! Почему я запомнил этих троих – я тебе скажу. Я ничего им не отрезал. Я даже ножичка своего не достал из кармана. Я просто нашел их, приехал и сказал, что отрежу. Одному пообещал губы от лица оторвать, другому – ноздри, третьему – просто блядский шрам исполнить... Прости за грубость... Блядский шрам – это когда, ну... Неважно. Потом расскажу. Если захочешь. И после таких моих слов все трое резко поумнели и долги стали возвращать. Расписки написали и так далее... Заметь, я не фунт плоти с них требовал! Я просто обещал нанести телесные повреждения средней тяжести... Теперь мне интересно твое мнение услышать: по твоему, это всё люди? Говори: люди? Или нет?

– Не знаю, – тихо сказала Мила. – А при чем тут фунт плоти?

– Фунт плоти? – Хозяин скривился. – Есть такая история. У одного парня, Шекспиром его звали... Но я не об этом. Те, кого я резал, не люди. При Иване Грозном таких казнили на площадях. Колесовали, четвертовали, подвешивали на дыбе. При Петре Первом отправляли на рудники. При Николае Втором везли на вечную каторгу. В Нерчинск. При товарище Сталине сажали на двадцать пять лет. А сейчас эти существа в дамках! При деньгах, при власти, даже при погонах некоторые. Они развивают в стране спорт, дают денег художникам и кинорежиссерам. Их дети ездят на «ламборджини». Они ничего не боятся. Ни ментов, ни тюрьмы, ни старости, ни импотенции. За деньги теперь можно и здоровье купить, и счастье тоже. Они боятся только ножичка моего. Только физической боли. Пыток, металла острого, пентанола натрия... Сейчас в моде цивилизованные методы, с тварей пылинки сдувают... Сейчас у нас демократия, права человека, свобода, уважение к личности...

– О боже, – перебила Мила. – При чем тут демократия? Ты что, Робин Гуд?

– Я? Нет, конечно. Дура ты, что ли, какой из меня Робин Гуд, на хрен... Возможно, я еще хуже, чем эти суки, которых я резал, кошмарил и живьем глотал. Но требовать от женщины, которую я едва знаю, чтобы она легла со мной из-за какой-то шубы и трех колечек с камешками?

Он выпрямился, смотрел странно – глаза презирали, губы улыбались.

– Я не старик, не урод, не дурак, у меня есть деньги, квартира, живу один – неужели ты думаешь, что для меня проблема найти женщину?

– Кстати, – осторожно возразила Мила, – как раз это ничего не значит! Есть много таких мужчин... Сам красавец, при деньгах, обаятельный – и одинокий. Моя подруга однажды познакомилась – знаешь где? В очереди в химчистку! Сама первая заговорила. Мужик – мечта, вылитый Марчелло Мастрояни, веселый, интересный, музыкант, симфонический оркестр, гастроли по всему миру, цветы, поклонницы, он ее в ресторан, потом в другой, потом привез к себе домой и говорит: «Знаешь, у меня женщины год не было».

– Ну, я не музыкант, – сухо возразил Кирилл. – У меня они бывают немного чаще. Прекратим эту дискуссию. Жаль, что я в твоих глазах выгляжу... – он коротко вздохнул и встал. – Пойдем, заберешь барахлишко.

Мила ощутила досаду. Но не целовать же его в щеку, не просить же прощения. Неловко пробормотала:

– Я не хотела тебя обидеть.

– Чепуха, – ответил он, не глядя на нее. – Пойдем.

Провел ее в полутемную спальню. Шуба лежала на кровати, упрятанная в особый пластиковый чехол. Рядом – дубленка. Золото разложено на салфетке. Кровать была огромна – сексодром, застеленный атласным покрывалом с вытканными на нем портретами: четыре битла в мундирах со шнурами, вокруг психоделический орнамент – цитата с обложки «Сержанта Пеппера». Сволочь, подумала Мила, и после этого он будет говорить, что не хотел со мной переспать? Разложил богатства прямо на постели, как будто другого места не нашел.

– Проверяй, – глухо велел хозяин.

Она подавила желание поковыряться в украшениях: на первый взгляд это были именно ее украшения, изученные до мельчайших завитков и крючков броши, кулоны, браслеты, кольца.

– Не буду.

Ссыпала в сумку.

– Я б тебе помог, – сказал он. – Донес бы шмотки до машины. Но твари и гады так не делают. Сама справишься.

– О боже, – зло сказала она.

Он бы выглядел уязвленным или расстроенным, если бы отводил взгляд, – но стоял, свободно опустив руки вдоль тела, и смотрел, и улыбался, а потом солнце, проникнув сквозь щель в шторах, положило бело-желтое пятно на его висок, на щеку и внешний угол глазницы, и стало видно, что щека – старая, в порах, хоть и выскоблена бритвой, а кожа над глазом совсем дряблая и начинает провисать.

Она вышла из дома с двумя огромными пакетами в руках, чувствуя себя полной дурой: торбу на плечо – и была б неотличима от жены, мужем выгнанной. И не за измену, а за бестолковость, например. Пока доставала ключи от машины – едва не уронила шубу, кое-как открыла дверь, после чего все-таки уронила, но не шубу, а сумочку, и когда затолкала многострадальное имущество на заднее сиденье – в сердцах хлопнула дверью так, что несколько унылых птиц в панике снялись с ближайшего дерева, и хмельной человек в китайском ватнике, шедший по своим делам, остановился поодаль и стал смотреть, что будет дальше.

А она не знала, что будет дальше.

Просто взять и уехать – означало признать поражение. Она приехала не за шубой и не за золотом своим. То есть, конечно, и за ним тоже, золото оно и есть золото, тем более – с бриллиантами; но не столько за золотом, сколько на разведку. Изучить территорию. Понять, что за человек ходит вокруг Бориса, постепенно сужая круги? Что ему нужно? Почему вдруг в ее жизни, вроде бы спокойной, а главное – понятной, появилась вдруг эта совершенно непонятная фигура и не просто появилась, а выползла, и не из глупых девяностых, про которые сейчас уже песенки сочиняют и чуть ли не комиксы, – а из черного далекого далека, из праха могильного; с той стороны; оттуда, где никогда ничего не меняется, где нет законов, платежных терминалов, жидкокристаллических мониторов, двойных сплошных линий, ресторанчиков «Кофемания» и дисконтных карт системы «Малина», а есть только то, без чего люди не живут: кровь, страх, боль, вожделение, смерть, зависть, родниковая вода?

Она была бы спокойна, окажись он обычным животным, замаскированным под мужчину, таким, как Жора-нефтяник: снаружи красиво и круто, внутри же два-три основных инстинкта меж собой конкурируют – хочу пожрать, но больше хочу трахаться, поэтому сначала потрахаюсь, а потом пожру. Когда она сюда ехала, она ждала именно этого. Даже приготовила баллончик с перцовым газом. И кто скажет теперь, что она не солнечная овца? Что этому седоватому негодяю ее перцовый газ, если у него в спальне по углам иконы, а на столике – журнал «Знание – сила» за 1977 год, а на подоконнике – парфюма на две тысячи долларов, и только что он дружески вручил ей ювелирные изделия на огромную сумму. А мог бы, кстати, одно-два колечка себе оставить... И вообще, глупо – и, главное, пошло – думать о нем в этих сволочных категориях: две тыщи долларов, три тыщи долларов, его купюрой не измерить, этого Кирилла, а она забыла уже, чем измерять, если не купюрой; вся жизнь, весь внешний мир велит измерять купюрами чужие принципы, судьбы, взгляды, а потом вдруг приходит, улыбаясь опасно, некто непонятный, ты к нему подступаешь с купюрной линейкой – а он словно газ: ни высоты, ни длины, ни радиуса, занимает весь предложенный объем...

Так уехала, аккуратно притормаживая в заснеженных переулках; понимая, что человек из слишком чистой квартиры с обоями в цветочек занимает весь объем ее головы.

Глава 12

Моллюски

Девчонка отбыла, а он налил себе полстакана, выпил, достал из ящика пакет с травой и выкурил, лежа на диване, небольшую порцию. Потом переместился на кухню и запек себе в духовке хороший кусок говядины, развалил ножом на куски и сжевал, тягая с блюда руками (вилок не любил с детства).

В последнее время Кактус редко жарил мясо, в основном запекал, обернув фольгой. Для сохранности соков. Сейчас – жуя и одновременно втягивая воздух меж зубов, уже во рту остужая огнедышащую животную плоть – подумал: старею. Оказывается, мне теперь соки важны. А еще пять лет назад наплевать мне было на сочность куска, лишь бы горячий был.

Ему нравились стейки, но на обычной бытовой плите стейка не приготовишь, не та мощность, мало жара. А может, еще какая хитрость есть, недосуг выяснять. Все древние профессии имеют свои секреты. Кроме того, поваром надо родиться. И дантистом. И газетчиком. И палачом тоже. Кто рожден палачом, тому в кулинарии делать нечего.

После девчонки остался ее запах, ощущаемый даже сквозь марихуановую вонь и кухонный чад, какие-то неплохие духи, их аромат был стоек и жил как бы отдельно от всех прочих. Сейчас он раздражал Кирилла; пришлось открыть форточки.

Девчонка хороша. Такую голыми руками не взять. Женщины вообще хуже поддаются манипуляции, они от природы уравновешены и недоверчивы. А умная, взрослая, тонкая женщина, знающая себе цену, может быть и вовсе неприступна, и это большая проблема для всякого людоеда.

Уснул рано, а ночью приснилась одна из таких неприступных – законная жена несчастного виноторговца, принявшего смерть от его, Кирилла, руки, сильная, яркая, и он, Кактус, рядом с ней, маленький и наголо бритый. Тогда, в девяносто седьмом, он был на пике могущества и наслаждался открывшимся ему тайным знанием: богатый человек не обязательно силен и крепок. В конце девяностых богатых людей стало много, вокруг них сформировался круг «обеспеченных», вокруг «обеспеченных» крутились «небедные», потом «уверенно себя чувствующие» и «крепко стоящие на ногах», и все они наслаждались, полагая, что деньги защищают их, тогда как избранная прослойка людоедов – Кирилл Кактус в их числе – давно догадалась, что капитализм врет, а коммунисты были правы: все люди – братья, все – одинаковые, повсюду равенство, каждого защищает только собственная кожа, и ничего, кроме нее. Каждый рожден голым и вступает в мир с воплем боли и ужаса. Потом большая часть привыкает, меньшая – разнообразные гении, избранные существа, художники и поэты – продолжает хрипеть от боли и ужаса, но их мало кто слышит. Сюда же, к избранным, отнесем и людоедов: они редки, как настоящие поэты, только им горше живется, им никто не аплодирует.

Дальше – всё известно: каждый умирает. Как умер виноторговец от его, Кирилла, пули.

Кириллу нравилось быть избранным существом. Он смеялся, наблюдая, как мощные самцы покупают себе черные автомобили с мягкими креслами, просторные квартиры со стальными дверями и особняки с толстыми кирпичными стенами. Они оснащали себя мышцами, пистолетами, тонированными стеклами, красными корочками, они содержали целые роты телохранителей, они выводили бабло на Багамы, в Швейцарию и Лондон, они пресмыкались перед людьми из Белого дома, из Кремля и с Лубянки, думая, что так безопаснее. Каждый полагал себя моллюском, каждый рассчитывал, что его притороченная к спине личная раковина крепка. Когда Кирилл приходил и отсекал от чужого тела раковину – тело обращалось в жалкий студень и становилось отвратительно, как отвратительна устрица, вынимаемая из панциря.

А Кирилл Кактус шагал по жизни таким же, каким был в момент выхода из родовых путей.

Голым.

Приклеив на жопу купюру, не думай, что защитил свой задний проход; захотят – отклеят и выебут.

Потом, спустя несколько лет, расплодились моллюски помельче, рачки среднего размера, а следом и совсем мелкие. Молва так и назвала их: «планктон». Каждый был озабочен укреплением личного панциря. Прежде всего – машина. Каждый мальчик внутри собственной машины – сам себе Бэтмен. Опять же – музыка бодрящая играет. Из машины – бегом в офис. Потом в магазин – и домой, там телевизор и компьютер с игрушечками, где можно мочить монстров из лазерной пушки. Или: заходишь под вымышленным именем на форум и там, не снимая тапочек, обкладываешь матом всех, кого душа пожелает.

А Кирилл Кораблик, по прозвищу Кактус, не отрастил себе раковины, она его не отягощала. Он двигался легко и быстро. Он всплывал на поверхность, где солнце обжигает тело. Он нырял в черные глубины, где давление невыносимо, где кровь течет из ушей. Ему было интересно и хорошо. И женщины – все как одна, – ложась с ним, спрашивали: почему ты такой спокойный? Почему улыбаешься, словно знаешь что-то такое, чего другие не знают? Многие ложились специально, только чтобы узнать ответ. Выведать его тайну. А он не делал из этого тайны. Сразу честно признавался: у меня просто есть ножичек, вот и всё. Кусок острого металла, берешь – и отсекаешь от моллюска его раковину. Но прежде других отсеки свою, это важно. И если обнаружишь, что новая наросла, – отсеки и ее и проверяй регулярно, легко ли спине и заднице твоей, не ороговело ли там, не отвердело ли, не появились ли стыдные признаки панциря? Точи, точи ножичек, скобли себя; они думают, что ты злодей, нехороший человек, садист и мясник, а ты всего лишь не желаешь быть моллюском.

Женщины слушали внимательно и уважали его. А он их имел. Им нравилось. Они представляли себе, что тоже свободны от своих раковин, это было ново, это возбуждало. Многие, единожды совокупившись, потом приходили еще и еще. Мужья, бойфренды и любовники переставали их интересовать: ведь когда моллюск ложится с женщиной, его панцирь, шершавый, холодный и мертвый, мешает ему, и однажды, побыв с тем, у кого нет панциря – с поэтом, или музыкантом, или людоедом, женщина запоминает это навсегда и хочет повторить при первой возможности.

А Марину, жену виноторговца, он не заинтересовал. И были еще две-три таких же. Они смотрели на Кирилла, как на пустое место. Он улыбался, он лез в поле зрения, маячил, провоцировал, а они не реагировали. Редкие самки новой формации, они составляли единое целое со своими раковинами; никаким ножом, даже самым тонким и острым, нельзя было отсечь теплое и живое от мертвых защитных пластин. Или, может быть, Кирилл был недостаточно умелый палач для таких, как они?

Ему снилось, что он хорошо одет, только что отобедал и чуть пьян, и в прекрасном расположении духа входит в комнату, где Марина то ли сидит, то ли даже лежит, изогнув узкое тело, и ноги ее обнажены, и плечи, и он ждет, что она посмотрит на него, и произносит что-то остроумное, цитирует Монтеня пополам с Конфуцием, а она не смотрит, и вдруг его это пугает; он весел, он блестящ, он ясно видит ее личную раковину за ее спиной, всматривается и понимает, что таких раковин никогда прежде не видел, это особенная раковина, очень легкая и гибкая и одновременно непробиваемая, и хозяйка ее тоже особенная, и ему страшно, он ощущает резкий приступ голода и жажды, он дрожит, он едва сдерживается, чтобы не наброситься и не вцепиться зубами, – но эту устрицу не извлечь из створок. Голод усиливается, Кактус тяжело дышит, он уже не цитирует и не куражится, а лихорадочно размышляет, как сожрать новую и редкую пищу, он ее очень, очень, очень хочет, а пища не обращает на него внимания, и вот вся картина мира рушится в его голове, ибо людоеду важно знать, что он может сожрать любого и любую, стоит только захотеть.

В пятом часу утра проснулся – и понял, что весь подбородок и щека мокры от слюны.

Глава 13

Ролики, шарики

– А я бы поехала! – пылко воскликнула Монахова. – И избила! Да, а что?! Прямо ногами, по яйцам! Она махнула ногой, обутой в роликовый ботинок, и добавила: – Или, допустим, морду ему всю расцарапать! Или еще чего-нибудь такое! Чтоб навсегда запомнил!..

– Успокойся, – сказал умный Дима. – Никого бы ты не избила. Тоже мне, героиня. Ты можешь только в «Седьмом континенте» своей тележкой в чужую врезаться. Человека ударить – это, девонька моя, серьезная тема.

Монахова азартно расхохоталась. Она была потная, раскрасневшаяся, от нее пахло вином и сексом. Сидевший рядом Дима тоже был потный и красный, но сексом от него не пахло, он плохо умел кататься на роликах и смотрелся нелепо: живот, белые жирные ноги и массивный зад человека, презирающего физические нагрузки. Правда, комплексы его не мучили, и он специально вырядился под продвинутого спортсмена: шорты, наколенники и майка; надпись на ней гласила: «НОРМАЛЬНО ДЕЛАЙ – НОРМАЛЬНО БУДЕТ».

Дима заранее предупредил, что кататься не умеет, а в «Ролл-Холл» идет, чтобы выпить пива. Ну, и за компанию со своей девонькой.

– Серьезная тема? – повторила Монахова. – Ты каждую неделю морду кому-нибудь бьешь, что тут серьезного?

– Только в пьяном виде, – с достоинством сказал Дима. – И только в припадке ревности. (Маша счастливо рассмеялась.) В других случаях я очень осторожен. Я же умный, у меня всё просчитано... И Борис тоже не дурак, он прав... Вора поймали, золотишко нашли – вот и хорошо, и нечего туда лезть. Ни ногами по яйцам, ни руками по голове. Я давно не лезу в такие дела. Никаких бандитов, никаких ментов, только люди моего круга. Зачем лезть в игру, если не знаешь правил?

– А затем, – сказала Мила, – что если ты не влезешь в игру, ты в нее не сыграешь.

Она не каталась – не было настроения. Зато с удовольствием наблюдала: ловкая Монахова, в танцевальных трусах и откровенном топе, валькирией кружила вокруг своего друга, умевшего двигаться только по прямой, и наслаждалась его беспомощностью, а друг комически взревывал, терпел и ждал, когда его отбуксируют к столу; им было хорошо, а Мила смотрела и грустила.

– Ну, касательно меня... – ответил умный Дима. – Я уже десять лет не играю в игры.

– Ну и дурак, – сказала Монахова. – Игры – это весело. Особенно чужие игры. А ты, – она ткнула его пальцем в живот, – зануда! «Люди моего круга»... Фу. Ужасная скука. Непонятно, почему я с тобой связалась.

– Потому что я умный, – сказал умный Дима.

– Причем здесь ум? – сказала Монахова. – Кстати, вон тот мальчик в оранжевых штанах достал меня своими взглядами. Ты бы пошел и разобрался с ним. Отвел бы за угол...

– Я слишком мало выпил, – сказал Дима. – Так что пусть смотрит. Ты тут самая раздетая женщина. Я тебе предлагал на каток пойти, на Красную площадь, там свежий воздух, солидная публика, но ты сказала – только в «Ролл-Холл»! И еще ножкой топнула. Потому что тут тепло и можно догола раздеться, а на катке – нельзя. Ты сама провоцируешь мужчин, девонька. Да я тут, если уж на то пошло, половину мужиков должен за угол отвести.

– Ну и сделай. Я люблю, когда из-за меня дерутся. Это очень романтично.

– Не сомневаюсь, – сказал Дима и ухмыльнулся. – Но сегодня драки не будет. Ты тут – королева, а я не могу один против всех... Допустим, в углу за стойкой бара сидят малолетки, алкоголем наслаждаются, целая банда мальчишек – они тебя уже целый час глазами пожирают. А сами – дети еще, это явно их первый алкогольный сезон...

Монахова передвинулась ближе к Диме и громко поцеловала его в шею.

– Не обижайся. Я знаю: ты у меня очень ревнивый.

– Кстати, Дима, – сказала Мила. – А почему ты такой ревнивый?

– Потому что умный.

– Я серьезно.

– Я тоже. – Умный Дима опустошил кружку и засопел. – Вообще-то, ревность – дело интимное. О ней не говорят. Ревность связана с самооценкой, со всякими подсознательными страхами. Ревнуют те, кто в себе не уверен. Если мужчина ревнует – значит, он в глубине души считает себя ущербным... Посмотрите на меня. Жирный, пьющий, некрасивый. Ущербный! Поэтому и ревную. Обдумайте это, девоньки. Насчет подсознательных страхов и прочего. А я пока схожу в одно место...

Он выбрался из-за стола и уехал, держась за стену, – рыхлый, мокрый, неловкий, однако смотреть на него было приятно, его чудаковатость в основе имела чувство собственного достоинства: он пришел не кататься на роликах, а придуриваться и комиковать ради своей спутницы.

– Надоел, – сказала Монахова. – Страшный зануда. Дай мне телефон Мудвина.

– Обойдешься, – ответила Мила. – Мудвин тебе не нужен, и ты ему тоже.

– Это я сама решу.

– О боже. У вас всё равно ничего не получится. Мудвин – серьезный положительный парень, а ты – бестолковая и шумная. Ты любишь деньги, а у Мудвина дома штор нет. И пылесоса. И посуды нормальной.

– Ты что, бываешь у него дома?

– Была недавно.

– Так и скажи, что для себя приберегаешь.

– О боже. Это здесь ни при чем. Просто Борис сейчас у Мудвина живет.

– Понятно.

– Что тебе понятно? – спросила Мила, внезапно раздражаясь.

– Не злись, – миролюбиво сказала Монахова. – Но ведь это очень понятно же! Ты ушла, он в обиде, решил пожить у друга, устроили типа мужской монастырь... Ну, как это у них делается: сегодня договариваются, что ни слова о бабах, а завтра все разговоры только вокруг баб...

Мила подумала – говорить или нет? – решила рассказать и заторопилась, пока не вернулся спутник подруги, ему как раз знать было необязательно:

– Твой Дима, кстати, прав. Насчет подсознательных страхов. Прошлой осенью Борис ко врачу ходил. К психологу. И таблетки принимал, от депрессии...

– А ты не знала, – утвердительно сказала Монахова.

– Тогда – нет. Он молчал. После того, как нас обворовали, я убиралась в квартире и нашла рецепт.

– И тоже промолчала.

– Да.

– Это плохо. Это твоя вина. Значит, вы были... – подруга сузила глаза, – недостаточно... близкими друг другу людьми.

Мила ждала от Монаховой немного другого ответа и ощутила досаду, но тут же подумала, что дела обстояли именно так и никак иначе; вещи названы своими именами.

– Я чувствовала, что с ним что-то не то. Но чтоб дело дошло до психолога...

– А тут еще кража! – перебила Монахова. – Прикинь, как его колбасило?! А невеста собрала вещички и сбежала к родителям! И в итоге человека вообще расплющило. Вот так отношения и разваливаются.

– Ничего у нас не развалится, – твердо сказала Мила. – Всё в моих руках. Захочу – сегодня же съедемся.

– Ну и захоти.

– Рано, – сказала Мила. – Я еще не всё решила...

– Сомневаешься?

– О боже. Да. Сомневаюсь.

Монахова улыбнулась.

– Давай-ка мы тебе возьмем коньки, и прокатишься! Хоть десять минут. Развейся, мать. Каждый день работаешь, каждый день за рулем, тебе надо отдохнуть. Вернуть бодрость. Ты устала, видно же. И мужчина, между нами, тебе сейчас тоже не повредит, для пользы тела. Я бы на твоем месте Бориса вернула, совместную жизнь наладила, ну, чтобы всё, как раньше... И уже потом спокойненько сомневалась бы, сколько душе угодно.

– Я так не могу. Жить с ним и сомневаться в нем – это разве нормально?

– Очень нормально! – вскричала Маша. – Очень! Нормальнее некуда! Бодро и круто!

– Может, и бодро, – тихо сказала Мила. – Только нечестно.

– Эй, – сказала Монахова. – При чем тут честность, если у вас любовь? Честность от ума идет, а любовь – от сердца. Ты его любишь, он тебя тоже любит...

– Не умеет, – перебила Мила.

– Что?

– Любит, да. Но не умеет. Не хочу такой любви. Вяло всё, тускло. Не тот градус. Всё у него по порядку. Подарки, постель, ресторан, цветы... Живет, словно штангу ворочает. Сегодня бицепсы качаю, завтра – трицепсы, и ни в коем случае не наоборот. В первый год всё было бурно, ураган, тайфун, цунами, потом стали вместе жить, потом поняли, что живется хорошо, удобно, а дальше что? Сходим в ЗАГС, прокатимся на остров Пхукет – и опять то же самое? Не хочу.

Монахова допила свой четвертый коктейль, оглянулась на роллердром, где толпа двигалась по кругу, как стадо северных оленей, и сказала:

– Глупо рассуждаешь. Ты еще не сходила в ЗАГС и не прокатилась на остров Пхукет, а уже себя... ну, как это... моделируешь. То есть, программируешь. Откуда ты знаешь, что там дальше будет? И зачем вообще об этом думать? Живи сегодняшним днем, поняла? А то сама скоро пойдешь к психиатру.

– К психологу.

Подруга досадливо махнула рукой – какая, мол, разница, соскочила с лавки и резво прыгнула на площадку, раздвинула вереницу детей, неумех и прочих дилетантов и помчалась, выделывая пируэты, а потом даже спиной вперед, эстетично отставив круглую попку и сосредоточенно глядя через плечо, на самом же деле отмечая интерес окружающих мужчин своим периферийным зрением, которое у нее, как у всякой авантюристки, было развито в высшей степени.

Вернулся Дима, подозвал официанта, попросил быстро принести рюмку текилы, к щеке его прилип кусочек бумажного полотенца, Мила ничего не сказала – у него есть своя девушка, вернется – наведет порядок. Посмотрел на толпу, где кружилась и показывала себя возбужденная Монахова, перевел взгляд на Милу, подмигнул, вдруг посерьезнел, оперся локтями о стол.

– Хорошая у тебя подруга. Очень живая тетка. Она мне нравится.

– Ты ей тоже.

Дима скривился, махнул рукой: кому я могу нравиться, такой нелепый? Мила вежливо улыбнулась, хотя именно сейчас этот полный человек вдруг стал ей отвратителен; его голые лоснящиеся руки, и шея, и массивные вялые бедра, подсвеченные с потолка бледно-розовым, имели цвет сырой говядины, весь он походил на огромный, сальный, колышащийся кусок мяса, а вдобавок из коридора, ведущего в ресторан, тянуло жареным, как будто там, за стеной, именно таких вот умных Дим распластывали на антрекоты и скармливали посетителям; она вспомнила Кирилла и ощутила озноб.

– До Машки, – доверительно произнес Дима, – у меня была совсем другая. Высокодуховная. Два раза в месяц – в Большой театр. «Дети Розенталя» и прочая порнография духа. Два языка, МГИМО, папа из «Роснано», мама из мэрии Москвы... Или наоборот, забыл уже.... Уважала меня, ага. Умница, красавица, любимые слова – «культовый», «гармония» и «восхищаюсь». Ах, у нас с тобой абсолютная гармония! Ах, я тобой восхищаюсь! Ах, ах! И таким, знаешь, голосом, как будто я – Энди Уорхолл, а она – доярка. Хотя сама не доярка ни разу. Ах, ах... Однажды я нажрался, вот такой же текилы, только эта серебряная, а та была золотая, и говорю: послушай, любимая, хули ты мной восхищаешься? Что во мне такого восхитительного?

Мила опять улыбнулась; приятель Монаховой принадлежал к редкой породе людей, умеющих материться стильно и со вкусом.

– Она говорит: нет, ты самый лучший, я тебя обожаю, ты такой умный, ты такой трудолюбивый, ты приехал из города Владимира без копейки и стал известным, блядь, человеком... Ты культовый, ты успешный, ты крутой, ты нереально мощный... Твои статьи читает вся страна... Ага, говорю, всё так. Не отрицаю. И культовый, и приехал без копейки, а чем восхищаться? Этим, говорит она, этим и надо восхищаться. Дура, говорю я, этим не восхищаются, этого стыдятся. «Сладкую жизнь», говорю, пересмотри, которое Феллини кино, там про таких, как я, всё сказано. Да я, говорю, десять раз Москву на свой Владимир поменяю, потому что там никто не культовый, ни одного культового деятеля на весь город, и никто не берет с лоха миллион долларов за работу, которая стоит две тыщи с копейками. Если работа стоит две с копейками – возьмут пять. Или семь. В крайнем случае – десять. Но не лимон! Меру соблюдают, края знают. Вот смотри, говорю, мы с тобой лежим, голые, и любим друг друга. Неужели даже в постели с тобой, любимая, я должен разговаривать на этом гнилом офисном жаргоне? «Культовый», «успешный»... Наверное, говорю я, если двое лежат ночью голые, они должны называть вещи своими именами! Вот при советской власти люди на партсобраниях врали и лицемерили, а ночью в койке разговаривали откровенно. Почему сейчас мы с тобой лежим в койке и лицемерим? Я, говорю, не хочу в постели быть «успешным» и «культовым». А хочу быть просто голым и пьяным. Я приехал и продал себя, попал в струю, подсуетился, встроился в систему, где фуфло продается как реальная вещь, а реальные вещи вообще не продаются, потому что их никто не делает... Я, говорю, сам себя растоптал – а ты мне про гармонию...

Дима ухмыльнулся.

– И мы разбежались. А потом Машка появилась. И сразу мне стало хорошо. Знаешь почему?

– Конечно, – ответила Мила. – Потому что для нее ты не культовый персонаж, а просто мужчина.

– Вот, – мрачно сказал умный Дима. – Она умеет любить. Она любит меня не за то, что я культовый, а за то, что у меня член твердый. И грудь волосатая.

Раскрасневшаяся Монахова вернулась, с разгону прыгнула на него, осведомилась:

– Обо мне говорите?

– Обо мне, – сказал Дима.

– О тебе? Врете! Ты скучный. О тебе невозможно говорить. Лучше говори обо мне. Если б не я, ты бы пропал на хрен! Это я тебя сделала. Ты ведь, когда я тебя встретила, был дурак надутый. А сейчас – вот: нормальный веселый мужчинка. Ты меня любишь?

– Я не умею, – сказал Дима.

Маша погладила его по голове:

– Ничего. Потерпи до вечера. Я тебя научу.

Глава 14

Женский праздник

Часть первая

Ресторанчик был совсем маленький, на шесть столов. И явно недешевый. Дизайнерский: буфеты времен позднего Хрущева или раннего Брежнева, свернутые салфетки в металлических кольцах, по стенам – полки с виниловыми пластинками, плакатики с мускулистыми пролетариями и плечистыми крестьянками. Мила ощутила неудовольствие. «К чему этот размах, – подумала, – зачем швыряться тыщами, все-таки два года вместе, лучше бы купил что-нибудь полезное...» Тут же испугалась. Желание сэкономить деньги жениха – это же кошмар, хуже чем старость; куда исчезает романтика в год твоего тридцатилетия?

«Что-нибудь полезное». Что может быть полезнее маленького, на шесть столов ресторана, где свечи горят и цветами пахнет?

Кстати, все столы были заняты почему-то одинокими мужчинами при галстуках и букетах, у кого розы, у кого орхидеи – видимо, дамы опаздывали, но Борис оказался верен себе и сидел на лучшем месте, в углу возле окна, смотрелся шикарно, настоящим принцем со всеми ультрасовременными опциями: двойка оттенка «бензин», белая рубаха, выбрит с изумительным тщанием, взгляд сенбернара, немигающий, флегматичный, а плечи – вдвое шире, чем у любого из остальных присутствующих. Правда, он был без букета, и вид имел не слишком торжественный.

Встал навстречу, Мила поцеловала его в щеку, села, огляделась: да, она единственная женщина в зале. «О боже, – подумала, – теперь все будут на меня глазеть».

– Как тебе местечко? – спросил Борис.

– Приятное. Только народ какой-то... странный. Давно ждешь?

– Неважно.

Кавалер справа – молодой парень с худым вдохновенным лицом – перестал стесняться: развернулся всем корпусом, сложил руки на груди и сосредоточился на изучении ее декольте.

– Здесь хорошая рыба, – сообщил Борис. – И вино с юга Италии.

– Я за рулем.

– Не страшно. В этом заведении есть... ну, как бы... услуга, специальная. Вызываешь шофера – и он везет тебя домой. На своей машине или на твоей.

– Еще чего. Я чужого за свой руль не посажу.

Кавалер слева сменил позу, подпер кулаком щеку и громко вздохнул. Официанты отворачивали лица и улыбались. Борис оставался невозмутим.

– Слушай, – пробормотала Мила, – я так не могу. Они смотрят.

– И что?

– Это невежливо.

Он наклонился, прошептал:

– Хочешь, тут никого не будет? Останемся мы. Вдвоем. И больше никого.

– Хочу, – кивнула она. – Только как? Ты же не выгонишь отсюда всех?

– Зачем выгонять? – Борис стал серьезен и загадочен. – Сами уйдут. Я, бля, крут, я волшебное слово знаю.

– Тогда скажи его, побыстрее.

– Хорошо, – тихо произнес прекрасный принц. – Я тебя люблю. С праздником тебя.

Он сделал знак, свет погас, заиграло нечто печальное, сладкое, старомодное: то ли Азнавур, то ли Адамо. Пятеро гостей встали, как по команде. Пять пустых кофейных чашек опустились на блюдца, стукнули и скрипнули пять отодвигаемых стульев, и пять букетов приблизились с пяти сторон.

– С праздником.

– Поздравляю, сударыня.

– От всей души, мадемуазель.

– Искренне поздравляю!

– Всех благ и вечной красоты...

Щелкали каблуки, цвели улыбки. Первый кавалер изобразил бравого гусара, второй – светского хлыща, третий взмахнул воображаемой шляпой с перьями, на манер мушкетера, четвертый и пятый тоже исполнили какие-то миниатюрные остроумные репризы, но Мила была слишком ошеломлена и возбуждена, чтобы разобрать детали.

За спинами подсадных гостей теснились официанты с вазами для цветов. Мила поднесла ладони к щекам. Собственные пальцы показались ледяными.

Пятеро с достоинством откланялись. Официанты отступили в углы.

– Теперь давай праздновать, – сказал Борис.

– О боже. Пусть принесут воды.

– Уже несут.

– И вина.

– Вино сейчас вместе выберем.

– А эти мальчики... Откуда ты их взял?

– Профессиональные актеры.

– Ты арендовал весь ресторан?

– До пятнадцати ноль-ноль. Хотел купить до вечера, но...

– Понимаю. Выкатили беспредельный ценник.

– Угадала.

«Дура, – выругалась Мила про себя, – не будь бухгалтершей, не порти момент».

– Неважно, – сказала она. – Всё равно, это лучший подарок в моей жизни.

– Есть еще один, – сказал Борис и положил на стол ключи.

Кольцо украшал брелочек, совсем маленький – золотой или позолоченный, какая разница, не больше монетки в пять рублей, буква «Л», заключенная в овал, Мила взяла, провела пальцем, смотреть на брелочек было невыносимо, он был такой блестящий, такой гладкий, такой тоненький и красивый, он так много значил и символизировал; как представить себе, что большое и грубое существо бросает свои большие и грубые хлопоты, придумывает этот маленький брелочек, выкраивает время и деньги, потом находит того, кто зажмет маленький кусочек желтого металла в маленькие тисочки, припаяет, отполирует, доведет до совершенства, до веселого сверкания? Брелочек был слишком маленький и слишком изящный, чтобы не понять, насколько большие и грубые силы сосредоточены в его драгоценной малости.

– О боже, – сквозь слезы сказала Мила. – Ты снял новую квартиру?

Борис кивнул. Подождал, пока она справится с собой и приведет в порядок глаза, сообщил:

– Кстати, гораздо ближе к твоей работе. Там есть... ну, как бы хитрая улочка, я тебе покажу... Проскакиваешь буквально километр – и на Третье кольцо, и по нему до Профсоюзной, двадцать минут – и приехала...

Выставляя ладони ребрами, он показывал, как Мила будет проскакивать хитрую улочку и выруливать на Третье кольцо – а она смотрела и еле сдерживалась, чтобы не броситься ему на шею.

Большой, свежий, чистый, яркие губы, держится отстраненно, одеколон резковат, и вообще, при желании можно отыскать в его внешности и жестах множество мелких недостатков, включая плохо проглаженный воротник рубахи и манеру устанавливать локти на стол так, что посуда звенит, но краем глаза девочка Лю видела, что официантки пожирают ее принца глазами. Будь он хоть горбатый беззубый карлик – сейчас он мог брать любую, ибо дал понять, что способен на красивый поступок. Что умеет любить.

«Интересно, он сам это всё изобрел или подсказал кто-нибудь? – подумала она. – Ладно, потом спрошу. И потратился, небось... »

Ощутила голод. После всплеска эмоций она всегда сильно хотела есть. Азартно назаказывала себе всякого разного, включая горячий торт с шоколадным кремом, счастье должно быть полным, это надо понимать; в ушах шумело, вино не пьянило, Борис говорил мало, зато смотрел так, что мог бы вообще ничего не говорить, она в ответ хихикала или пыталась съязвить, сбоку была сплошная стена роз, невыносимо хотелось раздвоиться, отплыть бесплотным духом в угол зала и взглянуть оттуда. Наверняка всё выглядит сказкой.

Потом вышли из заведения, следом служка нес букеты, Борис открыл дверь своей машины, Мила решила возразить и тут же отругала себя (после всего, что произошло, нельзя возражать, а можно только идти за ним, с ним, к нему и делать то, что он скажет), и поехали, в облаке розового запаха, пока не приехали, и беззаботно оставили цветы на заднем сиденье, и набросились друг на друга уже в лифте; в квартире стоял чужой запах, но ей понравилось, только номер на входной двери был не слишком приятный, пятьдесят пять, а пятерки всегда казались ей легкомысленными; две комнаты, мебель только самая нужная, в прихожей – огромное зеркало, немедля отразившее ее, хрупкую и покорную, и его, нетерпеливого, полетели в разные стороны срываемые одежды, выступило знакомое тело, каменные бугры и жилы, знакомые руки протянулись и взяли ее, знакомая грудь раздулась, знакомый язык заиграл, и девочка Лю прыгнула, обнимая его, как он любил, ногами, и потом он ходил, держа ее на весу, она вскрикивала и трепетала, а он, совмещая приятное с полезным, делал паузы и показывал ей их новую пещеру; было весело и жарко. Сила его мышц всегда казалась Миле сказочной, ее пятьдесят пять килограммов он мог бы удерживать одной рукой. Посмотрели, правда, только одну комнату и коридор, потом принц сознался, что больше не может сдерживать себя, зарычал и задрожал, она помогла ему, он опустил ее на диван, перевели дух – и вместе отправились в душ.

Потом завернул ее в халат, отнес в спальню, принес кофе. Стоял – голый, огромный, – ловил ее взгляд, сопел. Глухим голосом объявил:

– Больше я тебя никуда не отпущу.

– Я уже поняла, – сказала Мила. – Я и сама не хочу уходить. Но сейчас надо идти. Во-первых, маму поздравить, во-вторых, Монахову, в-третьих – мои вещи...

– Вместе съездим. Я тоже поздравлю твою маму.

– Тогда довези меня до ресторана, я заберу машину, и разделимся. Я поеду к Монаховой – а ты к маме.

Принц кивнул.

Простыни и наволочки пахли магазином. «Чудак, – подумала она. – Не знает, что новое белье тоже нужно стирать». Поразмышляла и уточнила:

– Но лучше ты к маме не езди. Поздравишь завтра. Когда приедешь за мной и вещами.

– Почему не сегодня?

– Потому что сегодня я не успею собраться.

– Как всё сложно.

– Ничего сложного. Ты просто отвык от меня.

Он помолчал и спросил:

– А ты?

– И я тоже. Немножко.

Они бодро промчались по пустой праздничной Москве, Мила пересела в свою остывшую букашку, помахала рукой, Борис посигналил и укатил, а ей стало неловко, почти стыдно. Вдруг поняла, что ощущает себя взрослой теткой, трахнувшей мальчика. После двух месяцев разлуки влюбленные воссоединились – и невеста обнаружила, что сильно повзрослела. А жених остался, как был. Или еще хуже: два года жили вместе – и не взрослели, законсервировали друг друга, создали микромир, один на двоих, а потом расстались, и за два месяца она резко состарилась. Наверстала годы. А возлюбленный – нет; не повзрослел, не состарился. Не наверстал. Теперь она глядела на него новыми взрослыми глазами, умилялась и даже посмеивалась про себя: большой, добрый, обаятельный, романтичный, любящий, искренний. Самый лучший. Идеальный. Прекрасный. И абсолютно наивный. Всё ему важно, как половчее вырулить на Третье кольцо. О боже, разве это тема для разговора? До сих пор как-то выруливала и дальше будет выруливать. К черту Третье кольцо. И Садовое, и Бульварное. Принц задержался в развитии, ему давно пора становиться королем, а он не желает об этом думать. До сих пор ему было хорошо, и он решил, что дальше будет точно так же. Ему всегда было хорошо. Делал что хотел. Обстоятельства позволяли. Мама не возражала. Надоело учиться – бросил учебу. Захотел «свой бизнес» – на деньги, сынок, делай «свой бизнес». Занимайся тем, что тебе интересно. Проблема куска хлеба не стоит. По сторонам не смотри, у тебя своя жизнь. С плохими не водись, водись с хорошими.

А королем быть не хочет, это трудно, это пугает его до такой степени, что приходится звать доктора с таблеточкой.

Приятный, хороший, сильный. Славный. Замечательный.

Небитый, не обжегшийся, не знающий вкуса поражения.

Она бы всё отдала, чтоб он и дальше не знал этого проклятого вкуса, не обжигался, не проигрывал, – только так не бывает.

Глава 15

Женский праздник

Часть вторая

В квартире родителей пахло жареной курицей.

– Эй, – воскликнула дочь, входя в комнату. – Предки! Что же вы дома сидите в такой день?

– А что за день? – осведомился папа, отрываясь от просмотра любимого им телеканала «Звезда».

– Восьмое марта, – сказала Мила. – Сходили бы хоть в кино, что ли...

– Еще чего, – сказала мама, с некоторым усилием вставая из кресла. – Ужинать будешь?

– Сиди, – велел папа маме. – Сама разберется. Не маленькая.

– Маленькая, – возразила мама, двигаясь в сторону кухни. – Лучше приходи к нам, посидим втроем.

«Им хорошо, – подумала Мила. – Мирные люди. Не мещане, нет. Просто мирные честные люди, каких много; и слава богу, что много. А был бы отец амбициозный и злой – ринулся бы в коммерцию, сделал бы деньги – да и нашел бы себе другую. Юную, вертлявую. Бодрую. Нервничал бы и бузил. Пьянствовал, как все делопуты. Покупал бы пошлые тачки с откидным верхом. Нет, это не мама у меня – неудачница. Это дочь у мамы – неудачница! Мне тридцать; ни дома, ни детей, в голове туман, что будет через месяц – знать не знаю. А у нее – тепло, тихо, ни пылинки. Курицей пахнет. Три телевизора, личный супруг в чистой рубахе, всё простроено, отпуск – сорок пять дней, посудомоечная машина, а родилась еще при Сталине, в полуподвале с печным отоплением. О боже, какая я дура. Реальная солнечная овца».

– Я есть не буду, – сказала она маме. – Кофе выпью. И какого-нибудь ликеру рюмочку. Если есть.

– Есть. Садись, дочь. Твоя мать нальет тебе ликеру.

За окном пустили фейерверк.

– В самом деле, – сказала Мила. – Вы сходили бы... куда-нибудь. Развеялись.

Мама села напротив, одновременно как бы из воздуха сотворив бутылку, рюмки, салфетки, вазу с конфетами.

– Еще сходим. Какие наши годы.

Конфеты, шоколад и сладкое вино в доме не переводились, мама уже четыре года была начальником отдела, госпожа Богданова, это вам не шутка; а в кабинет начальника без шоколада входит только уборщица.

– Женский день, – напомнила дочь. – А у тебя отец телевизор смотрит.

– А что он должен делать?

– О любви говорить.

Наверное, Мила выглядела неприлично довольной, мама посмотрела, философски усмехнулась и сказала:

– Эх ты. Глупында. Какой еще женский день? О любви поговорить в любой день можно. Нам с твоим отцом не нужны особенные дни, чтобы... – мама улыбнулась. – Мы всегда очень любили друг друга. И тебя родили в любви великой.

Маленький брелочек лежал в сумке, сумка – в коридоре, но дочь ощущала ток, исходящий от драгоценной безделушки, за семь шагов – и наслаждалась.

– А сейчас? – спросила она. – В смысле, куда делась великая любовь?

Мама удивилась.

– Никуда. Она при нас.

– Что-то не верится.

– А ты поверь, – мама посмотрела с превосходством. – На слово.

– Мама, – спросила Мила, – а какая она?

– Что?

– Любовь. У вас. Вы тридцать пять лет женаты, какая она у вас?

– Обыкновенная, – ответила мама и повернулась к вошедшему отцу. – Вот тут народ интересуется, какая бывает любовь на тридцать пятом году совместной жизни.

– О! – с энтузиазмом воскликнул папа и погладил дочь по голове. – Этот вопрос я изучил. Сейчас расскажу. Допустим, вчера моя жена говорит: тетка Зина помирает, надо ехать проведать. Поехали, отвечаю я, проведаем. До Серпухова, слава богу, недалеко. Только лично я к тетке Зине касательства иметь не желаю. Потому как она меня не любила, и когда мы были молодые и нищие – ни разу ничем не помогла. А замужем, между нами, была за генералом. Ходила вся в золоте. И за это я на нее затаил легкую обиду. И как ты думаешь, дочь, что мне отвечает твоя мать, а моя, соответственно, супруга? – Папа выдержал паузу. – «Сделай это, – сказала моя жена, – для меня». И я сделал, а чего еще остается... Вот это и есть любовь, дочка. Если бы она сказала: «Сделай это, потому что я тебя прошу», – я бы никуда не поехал, пусть тетка Зина без меня как-нибудь дух испустит в своем Серпухове, если я ей при жизни не был нужен... Но моя жена так не сказала. Она сказала: «Сделай для меня». И я сделал! Всё, что я делаю, я делаю для нее. На первом году супружества или на тридцатом – неважно. А теперь, жена, давай мне мою курицу.

Некоторое время женщины смотрели, как мужчина жует мясо и обгладывает кости.

– Не спеши, – строго сказала мама, – за тобой никто не гонится.

– А пусть гонятся, – ответил папа. – Мне шестьдесят лет, меня уже не догнать. А курицу люблю. Всегда любил. Всё, кроме костей, уничтожаю до последнего микрона. После меня тут ни собаке, ни кошке делать нечего. Я ж деревенский, мы корову никогда не ели, а свинью – хорошо если два раза в год. Зато курица была каждую неделю. Видела, как она без головы бегает?

– Ты сто раз рассказывал.

Мила посидела еще десять минут, прислушиваясь больше к себе, чем к разговору; ушла в свою в комнату. Надо было собираться, принц ждал, новый дворец был приготовлен к заселению. И ключик с брелочком лежал в сумке. Пересмеивались за тонкой стеной любящие умные родители. За другой стеной, более толстой, шумела и суетилась – чтобы не замерзнуть – вечно бодрая Москва, эта никого не любила и никогда не была особенно умна, а наоборот; тут каждый второй мечтал о жирном куске мяса, а каждый третий думал, что понял жизнь. На третьей стене висел старый, выцветший уже, плакат с «Иванушками», еще в первом составе, несчастный Сорин с грустными глазами – вполне достойный, если разобраться, мальчиковый бэнд, свежая чистая музыка, у каждого из троих своя судьба поп-идола: самый обаятельный – безобразно размордел, самый сексуальный – пропал с горизонта, а самый романтический и загадочный прыгнул из окна. Зачем, почему прыгнул, если его портрет висел в тысячах девичьих спален? Или именно потому и прыгнул? Зачем красивые и талантливые убивают себя? А зачем вообще люди убивают себя? Или друг друга? Зачем не сидят в теплых, неярко освещенных кухнях, наслаждаясь жареной курицей, зачем лезут в чужие жизни и судьбы, зачем всё обаятельное покрывается слоем сала, зачем всё хорошее вечно вынуждено обороняться от плохого? Зачем существует злоба и зависть, зачем возле каждого наивного крутится коварный, зачем ложь набивается в подруги к правде?

Прекрасные принцы – сыновья королей, а короли живут в замках. Принц не появляется из воздуха – он выходит из-за высокой стены, и когда подхватывает свою суженую и сажает на коня – увозит ее не куда-нибудь, а в замок, под защиту стен, глубоких рвов и прочных дверей, окованных металлом. Жить долго и счастливо можно только за надежной стеной, в неприступной башне, куда нет хода лживым и завистливым врагам.

Вот почему, подумала Мила, люди теперь сидят по квартирам и дачам и плевать хотели на то, что происходит в «обществе». Вот почему умный Дима и его приятели ненавидят цинизм и равнодушие среднего класса. К черту средний класс и все прочие классы, каждый мужчина хочет быть для своей женщины прекрасным принцем, даже если не носит ничего, кроме тренировочных штанов с оттянутыми коленками, – а у принца должен быть замок с высокими прочными стенами, с дубовыми двустворчатыми воротами и разводным мостом на лязгающих цепях. Нет, люди не сами ушли в частную жизнь, не сами замкнулись в квартирах, не сами зарылись в землю на дачных участках – их вытеснили туда, выдавили людоеды и упыри, хищники Кириллы.

Кто-то отворил двери клеток, и звери вырвались на волю. Разгуливают по улицам, рычат, ищут мяса. А люди прячутся по домам.

Она открыла сумку, погладила маленький брелочек, но отодвинула в сторону, достала телефон. Номер Кирилла не заносила в память, помнила наизусть: мощные единицы, умные тройки, нехорошие шестерки и в конце – опасное, коварное двузначное «семьдесят два».

– Ух ты, – весело сказал он. – Не ожидал. Рад вас слышать, Люда.

– Взаимно, – ответила она. – Послушайте... Нам надо встретиться.

– Всегда рад. А зачем?

– Закончим наше дело.

– Наше дело? – переспросил он; ей показалось, что испуганно. – Не понял. А какое у нас с вами было дело, Люда?

– Насчет денег. Ну... За возврат вещей.

– Ах, да, да... Простите, я забыл.

– Мы опять на «вы»?

– Ох, – он засмеялся. – Извини. Конечно. Совсем я закрутился, старый дурак. И что насчет вещей?

– Ты говорил, что это было не бесплатно.

– Ну да. Не бесплатно.

– Я приготовила деньги.

Из трубки донесся вздох.

– Люда, мы же договаривались. Я ничего не возьму.

– Мы не договаривались, – возразила она, вложив в голос максимум жестяной официальности. – Давай встретимся. Я отдам долг, и закроем эту тему.

– Ну ты крутая, – веселым баритоном произнес Кирилл. – Давишь, как бульдозер. Между прочим, сегодня Восьмое марта. С чем тебя и поздравляю. Пусть твои сигареты всегда будут тонкие, а кошелек – толстый.

Она подавила усмешку, ответила:

– Я не курю.

– Согласись, Люда, в такой прекрасный день деньги должны поступать от мужчин к женщинам, а не наоборот.

– Послушай, Кирилл, я так не могу. Я не отстану, пока не отдам, сколько надо.

– А я, – он продолжал развлекаться, – специально буду тянуть и не брать, чтобы ты приставала. Мне нравится, когда ты ко мне пристаешь.

– О боже. Я серьезно.

– И я серьезно. Серьезней некуда. Но встретиться всегда готов. Только я сейчас в Москве не бываю. Приезжай ко мне, ага? Я буду рад. Честно. Могу прямо сейчас прислать машину.

– Прости, но мне... Может, все-таки где-нибудь на нейтральной территории?..

– Опа, – сказал он. – Ты боишься меня, что ли?

– О боже. Нет. С чего мне тебя бояться?

– Ты только что рычала, как тигрица. «Давай встретимся», «срочно», «закроем тему»... Я бы даже сказал, как юная пума! Когти выпустила, острые... А теперь боишься зайти в гости к старому приятелю.

– Ты не старый приятель.

– Послушай, девушка, мне сорок два года. По сравнению с тобой я старый. Приезжай. Я в меланхолии, сижу печальный и задумчивый, не хочу выходить из дома.

«Ну не гад ли? – подумала она. – Настоящий гад. Умеет тетке по ушам проехаться».

– Черт с тобой, – пробормотала. – Приеду. Завтра.

– Черт всегда со мной, – сказал Кирилл. – Спасибо тебе, Люда.

Она хотела нажать отбой, но не нажала, палец не дотянулся до кнопки, замер на полпути.

– Извини за любопытство, – постаралась, чтобы голос звучал нейтрально, вежливое любопытство, ничего особенного, – а по какому поводу у тебя меланхолия?

– Не знаю, – ответил он и тяжело вздохнул. – Надоели все. Никого видеть не хочу. И делать ничего не хочу. Жизнь – говно. Люди – уроды. Сплин, понимаешь? Как будто серая штора перед глазами опустилась.

– Весенняя депрессия, – подсказала Мила.

К ней вошла мама, открыла было рот, намереваясь задать какой-то вопрос, но дочь яростно замахала рукой, как махала, бывало, пятнадцать лет назад, в период многочасовых телефонных бесед с первыми воздыхателями; деликатная мама поспешно ретировалась. «Небось, решила, что я выясняю отношения с Борисом», – усмешливо подумала дочь и поймала себя на том, что мысль о Борисе промелькнула совершенно безболезненно. Неужели все-таки остываю, не люблю больше? Нет, не остываю, просто повзрослела; не переживай, Лю, ты умная и красивая, ты умеешь любить и сама любима. – Это у американцев – депрессия, – сказал Кирилл. – Для них это – болезнь, они ее лечат. А у русских это называется тоска. Полезное чувство. Очищает душу и всю природу человека. Приезжай. Не хочешь ко мне домой – пойдем в какое-нибудь место. В ресторан. Или в лес сходим, погуляем. Только там еще снег, сапоги надень, теплые...

Глава 16

Манда обетованная

Он осмотрел ее, одетую во все черное, досадливо покачал головой. – Мы вроде в лес собрались. Гостья улыбнулась. – И что? – В таких сапогах нельзя в лес. Только на подиум. – Успокойся, – развязно сказала девчонка, расстегивая пальто. – Не пойдем мы ни в какой лес. – А куда пойдем? – На кухню пойдем. – Тогда лучше в зал. На кухне анашой воняет. – Ты еще и наркоман?

– Конечно, – кротко согласился Кактус. – Я наркоман, алкоголик, маньяк и уголовник-рецидивист. Ничего не поделаешь. Кофе? Чай? Коньяк? Мартини?

– Мартини. И кофе.

Она села, сдвинув колени. В черном казалась еще изящнее и тоньше, но и старше. «Всё равно – девочка еще, – плотоядно подумал Кактус. – Не малолетка, не юная дура, а первоклассная породистая сучка, переживающая лучшие годы».

Положил перед ней свежий журнал, открытый на последних страницах, где с маленьких фотографий смотрели улыбающиеся лица фигурантов светской хроники. Ткнул мизинцем.

– Смотри. Это она.

Гостья сузила глаза и сделалась ошеломляюще красива.

– О боже. Это что, та самая? Твоя безумная пятнадцатилетняя любовь?

– Да. Я пойду наливать, а ты посмотри. Потом скажешь, как она тебе.

– Я и сейчас скажу, – пренебрежительно ответила Людмила. – Никак. Еще три года – и глаз вообще не будет, одни щеки. Девушка слишком хорошо кушает.

– Согласен, поправилась немного. Но всё равно хороша, скажи?

Когда он вернулся с подносом, журнал еще изучался. Досконально. «Пусть полистает, – подумал Кактус. – Это ее заведет».

– Тогда она была блондинкой, – сказал он.

– Лучше бы осталась. Ей не идут темные волосы. А платье – вообще кошмар.

– Да, – сказал Кактус и процитировал: – «А женщины – те, что могли бы быть сестрами, – красят ядом рабочую плоскость ногтей. И во всем, что движется, видят соперниц, хотя уверяют, что видят блядей».

– Ну, необязательно блядей, – задумчиво возразила гостья. – Это чьи стихи?

– Это не стихи.

Девчонка вздохнула.

– Ладно. Сколько я тебе должна?

– Тысячу долларов, – сказал Кактус.

Она достала кошелек, стала выкладывать новенькие купюры.

– Здесь восемьсот долларами, остальное будет рублями, ладно?

За зелеными американскими бумажками пошли сизые отечественные, он подсмотрел и понял, что кошелек опустел почти полностью.

К деньгам не притронулся. Кашлянул. Изобразил глубокую задумчивость, переходящую в мудрый беззвучный смех.

– Что смешного? – спросила гостья.

– Ничего. Это я так. Прости. Я не могу взять твои деньги. Пусть полежат здесь; я не притронусь. Потом, когда понадобится, приедешь и заберешь. По-другому не будет, поняла, нет?

Она посмотрела с вызовом.

– Поняла. Но я не приеду и не заберу. Я не такая.

– Послушай, Люда, – сказал Кактус. – Я тебе расскажу, как это делается. А ты внимательно слушай. Допустим, ты занимаешься какими-нибудь... – он щелкнул пальцами, – делами. В кавычках. Или без кавычек. Например, воруешь. Или нефть качаешь. Или еще какой бизнес. Тебе нужны знакомые менты. Ты ищешь их – и находишь. Ты устанавливаешь отношения. Приезжаешь в гости или сам зовешь. Водку пьешь вместе с ними. Или в сауне зависаешь, с девками. Или без девок, но всё равно – надо, чтобы тебя не забывали. Ты носишь подарки. Поздравляешь с Новым годом. С днем рождения. Это длится годами. Иногда всю жизнь. Твой знакомый мент продвигается по службе, получает новые звания и должности. Если он важен для тебя – ты ему помогаешь. Вплоть до того, что можно сливать ему каких-нибудь дебилов, чтобы он, этот мент, их арестовывал и сажал, и набирал очки, делал карьеру... Неужели ты думаешь, что я пришел в РОВД, показал эту несчастную штуку баксов – и передо мной все на цырлах забегали? Там был звоночек, из центрального аппарата МВД, там кто-то с кем-то вместе учился, там кто-то кому-то брат или сват, там сложная система... Чтобы задружиться с человечком из центрального аппарата, я потратил много лет. Это невозможно измерить никакими деньгами, там десятки тысяч вложены, и еще нервы, и время, и еще много всего. Это система, поняла, нет? Там деньги не на первом месте. Там главное – отношения. Ты меня знаешь, я тебя тоже знаю. Один предлагает сто тысяч, другой – сто рублей, но того, первого, я знаю три года, а второго – двадцать лет. С кем я буду иметь дело? Конечно, с тем, кого дольше знаю! И так далее. Ты женщина, ты от этого далека, ты не человек системы. Я твою тыщу не возьму просто из принципа. Я мог бы выкатить тебе пять тысяч, и это было бы реальной ценой вопроса. И десять тысяч тоже было бы нормально. Я мог бы жить только этим. Сводил бы одних с другими, злодеев с ментами, и получал свой боковик. Но я этого не делаю, потому что это не мой хлеб... Я бы взял твои деньги, если бы ты была так же богата, как она, – Кактус ткнул пальцем в журнал. – Но ты ведь не миллионерша, правильно? Зачем деньгами кидаешься? Порядочность свою показываешь? Я и так знаю, что ты порядочная. Можно бы порядочнее, да некуда. Поэтому прими от старого негодяя, убийцы и живодера эту услугу и никогда не предлагай ему свои деньги. Поняла, нет?

Девчонка помолчала и гордо ответила:

– Поняла.

– Если б ты была мужчиной, я бы сказал, что ты мне по жизни задолжала. И штукой не обойдешься. Будешь мне каждую неделю такую штуку приносить. Забери деньги, от греха. Они оскорбляют мои чувства.

Она смотрела то на него, то в стену. Слушала внимательно. Давно, уже много лет, никто не слушал Кактуса так внимательно. Потом он услышал ее голос, спокойный, немного хриплый.

– Расскажи мне.

– О чем?

– О чувствах.

– Не буду, – сухо ответил Кактус. – Не получится. Могу только показать.

Подошел к дверям спальни, открыл. Встал в проеме.

– Пошли. Покажу.

Она не пошевелилась.

– Иди сюда. Иди. Ты всё поймешь про мои чувства.

Она выпрямила спину, ровным голосом ответила:

– Когда мне говорят «иди сюда» – я не двигаюсь с места. Из принципа.

– Круто, – сказал Кирилл. – А у меня вообще принципов нет.

– Я догадалась.

– Молодец. Люблю таких, как ты.

– Каких?

– Догадливых.

Он подошел, протянул руку ладонью вверх – красивый, целомудренный жест, его невозможно проигнорировать, – и девочка, слабым шепотом помянув то ли бога, то ли черта, положила в его ладонь свою.

Расстояние меж чертом и богом равно длине обнаженного женского тела; это всем известно.

Начал расстегивать, дотрагиваться, сосредотачиваться, осторожно трогать языком, пока только вполне невинные места, пониже ключиц; поднял глаза – наткнулся на ее взгляд, любопытствующий, однако трезвый и холодный. Почти безучастный. «Что же, – подумал, – знаем. Старый приемчик, банальный. Самцу позволяется действовать, продвигаться, побеждать пуговички, растапливать ледок, а там – посмотрим на его поведение; будет интересно – разрешим продолжать, а не удивит – оттолкнем. Только со мной, Кириллом Корабликом, такие номера не проходят, ни одна никогда не оттолкнула, когда полдела сделано...»

Усмехнулся про себя. Ощутил, как нарастает столь нужное сейчас презрение к девочке напротив. Девочка думала, что умеет играть в самую древнюю человеческую игру, а на самом деле в глубине души надеялась, что не умеет. И сейчас ей покажут что-нибудь новенькое.

Отстранился, выпрямился, полюбовался, наклонив голову.

– Что-то не так? – спросила она. Спокойно, но все-таки чуть жеманно.

– Нет, – ответил он. – Всё хорошо. Смотрю, идет ли тебе полураздетость.

– И что скажешь?

– Юбка – лишняя.

– А остальное?

– Остальное пусть пока будет. Лучше сама скажи.

– Что?

– Нравится ли тебе твоя нагота.

Она всерьез задумалась.

«Эх ты, – подумал Кактус. – Зачем задумываешься? Выключи мозг, сделайся дурой, говори первое, что придет в голову. Мы же просто обмениваемся звуками. Незачем подбирать слова, незачем рассуждать».

– Да, – ответила. – Нравится. А ты, я вижу, тонкий ценитель?

– Вряд ли, – ответил Кактус. – Я не кот, на сексе не торчу.

– Странно. Мне казалось, ты... большой специалист.

– Нет, что ты, – возразил он и отмахнулся, изобразив лицом юмористическое пренебрежение к самому себе. – Иногда люблю, конечно.... предаться, так сказать, чувственным увеселениям... Но в меру. Что касается тебя... Ты – особенный случай.

– И что же во мне такого особенного?

– Не знаю. Ты не улыбайся, пожалуйста. Я понимаю, что глупо выгляжу. Примитивный заход в стиле «Дома-два». Типа, ты не такая, как все, кругом одни сучки тупые, а ты самая чистая и нежная... Я не знаю, насколько ты нежная. И мне всё равно, нежная ты или не нежная. Меня просто к тебе тянет. Сильно. И не просто сильно, а так, что... Еле-еле себя держишь...

Он протянул руку к ее шее, пошевелил расставленными пальцами.

– Иногда смотришь на женщину – и хочешь. Сразу. А иногда – не хочешь. Это не поддается логике, чистая химия... Жизнь дикой природы, канал «Дискавери»...

Девчонка слабо захихикала. «Лучше пусть хихикает, – подумал он, – так честнее и веселее, а все эти жеманные вздохи ей не идут, они ее опрощают».

Пока нес ее в спальню, бормотал на ухо:

– Бывает, вижу очень красивую женщину, ухоженную, интересную, – и не хочу. Как-то сразу, в один момент понимаю, что ничего там не будет особенного... А иногда – наоборот. Я тебе честно скажу: если относиться к сексу чисто потребительски, то интереснее иметь дело с некрасивыми. И даже с ущербными. Толстые, прыщавые, или без сисек, или без талии... – такие обычно в постели стараются, пытаются компенсировать... Она тебе и это сделает, и то, и еще спросит, понравилось или не понравилось... А с королевами трудно. Допустим, длинноногих вообще не люблю, они со стороны шикарно смотрятся, а как дойдет до дела – непонятно, куда эти ноги девать, они торчат и реально мешают...

Произнося это, грубыми движениями снимал с себя всё, пока не остался голым. Когда освобождаешься от одежды, обязательно надо говорить что-нибудь очень интересное. Как правило, их всех пугает вид раздевающегося мужчины. Тебе многое могут простить за то, что ты разделся непринужденно и незаметно.

– Хорошее тело, – сказала она, осмотрев его с ног до головы.

– Благодарю, – церемонно сказал Кактус.

Хотел добавить, что у Бориса тело всё равно лучше, но не добавил. Борис сейчас не нужен, про Бориса потом поговорим.

– А ты всегда первым раздеваешься?

– Не всегда. Бывает, я раздеваю, бывает – меня раздевают.

– Даже так.

– Извини, – деловито сказал он, придвигаясь, – но твои вопросы лишние. Тех, кто был до тебя, я уже забыл. Я не коллекционер, досье не веду, зарубки на память не делаю.

Он показал место, на котором могли бы делаться зарубки, девчонка снова захихикала, а он развернул ее, слабенькую, спиной к себе, погрузил лицо в волосы, потрогал зубами шею, поиграл с ушными раковинами, потом дотянулся до бутылки, налил ей, дал отхлебнуть, взял с тарелки маслину, положил во влажный рот – девчонка послушно взяла и тут же сильно укусила его за палец.

Кирилл ощутил новую волну презрения и удовольствия, он ждал чего-то подобного и вот – дождался, это был сигнал, ключ к дальнейшим действиям, и не только в постели, но и вне ее. Это был знак.

«Я знаю, кто ты и чего ты хочешь».

– Может быть, задернешь шторы?

– Зачем? – удивился он. – Тут окраина, окна выходят в парк. Нас никто не видит. Дневной свет – это прекрасно. Я хочу видеть всю тебя, в подробностях. То, что мы делаем, надо делать днем. Только неудачники трахаются ночью. Днем они добывают средства к пропитанию, а ночью кое-как совокупляются, усталые. Мы будем делать это днем. Вокруг нас – жизнь, все куда-то бегут, работают, надрываются... А мы с тобой – самые умные. Разделись, легли и наслаждаемся... Так что забудь про шторы, Мила.

– Ты никогда не называл меня так.

– Вот, назвал. Но если ты против...

– Нет. Я не против.

– Хорошо. А если я сделаю вот так, ты тоже не будешь против?– Ну... Не знаю. Наверное, нет...

– Выпей еще. Мне нравится, когда от тебя пахнет алкоголем.

– Осторожно, ты пролил...

– Ничего, это можно слизать...

Как обычно, его ожидания оказались завышенными. Девочка оказалась удобная, подвижная и чувствительная – но не слишком понятливая. И техника ее вся была почерпнута, разумеется, из порнофильмов. То есть это ее мужчины – Борис и предыдущие соискатели взаимности – переняли приемы из порно. А откуда еще? Все они выросли на порно. Это тебе не пионерские восьмидесятые, когда важнейшим эротическим переживанием было чтение рассказа «В бане», приписываемого классику. Новое поколение с двенадцати лет знает, как и что делать. Точнее, думает, что знает. Порнуха их испортила. Вот наша девочка пытается исполнить некий помпезный акробатический этюд – зачем? Думает, что ее задача – элегантно подставить.

А Кирилл не любил ничего элегантно подставленного. Элегантность хороша в ресторане, в театральной ложе, на светской вечеринке. А здесь и сейчас он хотел зажима и скольжения, чтобы меж кожей и кожей не было никакого зазора, чтобы ее тридцать шесть и шесть и его тридцать шесть и шесть в сумме дали семьдесят три и две десятых. Чтобы пот обильно выступил и тушь потекла. Чтобы взрослое, социально стабильное, образованное, высокооплачиваемое существо хрипело, визжало и содрогалось в спазмах.

Чтобы засовывать в рот существа виноградину – если существо любит сладкое, или маслину, если не любит, и целовать, играя ягодой в два языка, а потом выпускать виноградину (или маслину) из губ, чтобы она, прохладная, постепенно скатывалась всё ниже, – разумеется, делать это нужно сидя, выворачивая существу бедра, широко их раскрывая, чтобы виноградина или маслина, направляемая пальцем, попала в итоге в нужное место и добавила необычных ощущений.

Или ступни ее берешь, розовые, и погружаешься в них мордой, изумляясь: как такое может быть, что ее кожа на пятках нежнее и бархатнее, чем твои собственные щеки и нос?

Или делаешь что-нибудь грубое, долгое и сильное, а потом приникаешь ухом ко рту ее и замираешь, и слушаешь выдох, длинный-длинный, и улавливаешь слабейшую, на самом дальнем пределе чувствительности, вибрацию ее связок, музыку горла, тончайший стон на грани ультразвука, такого не бывает нигде в природе, только у женщины в горле, в особенный момент.

Или кладешь ее спиной вверх, а сам устраиваешься сзади и сверху, а руку запускаешь под живот и надавливаешь ладонью, и чувствуешь, сквозь тонкий слой ее мышц, самого себя, деловито скользящего внутри, а зубами осторожно держишь ее за кожу у основания лопатки, с внутренней стороны, и представляешь себе, что лопатка – это крыло.

Что ты ебешь ангела.

Всё шло отлично. Однако Кактус не очень понимал, чего хочет. С одной стороны, было бы полезно постараться не ради себя, а ради нее. Сконцентрироваться на ее ощущениях, на ее удовольствии. Сделать всё, чтобы она запомнила этот день навсегда, чтобы пришла снова, а потом приходила опять и опять. Но это значило недополучить свою долю удовольствия; вдруг не придет больше? Будем реалистами: он не имеет над девчонкой полной власти. Он всего лишь ухитрился затащить ее в постель.

Ему ведь не пришлось врать: Мила Богданова действительно не такая, как все. Она умнее и сильнее большинства. Кто знает, как дальше повернутся события? Эта кобылка до сих пор непонятна. Вычислить ее цели и мотивы мудрено. Она могла прийти только для того, чтобы отомстить своему Борису. Или ради забавы. На дворе весна, всякую божию тварь тянет спариваться, а неподалеку живет Кирилл, приличный чистоплотный мужичок – почему бы не воспользоваться его любезностью?

Он не понимал, что делать. То захлестывало восторгом: он добивался этой тоненькой глазастой девочки почти полгода, вожделел, фантазировал, слюной исходил, и вот сбылось, вроде бы можно расслабиться. То накрывала тревога: нельзя, нельзя расслабляться, наоборот, лучше ограничить себя обычным набором действий, сыграть на ней, как на виолончели, аккуратно довести до последнего удовольствия, потом выкупать в ванне, великодушно позволить ей остыть, привести себя в порядок. Дать ей халат. Дать ей фен. Покормить чем-нибудь легким и полезным, вроде королевских креветок на гриле. А потом отпустить восвояси.

Но девчонка преподнесла сюрприз. Сама приняла решение. Задохнувшаяся, мокрая, выскочила из-под него, села, поджав под себя ноги, покачала головой:

– Стой. Подожди.

– Что?

– Хватит. Я всё поняла.

– Ничего ты не поняла, – прохрипел Кактус. – И не поймешь. Иди ко мне.

Схватил ее запястье, потянул ее – легкую, маленькую, – но кобылка сверкнула глазами, ловко сгруппировалась и сильно ударила его обеими ногами в грудь.

– Всё! Хватит!

Он ухмыльнулся.

– Слушай, мы еще не начинали.

– Я сказала: всё.

– Но почему?!

– Потому что я больше не хочу.

– Тебе не понравилось?

– Очень понравилось. Честно. Я такого не ожидала. Только... Это ведь надолго, правильно?

– В каком смысле?

– Сколько ты можешь... Ну...

– С тобой – весь день. А еще лучше, если ты останешься на неделю.

– На неделю?!

– Да. А что такого? Я мечтал о тебе несколько месяцев. А теперь ты встаешь и говоришь: «На сегодня хватит»? Ты с ума сошла. Так жестоко со мной никто не обходился.

– Извини.

– Я не наелся тобой.

– Еще наешься.

– А если ты больше не придешь?

– Приду. Можешь не сомневаться.

Он вздохнул.

– Ты не придешь. У тебя есть любимый мужчина. Зачем тебе я? Ты пришла ко мне из любопытства. Теперь ты его удовлетворила, зачем приходить еще раз?

– Ты не знаешь, зачем я пришла.

– Скажи.

– Ты не поймешь.

– Пойму. Я не тупой.

– Не поймешь.

Он улыбнулся и поманил ее пальцем.

– Тогда давай продолжим.

– О боже. Нет. Извини.

– При чем тут «боже»? – воскликнул он, продолжая широко улыбаться. – Я даже не кончил!

– Ничего страшного.

Ее лицо стало каменеть, стягиваться в дежурную женскую мину, теперь она не смотрела на него, стала поправлять волосы, полезла в сумочку, тихо осведомилась, где ванная комната, и ушла, прижимая к грудкам свои тряпки. На спине остался след его зубов. «Не побоялась, – подумал Кактус, – позволила себя укусить. А если жених увидит? Жестокая тетка. Может, она его разлюбила, разочаровалась? Мне, кстати, это не нужно. Мне надо, чтобы они были вместе. А я – рядом и чуть сверху...»

Подумал, одеваться или не одеваться, решил остаться голым. В ванной коротко прошумела вода, и спустя каких-нибудь пять минут она вышла, уже совсем чужая, почти официальная, спокойная, с подведенными губами.

– Проводишь?

– Хотя бы кофе выпей.

– Не хочу кофе.

– А чего ты хочешь?

– Сейчас – ничего.

– Ладно, – сказал он, вставая. – Понял. Надеюсь, я тебя ничем не обидел. Как у вас с Борисом? Помирились?

– Да, – ответила девчонка. – Он снял новую квартиру.

– То есть вы опять вместе?

– Разумеется.

– Я рад за вас.

Он довел ее до двери, голый вышел на лестничную клетку и заставил-таки ее опять захихикать.

– Иди уже, – интимно произнесла девчонка. – Не сходи с ума.

– Прощай, – сухо сказал он. – Я буду по тебе скучать.

Вернулся, вздохнул, закурил. В груди было тепло. Как всегда, очередная победа над хаосом сменилась горечью послевкусия. А что есть физическая близость, как не победа космоса над хаосом? Порядка над беспорядком? Правда и то, что порядок скучен, космос уныл и холоден, тогда как хаос забавен и сладок, он возбуждает. Ничто так не радует грубую душу людоеда, как погружение порядка в беспорядок, твердого – в мягкое и влажное.

Хороший день. Большое дело сделал. Отымел жену ближнего своего. Сейчас она позвонит ему. Может быть, уже звонит. Как дела? У меня всё хорошо. Ездила тут, по своим делам. Ничего особенного, по магазинам шлялась, потом в «Якиторию» зашла. Да. Я тебя тоже люблю.

Сейчас можно набрать его номер, сказать: слушай, брат, а она у тебя ничего, Мила твоя, мне понравилось, особенно если ее соски сильно пальцами сжать – они тогда становятся твердые, как рукоятки у старой автомагнитолы... Очень похоже: крутишь – и звуки раздаются... Кстати, о звуках: согласись, что аналогия между женщинами и музыкальными инструментами все-таки самая верная...

И ведь формально он не совершил ничего дурного. Мила Борису не жена. Пришла, сказала: Кирилл, возьми меня, пожалуйста. А как же Борис? – озабоченно спрашивает Кирилл. – Никак, отвечает Мила, забудь на время про Бориса. Я свободная женщина, я не клялась ему в вечной любви, сейчас мне нужен не Борис, а другой мужчина. Хочу развеяться. Разнообразить половую жизнь. Предлагаю совокупиться. Чисто по-дружески. Не хочешь – найду еще кого. Разумеется, как товарищ я обязан был ее пристыдить и выгнать к черту, и тут же тебе, Борис, позвонить. И всё рассказать. Но она сама разделась и легла, и я – уж извини – не смог удержаться, слишком она у тебя привлекательная... Банально не хватило силы воли... Я старый, мне сорок два, когда еще у меня будет такая сладкая девочка...

Он поймал себя на том, что улыбается. Самое смешное, что именно так, или почти так, он Борису всё и расскажет.

Но не сегодня. Может быть, дней через десять.

Глава 17

Сама пришла

Она не знала, хочет или не хочет, и с этим незнанием переступила порог его дома, и внутри этого незнания ей было удобно.

Главное было известно: она его не боится. Точнее, боится, но не так, как боится наивная юная старшеклассница. Конечно, этот аккуратный сорокалетний разбойник не станет отрезать ей уши; он, может быть, никому ничего не отрезал – всё придумал; или отрезал однажды, по глупой молодости, а потом на этой основе сочинил про себя легенду, повесть о страшном потрошителе по имени Кирилл. Конечно, он излучал опасность, но она знала, что он ничего ей не сделает. Ощущение было новым и интересным, оно захватывало.

Кому и что он отрезал – неважно; важно, что с нее он готов сдувать пылинки.

И будет сдувать, пока все не сдует.

Может, она пришла позабавиться. Все-таки весело наблюдать, как видавший виды взрослый дядька дрожит от желания. Вожделеющий мужчина всегда смешон – это целое кино, представление, иногда от такого просто грех отказываться. Вожделеющий мужчина управляем, зависим, беззащитен. Вожделеющий мужчина – не совсем настоящий мужчина. Настоящие не вожделеют, а любят.

Может, она пришла от тоски. Или чтобы развеяться. Или чтобы вспомнить, что она свободна, независима и никому не обещала верности до гроба. Или всё это вместе и еще что-то. Пришла – и пришла, чего теперь причины искать. Захотела – и пришла. Прихожу к кому хочу, ухожу когда надоест, ясно?

Немного сомневалась насчет денег. Если бы он стал добиваться близости как альтернативы, если бы меж ними повис хотя бы слабый намек на то, что взамен денег происходит оплата натурой, – разумеется, она бы исчезла немедленно и даже дверью, может быть, хлопнула. Она ждала этого – и когда пила его кофе, действительно весьма недурной, и когда вынимала из кошелька доллары, и когда он вдруг разозлился, посуровел и произнес над ее долларами целый монолог о том, как сложно дружить с ментами. Но как ни пыталась уловить момент перехода от денежной темы к постельной – не заметила и ощутила уважение и благодарность; он не соврал, с таким лицом не врут, он действительно не нуждался в ее деньгах и не хотел, чтобы меж ними были какие-то счеты и расчеты. Настолько не нуждался, что даже не похвалил ее щепетильность, столь редкую в наше время, когда множество резвых и бодрых дамочек норовят придержать наличные, а отплатить улыбочкой, поцелуйчиком, многообещающим взглядом или вручением личного мобильного номера всего лишь с одною неправильной цифрой.

Потом был аттракцион с раздеванием и пошлая лекция на тему «какие у меня были женщины и как небрежно я их покрывал», но она простила это своему новому партнеру, в конце концов, она тоже могла прочитать лекцию, примерно такую же; рассказать, как умнейшие тончайшие джентльмены в интимные минуты называли ее «малышка» и обламывали напрочь; не было такого мужчины, с которым она ни разу не обломалась, все без исключения хоть как-нибудь да портили удовольствие: один пыхтел, от другого беспредельно разило табаком, у третьего пальцы были, как напильники, четвертый держал собачку, норовившую пристроиться сбоку в самый интересный момент, пятый – кстати, это был нефтяник Жора – называл собственные яйца не иначе как «Фаберже»... В общем, какая разница, никто не идеален. Почему она никогда никому не читала лекций, но сама выслушивала от каждого?

Очень твердое тело, даже слишком твердое, и спина, и руки, и бедра, но не грубое, и ничего лишнего, нигде ни складки, и еще он оказался очень легким, может быть, не вообще, а по сравнению с Борисом, чьи девяносто килограммов тщательно нарощенного мяса часто мешали и даже раздражали, а сейчас этот другой, новый – словно парил над ней, бесплотный, сухой и горячий, и если касался грудью или рукой – то касался с целью, если сжимал – то не больно, а крепко, если кусал – то для забавы, а не для какого-нибудь бездарного экстрима. Приятно было понимать, что он ничего от нее не ждет и совсем не думает о себе; вернее, думает, но сначала о ней и только потом о себе, а когда она пыталась сама что-нибудь придумать, развернуться как-нибудь или подыграть, или навязать свой ритм – он глухо, коротко возражал или просто молча сильными руками останавливал ее инициативу и приспосабливал иначе, ловчее и – она не сразу себе призналась, но в конце концов призналась – интереснее. И даже эта его манера внимательно, жадно вглядываться, словно в попытке навсегда запомнить, это пожирание глазами, по временам сменяемое слабой, но ясной ухмылкой превосходства, – не мешало ей.

Потом контроль и вовсе исчез, она перестала думать, это он ее заставил перестать думать; в общем, всё делал он, а ей осталось только позволять и вспоминать старинное и давно замыленное слово «отдаваться». Хорошо, когда можно не думать, а просто плыть по воле волн, но так бывает не со всеми, а только с теми, кому доверяешь и над кем имеешь власть. Допустим, протягиваешь ногу к его лицу, мыском ступни вперед, и он хватает пальцы губами и языком, а сам, сволочь, глядит внимательно, но и с веселой безуминкой... Потом она поняла, что скоро будет совсем хорошо, потом это сбылось и вышло даже лучше, чем она предполагала, а потом ей сделалось так хорошо, что даже плохо, а пока пыталась сообразить, хорошо ей или плохо, – стало невыносимо хорошо, слишком хорошо. И одновременно очень плохо.

Тогда, в приступе страха, вздрагивая и покрываясь поверх горячего любовного пота холодным потом отвращения, рванулась прочь. Отрезвела, отдышалась; смотрела, как в метре от нее глухо рычит голое жилистое нечто, трепещет разочарованно, зовет, алчно тянет, хватая за запястье пальцами, вдруг удлинившимися, многосуставчатыми, нечеловеческими, раскаленными. Подползает, хрипя и сглатывая, сложно шевелится, перекатывая тонкими твердыми мышцами. Хочет. А в голове ничего, кроме звона и ударов сердца. И вот наконец появляется первая связная мысль: надо бежать. Вставать и уходить. Спасаться. К нему – нельзя. Хотя – было бы весьма... Еще полчасика можно было бы... Но нет. Хочется – перехочется. Слишком сладко. Так сладко не бывает. Он намеревается не ублажить ее, не трахнуть, а погубить. Он едва не сделал это. Он сожрать ее решил. И всё, что между ними произошло – и сейчас, на простынях, и раньше, в ресторане, все эти беседы, возвращение украденного барахла, – всё было поеданием. Выедались мозги, выдергивались и наматывались на вилку нервы, высасывалось дыхание – что будет дальше? Обглодает до костей, отполирует языком и деснами, выкусывая мельчайшие хрящики? Так ее папа вчера поедал курицу, оставляя после себя лишь кучу фиолетово-розовых костей без единой пленочки мяса.

А оно смотрело, как настоящий человек: печально и приязненно. Глухо простонало, что не наелось. «Еще наешься», – пообещала она, удивляясь собственному голосу: сказала тихо, доверительно, и губы сами собой раздвинулись в многообещающей улыбке. Нельзя его злить; нельзя, чтобы оно что-то заподозрило.

Оно испугалось. «А вдруг ты больше не придешь?» Чуть ли не слеза блеснула в белом глазу.

«Приду, – твердо ответила она и сыграла блудливый вздох. – Можешь не сомневаться».

Оно облизало губы.

«Ты не придешь... Такие, как ты, приходят к таким, как я, только один раз, из любопытства...»

«Я пришла не из любопытства, – сказала она. – По другой причине. Ты не поймешь».

И ушла в ванную, и заперлась.

В ванной надо запираться. Однажды девочка Лю оказалась в гостях у знакомого мальчика и по юной глупости уступила его домогательствам, после чего ушла в ванную, приводить себя в порядок, а знакомый мальчик вдруг решил, что ему дали мало и плохо, выпил полбутылки водки и влез к ней под душ, с намерением продолжить, а она продолжать не хотела; всё закончилось едва не дракой, совместным падением и ссадинами.

Ванная комната, разумеется, была стерильна, и на особой полке стояли тут банки и флаконы с разнообразными моющими средствами, везде были салфетки и полотенца, и влажные, и бумажные, и махровые, и черт знает какие, и в нижнем ящике шкафа обнаружились десятки новых упаковок с резиновыми перчатками. «Трупы он здесь расчленяет, что ли? – подумала она почти равнодушно. – И, между прочим, я так и не увидела его коллекцию ушей».

Трахаться он умеет, да. Значит, всё остальное тоже умеет. И подарки ментам носить, и конфискованное золото из сейфа у следователя вытаскивать. И уши отрезать. И Бориса он сожрет без усилий. Ее Бориса. Ее принца на белом коне. И коня заберет, и всё остальное. И ничего ему Борис не сможет противопоставить, силы неравны. Человек людоеду не противник. Сейчас, вон, школьницы с ума сходят по книжкам про вампиров, и фильмы уже сняли в Голливуде, про то, как юные сексуальные вампиры малолеток в себя влюбляют, и везде, в каждом фильме и в каждой книге особо подчеркивается, что люди для вампиров – пища. Это неспроста. Так род человеческий расписывается в своей слабости и предчувствует появление нового сверхсущества.

Но это будет не припудренный смазливый мальчик с клыками. Это будет упырь со скучной внешностью. Тусклый, никакой. Средних лет, среднего роста, отвернешься – сразу забудешь. Одень его в дорогой костюм – будет выглядеть солидно. Наряди в обноски – покажется ничтожеством.

Это будет существо, равнодушное к деньгам. И к машинам, и к жизни красивой. Никакой роскоши, она оставлена людям. Пусть люди слабеют в драке за золото, за кожаные кресла, за офисы со стеклянными стенами. Людоед не привлекает к себе внимания, он берет главное, то, чего нельзя купить за деньги. Естество человека. То, что душу с телом скрепляет. Он выедает соединительную ткань, и человек рассыпается на составные части – душа направо, тело налево, деньги и прочее говно сыпятся в грязь. И ключи от лондонских квартир, и брелоки от «бентли», и карточки кредитные, и айфоны, и айподы, и айпэды – остается только жалкое «ай... ай... ай...» и ничего больше.

Глава 18

Сэнсэй

В кимоно Мудвин выглядел очень мужественно и смешно. Мила удержалась от улыбки, а Монахова, девушка непосредственная, не выдержала и рассмеялась. – Хорошо выглядишь, – сказала Мила. – Только пояс очень грязный.

Мудвин не ответил. Судя по выражению лица, он был не слишком рад гостям.

За его спиной носились по залу два десятка детишек. Топот, визг, вопли; прохладный воздух дрожал от восторга.

– Мы не будем мешать, – извиняющимся тоном сказала Монахова. – Мы просто посидим и поглядим. Интересно же.

И она состроила гримаску, с понтом обворожительную, хотя дамы, склонные к авантюрам, редко бывают по-настоящему обворожительны, Мила давно это заметила.

Мудвин вежливо кивнул, заложил большие пальцы за пояс и вопросительно посмотрел на Милу.

– Я ни при чем, – Мила показала на подругу. – Это всё она. Хочу, говорит, посмотреть.

– На что?

– На тебя. Чем ты занимаешься.

Мудвин вздохнул и сказал:

– Пошли.

Провел их в тесную комнату с окном, смотревшим в зал. В комнате сильно пахло кожей и потными тряпками, со стен свисали гроздья перчаток, шлемы, панцири и прочие мордобойные приспособления.

– Сидите здесь и смотрите. Стекло зеркальное, с той стороны вас не видно.

– Прикольно, – развязно похвалила Монахова. – Я знаю, зачем тебе зеркальное стекло. Когда девки аэробикой занимаются, ты подсматриваешь. Угадала?

– Хорошая идея, – вежливо оценил Мудвин и слегка поклонился. – Надо будет попробовать. Но в этом зале девки аэробикой не занимаются. Только единоборства. В общем, устраивайтесь, вон там на полке – чайник и стаканы, и даже портвейна бутылка есть. А я пошел.

– Ага, – сказала Монахова, – портвейн! Я так и знала! Все спортсмены на самом деле – пьяницы.

– Не все, – возразил Мудвин. – Но я люблю. После тренировки полстаканчика можно.

Он кивнул гостьям и вышел.

– Слушай – протянула Монахова и дернула Милу за рукав. – Какой он приятный, сил нет.

Мудвин громогласно призвал воспитанников построиться, и броуновское движение понемногу прекратилось. Сэнсэй велел всем сесть на пол – дети немедленно исполнили; только один мальчик, самый маленький, остался стоять, заявив, что мама не разрешает ему садиться на пол, потому что грязно.

Рассыпался веселый смех.

– Мама правильно говорит, – солидно сказал Мудвин, мановением руки восстановив тишину. – На пол нигде нельзя садиться. Но здесь – можно. Это наш зал, мы его уважаем. Тут всегда очень чисто. Мы ходим по полу босиком, мы падаем на пол, мы сидим на полу. Садись и расслабься.

Мальчик тут же повиновался.

– Ты, – сказал Мудвин, указав пальцем на ближайшего клопа, – встань. Зачем ты смеялся над ним?

– А он глупости говорит! – мгновенно отреагировал клоп и нахмурился.

– Да? – удивился Мудвин. – Я не слышал глупостей. Человек пришел в первый раз и просто не знал, что у нас полы чистые. Ты тоже ничего не знал, когда пришел в первый раз. Если человек чего-то не знает, это не значит, что над ним надо смеяться. Мы все должны уважать друг друга. Если хочешь, можешь посмеяться надо мной. Разрешаю.

Клоп нахмурился еще больше.

– Садись, – велел сэнсэй и протянул руку в сторону новичка, явно загордившегося: взрослый дядя, учитель, защищал его от нападок целой оравы. – Ты – пять отжиманий на кулаках! Остальным – пятнадцать отжиманий. Начали, начали!

– Круто поставлено, – прошептала Монахова. – Дисциплина. Слушай, тут, наверное, и курить нельзя?

– Дура, – сказала Мила. – Конечно, нельзя.

– Даже тонкие?

– Никакие.

– А что он такое сейчас кричит?

– Считает до десяти. По-японски.

– Прикольно. Он знает японский?

– Сама спроси.

Тем временем Мудвин вновь усадил коллектив на пол, обвел взглядом. Некоторое время держал паузу, медленно, вразвалку прошелся взад и вперед.

– Все вы сейчас расстроили меня, – мрачно произнес он.

Мальчишки притихли. Сэнсэй выдержал вторую паузу, еще более драматическую.

– Вы посмеялись над человеком. Вы посмеялись над ним только за то, что он не знал наших правил. Это плохо. Это значит, что вы его не уважаете. Мне кажется, что вы пришли сюда, чтобы учиться драться. Кто пришел сюда драться, поднимите руку.

Ученики сидели недвижно. Мудвин подождал и заговорил, негромко, медленно, низким звучным голосом:

– Если я пойму, что кто-то пришел сюда учиться драться, я сразу же выгоню его. Я не учу драться. И сам никогда не дерусь. С тех пор, как я начал заниматься карате, я ни разу не дрался. И никто из вас больше никогда не будет драться. Тут никого из вас не научат драться. Тут вас научат уважать друг друга. В этом заключается самая главная сила. Сильный человек – это тот, кто уважает других. Когда настанет время, вы будете проводить между собой поединки. Запомните главное: кто не уважает своего соперника, тот никогда его не победит. Уважайте себя и друг друга. Всегда. И в зале, и вне зала. Везде. Уважайте всех. Знакомых, незнакомых, мальчиков, девочек. Умных, дураков – всех. Мы все люди. У всех две ноги, две руки и одна голова. Мы все ошибаемся. Мы делаем глупости. Мы приходим в незнакомое место и думаем, что полы грязные, хотя они чистые. Мы все разные. Но у всех есть человеческое достоинство, и его, это достоинство, нужно видеть, беречь и уважать. Его надо чувствовать. И в себе, и в других. Кто ведет себя достойно, тому не надо драться. Кто себя уважает, кто знает свою силу – тот живет смело и спокойно. К нему не пристают хулиганы, к нему не суются грабители и преступники. Живите с достоинством, уважайте других людей, спокойно относитесь к их ошибкам. Если вы научитесь жить с достоинством, вы станете великими мастерами. Ваши руки и ноги станут железными. Вы не будете чувствовать боли и усталости, вы всегда будете спокойными и веселыми, в жизни у вас будет порядок.

– Эх, – сказала Монахова, – почему я не занялась карате? Сейчас у меня в жизни был бы порядок.

– О боже, – сказала Мила. – Этот сапожник без сапог. Ты бы видела, какой у него бардак в квартире.

– Еще увижу, – невинным тоном произнесла Монахова.

– Не сомневаюсь. А с Димой что будет?

– Понятия не имею.

– Дима тебя любит.

– Я знаю. Но я Диму не хочу. Я Мудвина хочу. Он умный, оказывается. Так красиво говорит... Век бы сидела, слушала. Я его прямо здесь хочу. На этой куче тряпок. Смотри, как он ходит. Смотри, какая попа у него сексуальная.

– О боже. На тебя весна действует.

Меж тем Мудвин работал. Дети выполняли замысловатые упражнения, то разбивались по парам, то строились в ряды и погружались в ритмичный боевой танец, делая одинаковые красивые движения, а сэнсэй втолковывал, присаживаясь на корточки то возле одного пацанчика, то возле другого и возлагая на стриженую голову сильную ладонь – для вящей доходчивости и для лучшего обмена энергиями.

– Не подпрыгивай, Клим. Не трясись. Просто стой и всё. Плечи вот так, спину вот так. Держись ногами за пол и стой. Сначала научись стоять, а потом уже двигайся. Это разве у тебя стойка? Стоять надо, как дом каменный стоит. Крепко. Все удары делаются из правильной стойки. Нет стойки – ничего нет. Удара нет, победы нет, пользы тоже нет. Упирайся и стой. Мощно стой, понял? Реально. Чтоб от тебя всё отскакивало. Тебя будут бить спереди, сзади, сбоку, ногами, руками, палками, чем угодно – а ты стой. Несокрушимо. Научишься так стоять – тебе всё будет нипочем. Кто умеет стоять – тому даже удары не нужны. Он стоит – и точка. Его бьют, а ему всё равно, он только смеется и дальше стоит. А ты, Сережа, зачем сопернику в живот смотришь? Ты не смотри ему в живот. И на меня тоже не смотри. Ты смотри на всё сразу. Открой глаза пошире и смотри. Ты его должен всего видеть. И живот его, и глаза, и колени – всё. Ты не знаешь, откуда пойдет атака. Жди ее отовсюду. Гляди на меня. Видишь, как я смотрю? Я ни на что не смотрю, но всё вижу. Представь, что у тебя тысяча глаз, они везде, даже на спине. У меня вот на спине глаза есть. Не веришь? Вот, смотри. Можешь потрогать. Это мои задние глаза. Не смейся. Я ими даже моргать умею. И у тебя такие будут. Только надо много тренироваться. Сколько? Не знаю. Где-то пятнадцать лет. У тебя, может, быстрее получится, ты парень способный... Эй-эй, стоп! Константин, что такое? Больно? Ну что поделать. Больно – терпи. Где больно, тут? Под ребром? Или ниже? Подыши носом. Досчитай до пятидесяти – пройдет. Не проходит? Иди посиди на лавочке. Мне тоже бывает больно, но я взрослый, у меня проходит медленно, мне приходится до двухсот пятидесяти считать... А бывает, и до трехсот пятидесяти досчитаю, целый час на лавочке сижу, и всё равно больно...

– Да, – тихо сказала Маша. – С ума сойти. Почему он столько всего про это знает?

– Потому что он этим живет, – сказала Мила.

– Хороший человек.

– Да.

– А почему у него жены нет?

– Потому что он только этим и живет.

– Но жена была, правильно?

– Сама спросишь.

Мила подождала ответа – какой-нибудь небрежной бодрой фразы, – но Монахова сделалась печальна. Встала, пошарила на полке, нашла бутылку алкоголя, портвейн оказался непростой, в черной пузатой бутыли с белыми буквами, настоящий, сделанный в городе Порто, в пяти тысячах километров от Москвы.

– Чего ты? – спросила Мила.

– Ничего. Не обращай внимания.

Монахова откупорила, понюхала и сделала два глотка.

– Чувствую себя дурой.

– С чего это?

– А с того, что этот мужик, – Маша кивнула на стекло, – знает, чем живет. А я чем живу? Хер знает чем...

Мила улыбнулась.

– Да. Хер знает.

– Не смешно, – зло сказала Маша. – Ужасно это всё.

– Что ужасного?

– А то и ужасно, – сказала Монахова. – Сидят две девки, молодые, незамужние, бездетные, и смотрят, как неженатый мужик с чужими детьми возится. Нашли развлечение... И ведь глаз не оторвать, настоящий талант у человека. Даже не верится, что это школа карате. Неужели он действительно умеет...

И она неловко изобразила удар ногой.

– Попроси, – предложила Мила. – Он тебе покажет.

Подглядывать ей было интересно, и за детьми, и за учителем, а еще интереснее – за Монаховой. Подруга всерьез увлеклась, не сводила с Мудвина влажного взгляда и явно считала минуты, оставшиеся до конца урока.

– Построились! – крикнул Мудвин. – Сели, подышали, закрыли глаза. Вспомнили всю тренировку. Каждый думает о своих ошибках. Клим думает, как держать стойку. Виталик думает, как правильно сжимать кулак. Сегодня мне понравился Константин: он вытерпел сильную боль и вел себя как мужчина. А Василий не понравился: он посмеялся над человеком и показал свое неуважение... Но это всё – позади. Константин теперь знает, как держать удар в корпус, а Василий умеет уважать даже самых слабых и неопытных. Думаем, думаем. Все молчим, все дышим и думаем. Ничего не слышим – слышим только меня. Сегодня мы хорошо поработали. Но можем еще лучше. Сегодня мы продвинулись еще на шаг. В следующий раз сделаем еще один шаг. И так пойдем по нашему пути, шаг за шагом. У нас всё получится, потому что мы уже встали на наш путь, мы сделали самый главный шаг: первый...

Мила смотрела, как маленькие мальчики погружаются в себя, двое или трое не умели вытерпеть покоя и одним глазом наблюдали за соседями, но остальные самозабвенно жмурились, и на маленьких подвижных лицах легко читались все переживаемые эмоции.

– Сегодня, – негромко произнес Мудвин, – я расскажу старую легенду. Однажды на лесной поляне встретились два великих мастера боя. Они были очень сильны. Они много слышали друг о друге, и оба считались непобедимыми, но встретились впервые. Они поздоровались, и первый мастер сказал: «Давай узнаем, кто из нас сильнее». Второй ответил: «Согласен. Устроим поединок». Первый сказал: «Предлагаю биться прямо здесь, на поляне». Второй ответил: «Нет, я не буду биться на этой поляне». Первый спросил: «Почему? Поляна удобная, ровная, большая...» Второй ответил: «Здесь слишком красивые цветы». Тогда первый поклонился второму и сказал: «Ты победил. Ты великий мастер». И они пошли – каждый своей дорогой. Пусть каждый из вас обдумает этот рассказ и сделает свои выводы. А теперь открываем глаза и встаем.

В наступившей тишине Мудвин обвел взглядом учеников, ухмыльнулся и спросил:

– Ну, что скажете?

– Кумитэ! – завопили несколько мальчишек, и остальные подхватили:

– Кумитэ, кумитэ!!!

– Какой у нас счет?

– Семь – один!!! Семь – один!!!

Сэнсэй сурово кивнул.

– Ладно. Правила те же: вы все – я один. Судьей сегодня будет Василий. Выходи, Вася; суди по справедливости. Напоминаю, никаких ударов, работаем только силой корпуса. Выталкиваете меня за татами – победа ваша. Не выталкиваете – моя.

Важный Василий, ростом не более метра, отошел в сторону, принял особую позу и выкрикнул команду. Мудвин стал в глубокую, низкую стойку, и вся орава, истошно завопив, набросилась на него; облепили, вцепились, уперлись, двадцать маленьких против одного большого; большой был умен и ловок, но педагогический расчет велел ему поддаться нажиму, и он стал отступать; двадцать гортаней азартно исторгли торжествующий крик, сорок рук вцепились в кимоно учителя, сорок глаз засверкали, сорок босых ступней уперлись в дерево пола, сэнсэй грозно заревел, раздувая ноздри и артистично демонстрируя нечеловеческое напряжение, и предпринял решительную контратаку; куча-мала сдвинулась вправо, потом влево, судья позабыл о своих функциях и сорванным голосом выкрикивал приятелям советы, Монахова и Мила хохотали в голос. Ор был дикий. Учитель понемногу проиграл метр, потом еще метр и наконец обрушился, имитируя стон раненого мамонта. Судья вскинул руку вверх. Мальчишки издали победный клич.

Через пять минут, затолкав возбужденную толпу в раздевалку, Мудвин вернулся в тренерскую комнату. С близкого расстояния обнаружилось, что он даже не вспотел. Но выглядел счастливым.

– Мы в восторге, – сказала Мила. – Это надо было снять на видео.

Монахова молчала, смотрела блестящими глазами.

– Иногда у нас бывают показательные тренировки, – объяснил Мудвин. – Их мы обязательно снимаем. Или родители снимают. Это стекло для родителей сделано, они часто приходят посмотреть...

– Мне понравилось, – сказала Мила, – про двух мастеров.

Мудвин засмеялся.

– Сам придумал. У меня есть сборник лучших дзенских коанов, я их наизусть знаю, а самые приличные переделываю в назидательные истории...

– Расскажи, – нежно попросила Монахова. – Только самую неприличную.

«О боже, – подумала Мила, – наверное, я должна оставить их вдвоем. Прямо сейчас».

Мудвин взял с полки стакан, протер полой куртки, плеснул на дно портвейна. Задумчиво посмотрел на женщин, выпил, улыбнулся.

– Встречаются два просветленных мастера дзен. Один говорит: «Привет, я – осел». Второй отвечает: «Раз ты осел, тогда я – жопа осла». Тогда первый сказал: «Если ты – жопа осла, тогда я – говно из жопы осла!» Второй кивнул и говорит: «Если ты говно из жопы осла, тогда я – черви в говне из жопы осла!» Первый поклонился и признал: «Ты победил, старый дурак».

– Прикольно, – сказала Монахова. – Я поняла. Реально назидательная штука. Ты классный, Мудвин. Ты так любишь детей... Умеешь.

– Что умею? – спросил Мудвин.

– Любить умеешь.

– Стоп, – провозгласила Мила. – Не спеши, дорогая. У меня к тебе дело, Мудвин. И у Маши тоже. Но у меня – свое дело, а у нее – свое. Давай-ка мы с тобой поговорим где-нибудь... В сторонке. Потом я уеду, а Маша останется. Пойдем.

Они вышли в зал, в дальний угол; Мудвин негромко осведомился:

– Чего она хочет?

– Сама скажет, – сухо ответила Мила. – Разберетесь, не маленькие. У меня серьезный разговор. Помнишь первое января? Утро? Приехал такой – Кирилл? Поздравить Бориса с Новым годом? Помнишь его, этого Кирилла?

– Конечно. Его старый друг.

– Он ему никакой не друг. А наоборот.

Мудвин пожал плечами.

– Это их дела. Кстати, Кирилл приезжал ко мне домой. Когда Боряка у меня жил. Мы втроем сидели. Бухали. Я его понял, этого твоего Кирилла...

Услышав про «твоего Кирилла», Мила крупно вздрогнула, словно ее уличили, но Мудвин смотрел не на нее, а так, как недавно советовал своему ученику: в никуда, рассеянным взглядом воина, ожидающего атаки с любой стороны.

– Что ты понял? – спросила она.

– Бывший бандит, – спокойно охарактеризовал Мудвин. – Сидел. Умный, хитрый, мутный... Прозвище – Кактус. Сейчас ищет, где урвать.

– Он уже нашел, где урвать.

– Думаешь, на Бориса нацелился?

– Я не думаю. Я знаю.

– У Бориса ничего нет.

– О боже, – сказала Мила. – Борис – миллионер! Обыкновенный скромный московский миллионер! У Бориса квартира в центре, в сталинском доме, она страшных денег стоит!

– Ерунда, – сказал Мудвин. – Есть еще мама. Твоя будущая свекровь. Она, насколько я знаю, дама с характером. Да Боряка и сам не лох тоже... Он своего не отдаст.

«Он уже отдал! – хотела крикнуть Мила. – Меня, меня отдал!!!»

Сглотнула, схватила Мудвина за толстый, на совесть прошитый ворот куртки.

– Мне страшно. Кирилл не человек, понимаешь? Он – упырь. Он людей пожирает. Он их ломает. Давит. У него свои подходы, методы... – она задохнулась. – Он вцепился в Бориса, он его не отпустит.

– Успокойся, – велел Мудвин. – Отпустит. Он опасный, это да, но... Ты это... слишком не накручивай. Говорю тебе, я этого Кирилла понял. Да, плохой дядя. Завистливый. Всех ненавидит, и себя тоже. Но и любит. Хочешь, я с ним поговорю?

– Нет. Не знаю. О боже, я ничего не знаю! Я только чувствовать могу... Я бы дорого дала, чтобы он исчез, Кирилл. Пропал с горизонта.

– Ладно, – сказал Мудвин и покачался с пятки на носок. – Допустим, я встречусь и скажу: есть мнение, что ты к моему другу Борису клешни свои тянешь. Убери клешни и вали к черту, чтобы тебя не видели. А если это Боряке не понравится? Боряка его уважает. Советуется. Мне кажется, у тебя просто нервы играют...

– Мудвин, – прошептала Мила. – Ты же знаешь Бориса. Мышцы, машинки гоночные... Он в своем мире обитает. Он жизни не понял... И не поймет, может, вообще никогда... Я только на тебя надеюсь. Я тебя умоляю, будь начеку.

– Я всегда начеку.

– Ты мне звони, ладно? Если что-то почувствуешь – сразу звони. И вообще – звони. И пояс свой привези, постираю...

– Пояс не стирают, – сказал Мудвин. – Такой обычай.

Мила улыбнулась, и пальцы сами собой нашарили замок сумки: найти пудреницу, проверить, как выгляжу после нервного разговора, не в пятнах ли шея, не стерлась ли помада.

– Иди теперь, – пробормотала. – Там... Маша. Она тебя ждет. Ты ее волнуешь. Не дура, не замужем... Бестолковая, конечно, – но сейчас все такие. В общем, желаю успеха. Только не пропадай, звони, я тебя умоляю...

И ушла, как просил Мудвин, – осторожно, вдоль стены, чтоб не повредить каблуками дорогостоящий пол, а на улице ударило по глазам весеннее солнце, атаковало сверху, выпрыгнуло из луж, отпружинило от оконных стекол, и какая-то машина проехала мимо, и номер ее состоял из восьмерки в середине и двух царейнулей по краям, а число «восемьдесят» было самым главным и любимым числом девочки Лю, ибо она родилась в восьмидесятом году.

Глава 19

Людское

Установился солнечный март, теплый, даже горячий, окна спальни выходили на восток, и по утрам Кирилл чувствовал тоску и отвращение. Солнца было слишком много, оно ничего и никого не жалело. Оно торжественно объявляло, что настала пора мыть окна, что повсюду в комнатах висит пыль, что ковер пора почистить, а лучше выбросить. И вообще всё пора мыть, чистить, а многое – выбросить. И в доме, и в голове.

Несколько дней кряду он вообще не выходил на улицу. Всё таяло, повсюду орали птицы, дворы и улицы превратились в сплошные лужи, в них плавал мусор, машины взметывали черную воду на высоту вторых этажей, сугробы темнели и оседали, а сверху волна за волной накатывал, бил, бушевал солнечный свет. Весна пожирала зиму. Видеть это было страшно. Кирилл много курил, в бассейн ходить перестал. К черту бассейн, весь город стал бассейном, прыгай с крыльца и плыви.

Вытаивало битое стекло, бумажки, окурки.

Пить начинал в полдень, сразу крепкое. Засыпал рано. Ничего не хотелось. Даже сладкий мальчик Боря не казался достаточно сладким.

Он знал, что это пройдет, надо перетерпеть. Весна слишком яростно набросилась на зиму, зима слишком поспешно и послушно подыхала, эта послушность всегда пугает человека. Невыносимо понимать, насколько силен и беспощаден ход природы. Суета рукотворного мира, войны, выборы, биржевые крахи, премьеры фильмов, олимпиады, параолимпиады, государственные перевороты, скоростные поезда, пенсии, аборты – всё это интересно до тех пор, пока Земля опять не приблизится к Солнцу и не начнет таять снег.

В какой-то особенно яркий, желтый день стало совсем невмоготу; переборол себя, вызвал такси, поехал в Москву. Прокатился в метро, сидел в «Кофе-Хаусе», в «Шоколаднице», в «Кофемании», потом бродил – руки в карманы, – смотрел, как весна жрет зиму, как солнце плавит и убивает лед. Новое грызло и проглатывало старое. Машины катили мимо, хрустя остатками стальных шипов по теплому асфальту, – Кирилл дрожал и терпел, он знал: так хрустят кости зимы, переламываемые зубами тепла и света. Природа неостановима, она не знает жалости, кто идет против нее – тот ломает хребет.

Забивался в темные углы баров, пил то чай, то коньяк, смотрел в экраны, где показывалось нечто скучное: политический скандал, убийство, футбольный матч, катастрофа с жертвами. О главном – ни слова. А главное лезло в двери и распахнутые форточки, ревело и лязгало клыками. К черту мерцающие экраны, если главное шоу происходило за окном. Ошеломляюще доходчивая демонстрация простой истины: одно приходит, чтобы пожрать другое; потом, в свой черед, его сожрет третье; все жрут всех, каждый питается каждым.

Это знание приходило к нему каждую весну, в марте, когда белый снег становился черным. Открывался третий глаз, или как это называется. И мир – зимой понятный, монохромный – представал диким скопищем животных, лихорадочно алчущих пропитания. Бешеный хаос, плоть гонится за плотью.

Он заходит в очередное заведение, садится у окна. Играет то ли техно, то ли транс – элементарный набор энергичных звуков, приглашающий танцевать, двигаться резко и много, потеть, тереться телами, праздновать здоровье, питаться ритмом. Что есть человек, как не танцующее животное?

Курил, смотрел через стекло.

Вот влюбленные. Он пожирает ее глазами, она смеется и льнет. Дождутся ночи, найдут место и будут питаться друг другом, пока не утолят взаимный голод.

Вот женщина и мальчик, совсем маленький, а потому естественный в желаниях, он ест гамбургер, а заодно и маму, клянчит игрушку, плачет и топает ногой, и непрожеванное вываливается из его рта, но мальчик настолько маленький и милый, что это выглядит симпатично и весело. Потом подбегает папа, и мама начинает жрать папу: что-то выговаривает с досадой и сверкает глазами. Папе не нравится, что его жрут, но он уже давно сожран своей женой, обглодан и переварен: он худ, утомлен, одет минимально прилично, тогда как супруга его завернута в дорогую дубленку.

Множество мужчин можно увидеть, сожранных своими женщинами, иногда их жалко до слез, видны раны, страшные следы зубов.

Вот милиционер, прихвативший смуглого гражданина без регистрации. Несчастный трепещет, но ему не удовлетворить аппетитов патрульного сержанта. Сержант угрюм и голоден, таких граждан без регистрации ему нужно десяток на обед и еще столько же на ужин. Сержант ведет жертву в участок, там ему никто не помешает отделить мясо от костей.

А мимо проезжает мощный черный человек в мощном черном авто – это крупный хищник, он временно сыт и потому благодушен, он притормаживает и пропускает пешехода. Кирилл усмехается. Это мы знаем. Сытые часто бывают вежливы, у сытого вся кровь приливает к желудку, сытый вял, расслаблен и не прочь изобразить тягу к разумному, доброму и вечному. Но попробуй отнять у такого его пищу – разорвет.

А с боковой улочки выруливает менее крупный, но более быстрый и гибкий, его тачка скромнее, но глаза горят ярче. Этот – самый опасный, недавно он впервые наелся до отвала, и помнит это восхитительное ощущение полной сытости, и хочет снова его испытать.

А с лавки в сквере смотрит группа начинающих, подрощенных, у них две бутылки пива на троих, спортивные штаны, кепки, пустые карманы, тут мы имеем обратную ситуацию, голод и жажду, пустые урчащие животы, лихорадочный поиск жертвы, которая была бы по зубам, кого-то слабосильного, отставшего от стада, увечного, обреченного; но день прекрасен, весна, солнце, и даже самые слабосильные делают вид, что крепки. В раздражении трое в кепках переругиваются, покусывают друг друга. Известное дело: не сожрал чужого – попробую своего. Поедают глазами потенциальную жертву, лохматого малого в старом обвисшем пиджаке, зато с дорогой машинкой для прослушивания музыки, но место людное, и лохматый проходит мимо невредимым.

Кактус вглядывается в лохматого и понимает, что он особенный. Этот жрет не других, но самого себя. Человек искусства, художник, или музыкант, или поэт. Создатель нематериального. Богемная бородка, воспаленное лицо, отмахивает рукой в такт собственным мыслям. Избранный. Вкус мяса не волнует его, он нектар пробовал.

Кирилла отвлекает официантка. Он заказывает еще сто и смотрит, как девчонка уходит, покачивая станом. У нее некрасивые толстые щиколотки, зато ловкие узкие бедра и брюки с низкой талией, видно крестец, чуть выше – татуировочка. Хотите простую забаву? Когда увидите в общественном месте яркую, рискованно одетую женщину – не смотрите на нее. Наблюдайте за рядом стоящими мужчинами. Это смешно и поучительно. Самцы напрягаются, сглатывают, шарят глазами. Иные запрещают себе, но взгляд возвращается сам собой. Настоящее шапито, праздник плотоядия.

Кафе полупустое, Кирилл видит всех: трое простолюдинов с пивом и двое деловых в кожаных регланах. Простолюдины невеселы, девчонка с татуировкой обслуживает их небрежно, почти грубо, зато с деловыми – исполнительна и любезна, старается, в расчете на чаевые или даже на знакомство; почти все официантки находят себе женихов среди своих клиентов, дело обычное. Простолюдины грубо ругаются и кричат: «Эй, девушка!» – зато деловые ведут себя тихо и подзывают официантку шевелением пальца. В какой-то момент простолюдины начинают хамить, а деловые предлагают девчонке успокоить пьяных идиотов, назревает драка, но Кириллу неинтересны драки, он встает и выходит. В юности – да, любил посмотреть какой-нибудь боевик, с мордобоем, но потом понял, что его больше привлекают не схватки, а их финалы, когда герой наносит последний разящий удар, а злодей обрушивается кровавым куском мяса.

Зачем нужны драки, зачем пятьдесят раз бить кулаком по лицу, если можно один раз – ножичком в артерию?

Улица цветная, дикая. Джунгли. Людей много, людского мало. Кто змеей скользит, кто пыхтит дикобразом, иголки выставил, не тронь меня. Из ларька тянет жареным, вывеска предлагает крылышки и ребрышки, копченый мальчишка с антрацитовыми волосами красиво манипулирует ножами. Шипит и обугливается мясо, у прилавка очередь. Неудивительно, думает Кирилл, мясо всегда в ходу. Займись мясом – будешь сыт и весел. Все мы люди, всем хочется жрать, все мы знаем, что такое голод, все мы умеем грызть и жевать.

Но есть те, кто не умеет нападать и грызть. Чтобы найти их, надо спуститься в метро. Это особенные существа, Кирилл их знает. Они уже не способны сожрать ближнего, они не умеют прыгать и вонзать клыки, они вынуждены оставаться людьми и делать то, чего не делает ни один хищник: просить. Это нищие старухи. В них нет ничего животного – только людское. Они слабы и морщинисты, иные уродливы. Они вынуждены действовать только по-человечески. Умолять Христа ради. Кирилл нашаривает мелочь, но потом достает бумажные деньги, пятьдесят рублей, подходит, дает, наклоняется, смотрит в лицо, в глаза старухи, но ее взгляд направлен вниз, а губы шепчут неразборчивую благодарность, призывают Бога спасти и сохранить его, Кирилла, или что-то в этом роде, и человеческого, на уровне слов, контакта не получается, зато когда Кирилл сует вдвое сложенную купюру в ладошку – она захлопывается капканчиком, прихватив указательный палец Кирилла, и в момент касания сильный энергетический импульс переходит из тела старухи в тело Кирилла, особенный, чисто животный, он не как удар током, он не теплый и не холодный, но живой, контакт меж мясом и мясом, и Кирилл отходит; людское перешло от старухи к нему, небольшое количество, но достаточное, чтобы успокоиться.

Он едет в вагоне и понимает, что хандры больше нет, страх перед солнцем прошел, весна перестала ужасать.

«Состарюсь, – подумал он, – буду так же стоять. В переходе между „Новокузнецкой“ и „Третьяковской“. Ссохшийся и больной, буду брать медные деньги, а взамен от меня к дающим по капле будет передаваться людское».

Но это будет не скоро. Сначала – сладкий мальчик Боря. Уловить, сломать, утолить голод. Буду зверем, пока сильный, а ослабею – стану человеком.

Часть третья

Глава 1

Песочница

Во дворе все было сырым и гадким – земля, асфальт, полусгнившие лавочки, ржавые детские качели. Но поверх трухи и грязи так туго тянуло апрельской свежестью, такие набегали дуновения, что казалось, всё мокро и грязно оттого, что новорожденное, подождать – и само высохнет, примет правильные очертания, станет цветным и опрятным. Мила постояла возле машины – уж больно хорош был воздух – и пошла к дому. Зазвонил телефон, неизвестный номер, включила, голос умного Димы зашипел, забулькал, словно колбасу жарили:

– Послушай, не выключайся, я хотел...

– Чего тебе надо? – грубо перебила она. – Иди к черту.

– Подожди... Извини, я сорвался, я не... Только не выключайся!

– Ну? Чего надо?

– Где Маша?

– Спроси у Маши.

– Ты же знаешь, она... У нее – абонент недоступен! А я... Мне... надо поговорить. С ней. Я тебя прошу. Пожалуйста. Ты знаешь, где она. Найди ее.

– Она сама тебя найдет.

– Я тебя прошу... О, что ж вы обе такие...

– Какие?

Абонент издал болезненный пневматический звук – полувсхип, полускрип – и закричал, глотая концы слов:

– Твари вы, обе, вот вы кто! Шлюхи. Животные. Я сам ее найду, без тебя обойдусь, ненавижу, особенно тебя, это ты виновата...

Мила торопливо нажала кнопку. Последние две недели Дима звонил не менее пяти раз в сутки. И не стеснялся в выражениях. Она внесла его номер в черный список, но Дима был умный и стал пользоваться чужими телефонами. Или, может быть, даже купил себе десяток новых сим-карточек. Он просил прощения за грубость, умолял устроить встречу со сбежавшей подругой, получал отказ – и обрушивал новый водопад оскорблений. И смех и грех, обезумел человек.

«Но я ни при чем, – подумала сейчас Мила, – моя совесть чиста, я до последнего отговаривала Монахову и, кстати, оказалась права, Мудвин всего лишь хороший человек, одинокий мужчина, на которого женщина сама прыгнула, – а Дима любит ее, не любил бы – не ругался такими страшными словами...»

Но бог с ними. Разберутся. Там игра, там всего лишь взбалмошная бездельница развлекается, а здесь, в мрачноватом пятиэтажном доме, в подмосковной тишине, решают судьбу человека.

Кирилл встретил ее церемонным поклоном, помог раздеться, но не дотронулся, держал дистанцию. Боялась – начнет обнимать, в щечку целовать, или что там принято делать, когда любовница к любовнику домой является... Но он только смотрел. Даже не улыбался. За его спиной висел глубокий коричневый полумрак – видимо, всюду в доме были плотно задернуты шторы.

– Что-то ты сегодня бледная.

– Долго ехала, – сказала Мила. – Ужасные все-таки эти подмосковные дороги... Пыль, грязь... Грузовики. Чем дальше – тем больше грузовиков. Кошмар.

– А как ты хотела? Это тебе не Москва.

– Месяц назад такого не было. В прошлый раз я доехала за час, а теперь – почти два...

– Тогда был март, – сказал Кирилл. – Сейчас – апрель. Начало строительного сезона. И дачного. Дальше будет лучше.

– Ты хотел сказать: хуже.

– Тебе – хуже. А им – лучше.

Мила села, вытянула уставшие ноги. Вспомнила, как ее маленькую легкую машинку едва не сбросило с дороги воздушной волной от пролетевшей навстречу фуры, удержать руль удалось с трудом, снесло на обочину, она успела увидеть ямы с водой и серый от грязи кустарник, а чуть дальше – чернозем с прошлогодней стерней; вот так вылетишь в кювет и останешься там, никем не замеченная, а смрадные автопоезда будут с ревом катить мимо.

Кирилл принес поднос, уставленный чашками и рюмками.

– Тебе, – мягко заметил он, – на шоссе вообще нельзя. Ты – городская. Тебе надо, чтобы было гладко, чисто, чтоб светофоры, бензоколонки на каждом повороте и прочие прелести... Подъезжаешь, вся такая красивая, на каблуках, ногти накрашенные – подбегают работяги, бак наполняют, стекло протирают, а сама ты в это время кофе пьешь с булочкой... Город – территория женщин. Там хаос, там ты имеешь иллюзию самостоятельности.

– Разве город – это хаос? Это порядок.

Он сел рядом с ней, придвинул ближе огромную пепельницу, закурил.

– Нет. Всё наоборот. Город – территория хаоса. Чем дальше от города – тем больше порядка. Порядок – это черная дорога, вонючие грузовики. Женщина сидит дома, а мужчина едет к ней, в дыму, в грязи, в мазуте, через ночь, через пустыню – вот настоящий порядок, Мила. И этот порядок установлен не людьми. Не мужчинами, не женщинами. Так налажено Богом и природой, во времена, когда не было еще ни мужчин, ни женщин – а только самцы и самки.

– О боже, – сказала Мила. – Прекрати немедленно. «Самцы», «самки» – фу. Примитивно, неинтересно.

– Прекращаю.

– У тебя опять травой пахнет.

– Да. Пахнет. Потому что я ее курю. Траву. Хочешь – и ты покури...

– Лучше вина налей.

Он поморщился.

– Весной вино не идет. Красное для зимы, белое для лета – а весной я пью портвейн. И тебе советую. Проверено годами практики.

– Тогда и ты выпей, – велела Мила. – А то я буду пьяная, а ты обкуренный, каждый на своей волне, так неинтересно...

Кирилл укоризненно покачал головой.

– Что ж ты так плохо обо мне думаешь? Мы поймаем одну волну. Я прослежу. У нас будет наша общая волна. Тебе понравится.

– Верю.

Мила сделала глоток сладкого густого порто, рассмотрела черную бутыль, вспомнила Мудвина, Монахову с блестящими глазами и всё, что было потом: исчезновение подруги, поиски и обнаружение – отважная дамочка двое суток зависала у нового любовника.

А началось тоже со стакана портвейна.

Наверное, людоед прав: есть в портвейне что-то такое, чего нет ни в буржуазном вине, ни в аристократическом коньяке, ни в универсальной простонародной водке.

Еще вспомнила собственное любопытство и даже легкий приступ восторга. Подруга решительно сбежала от богатого сожителя к небогатому спортсмену, никакой любви, обыкновенное весеннее приключение, история из жизни современных бодрых девушек, доживем до старости – будем вспоминать и смеяться...

Посмотрела на Кирилла. В полумраке людоед выглядел малореальным. Казалось, сейчас криво улыбнется и повиснет меж полом и потолком, не выпуская бокала из руки. «А этого – подумала – как вспомню? С каким чувством? Кто он мне? Зачем нужен? Почему ушла сегодня от хорошего Бориса и пришла к плохому Кириллу? Потому что девочки, типа, любят плохих мальчиков? Так он и не мальчик уже. И вообще не человек. “Плохой”, “хороший” – это не про него; нечисть, вурдалак с безволосой грудью, умный, тихий, идеально замаскированный под мирного обывателя; не теплый, не холодный – посторонний, не от мира сего, такой не будет, как Дима, реплики в “Твиттере” вывешивать, такому только натуральное подавай, живое, теплое...»

Сделала еще два глотка. Решила: если охмелею, обратно поеду на такси, машину здесь брошу. Машина резко потеряла в обаянии, ненадежная, маленькая, упырь прав, на такой машине из города выезжать нельзя.

– Слишком тихо, – сказала она. – Включи музыку.

– Какую?

– Неважно. Радио.

Людоед нашарил пульт, и меж стен запрыгал голос Мадонны, женщины со слабым голосом и сильным характером, – но песенка быстро кончилась, и забренчала натужная реклама элитного коттеджного поселка; этой весной всё больше появлялось рекламы элитного и престижного, по ломовой цене; кризис кончился, он никому не был нужен, всем хотелось назад, в 2008-й, умеренность не прижилась, никто не пересел на велосипеды, не переехал из трехкомнатных в однокомнатные.

– Налей еще.

– Не налью, – сказал Кирилл. – Тебе больше не надо.

– Я сама знаю, сколько мне надо.

Людоеда никак не тронула ее грубость – он миролюбиво кивнул.

– Конечно. Не спорю. Только... со стороны виднее.

Мила скинула туфли, забралась с ногами на диван.

– И что же тебе видно? Со стороны?

– Ты устала и раздражена, – сказал людоед. – Сегодня ты села в машину и поехала, но не в гости ко мне, а просто – куда глаза глядят. Отвлечься, сменить картинку перед глазами. Была бы под рукой подружка – ты бы поехала к подружке. Засели бы в каком-нибудь уютном месте и напились. Но подружке – не до тебя... Зато Кирилл на месте, дома сидит и всегда рад видеть... И ты поехала к Кириллу.

– О боже. Откуда ты знаешь про подружку?

– Борис рассказал.

– Я всегда знала, что мужики – сплетники хуже баб.

– Может быть. Только я не мужик, а ты не баба. И вообще, меня эти ваши молодежные истории не касаются.

– Врешь! – сухо сказала Мила. – Тебе интересно. Хочешь, я познакомлю тебя с Димой? Отдам его тебе? На съедение?

Кирилл недоуменно улыбнулся.

– Дима – это... Тот мыслитель? Твоей подруги корефан?

По радио теперь ныла, хныкала некая малолетка, изображающая тоску простой девушки по простому парню. Мила сама налила себе, устроилась поудобнее.

– Не делай вид, что не помнишь. Ты всё помнишь. Ты знаешь, кто такой Дима. Он, кстати, парень при деньгах. Не богатый, но вполне... Сейчас с ума сходит. Звонит через каждые три часа, пьяный... Оскорбляет, матом орет. Он решил, что это я виновата... Это же твой случай, правильно? Человек не в себе, ему плохо, он пьет, он выведен из равновесия – тут появляешься ты и начинаешь его пожирать. Так? Угадала?

Кирилл смерил ее взглядом.

– Какая ты красивая, Мила. Особенно когда говоришь умные вещи. Ты права. Дима вкусный малый. Только с ним... – людоед развел руками, – не получится. Чтобы съесть человека, нужны отношения. Длительные. Чем дольше – тем лучше. Нужно быть ему другом. Хотя бы приятелем. Я выбираю из тех, кого давно знаю. Вот если бы я сейчас пришел к этому вашему Диме и сказал: «Уважаемый Дмитрий, я знаю, как устранить соперника, я помогу вам вернуть вашу девочку...» И завязал бы на этом знакомство... Тогда через три-четыре года можно было бы...

И он гулко щелкнул зубами.

Мила вздрогнула. Тихо, с нажимом произнесла:

– Давай сделаем это. Я тебе помогу. Сожрешь Диму. А Бориса не тронешь. Дима тебе понравится. Пьет, деньгами швыряется, уголовников боится и вообще – слабак. Забери его, а Бориса не трогай...

– Нет.

Мила посмотрела, как собрались и распустились морщины на его низком лбу, испытала миг невыносимого отвращения и веселья, расхохоталась:

– Но ответил людоед: нет!

Встала. Хотела сделать что-то грубое и плохое, стакан разбить или весь поднос на пол опрокинуть, как-то испортить это место, опоганить эти ковры, ударить их хозяина каблуком в лицо, вырвать из руки сигаретку и в глаз ему воткнуть, почти шагнула вперед – но наткнулась на пристальный взгляд; людоед всё понимал, он был готов, он наблюдал за ней с интересом и удовлетворением.

– Давай, – хрипло сказал он, – сделай. Вон, пепельницу возьми. Она тяжелая.

– Зачем?

– Ты хотела в меня чем-то кинуть.

– Читаешь мысли, да?

– Иногда это легко, – ответил Кирилл. – Ты думаешь: «Что за непонятная тварь передо мной сидит? Нарисовался черт знает откуда, скользкий, опасный, жениха моего погубить собрался, меня домогается... Убила бы, но страшно...»

– Я тебя не убью, – сказала Мила. – Другие убьют.

– Знаю, – небрежно ответил упырь. – Но не сегодня.

Он тоже встал, потянул ее к себе, полез руками, с коротким глухим стоном – она собралась с силами, оттолкнула, отступила, продолжая переживать отвращение и веселье и еще твердое убеждение в собственной правоте.

Так вышло, что ее место здесь, в постели упыря, и нигде больше. Не за офисным столом и не за рулем красивой машины решится ее судьба. Там, во внешнем мире, происходит много важных событий, но самое главное вершится здесь, в спальне за шторами. Здесь ее, Милы, территория, здесь она управляет ситуацией. Здесь она сделает всё по-своему. А заодно и удовольствие получит.

И девочка Лю отправилась в постель упыря.

Не церемонилась, велела раздеть себя, велела принести еще бокал портвейна – он повиновался, смотрел мутными глазами, потом дрожал, трогал, не спешил, ждал, пока она расслабится, водил пальцами, понемногу забирал власть; нежности не было в нем совсем, но была зато сосредоточенность, внимание, ничего не упустил, каждый сантиметр освоил, прошелся ладонями, губами, языком, потом усилил нажим, а она – ей было удобно и спокойно в ситуации «решила дать и дала».

Хотел, чтобы я тебе дала? На. Тела не жалко. Оно всегда со мной, понял, дядя? Хочешь спереди – пожалуйста. Сзади – нет проблем. На, занимайся. Лобзай, пока я добрая. Не знаю, какой ты людоед, но мужчина способный. Особенно когда вот так пристраиваешься и одну руку вот сюда помещаешь, а другую вот сюда. Однако стонов и криков не жди – во всяком случае, не теперь, а чуть позже, когда всё будет то же самое, но побыстрее.

Она попробовала командовать, сначала шепотом, потом вслух, грубо – людоед только ухмылялся, исполнял в точности, однако не суетливо, а с особенным альковным достоинством, а она распоряжалась всё более коротко и хрипло; вдруг поняла, что с людоедом можно обращаться совсем по-людоедски, он только счастлив будет; хватала его за ухо, за волосы, прокусила предплечье, и в конце концов нашарила яйца, стиснула и рванула, и повторила – он зарычал, она расхохоталась, это было интересно, никогда не имела такой забавной игрушки; живой, горячий, потный, можно пнуть, можно сломать, испортить, не жалко, вот сейчас вырву все причиндалы с корнем – и ничего мне не будет; хохотала, как ведьма, пока молния не ударила в позвоночник и не побежали от затылка вниз горячие волны – и тогда закричала, вонзая ногти в его лопатки.

А когда перевела дух – снова смеялась, потому что он опять остался ни с чем. Полез, потянул руки – уперла колено в его живот, напряглась.

– Всё, всё. Хватит.

– Не «хватит», – обескураженно сказал он. – Почему «хватит», я не...

– Пошел к черту. Я не хочу больше.

– Хочешь, – возразил людоед. – Отдохни, поваляйся – и продолжим.

– Не хочу валяться. Сделай мне поесть. Творога хочу и грушу на гриле.

Он смотрел, ждал; очень похожий на обыкновенного разочарованного самца. Красный, злой, неудовлетворенный.

– Чего смотришь? – гневно крикнула она. – Иди, иди! Больше ничего не будет.

Он подождал, втянул носом воздух, выдохнул; странно было видеть, как быстро возвращается его невозмутимость, как твердеет взгляд и подбираются губы.

– У меня нет творога.

– А что есть?

– Только мясо.

– Не хочу мяса. Хочу фруктов. Ты говорил, в соседнем доме есть ресторан. Позвони, пусть принесут. А я пойду в ванную.

– Хорошо, – сказал Кирилл. – А ты не боишься, что я утоплю тебя в ванной?

– Не утопишь. Я тебе нужна. Живая, невредимая и бодрая. Мы с Борисом – твоя жратва. А жратва должна быть свежая и горячая, правильно? Так что иди. Мне нужен творог и фруктовый салат... Нет, два салата.

Под колючими теплыми струями воды ей стало немного грустно и стыдно. И одиноко. Одно из внутренних «я» – самое ранимое и дорогое – прекращало свое существование. Отправлялась в прошлое девочка Лю, маленькая московская барышня, внимательная читательница журнала «Секс ин зе Сити» и прочих журналов, созданных циничными стервами для наивных обывательниц. Глотая теплые слезки, девочка исчезала, унося с собой песенки Наташи Ветлицкой, распечатки расходов по кредитной карточке «Альфа-банка», планы поездки во Флоренцию и Милан, а главное – мечты о прекрасном принце, который прискачет однажды на белом коне и решит все проблемы.

Принц прискакал, и он прекрасен, да. Но остальное придется делать самой.

Потом ела, салат был смехотворен, какие-то грубо очищенные мандариновые дольки и кислый виноград, Кирилл налил себе коньяку, был тих и вежлив, порывался вытирать ей губы салфеткой, она отстранялась, рассматривала кухню; ящик для стерилизации шприцев исчез, на его месте лежала книга писателя Адольфыча.

– А что Борис, – спросил людоед, – он тебя не проверяет?

– Насчет чего?

– Насчет других мужчин.

– О боже. Как он это проверит?

– Я бы на его месте проверял.

– Да? Слежку бы устроил? Или допрос с пристрастием?

Людоед удивился:

– Зачем сразу «слежку»? Достаточно послать тебя сдать анализы. Любой врач определит, был у тебя другой мужчина или нет.

– Я предохраняюсь.

Людоед посмотрел с превосходством.

– Неважно. Есть микрофлора, у постоянных партнеров она всегда примерно одинаковая. Одни и те же колонии бактерий живут у тебя и у него. Появляется другой партнер – он заносит свою микрофлору. Меж колониями начинаются всякие разногласия, войны... Двадцать лет назад женщины жили с этим и не подозревали, что происходит на их слизистой. Гонорею, конечно, выявляли – но более мелкая зараза никого не волновала. А сейчас умеют обнаруживать кокки шестого, седьмого ряда, почти неопасные, но надо знать, что всякий новый мужчина добавляет к населению твоей пиписьки новых маленьких жильцов. Я думал, Борис это знает. Это же просто. Раз в месяц давать женщине деньги, отправлять в лабораторию... Резкие изменения в микрофлоре означают появление нового полового партнера.

– Расскажи Борису, – предложила Мила. – Это сильно укрепит наш брак.

– Кстати, когда свадьба?

– Через две недели.

– Молодцы.

Мила доела творог, отложила ложечку.

– Учти, – сказала она совсем тихо, – если с его головы хоть волос упадет...

– Зачем мне волос? – усмехнулся Кирилл. – Я волосы не ем. Они не перевариваются. Не волнуйся. Ты никак не пострадаешь. Для тебя так будет даже лучше. Наш мальчик станет тихий, спокойный... Будет жить только ради тебя. Поняла, нет? Забросит свои игрушечки, машинки, так называемый бизнес... Он будет тебя любить, уважать и слушаться. Он всегда будет делать то, что ты ему скажешь. А иногда – то, что я ему скажу. Потом он тебе надоест, и вы разведетесь.

– Почему ты решил, что мы разведемся?

Людоед тяжело вздохнул, скривился, стал особенно некрасив и бледен.

– Потому что он тебе не пара, – с расстановкой, скрежещущим фальцетом ответил он. – Потому что он – никто. Декорация. Мужик, который не пристроен к мужскому делу. У него нет шансов. Таких сейчас много, я их каждый день вижу... Замуж – ради бога, сходи на годик-два, но всю жизнь прожить с таким – глупо. Он тебя в свою песочницу утащит, пропадешь.

– С любимым можно и в песочницу, – сказала Мила.

– Нельзя, – каркнул упырь. – Нельзя взрослому в песочницу! Ловушка это. Для лохов. Журнальчики, машинки, кино, кредиты, поездки в Египет – всё это придумано крутыми людоедами мирового масштаба. Поняла? Там такие пасти, такие клыки, там людей миллионами жрут... Заманивают – и вот так!

Он опять громко щелкнул зубами. Подмигнул и вдруг захихикал.

– Что? Страшно? Да, я плохой дядя. Со мной нельзя водиться. Особенно маленьким девочкам... Но некоторым – можно. Таким, как ты. Я – зло, а зло надо знать. Поэтому ты приходишь сюда.

– Не поэтому, – сказала Мила.

– А почему?

– Не твое дело.

Людоед кивнул.

– Ладно. Не хочешь – не говори. Но поверь мне, с Борисом нет будущего. Он тебе надоест. Любовь пройдет, останется быт, совместная жизнь, партнерские отношения... А из этого мальчика партнер никакой. Он слишком медленный, нерешительный, вперед не смотрит, осторожничает... Надо грызть, зубы вонзать – а он думает, буксует... Ты будешь ненавидеть его. А потом – сама сожрешь. Все женщины жрут своих мужей. Особенно если мужья не против. Лучшее, что ты можешь сделать, – это посадить меня за свой стол. Я буду со своей стороны откусывать, а ты – со своей, поняла, нет? Вдвоем интереснее. Ты крутая, ты мне нравишься. Никаких комплексов, смелая, умная, всё на лету схватываешь... А? Что скажешь? Устроим трапезу на двоих?

– Не знаю, – пробормотала Мила. – Я подумаю.

– Думай.

Она помолчала. Откуда-то сверху донеслись хриплые вопли: пьяная семейная свара, женщина визжала, мужчина ревел.

– Соседи, – хмыкнул Кирилл. – Тоже людоедская семейка. Можно часы сверять: в половине пятого с работы приходят, в пять накатывают по первому стакану, в половине шестого концерт начинается...

Мила смотрела, как он шевелит короткими пальцами, словно крутит невидимую рукоять. Словно пытается настроить некий расстроенный механизм.

– Отпусти нас, – попросила она.

– Что?

– Отпусти нас. Бориса, меня.

– Не могу.

– Всё ты можешь.

– Не всё, – с сожалением сказал людоед и сжал пальцы, отчаявшись, видимо, настроить расстроенное. – Не всё. Не могу я. Конец пришел твоему Борису. Хочешь, скажи ему это прямо сегодня. Накажу я его. За глупость. Он думал, что жить умеет. Он меня из песочницы своей учил и по плечу похлопывал. Было такое, однажды. Очень он меня разозлил, поняла, нет? Так разозлил, что я никому такое не расскажу никогда, всё равно не поверит никто. Даже ты.

– Я поверю. Расскажи.

– Придешь еще раз – расскажу.

Мила кивнула:

– Приду.

Глава 2

В тренде

Он сидел, молчал, слушал – и удивлялся. Сначала смотрел, потом перестал просто смотреть, а начал изучать. И слушать тоже перестал, а начал вслушиваться, внимательно, словно бы в замысловатую музыкальную пьесу. Таких, как Борис – взрослых мальчиков, – много видел он вокруг себя, но всерьез не воспринимал. Мальчики – они и есть мальчики. Чистенькие, веселые, все прекрасно одетые, почти все – рослые, крепкие. Все-таки на рубеже восьмидесятых и девяностых, когда вся страна стонала от безденежья, очень многие отцы и матери умели находить и мясо, и рыбу, и фрукты – дети получали полноценное питание, и косточки их росли без удержу.

Но этот был не просто мальчик, а тот самый мальчик. Пацанчик Бориска. И его квадратные плечи и бычья шея не удивляли. Папа-академик не бедствовал даже в самые дикие перестроечные годы. Кормил ушастого-голенастого отпрыска полным набором жиров и углеводов. Был тоненький, стал плотненький.

И мама, замеченная, вместе с сыном, в кофейне на Большой Полянке, тоже была не такая тоненькая, как в далеком восемьдесят восьмом году, уже раздавшаяся в талии, и плечи рыхловаты, и грудь висит – зато несравнимо более холеная.

Красивый и мускулистый сын ее пить не умел; уже на третьей рюмке нарушил естественную субординацию, стал фамильярен и громогласен. Разложил перед собой зажигалку, телефон, ключи с брелоком, пачку сигарет; этикетка на пачке наполовину заклеена черно-белым предупреждением: “Il fumo uccide”, то есть сигареты были непростые, а из Европы, и всё остальное тоже не простое, а со смыслом. В процессе хмельной беседы юный предприниматель непрерывно манипулировал предметами, брал, двигал, прикуривал, щелкал, позвякивал и вертел в пальцах, чтобы каждому было понятно, что в этом непростом кабаке он тоже не самый простой парень.

А Кирилл – наоборот, сделался сентиментален. Ему хотелось спросить: «А помнишь, я тебя вот этим пальцем в ребра тыкал, а ты смеялся?» Или: «А помнишь, мама твоя нашла у тебя в кармане патрон от макарова, который я тебе подарил?»

Еще больше хотелось, чтобы собеседник кивнул и ответил: «Да, помню. Я тогда тебя не выдал; сказал, что на улице нашел. И мама выбросила патрон в помойное ведро...»

Но юный атлет не был настроен вспоминать прошлое. В принципе, Кирилл его понимал. Лебеди не желают возвращаться во времена гадких утят. Лебеди хотят махать крыльями.

И мальчик стал махать.

– Подъем бешеный! – вещал он, ухмыляясь счастливо и значительно. – Люди хватают всё шикарное! Всё равно какое – лишь бы шикарнее, чем у соседа. Всё... ну, как бы... как в сказке, понимаешь? Про деньги, про цену – вообще вопрос не стоит. Работаю по принципу “show me”. Приезжает дядя на «бентли», заходит в рум, оглядывается – и ты понимаешь: сейчас он скажет “show me!” – и в этот момент ты должен ответить! Если не ответишь – дядя уедет и больше никогда не вернется. Но от меня, – юный бизнесмен тыкал себя большим пальцем в солнечное сплетение, – никто не уезжал. Я любого удивить могу. Ручка коробки передач из чистого золота в виде головы Мефистофеля – как тебе? А ведь у меня, если разобраться... ну, как бы мелкая лавочка! Занимаюсь главным образом интерьером салона. Кресла, потолки, фурнитура, кнопочки всякие – на большее не замахиваюсь... Максимум могу колеса дорогие сделать, несерийные, аэрографию исполнить или решетку радиатора придумать... А люди покрупнее, кто моторы заряжает или ходовую часть, – они вообще миллионы загребают!

– Ничего себе, – удивленно отвечал Кактус. – Неужели миллионы?

– Слушай, Кирилл, – бывший гадкий утенок навалился на стол, не забывая периферийным зрением улавливать ротацию блядей у стойки бара. – Извини, конечно, но я вижу – ты реально отстал от тренда. Так нельзя. Если ты не в тренде, ты проиграешь.

– Научи, – попросил Кактус. – Научи меня, старого дурака, быть в тренде.

Он вложил в просьбу столько презрительной иронии, что мальчик Бориска, пусть и пьяный, обязан был опомниться и возразить.

«О чем ты, Кирилл, – должен был сказать лопоухий пацанчик. – Ты меня старше на десять лет. Я ходил в первый класс, а ты уже знал, что надо считать в уме, а не на бумажке. Я еще поперек кровати спал, а ты уже гранаты чеченам продавал по рыночной цене. Чему я тебя могу научить, Кирилл? Против тебя я всегда был и буду пацан сопливый! Зачем издеваешься надо мной, Кирилл? Если я выгляжу слишком самодовольным – извини...»

Но юный гений так не сказал.

Он отодвинул ключи c брелоком “Subaru WRX”, пододвинул сигареты и зажигалку, закурил, сигареты вернул в центр стола. «Хорошо хоть на попа не поставил», – подумал Кактус.

– Это очень просто, – начал юный гений. – Чтобы уловить тренд, надо нюхать воздух. Как зверь нюхает. Тренд нельзя потрогать, он растворен в эфире. Главное – обоняние.

– Чуйка, – подсказал Кактус.

– Да! – покровительственно усмехнулся мальчик. – Чуйка! Это просто. Слушай, как надо делать. Верхний слой вообще в России не живет. Кто в Лондоне, кто в Майами, кто на три или четыре страны, летом в Канны, на фестиваль, потом в Монако, на «Формулу-1», – в общем, их не достать. Но под ними есть другой слой – эти люди вынуждены жить в России, потому что тут их держат дела, бизнес, и они хотят жить тут, но чтобы всё было как там. Надо учить английский и сидеть в Интернете – вот и вся чуйка. В Сети есть все моды, все идеи, все передовые мысли...

Он говорил про бизонью кожу, про хромирование, никелирование и золотое напыление, но Кактус уже не слушал. У него звенело в ушах.

Так бывает, когда тебя – взрослого человека на пороге сорокалетия – ничто не может удивить или задеть, когда тебя не трогают даже оскорбления, и вдруг сам бог решает оскорбить тебя.

Вчера это дитя угощалось твоими шоколадками, а сегодня учит нюхать воздух.

А ты втягиваешь его ноздрями уже четверть века, этот воздух, и всегда знаешь, откуда ветер дует. И знаешь самое главное и страшное: ветер всегда дует с одной и той же стороны.

Тренд никогда не меняется.

Когда-то, давным-давно, ты по доброте и великодушию пытался научить мальчика главному тренду. А тот не воспринял простую науку. Не понял ее.

Кирилл вздохнул и потянул носом.

Мальчик Бориска, бывший ушастый пожиратель халявного шоколада, а ныне мощный бизнесмен при бицепсах, издавал его любимый запах.

Запах новой еды.

– Погоди, – перебил Кирилл вошедшего в азарт юного гения. – Я не понял: тебе это нравится?

– Что нравится?

– Ну... Вот это всё. К тебе заходит какой-то пассажир и говорит: «Удиви меня». И ты спешишь его удивить, чтоб с крючка не сорвался. Тебе это нравится?

– Да, – почти без паузы ответил гений, и просветлел лицом, и повторил, тверже и жестче:

– Да.

Помолчал и тоном ниже произнес:

– Это честное и чистое дело. И потом, тачки всегда меня... ну, как бы... вставляли. Я даже поступил в автодорожный институт. Правда, потом ушел, когда понял, что теряю время...

– Жалко времени на учебу?

– Конечно. Время дорого. Рынок бурно растет, надо входить в него и... как бы захватывать нишу! Ловить шанс. Пока не поздно.

– И ты его поймал?

– Думаю, что да. Поймал.

Кактус потряс кулаком над полупустыми стаканами.

– И теперь, значит, крепко держишь?

– Вроде да, – сказал Борис, чуть хмурясь.

– А если не удержишь?

– Буду искать другой шанс.

– Не понял. Зачем искать другой, если у тебя был тот? Может, тебе лучше в этот покрепче вцепиться?

Пацанчик Бориска понял, кивнул:

– Я держу его... крепко. Реально крепко. У меня на полгода вперед заказы расписаны. Но не всё от меня зависит. Конкурентов всё больше. Вполне возможно, что однажды они меня... ну... как бы... задавят.

– Зачем же ты вкалываешь, малыш? – спросил Кактус. – Если знаешь, что однажды тебя всё равно задавят?

– Пока не задавили, я успею заработать. Когда станет тяжело – перейду в другую нишу.

– То есть тебя будут давить, а ты будешь отступать? Всё время в другую нишу?

– Да. Слабый уступает место сильному. Закон бизнеса.

Кактус поднял свой стакан, выпил, посмотрел на разложенные на столе дорогостоящие игрушечки.

– Руками еще держишь, – сказал он, – а сердцем уже отдал.

– Не понял, – осторожно спросил гений бизнеса. – При чем тут сердце?

– Ни при чем, – ответил Кактус. – Так мой отец говорил.

Борис тоже выпил и тоже – не глядя на собутыльника, в одиночку. Запалил еще одну европейскую сигарету. Опять посмотрел на женщин возле барной стойки: выставка голых ног, длинных, как жизнь, – и пробормотал:

– А мой отец всё время говорил: «Не связывайся». И мать. Это было их любимое слово. Не связывайся...

Кактус посмотрел в его глаза и понял, что тогда, в восемьдесят восьмом, в темной маленькой квартирке возле метро «Кожуховская» изящная мама сказала ушастому восьмилетнему сыну те же слова. «Не связывайся с Кириллом».

И сейчас Борис хотел в этом признаться, но решил промолчать.

Через год Кирилл сел в тюрьму и, пока сидел, думал, что сожрет сладкого мальчика, как только выйдет.

И когда лежал на сальном тюремном матрасе, нюхал воздух и улавливал доносящийся сквозь стены и стальные двери, через решетки и колючки запах своей новой пищи.

Глава 3

Старый злой татарин

Она говорила долго, сбивчиво, злясь на себя – вроде не дура, почему так плохо формулирую? – и удивляясь, как бы со стороны: если сам участвуешь в событиях, они кажутся до мелочей понятными и логичными, а захочешь рассказать постороннему человеку – выйдет нелепица, дурная головоломка, самой смешно.

– Так я не понял, – сказал Шамиль, когда она замолчала, – чем он тебя шантажирует?

– Он не шантажирует. Он жрет.

Мила неожиданно для самой себя подалась вперед и звонко щелкнула зубами – Шамиль не испугался и не отпрянул, но заметно оторопел.

– Он давит, – сказала Мила. – Ищет слабые места... Ползает. Кругами, как змея... Ждет момента. Он хитрый и сильный...

– Кто сильный? – спросил Шамиль, ухмыльнувшись. – Он сильный? Голая жопа? Снимает хату в Подмосковье? Недавно из тюрьмы? Даже машины своей нет? И это сильный? Зачем ты, девочка, путаешь старого татарина? Он никто. Мелкий интриган. Нашел себе цель, молодого парня и его девушку, пытается три копейки урвать...

– Нет, – возразила Мила. – Нет, Шамиль. Он не мелкий интриган. Не мелкий.

– Фигня! Был бы крупный – интриговал бы где-нибудь в Совете Федерации. Пошли его подальше и живи спокойно.

– Я не могу.

Шамиль зевнул.

– Научись.

Неделю назад стартовали весенние тендеры, владелец компании «Альбатр» уже проиграл один и вот-вот должен был проиграть второй; он пребывал в благодушии, двигался расслабленно, много шутил и сегодня пришел на работу, сжимая под локтем свежий номер журнала «Автопилот», что могло означать только одно: готовится покупка новой машины.

Повисла пауза; хозяин кабинета давал понять, что разговор окончен. Но Мила осталась сидеть в гостевом кресле. Шамиль нахмурился, посмотрел из-под бровей на ее ноги, обтянутые резко вошедшей в моду сеточкой (многое изменилось в этом апреле, и сеточки пошли, и кожаные лосины, и ботильоны), просвистел несколько тактов из гимна футбольной Лиги чемпионов, фыркнул и сказал:

– Знаешь, сколько их вокруг меня крутится? Таких, как этот твой, как его... Камилл?

– Кирилл.

– Да. Пусть. Но я привык. И ты привыкай. Я думал, ты давно сообразила что к чему, а ты, оказывается, совсем еще... – взгляд босса опять скользнул по ее ногам. – Слушай, если человек делом занят, и дело это двигает, и у него получается – он на виду. И к нему ползут со всех сторон. Тут интригуют, там шантажируют... Угрожают, путают, лезут... Шакалы. Они всегда есть и будут. Гони их. Ясно?

– Ясно. Но...

– Что?

– Шамиль, я могу не справиться.

– Вас же двое! Ты и твой жених...

– Боюсь, мы и вдвоем не потянем.

Босс посмотрел на часы; второй и последний намек на окончание аудиенции.

– Приходи с конкретной проблемой, – приказал он. – И я, Шамиль, конкретно решу любую твою конкретную проблему. Хочешь – будут тебе менты. Хочешь – будут бандиты. Очень злые. Настоящие. Казанские. Слыхала про таких?

– Нет.

– И хорошо. Страшнее казанских бандитов только казанские милиционеры. Вспомни, кто у нас сейчас в МВД главный, и иди. Спокойно работай. Если что – звони мне в любое время. Если я не отвечаю – значит, в бане нахожусь. Ты мне нужна, у тебя голова варит и ноги красивые, я не дам тебя в обиду. Сам могу обидеть, другому – не позволю. Поняла?

– Спасибо, Шамиль.

– Спасибо на хлеб не намажешь. Иди.

Она вышла и спустя четверть часа уже была глубоко в недрах любимого Excel – там никто не интриговал, не путал и не влезал под кожу, там были только цифры и ячейки, и стенки ячеек, до смешного тонкие, на самом деле нельзя было пробить никаким образом, помещенная в ячейку цифра оставалась там навеки, никуда не стремилась и никого не домогалась, не старела, не страдала депрессией, тройка не завидовала семерке, а семерка не пыталась отобрать у девятки то единственное, что было у девятки, – значение.

На тридцать девять миллионов рублей мартовской выручки бухгалтер Людмила Богданова без труда начислила десять тысяч рублей налога на прибыль в бюджет субъекта Федерации.

Это было похоже на торговлю самосвалами под видом самокатов.

Потом пришел визитер, Мила подняла глаза и вздрогнула.

Она уже видела его, трижды или четырежды, периферийный деловой партнер, а может, просто приятель Шамиля или родственник, она не помнила ни имени, ни занятия гостя, помнила только, что он богат и внешне малоприятен, а сейчас рассмотрела и ощутила озноб: в дверь босса негромко скребся людоед, существо той же породы, что и Кирилл Кактус. Тот же мягкий шаг, то же поверхностное, тщательно перед зеркалом настроенное обаяние, легкая полуулыбка, быстрый кадык над узлом галстука; немолодой, некрасивый, маленький, очень дорого одетый, холеные руки, на безымянном пальце левой руки – золотой перстень с мелкими камнями.

Оцепенев, она смотрела, как упырь входит, приятным глухим голосом кидает приветственную шутку и закрывает за собой дверь.

И поняла, что теперь умеет их видеть. Упырей. Вчера один из них, тихий глотатель человеков, лежал рядом с ней, голый и потный, трогал, произносил длинные, шершавые, интересные фразы, шептал, какие любопытные у нее пятки и надключичные выемки, запускал в ее волосы узкие пальцы, брал губами ее соски, щекотал языком, рассказывал хохмы из жизни наркодилеров, политиканов, сутенеров, зеков, виноторговцев, финансистов, врачей и ментов. Она слишком близко подпустила к себе одного из них и теперь угадывала породу мгновенно, с полувзгляда и полужеста, по любой мелкой детали, по изгибу нижней губы, по игре шейных жил.

Не ошиблась. Визитер с перстеньком мгновенно начал действовать. Из кабинета Шамиля потоком понеслись распоряжения; секретарша Оля, оглаживая протокольную юбчонку, забегала туда и обратно, доставляя кофе, минеральную воду, лед, бумажные салфетки, скобки для степлера, карандашную точилку, одежную щетку – людоед был мощный, крепкий, много крепче Кирилла Кактуса, по сравнению с ним Кирилл был просто малоежка, этот жрал непрерывно, без пауз, всё подряд, живое и неживое. В очередной раз несчастная Оля выбежала из-за двери жалкая и красная, как реклама кока-колы, едва не в слезах – разумеется, между делом людоед и ее захотел на вкус попробовать, и Мила тогда поняла, что если селектор опять захрипит и выплюнет очередную просьбу, она остановит бедную Олю, взятую на работу по причине глубокого невежества и четвертого размера груди, и сама понесет Шамилю очередную чашку или бумажку.

Но, судя по всему, у гостя наступил период временной сытости, и спустя несколько минут он вышел, улыбаясь и вытирая рот вчетверо сложенным клетчатым платком, а следом – провожая – появился и хозяин кабинета, внешне бодрый, но не скрывающий облегчения.

Возвращаясь, Шамиль посмотрел на Милу и сурово подмигнул; между шефом и его бухгалтером за долю мгновения проскочил разряд.

Видела?

Разумеется; всем людоедам людоед.

Вот такие они и бывают.

Согласна; именно такие.

Работы было много, начало апреля, первый квартал позади, теперь садись, счетовод, и думай, изобретай, жонглируй. Зима получилась оживленная, то ли кризис действительно кончился, то ли еще какие случились глобальные подвижки в экономике; если январь вышел традиционно вялый, то в феврале и марте деньги приходили и уходили почти каждый день, всё это нужно было оформлять, выстраивать цифры; она плавала, из ячейки в ячейку, с листа на лист, изящно, свободно, молочно-серое пространство расступалось и смыкалось, черные знаки выпрыгивали из ниоткуда и замирали, отлично надрессированные, или превращались в другие, столь же послушные, их повелительница торжествовала, молочно-серая вселенная светилась изнутри, дружелюбная и уютная, всё было замечательно – и вдруг сбоку, извне приблизилось что-то холодное, черное, скользкое, прыгнуло сзади, и Мила, вздрогнув, закричала от страха, и выпала из молочно-серой нирваны, и увидела, что это всего лишь Божена, неслышно подойдя, положила ей на плечо руку в перчатке.

Она едва не вскочила и не выругалась дрянными словами, так страшно было прикосновение холодного внешнего мира, так внезапно выдернули бывшую девочку Лю из ее личного, подсвеченного, послушного и понятного пространства, так резко сомкнулась вокруг реальность, с ее желтыми столами, белыми стенами, настенными календарями, оконными стеклами, с Боженой в зеленом пальто и нелепом синем шарфе, со слишком черными, тщательно прокрашенными волосами, туго стянутыми на затылке, со слишком жирно подведенными глазами – но не нашлось сил вскочить, ослабели ноги, и Мила разрыдалась от жалости к себе и отчаяния и плакала взахлеб, сгорбившись, упрятав лицо в ладони, а Божена, сидя рядом, гладила ее по голове и предлагала корвалол, а когда Мила проревелась, прозрела и жестом отказалась от корвалола – увидела, что Божена тоже плачет.

– Прости, – сказала Мила, комкая платок.

– Это ты меня прости, – хрипло возразила Божена. – Я тебя напугала, дура грубая.

– Ты не виновата.

– Посиди. Успокойся.

– О боже... Почему так тяжело?

– Хочешь чаю?

Мила попыталась отдышаться – не выходило.

– Не хочу я чай. Ничего не хочу. Хочу назад, в прошлый год. Или лучше – в позапрошлый... Всё было так хорошо... А теперь...

Божена улыбнулась, неловко погладила ее по шее, рука – уже без перчатки – была теплая, легкая.

– Когда я была такая, как ты, я тоже обратно хотела. И всё вроде было: и человек любимый, и дети, и дом – живи и радуйся, да?... А я с ума сходила, веришь? Отправлю мужа на работу, детей – по школам, останусь одна – сажусь и реву, как последняя дура. Не хочу ни мужа, ни дома, ни детей, хочу только назад. Обратно! Чтобы не было никаких забот, никаких проблем... куда-нибудь в детство, под одеяло, к маме... И там остаться, под этим одеялом... И чтобы все плохие люди пропали пропадом... Чтобы только мама – и больше никого... Чтобы она мне говорила, какая я у нее красивая... Ревела в голос... Потому что всё мне было можно, а вот назад – нельзя. Мужикам хорошо, они не стареют. Вон, на Шамиля посмотри, ему скоро шестьдесят, а ведет себя, как мальчик. Бодрячком... А мы...

Божена решительно рванула застежку на сумке, потащила косметичку.

– Назад нельзя, понимаешь? Можно куда угодно, что угодно. Замуж можно, детей можно, на Канары можно, куда хочешь... Но назад – нельзя. Учись взрослеть.

– Не хочу, – прошептала Мила и опять заплакала.

Божена закрыла глаза пальцами.

– Еще годик... – всхипывая, просила Мила. – Еще один годик только, последний, а потом научусь... Один годик, и всё... О боже, как не хочется... Не могу, не хочу... Всё так быстро кончилось... Было так хорошо – и так быстро кончилось... Я же не знала, никто не предупредил... Что теперь делать...

– Всё будет нормально. Всё обойдется. Повзрослеешь. Научишься. И любимого человека научишь. Женщины взрослеют раньше и стареют тоже раньше. Женщина учит мужчину взрослеть, так всегда было... На вот, чая сделай глоток и успокойся... Седьмой час вечера, идти надо...

Мила кое-как справилась с собой, подняла глаза – и тут же отвернулась. Божена, с опухшими, покрасневшими веками, выглядела почти старухой.

– Послушай, – сказала Мила. – Извини, конечно... Но синее с зеленым не носят. Зачем тебе этот шарф?

Божена пожала плечами, усмехнулась. То ли презрительно, то ли стеснительно.

– У меня другого нет.

Глава 4

Волк позорный

Звонок был неожиданный, в десять утра, номер незнакомый, Кирилл не стал нажимать кнопку. Он собирался пойти в лес, подышать, послушать птиц, как Штирлиц из первых кадров «Мгновений». Настроился на отдых нервов, говорить ни с кем не хотелось. Кому надо – перезвонят.

Застегнул перед зеркалом спортивную куртку, посмотрел на себя, вздохнул. Штирлиц, ага. Бывало, покурив гашиша, Кирилл представлял себя именно Штирлицем: вокруг враги, а он самый умный и хитрый. И всегда потом смеялся. Конечно, Штирлиц, типичный. Только мордой не вышел. Тот был красавец, а Кирилл Кораблик – недомерок, физиономия водопроводчика, и глаза опять начали слезиться, все-таки линзы бракованные, или аллергия...

Спустя минуту телефон опять ожил. Кирилл шепотом выругался. Тот же номер. Кто-то настойчивый.

– Меня зовут Олег, – вежливо сказал абонент. – Мы знакомы. Я друг Бориса Локтева.

– Олег! – сказал Кактус. – Конечно, я вас помню. Брянцев! Очень приятно, очень! Как ваши дела?

– Лучше, чем твои.

– Ага. Я слышу какой-то намек или...

– Почему намек? – небрежно переспросил каратэка. – Никаких намеков, Кирилл. В твоем городе есть ресторан, называется «Гусь». Знаешь?

– Конечно. Это рядом с моим домом.

– Жду тебя в этом ресторане. Через десять минут. Тема серьезная. Это в твоих интересах, так что... Поспеши. Как понял?

Кирилл пообещал всенепременно поторопиться, отключился и засмеялся. Каратэки – ребята ушлые, тоже Сун Цзы читали. Приехал без предупреждения, рано утром, сам нашел дом, сам выбрал место встречи, теперь требует поспешить. Чтобы, значит, не успел позвать подмогу. Сходу – на «ты».

Переодеваться не было времени – пошел, как был, в спортивном, прихватил барсетку с ножом и деньгами, выдвинулся типичным мелким бандитом а-ля девяносто четвертый год, а когда шагнул в пустой ресторан – не удержался от улыбки: каратэка тоже был в спортивном, только вместо барсетки имел на плече модный планшетик с длинным ремешком.

– Слушайте, – весело сказал Кактус, – так нельзя. Спортивные костюмы, грязный шалман... Люди посмотрят – скажут, что мы отстали от жизни.

Рукопожатие не состоялось. Каратэка только кивнул и указал на стул, напротив себя.

Он был силен и уверен в себе, но молод, и Кирилл не стал беспокоиться. Слишком молод. Неопасен. Да, крепкий, неглупый, внушительные кулаки – но не соперник.

Попытался нажать на каратэку прямым взглядом, продавить сразу, всей силой и энергией – не вышло, спортсмен сдвинул голову вбок, наклонил, ушел от атаки, потом наклонил в другую сторону, как бы изучая полупрофиль собеседника. «Ловкий, – подумал Кирилл. – Ладно, разберемся».

Он попросил чаю; официантка, отчаянно зевнув, кивнула и ушла, Брянцев подождал несколько мгновений и ровным голосом спросил:

– Поговорим о Борисе?

Кактус улыбнулся.

– Можно и о Борисе.

– Есть мнение, – каратэка прищурился, – что тебе надо забыть его телефон и адрес.

Кактус улыбнулся еще шире.

– А чье это мнение, если не секрет?

– Мое.

– Ага. Понятно.

Каратэка снова наклонил голову вбок, бесшумно сделал глоток чая, спросил:

– Знаешь, чем я занимаюсь?

– Нет, – сразу ответил Кактус. – Но раньше ты бил людей.

Каратэка кивнул, глядя чуть слева, и сказал:

– Я и сейчас бью людей.

– А я режу, – ответил Кактус.

– Ты не понял, – вежливо возразил спортсмен, глядя чуть справа. – Я бью людей с тринадцати годов. А сейчас мне тридцать три. Итого, выходит, я бью людей двадцать лет подряд. Руками бью, ногами бью. Это моя профессия.

Кактус мирно улыбнулся.

– Почему «не понял»? Понял. Я спортсменов уважаю. Двадцать лет – немало, что и говорить. Но вот я, допустим, своего первого клиента порезал во втором классе, а сейчас мне – сорок два. Круглым счетом тридцать пять лет, дружище... Так что у тебя нет шансов. У тебя профессия, а у меня – судьба. Так сказать, карма.

Теперь уже спортсмен выдал ухмылку.

– Ты опять не понял. Я могу тебя сейчас ударить – а через три дня ты умрешь.

– А я могу тебе таблеточку в чай подмешать, и ты три дня будешь от страха плакать.

– Замучаешься подмешивать мне таблеточку.

– А ты замучаешься меня бить.

Каратэка вздохнул.

– Мы хорошо понимаем друг друга.

– Согласен, – сказал Кактус. – А вот скажи мне, мастер, неужели и вправду есть такой удар? Знаменитый «дин-мок»? «Отложенная смерть»?

– Есть, – ответил каратэка. – И удары есть, и приемы есть... Японские техники, китайские, вьетнамские... Много всякого разного придумано, чтоб человеку вред нанести.

– Здесь ты прав. Целая наука.

– Да. Большая и сложная. Только это не наука. Это называется «боевое искусство».

Кирилл кивнул.

– Знаю. Но почему – искусство? Искусство очищает душу. Музыка, книги, картины – вот искусство. А мордобой – разве очищает? Лечит?

– Еще как, – сказал спортсмен. – Хочешь, я твою душу за шесть секунд вылечу, прямо здесь?

Кактус покачал головой.

– Мою – не вылечишь. И не такие лечили. Много лекарей приходило по мою душу, друг. Всех я обратно отправил. А кое-кого отправил очень далеко. Так далеко, что дальше некуда.

– Звучит серьезно.

– Вот и Боря наш... – Кактус вспомнил и скривился. – Тоже вылечить меня пытался. Было дело. Сидел напротив, как ты сейчас сидишь, и лечил. Счастливый, красивый, пьяный, полные карманы денег... Втирал мне, что я отстал от жизни...

Спортсмен удивился.

– Так и говорил? «Отстал от жизни»?

– Да.

– Он культурный парень. Хорошо воспитан. Даже если он так тебе сказал – это было не со зла. Просто ляпнул, не подумав, бывает... Извини его и забудь.

– Ты за него извиняешься? – весело уточнил Кактус.

– Да.

– Зачем?

– Он мой друг. Кстати, когда это было? Когда он сказал тебе, что ты отстал от жизни?

«Чувствует свою силу, – с досадой подумал Кактус. – Вопросы кидает, словно мы на разборке бандитской: небрежно, уверенно. А ответы – еще увереннее. Послать его, может быть, на хер, с его вопросами?»

– Неважно, – ответил он. – Давно.

– И ты, значит, затаил обиду.

– Затаил? Нет, это не так называется.

– А как это называется?

Кактус подался вперед:

– Как называется? Я тебе скажу. Есть басня такая, «Волк и ягненок». Крылов написал. Там всё названо своими именами. «Ты виноват уж в том, что хочется мне кушать; сказал – и в темный лес ягненка поволок». Помнишь?

– Не помню.

– Зря.

Кактус сменил позу.

– Знаешь, мастер... В твоем возрасте я тоже книжек не читал. А потом в тюрьму закрыли меня – там наверстал упущенное. Теперь знаю, что все наши дела давным-давно названы своими именами. Мы с тобой еще не родились – а вся наша жизнь уже в книжках записана. Все ситуации. Все наши проблемы, все страсти...

– И что дальше?

– Наш друг Боря – такой ягненок и есть.

Спортсмен улыбнулся.

– А ты, значит, волк?

– Если тебе хочется, можешь считать меня волком.

– И выть умеешь?

– Умею, – кивнул Кактус. – А как же? Бывают моменты – во всю глотку вою... – И нажал голосом. – Научили, понял, нет? Много чего умею. Хочешь – спроси у Милочки, нежной девочки... (спортсмен сузил глаза) она тебе расскажет. Это ведь она тебя прислала?

– Может быть.

– Зря прислала. Лучше бы сама пришла. Еще раз.

– Врешь, – негромко сказал каратэка. – Не могла она... С таким, как ты...

Кактус хотел усмехнуться, спортсмен был изумлен, то есть – деморализован, сейчас бы усилить нажим, рассказать подробности, но зачем? Вдруг полезет, кулаками начнет махать? В конце концов, может статься, что он и сам неровно дышит к нежной девочке Люде Богдановой.

– Ты плохо ее знаешь, Олег, – мягко произнес он. – А вообще – это не твое дело. Ты тут лишний, понял, нет? Это дело ее и мое, и больше ничье. Боря, кстати, тоже лишний в этом раскладе. Он по жизни – лишний, Боря наш... Он – никто, он случайно забрел во взрослую компанию. Среди взрослых затесался, сам с понтом взрослый, а на самом деле – никакой. Не большой и не маленький. Ты вот за него впрягаешься, а зачем? Типа вы друзья, поэтому, что ли? Как он может быть тебе другом, если ты из тверской деревни приехал (спортсмен опять сузил глаза) и еле-еле снимаешь хату в Братеево, а у него – в центре Москвы дворец? Ценою в три лимона зелени? Не бывает такой дружбы, понял, мастер? Какая такая дружба, если ты, известный человек, знаменитый боец, своим трудом хлеб добываешь, реки пота и крови пролил, ребрами своими заплатил за науку боя, а он – якобы бизнесмен, сто рублей зарабатывает, сто десять тратит, а остальное ему приносит жирный дядя из «Газпрома», который снимает у него квартиру? Что общего между вами, скажи?

Спортсмен кивнул, осведомился:

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем тебе знать, что между нами общего? Зачем тебе лезть в это?

Кактус выдохнул. Теперь уже спортсмен наклонился вперед, осторожно положив на стол изуродованные кулаки:

– Кого вообще волнует наша дружба? Тебе какое дело? Чего ты нос свой суешь в чужие расклады? На квартиру в три лимона зелени пасть разинул? Забудь про это.

Кактус широко улыбнулся.

Спортсмен подождал, ответа не получил, продолжил:

– Я всё про тебя понял. Ты волк непростой. Ты умный волчара, продвинутый. Наверное, «отложенная смерть» – это не для тебя. С тобой... – каратэка посмотрел вверх, – надо вот как: раз в месяц ловить – и по ногам, аккуратно... Небольшая трещина, повреждение сустава... Чтобы ты из дому выходил только за хлебом, на костылях. Как заживет – опять приходить, и опять – по ноге. Мне нетрудно, я себе в календаре помечу. Каждое, допустим, первое число месяца – «сломать ногу Кириллу Кактусу». Волка ноги кормят, а ты будешь волк безногий. Что скажешь?

– Ничего, – доброжелательно ответил Кактус. – Ты говори, говори.

Спортсмен сложил руки на груди.

– Еще полезно тебе горло сломать, чтобы ты разговаривать не мог. Чтоб только выл и хрипел: «э-э-э... ы-ы-ы...» Друзья твои, кореша и подельники, от тебя отвернутся, менты прикормленные – забудут... Да и нет у тебя друзей надежных, ни среди ментов, ни среди бандитов, у таких, как ты, не бывает друзей... И станешь ты, – каратэка подмигнул, – бедным и больным. И не будет у тебя ничего, кроме твоей злобы. Ты много обо мне знаешь, информаторы твои не соврали, я действительно очень скромно живу, квартиры нет, снимаю, всё так, все правильно, денег хватает в обрез... Но я, честное слово, назначу тебе личную пенсию. Сам буду приходить, колбасу и кефир приносить. Представь: прихожу. «Привет, Кирилл, как здоровье, как нога?» – «Зажила почти», – отвечаешь ты. «Ага, – говорю я, – тогда на тебе еще!» – Спортсмен рубанул ладонью воздух. – И – по другой ноге! Оставляю кефир, батон, водки бутылку, ухожу... Вот так я сделаю.

Кактус продолжал лучезарно улыбаться.

– А теперь, – спортсмен посмотрел на часы, – мы забьем с тобой стрелочку. Завтра же соберемся втроем. Ты, я и Борис. Поговорим. Сядем где-нибудь в тихом месте – и расставим все точки. И про Милу выясним, и про квартиру за три миллиона долларов. И про барахло, украденное и возвращенное...

Кактус кивнул:

– Как скажешь. Назови место.

– У меня дома, – ровным голосом ответил спортсмен. – Разговор будет нервный, лучше собраться на хате. Согласен?

– Девчонку тоже можно позвать, – предложил Кактус.

– Нет. Без нее. Только мы трое.

– Хорошо. – Кактус несильно ударил ладонью по столу. – Только почему «завтра»? Чего ждать? Поедем прямо сейчас! Лично я готов. И про Милу, и про квартиру, и про барахло – за всё готов побазарить.

Спортсмен промолчал. Думал. «Ага, – подумал Кактус, – прямо сейчас он не готов. Все они такие: очень любят правду, но биться за нее прямо сейчас не готовы. У них куча дел, расписание, плотный график. Драка за истину, за женщину, за друга у них записана в ежедневнике, между походом к стоматологу и встречей с подругой. Кстати, напомним ему и про подругу...»

– Что скажешь?

Каратэка покачал головой.

– Сегодня не получится.

– Что, есть дела поважнее?

– Есть.

– Брось, – отечески усмехнулся Кактус. – Знаю я, брат, про твои дела. И про Машу тоже знаю. Спешишь к Маше – так и скажи. Ради такой красавицы можно любой разговор отложить. Как мужчина я тебя понимаю.

Подмигнул.

Самообладание спорстмена было велико, он только дернул углом рта.

– Я и сам такой, – продолжал Кактус, юмористически жмурясь. – Если есть хорошая женщина – к черту дела! У меня знакомый был, он однажды ехал на стрелку, тема на шестьсот тысяч евро, и вдруг видит, прямо на улице, такую женщину... В общем, мимо таких женщин нельзя проходить. Познакомился – и сразу потащил к себе. И не поехал на стрелку! И ушли те шестьсот тысяч евро, понял, нет? А он не пожалел. Вот так надо жить. Любовь главнее денег. Так что – расслабься, мастер. Хочешь завтра – нет проблем, пусть будет завтра.

Он встал. Уходить лучше первым. И последние слова лучше говорить стоя, глядя сверху вниз.

– Жду звонка, дружище. В любое время в любом месте я к твоим услугам. Маше привет.

Кинул на стол деньги. Когда шел по улице прочь – ждал, что парень бросится следом. Догонит, попытается схватить, задушить, забить кулачищами. Или нанесет какой-нибудь хитрый «дин мок». Открыл замок на барсетке, нащупал нож. Тридцать шагов проделал в напряжении, в полной готовности к бою. Благо рядом была длинная витрина, по случаю весны чисто вымытая; даже двигаясь абсолютно бесшумно, нападавший отразился бы в стекле.

Но никто не отразился, только манекены с белесыми мордами безучастно посмотрели с той стороны.

Свернул во двор, присел на лавку. Достал папиросу с марихуаной, закурил. Расслабился. После тяжелого разговора хорошо выкурить небольшую дозу.

Тут вам не Москва, тут можно свободно курить дурь везде, хоть на центральной площади. Тут взрослый мужчина с дешевой папиросой всем понятен. Тут если человек вытаскивает из кармана папиросы «Беломорканал», его принимают не за наркомана, а за того, кто курит папиросы «Беломорканал».

Говорят, траву следует курить в закрытом помещении. Это бред. Каждый курит ее, как хочет. Покуришь в комнате, на что потом будешь смотреть? На стены? А в тихом дворе, в апреле, под голыми ветками клена, чуть в стороне от площадки, где натянуты на металлических стойках веревки для просушки белья, а в другой стороне врыта в землю специальная рама – на нее помещаешь ковер и выбиваешь из него пыль, как показания из подозреваемого, – в таком дворе дурное зелье очень помогает думать.

Ты, спортсмен, не всё понял. Ты мне не помешаешь. Я тебя не трону. Ты хороший человек.

Таких, как ты, я особенно ненавижу.

Сильный, благородный, неуязвимый. Настоящий боец, настоящий друг. Неважно, что денег нет, – всё равно тебя все уважают, и бабы сами на тебя прыгают. Детский тренер, маленьких человечков хорошему учишь. Спокойный, обаятельный. Идешь, сидишь, пьешь чай, произносишь слова – а на тебя приятно смотреть. В каждом жесте – уверенность в собственной правоте. Люди качают головами: «Эх, таких бы побольше»! Служитель добра и света, ага. Носитель легенды о Человеке. Не святой, конечно, не без изъяна, но всё равно – лучший экземпляр человеческой породы, вылепленный Богом на зависть всем прочим: кривомордым, ущербным, глупым и жадным. Всем гадам скользким и волкам позорным. Чистый, твердый, как бы прибывший из светлого будущего. Только зачем ты прибыл оттуда? Зачем вылеплен Богом? Ответ простой: для упрека, для укоризны, чтобы пресмыкающееся позорное большинство смотрело и не сомневалось в своей ущербности.

XXI век на дворе, и вроде бы ясно всё. Две тысячи лет спорили, воевали, взрывали бомбы, летали в космос. Строили Вавилонские башни, великие храмы, коммунизмы. И везде увидели тупик. Даже загадочный космос оказался тупиком. Тогда, не найдя в космосе, пошли искать в хаосе, а что там можно найти? В отчаянии создали Всемирную электронную паутину, чтобы каждый мог разрядить свою злобу в каждого, чтобы глупцы учили мудрейших. Так умерла легенда о Человеке.

Нет никакого человека, уважаемый мастер! И ты, нежная Мила, и ты, сладкий мальчик Бориска, и ты, скромный жулик Гера, и ты, Улыба, корефан его, и ты, виноторговец Матвей Матвеев, застреленный мною в лоб, и все вы, люди народа моего, простите маленького скромного людоеда Кирилла Кораблика и послушайте: нет человека, а есть опаснейшая тварь, из поколения в поколение натренированная изощренно уничтожать ближних и дальних. Никакая грязная свинья, никакая помойная гиена не грызет и не терзает себе подобных ради так называемой идеи: незначительного электрического импульса внутри черепной коробки. А этот – вон каков: жмет одним пальцем кнопочку и сжигает своих же, таких же, сотнями тысяч, если не миллионами. Царь природы, сам себе палач.

Пришли пророки, проповедали мир и любовь – не помогло. Пришли мудрецы и гении, написали картины, создали музыку и книги – впустую. Самая главная правда не проповедана, ее нельзя проповедать, она сама ползет из разума в разум, она слишком реальна и очевидна. Вот она: будь зверем меж людей и тогда выживешь. Бойся людей, защищай себя, окружай заборами потомство и барахло. Не верь людям, верь зверям внутри людей. Думай только о себе, и тогда другие тоже начнут о тебе думать. Забирай, где можешь забрать. Собирай, загребай, накапливай. Если можешь превратить ближнего в раба – обязательно сделай его рабом. Превратив его в раба, ты спасешь его. Раб всегда счастлив.

Так живи, и тогда твое потомство прославит тебя.

А придет добрый, светлый и твердый – беги от него, а лучше убей, иначе он смутит тебя жалкими сказками о величии человека.

В XXI веке каждый школьник знает, что создатель – не главный. Главный – заказчик. Итак, кто был заказчик Создателю человека? Разве не дьявол? А кто еще тогда, если не было никого рядом с Богом, кроме дьявола? Бог создал человека по заказу дьявола. И не от мира сего человек, не из космоса прилетело его семя, он и в Космосе чужой, и на планете, накрытой атмосферой, чувствует себя посторонним. Человек есть исчадие хаоса, спроектирован сатаной, рождается в муках, умирает в страхе и зловонии. В начале его пути – вопль боли, в конце – рыдание. В середине – мытарства мяса одушевленного. А когда приходит светлый и сильный, когда напоминает о добре, красоте и гении человека, о счастье и радости – не смотри и не слушай.

Он позвонил Борису, позвал в гости. Мальчик напрягся, спросил, что случилось. Ничего особенного, ответил Кактус, но поговорить надо. Жду тебя часов в шесть вечера. Приезжай обязательно. Это в твоих интересах, дружище. Докурил, с сожалением встал, отряхнул штаны. Пора было идти, дела делать.

Глава 5

Мальчишник

– А чего такой бледный? – спросил Кирилл.

Сладкий мальчик обреченно всплеснул мускулистыми руками, это выглядело несколько нелепо.

– Побледнеешь тут. Свадьба же.

– И что? Радоваться надо, сиять. Улыбаться.

Кактус показал, как надо улыбаться, но Борис не улыбнулся.

– Столько возни, беготни, – сказал он. – Лимузин, ресторан... Диджей, мать его... Мозги дымятся. А послезавтра – день рождения, но отмечать не будем, не до того...

«Конечно, – вспомнил Кактус. – Конец апреля, у него день рождения. Овен на переломе к Тельцу. То ли баран, то ли теленочек. Мясо, в общем».

– Пей кофе, – велел он. – Это всё счастливые хлопоты. Приятные. Только, братишка, у нас с тобой будут еще другие. Неприятные.

Мальчик подобрался. Кирилл вздохнул.

– Жаль тебя расстраивать, – сказал он. – Но тот «ягуар»... В общем, его надо вернуть. Срочно. Завтра же.

– Что значит «вернуть»? – враждебно спросил Борис. – Машина в работе!

– Значит, надо остановить работу.

– Как так «остановить работу»?! – воскликнул сладкий мальчик. – С какой стати? Я нашел покупателя, я взял предоплату! Я ее перекрасил... Я ходовую перебрал!

– Не рычи, – сухо сказал Кирилл.

– Извини, – тоном ниже ответил Борис. – Но эта машина... Там можно было хорошо заработать...

– Родной, – покаянно произнес Кирилл, – клянусь, мне очень жаль. Деньги я верну, за них не волнуйся. Там как вышло: муж с женой разводился, оба богатые, пока делили трехэтажный дом на Клязьме и квартиру в Лондоне – про машину эту просто забыли... У них у каждого по «мерседесу», и вообще, там – во! – Кирилл резко провел по горлу большим пальцем. – Золотые унитазы, понял, нет? А «ягуар» этот проклятый пылился где-то на стоянке... В общем, жена первая сообразила – и быстро продала, моим знакомым. А я – тебе. Потом уже муж вспомнил и скандал устроил, типа эта тачка ему дорога как память... Реальная война разгорелась из-за ржавой железяки... У богатых всегда так, сегодня миллионами швыряются, а завтра из-за трех рублей глотку готовы перегрызть...

– Плевать мне на них, – запальчиво ответил мальчик и развернул мощные плечи. – Я не отдам. Не могу.

Кирилл покачал головой.

– Надо, брат. Не отдашь сам – приедут и отберут.

Мальчик сделался серым.

– А деньги?

– Я же сказал, верну. Две-три недели дай мне. Край – месяц.

– Месяц?! Какой месяц, Кирилл? Я пустой, у меня ни копейки нет! Чтобы взять этот «ягуар», я у людей занимал!

– Выберемся, – твердо сказал Кирилл. – Давай я тебе еще кофе налью. А лучше – чего покрепче выпей. Вот, коньяку. Зачем так близко к сердцу всё принимаешь?

Мальчик сгорбился, положил руки на колени.

– Эй, – позвал Кирилл. – Что ты, брат? Успокойся. Подумаешь, машина.

– Я мог свои дела поправить, – пробормотал Борис. – А теперь... – он коротко, почти капризно отмахнулся от поднесенной рюмки. – Убери, я же за рулем...

– Забудь про руль, – сказал Кирилл. – Переночуешь у меня. Через неделю свадьба, а ты весь от горя черный. Давай мальчишник замутим. А заодно и рождение твое отметим. Расслабимся, девочек позовем... Тут тебе не Москва, тут всё лучше и дешевле. Пей.

– Убери, – глухим голосом сказал Борис. – Плохо мне.

«Конечно, – подумал Кактус. – Только это еще не плохо. Минут через двадцать будет по-настоящему плохо. Я тебе в кофе волшебных капель добавил, гидрохлорид йохимбина, скоро ты у меня плакать будешь, как малыш, которого мама забыла забрать из детского сада».

– Выпей, – велел он.

– Не буду.

– Выпей. Выпей, брат. Потому что есть еще одна новость.

– Не хочу больше никаких новостей, – выдавил сладкий мальчик. – С меня хватит. Второй год всё вниз катится. Сначала кризис, потом долги, потом мать совсем из ума выжила, потом ограбили, потом свадьба...

Кактус засмеялся.

– Что-то у тебя всё в одну кучу. И кризис, и свадьба. Успокойся, братишка. Всё разрулим. День рождения отметим, свадьбу сыграем, долги вернем... А про маму ты зря, про маму нельзя так говорить, грешно это...

– Про маму?! – Борис поднял лицо, верхняя губа презрительно поползла вверх. – Что ты знаешь про мою маму?

Кирилл вспомнил тонкую плавную женщину с белой кожей и блестящими волосами, она их мыла каждый день, занимая общую ванную комнату по три часа кряду, но мать Кирилла ни разу не выказала раздражения и вообще держалась почти подобострастно. Демобилизованного бойца внутренних войск это злило: мать слишком суетилась, слишком вежливо и многословно отвечала на простые бытовые вопросы соседки – вела себя как плебейка, низшее существо; а та благосклонно позволяла, подыгрывала, смотрела сверху вниз, белая кость, благоухающая матрона, и когда суровый и крепкий дембель Кирилл представлял себе профессорскую жену голой, пыхтящей, с раздвинутыми ногами – он мысленно издевался над ней, изобретал самые жесткие приемы, засовывал ей пальцы в рот, душил, сжимал, заламывал руки; он мстил.

– Ничего я не знаю про твою маму, – вежливо ответил он. – А всё равно, зачем злишься? Пожилая женщина, болеет...

– Она не болеет, – яростно произнес Борис. – Она бухает. Водку пьет она, вот ее болезнь! Она никогда ничем не болела! Здоровая, сильная... Я, кстати... ну, как бы – в нее пошел... Не в отца – в нее. В смысле здоровья. Отец умер, и с тех пор она не просыхает. Пока он был жив, он ее тормозил, сдерживал, лечил даже... От меня всё скрывалось, естественно. А когда его не стало – мать сразу... ну, как бы... – он щелкнул себя по горлу и той же рукой обреченно махнул. – А ведь еще не старуха, шестьдесят лет всего-навсего... Сама предложила: квартиру отцову себе забери, этой квартиры тебе на всю жизнь хватит, а мне, сынок, сними конурку любую, где хочешь, самую дешевую, всё равно мне без твоего отца жизни нет, купи мне телевизор – я буду сидеть с рюмочкой и ждать, пока Бог меня к моему Грише не отправит...

– Ну и что, – сурово сказал Кактус. – Это ее выбор. А твой долг – принять его.

– Я не могу принять такой выбор.

– Слушай, – Кактус повысил голос. – Что-то ты мне сегодня совсем не нравишься, Борис. Какой-то ты не такой. Не те слова говоришь. «Не хочу», «не могу»... Придется! – Он облизал губы. – Придется! Понял, нет? Соберись давай, ты же взрослый человек!

– Налей.

– Вот, сразу бы так. Может, поесть хочешь?

– Потом.

Кактус развел руками.

– Ладно. Как скажешь. Сейчас поговорим, потом в ресторан позвоним, сегодня у них баранина в орехах... Или, хочешь, я тебе сам запеку, у меня телятина свежайшая, я тебе с кровью сделаю...

– Не люблю с кровью.

– Зря. Лично я с кровью – очень уважаю. Сейчас обсудим еще одну тему трудную и пожрем. Потом отдохнем или даже можно подремать часок, и устроим веселье. У меня тут есть, брат, такие женщины, поверь мне, старому негодяю, лучше не найти, хоть всю жизнь ищи. Не какие-то шалавы грязные, приличные взрослые дамы, твои ровесницы, культурные, начитанные, высшее образование, Гегеля с Гоголем не путают... Само собой – замужние, я других не держу...

Борис ухмыльнулся. Кактус ждал этой вялой мокрой ухмылки; когда заглатываешь пищу, нужна особая эмоциональная атмосфера, нужны простые радости, вечные: алкоголь или другой простой дурман, и мясо с кровью, и женщины. Надо отмотать назад пять тысяч лет истории, надо напомнить поедаемому, что не в том его предназначение, чтобы покупать и продавать глупые железяки, а в том, чтобы насыщаться плотью слабых. А однажды, когда настанет момент, насытить своей плотью кого-то более сильного.

– Но пока, – он налил в обе рюмки, тяжело вздохнул, – надо еще кое-что обсудить. Ты только не нервничай, не кричи, волосы на себе не дергай, проблема серьезная, но мы с тобой справимся, можешь быть уверен... Помнишь, я говорил тебе про ментов, которые поймали вора? Который выставил твою хату?

Борис кивнул.

«Совсем бледный, – подумал Кактус. – Трудно парню. Не умеет выслушивать плохие новости. Не научили. А меня научили, еще в Караганде, в роте охраны. Плохие новости надо выслушивать, как анекдот. А выслушав – хохотать, от всей души. Открытым сердечным смехом любую беду встречать».

– Те менты вчера звонили. На тебя бумажка пришла. Допросить.

Он взял со стола записную книжку, раскрыл.

– Знаешь такого – Магомеда Магомедова?

Сладкий мальчик пожал плечами.

– Он у меня квартиру снимал.

– Правильно. Только сейчас этот Магомедов не снимает чужих квартир, а живет в казенном доме, бесплатно. Арестован за хищение государственного имущества.

– А я тут причем?

– Магомедов дал показания. На протяжении пяти лет расходовал бюджетные средства родной республики. Жил на широкую ногу. В том числе арендовал квартиру на Котельнической набережной, рядом с метро «Парк культуры». Твою то есть. И есть еще показания его сожительницы, Оксаны Половинчук... девяносто второго года рождения, между прочим, то есть этой няшке восемнадцать лет, а нехорошему человеку Магомедову – пятьдесят, и на родине у него две жены и пятеро детей... В общем, есть протокол. Магомедов сказал, что платил тебе каждый месяц по сто семьдесят тысяч рублей.

– И что? Я же не знал, что он украл эти деньги.

Кирилл кивнул.

– Конечно, не знал. Но за пять лет ты получил от Магомедова и его подружки больше десяти миллионов рублей, а налог не заплатил.

– А кто его платит? Вся Москва сдает квартиры. И никто ничего не платит. Квартира – моя, что хочу – то и делаю, какой налог?

– Подоходный, – сказал Кактус. – При чем тут вся Москва? Ты попался, понял? С тебя взыщут подоходный налог, там почти полтора миллиона рублей набежало! У тебя есть такие деньги?

– Нет. И взять негде.

– Как негде? У тебя – бизнес, у тебя – джип. У тебя холодильник и домашний кинотеатр...

– Ну не заберут же они холодильник, что за чепуха...

– Заберут, Борис. Еще как заберут. Придет судебный пристав – и заберет, что захочет. Я тебе по секрету скажу, сейчас за это дело серьезно взялись. За тех, кто квартиры сдает. Это же крупнейший черный рынок, там сотни миллионов долларов, если не миллиарды. Менты говорят, сверху спустили указание: ловить и наказывать по всей строгости...

Борис вдруг вскочил, вышел на середину комнаты, развел в стороны руки, спортивно втянул носом воздух. «Вот с таким лицом он штангу тягал, – подумал Кирилл. – Все-таки есть в нем что-то. Упрямство, желание. Твердый кусок. Сладкий, да, однако во рту таять не будет. Долго жевать придется. Хорошо змеям, они глотают, не жуя. Что не получилось переварить – отрыгивают к черту...»

Под его взглядом сладкий мальчик несколько раз мощно потянулся, запрокинул голову, издал длинный хриплый стон.

«Так человек переживает приступ отчаяния. Изо всех сил пытается самообладание восстановить... А что такое самообладание, если не пожирание себя?»

Глаза Бориса сделались больными, щеки побелели.

– Это... – тихо произнес он, – это... ну, как бы... пиздец.

Вразвалку вышел в коридор. Скрипнула дверь ванной. Кактус посмотрел на часы и позвонил в ресторан, заказал четыре порции баранины, сухого вина, хорошей дорогой водки, дыню, минеральной воды, фирменных груш на гриле. Потом набрал номер Катерины, позвал, попросил взять с собой Викторию или, если Виктория не сможет – Наташу; обрадованная женщина счастливо захихикала. «Может, – спросила, – тебе обеих, и Наташу, и Викторию?» – «На твое усмотрение, дорогая», – ответил Кирилл.

Конечно, захихикаешь, если живешь с безработным супругом и нервной двенадцатилетней дочерью в шестнадцатиметровой комнате, имея в соседях маму, сожителя мамы и бабушку, умело изображающую маразм. Не считая двух кошек. Захихикаешь, если годами кормишь эту братию на зарплату мерчандайзера в супермаркете «Спар» и буквально ничего не можешь себе позволить, а потом вдруг появляется вежливый доброжелательный мужчина, расслабленно обитающий в огромной квартире, без кошек и бабушек, всегда готовый предложить гостье ужин, бокал чинзано, веселую беседу и несколько крупных купюр по благородной схеме «отдашь, когда сможешь».

Еду принес ресторанный посыльный, он же официант, грузчик, разнорабочий и сторож, симпатичный Кириллу мальчонка по имени Джабраил, облаченный по случаю совсем теплой погоды в белые брюки и алую майку с надписью: “I’M HAPPY IN RUSSIA”.

– Как дела? – спросил его Кактус.

– Вообще идеально! – воскликнул Джабраил. – Мясо – ай, клянусь, по-русски такого слова нет, чтобы сказать, какое мясо. Будешь кушать – всё забудешь, маму забудешь, меня забудешь, себя тоже забудешь. Гляди, тут лаваш горячий, понюхай, клянусь – пахнет, как женский грудь! Теперь сюда гляди: от меня, лично тебе, гранатовый соус, его много не надо, чуть-чуть, вот так делаешь, вот так кушаешь. На здоровье, уважаемый!

– Спасибо, брат.

– Если что нужно, только позвони! Днем звони, ночью звони, когда хочешь звони, в любое время Джабраил тебе всё сделает.

Кирилл сунул парнишке деньги, пожал смуглую каменную ладошку.

Накрыл в зале, постелил свою лучшую скатерть, пошел за Борисом.

Сладкий мальчик стоял, уперев ладони в края раковины, с мокрого лица капало.

– Чего ты?

– Всё нормально, – пробормотал Борис. – Я сейчас.

– Давай, выходи, хватит страдать. Пойдем. Поедим, выпьем. Девки уже едут.

– На хер девок.

Кирилл кивнул.

– Ну да. Куда их еще? Только на хер. Кстати, они только этого и ждут. Пошли обедать, пока не остыло. Имей в виду, женщины тут шустрые, баранину в орехах не каждый день видят. Всё сожрут, нам ничего не оставят.

Сладкий мальчик медленно открыл воду, набрал в горсть, погрузил лицо. На свитер потекло.

– Я не хочу, – сказал он. – И есть не хочу, и девок тоже. Нет желания.

– Будет, – ответил Кирилл, подождал несколько мгновений, ударил Бориса по плечу, повысил голос:

– Слушай, хватит! Забудь, выкинь из головы! Завтра утром все проблемы разрулим. В сложные моменты человеку нужны простые радости, понял, нет? Подбери сопли – и пойдем. Всё уже на столе! Барашек еще вчера за полторы тысячи километров отсюда бегал и жизни радовался.

Хотел добавить: «И ты радуйся», но вовремя прикусил язык. И так было ясно, кто из двоих сегодня – барашек.

Жертва. Пища.

Через час сидел за разоренным столом, наблюдал, как пьяная Катерина бродит по комнате, пританцовывая, в одной тонкой руке – пульт от музыкального центра, в другой – бокал с вермутом, здесь же, меж средним и безымянным – сигарета; будь у нее две дополнительных конечности – вцепилась бы пальчиками еще во что-нибудь, в зажигалку «Дюпон», или в блюдо с клубникой, или в свежий номер «Тэтлера», очень важно иметь при себе как можно больше атрибутов красивой жизни, как можно больше предметов, сообщающих энергетику довольства и сытости. Из колонок сочился хамский голос сверхновой суперзвезды с хамской кликухой Леди Га Га, пустая, плоская, отчетливо хамская музыка, сделанная людьми, которым давно на всё наплевать, однако весьма уместная, как подумалось сейчас Кириллу, в качестве музыкального сопровождения к происходящему: небольшая, хорошо спланированная оргия в провинциальном городе, серый дым марихуаны, скатерть, как в романсе, залита вином, в центре композиции – хмельная дура пытается танцевать, кое-как подобрав локтями полы мужского купального халата, небрежно запахнутого на груди, – резкий поворот, груди вываливаются, и мы видим, что это типичные груди женщины, упустившей свою молодость, расставшейся с мечтами о прекрасных принцах, белых лошадях, просторных жилищах, свежей легкой еде, интересной работе и опрятных детях, получающих в школе высокие оценки.

В момент знакомства с «Борисом из Москвы» дамы не сумели сдержать восхищенных междометий и после первой же рюмки попросили разрешения потрогать твердое мясо огромных грудных мышц московского джентльмена, потом пошли шутки насчет необходимости помещения столь мощной груди в бюстгальтер («А ты, Вика, дай ему свой, поносить», – посоветовал Кирилл), потом обе гостьи торопливо и квалифицированно напились, ибо спешили, к девяти вечера их ждали мужья и дети, всё шло идеально, и, когда сладкий мальчик вышел в туалет, Кирилл сказал, что разрешает попробовать столичного атлета обеим дамам, а сам обойдется; у человека через неделю свадьба и вообще – много проблем, его надо отвлечь, расслабить и небо в алмазах показать. «Покажем, – хищно сказала Виктория, – за этим дело не станет, но почему он такой мрачный?» – «Сама спросишь», – ответил Кирилл, веди его в спальню, а мы с Катей тут подождем.

Катя ждать не стала – слишком спешила пожить красивой жизнью хотя бы несколько часов. Выпрыгнула из штанов, схватила Кирилла за необходимую ей часть тела и получила всё, что нужно. Многие взрослые девушки в маленьких провинциальных городах не ждут милостей от природы. При первой же возможности сами вцепляются в шоколад, фрукты и мошонки.

Наконец, он не выдержал.

– Переключи, – попросил он, – не могу слушать завывания этой шалавы.

– Сейчас все такие, – сказала Катерина. – Не будешь шалавой – ничего не получишь.

И отправила в рот огромный кусок дыни.

Она глотала деликатесы и фрукты в огромных количествах. Наедалась впрок. Приходила раз в неделю, чаще – боялась, муж подозревал ее и несколько раз пытался побить. Кирилл посоветовал ей взять нож и пообещать благоверному большие проблемы, Катерина послушала и попробовала, но не помогло: муж не испугался. «Значит, плохо сказала, – заметил Кирилл. – Ножичек-то – не главное».

– Да, – грустно сказал он, – шалавы еще хуже людоедов. Зубами в мужские яйца вгрызаются. Если бы я был женщиной, стал бы конченой шалавой, отрывал бы, сушил и на стенку вешал... Мяса хочешь?

– Хочу, – сказала Катерина. – Но не могу больше.

Вернулась Виктория. Подмигнула подруге, посмотрела на Кирилла, пожала плечами. Вместо ответа Кирилл двинул по столу тарелку с бараниной.

Когда провожал обеих – взял Катерину за талию, велел:

– Покажи кошелек.

– Не надо, – гордо ответила Катерина. – У меня всё нормально.

– Покажи!

В кошельке было пусто.

– У меня все есть, – сказала женщина – Просто... От мужа прячу.

– Не ври мне.

– Я же сказала, дома спрятано.

Кирилл поместил в кошелек несколько тысячных купюр, поймал благодарный взгляд неверной жены непутевого мужа, посмотрел, как обе поблядушки спускаются по лестнице, оглушительно стуча каблуками и пересмеиваясь: сытые, пьяные, удовлетворенные, даже Виктория, не получившая удовлетворения, выглядела вполне удовлетворенной. «С мужа получит», – небрежно подумал Кирилл, закрывая дверь и проходя в спальню.

Сладкий мальчик сидел в разоренной постели, голый по пояс. Если бы не серое лицо – выглядел бы моделью, рекламным полубогом, секс-идолом. «Бедная Вика, – усмехнулся Кирилл про себя, – такое тело – и никакой пользы».

– Эх ты, – сказал он. – Подорвал мою репутацию.

Как все мужчины, пережившие неудачу, Борис был мрачен и кривил губы.

– Я же говорил: не хочу никаких баб.

«Конечно, – подумал он. – Какие тебе бабы после дозы нембутала?»

– Вставай, – сухо произнес Кактус. – Если честно, Борис, я в шоке. Я подогнал тебе одну из лучших своих женщин. И вообще, план был отдать тебя обеим, понял, нет? Таких мамашек нельзя не захотеть. Это не малолетки, не студентки, ищущие женихов. Это взрослые женщины, уважающие реальный отдых. Это настоящие самки, прямые, честные. У них мужья, дети. Веселые неудачницы, у них ничего нет, они живут в хрущевках, они давно про себя всё поняли. Секс – это единственное их удовольствие. Они ходят ко мне, как на праздник. Вставай!

Он шагнул вперед, поднял с пола одеяло. Повысил голос.

– Оказывается, Борис, я тебя совсем не знал. Я думал, ты крепче. А ты из-за мелкой неприятности превратился в кусок говна. Тебя друг в гости позвал! Стол накрыл! А ты сидишь весь в соплях и ноешь. «Не хочу», «не буду»... Щенок ты, понял, нет? Зря ты так со мной. Мне пятый десяток, я всё видел, но такого не видел. Я тебя подтянул, я тебе помогал, я тебя уважал, как себя... А сейчас вижу – не за что уважать. Не тянешь ты! Ничего у тебя не выйдет, будешь до старых лет ныть и плакать, а люди будут вытирать об тебя ноги. Правильно Мила говорила: слабак ты.

Борис поднял злые глаза.

– Мила... говорила?

– Да, Мила. Сидела вот тут, где ты сейчас сидишь, и говорила. И еще много чего другого наговорила. Не верит она в тебя. И правильно делает.

– Она... – сладкий мальчик медленно вытянул руку, согнул палец, указал им на кровать, – здесь... была?

– Была. И не один раз.

– И она... с тобой...

Кактус кивнул.

– Знаю, тебе неприятно это слышать. Сама приходила. Сама ко мне полезла. Сама разделась, мамой клянусь. Пришлось уступить хорошей женщине. Не выгонять же ее пинками? Сказала, что с тобой сама разберется, сама расскажет, когда время придет...

Борис медленно встал с постели, надвинулся.

– О, – весело сказал Кактус. – Теперь он глазами сверкает. Не сверкай, сынок! Она всё правильно сделала. И я тоже. Она сильная девочка, она мне симпатична. А ты, если хочешь быть ее достойным, должен...

Мальчик бросился, ударил всем телом, Кактус вцепился руками в его волосы, рухнули на пол, пока нападавший прицеливался кулаком, Кактус свободной рукой вытащил из кармана шприц-тюбик, вогнал иглу в огромное бедро. Потом пришлось потерпеть, дважды получить в скулу. Наконец, сладкий мальчик обмяк, захрипел, и Кактус выбрался из-под каменного тела. Отдышался.

– Не груби, Борис. Я тебя понимаю. Но я честно тебе всё сказал. Заметь – она промолчала, а я сказал. Потом благодарить будешь. Ты полежи пока, успокойся. Это хороший препарат, современный. Применяется в израильской контрразведке, понял, нет? Потерпи, через полчаса отпустит.

Челюсть Бориса отвалилась, на лбу неправдоподобно быстро возникли крупные капли пота. Кактус принес из зала бокал с вином, сигареты, сел рядом на пол, привалился к стене.

– Не дергайся только. И кричать тоже не надо, бесполезно... Сосед уже давно с работы пришел, сейчас они с женой выпьют и начнут посуду бить... Обычно в это время они уже вовсю зажигают, а сегодня что-то задерживаются, даже странно... В общем, кричать – глупо. Никто внимания не обратит. И учти, я тебе в любой момент могу вкатить тройную дозу того же самого. Сутки пролежишь парализованный, оно тебе надо? Кстати, и сердечко может не выдержать...

Борис замычал. Кактус кивнул, как будто понял. Закурил, вздохнул.

– Я тебя знаю тридцать лет. Я тебя люблю. Ты мне как младший братишка. У меня – ни одной близкой души на всем свете... Я не могу смотреть, как ты живешь. Так нельзя, это глупо, будешь продолжать – пропадешь. Сейчас таких, как ты, очень много, все красивые, все деловые, на крутых тачках, а присмотришься – чем занимаются? Не понять. Вроде бы – серьезные ребята, сильные, с мозгами, с деньгами, а кровь пустишь по маленькой – где мозги? Где сила? Но мне на других наплевать, а ты... Ну неужели ты думал, что пробежишься по жизни случайным человеком? Неужели ты думал, что не придут реальные люди, такие, как я, и не сломают тебя, дурака?

Борис часто и мелко дышал, лицо было серым. Кактус вытянул ноги, отхлебнул из бокала.

– Помню, в армии: ходишь, голодный, холодный, портянки сырые, до дембеля еще полгода ждать, и вот привозят салабонов, зайдешь к ним в карантин – там печеньицами какими-то пахнет, пирожками, как в пионерском лагере, ей-богу... А они суетятся, розовые такие, наивные... Через две недели смотришь – опа! Повеселели, попривыкли, в глаза смотрят, закурить спрашивают – типа, службу поняли! – Кактус похлопал сладкого мальчика по плечу. – Ну, я-то не сторонник дедовщины, над молодыми не издевался. Подзатыльник разве дашь ему, чтоб не слишком борзел... А были, брат, такие, кто видеть салабона не мог, мимо пройти спокойно не умел! Был один дагестанец, он их строил, по десять человек, и каждому – пощечину, справа, слева, и потом – кулаком в душу... Я ему говорю: Аслан, зачем так лютуешь, настучат ведь, в дисбат поедешь... А тот отвечает: знаю, братан, понимаю, что неправ, но не могу, увижу салабона – зверею сразу. Потому что я уже наголодался, набегался, кирзы нанюхался, а он – еще нет! Потому что я уже старый, а он еще молодой, потому что у него всё впереди, а у меня – сзади. Потому что он еще ничего не знает, а я уже знаю всё! Потому что он – ближе к началу, а я – к концу...

Борис зашевелился, попытался сесть; Кирилл отставил в сторону бокал, помог.

– Помассируй ногу. Ага, вот так. Сильнее жми. Молодой парень, хороший обмен веществ, сейчас полегче будет. Говорить можешь?

– Да.

– Хорошо. Ты не злись на меня, но Мила... Она не зря приходила. Она искала того, чего у тебя не нашла. Жизни взрослой. Она тебя любит. Как женщина. Но доверяться тебе – опасается. Понял, нет?

– Понял...

– Отлично. И теперь выход здесь такой: она будет доверяться тебе, а ты – мне. Я говорю – ты делаешь. Я советую – ты слушаешь внимательно. Друг твой, Брянцев, каратист, приезжал сегодня утром, угрожал. Думал, что я хочу у тебя твои деньги отобрать, квартиру твою присвоить... На кой черт мне твоя квартира? Делай с ней что хочешь. Только не сдавай ее никому без моего совета. А то пустишь опять какого-нибудь Магомеда Магомедова, потом нахлебаешься. И учти: что бы я ни делал возле тебя – тебе не будет никакого вреда, кроме пользы. Это ты должен четко понимать. Если я беру что-то твое – значит, для тебя так лучше. Лишнего мне не надо. Сам видишь – живу скромно, никого не трогаю... Если беру – то ради крайней необходимости, чисто на жизнь... Ну, что? Встать можешь?

Борис кивнул, подтянул под себя ногу, Кактус взял его за предплечье, потащил, воздвиг.

– Тяжелый ты. Мяса много. Как себя чувствуешь?

– Нормально...

Кактус отступил на шаг, размахнулся и ударил его кулаком в лицо.

– В расчете. И учти, дружочек: если будешь дергаться – я тебя порву. Ты против меня салабон. Так всегда будет. Дедовщина. Как в армии. Когда тебе стукнет семьдесят – мне будет уже восемьдесят. А теперь поедем. Я обещал твоему другу Брянцеву. Он хочет, чтобы мы встретились втроем.

– Зачем?

– Не знаю. Он думает, что я твой враг. Стрелку забил. Он, я и ты. Сегодня в одиннадцать вечера, у него на хате. Поехали!

– Куда? – промычал сладкий мальчик. – Я... ну... как бы пьяный, я не могу... за руль.

– При чем тут руль? – удивленно спросил Кактус. – Зачем нам руль? На электричке поедем. Заодно посмотришь, как простой народ живет. Отвыкай от машины, всё равно ее отдать придется. Полтора миллиона государству должен, это не шутки.

– Возьмем такси.

Кактус покачал головой.

– Извини, брат, нет у меня денег на такси. Последние пять тысяч отдал за мясо и вино. И девчонкам тоже подкинуть пришлось...

– У меня есть.

– Что?

– Деньги.

– Прибереги, – велел Кактус. – Бизнес еле дышит, с «ягуаром» не получилось, полтора миллиона долгов, свадьба на носу – прибереги деньги, брат! Прибереги. Поедем на электричке. До вокзала полчаса прогулочным шагом. – Он ухватил Бориса под локоть, увлек в зал, усадил на диван – атлет рухнул, словно мешок с овощами. – А приближение к народу мы начнем – с чего? Правильно, дружище! Со стакана водки! Смотри, какие у меня есть: настоящие, граненые, дизайн Веры Мухиной! Накатим, Боря! Накатим!

– Нет, – вяло возразил сладкий мальчик. – Мне... Я не...

– Что? Опять скажешь «не хочу»? Я тоже не хочу. Но без этого нельзя. Давай. За тебя, дружище.

Через десять минут спустились по пахнущей кошками лестнице, вышли во двор, Кактус шел вторым, командовал, как будто в компьютерную игру играл, в квест, или как там это называется у нынешних тридцатилетних мальчиков. Допустим, такое название: «ПОД БАЛДОЙ. Преодоление необъятных просторов Родины в пьяном виде». Странно, что до сих пор никто не изобрел такой квест. Принцип элементарен: на каждом новом уровне ты должен быть всё более и более пьяным. На первом, начальном этапе – три рюмки, на последнем уровне – литр через каждые два часа, итого – ящик...

Было ветрено, тепло и темно, городишко готовился спать. Свернули за угол, продвинулись по улице, там Борис споткнулся и рухнул в грязь, но поднялся молча, самостоятельно. «Все-таки крепкий», – весело подумал Кактус, разворачивая рычащего и сопящего мальчика в нужном направлении.

– О! – воскликнул он, – гляди, ларек! Давай догонимся пивом. Давай возьмем флакон какой-нибудь беспредельной кислой гадости! «Балтики»!

– Не, – прохрипел Борис. – Не хочу «Балтику». Хочу ссать.

– Это святое дело.

– А где тут... ну, как бы... поссать можно?

– А где душа пожелает. Это, брат, наша Родина. Проходи по ней, как хозяин. Отойди в кустики – и вперед.

– Люди ходят...

– Они поймут.

Пока Борис испускал струю, свободную и мощную, Кактус ждал, курил, перекинулся словцом с группой припозднившихся девушек, очень легко одетых. С каждой новой весной девушки раздеваются активнее и смелее. Всего только апрель, а они уже на бретельках, ноги голые, и животики белые светятся. «Или всё проще, – печально подумал он. – Я просто старею. Замечаю то, что раньше воспринимал как неотъемлемую часть миропорядка».

Перешли дорогу, едва не попав под колеса новенькой машинки, – сидящий за рулем наголо бритый юноша хотел было гневно посигналить, но рассмотрел фигуру Бориса и аккуратно объехал.

В пустом здании вокзала Кактус приобрел два билета, выволок сладкого мальчика на перрон. Усадил на кривую лавку, посмотрел, остался доволен. Четыре часа усилий, три кубика йохимбина, немного люминала, немного клофелина (куда же без клофелина?), далее – пол-литра коньяку, три бокала вина, стакан водки – и вот, внешность нашего супермена полностью упорядочилась, пришла в соответствие с внутренним содержанием: серый, сутулый, угрюмый, локоть и колено в грязи, подбитый глаз понемногу заплывает, в промежности – огромное пятно (поторопился застегнуться, с кем не бывает). Теперь мальчик гармонировал с окружающим космосом, с острыми запахами дегтя и гнилой воды, с урной, забитой жестянками из-под напитков.

Ртутно сверкали спины рельсов, а чуть дальше различалась в полумраке надпись на заборе; забор был свежепокрашен, но буквы – еще свежее:

ПОДЧИНЯЙСЯ.

ПОТРЕБЛЯЙ.

ПОДОХНИ.

Потом Кирилл допустил небольшую ошибку, задумался, расслабился, и когда подошел поезд – оказалось, что Борис уже отключился. Пришлось надавать ему пощечин, практически на горбу втащить в тамбур, здесь бедолага вроде бы оклемался, оттолкнул заботливую руку старшего товарища, промычал, что «сам», но когда вагон дернулся, вестибулярный аппарат подвел малого, и он наблевал.

– Ничего, ничего! – провозгласил Кактус, протягивая ему платок. – Правильно. Зато полегчает.

Прошли в полупустой вагон. Рухнув на сиденье, Борис опять закрыл глаза, но Кактус уже был начеку и ударил его по щеке.

– Не спи, дурень! Скоро приедем. Соберись давай. Как тебя Мила увидит в таком виде?

– Мила, – сказал сладкий мальчик. – Мила, она... ну, как бы... Я ее...

– Да, – ответил Кактус. – Ты – ее, она – тебя. А я – вас обоих. Всё нормально.

И поймал укоризненный взгляд маленькой старухи, сидящей напротив, через проход. Старуха нахмурилась и строго спросила:

– Что ж ты, мужик, парнишку бьешь?

Кактус засмеялся, поправил Борису воротник.

– Эх, бабуля. Какой он парнишка, ему четвертый десяток. Вон, мышцы какие, гляди... А бью, потому как молодежь воспитывать положено. А понимают они нынче – только через подзатыльник.

Старуха была маленькая, совсем ветхая, одетая с незамысловатой сельской практичностью, но глаза смотрели ясно, упрямо.

– Отведи его до дома, – возразила она. – И там воспитывай. А на людях нельзя.

И поджала корочки маленьких губ.

– Прости, мать, – сказал Кактус. – Не хотел я тебя расстроить.

– Не хотел, да расстроил. Глянь на себя, какой из тебя воспитатель? Иди давай отсюдова! А ты, паренек, – она повернулась к Борису, – зачем с ним водишься? Его ж беси ядять!

– Замолчи, старуха, – произнес Кактус. – Мои бесы, не твои. Пусть едят, чего им хочется.

– Эх, – печально сказала бабка. – Беда твоя большая. Не ядять они тебя, а съели уже.

– Умолкни, старая ведьма!

– А теперь через тебя они его съесть хочут.

– Умолкни, – прорычал Кактус. – Поняла, нет? А то придушу прямо здесь.

Но старуха не испугалась.

– Погубленный ты, – негромко сообщила она. – Теперь других губишь.

Кактус посмотрел вперед и назад. Острый ножичек грел бедро и даже почти шевелился, предлагал себя, шептал – возьми меня, ударь, бабушка и так зажилась, слишком далеко зашла, слишком ясно видит, слишком хорошо понимает. Но в начале вагона сидели двое, взрослые, спокойные, он и она, в приличных брезентовых куртках, да еще с собакой – видимо, с дачи возвращались, а в конце вагона – группа тощих длинноволосых мальчишек с гитарными футлярами, начинающие рокеры, концерт давали в каком-нибудь пригородном клубике, – самый неудобный, ненавидимый Кактусом народ, слишком чистые лица, такие не отвернутся, такие всё запомнят и милицию позовут, если надо.

Он встал, рванул сладкого мальчика.

– Пошли отсюда.

– Паренек, – позвала старуха, глядя на Бориса, – зачем его слушаешь? Беги от него, пропащий он... Нельзя тебе с ним...

Но мальчик только жалко ухмыльнулся. Кактус развернул его в проход, подтолкнул в спину.

– Пошли. Приехали почти.

За окнами действительно уже сверкала и суетилась вечерняя Москва. До конечной Кактус решил не ехать, на Павелецком вокзале грязный и заблеванный Борис мог обратить на себя внимание патрульных. Сошли в Нижних Котлах, добрели до метро.

– Звони Мудвину, – велел Кактус. – Скажи, что мы скоро будем.

Борис повиновался, спустя полминуты неуверенным детским жестом протянул телефон.

– Не отвечает.

– Что значит «не отвечает»? Договорились же: в одиннадцать.

Борис повторил, потом набрал домашний номер.

– Не берет трубку.

– Ну, и как с вами дело иметь? – раздраженно спросил Кактус. – Тоже мне, деловые. Забил стрелку и пропал. Пойдем, сядем в кафе каком-нибудь. Будем звонить, пока не дозвонимся.

Но в кафе их не пустили. Точнее, они уже сели за столик, однако официант – щуплый хлопчик – отказался обслуживать грязного посетителя с побитой мордой и позвал охрану. Пока приближался уверенный бык в мешковатом черном пиджаке, Кактус выскользнул из заведения, отошел на двадцать шагов, облокотился на крышу чужого авто и насладился шикарным зрелищем.

Блестящего атлета, автогонщика, владельца собственного бизнеса и огромной квартиры в центре столицы, жениха сексуальнейшей девушки – грубо выталкивают за порог, а шагающие мимо вечерние праздные граждане останавливаются поглазеть.

Сладкий мальчик подошел, шаркая; посмотрел выжидательно.

– Ненавижу вас всех, – печально сказал Кактус. – Дешевки вы. И ты, и твой черный пояс. На кой бес вам тогда ваши джипы крутые, ваши черные пояса? Бицепсы? Деньги, шмотки, вся эта сбруя? Как с вами дела делать? Только сопли жевать умеете. Иди на хуй, понял, нет? Давай, двигай. К Миле езжай. Сам доберешься как-нибудь. Завтра просохнешь, похмелишься – позвони. Встретимся, обсудим наши расклады.

Сладкий мальчик кивнул, повернулся, побрел.

«Изгрызенный, – вспомнил Кактус. – Беси ядять».

Сплюнул.

У людоедов часто так бывает. Проглотишь сладкий кусок, только устроишься отдохнуть, переварить, насладиться – появляется кто-нибудь и портит тебе аппетит.

– Чего такое? – развязно спросили его.

Кирилл повернулся. Локоть его, оказывается, до сих пор упирался в полированную железную плоскость – теперь появился владелец машины, смотрел с угрозой. Таким вечно напряженным городским наездникам не нравится, когда чужие люди трогают их ненаглядные аппараты.

– Ничего, – ответил он, не меняя позы.

– Хули тут пасешься? – осведомился наездник. – Тачка понравилась?

Кактус рванулся, ударил его коленом в пах, сбил с ног, выхватил нож, прижал лезвие к щеке.

– Хули – в Туле, – тихо сказал он. – А мы в Москве. Тихо будь. А то уши отпилю, понял, нет?

– Понял, понял...

– Сиди три минуты, потом вставай. Пойдешь за мной – на ремни порежу.

Отпустил, отпрянул, увидел справа темный проулок, скользнул туда. Не бегом, но быстро. Свернул во двор – здесь было тихо, посреди – песочница, рядом выпивали огромные двадцатилетние дети.

Выждал четверть часа, пошел на дорогу, ловить такси.

В Бразилии есть ловцы змей: они строят клетку и сажают внутрь свинью. Анаконда пролезает меж прутьев, заглатывает пищу, но выползти из ловушки с раздутым желудком уже не может. Так ее берут.

У людоедов иначе. Людоед, когда проглотит, становится быстр и ловок, у него сил прибавляется и решительности.

Глава 6

Девичник

Она ехала, странно спокойная. Одной рукой рулила, другой сжимала телефон. Маша умоляла звонить ей как можно чаще.

Утром пришлось потратить почти три часа, чтобы привести подругу в более-менее нормальное состояние и подготовить к походу в милицию. Мила хотела сопровождать – но Шамиль отговорил.

Шамиль очень помог, она позвонила ему еще накануне. Не ходите на допрос толпой, сказал он, ходите поодиночке. Так лучше. Сначала пусть одна сходит, потом другая. Чего нам бояться, спросила Мила, мы же не убивали. Конечно, не убивали, ответил шеф, только следователь этого не знает. Тут Мила не выдержала, закричала. Ее ведь тоже могли, вместе с ним!.. Не кричи на старого татарина, ответил Шамиль. Сидите по домам и никому дверь не открывайте. Судя по всему, это бытовуха, убийцу возьмут сегодня-завтра.

Монахова была словно каменная. Ничего нового не рассказала. Утром прошедшего дня Мудвин встал ни свет ни заря, подтопил остывший за ночь дом и уехал, какой-то был у него намечен разговор важный, насчет близкого товарища; днем обещал вернуться и побыть с ней, а поздним вечером опять должен был уехать, на этот раз – в Москву, к себе в квартиру, еще один важный разговор – в общем, кругом одни важные дела, и Маша тогда устроила ему сцену: что это за жизнь, утром – один важный разговор, вечером – другой, а любимая женщина, значит, днем, в промежутке? И отправилась по магазинам; весь день шарилась, по темноте приехала – а он уже холодный, мертвый, и кровь по всей кухне, черная, липкая... Убили в середине дня, кто-то свой. Мудвин сам открыл убийце и калитку, и дверь. Пили чай, на столе две чашки, конфеты... Убийца при входе ботинки снял...

Неизвестный зарезал опытного спортсмена, мастера восточных единоборств, одним ударом ножа в шею.

Мудвин сидел за столом, а неизвестный зашел ему за спину, схватил с кухонной стойки нож и ударил.

Не помог, значит, черный пояс, не помогли глаза на спине, не помогло шестое чувство.

«Знаю, кто этот неизвестный» – подумала Мила. И решила, что всё нужно делать прямо сейчас. Кто понял жизнь, тот не спешит, но когда надо – летит, как молния, опоздаешь – пропадешь.

Опера сняли с Монаховой всю информацию сразу, еще вчера, но едва узнали, что жертва преступления – призер первенства Москвы по каратэ, потеряли интерес к его сожительнице и помчались отрабатывать спортивные связи убитого. Боксеры, борцы и прочие профессионалы мордобоя плотно связаны с криминалитетом; сыщики решили копать среди приятелей по клубу, тренеров, промоутеров, держателей тотализатора и прочих жучил.

Внешне убийство выглядело как бытовое, профессиональный киллер не будет при входе в дом снимать ботинки и надевать тапочки, не бывает таких киллеров; впрочем, по нынешним бестолковым временам бывает всякое.

«Знаю, кто был в тех тапочках», – думала Мила, приехавшая, уже заполночь, в дом, где четыре месяца назад она в обнимку с Машей прыгала вокруг новогодней елки.

Увезла подругу к себе, втащила в квартиру, а там – еще один сюрприз: на лучшем диване храпит прекрасный принц, грязный, морда в синяках, штаны изгажены, воняет сивухой. Пробовала растолкать, била по морде полотенцем – в ответ доносилось только горловое бульканье.

Ушли в другую комнату, выпили водки, Монахова, наконец, очнулась от шока и вспомнила про любящего папу, позвонила, и папа немедленно прибыл и забрал дочь в родительское гнездо, на ходу телефонируя адвокатам и «опытным людям». Не дай бог, дочь попадет под подозрение, в конце концов, и у нее был мотив, сама ведь призналась, что меж нею и убитым произошел скандал...

«Знаю, у кого есть мотив», – думала Мила, уже утром. Опять пробовала привести принца в сознание – тот вроде бы очнулся, что-то лепетал, но смотреть на него было невозможно; мужика словно каток переехал. Собралась кое-как, посмотрела за окно – улицы забиты, побежала к метро, спустя час уже была на «Полежаевской», в квартире родителей Маши, посидела до полудня, обменялась дежурными фразами с пузатым лохматым папой, причем папа тут же стал давать наставления, как следует обращаться с ранимой и наивной Машенькой и какие меры предпринимать, чтобы всячески оградить ранимую и наивную от подозрительных мужчин и от попадания в столь отвратительные истории; пришлось папу послать, практически матом, и уйти.

Вернулась к дому, в квартиру подниматься не стала, сразу села в машину. Достала телефон.

Она думала, что позвонить будет трудно: слышать этот хриплый, вползающий баритон, этот его юморок, усмешечки, а еще труднее – самой изобразить симпатию; дыханием, гортанью, вибрацией связок демонстрировать: хочу, желаю, не забыла. Но когда набрала номер и услышала медленное, растянутое, пополам треснувшее «привет» – вдруг поняла, что ничего не нужно изображать, всё само выходит из нее: и симпатия, и желание; пока говорила, неполных четыре минуты, – почти забыла и про Машу, невменяемую от ужаса, и про Мудвина, еще вчера живого, а сегодня мертвого.

Договорилась, отключилась, содрогнулась. Запрезирала себя, потом подумала: за такое нельзя себя презирать; миллионы женщин делают то же самое, эксплуатируют собственный сексуальный ресурс, торгуют собой, прямо или косвенно. Красят лица, встают на каблуки, рядятся в обтягивающие одежды. Может быть, где-нибудь в исламских странах этого нет, а в остальном мире – есть.

Вошла, не улыбаясь; фамильярно погладила упыря по гладкой щеке; он всегда идеально выбрит и свежо выглядит; интересно, упыри стареют?

Вообще, вдруг она не всё знает? Вдруг упырь живет вечно, как эти модные нынче у школьниц вампиры-красавчики? Вдруг от каждой новой съеденной жертвы к поедателю человеков переходит их молодость и жизненная сила?

Сразу прошла через комнаты в спальню, повернулась, села на кровать, положила сумку на пол.

– Иди сюда.

Но он не пошел: стоял в дверях, улыбался.

– А поговорить?

– Не хочу говорить, – грубо ответила она. – Зачем говорить, о чем говорить? Иди. А то передумаю.

Он тихо засмеялся.

– Ну и что? Передумаешь – уйдешь. Ты сама себе хозяйка.

И достал из кармана сигару.

Этажом выше гудел мужской голос, ругательства перемежались завываниями и стонами. Упырь показал пальцем на потолок.

– Сегодня у них особенно весело.

– Не кури, – попросила она. – Потом запах будет...

Упырь послушно спрятал сигару обратно.

– Или... – она усмехнулась, – иди сюда, вместе покурим. Только пепельницу принеси.

Он принес из комнаты огромное бронзовое чудище, сел рядом. Нагрел над огнем зажигалки бока табачного цилиндра, раскурил, вручил; она помнила, что затягиваться нельзя, но всё равно закашлялась, однако дым понравился, она поняла его: такой плотный, жирный дым хорошо глотать, насытившись жирным мясом, особенный дым, он символизирует всё плотное и жирное, плотную жирную жизнь, где плотно чередуются жирные, сочащиеся соком события.

– Как там Борис? – спросил упырь.

Она отдала ему сигару, брезгливо скривилась.

– Лучше всех. Приперся в час ночи, страшно пьяный. До сих пор не может в себя прийти.

– Тогда, – упырь покачал головой, – тебе надо быть с ним.

– А я тут при чем?

– А ты, значит, совсем ни при чем?

– Поняла, – зло сказала она. – Мне, значит, нужно сидеть возле него, гладить по голове и поить рассольчиком? Да? Или бульончиком?

– Можно и тем и другим.

– Обойдется.

– Нет, – сказал упырь. – Не обойдется. Он тебя очень сильно любит.

– И поэтому приперся пьяный и заблеванный.

– Он не пьяный, – сказал упырь. – Он... В общем, я его вчера...

И громко щелкнул зубами.

Мила вздрогнула.

– И теперь, – упырь опять улыбнулся, мудро и сыто, – я дарю его тебе. Твоего Бориса. Это мой свадебный подарок, дорогая.

Наверху дико завизжали и разбили нечто небольшое, рюмку или блюдце.

Мила тихо засмеялась.

– О боже. Ты, значит, даришь мне на свадьбу моего собственного жениха?

Людоед сложил руки на груди.

– Ага. Заметь, не просто дарю, а дарю в готовом к употреблению виде. Еще надо приложить краткую инструкцию, но это потом. Позже. В следующий раз. Ты будешь приезжать ко мне, и я тебя научу. – Людоед по-деловому подмигнул. – Учти, давить на него надо непрерывно. Психика должна быть всё время в угнетенном состоянии. Возьмешь у меня люминал и лоффору, будешь добавлять ему в кофе. Знаешь, что такое лоффора?

– Нет.

– Ее еще называют «пейотль», – людоед звонко, с удовольствием выговорил нерусское словцо. – Это кактус такой. Мексиканский. Покупаю у одного фаната Кастанеды. Знаешь, кто такой Кастанеда?

– Что-то слышала.

– Вот и хорошо. А прозвище мое знаешь?

– Знаю. Кактус.

– Борис сказал?

– Да.

Упырь кивнул.

– Еще сигаретки дам тебе для него, особые. Ничего опасного, обычный табак и немного сушеного василька, народное средство, чтоб не расслаблялся... Пусть ходит к психиатру, пусть жрет антидепрессанты, в сочетании с лоффорой будет обратный эффект... В общем, делай, как я говорю, – и парень будет у нас в кармане. Квартира в центре Москвы, ты как законная супруга получаешь ровно половину... Еще есть мамка, но она бухает по-черному и долго не протянет... Ты знаешь, что мама у него – алкоголичка?

– Знаю, – пробормотала Мила. – Такая тонкая, интеллигентная женщина, профессорская жена... Домработница, каждую весну – в санаторий, парикмахер на дом приходил... И вдруг – спилась за три года.

– Оттого и спилась, – сказал упырь. – Но бог с ней. Квартира там хорошая, большая. Лучше не продавать такое жирное место. Будешь ее сдавать. А постояльцев отдавать мне.

– На съедение?

Людоед засмеялся легким свободным смехом расслабленного человека.

– Угадала. А нашему парню купим красивую красную машину. Спортивную. «Порше», бля. Или «феррари». Пусть наслаждается. В бизнесе его у тебя тоже половинная доля, но этот бизнес ты прикрой, от греха... там никакой пользы, одни понты и убытки. Где понты – там везде убытки...

Мила раскинула руки и упала спиной назад, в подушки. Посмотрела в серый потолок.

– Ничего, если я буду называть тебя Кактусом?

– Давай, – разрешил людоед.

– Тогда слушай, Кактус. Может, мне теперь послать тебя к чертовой матери? Зачем ты мне нужен, если у меня скоро будет квартира за три миллиона?

– Можешь и послать, – сказал упырь. – Только зачем? Тебе со мной интересно.

– Да, – сказала Мила и взмахом ноги сбросила туфлю. Метилась ему в лицо, но не попала. Произнесла тихо:

– Иди уже. У меня мало времени.

И улыбнулась.

Наверху что-то упало, и завизжала женщина.

Надо держаться ближе к правому краю кровати – там, где сумка.

Кактус положил наполовину выкуренную «Гавану» в пепельницу и потянулся к ней.

Почему мне не страшно? Вчера он зарезал человека, а сегодня лежит, слабо улыбается, где надо – у него расслаблено, где надо – напряжено и даже подрагивает в такт биению сердца. Конечно, он не боится милиции. У него там всё схвачено. Поймают – выкрутится. Он вообще никого не боится. А я почему спокойна? Скажи мне кто-нибудь год назад, что я пойду в постель к убийце, едва смывшему кровь с ладоней, – даже не поняла бы, пожала плечами...

Почему я здесь? Потому что мне хочется? И не просто хочется, а очень хочется? Потому что никто никогда не облизывал меня от мочек ушей до мизинцев ног? Нет, не поэтому. Большинство женщин не получают от физической любви какого-то сверхъестественного удовольствия – и ничего, живут, радуются. Вон, даже Монахова – изображает нимфоманку, а сама больше всего на свете любит вкусно покушать и погужеваться где-нибудь в красивом месте, танцы любит, веселье, еще – когда мужики из-за нее дерутся, для нее койка – не более чем приложение, желательное, но необязательное. А сама я – ну, да, уважаю, понимаю, ценю, и если мужчина хорош в интимном деле – я и мужчину такого ценю тоже... Нет, я тут не для того, чтобы в последний раз забыться и получить нечто особенное.

Я пришла, потому что этот упырь – не один. Будут другие. Они придут обязательно. Я уже умею их различать. Чувствую их взгляды, наблюдаю их быстрые липкие пальцы. До сих пор в памяти тот, с перстнем, приятель Шамиля. А на следующий день видела еще одного, прямо на улице, между прочим – милиционера, бледного, жующего резинку, остро пахнущего парфюмом, с глазами-присосками, совсем молодого, начинающего, но весьма перспективного, судя по слюне, обильно выступившей в углах губ, похожих на паучьи жвалы.

– Что? – спросил людоед. – Опять оставишь меня на голодном пайке?

– Думаешь, я настолько жестока?

– Конечно. Ты очень жестокая.

Она перебросила ногу, легла сверху, сунула пальцы меж его зубов, язык благодарно засуетился, из-под него пошла теплая слюна, – уже было ей понятно, что людоеды выделяют физиологические жидкости сверхобильно, для наилучшего и бесшумного скольжения, по пути к жертве, а также для смачивания глотки, в процессе проглатывания, – этими же пальцами, вынув их из пасти, взяла упыря за горло, другой рукой вцепилась в грудь, погрузила ногти. Наползла. Попыталась сдержать стон, потом подумала – зачем сдерживаюсь, кого стесняюсь, с какой стати прятать эмоции?

А ведь ей еще повезло, приличный достался упырь, воспитанный, осторожный, а попади они с Борисом в лапы того, с перстнем, – тот проглотил бы без церемоний и ее, и принца, и белого коня вместе с копытами.

Стала добавлять бедрами, резче, грубее, пресекла попытку взять себя за плечи, опять застонала, этажом выше в унисон орала соседка, судя по голосу – весьма бодрая женщина, упырь задрожал и стал выгибаться, глаза его были открыты, но смотрели куда-то мимо, в пространство, рот оскален, теперь совать туда пальцы было, пожалуй, рискованно, ноги уже затекли, но надо было продолжать и даже добавить темпа; по спине и животу побежал было ток удовольствия, но тут же пропал, всё превратилось в работу, в физические усилия, пошлые фрикции, туда-сюда, быстрее и быстрее, в мозгу – единственная мысль: «Когда же, черт возьми, с тебя будет довольно»?

Наверху опять что-то разбили, но она не обратила внимания, потому что упырь захрипел и наподдал тазом, сбив ее с ритма, и она поняла, что ничего не получится, переоценила силы, не смогла, что-то сделала не так, в досаде и ярости размахнулась и ударила его по лицу, выругалась, почти вскочила, но оказалось, что нет, всё получилось, упырь уже выл и содрогался; пришлось схватить его рукой и помочь; а что, даже упырям и людоедам иногда приходится помогать; и когда он изверг первую порцию семени, девочка Лю, крепко сжав одной рукой его член, дотянулась другой до прикроватного столика, схватила пепельницу – в ней было не меньше двух килограммов, – отпустила член, обеими руками подняла бронзовое чудовище и обрушила на голову людоеда.

Он заорал, но этажом выше тоже орали. Из рассеченного лба быстро побежала кровь. Девочка Лю опять подняла свое оружие и опустила, собрав все силы. Голова оказалась неожиданно крепкая, звук удара – дикий, отвратительный, но главное – упырь оставался в сознании, кричал, пытался отползти и шарил вокруг себя руками.

Третий удар. И четвертый.

Четверка всегда была ее любимое число. Она и в школе, как правило, получала только четверки. Аттестат – выставка четверок, кроме высших баллов по алгебре и геометрии.

До трех считают только дураки. Умные люди знают: на раз-два-три ничего не происходит. Нужно добавить еще один раз.

А вот китайцы не любят четверку, по-китайски «четыре» звучит как «смерть».

Он не выключился, продолжал стонать, оскаленный, залитый кровью, шипел «с-с-с-у-у-у-к-а-а-а...» – но почти не шевелился, и она рванулась к сумке, достала наручники, схватила людоеда за скользкую руку, потащила, он оказался очень, очень тяжелый, пришлось упираться изо всех сил – хорошо, что не более метра пространства отделяло кровать от окна, от трубы отопления под толстой деревянной пластиной подоконника.

Приковала одну руку, вернулась к сумке, вытащила вторые браслеты, сомкнула железо на запястье, но упырь уже пришел в себя.

Захрипел угрозы, оскалился, подтянул под себя ноги, и она вцепилась зубами в его пальцы.

Пока тянулась к трубе – он дважды попытался ударить ее головой. Двойка – цифра быстрая и сильная, но удары не получились, спустя мгновение зубчатый замок издал серию быстрых щелчков; она отпрянула.

– Тварь... – простонал упырь. – Зачем, тупая ты тварь... Зачем?

Она снова взяла пепельницу. Подшагнула. Подняла над головой.

– Я буду бить тебя, пока твоя башка не лопнет.

– Стой... Не... – он разлепил затекший кровью глаз. – Не надо.

– Это тебе за Бориса, – сказала она и ударила.

Упырь завыл.

– А это за Мудвина, – и опять ударила.

Упырь замолчал.

Мужчина беззащитен, когда извергает семя. Он ничего вокруг себя не видит и не слышит. Женщина тоже беззащитна в момент выброса животного электричества – но она и в другие моменты беззащитна; она всегда беззащитна. А самец – настороже, к самцу просто так не подойти, и если хочешь достать его – приходится хитрить, подкрадываться, брать его за яйца, ждать, когда он задрожит и застонет, извергаясь.

И тогда у тебя будет ровно четыре секунды, чтобы разбить ему голову чем-нибудь тяжелым.

Она опять потянулась к сумке, достала баллончик с газом. Отшвырнула опоганенные кровью и семенем простыни, села на постель.

Пнула ногой, упырь засопел, поднял голову. Простонал:

– Послушай... Иди в ванную, возьми там... Перекись... Промой мне...

– Обойдешься.

– Зачем ты...

– Сам знаешь. А теперь говори, как ты Мудвина убил.

– Какого Мудвина...

– Олега Брянцева! Зачем ты его убил?

– Зачем мне Олег Брянцев... Кто такой Олег Брянцев?

– Ты знаешь! Он был ни при чем, понял?! А ты его убил. А Борис? Ты решил доить его, как корову?! Ты думал, что я тебе буду помогать?! Ты думал, что я позволю тебе погубить его? Человека, которого я люблю?

– Отстегни меня.

Мила вытянула руку с баллончиком.

– Заткнись. Ты – животное.

– Мы все животные.

– Не все! – крикнула Мила. – Не все!! Понял, нет? Олег Брянцев не был животным! А ты его убил!

– Да пошла ты... – завыл упырь, но она нажала на кнопку, и перцовый газ ударил прямо в багровую морду.

– Что? Больно? Борису тоже было больно. И Мудвину. Ты зря с нами связался. Я тебя сама сожру. Прямо здесь. Про тебя никто не вспомнит. По тебе никто не заплачет.

– Дура... Дура...

– Не приближайся к нам больше. Никогда. Иначе хуже будет. Понял, нет?

Подождала – ответа не получила. Упырь смотрел одним глазом, второй заплыл, – и вдруг улыбнулся слабой вежливой улыбкой. Словно ничего не было: ни ударов пепельницей, ни прокушенных до кости пальцев, ни перцового газа.

У нее тоже защипало в носу, заслезились глаза. Открыла форточку, вышла в зал.

Этажом выше уронили что-то не слишком тяжелое. Может быть, муж отрезал жене голову и не удержал в руках.

«Вот, – подумала она, – смотришь снаружи на эти дома-муравейники, на желтые окна и думаешь, что там ничего не происходит. Едят, пьют, дремлют. А на самом деле везде страсти, кровь... Вот тебе частная жизнь. На самом деле нет ее, человек не умеет просто дремать и жевать».

Включила телефон, набрала Шамиля.

– Наконец-то, – сказал он. – Где ты пропадаешь?

– Где надо, – сухо ответила она. – Шамиль, я... В общем... Ты должен срочно позвонить своим людям. Запиши адрес, пусть они едут. В смысле, милиция... Как можно быстрее... Я нашла его. Я знаю, кто убил.

– Я тоже знаю, – сварливо сказал Шамиль. – Мужика приняли час назад. Сам пришел... Дмитрий Горчаков, шестьдесят седьмого года рождения. Знаешь такого?

– Нет... – прошептала она. – Вернее, да...

– «Нет» или «да»? – раздраженно переспросил Шамиль. – Не путай старого татарина. Это твоей подружки приятель. Я же говорил: бытовуха. Убийство из ревности. Зарезал, вернулся домой, проспался, протрезвел – и пошел сдаваться. Нож принес, всё рассказал... Чистая явка с повинной. Между прочим, приличный парень, очень умный, статьи в журналы пишет... Убитый увел у него девушку. Марию Монахову. Твою подругу. Так что вопрос закрыт. До конца недели даю тебе отгул, а в понедельник чтобы была на работе. Иначе старый злой татарин будет недоволен...

У нее подогнулись ноги. Упала на диван, запах газа не выветривался, текли слезы, много слез, никогда так не плакала, даже в детстве.

Этажом выше тоже плакала женщина – только в полный голос. Обвиняла, проклинала и угрожала.

Потом успокоилась, вернулась в спальню. Упырь сидел, уронив голову, кровь текла по лицу, тяжелыми каплями падала с кончика носа на живот.

Его не было жаль.

Себя было жаль, очень, и больше никого. Да и себя, в общем, тоже не за что жалеть. Всё уже сделано, кого теперь жалеть, о чем жалеть, зачем?

– Эй, – позвала она. – Где, говоришь, у тебя бинты?

Глава 7

Четыре секунды

Она пришла злая, агрессивная, красивая, двигалась порывисто, сходу начала дерзить, это не шло ей, но делало более интересной; Кирилл решил, что гостья решила поиграть в «плохую девчонку», но потом одернул себя: в ее возрасте хорошие девчонки, как правило, уже наигрались в плохих и либо окончательно заигрались, либо опять спешат стать хорошими. Что-то не так, решил он, приготовлен сюрприз, надо обезоружить ее, ударить первым. И заговорил.

О том, что Борис уже проглочен. Не целиком, но наполовину. О том, что теперь он, Кирилл Кактус, благородно предлагает своей подруге разделить с ним скромную трапезу. О том, что никто не пострадает. Ведь пища, если родилась пищей, не может страдать, когда ее глотают, ибо выполняет свое предназначение. Сладкий мальчик Борис физически будет цел и невредим, более того – доволен и даже, возможно, счастлив. Будут и деньги на жизнь безбедную, и машина красивая. И жена, еще красивее машины. Сладкий мальчик получит всё, к чему лежит душа, и даже не заметит, что всё это произойдет уже в желудке Кирилла Кораблика.

Гостья слушала, усмехалась, очаровательно хамила, и Кирилл наслаждался откровенной беседой, а откровенная беседа с женщиной хороша тем, что впоследствии гарантирует откровенное совокупление, которое много лучше стандартного совокупления. Что может быть скучнее и презреннее обычного совокупления? Зачем совокупляться обыкновенно, если можно совокупляться искренне и свободно, не стесняясь самых нелепых и диких фантазий, когда доверие так велико, что хочется плакать от восторга или не плакать, а выть, что, в общем, одно и то же? Когда речь идет не о каком-то «оргазме», а о прыжке в космос?

Но когда он увидел свой космос, свои звезды, в идеальном порядке расположенные в идеальной пустоте, на голову его обрушили удар, и невыносимо громко загудел огромный колокол, и звезды, сорвавшись с мест, закружились перед глазами, вспыхнули разноцветно, обращая всё вокруг в хаос боли и паники.

Закричал, пытался закрыться рукой, но пропустил второй удар, еще более сильный, и открыл глаза, и увидел, что женщина хочет убить его, и она прекрасна.

Особенно когда двумя руками вздела над головой свое оружие, и груди ее поднялись высоко и изменили форму, обратившись в эллипсы, а глаза от гнева стали почти черными. Не умея ни отвести взгляда, ни пошевелиться, он смотрел, как она изгибается, готовя удар, как спешит прикончить свою жертву, как страх вытесняется отвагой, видел всё сразу: и яростно стиснутые зубы, и прилипшие к мокрому от пота лбу пряди, и ребра, выступившие по бокам живота. Изгиб ее был животным, кошачьим; она, без сомнения, родилась хищницей. Нападая и разрушая чужую плоть, раздирая в кровь чужую кожу, она становилась собой.

Третий удар лишил его чувств, но ненадолго. Когда волокла его к окну и пристегивала наручниками – он уже всё понимал и мог бы, наверное, если не вырваться, то всерьез помешать. При желании мог защититься ногами даже в тот момент, когда прекрасная палачиха сковала оба запястья.

Но не стал портить ей удовольствие. Пусть, пусть.

Угрожала, рычала, облила ядовитым газом, пинала, задыхалась, шипела. Укусила. Убила бы, если б он спровоцировал.

Боль сильно смутила его, глаза не видели, в ушах гремели адские трубы; в какой-то момент он ослабел и поддался пошлой обиде, и несколько раз назвал ее грубыми словами, и даже попытался ударить головой, просто в сердцах, хотя через несколько мгновений уже пожалел.

Она всё сделала правильно. Дралась за свое мясо.

На ее языке это называлось любовью.

Потом кричала что-то про убийство; кто-то там у них, этих забавных детей, кого-то убил, а она, судя по всему, решила, что виноват он, Кирилл, что это он – убийца, хотя он никогда ни в чем не был виноват, кроме того, что хотел есть.

Потом немного остыла, принесла чистую тряпку и перекись, кое-как промыла рану на лбу, и они очень мило поговорили, о том, что кровь быстро остановится, и еще о том, что им действительно было хорошо вдвоем, и он хотел ей сказать, что если она хочет, пусть бьет его по голове пепельницей каждый раз, когда приходит. Лишь бы приходила. Но не сказал, потому что понял: она больше не придет.

Еще хотел сказать, что значит «Лю» в переводе с французского. Но тоже не сказал.

Сломала ему телефон – чтоб, значит, никуда не звонил (дура, некому звонить), бросила ему ключ от браслетов и ушла.

Ключ пришлось держать в пальцах ноги.

Освободившись, подобрал с ковра недокуренную сигару, раскурил и лег на окровавленные подушки.

Смотрел в потолок, улыбался.

Когда подходит определенный возраст – у одних после тридцати семи, у других после сорока, – часто начинаешь ждать чего-то подобного. Жестокого удара, обрушиваемого в самый волшебный, сладкий миг. Без сладких мгновений нельзя жить, а ударов нельзя избежать, одно компенсирует другое. Переживаешь момент экстаза, наслаждаешься – и тут же трезвеешь. Ждешь удара. Бывает – приходит удача, или женщина, или деньги, ты счастлив, но только четыре секунды, потом начинаешь оглядываться: откуда будет удар? Справа, слева, сзади? Знаешь, что он будет обязательно. Прямо по голове, сильно.

Как только уверуешь в космос – мгновенно падаешь в хаос.

Пусть это будет сразу, через четыре секунды. Урвать у мира момент счастья и тут же подставить лоб: я готов, бей.

Жаль только, что девочка больше не придет.

Глава 8

Обратная сторона Луны

Возвращалась уже вечером, по пустой дороге. Усталая, мечтающая о душе и стакане теплого молока. Когда разобьешь плохому человеку голову тяжелой пепельницей – потом обязательно надо теплого молока выпить, это очень помогает. В противоход, на выезд из Москвы, теснилось невероятное стадо больших и маленьких машин; почти двадцать километров она ехала вдоль сплошного, кое-как шевелящегося потока, он ужаснул Милу. Тысячи тонн затейливо изогнутого, ярко раскрашенного железа ползли в одном направлении, прочь из города. Апокалипсис? Война? Годзилла выскочил из Клязьминского водохранилища? Нет, всего лишь еще один день закончен. Всего лишь еще один вечер еще одного рабочего дня.

В пятницу, говорят, еще хуже.

Позвонил отец. Приезжай, надо поговорить. Маленькая семейная традиция, интимный код: если не происходит ничего важного, а просто родители соскучились по дочери, звонит мама. Но когда повод для встречи действительно серьезный – на проводе только папа.

Не стала ничего уточнять, пообещала.

Всем известно, что события любят друг друга, ходят группами; сюрпризы и проблемы напрыгивают одновременно: с утра мигрень, в полдень колготки поехали, после обеда упыря пепельницей мочишь, а потом звонит папа и просит немедленно приехать. Замочишь, приедешь, всех выслушаешь – потом можно расслабиться.

Набрала номер жениха – тот ответил столь трудным тоном, что говорить расхотелось. «Я всё знаю», – сипло выдавил жених. «Что “всё”»? – переспросила она. «Мудвина убили». – «Да, убили, – ответила она. – Сиди дома, жди меня». – «Слушай, я... ну, как бы... вчера...» – начал было Борис, но она перебила. «Не начинай, потом поговорим».

В сущности, он ни в чем не виноват. И достоин только жалости. Попал в лапы к людоеду, с кем не бывает.

Интересно, когда эта тварь выберется на улицу? Ключ от наручников она ему отдала, но мобильный телефон забрала с собой, а из городской розетки выдернула шнур и в форточку выбросила. Небрежно извинилась: мол, сам понимаешь, так надо. Башку разбитую перед зеркалом зашьешь, благо ты бывший фельдшер. Несколько дней посидишь дома; подождешь, пока отек сойдет. С голоду не умрешь, у тебя полный холодильник свежего мяса. И даже вода родниковая. Покуришь травы своей гадкой; подумаешь, как дальше быть. И самое главное: без обид. Ты сделал больно моему парню – я сделала больно тебе. Мы в расчете, согласен? А будешь возражать – позвоню прямо сейчас своему начальнику, он старый злой татарин, а его родной брат – полковник милиции. Скажу, что ты тоже имеешь отношение к убийству Мудвина. Затаскают по допросам. Понял, нет?

Конечно, понял, ответил упырь, улыбаясь. Это ты ничего не поняла. Мне было хорошо с тобой. А тебе – со мной.

Да, ответила она. Тут ты прав.

Я не в обиде, прохрипел упырь. Приезжай, когда захочешь. Я всегда рад тебя видеть.

А я – нет, ответила она. И ушла.

У зверей не принято становиться между хищником и его жертвой. А у людей – наоборот. Надо вставать. Обязательно надо вставать между упырем и пищей его. Иначе все начнем пожирать друг друга и пожрем до последнего человека.

Во дворе людоедова дома на лавке сидели мальчик и девочка; мальчик был красивый, очень похожий на Рудольфо Валентино, а грудь девочки обтягивала маечка в психоделических пятнах, оранжевое и зеленое, и золотистые буквы: “LOVE ME or KILL ME”.

...Папа ходил по дому расслабленный и добрый, в состоянии, называемом «пьяненький». Мама тоже была тиха и спокойна.

Мила скинула туфли, поспешила к зеркалу – вдруг не всю кровь с себя смыла, вдруг где осталось, на спине, на локте– мама перепугается до смерти.

Но мама не стала присматриваться.

– Тетка Зина померла, – объявила она.

«Не много ли смертей?» – подумала дочь, но промолчала. Рухнула на кухонный табурет.

– И не просто померла, – веско сказал папа, усаживаясь рядом и придвигая початую бутылку какой-то неясного происхождения водки. – А померла, как надо. Свою квартиру мне отписала.

Мать тоже присела; покачала головой.

– Представляешь? Кто бы подумал. Тридцать лет нос воротила. Раз в год открытку присылала, на день рождения, – вот и вся щедрость. Генеральская жена! Не позвала, даже когда генерала своего хоронила.

Отец кивнул. Теперь дочь поняла: он был вовсе не «пьяненький», а просто пребывал в глубокой степени возвышенного изумления.

– А сегодня, – тихо продолжила мама, – звонит женщина, соседка ее и подруга последняя, которая, значит, за ней ухаживала, когда та уже ходить не могла... И объявляет: так и так, прибралась наша Зинаида, приезжайте хоронить... И знайте, говорит, что мне – ей то есть – по завещанию положено сорок три тысячи рублей, все сбережения, окромя отдельной суммы смертных денег, а племяннику – квартира со всей обстановкой... Детей-то нет, племянник – самая ближняя родня...

«Не много ли страстей вокруг квартир?» – горько подумала дочь, но промолчала.

– Такие вот дела, – многозначительно вздохнул папа. – Получаем подарки с того света...

– Она тебя, значит, любила, – сказала ему мама.

Папа кивнул.

– Значит, любила.

– А ты не понимал.

– Не понимал.

– Ты никогда ничего в любви не понимал, – сказала мама.

«Не много ли мне любви на сегодня?» – горько подумала дочь и поняла, что молчать больше не сможет.

– Мама... – позвала она, едва сдерживаясь. – Папа... Можно я домой поеду? Очень плохой день был. Тяжелый.

– Погоди уезжать, – приказал папа и твердой рукой налил себе хорошую рюмаху. – Он еще не закончился, этот день. Слушай, дочь, наше родительское слово. Раз всё у нас выходит одно к одному – и свадьба, и тетка усопшая, – то решили мы с мамой так. Квартиру теткину продаем. И эту, – папа похлопал по стене комнаты, словно старого коня по загривку, – тоже продаем. Сами переезжаем в двухкомнатную, а тебе, дочь, делаем отдельную. Однокомнатную, конечно, зато твою. Личную! Такое у тебя будет приданое. Знаем, что у Бориса твоего есть хоромы какие-то, аж в самом центре, полный люкс и так далее... И вроде как с жильем у вас проблем не будет... Но своя конура – это своя конура! Мало ли что...

Папа решительно выпил. Мама приготовилась всплакнуть.

– Лично я, – сказал папа, закусив куском мяса, – профессорским сыновьям с детства не доверяю.

– Молчи, дурак, – сказала мама. – Это не наше дело теперь.

– Я имею мнение, – гордо возразил папа. – И я его высказываю.

«Какие они у меня молодцы, – подумала Мила. – Очень бодрые существа».

– А Зинка, – сказал папа, все-таки пришедший в состояние «пьяненького», – никогда меня не любила. Ты, – он погрозил маме, – говоришь, я ничего в любви не понимаю? А я больше вашего понимаю! Вы, бабы, думаете, что любовь – это ваша территория. А на самом деле вся ваша любовь бурлит только по молодым летам. А потом, когда самая жизнь начинается, когда дети, дом, деньги, одежда и прочие низменные материи – тогда мужик любовь вашу, вам уже ненужную, подхватывает и в себе хранит... – Папа выдержал паузу, ему никто не возразил, но он, судя по всему, и не ждал возражений. – Зина была злая женщина. Не то чтобы злая, а жестокая. – Папа посмотрел на дочь. – Внешне, кстати, на тебя похожа. Маленькая, твердая, умная и красивая... Мужа своего вот так держала! – Папа вздел кулак. – Однажды, я маленький был, отвезла меня мать к ним, к родственничкам... На каникулы, подкормиться на офицерских харчах... Давно было дело, в пятьдесят лохматом году, когда Хрущев только в силу входил, а генерал, теткин муж, тогда еще полковник, службу тянул, неделями дома не ночевал... И вот приехал он однажды, забежал домой на часок, жену поцеловать, тетку Зину то есть, и не получилось у него поцеловать, или наоборот, слишком быстро целовал, без особого уважения, – в общем, я совсем маленький был и помню только, как она пепельницу берет – и ему по голове...

Мила вскочила, глотая слезы. Задохнулась, хотела что-то выкрикнуть.

Что ей не нужны никакие квартиры.

Что никто не смеет любовь ее взвешивать, измерять, обсуждать и оценивать.

Что плевать ей на тетку Зину, маленькую и твердую.

Что она всегда мечтала просто жить и заниматься чем-то спокойным и красивым, как песни певицы Юты, а иногда, ради самого близкого человека, надевать черное платье в стиле ар-деко, чтобы было совсем красиво.

Что не хочет она никого держать «вот так», а хочет просто быть счастлива.

Что свадьбы не будет.

Но мать с отцом так мгновенно и сильно испугались, так вздрогнули, и так, испугавшись и вздрогнув, прильнули друг к другу, и так вдвоем потянулись к дочери, со своих табуретов, в такой тревоге посмотрели в ее лицо, снизу вверх, в долю мгновения поняв ее и сострадая ей, что она только махнула рукой. И даже, поворачиваясь к двери, ухитрилась улыбнуться, сквозь соленую пелену: мол, ничего, это я так, от радости и усталости, перенервничала...

Убежала в комнату, надежно закрыла дверь, рухнула в подушки, завыла вполголоса.

Потом настала ночь, она продрогла, завернулась в плед, никто ее не беспокоил, и даже телевизор в родительской спальне не был включен, и только сволочной аппаратик верещал из сумки через равные промежутки времени – щупальце внешнего мира тянулось к ней через стены и двери, вымогая и требуя.

В какой-то момент надоело, протянула руку, достала, номер был незнакомый, гадкие шестерки и девятки; нажала кнопку – голос донесся, словно с обратной стороны Луны, глухой, тихий, странный.

– Это я.

– О боже, – сказала она. – Откуда ты...

– Отсюда, – прошептал Дима. – Уже оформили меня. В Бутырке я.

– Там разве есть...

– Тут всё есть. Но это неважно. Послушай меня, я быстро... Я насчет Маши...

– Что насчет Маши? Причем тут Маша? Ты... Зачем ты это сделал, зачем...

– Позвони Маше. Пожалуйста.

– Сам позвони...

– Не буду. Что я ей скажу? Я всё испортил.

– Да, – сказала Мила. – Ты всё испортил. И я тоже. И Маша. И Борис. Мы сами всё испортили. Зачем ты мне звонишь?

– А кому я буду звонить? Только тебе. Ты ведь увидишь ее. Завтра, послезавтра... Увидишь, правильно?

– Да.

– Скажи ей... Скажи ей, что я ее очень люблю. Очень. И всегда любил. С самого первого дня. То, что случилось... Это ничего не меняет. Ничего. Мне плевать. Я убью любого. Я не могу без нее. Я всё ей прощу, я... Вообще никаких претензий... Но убью – любого. Только я и только она, остальные не в счет. Она появилась, и я ухватился за нее, я... Я стал дышать, я стал жить... самим собой стал... Она для меня – всё. Она сволочь и дура, она шлюха, она самая лучшая, я люблю ее и никогда... Так и скажи... Поняла, да?

– Поняла.

– И еще скажи так: звонил Дима, из тюрьмы, и сказал, что она конченая тварь, что я ее ненавижу и хочу забыть. И пусть она меня тоже забудет. Так скажи. Поняла?

– Да.

– Повтори.

– Звонил Дима из тюрьмы, – послушно произнесла Мила. – Велел передать, что ты конченая тварь. Но... зачем?

– А затем, – проскрипел Дима, – что я тут надолго. Лет на десять. Пусть забудет меня и налаживает судьбу с чистого листа.

– Не поняла. Сказать, что ты любишь ее, или сказать, чтобы забыла?

Из трубки донеслось дьявольское хихиканье, Мила похолодела, но вдруг поняла – умный Дима вовсе не смеется. А плачет.

Он быстро справился с собой, пробормотал в сторону что-то неразборчиво матерное, вздохнул и другим тоном – развязным, похабным, отвратительно бодрым – произнес:

– Передай так: из-за нее человека убили. Пусть помнит об этом.

– Из-за меня, – тихо добавила Мила.

– Да. И из-за тебя тоже. Из-за вас вся кровь на земле. Прощай.

«Свадьбы не будет, – подумала она, роняя телефон. – Свадьбы не будет».

Глава 9

Сказке конец

Свадьбу сделали в стиле ар-деко. Наняли дорогого фотографа, работавшего с крупными глянцевыми журналами, заказали черно-белые снимки, сепией. По ходу действа невеста подбегала и смотрела в экранчик цифровой камеры, как выходит? Выходило стильно и бодро. Особенно она сама: в черном платье до колен, с ниткой жемчуга.

Фотограф был в теме и сообщил, что ар-деко быстро входит в моду; люди больше не хотят купеческой, грубой роскоши, а хотят роскошь утонченную. Роскошь быстро мутирует, уходит в мелочи, перемещается с улиц, из офисов – в частную жизнь.

Мила кивала и осматривалась; свадьба явно получилась. Жаль, слишком жарко этим летом. Но в жаре есть свой смысл. Холодная снежная зима и жаркое лето – вдруг природа возвращается на старый, настоящий круг? Вдруг вся жизнь вернется на свой настоящий круг?

Жених – мощный, шикарно бледный, при бабочке – выглядел настоящим принцем.

Мама жениха не приехала, в начале июня ударила жара, врач велел ей сидеть дома и не рисковать здоровьем.

Шамиль тоже не приехал: отдыхал в Таиланде. Зато передал, через Божену, пухлый конверт с деньгами.

Маша – свидетельница – тоже была в черном, однако по другому поводу, решила держать траур и была еще бледнее жениха. Мила просила подругу подарить ей мягкую игрушку, большую овцу желтого цвета, но Монахова не нашла требуемую овцу и вручила новый дорогой телефон.

Брошенный невестой букет попал точно в руки секретарше Оле, и Оля была в восторге.

В ресторане Монахова выпила лишнего, позвонила Диме в тюрьму, долго с ним говорила, обливаясь слезами.

Под вечер, когда все устали, среди гостей появился наголо бритый парень в дешевом костюме. Пробрался меж танцующих к невесте, протянул конверт.

– Просили передать.

– Кто? – спросила возбужденная Мила.

– Он сказал, вы догадаетесь.

Невеста вздрогнула. Но тут диджей сменил дорожку. «Посмотри в глаза, я хочу сказать, я забуду тебя, я не буду рыдать». Наташа Ветлицкая. «Семнадцать лет назад спето, – подумала Мила, – а до сих пор звучит бодро».

Конверт был чуть помят. Рука бритоголового заметно дрожала.

– Не боишься? – спросила Мила.

– Чего?

Она показала пальцем на конверт.

– Вдруг это пропитано соком лоффоры?

Бритый вскинул прозрачные глаза.

– Знаешь, – спросила она, – что такое лоффора?

– Нет.

– А сигареты свои давно проверял? Вдруг там табак с васильком сушеным перемешан?

Гость непонимающе нахмурился. Мила смерила его взглядом.

– Тебя как зовут?

– Константин.

– Садись, Константин, за стол. Угощайся. Выпей. Мяса поешь. Любишь мясо?

– Благодарю, – мрачно сказал бритоголовый. – Не могу. Дела.

И двинул вперед конверт. Мила улыбнулась, руки спрятала за спину. Подошел Борис, огромный, серьезный. Навис над обоими, прогудел:

– Проблемы?

– Твой старший брат, – объявила Мила, – подарок прислал.

– У меня нет брата, – сказал Борис, положил ладонь на плечо посыльного и порекомендовал:

– Отвези обратно.

Бритоголовый покачал головой.

– Он сказал: надо по-любому отдать.

Борис усмехнулся.

– Передай ему: я по-любому не возьму.

Мила с удовольствием сравнила бритого юношу – судя по всему, мелкого криминала – и своего мужа. Муж был вдвое больше и втрое красивее. «Такого не сожрать, – подумала она. – Об такого кто угодно зубы обломает. У него есть жена, умная и красивая, она за своего мужа любому голову разобьет».

– И ты, – сказала Мила бритоголовому посыльному, – тоже ничего у него не бери. Никогда. Понял, Константин?

– Как хотите, – небрежно сказал бритоголовый и сунул посылку в карман.

– Молодой человек! – воскликнула хмельная Божена, приближаясь сбоку. – Вы танцуете?

– Нет, – грубо сказал бритоголовый, развернулся и пошел к выходу.

Божена вздохнула, посмотрела на невесту и пожаловалась:

– Никто со мной танцевать не хочет.

– Он, – ответила Мила, показывая на мужа. – Он хочет.

– Я его боюсь. Он большой и сильный.

– Да, – сказала Мила. – Это ты правильно заметила. Он очень большой и очень сильный.

Content

Андрей Рубанов
Психодел

Часть первая

Глава 1 Новые бодрые

Глава 2 Правда о ртах

Глава 3 Fuck нулевые годы

Глава 4 Первое января

Глава 5 Свободная касса

Глава 6 Девочка Лю

Глава 7 Пафос эпохи

Глава 8 Принабек

Глава 9 Обратный захват

Глава 10 Солнечная овца

Глава 11 В Москву, в Москву

Глава 12 Смотрины

Глава 13 Вернулись, огляделись

Глава 14 История его еды

Глава 15 Старый Новый год

Глава 16 Ее монолог

Часть вторая

Глава 1 Делопут

Глава 2 Женщина Ltd

Глава 3 Сделка-стрелка

Глава 4 Маета

Глава 5 Апология Бармалея

Глава 6 Разгон

Глава 7 Ветеран

Глава 8 Жена ближнего

Глава 9 Замшевый человек

Глава 10 Мужской праздник

Глава 11 Его логово

Глава 12 Моллюски

Глава 13 Ролики, шарики

Глава 14 Женский праздник Часть первая

Глава 15 Женский праздник Часть вторая

Глава 16 Манда обетованная

Глава 17 Сама пришла

Глава 18 Сэнсэй

Глава 19 Людское

Часть третья

Глава 1 Песочница

Глава 2 В тренде

Глава 3 Старый злой татарин

Глава 4 Волк позорный

Глава 5 Мальчишник

Глава 6 Девичник

Глава 7 Четыре секунды

Глава 8 Обратная сторона Луны

Глава 9 Сказке конец