Владислав Крапивин

Тополята

Первая часть

Прозрачные паруса

Про кошек

Тенька и мама играли в шахматы.

В комнате, которая называлась «вахтерка», стоял мягкий полусвет. На улице был май, но клены за решеткой широкого окна качали уже совсем летние, широкие листья. Солнце пробивалось через них лучами-спицами. Лучи раскидывали пятна, похожие на зеленоватых бабочек. Эти бабочки ползали по стенам со списками обитающих в общежитии студентов, по обшарпанному компьютеру и белому телефону. По календарю с картиной «Сестрица Аленушка». По клетчатой доске. И по маме…

Тенька стоял коленями на скрипучем стуле, а животом лежал на краешке стола. Мама сидела напротив. Поглаживала волосы – они коричневым крылом закрывали половину лица. Мамин правый глаз глядел на доску сосредоточенно, а левый – сквозь волосы – хитровато. И не на шахматы, а на Теньку.

Мама сказала:

– Тоже мне, Карпов и Каспаров. Твои хитрости я вижу на пять шагов вперед. И конем не пойду, даже не надейся. А пойду вот этой пешкой…

– Ну и пожалуйста… – Тенька уперся локтями в стол, а пальцами сгреб в два хвоста отросшие лохмы под затылком. Подергал… Хитростей никаких Тенька не замышлял – если они и получились, то сами собой. Но пусть мама думает, что он строит коварные планы.

Игроки они – и мама, и Тенька – были так себе. Теньку зимой научил шахматным премудростям дворник Виталя. То есть не премудростям, конечно, а самым простым правилам игры. Но для начала хватило и этого. А Тенька научил маму. Теперь было занятие, когда мама дежурила на посту, а он, Тенька, оставался ночевать с ней – чтобы мама не скучала и чтобы… ну, в общем, «не вспоминала прошлое»…

Кроме шахмат имелись тут и другие развлечения. Но телевизор с его стрельбой, взрывами и рассуждениями про экономический кризис осточертел и Теньке, и маме. Можно включить компьютер, однако «игрушек» в нем немного, а своих дисков у Теньки не водилось. Откуда они у третьеклассника, для которого мать наскребает деньги лишь на школьные обеды?

Иногда удавалось выудить «игрушку» в Интернете. Только Теньке больше нравилось шарить в Сети не ради игр, а просто так, наугад. Чего там только не нароешь! Однако не всегда имелась такая возможность. «Ящик» был подключен к институтской сети, работал бесплатно, но по вечерам Интернет часто отключали. Дядьки из ЦМК (Центр местных коммуникаций) объясняли: «Это чтобы молодежь не слишком увлекалась и не валяла дурака…»

А шахматы не отключишь! Вот они – гладенькие, блестящие, полностью тебе послушные…

Ну, и, разумеется, нельзя отключить книжки! Те, которые рядом, на полке…

Надо сказать, что книжное чтение Тенька освоил не сразу. И приохотился к нему опять же благодаря Интернету. Однажды на каком-то сайте увидел он картинки про странных, инопланетных, зверей и девчонку в скафандре. Оказалось, что это повесть «Девочка с Земли». Прочитал полстранички, потом еще… И вдруг понял, что одолел повесть целиком! Раньше сроду такого не бывало! В прошлом году, случалось, канючил: «Ма-а, почитай…» Потому что замечательно сидеть у лампы и слушать про Изумрудный город, про Герду и Кея, про Мумми-троллей и царя Салтана… Но не всегда у мамы было время (и не всегда было настроение). «Большущий парень, девятый год! Я в твоем возрасте сама читала «Капитанскую дочку» и «Дон Кихота»! Неужели трудно взять книжку?» – «У меня не получается!» – «А ты пробовал?» – «Пробовал! У меня на книжки ал… рел… гри…» – «Чего-чего?» – «Это… ал-лер-гия…» – «А на ремень у тебя нет аллергии?»

Вот так! Чуть что – сразу про ремень. А сама хоть бы раз в жизни хлопнула… «Стыд на весь белый свет! Книжек боишься больше, чем тараканов!..»

Тараканов Тенька боялся до остановки дыхания… Вообще-то вовсе не был он трусливой «маминой деткой». К незнакомым псам подходил без страха, по высоченным тополям и крышам лазил, как обезьяна, нырял с трехметровой вышки на пруду и не очень робел во время драк, хотя и не лез первым… Но эти коричневые усатые твари! А если такой попадет за шиворот?.. «Ма-ма-а!!»

«Не люблю книжки, потому что они как учебники…» – объяснял Тенька. – «Но ведь учебники-то все равно ты читаешь!» – «Ну, не для радости же! А чтобы двоек не нахватать!» – «Совершенно непутевая личность…» – «Ага…» – «Давай, подстригу хотя бы…» – «Не-а…»

Оказалось, что в Интернете не одна повесть про девочку Алису, а несколько. Тенька у монитора дышал радостно и азартно. Однако вредные дядьки в ЦМК (тыщу тараканов им в штаны!) повадились выключать Сеть все чаще. Однажды Тенька пожаловался на это безобразие Витале. Тот удивился:

– Если ты такой читатель, почему в библиотеку не сходишь? В двух кварталах…

Тенька объяснил про «ал-лер-гри-рию» (тьфу!). Виталя – добродушный, толстый, рассудительный – не стал говорить про ремень, а повел Теньку в свою дворницкую «контору». Достал с полки плоскую штуку с экраном.

– На, пользуйся. Только недолго, с неделю. А то у меня там конспекты. Скоро сессия…

– Это что?

– Сессия? Дай тебе Создатель не ведать такого подольше…

– Про сессию я ведаю. Это что?

– Называется «наладонник». Здесь записано полтыщи книг. Включаешь «Содержание», выбираешь, чего хочется… Сиди и читай, раз уж привык с экрана.

Мама удивилась:

– Как это Виталий доверил тебе такую дорогую вещь?

– А чего? Он всем все доверяет. И ве́лик, и видеокамеру… Только Изольда на него всегда скребет: «Непонятно, почему дети к нему так липнут! Чему он их там учат, в своей конуре с метлами? Куда смотрит участковый!..» Зануда…

Мама не стала укорять сына. Она не хуже ребят знала, кто такая соседка Изольда Кузьминична. Были времена, когда эта «Изя-Кузя» и про маму говорила гадости…

Тенька обалдел от множества замечательных историй в плоской коробке с экраном. Он успел прочитать «Белеет парус одинокий», «Остров сокровищ» и «Приключения Портоса» (про собаку). Потом пришлось отдать наладонник Витале. Со вздохами.

Виталя пожалел Теньку. Нет, наладонник он Теньке больше не дал (сессия же!), но сказал:

– Что-нибудь придумаем. Зайди через пару дней…

Тенька зашел.

– На… – Виталя протянул ему штучку, похожую на футлярчик с губной помадой.

– Это че? – удивился Тенька.

– Не «че», а «что»…

– Ага, мама тоже всегда поправляет…

– Потому что мама культурная женщина… А это флэшка. Не видел такие, что ли?

– Не-а…

– Была у меня про запас, да ладно, так и быть… В ней те же книжки, что в наладоннике, вчера скачал. Ее надо подключать к компьютеру. Воткнул и читай…

– Такая маленькая…

– Маленькая да удаленькая. Бери…

– Надолго? – осторожно спросил Тенька.

– Насовсем… – вздохнул Виталя (видать, было все же немного жаль). – Можно, конечно, перекачать на жесткий диск, но ведь у вас казенный компьютер. Отберет начальство – и опять сиди на бобах. А с этой игрушкой надежнее, подключайся где хочешь…

– Уй-я-а… – с тихим восторгом выдохнул Тенька. В этом выдохе было и «большущее спасибо», и «Виталя, ты чудо что за человек», и «теперь заживем»…

Так Тенька стал владельцем библиотеки, спрятанной в пенальчике размером с мизинец. Теперь он сидел у монитора каждый вечер и млел… Но большие радости не бывают долгими, через неделю компьютер испустил дух. Сколько ни нажимай кнопки, даже не мигает, молчит, как ящик от посылки. Виталя говорил: «Подключайся, где хочешь». А где?! Раньше, при отце, дома тоже был компьютер, но что вспоминать прошлое… Пришел недовольный парень из ЦМК, сказал: «Требуется длительная профилактика» и забрал компьютер с собой. Вот сиди и кукарекай…

Мама, однако, не огорчилась.

– Может, наконец научишься нормальные книжки читать…

– Где они нормальные-то?

– Дома полная этажерка.

– Ага, всякие «Во́йны и ми́ры», нудятина…

– Сам нудятина… А вчера я принесла целую пачку. В библиотеке у Миры Яковлевны списывали старые экземпляры, я у нее выпросила кое-что…

Тенька надул губы. Но когда вернулись с дежурства домой, все-таки начал перебирать лежащую на подоконнике стопку. Повезло! Нашлись веселые рассказы писателя Сотника, которые Тенька не дочитал на компьютере. Он решил узнать, чем кончилось дело с подводной лодкой Вовки Грушина, начал листать. Оказалось, бестолковый Вовка чуть не потонул. Потому что не знал, кто такой Архимед и какой у него закон подводного погружения. Тенька-то знал, хотя и второклассник. Про это прошлым летом рассказал пацанам Виталя, когда помогал им испытывать на пруду модель батискафа (модель сгинула в глубине, и тогда-то Виталя просветил испытателей насчет великого древнего ученого).

Тенька похихикал над необразованным Вовкой (и порадовался, что бедняга все же остался жив), а потом, по инерции, потянул еще одну разлохмаченную книжку. Оказалось, что это «Приключения Буратино». Тенька не раз видел кино про Буратино, и оно было замечательное. Казалось бы, зачем читать, когда и так все известно. Однако Тенька зацепился глазами за первые строчки и… прочитал историю про золотой ключик не отрываясь. Потому что, когда пыхтел над страницами, казалось, что кто-то добродушный, слегка лукавый, сидит рядом на старой диван-кровати и негромко проговаривает строчку за строчкой. Будто приглашает побеседовать…

И с таким вот ощущением – словно рядом собеседник – Тенька за несколько дней освоил «Принца и нищего», «Расмуса-бродягу», «Пещеру капитана Немо»…

– Мам, какой идиот велел выбросить эти книжки?!

– Что за словечки!.. Пришла комиссия, распорядилась. С комиссией не поспоришь. Сказали: они старые, в них много микробов…

Подумаешь, микробы! Не тараканы же!..

Наконец компьютер вернули. И Тенька сразу воткнул флэшку… Но с флэшки-то читать можно только у мамы на работе, а книжки – они всегда под рукой! Жаль, что скоро они кончились.

Тенька сходил в библиотеку к Мире Яковлевне, сказал, что он сын ее знакомой, Ирины Матвеевны (Ну, той, которой вы подарили старые экс-зыл-мпляры»), и спросил: нет ли еще ненужных книг. Мира Яковлевна – худая, седая, очкастая – воздвигла очки на лоб и сказала «нет-нет, что ты, это не полагается», но потом… приложила палец к губам и вынесла тяжелый пластиковый пакет.

– Но только никому ни слова. А то меня с тр-реском выгонят с работы…

Тенька не поверил, что выгонят (да еще с тр-реском), но поклялся: мол, никому ни словечка. И уточнил:

– А маме можно?

– Маме можно, мы сообщники…

Конечно, Тенька мог бы получать книги в библиотечном абонементе, на время, но когда они свои, постоянно рядом, это в тыщу раз интереснее…

В новой порции книг оказались «Рассказы о животных» писателя Куприна. «Белый пудель», «Слон» и всякие другие. Теньке нравилось читать о зверях и птицах. А в этой книжке особенно пришелся по душе рассказ «Ю-ю». Казалось бы, ничего там особенного, никаких приключений, простенькая история о жизни кошки. Но кошка была такая преданная, такая ласковая, что будто присела сбоку от Теньки и потерлась мордашкой о его штанину…

– Мам, давай заведем наконец кошку…

– Что?.. Ладно, подумаем…

– Ты всегда одно и то же: «подумаем», «посмотрим…»

– Вот если кончишь третий класс без троек…

– Ма-а! Это же нечестно! Ты же знаешь, что без троек не кончу!

– А ты постарайся… Тебе мат…

– Как это мат?.. А, ну ладно… – Тенька видел, что мата легко избежать, но не стал спорить. Может, выигрыш сделает маму сговорчивей. Он сгреб фигуры.

– Видишь, как я тебя игре научил! А ты из-за кошки упрямишься!

– Ты после рассказа Куприна влюбился во всех кошек на свете…

– Всех я всегда любил. А теперь мне бы только одну… Я лягу спать, а она устроится у меня на пузе и будет урчать…

– Тощая и шелудивая…

– Наоборот! Гладкая и сытая!.. М-а… Назовем ее, как в книжке, Ю-ю…

– Ю-ю на голову мою… Тебе радость, а мне – кормить и убирать…

– Сам буду! Вот увидишь!

– Хорошо, посмотрим…

– Опять!

– Ну, не сию же минуту решать этот вопрос!

– Но скоро, ладно?

– Посм… Кто там еще?

В дверь настойчиво заскреблись.

– Это Сима! – Тенька прыгнул к порогу, оттянул на себя тяжелую дверную створку. За ней стоял серый кудлатый пес. Размером с большую овчарку и даже слегка похожий на нее. Но совершенно беспородный. Понюхал мешковатую Тенькину штанину и махнул хвостом.

– Явился красавец, – сказала мама. – Тебе здесь что? Вахта или благотворительная столовая?

Сима снова махнул хвостом, будто давал понять, что одно другому не мешает. Мама достала из тряского холодильника газетный сверток. В нем (Тенька знал) были остатки рыбного пирога, обрезки колбасы, кусок холодца и надкусанная котлета, которая вчера не понравилась Теньке.

Сима помахал хвостом третий раз.

– Не вздумай лопать прямо здесь, – предупредила мама. Впрочем, это она для порядка. Мама знала, что сверток с едой Сима утащит на пустырь за кочегаркой. Там, среди дырявых бочек и ржавых контейнеров, обитало его семейство – сам Сима, его жена Динка, ее взрослый брат и четверо жизнерадостных щенят. Сима для порядка рыкнет на родичей, чтобы большие не оттирали маленьких, а щенки быстро растреплют сверток и в одну минуту растащат на порции, слопают гостинец. Взрослые вздохнут, но отнесутся к этому с пониманием: о малышах здесь принято заботиться.

Это собачье племя отличалось добродушием. Ни на кого не гавкали, хотя Изольда Кузьминична не раз говорила участковому, что «соседство четвероногих террористов» добром не кончится. И что давно пора вызвать «представителей соответствующей службы», чтобы те забрали бесприютных животных в собачий питомник, а то и «куда подальше». Участковый, подпоручик внутренней службы Куликов (всегда серьезный и озабоченный массой неразрешимых задач), соглашался. Но «представители» приезжали только один раз. Сима перед их появлением увел всю родню в глухие кленовые заросли на берегу речки Таволги. Теньке казалось, что Симу предупредил Куликов. Тенька даже спросил про это Виталю, и тот ответил:

– Не исключено… – Он и Куликов были добрые знакомые.

А Сима себя и свое семейство бесприютными не считал. Пустырь был для него «родовым поместьем». Летом вольготно и зимой не холодно, потому что вдоль кочегарки тянутся теплые трубы. А от дождя и ветра можно укрыться в бочках…

Сима вежливо удалился с пакетом в зубах.

– Мама, я погуляю. Шурик Черепанов обещал дать ве́лик покататься…

– Ты же говорил, что этот Шурик жадина…

– Раньше был жадина, а сегодня сказал: «Если хочешь, бери и катайся». Наверно, потому что воскресенье…

– Не носись как угорелый, а то шею свернешь…

– Не сверну… А кошку заведем?

– Сгинь сию минуту!.. Долго не болтайся, иди со двора не сюда, а домой. Разогрей пельмени, потом садись за уроки.

– Мам, ну какие уроки! Скоро каникулы! Ничего уже не задают.

– Так я и поверила! Задают до последнего дня…

– Ну, это в нормальных классах. А мы же беспризорные! Анна Евсеевна сейчас на больничном, а Зиночке в ее третьем «А» своих забот хватает. С нами она дополнительно…

– Что еще за «Зиночка»! Зинаида Ивановна!

– Ага, я и говорю… А как насчет кошки?

– А как насчет троек?

– Ну, разве это жизнь? – скорбно проговорил Тенька.

Айзенверкенбаум

Он около часа мотался по окрестным переулкам и дворам на дребезжащем складном «Кузнечике» Шурика Черепанова.

Дворов было два – оба широкие, мощенные гранитными плитами. Из щелей среди плит вырастали подорожники, сурепка, мелкие ромашки и, конечно, одуванчики. Сейчас они буйно цвели – этакая солнечная россыпь. Соединялись дворы дорожками, каменными лесенками и травянистыми тропинками, ведущими через проломы в низком заборе из старинного кирпича. Верх у забора порос репейником и мелкими березками.

Если встать лицом на север, слева будет Макарьевский двор, справа – Карпухинский. Так в давние времена именовались две усадьбы, построенные в старинном стиле – с колоннами и львиными масками (Виталя говорил, что стиль называется «классицизм»). Усадьбы горного генерала Карпухина и владельца золотых приисков Макарьева сохранились до сих пор, только сильно обшарпанные, с побитыми фасадами и обвалившимися балконами. Но издалека они все еще казались красивыми, особенно в свете закатных лучей. В одном здании были институтские конторы и склады, в другом общежитие. Эти трехэтажные особняки боковыми сторонами выходили к Городскому пруду (он образовался в давние времена, когда перекрыли плотиной небольшую реку Таволгу). А с другой стороны дворы замыкал желтый шестиэтажный дом. Его построили полвека назад. Во времена своей молодости дом считался очень удобным и, как говорится, «престижным». В нем уже тогда были квартиры с ванными и лифт…

В этом-то доме, в двухкомнатной квартирке на шестом этаже, и обитал третьеклассник Тенька Ресницын – сперва с мамой и отцом, а потом только с мамой (так уж вышло).

Кстати, в имени «Тенька» не было ничего особенного. Когда родился, отец настоял, чтобы назвали сына Степаном. Любил подбрасывать его к потолку и приговаривать: «Ах ты? Стенька-разбойник, таво́лжский атаман…» Но сын свое имя не выговаривал, называл себя просто «Тенька». «Ну, как хочешь», – согласился в конце концов отец. А мама была даже рада: ей не хотелось, чтобы в сыне пробуждалось что-нибудь разбойничье. Она вообще мечтала о девочке, об Аленке, ну а раз уж появился мальчишка, то пусть будет не сорванцом, а воспитанным ребенком.

Из сына не получился очень воспитанный ребенок. Но и сорванцом Тенька не был – за исключением нескольких случаев, о которых речь впереди…

Старые дворы лежали в центре города, их обступали многоэтажные кварталы. Городским властям давно хотелось расчистить это место, срыть старинные усадьбы – столько места для современных супермаркетов и автостоянок! Но Карпухинский и Макарьевский особняки находились под охраной закона, памятники старины. Любители городской истории предлагали устроить здесь музейный комплекс, и мэр по фамилии Блондаренко каждый раз кивал: «Да-да, вы правы. Но где взять на это средства?» Однако, чтобы выстроить «Центр-Сити» на другом берегу Городского пруда, Блондаренко средства нашел. Распорядился снести кварталы с причудливыми деревянными домами, фонтанами, садами и старым театром и возвести на этом месте небоскребы, как за границей.

«Но вы же губите исторический центр!» – говорили ему многие жители города. «Мы строим новый центр! – отвечал мэр Блондаренко. – Мы делаем историю своими руками». – «Но вы уничтожаете бесценную старину!» – «Вовсе нет! – возражал Блондаренко. – Я ее люблю. Ведь это именно я настоял, чтобы городу вернули историческое название!»

В двадцатом веке, после всяких революций и переворотов, город получил имя Колыбельцев – потому что «колыбель металлургии». И все привыкли к этому названию. А к тому, которое недавно вернули городу, привыкнуть было трудно: «Айзенверкенбаум»! Говорят, что это наименование изобрел основатель Империи самодержец Петр Алексеевич, он любил иностранные слова. На русский язык имя города переводилось вроде бы как «Растущее железное производство». Бред какой-то. Ну, с его величеством было не поспорить, однако сейчас-то зачем повторять старую дурь?.. Многие говорили по-прежнему «Колыбельцев», и станция железной дороги называлась так же…

Ну, вот, название мэр вернул старое, а дома принялся возводить новые. Этакий бетонно-стеклянный ансамбль в двадцать и даже тридцать этажей. А в середине похожего на маленький Чикаго нагромождения возвысилась шестидесятиэтажная башня. Горожане дали ей имя – Зуб. Пытались приклеить и другие имена (в том числе и не совсем приличные), но прозвище Зуб оказалось самым подходящим. Башня торчала, будто длинный клык в неровной челюсти. Издалека это смотрелось внушительно и в синем пруду отражалось даже красиво. Особенно когда на Сити падали вечерние лучи. Но беда в том, что у строительных компаний, которыми командовали друзья мэра, не хватило денег. «Сами понимаете, кризис, – разводил руками городской голова. – Вот придет время стабильности, и тогда…»

Когда придет это светлое время, никто не знал. А пока многоэтажный Сити оставался пуст. Снаружи он выглядел отстроенным, но внутри не было отделки, лифтов, отопления, и лампочки горели только от временной проводки. Поэтому никакие фирмы не хотели устраивать там свои конторы, никакие жильцы не желали покупать квартиры в многоэтажных громадах.

Мужички за доминошными столами и бабки на лавочках поговаривали, что скоро, мол, эту безхозную жилплощадь освоят бомжи. И потом их оттуда уже не выкуришь. Но бомжи не спешили заселять громадные многоэтажки и центральный небоскреб. Отпугивало их странное опасение. Словно лежало над кварталом «Центр-Сити» заклятие. Те же бабки говорили, что «там нечисто». Вот и голуби над высотными корпусами не летают, а вороны там каркают как-то по-особенному…

Виталя дал всему этому научное объяснение. Однажды, когда в дворницкой собрались несколько ребят и речь пошла о замороженном строительстве, он сказал:

– Не только в деньгах тут дело. Оказалось, что порода под зданиями ненадежная, может поехать. Вот господин Блондаренко и трясется теперь: не пришлось бы отвечать.

– Но ведь там скальный массив! – удивился кудрявый шестиклассник Игорь Лампионов, который был очень образован.

– Скальный-то скальный… – отозвался Виталя. – Да ведь бывает, что планетные массивы делятся на слои. Называются – «тектонические плиты». Эти плиты миллионы лет лежат неподвижно, а потом изнутри земного шарика поднапрет давление – и сразу начинается: вулканы, землетрясения, цунами. Вон их сколько на Земле в нынешние времена… А в наших краях геологи недавно как раз обнаружили возможность… как это они выразились? «Локальных тектонических сдвигов»… А Зуб-то и все его соседи построены без учета этих опасностей. Посыплются – и придется отвечать. Блондаренко узнал про такое дело и начал метать икру…

– Какать козьим пометом, – заметил восьмилетний смуглый Егорка Лесов. Он любил все уточнять.

– Егор! – ненатурально возмутилась шестиклассница Эвелина Полянская. Она была очень воспитанная (или старалась казаться такой).

– А че я сказал? – удивился Егорка (тоже ненатурально).

Козий помет, как известно, похож на крупные кедровые орехи. Тенька представил Блондаренко за таким занятием в его мэрском кабинете, на ковре, и хихикнул. Но в то же время ощутил беспокойство. Казалось бы – с чего? Обломки до здешних дворов не достанут, в крайнем случае завалят пруд, но потом их все равно разгребут. Жильцы в Зубе не водятся, никто не пострадает…

Но дело в том, что жильцы в Зубе все-таки водились, только никто про это не знал. Кроме Теньки.

В небоскребе жил Народец. И обитал он там благодаря именно Теньке.

Дело в том, что Теньке не только нравилось читать книжки. Ему нравилось их придумывать. Это были всякие приключения, будто бы тоже вычитанные в книгах, а на самом деле просто сложившиеся в Тенькиной голове. Ляжет в постель или присядет в сквере на лавочке, и эти истории начинают копошиться, «щекочут извилины».

Истории были про всяких сказочных героев маленького роста. Про домовых, которые раньше жили в деревянных домах на берегу пруда, а потом остались бесприютными. Про красных, как губная помада, обитателей планеты Помидор. Про ожившего пластмассового солдатика – он подружился с кузнечиком Енькой (похожим на Егорку Лесова). Про летучую мышь Генриетту, которая мечтала превратиться в ласточку (и в конце концов превратилась)… Ну и что здесь особенного? Мало ли кто, когда он третьеклассник, придумывает сказки? Но дело в том, что у Теньки все эти истории крепко застревали в голове. Их герои шебуршали там, болтали, иногда спорили и мешали Теньке думать о других делах. Им было тесно. И тогда Тенька решил переселить всех этих гномов, попрыгунчиков, заблудившихся шахматных пешек, дюймовочек и оловянных рыцарей в другое место. Можно было бы просто сказать: «Идите вы от меня подальше, надоели!» Но это получилось бы нечестно: придумал, а потом валите на фиг! Он их все-таки любил, хотя порой и сердился…

Но куда девать эту шебуршащую толпу?

Однажды Тенька глянул через пруд, на торчащий в синеве Зуб, и подумал: «А что! Подходящее место! Всем хватит жилплощади…»

Чтобы придуманные малыши не обижались, Тенька решил все обставить всерьез – как в еще одной книжке. Он решил переправить их через океан. Специально для этого построил кораблики из кусочков пенопласта. Чтобы все было по правде, Тенька сделал каждого выдуманного героя своими руками. Очень просто! Скручивал из бумажки трубочку, писал на ней имя и сажал такого пассажира на кораблик.

Бумажных путешественников накопилось много, корабликов пришлось мастерить больше десятка и посылать их в плавание несколько раз. Дело было в апреле, лед на пруду уже растаял, ветер по утрам догадливо дул с Тенькиного берега в сторону высоченных новостроек. Чтобы уберечь свою тайну, Тенька отправлял кораблики утром, перед школой, когда пусто вокруг. Белые суденышки с бумажными парусами резво убегали в дальний путь. И потом, возвращаясь из школы, Тенька ни разу не видел на серой шероховатой воде ни одного своего кораблика – ни вблизи, ни вдали. Значит, все добрались до места…

А через день после пятого, завершающего, отплытия Тенька узнал имя бумажного племени, которое поселилось в Зубе.

Дело было на уроке внеклассного чтения. Анна Евсеевна в тот раз не стала читать никакую книжку, а принялась рассказывать про свое детство. Оно, это ее детство, оказывается, протекало совсем неподалеку, на берегу пруда в Черемховском переулке.

– Какие были сады… Какие качели… Какие игры… Теперь никто уже не помнит, что такое «чижик», «двенадцать палочек», «вышибала»…

Народ протестующе зашумел: «вышибалу» знали.

– Ну и хорошо, – вздохнула Анна Евсеевна и добавила непонятно: – Значит, не все потеряно…

– А в футбол вы играли? – подкинул вопросик любопытный Гарик Сорокин.

– Ну, разумеется! Тогда это в каждом переулке…

– Нет, я не про то, что в каждом, а именно про вас, – въедливо уточнил Гарик. Кое-кто захихикал. Но Анна Евсеевна отозвалась невозмутимо:

– И я играла. А что такого? Я была не хуже мальчишек. Бывало даже, что дралась. С соседом Борькой Сазоновым…

– А драться нельзя! – обрадованно завопил стриженный и конопатый Лех Семейкин по прозвищу Запал.

– Конечно нельзя. Но я поняла это позже и сразу исправилась. А тогда мне было всего десять лет…

– А мне тоже десять! А вы вчера хотели написать в дневник!..

– Но я же не написала… Поэтому сиди тихо… А однажды мы с этим Борькой и еще с тремя мальчишками отправились в плавание на плоту. Плот был с мачтой и парусом из мешков. Борька сперва не хотел брать меня, потому что плохая примета – «женщина на корабле», – и мы опять подр… поспорили. Тогда он взял. Только велел надеть резиновый надувной круг. Тут я не возражала, подчинилась морской дисциплине… И мы поплыли с ветерком вдоль берегов…

– И были приключения? – спросил Гарик Сорокин.

– Были. Но уже дома. Потому что соседи сообщили нашим родителям о плавании… Все равно никто из нас не жалел об этом путешествии, оно получилось восхитительным… И вообще это было замечательное время. До сих пор помню наши старые кварталы. И жалею, что их снесли. Пусть меня критикует начальство, но я всем говорю, что нынешняя новостройка на берегу – будто кость в горле у города. Особенно торчащий выше всех дом. Небоскреб-инородец…

Теньке сперва послышалось: «Небоскреб и народец»… В самом деле! Там живет его, Тенькин, Народец!

Потом он, конечно, понял, о чем сказала Анна Евсеевна. Однако то, что услышалось вначале, понравилось больше и запомнилось крепко.

Конечно, выросший над берегом Зуб – не подарок для города, зато маленькому Народцу в нем удобно, просторно и хватает места для приключений. Совесть у Теньки была спокойна. До той поры, пока Виталя не сказал про возможность обрушения. Но… скоро Тенька прогнал из души опасение. В конце концов, если эти тик… тек… тонические плиты миллионы лет лежали спокойно, с какой стати они начнут двигаться именно сейчас?..

Надо было вернуть велосипед Шурику. Тенька подкатил к дому, задрал голову к балкону второго этажа:

– Шу-урик!

Тот выглянул, кивнул:

– Сейчас…

Вдвоем они повели «Кузнечика» к «стойлу», то есть к сараям, где у здешних жильцов хранилось всякое имущество. Шурик запер «коняшку», вернулся и вдруг сказал:

– Хочешь, пойдем к нам?

– Зачем? – Раньше Шурик Черепанов никогда не звал его к себе.

– Ну… так. Мама пирожки с капустой жарит…

– Не-е… Я не хочу.

То есть пирожки – это очень даже неплохо, но…

– Как я в таком наряде… Мама скажет: «Оборванец явился…» – Тенька пошевелил плечами с ветхими лямками комбинезона.

– Подумаешь! Не видала тебя мама, что ли?

Но одно дело, когда мама Шурика видела Теньку на дворе, среди потрепанной ребячьей компании, а другое – у себя дома, рядом с аккуратным, чистеньким сыном. Шурик-то был в летнем адидасовском костюмчике с лампасами и белыми трилистниками на синей блестящей ткани. В общем, такой, каким и полагается быть сыну институтского работника, который называется «доцент».

– Не, Шурик, я правда не хочу… – Тенька вдруг почувствовал, что устал. Присел в одуванчики, прислонился затылком к поленнице (тут всюду были сложены дрова, потому что в некоторых домах сохранились печки).

Шурик не уходил. Стоял в двух шагах и нерешительно смотрел на Теньку. И в Теньке тоже шевельнулась нерешительность… и виноватость. И чтобы она не царапала потом, Тенька выговорил:

– Шурик… ты это… извини меня…

Тот раскрыл коричневые глазища:

– За что?!

– Ну, потому что… недавно… мама сказала: «Чем в комнате торчать, попросил бы у Шурика велосипед и покатался…» А я ей: «Да ну, он жадина…»

– Почему? Я же…

– Ну, так сболтнулось… Слышал недавно, как ты не дал кататься Егорке…

– Ему же нельзя! Еще шов не зарос после аппендицита!

– Я и забыл про аппендицит… Да и вообще, брякнул сдуру… не обижайся…

– Да ладно тебе… О чем говорить… – пробормотал Шурик. Встряхнулся: – Подожди, я сейчас…

Он вдруг бросился к соседней поленнице, сложенной у кирпичной стенки. Ловко забрался по торчащим бревнышкам на гребень, покачался на краю. Гибкий, как маленький гимнаст из книжки «Гуттаперчевый мальчик». Похоже, что он, как и Тенька, ничуть не боялся высоты. Потом Шурик шагнул к стенке, покачал и вынул два кирпича. Что-то достал из открывшегося тайника, спрятал под рубашку. И плавно спрыгнул (просто слетел, как птица!) к Теньке. Присел на корточки. Оттянул на животе рубашку:

– Вот…

В траву упали плотные брусочки пенопласта.

Тенька… он и удивился, и засмущался: выходит, Шурик что-то знает?

А тот и не скрывал:

– Я видел два раза, как ты пускаешь кораблики. Издалека смотрел… И подумал: может, тебе такие кубики пригодятся… Да ты не бойся, я никому не скажу. Я же понимаю, что у тебя своя игра, для одного…

– Я не боюсь… – бормотнул Тенька. И захотелось почему-то узнать: «А у тебя есть своя игра?» Но не решился. Поднял кусок пенопласта, потер о коленку. На ворсистой материи осталось белесое пятно. Тенька помусолил мизинец и провел им по пятну – появилась темная полоска. «Будто котенок мазнул хвостом…» – подумалось Теньке (у него иногда проскакивали в голове неожиданные сравнения). Тенька вскинул глаза на Шурика:

– Ты не знаешь, где можно достать кошку?

Шурик уточнил без удивления:

– Чтобы жила у тебя?

– Ну да… – Тенька снова потер пенопластом штанину.

– Если беспризорную, то не трудно найти… – Шурик подошел к вопросу со всей серьезностью. – Но тебе ведь надо, наверно, не тощую, не грязную…

– Да хоть какую… – вырвалось у Теньки с неожиданной печалью. – Я бы откормил… Главное, чтобы рядом сидела почаще…

– А… твоя мама разрешит?

– Конечно, не разрешит… сначала. А потом куда денется?

– Моя бы сказала: «Убирайтесь оба…» – грустно сказал Шурик.

– Ну так это сначала… – повторил Тенька.

– А какую тебе надо? Котенка или уже большую?

– Да хоть какую… – опять сказал Тенька и чуть не добавил: «Только бы мурлыкала», но постеснялся. – Лучше бы молодую. Не совсем котенка, но и не полностью взрослую. Котята еще глупые, а пожилые… у них свой характер. Могут не привыкнуть к новому хозяину…

– А кого лучше? Мальчика или девочку?

– Да все равно… – «Лишь бы урчала, когда гладят…»

– А какой расцветки? – не отступал Шурик.

– Да не все ли равно! – В Теньке уже царапнулась досада на Шуркину дотошность. И, чтобы спрятать ее, он сказал: – Можно разноцветную. Я про такую читал в книжке писателя Куприна. Ее звали Ю-ю…

– Интересное имя, – одобрил Шурик. И пообещал: – Хорошо, Тень. Если увижу подходящую кошку, сразу тебе скажу…

Кошка вскоре появилась, но без помощи Шурика. И Тенька не стал называть ее Ю-ю. Потому что к тому времени это слово для него приобрело другое значение. Совсем не ласковое…

Деревянные шаги

В понедельник пришлось идти на уроки в полном школьном костюме – в штанах со складками от утюга и в твердом, будто картон, пиджаке (он так и не обмяк за весь учебный год). И даже в белой рубашке с галстучком. Анна Евсеевна еще на той неделе специально пришла ненадолго «с больничного» и предупредила:

– Все должны выглядеть. На классный час к вам придут гости.

Третий «Б» заныл. Какой там еще классный час, он бывает по пятницам! И вообще хватит мучить детей перед каникулами…

– Цыц, – добродушно сказала Анна Евсеевна. – Это распоряжение гороно… А если смотреть глубже и дальше, то не гороно и даже не министерства, а Организации Объединенных Наций. То есть ООН…

– ООН в Америке, а мы при чем? – не поверил конопатый Лех Запал.

– Добрались и до нас… – объяснила Анна Евсеевна с грустно-сердитой ноткой. И попросила: – На собрании, при посторонних, ведите себя воспитанно. Тем более что меня не будет, врачи еще не выписывают…

Значит, по-прежнему будет Зинаида Ивановна. Ну что ж…

Зинаида Ивановна была молодая, работала первый год. Она учила третий «А» и время от времени, в другую смену, заменяла Анну Евсеевну – когда ту одолевали всякие хвори или не менее важные дела. В общем, свой человек. И хороший тем, что на ее уроках можно было резвиться посмелее, чем у Анны Евсеевны.

Зинаида Ивановна провела урок математики (прямо скажем, через пень-колоду), потом диктант. «Ох и грамотеи! Вот покажу ваши писания Анне Евсеевне, что она скажет…» – «А вы не показывайте!» – «А ты, Кропоткин, не пиши слово «кандидат» через «о». Такая образованная личность, а ляпаешь ошибки…» – «Я не ляпаю! Это от слова «кондовый», то есть «тупой». Сперва «кондидаты», потом депутаты. Вон, вчера по телеку…» – «Сядь, оратор… На следующем уроке всех спрошу стихи, которые задавала Анна Евсеевна…» – «А она не задавала!» – «Сорокин, не считай меня совсем дурочкой…»

Классный час был четвертым уроком.

Когда все расселись и даже малость притихли, ожидая неизвестных гостей, у Теньки вдруг екнуло сердце. Да, именно екнуло – перестукнуло, выбившись из ритма, и замерло на миг в нехорошем предчувствии. Потому что он услышал шаги.

Память об этих шагах сидела в нем с осени позапрошлого года. С тех дней, когда решалась (и чуть не сделалась жуткой) его, Тенькина, судьба. Потом, когда все осталось позади, память эта съежилась в комочек, притихла в дальнем уголке души и почти не просыпалась. Зачем ей просыпаться, если тех событий никогда больше не может случиться! (Скорее уж и правда сдвинутся тектонические плиты под Айзенверкенбаумом.) Но вот теперь память ожила, отозвавшись на далекий (для других неразличимый, наверно) деревянный стук.

«Туп… туп… туп…»

Так ходили по тоскливым учреждениям те самые тетки. Похожие на тяжелые колоды с деревянными лицами без губ. Ноги у них тоже были деревянные – бревна. И башмаки – утюги из дерева. И стучали они по паркетным плиткам в конторах всяких опекунских представителей, адвокатов, следователей и судебных приставов – там, где на жестких скамейках прижимался к маме восьмилетний Степан Ресницын. Ступали так, будто этими твердыми плитками были вымощены не только те казенные коридоры, а весь земной шар…

«Туп… туп… туп…»

Тетки и говорили деревянными голосами, в их словах была правильность обточенных кубиков:

– Мальчик, у папы тебе будет лучше. Там все условия…

– Нету там условий!

– …и он тебя любит…

– Не любит!

– Не спорь. А с мамой ты не можешь быть, ей надо лечиться.

– Врете!

Маме не надо было лечиться! Она и так после аварии отлежала два месяца в больнице. А теперь шрам на щеке зарос. Остались следы швов, но щека совсем не болела, мама это не раз повторяла, успокаивая Теньку.

…Мама работала помощником главного гримера в Драматическом театре имперского департамента культуры. Про нее говорили: «Мастер своего дела, талант». И она вообще была талантом, не только в профессии гримера. Ее даже приглашали иногда принять участие в спектакле, хотя и в маленьких ролях. Потому что она была красивая… А потом…

Группа артистов отправилась в соседний Железнодольск, чтобы дать спектакль в клубе завода «Хромпик». Артисты ехали в автобусе, а режиссер и мама в директорской «Волге». На обратном пути «Волга» зацепила встречный фургон и перевернулась. Водителю и режиссеру – хоть бы что, а маме разбившимся стеклом изрезало левую сторону лица. До костей…

Два месяца, пока мама лежала в хирургической клинике, Тенька жил в состоянии окостеневшего страха. «Лишь бы она не умерла…» Отец говорил, что мама не умрет. «Надо только, чтобы она преодолела себя, не впадала в отчаяние. Ну да, останутся следы. Но это же не смертельно…»

Они с отцом навещали маму, она старалась держаться бодро, ее глаза блестели среди бинтов. Тенька трогал бинты щекой и гладил маму по плечу. Один раз она не выдержала, всхлипнула:

– Была твоя мама красивая, а теперь станет… инвалид…

«Это же не смертельно», – хотел сказать Тенька, но слова были не его, а отцовские, и он сказал по-своему:

– Не будешь ты инвалид… потому что все равно будешь… моя…

Шрам оказался похож на отпечаток ветвистой красной молнии. И щека теперь казалась вдавленной внутрь. Но Тенька не боялся смотреть на щеку со шрамом. Он осторожно гладил ее и говорил:

– Ну и что? Мама, ты… все равно…

Мама – она же была мастер. Она знала, как работать с гримом и сглаживала шрам с помощью всяких кремов и красок. Он становился бледным, слабо различимым. Только вот вмятина на щеке никуда не девалась. Мама стала делать прическу, при которой часть волос гладким темным крылом прикрывала левую щеку. Все время так ходить было неудобно, однако если при гостях или в людном месте, то выглядело, будто специальная такая стрижка…

Но не все шло гладко. Из театра мама уволилась. Ей было трудно среди людей, которые раньше помнили ее очень симпатичной и веселой.

– Глупости это, – говорил ей отец. – Надо быть сильнее обстоятельств.

Мама отвечала, что так могут рассуждать пропитанные бензином авиатехники и запасные штабс-майоры (папа как раз и был таким). А она из другого теста. И стала домохозяйкой.

Но после шумной театральной жизни быть домохозяйкой оказалось трудно. Чтобы заглушить печали, мама раз-второй купила бутылку красного вина «Каберне», потом портвейна. А затем и чего-то покрепче… Это случалось обычно, когда отец уезжал в Светлокаменск, на авиаремонтный завод, в командировку. А уезжал он часто. Когда мама выпивала бутылку, она делалась какая-то незнакомая. Бодро мурлыкала песенки, рассеянно гладила Теньку по голове, потом садилась к столу, подперев голову, и неподвижно смотрела перед собой.

– Мама, ты лучше ложись… – осторожно просил Тенька. Мама послушно ложилась лицом к стене и опять замирала. Тенька, тоже замерев, сидел у кровати. В горле вырастал колючий шарик…

А один раз она не сумела добраться от стола до кровати, опустилась на колени. Потом все-таки подползла к постели, упала на нее, свесила голову. Ее затошнило.

Перепуганный Тенька бросился в соседнюю квартиру, к знакомой тете Тасе. Тетя Тася долго пыталась привести маму в чувство, а потом вызвала неотложку…

Худой насупленный врач и пожилая медсестра сделали маме укол и компресс. Когда уходили, медсестра погладила всхлипывающего Теньку по голове и сказала тете Тасе.

– Довела себя… Хоть бы ребенка пожалела…

Отец, конечно, про все узнал. Закаменел лицом. О чем они с мамой говорили, Тенька не слышал, ежился в другой комнате. После этого мама целый месяц не брала в рот ничего такого. А потом опять…

Нет, были, конечно, и светлые дни, когда казалось, что все стало, как раньше. Втроем ходили в кино и зоопарк, сидели вечером у телевизора. Но потом… мама шла на кухню и чем-то звякала там. Уже не очень скрывала это от мужа и Теньки…

Запасной штабс-майор Ресницын был человек прямой и крепкий. Однажды он сказал:

– Для меня самое главное – работа. Я не могу разменивать ее на семейные драмы. Давай что-то решать…

– Что именно? – вызывающе отозвалась мама.

Ничего решать она не стала, только покрепче обняла Теньку, а он замер.

Отец все решил сам, подал на развод. Сказал, что оставит маме квартиру («и живи, как хочешь»), а они с Тенькой переедут в Светлокаменск, там на заводе инженеру Ресницыну давно предлагают хорошую должность. («В конце концов кто-то должен в Империи думать о ремонте самолетов».)

– Можешь ехать, – ответила мама. – Тем более, что всем известно, кто там у тебя есть в Светлокаменске. А сын останется со мной.

– Степан поедет ко мне…

– Нет! – Тенька вцепился в маму.

Видимо, в этом «нет» была такая крепкость, что отец отступил от сына. Но не отступил от своих планов. Он снял комнату и стал жить отдельно. А маму начали вызывать на всякие комиссии и к судьям. Иногда с Тенькой…

С той поры Тенька возненавидел отца. Даже непонятно, как он мог с такой силой возненавидеть человека, которого недавно любил. А мама перестала пить (как потом стало ясно – раз и навсегда). И устроилась на работу в артель «Золотая нить» – там выполняли заказы для театра: шили костюмы, украшали узорами камзолы и шляпы. Делали и всякую другую работу: готовили на продажу в киосках коврики, скатерти, салфетки, халаты… Мама брала задания на дом. Руки у нее были волшебные, как у Золушки. Узоры на материи получались просто сказочные (так, по крайней мере, виделось Теньке). А еще мама поступила на должность вахтера при общежитии Торгового института. Общежитие было недалеко от дома, в бывшем особняке Карпухина. А вахта находилась в пристройке этого особняка. Можно было дежурить и шить одновременно. И за Тенькой присматривать нетрудно…

Но все эти изменения в маминой жизни оказались напрасными. Дело о разводе раскручивалось в разных судейско-адвокатских конторах, отец не хотел его прекращать. А при встречах с Тенькой говорил:

– Почему ты не хочешь ко мне? Будем жить по-мужски. Будем ходить в горы. Попрошу знакомых летчиков покатать тебя на самолете. Ты же не боишься высоты, а?

– Не хочу, – угрюмо отвечал Тенька.

– Но почему?

– Хочу с мамой…

– Вас же никто не разлучает навсегда. Ты будешь навещать ее. А она тебя…

– Я хочу с ней всегда…

– Маме надо лечиться. Ей придется подолгу лежать в больнице.

– Не придется. У нее все прошло.

– Если бы…

– Не «если бы», а прошло.

– Тень, давай договоримся по-хорошему. Суд все равно решит, чтобы ты жил со мной…

– И меня, что ли, не спросят?

– Детей не спрашивают.

– Дети, что ли, не люди?

– Не спрашивают, вот и все. Не положено по закону…

От обиды и злости начинало звенеть в голове:

– Значит, это паршивые, сволочные законы! И суд твой паршивый! Террористы!

– Это тебя мать таким словам научила?

– Ты научил! И твои гадские судьи!

– Пусть гадские, но они решат, никуда не денешься.

– Денусь! Убегу!

– Поймают.

– Пусть поймают! Снова убегу!

У отца твердели гладко выбритые скулы.

– Снова поймают. И отправят в спецприемник для малолетних нарушителей.

– Убегу из приемника… Пускай хоть в наручники закуют. Или не стану ничего есть. – Он был уверен, что сможет сделать все это. Ради мамы…

Отец объяснил откровенно:

– Тогда тебя поместят в детскую психбольницу. А там с помощью уколов превратят в послушного, как тряпичная кукла, мальчика…

– Ты этого и хочешь, да? – сказал отцу второклассник Ресницын. Тот обмяк.

– Я хочу, чтобы мой сын жил со мной.

Они разговаривали на скамейке во дворе.

Желая разозлить отца (чтобы психанул и наконец отстал от него), Тенька нагло сказал:

– Живи с тем, кто у тебя есть! Со своей бабой!

Отец не разозлился. Только мигнул белесыми ресницами.

– Нет у меня никакой бабы… Эх ты…

Лучше бы ударил и плюнул (хотя никогда пальцем не трогал). Но он встал и ушел, слегка согнувшись… Ну и ладно. Тенька решил, что на этом дело закончено. Оказалось, однако, что до конца далеко.

Были встречи с какими-то инспекторами, адвокатами, судьями. С «деревянными» тетками. Все уговаривали маму, уговаривали Теньку, как ему будет хорошо с папой. «А иначе – приют для трудновоспитуемых…» Седой мамин адвокат Борис Евгеньевич сказал одной такой «деревянной»:

– Посмотрите, это живой человек. А вы рассуждаете о нем, как о предмете мебели. Будто решаете, в какую квартиру поместить эту тумбочку. Почему вы не спрашиваете его?

– Потому что дети еще не в состоянии решать такие вопросы!

– А как быть с правами детей, которые вы будто бы защищаете?

– Именно защищаем. Не «будто бы»… Мальчик, ответь наконец ясно! Ты хочешь жить у папы?

– Не-ет!!

В этот крик он вложил столько ярости и отчаянья, что все притихли. И Теньке показалось, что уж теперь-то его и маму оставят в покое.

Не оставили…

На судебное заседание в начале октября Теньку не взяли. Видимо, решили, что не о чем там его спрашивать, и так все ясно. А может быть, потому, что у него болело горло. Мама вернулась из суда под вечер, уже в сумерках. Глянула с порога мимо Теньки и виновато.

– Что? – с тоскливым ожиданием спросил Тенька. – Что решили?

– Да не все ли равно, что решили, – с ненастоящей бодростью отозвалась мама. – Не будут же нас разлучать силой. Думаю, с папой мы договоримся по-хорошему. Не захочет же он, чтобы… вот так… – Она говорила это и Теньке, и соседке тете Тасе, которая была у них в квартире, смотрела телевизор, а теперь вышла на порог.

– Ма… – в тихой панике выдохнул Тенька.

Мама прижала его.

– Да не бойся. Это все будет решаться еще не сейчас. Адвокат обещал подать протест…

Наверно, она и правда верила во все это: и что есть еще время, и что будет протест… Потому что на следующий день ушла на дежурство, оставив Теньку опять с тетей Тасей. Одного его оставлять она не решалась: могут обвинить, что бросает восьмилетнего мальчика без надзора…

Тенька со вчерашнего вечера успел успокоиться. Думал опять, что, наверно, все в жизни наладится. Ну, не могут же схватить его, как бездомного щенка, и утащить туда, куда он не хочет!

Оказалось, что могут.

Высота

Около двенадцати часов позвонили в дверь. Сразу все охнуло внутри у Теньки.

– Не надо… – выдохнул он в спину тете Тасе, которая пошла открывать. Он сразу почуял, «кто там». Но она ничего не почуяла. Даже в глазок не глянула, открыла сразу. Потом объясняла: «Я думала, это твой папа пришел…» Пришел, конечно, не папа. В дверь вдвинулись две одинаковые «деревянные» тетки, крепкий дядька в белом халате и еще один дядька – бритоголовый, в похожей на мундир куртке.

– Квартира Ресницыных… – не то спросил, не то просто сказал бритоголовый прокуренным голосом. – Все как надо… – И кивнул остальным: – Приступайте.

– Ты Степа Ресницын? – обратилась к Теньке «деревянная» в пушистом розовом шарфике. Голос был такой, словно дубовую колоду попытались украсить ромашкой.

Тенька попятился.

– Мальчик, собирайся, – велела другая тетка. – Ты поедешь к папе.

– Папа… в командировке… – выговорил Тенька. Он знал от мамы, что сразу после суда отец срочно уехал в Светлокаменск. И теперь, говоря эти обыкновенные слова, он как бы цеплялся за остатки прежней обыкновенной жизни.

– Папа в командировке, – подтвердила тетка в шарфике (и в голосе ее уже не было ромашки). – А ты сначала поедешь в больницу. Тебя обследуют. Это полагается при переселении в новую семью… Видишь, у тебя и горло завязано, похоже, что ангина…

– Не… по… – хрипло выговорилось у Теньки. А в ушах свистело, как от ветра.

– Оденьте мальчика… – тусклым голосом велел дядька в белом халате.

– Но он же болеет… Ему нельзя… – не сказала, а скорее пискнула тетя Тася.

– Вы его мать? – глядя мимо тети Таси, спросил бритоголовый.

– Я… соседка. Но я…

– Ну и не суйтесь, если соседка, – сказала тетка в шарфике. – Соседок нам здесь не хватало…

– Мы выполняем решение суда, – добавила другая.

– Но нельзя же так… Без спросу в квартиру… Без матери… У вас есть документы?

– Есть, но не для вас, – объяснил бритоголовый. Тетя Тася кинулась к тумбочке с телефоном:

– Я позвоню его маме!

– Стоять! – приказал бритоголовый. – Я сотрудник подразделения судебных приставов. И мама тут ни при чем. Даже хорошо, что ее нет…

«Разве может быть хорошо, если мамы нет?!» – Свист в Тенькиных ушах нарастал. А чужие слова пробивались сквозь него толчками.

– Лучше найдите ребенку одежду. Не ехать же ему налегке, – сказал тот, что в халате.

Тенька был одет по-домашнему: в колготках с рисунком из мелких звездочек, в махровых шортиках и пушистом свитере. Для простуженного ребенка в теплой комнате – в самый раз. А на улицу не потащишь.

Тетка в шарфике раздраженно сказала тете Тасе:

– Найдите же его одежду!

– Я… я здесь ничего не знаю…

Тот, что в халате, шагнул к Теньке (от белого полотна пахло поликлиникой).

– Где твои штаны и куртка?

Тенька шарахнулся, как от громадного таракана. Дядька взял его за плечо.

– Давай ищи… А-а-а!!!

Никогда никого Тенька не кусал. Даже в голову такое не могло прийти. Но сейчас он вцепился зубами во влажную, воняющую спиртом руку с отчаянной силой. И отлетел от яростного толчка. И вскочил. И ударом спины вышиб наружу балконную дверь.

Весу-то в нем было как в скворчонке, но он вышиб. И в охватившем его холодном запахе осенних листьев почуял, что с этого мига началась другая жизнь. Совсем другая.

Во-первых, пространство вокруг сделалось удивительно большим. И в этом пространстве не было для Теньки никакого страха. Отчаяние было, злость, сжатые слезы, но не страх. Он и раньше не боялся ни высоких крыш, ни полетов на качелях, ни беганья по кромкам заборов, ни прыганья в тонких ветках тополиных верхушек. Не раз получал от мамы полновесные шлепки («Обезьяна бессовестная, уморишь себя и меня!»). Но только посапывал, потирая «воспитательное» место.

Но тогда была обычная безбоязненность, а теперь полное бесстрашие. Потому что страшнее того, что надвинулось, произойти уже не могло. Сейчас это был совсем иной Тенька. Готовый на все. Если отберут от мамы, все равно он не станет жить. Колыхание пустоты под балконом и вокруг не пугало ни капельки. Спиной вперед он прыгнул на перила, покачался над желтым от октябрьских кленов двором. Увидел в распахнувшемся дверном проеме белые лица, круглые глаза и рты.

– М-ма… ма-маль… мальчик… не надо… Снимите его… Осторожно… – И никто не двигался.

Попробовали бы только!

Пустота гудела вокруг, и в этом гудении было горькое торжество. Второклассник Степан Ресницын сказал плоским бледным рожам:

– Только суньтесь, гады. Я прыгну вниз. Будете отвечать…

– М-ма… Маль…

– Тенечка… – (Это тетя Тася. А зачем открыла дверь, дура!)

Тенька переступил тоненькими, со звездчатым рисунком, ногами, размотал с шеи бинт, бросил за спину. Помахивая ладонями, прошел по перилам до края балкона. Сделал шаг влево, к стене, и прыгнул на карниз.

Раньше он бы не решился на такой трюк, но теперь даже ни на миг не замер. Карниз, тянувшийся под всеми окнами этажа, был узкий. Чуть шатнешься – и прощай равновесие. Но Тенька не шатался. Да и ветерок помогал – словно подталкивал мягкой ладошкой между лопаток. Прижимаясь грудью то к штукатурке, то к стеклам, Тенька продвинулся к другому балкону. Это был балкон тети Таси. Тенька снова вскочил на перила.

Он понимал, что нет смысла пытаться проникнуть в квартиру. Вся орава наверняка сейчас ворвется туда с лестничной площадки, ухватят его в четыре охапки. Но с балкона уходила в пустоту толстая доска. Ближний конец ее был зажат под крепким порогом балконной двери, а дальний нависал над двором в двух метрах от перил. Тетя Тася иногда вывешивала на этой доске выстиранные половики.

Щуплый пацаненок был ничуть не тяжелее набухших, сплетенных из тряпичных жгутов половиков.

Доска кончалась в метре от верхушки векового клена. Тенька легко спрыгнул на доску. Она запружинила. Но и это оказалось не страшно. Тенька ощущал себя хозяином пространства. Он, легко балансируя, пошел к дереву. Сзади что-то сдавленно голосили.

Тенька словно впитал в себя упругость доски. Снова покачался, соразмерил свою махонькую тяжесть с ритмом размаха и кинул себя в пахучую листву кленовой верхушки. В чащу желтых разлапистых ладоней и сухих крылатых семян.

Чаща дружески подхватила его, не дала испугаться, побаюкала среди веток. За одну такую ветку Тенька схватился, передохнул. Осторожно передвинулся пониже – туда, где сучья были прочнее. Здесь он уже бывал – когда спасал улетевший от малыша Егорки Лесова пластмассовый вертолет (и все тогда хвалили Теньку, а мама снова дала шлепка). Теперь он удобно лег животом в знакомую развилку.

А что было делать дальше? Скорей спускаться и мчаться к маме?

Но это раньше мама казалась всесильной, а сейчас Тенька понимал: она не спасет. Сильнее, чем мама, решение суда. Почему, по какому праву этот дурацкий суд решил отнять родного сына у мамы, понять было нельзя. Потом, когда Тенька вырастет, он отдаст все силы, чтобы на свете не стало таких судов, таких «деревянных» теток, таких бритоголовых мужиков со стеклянными глазами. Но когда это еще будет…

И Тенька первый раз всхлипнул. И посмотрел сквозь ветки на двор.

Среди веток и листьев был разрыв. То, что делалось внизу, было видно хорошо. Там толпилось много людей. Конечно, «деревянные» тетки, дядька в белом халате, бритоголовый тип. И соседи из разных подъездов. И ребята. Все стояли, задрав головы. Что-то вскрикивали, но слова были неразличимы. Лишь один крик оказался разборчивым и ясным. Шестиклассник Юрка Жегалин по кличке Жох, известный в обоих дворах «трудный подросток», звонко посоветовал:

– Ресницын, не сдавайся этим фашистам!

Гвалт сделался громче. Но в этот момент, аккуратно отодвинув Жоха, шагнул вперед местный участковый Михаил Аркадьевич, подпоручик Куликов. Он запрокинул голову. Твердая фуражка упала в желтую траву. Куликов поднял ее, надел на Жоха и снова глянул вверх.

– Тенька, – сказал участковый в наступившей тишине. – Ты вот что. Давай аккуратненько спускайся ко мне.

– Нет!.. – хрипло выкрикнул Тенька.

– Тень, послушай, – громко, но мягко снова сказал Михаил Аркадьевич. – Ты спускайся ко мне. Я тебя никому не отдам. Кроме мамы… Тень, честное слово.

– А где мама? – шумно всхлипнул наверху Тенька.

– За ней пошли. Скоро придет.

Тенька стал спускаться. Теперь не было в нем прежней злой отчаянности, он обмяк. И понимал, что надеяться можно только на подпоручика Куликова.

Куликов никогда не обманывал ребят. И ни к кому не придирался зря. Двадцать лет назад он сам был мальчишкой с этих дворов, и пожилые обитатели здешнего квартала помнили его лохматым Мишкой в мятых джинсах и выцветшей ковбойке. Можно было бы его назвать тогда сорванцом, но точности этого слова мешали круглые очки, которые носил в ту пору Мишка (отличник был, между прочим). Потом он зрение подлечил, от очков избавился, но его ребячья кличка Адвокат изредка вспоминалась до сих пор.

«Михаил Аркадьевич, вы в самом деле будто адвокат! Я вам официально заявляю, что этот Юрий Жегалин пытался вскрыть мой сарай, а вы…»

«Но уважаемая Изольда Кузьминична, не мог он в указанный вами отрезок времени вскрывать сарай, поскольку мною установлено, что в тот момент он испытывал на пустыре самодельный пугач системы «Запальник». Действие тоже не совсем правомерное, но к вашему сараю касательства не имеющее».

«Какая разница, что он испытывал! Все равно!..»

«Разберемся…»

Куликов после школы закончил юридический институт, но стал почему-то не адвокатом, а сотрудником имперской милиции. В таком качестве где-то повоевал, вернулся с двумя медалями, но без лишних звездочек на погонах. Видимо, этим обстоятельством был не очень огорчен, женился на учительнице рисования из ближней (но не Тенькиной) школы, поступил на должность участкового и для начала прикрыл дохленький притон мелкого наркоторговца по кличке Крыша (прежние участковые делали вид, что притона нет). Говорят, Крыша за это даже стрелял в Куликова, а тот стрелял в ответ и попал Крыше ниже поясницы. Но это, скорее всего, были просто легенды Карпухинского и Макарьевского дворов…

Тенька при общем молчании спустился с клена, это было нетрудно – с ветки на ветку, потом по бугристому стволу. Затем прыгнул к участковому и сразу вцепился в него. Прижался грудью. Задрожал. Михаил Аркадьевич сдернул с себя форменный сюртук, закутал Теньку с плечами и ногами. Тенька далеко высунул голову и тонко сказал деревянным теткам:

– Только попробуйте схватить! Я все равно убегу! Хоть из тюрьмы. И снова заберусь вверх. И тогда обязательно прыгну!..

Собравшиеся неразборчиво загалдели.

– Молодец, Ресницын, – сказал хулиган Жегалин.

– Не надо прыгать, Тень, – попросил подпоручик Куликов. И пообещал: – Разберемся.

Бритоголовый шагнул вперед.

– Спасибо, господин подпоручик, что задержали. Помогите нам сопроводить ребенка до больницы.

– Зачем? – спросил Куликов, придерживая Теньку за спину.

– Так полагается. Пока нет отца… и… такое правило…

– А где отец? – сказал участковый.

– Он в срочной командировке, – заговорила тетка в шарфике (словно посыпались оструганные кубики). – Но он поручил представителям опеки… то есть нам…

– Документы, – прохладным тоном проговорил подпоручик.

– Вот… Если вы нам не верите, то вот… – обиженно заговорила тетка без шарфика и вытащила из клеенчатой сумки какую-то бумагу. Куликов глянул в нее мельком.

– Здесь не сказано, что вы имеете право забрать мальчика…

– Но есть решение суда, что мальчик должен жить с отцом. А пока отца нет, сын побудет в больнице и приюте…

Несмотря на форменный сюртук, Тенька опять содрогнулся от озноба.

– Отец это знает? – без всякого выражения спросил подпоручик.

– Разумеется! – вскинулся бритоголовый. – Он вчера прямо на суде дал согласие…

– Документы…

– Какие «документы»? – скандально переспросил бритоголовый.

– Подтверждающие согласие отца, чтобы мальчик поехал с вами, – очень терпеливо разъяснил Куликов.

– Но вчера он сам…

– Документы…

– Вы препятствуете выполнению судебного решения, – увесисто проговорил бритоголовый. – Я сотрудник подразделения судебных приставов…

– Я препятствую нарушению закона, – утомленным тоном разъяснил участковый. – В дом, расположенный на вверенной мне территории, явились четыре человека, самовольно проникли в жилище гражданки Ресницыной, когда ее не было дома, и, не предъявив никакого ордера, решения или постановления, пытались увезти с собой больного мальчика. Данный факт можно расценивать как попытку похищения. Мальчик вынужден был спасаться бегством…

– Он причинил мне увечье! – неожиданно тонким голосом вскричал дядька в халате. И замахал кистью руки. На ней краснели два полукруглых отпечатка Тенькиных зубов. Среди собравшихся ребят послышалось хихиканье.

– Мальчик действовал в рамках необходимой самообороны, – со сдержанным удовольствием разъяснил подпоручик имперской правоохраны. – А вы подвергли его жизнь опасности, что я вынужден буду зафиксировать соответствующим актом…

– Фиксируйте, чем хотите. А мальчик поедет с нами! – заявил пристав. И потянул к Теньке растопыренные пальцы.

– Руки… – тихо сказал участковый. И сделал легкое движение ладонью. И слегка задел висевшую на брючном поясе маленькую желтую кобуру. И, видимо, совершенно случайно при этом расстегнулся замочек на кожаной крышке.

Бритоголовый быстро отдернул руку.

– Вы ответите… – просипел он. – За свой… поступок…

Михаил Аркадьевич снисходительно кивнул:

– Господин пристав, если бы вы знали, сколько раз мне приходилось отвечать за свои поступки… А вот и гражданка Ресницына…

Тенька увидел, как через двор спешит мама – с растрепанными волосами, в сбившейся косынке. Он толчком оторвался от Куликова и вцепился в маму.

– Ирина Матвеевна, – казенно произнес участковый. – В силу нестандартности обстоятельств я прошу вас быть сегодня рядом с сыном и не впускать в квартиру незнакомых людей, если они явятся без меня…

– Да, конечно. Я отпрошусь с работы…

– У вас есть номер телефона вашего мужа? Сотовый…

– Нет, он его сменил…

– А телефон предприятия, куда он уехал?

– Да-да… Я напишу… сейчас… Это ремонтный завод…

– Я сегодня на своем месте. Мой номер у вас есть. Если что – звоните сразу…

– Да… хорошо…

– Я вас провожу до подъезда. Чтобы забрать свой вицмундир…

Несколько часов Тенька и мама, обнявшись, провели на диване. За крепко запертой дверью. Почти все время молчали. В начале шестого позвонили в дверь Куликов и… отец. Оказалось, отец прилетел на заводском вертолете по звонку участкового. Как выяснилось потом, Куликов сообщил инженеру Ресницыну, что не может допустить прыганья мальчиков на двор с высоты шестого этажа. Это, мол, нарушает общественный порядок и нервирует жильцов на вверенной ему, участковому, территории… Теперь они шагнули через порог вдвоем. Отец посмотрел на Куликова и тихо спросил:

– Михаил Аркадьевич, ну а вы-то зачем? Я сам как-нибудь…

– Дак ведь служба… – деликатно вздохнул подпоручик.

– Михаил Аркадьевич… мы офицеры. Я даю слово, что не предприму… никаких действий…

– Ну и добро, – как-то по-простецки согласился участковый и шагнул назад. А перед тем как уйти, подмигнул Теньке.

Это подмигиванье не подбодрило Теньку. Он затравленно глянул на того, кто недавно был «папа», а потом стал «отец» или просто «он». И прежний – тот же, что в полдень – страх навалился на Теньку. И так же быстро исчез. Чего было бояться? Тенька знал, что делать! Снова засвистело в ушах.

Тенька опять ударил спиной балконную дверь и вскочил на перила. И вновь оказалась вокруг спасительная, нестрашная пустота. Но в тот же миг метнулась мама, обхватила его за ноги, стиснула…

Отец смотрел издалека. Сказал спокойно:

– Степан, не дури. Я не потащу тебя против воли… Ирина, где здесь писчая бумага?

– Что?.. Где всегда… – сбивчиво отозвалась мама. И сдернула Теньку с перил.

Но в комнату они не пошли. Смотрели, как отец взял с полки несколько чистых листов, сел к столу, поцарапал вынутой из-за пазухи авторучкой. Что-то бормотнул, пересел к столику с компьютером. Включил, защелкал клавишами.

Щелкал долго. Затем вставил бумагу в принтер. Принтер не хотел включаться, отец, кажется, чертыхался. Принтер загудел, выдал два листа. Отец перечитал, расписался. Все это – при общем молчании.

Один лист он сложил и убрал во внутренний карман. Другой положил на край столика.

– Ирина, возьми. Это заявление, что я не претендую на совместное проживание с сыном. Наверно, будет новая волокита в суде, но… что ж… – И резко встал. – А компьютер… извини уж… я скоро заберу, это мое имущество. В своей работе я без него как без рук… Через месяц я насовсем переезжаю в Светлокаменск.

– Бери, что хочешь… – сказала мама. Все еще с балкона.

Отец пошел из комнаты и обернулся на пороге. Зачем-то включил свет.

– Степан…

– Что? – дернулся Тенька. Отец смотрел непонятно. На бледной щетинке скул и на белесых ресницах от лампочек блестели искры.

– Ничего… – негромко сказал отец. – Смотрю… Да – сын… – И ушел.

Что-то нехорошо царапнулось в Теньке. Он чуть не заплакал. А мама в это время отчаянно читала оставленный отцом лист…

Через несколько дней отец в самом деле забрал компьютер. Вернее, прислал за ним своего помощника. Ну и пусть! Не надо никакого компьютера, ничего не надо, лишь бы с мамой!..

Несколько дней мама провожала Теньку в школу, встречала после уроков, хотя школа была рядом, на улице Розы Люксембург (кто это такая, Тенька не знал, но после встречи с «деревянными» тетками ему стало казаться, будто так зовут ту, что с шарфиком). Мама, наверно, боялась, что Теньку могут все-таки ухватить и сунуть в машину какие-нибудь представительницы или приставы. Ищи-свищи тогда…

Но никто, слава богу, второклассника Ресницына не похищал. Были какие-то новые разборки в суде или обошлось без них, Тенька не знал. Скоро все встало на прежние рельсы. Тенька понял это, когда мама повеселела, принялась по вечерам снова читать ему книжки и однажды вляпала крепкого шлепка – за невымытые тарелки (это во-первых) и за то, что опять не захотел стричься (это во-вторых).

– Ай! – Тенька весело подскочил…

Видимо, так устроена была Тенькина душа, что тяжкие октябрьские события забылись быстро и довольно крепко (ну, если не копошить нарочно память).

Лишь иногда, если слышался где-то похожий на неумолимые шаги деревянный стук, Тенька съеживался внутри себя.

И вот случилось это теперь на классном часе в третьем «Б»…

Что такое ЮЮ

Эти двое появились в сопровождении завуча Яны Константиновны. Ну, Яну, конечно, все знали, ничего хорошего от нее никогда не ждали, но и не очень боялись. Она была похожа на фрекен Бок из мультика про Карлсона. Оказалось, однако, что Тенька знает и двух других. Одна была та самая, «деревянная» с шарфиком. Правда, сейчас – не в шарфике, а в желтой косыночке на шее. Другую Тенька тоже помнил. Худая, с навороченными тяжелой грудой волосами морковного цвета. В узких блестящих очках без оправы. Она однажды беседовала с Тенькой в каком-то кабинете, и там ее очки отбрасывали колючие вспышки. «Ты должен понимать, Степа, что у папы тебе будет не в пример лучше…» – «Без мамы не будет лучше. Вы врете…» – «Почему ты грубишь?» – «А почему вы говорите ерунду? Без мамы не бывает лучше!» – «Папа найдет тебе специальную воспитательницу, гувернантку. Она будет заниматься с тобой, гулять, помогать учить уроки, заботиться о тебе…» – «Мама заботится! А эта гур… гувер… она чужая! Вы, что ли, ничуть не понимаете?!»

Очкастая инспекторша не выдержала:

– Зато она не пьет водку! А твоя мама… ей нужен медицинский контроль!

– Мама давно не пьет! Ни капельки! А ты дура!.. – Тенька выскочил в коридор, где ждала мама. Уткнулся лицом в ее шероховатое пальто…

И сейчас все это снова придвинулось, моментально прокрутилось в голове, как видеоролик…

А может, это не они? Просто похожие? Они там все похожи друг на друга. Будто манекены в ЦУМе. Только у манекенов красивая похожесть, а у этих – деревянная. В голосе, в движениях, в лицах…

Завуч и тетки плотно сели у доски. Зинаида Ивановна пристроилась у стола. Завуч снова поднялась.

– Тихо! – Все и так сидели тихо, но прикрикнуть все равно было надо. По правилам. – Ребята, сегодня у вас в классе гости…

«Чтоб они провалились», – мелькнуло у Теньки. Нарастало тоскливое, сосущее такое предчувствие беды. Он попытался проглотить его, будто кусок селедки, и закашлялся.

– Тихо… Гостей зовут Елена Евгеньевна и Маргарита Геннадьевна… – (Маргарита – в очках, вспомнил Тенька и съежил плечи.) – Они заняты очень важным делом, работают в органах опеки…

– Нефтью торгуют? – уточнил Витя Лампионов. Это был младший брат образованного шестиклассника Игоря Лампионова. Сам он тоже был образованный, победитель разных конкурсов, и Яна Константиновна отозвалась благосклонно:

– Нет, Витя. При чем здесь нефть?

– Но ОПЕК – это ведь международная организация по торговле нефтью? Или я ошибаюсь?

– Ты ошибаешься, Витя. Разговор идет не про ОПЕК, а про опеку. Про службу, которая занимается охраной интересов детей…

«Что им надо?» – толкалась в Теньке тревога.

Неожиданно встала очкастая Маргарита.

– Позвольте мне… Дети! Мы сейчас все вам объясним. Наша задача – защищать ваши права…

– Чего? – пискнула Танюшка Юкова, которая сидела рядом с Тенькой.

– Пра-ва… – блеснула очками Маргарита Геннадьевна. – Вам с первого класса объясняли, что у школьников есть обязанности: учиться, хорошо себя вести, слушаться старших. И это правильно. Но часто забывали объяснять, что каждый ребенок имеет права. На обеспеченную жизнь, на достойное обращение, на неприкосновенность…

– На что? – спросил любопытный Гарик Сорокин.

– На не-при-кос-но-вен-ность… Во все времена был обычай, когда взрослые наказывали детей болью. За всякие провинности били ремнями, палками, розгами… Считалось, что это помогает воспитанию. А на самом деле поселяло в детях забитость и отсутствие чувства собственного достоинства… Но сейчас новые времена, вы дети двадцать первого века. И в этом веке здравомыслящие люди пришли к выводу, что к детям следует относиться так же, как к взрослым. Никто теперь не смеет грубо обращаться с детьми, угнетать ненужными запретами, обижать и бить их… То есть у детей те же права, что и у взрослых…

Витя Лампионов поднял руку:

– Скажите, а почему тогда на улице можно быть только до десяти вечера?

Деревянная Елена Евгеньевна зашевелилась на скрипучем стуле.

– Ну… это временное явление. В целях вашей же безопасности…

– А выбирать Регента дети теперь имеют право? – не отступал маленький Лампионов.

Очкастая Маргарита сдержанно сказала:

– Мальчик, подожди… Мы говорим не о политике, а о воспитании в семье и школе. О том, что сейчас принимаются законы, по которым никто не имеет права унижать вас, ограничивать ненужными запретами, лишать компьютера, ставить в угол, бить вас…

– А если не ремнем, а просто рукой по шее, это можно? – спросил с задней парты круглый и неторопливый Костик Лопухин.

– Ни в коем случае! Вы должны в таком случае немедленно сообщать в органы опеки, учителям или в милицию… то есть в полицию.

– И что потом? – спросил обстоятельный Лопухин.

Маргарита четко разъяснила:

– Родителей, которые применяют недозволенные приемы воспитания, могут лишить родительских прав, а детей направить в специальную патронажную семью или в детский дом…

– В-вот радость-то… – сказала сосед Лопухина Стасик Важейко.

– В детских домах Империи создаются все условия для счастливой жизни и учебы, – сообщила, не вставая, Елена Евгеньевна. И деревянными пальцами потрогала на шее косыночку.

Стасик Важейко – худой и лохматый – встал. Он слегка заикался и тем не менее любил выступать.

– Вчера б-была п-передача. Про большую с-семью. У них пятерых ребятишек забрали в детдом. Но не потому, что их били, а потому, что нечем было платить за квартиру…

– Важейко, сядь! – велела завуч Яна Константиновна.

– П-почему «сядь»? Я не все сказал… Старшие мальчик и д-девочка через три дня сбежали из детдома и рассказали, что мальчика воспитательница излупила веником в туалете, а д-девочку… б-большие мальчишки затащили под одеяло и…

– Важейко, сядь!

– Яна Константиновна, вы ограничиваете право школьника на свободу высказываний, – невинным голосом заметила Зинаида Ивановна. Ей полагалось бы бояться завуча, но она не боялась, потому что все равно собралась увольняться.

Маргарита Геннадьевна покивала, чуть не уронив очки:

– Бывают ошибочные передачи. Телевидение – источник ложных слухов. Детям вообще не следует смотреть его.

– А как же права? – спросил Витя Лампионов.

– Вот о правах мы и говорим. О том, что никто не может обижать детей, заставлять жить в бедности, принуждать к работе, подымать на них руку… Чтобы бороться с этим, создаются во всем мире специальные суды, которые подчиняются только Организации Объединенных Наций. Больше никому – ни президентам, ни регентам, ни правительствам. И называются они «Ювенальная юстиция». «Ювенальная» – значит «детская», а «юстиция» – это «судопроизводство». Суды на защите нового поколения. Именно они стоят на страже прав детей…

– А если дети не хотят? – осторожно спросила Танюшка Юкова и быстро глянула на Теньку. Она, видимо, кое-что слышала про его семейные дела.

– Судьи лучше знают, что нужно детям, – разъяснила Маргарита и вдруг улыбнулась. Словно в древесном стволе появилась поперечная щель. – Ювенальная юстиция помогла уже тысячам и тысячам ребят и родителей во всем мире. Эти люди благодарны ей и называют ее по-родственному – «Ювеналка». Или сокращенно – ЮЮ…

Теньке помолчать бы, съежиться посильнее и не обращать на себя внимания. Мало ли что… Но он не имел права предать кошку, которая, может быть, бродит где-то и ждет встречи с ним, с Тенькой… Он звонко сказал, не вставая:

– Ю-ю – это кошка.

– Что? – Маргарита наконец уронила очки. И подхватила их на лету.

– Это кошка, – отчетливо повторил Тенька и встал. И засвистело в ушах, как тогда, на перилах балкона. И опять отлетела боязнь. Потому что, если появляется перед тобой такое вот гадство, нету сил молчать. – Это кошка из рассказа писателя Куприна. По имени Ю-ю. Такое хорошее имя… А ваша Ювеналка – она наоборот. Она… фашистская. Потому что отбирает ребят у матерей…

Завуч Яна Константиновна возмущенно втянула в себя воздух:

– О-а-ахх… Ресницын!

– Ничего, ничего, – спокойно отозвалась Елена с косыночкой на деревянной шее. – Я помню этого Ресницына, он проходил через нас… Гипертрофированная привязанность к ущербной матери. – И повернулась к Маргарите: – Вы ведь помните ту особу с деформированным фейсом?

Маргарита часто закивала…

Тенька понял не все. Но слова «деформированный» и «фейс» были знакомы. Упругая сила вытолкнула Теньку из-за стола. Как тогда, с перил на доску. Он дернул с крючка рюкзак. И пошел сквозь тишину к двери. На пороге рванулась обида. За маму, за пушистую Ю-ю, за себя… Не целясь, он запустил рюкзаком в ту сторону, где на фоне окна темнели «деревянные» тетки. И побежал по коридору.

Тенька не знал, что теперь будет. Однако не очень боялся. То есть боялся, но не за себя, а за маму. Сейчас ей позвонят, вызовут в школу, наговорят всякое. Могут довести до слез…

У мамы был свободный от работы день, и она, видимо, пошла в магазины. Тенька выдернул и спрятал за штору штепсель телефона. Но ведь могут позвонить по сотовому…

Двигаясь, как в тугой воде, Тенька снял форму, натянул привычный комбинезон, сел у окна и стал ждать. И ждал долго.

Мама позвонила. На чахленький Тенькин мобильник, который запиликал в кармане брошенных на кровать брюк.

– Ты где?

– Дома… – буркнул Тенька.

– Почему не работает домашний телефон?

– Отключился…

– Иди ко мне на вахту.

– Разве ты на дежурстве?

– Да, попросили. А с поста меня вызывали в школу. Пришлось на целый час запирать вахтерку… – Мамин голос был очень неласковый. Ну, что поделаешь… Лишь бы скорее все кончилось…

До вахтерки три минуты ходьбы. Тенька потянул железную дверь, встал на пороге. Мельком увидел на стуле свой рюкзак (значит, маме отдали!). Мама встала перед Тенькой. Волосы не закрывали шрам, он был сейчас пунцовым.

– Ну?

– Че… – сказал Тенька.

– Достукался?

– До чего? – спросил Тенька. И подумал: «Пусть ругает, лишь бы не плакала».

– До неуда по поведению за четверть.

– Подумаешь. Не смертельно, – буркнул Тенька.

– За что ты назвал инспекторов опеки фашистами?

– Потому что они такие. Они… те самые, что были тогда…

– Вот именно… И знаешь, что сказала мне инспектор Елена Евгеньевна Панина? «Вы, гражданка Ресницына, добьетесь в конце концов, что снова встанет вопрос об изъятии вашего сына. Если не нужен отцу, пойдет в приют…»

Ужас накатил на Теньку. О такой опасности он до сих пор не думал. А ведь могут! И тогда что? Снова трамплин в пустоте?

Мама угадала его мысль.

– И не надейся кого-то испугать своими прыжками. Этим людям наплевать, разобьешься ты или нет. Им главное – выполнить инструкцию… Зачем ты бросил в них рюкзак?

– А потому что…

И Тенька замолк. Как скажешь – почему? Повторить их гадские слова про мамино лицо? А она потом полночи будет всхлипывать в подушку? Или (даже подумать страшно) опять пойдет за четвертинкой?

– Потому что… терпение лопнуло.

– Вот как? – спросила мама с ехидцей. Ну, если такой тон, значит, вплотную беда пока не подошла, не будут завтра отбирать у нее Теньку. И он повторил уверенней:

– Да. Лопнуло…

– Оно окончательно лопнуло у меня, – сообщила мама. Открыла хлипкий фанерный шкаф и достала плетеный ремешок с узорчатой пряжкой. Тот, которым подпоясывала нарядное вязаное платье. – Снимай штаны…

Раньше такого не случалось. Бывали шлепки, но чтобы вот так… Ну и ладно! Когда-нибудь такое случается с каждым. Это Виталя однажды объяснил ребятам. Они в дворницкой обсуждали печальный случай с братьями Лампионовыми. Их папа, проректор Торгового института, застал Игоря и Витю за компьютером, когда те на специальном сайте разглядывали весьма раздетых красавиц.

– Я ему о правах человека, а он… – угрюмо пожаловался Игорь. Без стеснения. Люди все были свои.

– Ко всему надо подходить философски, – сказал Виталя. Игорь, видимо, знал, что такое «философски», а Витя, трогая поясницу, спросил:

– Это как?

– С пониманием законов природы и общества. По этим законам почти каждый хомо сапиенс в детстве хотя бы раз получает крепкую трепку, без того не проживешь. Иначе жизненный опыт останется неполным…

Тенькин жизненный опыт ожидала полнота.

– Я жду, – ровным голосом напомнила мама. И сложила ремешок вдвое.

Ну, что же. Все-таки это не самое страшное: ни слез, ни ювеналки… Тенька шевельнул плечами. Лямки упали с плеч, похожие на мешок штаны съехали до пола. Тенька переступил через них. Одернул майку, взялся за резинку плавок, глянул исподлобья:

– Их, что ли, тоже?

– А как же, – сухо сказала мама.

Ладно, пусть… Сильно лупить все равно не станет. И большого смущения не было. Подумаешь, не видала его, что ли, мама без штанов!

Тенька кивнул на дверь комнатки, в которой стояла раскладушка:

– Пойдем туда…

– Это зачем?

– Тут все видно в окошко со двора…

– И пусть видят!

– Да? А если кто-нибудь наябедничает ювенальщицам? Те скажут, что ты издеваешься над ребенком. И вот тогда уж меня точно в приют…

Тенька вдруг подумал, что мама может ответить: «И на здоровье. Зачем мне такой непутевый сын?» Это будет не по правде, а сгоряча, но тут уж он точно разревется…

Ничего такого не случилось. Не успело. Дверь быстро отъехала, на пороге появился Виталя. Как всегда круглый, улыбчивый, в холщовой куртке с белой нашивкой на левом боку. На ней – черные слова: «Чистота – путь к социализму». Виталя объяснял, что это фраза из одного старого фильма.

– Матвеевна, дело есть, – сказал Виталя.

– Подожди. Сначала разберусь с этим паршивцем.

– Потом будет поздно. Паршивец пострадает ни за что…

– Как это «ни за что»?

– Он тебе не объяснил, почему случился скандал?

– Лопнуло, говорит, что-то у него…

– Выйдем, – увесисто сказал Виталя.

Мама велела Теньке: «Стой на месте!» – и вышла с Виталей за дверь.

Тенька топтался на половицах, теребил подол майки и прислушивался. Но что услышишь через прикрытую железную дверь.

Наконец дверь отъехала. Возникла мама. Сердитая, но не по-настоящему. Подергала волосы, закрывавшие левую щеку. Сказала:

– Бестолочь…

– И вовсе не бестолочь… – пробормотал Тенька.

– Самая настоящая. Почему сразу все не объяснил? Про их слова.

– Ага… а ты бы потом до утра хлюпала в подушку.

– Все-таки придется выдрать…

– Ну, давай. Только вон там, за дверью…

– Дурень… Ну ладно, ты вскипел благородным гневом. А зачем было швырять рюкзак в опекунских инспекторш?

– Да он как-то сам… швырнулся. Не в них, а просто… в пустоту…

– У тебя в голове пустота… Помру я из-за тебя…

– Не надо. Лучше отлупи.

Мама покачала ремешком, который все еще держала в руке. Повесила его в шкаф.

– Раздумала? – сказал ей в спину Тенька. – А то давай. Виталя говорит, что это все равно бывает, хоть раз в жизни. По закону природы…

– Виталя умный человек… – Мама прикрыла дверцу и оглянулась.

– Да… Мама, а что он тебе сказал?

– Что было, то и сказал…

– А откуда он узнал?

– Сам спроси…

– Пойду спрошу… Можно уже надеть штаны?

– Нельзя.

– Значит… еще не раздумала?

– Просто я не могу больше видеть тебя в этих обносках.

– Так и ходить без штанов, что ли?! – взвыл Тенька, вцепившись в полол майки.

– Не скандаль. Сейчас дам летнюю обновку. Не надо было бы за твою вредность, да ладно уж…

Сиреневый Тенька и компания

Мама снова сходила к шкафу. Положила на стол прозрачный пакет. Выдернула из него что-то похожее на сиреневый флаг. На пластиковых плечиках провис маленький костюм.

Цвет его был удивительно звонкий. Не лиловый, не фиолетовый, не синий с красной примесью, а именно сиреневый, как у свежих цветущих гроздьев – чистый, весенний.

Блестели латунные пуговки с отчеканенным узором. Похоже, что якорьки, но сразу не разберешь. Зато отлично видны были вышитые кораблики. Два маленьких – внизу на шортах, и один побольше – спереди, на рубашке. Кораблики были с узорами на бортах, с длинными флагами и круглыми парусами. На таких Магеллан ходил вокруг света…

– Ма-а… откуда? Ты же говорила, что еще не дали зарплату!

– Отец прислал… Не морщи нос!

Но она опоздала, Тенька сморщил. При упоминании об отце сразу все тускнело. И сейчас…

– Ты совершенно ненормальный! Ну, не он же шил это. Просто выбрал в магазине и велел шоферу отвезти на почту…

– Ага, шоферу… Небось той самой…

– Не мели чушь! Нет у него никакой «той самой». Съездил бы к нему, убедился бы на месте…

– Больно надо…

– В конце концов, эта посылка – просто выполнение условий. Отец обязан помогать, раз я отказалась требовать алименты…

Тенька раздумчиво потерся ухом о плечо. Шмыгнул ноздрей. Тогда, мол, так и быть, не буду морщиться. Тем более что костюм был замечательный. Сразу видно – невесомый, как мотыльковые крылья. Ох и здорово будет носиться в нем по дворам и переулкам!

– Надевай…

Тенька натянул штаны и рубашку, почти не ощущая материи. Мама подтолкнула его к узкому пятнистому зеркалу на дверце шкафа. Тенька увидел себя будто сразу и подросшим, и похудевшим. Жаль, что загара нет, ну да это поправимо… Он дурашливо покрутился, взявшись пальчиками за кораблики на штанах. А кораблик на груди погладил, как бабочку.

– Клево…

– Ну вот. А ты фыркал… Смотри, у тебя и носочки почти под цвет, и полоски на кроссовках сиреневые…

– Ага… – Тенька покачал ступней. Сунул в кармашек на бедре свой плоский старенький мобильник. Тот был легонький, как пустая мыльница, но все равно казался тяжелее всего костюма.

– Сходи сегодня в парикмахерскую и будешь совсем как лорд Фаунтлерой. Ты ведь про него читал…

– Мам, лучше потом!..

– Кажется, я рано убрала ремень…

– Нет, не рано. Тебе вредно волноваться на посту… Я погуляю, ладно? Забегу к Витале…

– Зайди сначала домой. Разогрей в микроволновке картошку с рыбой и пообедай… Только не заляпай обновку.

– Ладно…

И домой, конечно, не пошел.

Цветущие кусты по краям Карпухинского двора были одного цвета с Тенькой. Тенька специально пробежался впритирку к ним, чтобы вобрать в материю весенний запах. Потом раскинул руки, взлетел на кирпичную стенку между дворами, поскакал на ней, приземлился коленками и ладонями в мягкую траву и сухие семена кленов. Подпрыгнул и побежал к Витале.

Виталя у входа в дворницкую чинил механическую подметалку. Тележку он отодвинул в лопухи, а всякие детали мотора по порядку разложил на мешковине. Разглядывал и протирал. Витале помогал хулиган-семиклассник Жох. Неподалеку, на козлах для пилки дров, устроились братья Лампионовы. В траве сидел на корточках смуглый первоклассник Егорка Лесов. Он чесал кудлатый бок развалившемуся псу Симе. Сима улыбался розовой пастью. Дело в том, что он сбежал от своего бестолкового семейства, чтобы отдохнуть в одиночестве…

Дворницкая располагалась в одноэтажной пристройке Макарьевского особняка (в котором находились всякие кабинеты и кладовые Торгового института). Длинная такая будка из старинного кирпича. Недалеко от входа рос крепкий тополь. Между стволом и дворницкой была укреплена горизонтальная труба, а к ней подвешены качели – два каната и доска. На доске покачивалась Эвелина Полянская – здешняя красавица двенадцати с половиной лет. С белыми, как летнее облако, волосами и смуглая, как Егорка. Она болтала коричневыми ногами и косо поглядывала на Жоха. Считалось, что Жох и Эвелина – всегда в состоянии холодной войны. Оно и понятно – чего общего между ученицей эстетического лицея и «кандидатом в колонию»? Однако ходили слухи, что эта парочка тайком целовалась за трансформаторной будкой. И Тенька знал, что слухи – не просто слухи…

Когда Тенька подошел, Эвелина протяжно сказала:

– О-о… Мальчик, ты будто крайняя полоска яркой радуги.

– Почему крайняя? – подозрительно спросил Тенька. От девчонок не знаешь, чего ждать. Эвелина снисходительно объяснила:

– Белый свет разлагается на семь цветов, по порядку. Называется «спектр». В этом спектре последняя краска – фиолетовая.

– У меня сиреневая, – заступился за костюм Тенька. – Разница…

– Некоторая разница есть, только почти незаметная, – не то согласилась, не то возразила Эвелина. – В спектре бывают разные оттенки… Садись рядом, Тень… – Она подвинулась на доске и без лишней скромности разъяснила: – Мы здесь будем самые красивые.

Жох негромко хмыкнул. Подумаешь, мол, принцесса.

Эвелина была в желтом платьице с белыми рукавчиками – складчатом и коротеньком. Теньке подумалось, что он, со своей незагорелостью, будет выглядеть рядом с Эвелиной беззащитным и хлипким. Но… сесть рядышком все же хотелось. В самой-самой глубине души Тенька был слегка влюблен в красавицу Полянскую. Конечно, не настолько, чтобы целоваться за будкой – это немыслимая чушь! Но вот присесть рядом и, может быть, нечаянно зацепить своей ногой ее ногу – при этом что-то пушисто щекотится в душе.

Тенька с независимым видом подошел и скачком сел на доску. Эвелина придвинулась, а ему отодвигаться стало некуда. Они покачались. Эвелина осторожненько взяла кромку Тенькиных штанов (у него затеплели уши).

– Этот кораблик, он фрегат, да?

– Я не разбираюсь… – буркнул Тенька.

Жох, согнувшийся над мешковиной с деталями, глянул на них через плечо. Безразлично сказал:

– Тили-тили тесто…

– Дурак… Виталя, дай, пожалуйста, ему по копчику, – попросила Эвелина. – Мне не дотянуться…

– Зачем? – возразил Виталя. – Приревновал человек, с кем не бывает. Тенька сегодня и правда красивый, будто именинник… Тень, я вижу, обошлось без грозы, да?

– Ага… – Тенька спрыгнул с доски. – Виталя, я спросить хочу…

– Ну, давай… – Виталя никогда не отказывался отвечать на вопросы.

– Я… только я хочу не при всех…

– Тет-а-тет, – понимающе вставил старший Лампионов.

– Ну, если «тет», пойдем под крышу, – согласился Виталя.

В дворницкой пахло кирпичной прохладой. Виталя одним взмахом усадил Теньку на верстак.

– Спрашивай, отрок…

– Ты откуда узнал про то, что было в классе?

– У-у-у…

– Ну что «у»? – с досадой сказал Тенька.

– Виталий Самохвалов – дворник. А дворники во все времена были самыми надежными агентами тайных служб. Им всегда полагалось знать про все и про всех на свете. Я такой же…

– Да ну тебя… Наверно, Витька Лампионов разболтал?

– Можешь думать, что так… Но, если совсем честно, не Витька. Прибегала твоя одноклассница, Танюшка Юкова…

– А… она-то почему?! – изумился Тенька. Кто для Юковой Степан Ресницын? Он всегда смотрел на нее, на маленькую и белобрысую, просто как на соседку по парте. Недавнюю, между прочим…

– Сударь, девичье сердце – непостижимая тайна…

«С ума сойти! Еще одна забота…» – мелькнуло у Теньки.

Девичье сердце – действительно тайна. Вот, висит напротив двери фотопортрет в рамке. Смеющаяся девушка с разлетевшимися, просвеченными солнцем кудрями. Ужас до чего симпатичная! Ни для кого не секрет, что это студентка экономического факультета Алена Звонкова. И что она – невеста Витали.

Взрослые тетушки с обоих дворов судачили:

– Что она в нем нашла, в этом неграмотном увальне?

Изольда Кузьминична однажды задала такой вопрос Алене в упор. Алена не возмутилась и не растерялась. Объяснила с улыбкой:

– Сударыня, увалень он снаружи, а в душе очень изящная личность. Что касается необразованности, то… недавно его студенческий реферат «Топонимика ускользающих точек» поставил на уши два института… Вы бы слышали, как бесновался профессор Рекордарский!

– В таком случае, почему ваш Виталий дворник, а не академик? – язвительно спросила Изольда.

– Всему свое время… Впрочем, он говорит, что, даже сделавшись академиком, он не оставит профессию дворника. Это очень древняя и почтенная профессия. Она помогает поддерживать живые контакты с разными слоями населения…

– Со всякой мелкой шпаной! – отрезала Изольда Кузьминична и удалилась, прямая, как древко от Виталиной метлы.

А «мелкая шпана» уже нетерпеливо заглядывала в дворницкую.

– Виталя, долго вы еще будете «тетничать»? – спросил Игорь Лампионов. – Там Жох с Эвкой разругались со скуки.

Но Виталя только махнул рукой. А Тенька вдруг опять съежился:

– Я вот еще чего боюсь… Эти ювенальные тетки не смогут забрать меня? В какой-нибудь приют?

– Не сумеют, Тень. У тебя и мама, и папа, как говорится, в наличии. Они хотя и по отдельности живут, но оба не лишены прав. Поэтому столько и возились с тобой, уговаривали… Это ведь пока еще не Ювенальная юстиция…

– А кто?

– Просто органы опеки, у них меньше прав. А там, где уже вступила в силу ювеналка, дело хуже. Она не подчиняется никому. Забрали ребятишек – и хоть головой об стену…

Тенька покачал ногой. Отклеил от колена кленовое семечко-вертолетик, дунул на него. Последил, как вертится. Потом тихо сказал:

– Можно и головой…

Ребята все-таки просочились в дворницкую, стояли неподалеку, слушали. Добавился еще Шурик Черепанов. Он был, видимо, в курсе дела. Сказал:

– В нашем классе недавно Толика Перлухина в приют забрали. Прямо с урока. Пришла тетка и три амбала… Потому что у Перлухиных пять детей, а за комнату платить нечем, отец безработный. Младших девчонок зачем-то в больницу, а Толика и брата в приют… Даже с улицы было слышно в классе, как он отбивался перед машиной…

– Говорят, была про это телепередача, – насупленно вспомнил Тенька.

– Ужас какой. – Эвелина Полянская стиснула острые локти. – Неужели ничего нельзя сделать?

– Что? – сказал Жох.

Тогда подал голос маленький Егорка.

– А если восстание? – спросил он. – Когда большая несправедливость, бывает восстание…

Почему-то никто не засмеялся. Виталя большущей ладонью взлохматил Егоркины волосы.

– Это отдельный вопрос…

Искры на парусах

Со двора Тенька пошел на бульвар Революции…

Некоторые взрослые удивлялись: давным-давно кончились времена, когда вожди революции считались великими и гениальными, а памятник им в начале бульвара и название остались. Начальство до сих пор не решалось отменить то, что давным-давно устарело. Мэр Блондаренко однажды заикнулся по этому поводу, но на него напустились «левые» депутаты, и мэр притих. Ну и ладно. Теньке было все равно. Пусть хоть какое название, а бульвар все равно красивый и тенистый. Этакий глоток воздуха среди бетонно-стеклянных кварталов. С двумя фонтанами, с разноцветными киосками, с раскрашенными деревянными скульптурами богатырей и добродушных чудовищ. По чудовищам всегда лазала дошкольная малышня.

Солнечные пятна прыгали по плиткам аллеи. А Тенька прыгал по этим пятнам. Все опасения окончательно оставили его. Внутри и вокруг – только беззаботность и легкость. Казалось, что можно разбежаться и полететь над аллеей, помахивая ладонями. Но Тенька не решался на глазах у прохожих. Шагать вприпрыжку – другое дело…

Бульвар был длинный, иногда он расширялся, открывая обсаженные сиренью и яблонями площадки (яблони тоже цвели). На площадках стояли всякие качели-карусели. А в одном месте торчала среди кустов маленькая сцена под похожей на половинку парашюта крышей. Перед сценой стояли ребята и взрослые. На помосте полная тетенька в клоунском костюме показывала разноцветные картины и о чем-то спрашивала зрителей. Их, зрителей, было не так уж много, Тенька без труда пробрался к самой сцене. Видимо, шла какая-то игра или аттракцион. Для платных аттракционов у Теньки не было ни рубля, а если просто так, то почему не принять участие?

Клоунская тетя подняла разноцветный картон. Радостно возгласила:

– Ребята, новый вопрос! Вы все видели верблюдов. Или настоящих, или на картинке! Не так ли?

На картоне был изображен именно верблюд – коричневый, на фоне песка и очень синего неба.

Собравшийся народ с готовностью подтвердил:

– Да-а-а!!

– Но у некоторых верблюдов бывают еще специальные названия. Вот у таких, одногорбых. Как его можно назвать?..

Народ молчал…

Все-таки хорошо, когда ты прочитал немало книжек. Тенька не был выскочкой, но у него вырвалось само собой:

– Дромадер!

Он тут же испугался: вдруг сказал неправильно? Тогда хоть проваливайся в своем сиреневом наряде… Но тетенька возликовала:

– Молодец!.. Мальчик, иди сюда! Получишь приз!

Тенька, стесняясь (но не очень), подошел к самой сцене. Вскинул голову. Румяная клоунша похвалила снова:

– Умница… Вот, получай… – Из-под широченного пышного воротника она достала футлярчик со скобкой. Нагнулась. – Играй на здоровье… Какой красивый кораблик у тебя на рубашке…

Зрители похлопали (правда, не очень дружно).

Тенька пробормотал спасибо, отошел, стал вертеть пластмассовый футлярчик в пальцах. Он сразу понял, что это такое. Надо снять крышку, вынуть стерженек с колечком. В колечке окажется мыльная пленка. Дунешь – и полетит над головами стая пузырей. Хорошая вещь…

А тетя в клоунском воротнике подняла новую картину. Там среди фиолетовых волн и пенных гребней плыла серая подводная лодка с высоченной рубкой. Тенька смотрел сбоку, но разглядел ее хорошо.

– Дети, вы все понимаете, что это подводная лодка! Да?

– Д-а-а!!

– Но есть у нее и другое название! Кто скажет?

И опять молчание. Ну, уж здесь-то, казалось бы, вопрос легче легкого! Тенька подождал. Шагнул ближе. Поднял руку – потому что не знал: можно ли участвовать в конкурсе второй раз?

– А! Снова мальчик с корабликом! Ну, говори!

– Суб-ма-ри-на! – выговорил Тенька. С опаской, что сочтут хвастуном, но и с укором в адрес необразованных зрителей.

– Мо-ло-дец! Подойди. Вот тебе еще один приз… Кстати, последний, в этом соревновании… А теперь мы переходим к литературному конкурсу «Любимые поэты»! Кто наберется смелости, выйдет сюда и прочитает стихи какого-нибудь известного автора?.. Мальчик, может быть, снова ты?

Тенька замотал головой и попятился. Кой-какие стихи он знал, но читать их с помоста, перед толпой (хотя и жиденькой)… Жуть, да и только. Он и в классе-то стеснялся, когда приходилось у доски проговаривать заданное стихотворение…

Спиной вперед Тенька выбрался на край площадки. В кулаке он сжимал два одинаковых пенальчика с кольцами. Неподалеку лежало отесанное бревно с лошадиными головами на концах – этакий Тянитолкай, прилегший в траве и приглашавший: сядьте на меня, отдохните. Странно, что никто не сидел. Тенька пристроился на Тянитолкае верхом, один футлярчик убрал в нагрудный карман (пониже кораблика), с другого сдернул крышку. Так и есть – ребристое колечко с искрящейся пленкой! Тенька глянул сквозь него на пушистое облако и дунул.

Резвой вереницей вылетели два десятка пузырей! Разных. Мелкие – с грецкий орех, покрупнее – с теннисный мяч, а два – даже с небольшой кочан капусты. Маленькие стали лопаться через несколько секунд. А с полдесятка самых больших всплыли метра на два и стали описывать плавные круги. Они переливались радугами и отражали крохотное солнце. И деревья. И облака. И самого Теньку – он сумел разглядеть это!.. И еще что-то они отражали. Или нет, не отражали, а словно прятали в себе – что-то же прозрачное, выпуклое, тонкое, как их оболочка. Это «что-то» складывалось в полузнакомый рисунок. Тенька вытянул шею. Четыре шара улетели неведомо куда, а самый большой стал тихо снижаться. И повис перед Тенькой – так, что можно было коснуться пальцем. Тенька не стал касаться (он же еще не спятил!), но пригляделся.

Внутри шара был различим прозрачный кораблик. Местами его выпуклые паруса сливались с оболочкой шара, но кое-где создавали свой собственный рисунок. А еще заметны были крутобокое тело кораблика, стеклянные мачты и нити снастей… Вот это да! Тенька перестал дышать. А шар опускался все ниже и… становился уже не шаром, а просто корабликом, терял излишнюю округлость. Хотя паруса все равно были похожи на круто надутые пузыри.

Все отодвинулось, кораблик стал самым главным на свете.

«Не исчезай, поживи подольше…»

Кораблик опустился к солнечным цветам одуванчиков, прошел над ними и над Тенькиной кроссовкой. Тенька очень осторожно подтянул ноги и поставил пятки на спину Тянитолкая. Кораблик поднялся на уровень Тенькиного лица. Сквозь паруса были видны ближние клены. Тенька наконец вздохнул. Этот вздох качнул кораблик, тот отплыл, приблизился снова, завис над Тенькиным коленом. Стал спускаться.

– Не надо, – шепнул Тенька, он боялся шелохнуться. Кораблик опустился на колено, невесомо посидел на нем несколько секунд и пропал. Микроскопические брызги еле ощутимо кольнули кожу. У Теньки жалостливо щекотнуло в горле. Но он встряхнулся: «Ведь есть же еще!»

Снова Тенька выдернул колечко, прищурился и дунул. Снова взлетела вереница пузырей. Сперва показалось, что просто пузыри. «Ладно, летите…» Наверно, чудо не может повторяться. Но… два самых больших пузыря задержали полет и начали ходить по кругу. Невысоко от Тенькиной головы. Они… да, они тоже превращались в кораблики…

– Это такое заколдованное мыло, да? – услышал он сипловатый голосок. Оказалось, неподалеку стоят два мальчишки – наверно, первоклассники. Один – похожий на Егорку Лесова, другой – белоголовый и круглый, будто уменьшенный в десять раз Виталя.

– Не знаю, что за мыло… – осторожно сказал Тенька. – Сам вижу первый раз…

Мальчишки переглянулись. Похожий на Егорку очень деликатно спросил:

– Скажи, пожалуйста, а где ты взял… такое… Купил?

Дружелюбные были ребята, и Тенька объяснил, глядя, как улетают кораблики:

– Дали в награду. Вон там, на сцене. Попробуйте, может, и вам дадут. За чтение стихов…

Мальчишки переглянулись опять и рванули сквозь кусты. А Тенька подумал: «Знала эта клоунша, какой подарок дает, или думала, что обыкновенный?»

Махнул крылом ветерок и словно приподнял невесомого Теньку. Тот вскочил на спину Тянитолкая. Ветерок взлохматил и откинул назад Тенькины соломенные волосы. Прижал к телу сиреневый наряд. Рубашка была навыпуск, ее край затрепетал, будто кромка флага. Тенька крутнулся на пятке и встал к ветру спиной. Снова дунул в мыльное колечко. Вереница пузырей получилась длинной. Самые маленькие понеслись впереди, а последние оказались очень крупными. Как арбузы. И опять они превратились в кораблики. В парусах сияли радужные блики. Ветерок ослабел и уносил прозрачную эскадру неторопливо – давал Теньке полюбоваться…

… – Ой, Ресницын… какой ты… Я тебя сперва не узнала… – Это был тоненький знакомый голос. Рядом с улыбчивой головой Тянитолкая стояла Танюшка Юкова.

Тенька ее тоже сперва не узнал – не в клетчатом школьном платье, а в похожем на парашютик бело-красном сарафанчике. Но тут же понял, что это – она. И голос знакомый, и коротенькие светлые косы.

Месяц назад Теньку Ресницына и Сегу Кучеренко Анна Евсеевна рассадила из-за короткой потасовки на уроке рисования. «Будешь теперь сидеть с Танюшкой. Она тебя задирать не станет…» Ну и ладно, Тенька не спорил. Юкова была спокойная и такая маленькая, что ее все звали не Таней, не Татьяной и уж, конечно, не Танькой, а именно Танюшкой. Но Тенька звал ее по фамилии, потому что Юкова его, кажется, стеснялась и всегда говорила «Ресницын». Однако сейчас Тенька вспомнил, что это именно она прибегала к Витале, чтобы рассказать про случай в классе, и… сделалось ему хорошо. Он даже перестал следить за корабликами.

– Танюшка! Вставай сюда! – и подвинулся на круглой спине Тянитолкая.

Она сразу прыгнула к нему («парашютик» взлетел и опал). Покачнулась, ухватила Теньку за локоть и тут же испуганно отпустилась.

– Ой…

Тенька сразу сказал:

– Ты меня сегодня спасла от нахлобучки. Ты откуда знаешь Виталю?

– Мы с его Аленой по соседству живем. Я у нее часто бываю. А он к ней приходит и про все рассказывает. И про ребят с вашего двора…

– И… про меня?

– Ну… про всех. Он любит рассказывать… Я сразу поняла, что лучше всего бежать к нему…

– Ты молодец, – веско сказал Тенька. А выговорить «спасибо» почему-то постеснялся.

– А я тебя сразу не узнала… – повторила Танюшка. – Ты весь такой… непривычный… А потом узнала по растрепанным волосам…

Тенька слегка засмущался.

– Да ладно, чего меня разглядывать… Лучше – вот! Погляди, какой запускатель корабликов… – И дунул в колечко изо всех сил.

На этот раз кораблики получились лучше прежних. Почти все – большие и сверкающие.

– Ой-й… – выдохнула Танюшка.

Тенька вынул из кармана второй, еще не распечатанный футлярчик.

– На. Это тебе насовсем… Давай запустим вместе. Сразу две эскадры!

– Ой… давай…

Тенька помог ей распечатать пластмассовую трубку. Они встали вплотную друг к другу (Танюшкина косичка чиркнула по Тенькиному плечу). Тенька шепнул «раз-два-три», и дунули…

Тенькины кораблики всплыли к листьям кленов. А у Танюшки… У нее получились простые пузыри. Крупные, радужные, но без намека на паруса…

Танюшка снова сказала «ой». Испуганно, словно была виновата.

– Попробуй снова… – Тенька был уверен, что на этот раз у нее получится.

Танюшка зажмурилась и дунула сильнее прежнего.

И опять вылетели обыкновенные пузыри.

«Может, у меня особенный мыльный состав, а у нее обычный?» – мелькнула догадка.

– Попробуй мой… – Тенька приблизил свое колечко к Танюшкиным губам.

Но и на этот раз у Танюшки ничего не вышло. Дунул Тенька – и полетели кораблики. И когда он испытал Танюшкин «запускатель», тоже сверкнули паруса.

– Я всегда такая неумелая… – прошептала Танюшка. – За что ни возьмусь, никакого толку…

Тенька пожалел ее.

– Дело не в тебе. Наверно, здесь какая-то загадка…

– Ой! А я знаю… На тебе кораблики, поэтому и получается! Они будто отражаются в пузырях!

– Наверно, правда! Давай попробуем!

– Что?

– Надень мою рубашку!

– Тень… – сказала она (впервые не «Ресницын», а «Тень»).

– Чего?

– Это ведь… неудобно…

– Да что за фигня! Я же не штаны тебе предлагаю!.. Надевай! Сразу все выясним…

Он сунул свой футлярчик Танюшке в ладонь и начал дергать латунные пуговки (они и правда с якорями!). Но Танюшка быстро вернула «запускатель» Теньке.

– Не надо. Вон моя мама идет, близко. Ищет наверно. Велела ждать у фонтана, а я отошла… Тень, а можно, я все-таки возьму его себе? – Она сжала в пальцах Тенькин подарок. – Я дома еще попробую…

– Конечно!

– У меня дома есть кофточка с матросским воротником и парусом на кармане… – И Танюшка упорхнула, будто ветер унес бело-красный парашютик. Тенька увидел издалека, что высокая женщина в рыжей кофте сердито жестикулирует над Танюшкиной головой. А потом они исчезли за деревьями.

В кармашке на шортах задрожал мобильник. Мама хотела знать, почему Тенька не пошел домой обедать, а слоняется неизвестно где.

– Я позвонила домой, а там глухо! Где тебя носит?

– Я уже иду!

– Сию минуту! Или я… доведу задуманное дело до конца!

Тенька хихикнул и поскакал домой.

Дома он включил микроволновку и вышел на балкон. Снова испытал «запускатель». Несколько больших пузырей послушно превратились в корабли Магеллана. Тенька помахал им вслед. И затем решился на эксперимент. Стряхнул на пол сиреневый наряд, снова шагнул к перилам и дал старт новой команде пузырей. И… ура! Они все равно расправили паруса!

Значит, дело не в том, что на рубашке и штанах корабельная вышивка!

А в чем?

И сработает ли в конце концов «запускатель» у Танюшки? Эта мысль царапнула Теньку беспокойством, но не сильно. Он вдруг понял, что ужасно устал. С трудом вытащил из печки сковородку, нехотя пожевал картошку и кусок жареного судака, вытер подолом майки губы. Майка запахла рыбным магазином. Тенька сдернул и бросил ее на спинку стула. А сам упал на свою узкую диван-кровать. Рывком натянул на себя покрывало, прижался щекой к подушке и поплыл, поплыл среди большущих прозрачных кораблей…

Он проспал до вечера, когда солнце спряталось за башенки Макарьевского особняка. И не проснулся, когда пришла мама. Она включила свет.

– Господи, надо же как набегался! Даже простыню не постелил. Ну-ка, встань, сделай постель как надо!

Тенька поднялся, но стоял, пошатываясь и не расклеивая ресниц. Какое уж «сделай постель». Мама сама принялась расправлять и стелить простыни. Тенька поморгал и на цыпочках двинулся в комнату, которая называлась «спальня». Там он забрался на двуспальную кровать, под мамино атласное одеяло. Укрылся с головой.

Мама появилась через минуту. Откинула одеяло. Сделала вид, что очень удивилась.

– Здрасте! Это что за немытое исхудалое существо? Ну-ка, марш в свою берлогу!

– Ма-а… я немножко с тобой…

– По-моему, ты не в том возрасте, когда спят вместе с мамой.

– Мама, я немножко… Я хочу тебе рассказать…

Он собирался рассказать про пузыри и Танюшку Юкову.

– Чудо-юдо косматое… – Мама прилегла рядом. От нее пахло немножко помадой, немножко шелком, а главное – удивительными мамиными волосами. Тенька носом ткнулся маме в плечо.

– Не подлизывайся. Говори, что хотел…

– Ага, я сейчас… – Но глаза слипались, язык заплетался. Кораблики поплыли опять.

Мама тихонько полежала рядом, запустив пальцы в раскиданные на подушке Тенькины космы. Потом встала, отнесла Теньку на его диван-кровать. Он этого уже не чувствовал… Он тихо летел среди корабликов – в зеленоватом лунном свете (хотя луны в небе не было). Из пространства надвигались громады, похожие на известковые скалы. Тенька понял, что это многоэтажки на берегу пруда. Над ними вздымался смутно светящийся Зуб. Теньке не хотелось к Зубу, но… там ведь жил его Народец. И похоже, что кораблики специально манили его туда – чтобы он повидался с маленьким бумажным племенем. Если сделал и поселил в небоскребе – значит, отвечает…

Пролетели над гладкой водой пруда, и Тенька на миг увидел свое распластанное отражение. Оказывается, он был не голый, а опять в своем трепещущем на ветерке костюме. Потом приблизился берег, каменный парапет, плиты на площади перед Зубом. Кораблики растаяли, Тенька стукнулся подошвами о камни… И что теперь?

Тенька знал: надо было идти внутрь Зуба.

Ох, как не хотелось. Но в снах такие законы, что не хочешь, а все равно идешь. Не было нигде огней. Ни в окнах, ни снаружи. Даже в отдалении – ни фонарика, ни лампочки. Только все тот же зеленоватый свет. Тенькины кроссовки щелкали по плитам: так-так-так… И казалось, какие-то невидимые существа слушают это щелканье. Потом отозвалось эхо. Теньке даже почудилось, что это не просто отзвук, а раздавшиеся в отдалении шаги «деревянных» теток: туп… туп… туп… Но нет, видимо, только показалось. Однако все равно стало еще страшнее.

Чтобы отвлечь себя от страха, Тенька стал вспоминать, кого он весной отправил на жительство в небоскреб.

По правде говоря, помнил Тенька не всех. Мало ли он их напридумывал – героев своих мимолетных сказок! У этих сказок жизнь была иногда совсем коротенькая. Вдруг прыгнет откуда-то в голову, завертится, как пущенная волчком по столу шестеренка от будильника, раскидает искры, рассмешит или опечалит, а потом… потом отходит в сторонку, будто наигравшаяся кошка, которая решила прилечь в уголке и подремать. Таких, отдыхающих в уголках памяти историй у Теньки было множество. Иногда он как бы перетряхивал их, вспоминал заново. Например, про боевых Кузнечиков с копьями из булавок и щитами из пивных пробок – эти храбрецы лихо воевали со зловредными тараканами. Или про веселых артистов из цирка под пестрым зонтиком – они были прыгучими шариками от настольного тенниса и всегда улыбались нарисованными рожицами (звали прыгунов Чак, Скок и Бумка)… А еще был прилетевший с Луны желтый заяц Андрей, оловянные солдатики Чалкин и Пряжкин, летучий мышонок Мыш, целая семья Карандашных огрызков, убежавшие из своих коробок шахматные Пешки… Самыми интересными в Народце Тенька считал домовых из старых кварталов. Раньше эти существа жили в подвалах и чуланах деревянных домов, а когда по приказу мэра Блондаренко дома снесли, подпольные жители сделались бомжами. Тенька построил для них в лопухах (мысленно, конечно) общежитие из фанерных ящиков и порой заходил туда в гости. Ему всегда радовались…

Домовые были разные. Ворчливый и лохматый, будто кусок овчины, Юшкин; добродушный Калач с загнутыми кренделем усами; всегда сопящий и пыхтящий Чайник-Заваркин; похожий на обросший желтой травкой кувшин Квас-Квасыч; вспыльчивый и встрепанный Петух ешкин (он и правда был совсем как петух – в красных штанах и маленьких валенках со шпорами).

Домовые иногда ссорились, но не всерьез, а по привычке. И любили рассказывать всякие истории – про себя и про загадки домов, где жили раньше (клады там всякие, привидения, говорящие портреты, скачущие доминошки и все такое прочее). Рассказывали друг дружке и Теньке. Тенька понимал, что домовые чаще всего врут, но было интересно. Иногда вокруг домовых собирались жители других сказок, становилось шумно. Лунный заяц Андрей играл на балалайке, лохматый Юшкин сипло пел песни Высоцкого…

Все это порой перемешивалось в голове у Теньки, и бывало, что в неподходящее время. Например, Анна Евсеевна разбирает ошибки в диктанте, который писали накануне, а у Теньки в мозговых извилинах прыгают Чак, Скок и Бумка – они затеяли фехтовальную игру с Кузнечиками (а Квас-Квасыч ворчит на них: что за молодежь…).

«Ресницын, интересно, для кого я говорю? Это ведь ты написал слово «автомобиль» без мягкого знака…»

«А?.. Ой… Анна Евсеевна, я хотел с мягким, а он куда-то ускочил…»

«Ты и сам куда-то ускакиваешь то и дело. Вернее, улетаешь. Перестань витать в небе и опустись на стул…»

«Ага…» – Тенька вскакивал и шлепался на сиденье стула и потирал себя сзади, будто и правда хлопнулся с высоты. Танюшка Юкова поглядывала сбоку – не поймешь, то ли с укором, то ли с сочувствием… Народец из Тенькиной головы разбегался. На некоторое время. А потом – опять. Иногда с ним было интересно, а порой он делался надоедливым. Тенька почувствовал облегчение, когда отправил жителей всех своих сказок на жительство в Зуб. Случалось, они и теперь являлись к нему, но не каждый день. Видимо, привыкли жить сами по себе. А новые сказки придумывались не часто…

Но вот Народец вспомнился опять, и пришло время навестить его. Конечно, всех повидать не удастся, но можно просто войти в пустоту небоскреба, задрать голову и крикнуть: «Эй, как вы там?! Я вас помню! Приходите в гости!»

Страх был похож на подвешенные в воздухе мешки с опилками. Тенька расталкивал их грудью и шагал по ступеням к высоченным дверям небоскреба. Повернуться бы и убежать! Но нельзя было обмануть лунного зайца Андрея, крылатого Мыша, домовых, солдатиков, цирковых попрыгунчиков и всех, всех, всех… К тому же Тенька чувствовал, что убегать будет не менее страшно, чем идти вперед. Да еще и стыдно… И он шагал, шагал и больше всего боялся опять услышать редкие деревянные шаги: туп… туп… туп… Но таких шагов не было. Только щелканье Тенькиных подошв. С этим щелканьем он и вошел во тьму необъятного вестибюля.

Тьма пахла сырой штукатуркой. Она была непроницаемая и зябкая. У Теньки на щеках, на шее, на руках и ногах высыпались пупырышки. Куда идти в этой черноте, было непонятно. Ну и ладно. Тенька с облегчением решил, что можно окликнуть Народец и отсюда: «Привет! Не скучайте! Придумывайте новые сказки!»

Правда, сначала надо было набраться смелости. Не так-то просто заставить себя прорезать голосом здешнюю темноту. Конечно, никого, кроме Народца, во всем Зубе нет, но сама темнота… не то чтобы враждебная, а какая-то нездешняя. Совсем непроницаемая… Хотя… слева проступило светлое пятнышко. Желтое, пушистое…

И вдруг пятнышко превратилось в расширяющийся луч. Он сделался ярким и протянулся к Тенькиным ногам. Как светлая дорожка. Высветил черно-желтые плитки каменного пола. И… стук-стук-стук – будто чьи-то шаги. Но это не были деревянные шаги ювенальных теток. В них звучало веселое щелканье.

В луче появилась красная лошадка. Игрушечная. Ростом с небольшую кошку. Таких продают в ларьках с русскими народными игрушками. На боках виднелись узоры из пестрых цветов и листьев. Грива завивалась в белые твердые кольца. Ноги с черными копытцами были словно склеены друг с дружкой – задние вместе и передние вместе. Но это не мешало маленькому коню скакать резво и ловко. Он подпрыгнул к Тенькиным кроссовкам, запрокинул голову. Круглые глаза коняшки блестели, как живые.

Тенька сел на корточки. Маленький конь был не из его Народца. Не Тенькин, а чей-то. Но он был славный. Тенька пальцем провел по спинке. Твердая, гладкая. То ли пластмасса, то ли толстый слой бумаги, который называется папье-маше.

– Ты чей? – спросил Тенька шепотом.

Лошадка не ответила, но Теньке показалось, что в ее твердом тельце тюкнуло сердечко… С этим ощущением Тенька провалился в новую глубину сна, где уже не было ничего связного. Только искры, как на прозрачных парусах…

Еще о кораблях

Утром оказалось, что в классе многие знают про Тенькины кораблики. Откуда? Скорее всего, Юкова не выдержала, разболтала подружкам. Что поделаешь, даже самые скромные и тихие девчонки не умеют сдерживать язык. Тенька выразительно глянул на Танюшку, но упрекать не стал. В конце концов, делать из «корабельного запускателя» тайну Тенька не собирался. Запускатель действовал, хотя на Теньке была не вчерашняя летняя одежка, а школьный костюм (тесный и надоевший). И когда ребята насели с четырех сторон – «покажи» да «покажи», – Тенька не стал упрямиться. Выпустил целую эскадру прозрачных корабликов. Одни быстро улетели в форточку, другие взмыли под потолок и висели там несколько минут. Пока не полопались.

Многие просили:

– Ресницын, дай дунуть…

Тенька давал. Но у всех, кроме него, получались обычные пузыри. Кто-то начал приставать: в чем секрет?

– Не знаю, – честно говорил Тенька.

Мишка Чугункин – самый сильный и решительный – заявил:

– Не темни. Знаешь, только говорить не хочешь. Лучше колись добровольно, а то…

Но в этот момент задребезжал звонок, все побежали по местам. Сели…

Тенька снова глянул на Юкову. Знаю, мол, кто разболтал. Она опустила глаза и шепнула:

– Тень… а у меня дома получилось. Как у тебя. Я матроску надела – и сразу… А потом и без нее…

Тенька сразу перестал делать вид, что сердится.

– Вот это да! А как это ты сумела?

– Ну… я старалась…

– Покажи…

– Ой… Тень, я не могу. Я запускатель дома оставила…

– Возьми мой. И дунь покрепче…

– Нам попадет…

– Сильно не попадет. Я скажу, что это я… нечаянно… На…

Танюшка опасливо взяла скользкий футлярчик, выдернула кольцо. Нынче уроки вела Анна Евсеевна. В это время она что-то писала на доске.

– Дуй…

Танюшка боялась. Но спорить с Тенькой тоже боялась. Сказала еще раз «ой» и дунула. Десяток пузырей взлетел над головами и начал быстро превращаться в корабли. Это сразу же заметили, загалдели, вскинув головы. Анна Евсеевна обернулась:

– Что за шум?.. Ох! Это чьих рук дело? Признавайтесь…

Тенька напружинил ноги, чтобы встать и признаться. Не выдавать же Юкову! Но не успел. Мишка Чугункин басовито сообщил:

– Это Ресницына дело! У него какой-то секрет, но он его зажимает…

– Лю-бо-пыт-но… Теня, это правда? Как ты это делаешь?

– Вот… – Тенька дунул снова. Самый большой пузырь получился размером с футбольный мяч, пузатый корабль засиял в нем десятком радуг, потому что в окно било утреннее солнце.

– Поразительно… Дай-ка я попробую.

Тенька безбоязненно дал ей свое сокровище. У Анны Евсеевны не было привычки отбирать у ребят игрушки. В крайнем случае скажет: «Спрячь и на уроке не доставай…» Сейчас она взяла запускатель, повертела в пальцах и шумно дыхнула в колечко. И… полетели простые пузыри.

– Это не у всех сразу получается, – объяснил Тенька. – Надо тренироваться. Вот Юкова тренировалась дома и теперь умеет…

– Да? Ну, ладно… Спрячь эту штуку до перемены… А мы, раз уж дело коснулось корабликов, давайте остановимся на такой теме. Кто знает стихи о кораблях? Кто прочитает?

– Я! – обрадовался Гарик Сорокин. – Вот…

Ветер по морю гуляет

И кораблик подгоняет,

Он бежит себе в волнах

На раздутых парусах…

– Хорошо… Но это все знают, с первого класса. А что-нибудь подлиннее?

– Можно я тогда «Бородино» прочитаю? – предложил Гарик.

– Можно, только в другой раз. Сейчас речь о корабликах… Что ты хочешь сказать, Наташа?

Натка Зубарева поднялась и сообщила:

– Мы с Никой Авдеевой знаем про бригантину. Только это надо не читать, а петь.

– Очень хорошо. А вы сможете сейчас?

– Ага, – важно сказала толстая Ника. Они с Наткой выбрались к доске и запели храбрыми голосами:

Надоело говорить и спорить…

Тенька знал эту песню, и она ему нравилась. Но когда о флибустьерах поют девчонки, получается смешно. Тенька не стал смеяться, но и слушать не стал. Тем более что Танюшка шепнула рядом с его щекой:

– Тень, как ты думаешь, в трубочке много мыльного раствора?

– Я… не знаю.

– Он ведь, наверно, быстро кончится…

– Я… не знаю… – опять сказал Тенька. До сих пор он не думал об этом.

– А если потом купить новую такую же штучку, она будет пускать кораблики?

«Я… не знаю…» – чуть снова не сказал Тенька, но это было бы совсем беспомощно. И он деловито ответил:

– Купим и попробуем.

– Да… Но я боюсь, что ничего не выйдет. Я решила экономить раствор…

«Мне тоже надо экономить…»

– Тень…

– Что?

– Я хочу, чтобы он был у меня еще там… куда я уеду…

– А куда ты уедешь? – Теньку царапнули нехорошие колючки.

– В Сосновск.

Сосновск лежал в сотне километров от Айзенверкенбаума. Там было много летних лагерей. В прошлом году мама чуть не отправила туда Теньку, но он уперся – побоялся оставлять ее одну.

– На все лето? – с грустным пониманием спросил Тенька.

– Насовсем…

Как же так? Только-только подружились немножко, и вдруг…

– Тань, зачем?

– Ну… здесь квартира тесная, давно без ремонта, а плату дерут, как за новую… А папа без работы… Такие вот тетки, как у нас на собрании недавно были, ходят каждый день, даже без стука… «Вашим детям будет лучше в детдоме. Вы не можете их обеспечивать…»

– Вот паразиты… – выдохнул Тенька.

– У меня два пятилетних брата, близнецы… Мама говорит: «Я без них умру…» И без меня… А папа говорит: «Если сунутся на порог, я возьму дубину…»

– А в Сосновске не сунутся?

– Там у нас бабушка, у нее дом большой, она хочет его нам отписать. А папу примут электриком на керамический завод…

– Тань…

– Что?

– У тебя есть мобильник?

– Есть. Старенький только… Тетя Вера отдала, когда я у нее гостила… Сейчас как без мобильника? Столько ужасов на улицах…

– Ты мне напиши номер, я тебе буду звонить в Сосновск… иногда… Ладно?

– Ладно… – И она отвернулась к окну… А Тенька покашлял, потому что щекотало гланды. И что еще сказать, он не знал…

Когда Тенька шел из школы, его окликнул Шурик Черепанов. Он учился не в Тенькином классе, а в третьем «В». Пошли рядом.

– Тень, а правда, что ты умеешь выдувать кораблики? Ребята говорят…

– Ну вот… вся школа уже знает…

Шурик съежил плечи.

– Ладно… Не хочешь – не говори…

– Да я же не отпираюсь, только… мыльный раствор надо экономить.

– Но один-то кораблик можно? – Шурик смотрел с нерешительной просьбой, и Тенька тайным каким-то нервом ощутил: дело не только в кораблике. Шурику почему-то хочется, чтобы он, Тенька, не просто, а по-дружески отозвался на его просьбу. Так же, как Шурик отзывался на просьбу о велосипеде…

– Смотри! – Тенька выдернул из нагрудного кармана запускатель.

Конечно, получился не один кораблик, а полдесятка. Они плавно полетели над обочиной, где недавно были вырублены старые клены (каким уродам помешали эти деревья?!).

– Ну, прямо это самое… магия какая-то… – очень серьезно сказал Шурик.

– Или, может быть, неизвестный закон природы… Это получается, когда у человека на одежде какой-нибудь кораблик или якорь…

– Но у тебя же нет… – осторожно заметил Шурик.

– А вчера был!.. Запускатель к нему привык. Как бы записал в программу… И у Таньки Юковой получилось… (он постеснялся сказать «Танюшки»). – У нее матроска…

– А у меня есть майка с якорем на пузе! Как ты думаешь, получится у меня, если я куплю такую штучку? Их ведь везде продают!

– Надо попробовать… – Откуда Тенька знал: получится или нет? Может быть, это свойство лишь у тех запускателей, которые даются в награду…

А Шурик вдруг пнул на асфальте осколок гравия и сказал как-то сбивчиво, в сторону:

– Тебе теперь, наверно, тот пенопласт не нужен… который я недавно дал. Раз у тебя теперь такие корабли…

– Да почему же не нужен! – возмутился Тенька. – Очень даже нужен! Для той самой игры! Я вчера уже сделал новый корабль, с двумя мачтами! Хотел сегодня пустить…

Он врал, потому что чувствовал: это нужно Шурику. Чтобы Шурик не подумал, будто Тенька забыл его подарок. («А то обидится и больше не даст велосипед…» – «Не ври, Тенька, разве дело в велосипеде…»)

– А тогда… знаешь чего?

– Чего?

– Может, пустим твой кораблик вместе? С Косы?

– Давай! Я и сам хотел!.. Только надо зайти домой. Кораблик возьму и переоденусь. А то весь изжарился…

– Да, я тоже! Давай сбежимся через полчаса!

– Не, Шурик, ты что! Раньше, чем через час, не получится. Ты же знаешь: «Пока не поешь, никуда не пойдешь!..»

– Ой, да! «Ребенок совсем отощал!»

– «Из тебя ребра торчат, как из сушеной воблы!»

– «Если улизнешь, я позвоню папе!» – Тут Шурик осекся: не надо бы про папу-то. Он знал про обстоятельства в семье Ресницыных. Но Тенька сделал вид, что ничего не заметил. Глянул на часики.

– Сейчас полпервого. Давай в два!

Мамы дома не было. Снова дежурила (вчера на подмене, сегодня по графику). Тенька понажимал кнопки:

– Мама, я пришел!.. Ага, разогрею… Ага, приберусь… Ладно, вымою… А потом погуляю с Шуриком… Хорошо, вечером зайду… Мам, ну какие уроки в конце мая! Мы уже все контрольные написали! Позвони Анне Евсеевне, она подтвердит!

С обедом и уборкой он управился в момент. Главная забота была – смастерить кораблик. И не кое-как, а будто бы он сделан без всякой спешки, накануне. Ладно, дело привычное. Тенька острым сапожным ножиком (отец еще точил) выстругал из пенопласта корпус-лодочку. Обточил рашпилем, потом напильником. Вставил в мягкую палубу две толстые соломины из рисового веника. Из альбома для рисования вырвал листок, вырезал из ватмана два квадратика-паруса. Сделал руль из тонюсенькой дощечки от спичечного коробка. Вместо киля-плавника вставил в днище двухрублевую монетку (все равно на нее ничего не купишь). И наконец-то – летний, невесомый, в сиреневом своем наряде – поехал в скрипучем лифте вниз.

В кабине пахло приторной помадой – наверняка здесь недавно побывала Изольда Кузьминична. Но и это не испортило Теньке настроения.

Было еще без десяти два, но Шурик ждал уже у подъезда. В «пиратском» наряде – обрезанных джинсах, в майке с большущим якорем на груди, в желтой косынке на волосах. И с велосипедом.

– Садись на багажник!

Тенька сел, одной рукой ухватился за пружину седла, в другой поднял над плечом кораблик.

– Ну что, на Косу? – спросил Шурик.

– Да!..

Капитаны и тараканы

Косой назывался сложенный из булыжников длинный пирс. Он вдавался в пруд недалеко от Макарьевского двора. На Косе зацветали тополя. Пух еще не летел с них, но белые, похожие на цветы черемухи, гроздья уже свисали с веток.

Дорога на пирсе была бугристая – где-то старый асфальт, где-то втоптанный в землю гравий. Колеса – трюх, трюх, трюх… Тенька весело ойкал. Шурик звякал звонком – просто так, потому что встречных не было.

Но по сторонам от аллеи люди были. Несколько парней студенческого вида протягивали между тополями толстую проволоку, на уровне своего роста. Кое-где проволока была уже натянута. На ней висели куски рельсов и металлические пластины. А в одном месте – даже медный колокол размером с ведерко (проволока сильно провисала).

– Шурик, для чего это они? Давай спросим…

– А я и так знаю… – Шурик снова позвонил. – Это сигнальная система.

– Зачем?

– Здесь будут дежурить всякие добровольцы. Следить, чтобы не спилили тополя.

– А зачем их пилить? – удивился Тенька.

– А зачем большие деревья срезают по всему городу? Виталя говорил, что «Зелентрест» деньги зарабатывает. Его начальник – родственник мэра, вот и договорились. Спилить один тополь сто́ит пять тысяч рублей. Работа – раз плюнуть, а заработок вон какой… Скоро во всем городе не останется деревьев. А называется «благоустройство».

– Вот паразиты, – сказал Тенька, стараясь не выпустить кораблик (его дергал встречный ветер). Он замечал, что деревьев на улице все меньше и меньше, но до сих пор не задумывался: отчего это?

– А здесь тополя трогать совсем нельзя, – объяснил Шурик. – Их посадили ветераны войны и труда. Раньше это место называлось Ветеранская аллея.

– Я и не слыхал про это…

– Мне дед рассказал. Он вчера к нам в гости приехал из Заводоохтинска. Чтобы повстречаться с друзьями. С теми, кто сажал эти тополя. Давно еще, пятьдесят лет назад…

Они объехали разрушенный павильон водной станции и спрыгнули в сурепку. Шурик положил велосипед.

– Отдохнем чуть-чуть, ладно?

Сели рядышком в жесткие стебли, прислонились к штукатурке фундамента. Тополей отсюда было не видать, но сквозь прогретую солнцем тишину донесся от них звонкий удар. Наверно, кто-то брякнул палкой по рельсу. Звук был тревожный

– Так и будут дежурить, днем и ночью? – спросил Тенька.

– Пока не добьются от мэра обещания, что никто не тронет тополя. Ветераны написали протест… Это их памятное место, они здесь каждый год встречаются в конце мая…

– Я про своих дедо́в ничего толком не знаю, – насупленно сказал Тенька. – Один работал в депо, а другой бухгалтером. Но не воевали… Они умерли, когда меня еще не было… А твой дед кем был на войне?

– Да что ты, он только родился перед самой войной!.. Он ветеран труда. Вкалывал всю жизнь… Рассказывал, как со студенческим отрядом они строили Ярксонский полигон на Севере. Говорил, что иногда опасность была, как на войне…

– Это уж точно… – согласился Тенька, словно сам бывал на Ярксонском строительстве. Но тут же «ветеранская» солидность слетела с него, как тополиный пух под ветром. Тенька взвизгнул, завалился на бок и кувыркнулся назад.

– Ты чего? – изумился Шурик.

Тенька знал, что в слабостях лучше признаваться сразу – тогда есть надежда, что отнесутся с пониманием. Он сказал издалека:

– Шурик, смейся, как хочешь, но я боюсь тараканов пуще смерти…

– А где таракан-то?!

– Да вон же!

По стеблю сурепки, недалеко от верхушки, деловито взбирался черный усатый зверь длиной в три сантиметра. Шурик сунулся к нему, пригляделся.

– Тень, это не таракан!

– А кто это?

– Жук такой! В Каменке, где наша дача, их полным-полно. Пацаны их там зовут «капитаны». Смотри, сбоку желтая полоска. Будто капитанская нашивка.

Тенька пригляделся с безопасного расстояния. «Нашивку» не увидел, но… похоже, что и правда не таракан! Тенька придвинулся, уселся по-турецки и… взял черное насекомое двумя пальчиками. Повертел перед носом и безбоязненно посадил на ногу, у колена.

– Ой… – дернулся Шурик. – А говорил, что боишься…

– Но не таракан же! Я только тараканов боюсь, а всякую другую мелочь нисколечко…

– А почему так?

– Не знаю… Мама говорит, что это наследственность…

– Она их тоже боится?

– Да. И теперь такая счастливая, что они из всех домов куда-то повывелись… А еще она боится пауков, а я ни капельки. Могу посадить на локоть и разглядывать в лупу…

– Жуть какая, – вздрогнул Шурик. – Я бы сразу в обморок… – Этим он как бы поставил себя рядом с Тенькой: мол, оба мы кого-то ужасно боимся…

Усатый «капитан» между тем посидел и двинулся в путь по ноге. Его лапки щекотали кожу. Тенька не мешал жуку, только прижал к ноге кромку шортиков, чтобы «капитан» не залез внутрь. Тот забрался на материю сверху. Пошел к вышитому кораблику.

– И правда капитан, – сказал Тенька. – Знает, куда идти.

– Тень, давай отправим его в море на твоем корабле! – Шурик схватил из травы пенопластовое суденышко.

Тенька поморщился:

– Не-е…

Шурик вопросительно молчал.

– Мало ли что с ним случится? Вдруг смоет с палубы, – сказал Тенька. И царапнула досада, что надо объяснять такие простые вещи. Он осторожно пересадил «капитана» с вышитого паруса в траву.

Шурик повозился и неловко проговорил:

– Тень, я так просто сказал. В шутку…

– Я понял, – с облегчением соврал Тенька.

– А ты… если бы настоящий таракан… ты его отправил бы?

Тенька поморщился опять:

– Нет, конечно. Он же не виноват, что я его боюсь…

– Но тараканы же вредные…

– Если вредные, надо выметать… А зачем издеваться!

– Я тоже не люблю, когда издеваются… У нас в Каменке был один такой… Поймает жука или божью коровку и жарит солнцем через увеличительное стекло…

– Шизик, да?

– Наверно… Я с ним один раз подрался, только он сильнее… А потом Борька Князев, большой парень, напинал ему, а стекло забросил в озеро… Ну, будем отпускать кораблик?

– Да! Ой… надо же написать имена…

– Какие?

– Ну, я же в прошлый раз говорил: игра такая… Надо записать на бумажке имена тех, кто уплывает…

– Тех, кого ты придумал? – осторожно уточнил Шурик.

– Ну… да… – Тенька почти не стеснялся Шурика, ощущал его понимание. – Они доплывут до Зуба и поселятся там… Только я забыл карандаш и бумагу. В школьных штанах…

Шурик с готовностью зашарил в карманах джинсов. Выудил брелок с чернильным стерженьком и старый билет с карусели.

– Годится?

– Конечно!

Тенька положил билет на крышку мобильника, нацелился шариковым наконечником… После того как он отправил Народец в весеннее плавание, сказки у него придумывались редко. Из новых героев жили в памяти всего четверо. Тенька вывел синие печатные буквы:

Чарли Пуп

Пылесосов

Гвоздило

Пустотеркин…

Шурик смотрел через его плечо.

– Чарли Пуп – это маленький клоун, – объяснил Тенька. – Пылесосов и Гвоздило были домовыми в избушке одной бабки, а теперь они бомжи. Пустотеркин – космонавт-лилипутик, он не помнит, где его планета. Летает в космической пустоте…

– Но он вспомнит? – полушепотом спросил Шурик.

– Вот окажется в Зубе, там ему объяснят…

Тенька сложил билет вдвое, надел его на переднюю мачту поверх паруса.

– Вот… пусть плывут…

Они сбросили обувь, по колено вошли в воду – на отмели она была теплая. Тенька дал кораблик Шурику:

– Подержи. Он ведь наш общий…

Шурик послушно подержал и вернул. Тенька опустил кораблик на воду. Ветерок был с берега, самый подходящий. Кораблик побежал, прыгая на мелкой ряби.

Постояли, помахали ладонями.

– Пойдем, – сказал Тенька. – Они не любят, когда долго смотрят им вслед…

– Ага… ой, подожди! Пусти за ними пузырчатые корабли. Воздушное сопровождение…

«Молодец Шурик, правильно догадался!» – Тенька выхватил из кармана запускатель, поднес к губам колечко. И…

– Шурик, попробуй ты…

– У меня не получится…

– Попробуй. У тебя майка морская…

Шурик дунул…

Ура, получилось! Правда, пузырей оказалось всего два, зато большущие! И сразу превратились в кораблики с крутыми парусами.

– Твой и мой, – сказал Тенька. – Вот. А говорил, не получится…

Прозрачные кораблики улетали вслед за суденышком с бумажными парусами, которое было уже далеко… Пронеслись две речные чайки, но в сторонке. Удивленно покричали издалека. Шурик и Тенька пошли к велосипеду. Над Косой опять раздался тревожный звон. И тут же отозвался дребезжаньем Тенькин мобильник.

– Мам, ну чего? Мы с Шуриком гуляем…

– Зайди ко мне.

– Зачем?

– Узнаешь… У меня лопнуло терпение…

– А че я сделал?

– Зайди, тогда поймешь, «че»…

Непонятно: в шутку или всерьез?

– Шурик, довези до вахтерки…

Мама оглядела Теньку от волос до кроссовок.

– До чего всклокоченный… Вчера надел новый костюм, а сегодня будто тебя жевал… непонятно кто…

– Динозавр… Мама, а ты знаешь, что тараканы такая же древняя порода, как динозавры? Я читал в Интернете…

– Не заговаривай мне зубы… Поставь стул посреди комнаты.

– Зачем?

– Затем, что у меня лопнуло терпение.

«Опять? Ой-ой…» Она хочет положить его поперек стула и сделать то, что собиралась вчера? Но мамина сердитость была не настоящая. Тенька снова спросил:

– Че я сделал-то?

– Поставь стул и садись.

Он послушался. Мама с размаха окутала его пестрой простыней, от которой пахло стиральным порошком. Взяла с гвоздя ножницы – длинные и блестящие.

– Ай… не надо…

– Цыц… Если я не могу спровадить тебя в парикмахерскую, остригу сама…

– Только не коротко!

– Под самый корешок. Потом будет меньше забот…

– А-а!..

– Сидеть!

Но, конечно, коротко стричь Теньку она не стала – не враг же собственному сыну. Прическа осталась довольно длинной, только стала аккуратной, как в лаковом журнале «Наши дети».

– Ну?

Тенька вытянул шею, глянул издали в зеркало под большими «Правилами распорядка».

– Ну… ничего… А зачем ты меня гнала в парикмахерскую? Ты же мастерица лучше всех…

– Не подлизывайся. Гнала, чтобы ты проявил самостоятельность. До сих пор боишься куда-нибудь один сходить…

– Я не боюсь! Я… наоборот! Мама, дай двенадцать рублей! Я куплю запасную мыльную запускалку! Их продают в киосках у рынка!

– Сразу извлек выгоду…

– Ма-а, ну дай…

– Дай уехал в Китай, остался один Попрошай…

– Но ты же сэкономила на стрижке! Парикмахеры скачали бы не меньше сотни!..

Тенька догадывался, отчего мама долго не стригла его сама. Она – бывший гример, парикмахер и ретушер – боялась напомнить себе о прежней профессии. Но вот, решилась… Тенька, дергая плечами и ногами, скинул простыню, вскочил. Сунулся ближе к зеркалу.

– Стал похож на приличного ребенка. Снаружи… – решила мама.

– Ага… Только чересчур уж какой-то красивый…

– Дело поправимое… – Мама растрепала его волосы. И Тенька сделался прежним, только без клочьев ниже ушей и без отросших до ворота «хвостов». – Гуляй, красавец… Мог бы и спасибо сказать.

– Мам, спасибо… А двенадцать рублей?

– Сил моих нет… Бери и выметайся. И не забудь про уроки. Я звонила Анне Евсеевне, она сказала, что задала вам стихи про весеннюю грозу.

– Господи, да я знаю их с детского сада!

Вторая часть

Лиска

Сделка

На стыке бульвара и рынка Тенька купил то, что хотел. Новенькая «пузырчатая запускалка» сработала не хуже прежней. Прозрачные кораблики полетели над верхушками цветущей сирени – к радостному удивлению прохожих. Тенька поскакал обратно и в таком вот прыгучем ритме вернулся к своим дворам. Хотел побежать под балкон Черепановых, кликнуть Шурика. Но у кованых ворот, ведущих в Макарьевский двор, наткнулся на двух парней.

Парни были такие, что лучше бы их обходить сторонкой, но не всегда получается. Кажется, девятиклассники. Одного звали Трафик, второго Спица. Трафик – это что-то связанное с компьютерами. А Спица – ну это понятно. Непонятно только, почему он, круглый, будто мяч, получил такую кличку. Наверно, по принципу «наоборот». Кстати, воткни в такой «мяч» спицу, и он зашипит, выпуская воздух. А Трафик, он был длинный и тощий. Однако такой, будто его не просто вытянули в высоту, а в последний момент слегка хлопнули по макушке. Голова ушла в плечи, на туловище образовались поперечные складки, а джинсы стали похожи на противогазные трубки (Тенька видел такие в кино про войну).

Жили Трафик и Спица не во Дворах, а по соседству, на улице Карла Либкнехта (кто такой этот Карл, Тенька не знал). Но во Дворы заходили нередко: там попадались уютные уголки, где можно было посидеть, беззаботно потягивая пиво. Правда, на этой почве у них в прошлом сентябре вышел спор с Виталей. Дворник Виталя встретил их у арки между дворами и миролюбиво сказал:

– Парни, вы там, у сараев, слегка намусорили. Идите, подберите свои пивные банки, их целая груда…

Спица замигал, икнул и старательно удивился:

– Ты че, родимый? Кто из нас дворник, чтобы какашки по углам подбирать?

Виталя неуловимо шагнул к Спице и ласково так взял его за руку. Оба круглые, плотные, они были похожи друг на друга. Но… непохожи. Потому что Виталя – это Виталя, без которого невозможно представить Дворы, а Спица – мелкая шпана (хотя и большая в поперечнике).

– Ай! – Спица присел. – Пусти! Ой… Ну ты че в натуре… А-а!!

Трафик смотрел, далеко выдвинув голову на складчатой, как у черепахи Тортилы, шее.

Виталя ласково попросил:

– Спица, скажи Трафику, чтобы сходил к дворницкой и принес большой черный пакет…

– Офонарел, да? Сам иди!.. А-а-а!! Трафик, принеси!

– И бегом, – посоветовал Виталя.

– А-а!.. Трафик, бегом! Уй-я…

Тот рысью затрусил через Макарьевский двор и вернулся с пакетом.

– Пошли, – велел Виталя. И они пошли к сараям – приседающий и шипящий Спица и ничего не понимающий Трафик (он ломался на ходу, как складной метр). За всем этим делом с безопасного расстояния наблюдали Егорка Лесов и Тенька. У спрятанной за сараями скамейки Трафик и Спица собрали в пакет все банки и бумажки (Спица – одной рукой, потому что другую не отпускал Виталя). Потом отнесли упакованный мусор в контейнер у ворот (Тенька и Егорка, понятливо переглядываясь, шли следом в некотором отдалении). Лишь там, у ворот, Виталя погладил Спицу по головке пухлой ладонью и отпустил.

– Больше не сори…

Спица, подвывая, отскочил. А до Трафика наконец дошло (как до динозавра с длинной шеей), что надо заступаться за товарища и отстаивать свое достоинство.

– Шкура! Убью! – завопил он, согнулся и кинулся на Виталю, целясь тому головой в живот. Промахнуться было мудрено, однако Виталя неуловимо качнулся в сторону, и Трафик застрял в контейнере. Виталя вынул его за джинсы, дал аккуратного пинка (Трафик метров пять бежал на четвереньках). Потом отряхнул пальцы о куртку с надписью «Чистота – путь к социализму»…

Когда двое нарушителей исчезли, Егорка уважительно спросил:

– Виталя, ты был спецназовцем, да?

– Че-во-о? – изумился Виталя. – Сроду никем таким я не был. Меня в армию не взяли, потому что неправильный обмен веществ…

Тенька подумал, что обмен, судя по всему, очень даже правильный. И храбро сказал:

– Виталя, ты, наверно, врешь. Ты, наверно, все же где-то служил…

– Служил полгода рулевым на речном теплоходе «Папанин». Да потом врачи списали…

– А почему у тебя ухватки такие… десантные?

Виталя сказал серьезно:

– Тень, дело не в десантных ухватках. Гораздо важнее философский подход к жизненным явлениям. Понял?

– Ага… – соврал Тенька.

…Как ни странно, Трафик и Спица продолжали наведываться во Дворы. Видать, была в этих местах притягательная сила. Но мусор за собой всегда прибирали старательно…

А теперь они оказались на пути у Теньки – не обойдешь. И смотрели на него… ну, скажем, как на пестрое насекомое.

– Какое сиреневое дитя, – выдохнул Спица. Почти доброжелательно.

– Ага, – согласился Трафик. – Давай наломаем с него веточек. Поставим в банку…

– Не надо, – возразил Спица. – Дети – наше будущее… Проходи, ребенок, мы добрые…

Насупленный Тенька хотел обойти Спицу, но у того задергалась повисшая в руке холщовая сумка. Из дыры высунулась рыжая лапа. Кошачья. И сразу все сделалось по-другому. Тенька почуял, что это – судьба.

– Т… там кто? – выговорил он.

Спица за шиворот выдернул из сумки апельсиновую кошку.

– Вот! Нравится?

Кошка не понравилась Теньке. Она была тощая и грязная. Суетливо дергала ногами и перепуганно жмурилась. А когда перестала жмуриться, стало ясно, что у нее один глаз. Вместо другого была слезящаяся щелка. Подзаборное животное. Но… Тенька понял: нельзя признаваться, что не нравится. Судьба – она просто дышала рядом с ухом.

Тенька притворился безразличным и задал «нейтральный» вопрос:

– Это кто? Кот или кошка?

– Девица. Хе-хе… – разъяснил Трафик. – Если вовремя не постараться, наплодит котят по всей местности…

«Как это постараться?» – охнуло в Теньке. И он спросил, уже не пряча испуга:

– А она вам зачем?

Спице, видимо, нравилось быть снисходительным к малявке в сиреневом костюмчике.

– Имеется проект под названием «Баллиста»… Знаешь, что это такое?

Тенька знал – из компьютерной игры «Осада Карфагена».

– Машина такая. Камни метать…

– Умница. Наверно, отличник… Но метать мы будем не камни, а эту зверюгу. На берегу пруда в бетонных блоках зажата доска для прыганья. Сажаешь животную на свободный конец, оттягиваешь и – «фойер фрай!», как говорили артиллеристы вермахта…

– Зачем?! – вырвалось к Теньки.

– Опыт… – сумрачно объяснил Трафик. – Много ли кошка пролетит над прудом. И как поведет себя в воде после полета…

– Она же потонет!

– Ну так что? – зевнул Трафик. – Может, и потонет. Но не сразу. Сперва побарахтается…

– Не надо…

– Мальчик переживает, – разъяснил Спица. – Не страдай, мальчик. Может быть, кыса перелетит через пруд и окажется на суше…

Это были, конечно, издевательские слова. Ширина пруда – двести метров. Как большая река. Так он и хотел сказать! Но они же только хихикнут!.. Тенька возразил деловито:

– Если упадет на землю – разобьется.

– Вот тогда и будет решен вопрос о котятах, – разъяснил Трафик.

А Спица посадил кошку себе на грудь, и она притихла. Может, поверила, дура, что он с ней по-хорошему?

– Ребята… ну, не надо… – попросил Тенька.

Спица и Трафик смотрели с интересом. Видимо, любопытно было, как мается чувствительный малек в рубашечке с корабликом.

Трафик наклонил голову.

– А что надо? – спросил он с высоты.

Тенька ощутил надежду.

– Отдайте мне… – выдохнул он.

Они переглянулись. Одинаково гоготнули. Спица объяснил:

– Мальчик забыл, в какое время живет. Даром сейчас ничего не дается…

– Чего у тебя есть? – поинтересовался Трафик и гоготнул снова.

– Да. Что ты можешь дать за это четвероногое? – поддержал приятеля Спица.

– Все, что хотите, – от души пообещал Тенька.

Спица хмыкнул:

– И даже собственную жизнь?

Тенька съежился. Кошку было жаль. Но собственную жизнь было жаль все-таки больше. Да и треп это все. Как они заберут его жизнь? Кирпичом по темечку, что ли?

Тенька нашел ответ:

– Если у меня не будет жизни, зачем тогда мне кошка?

Спица глянул на Трафика, тот замигал.

– Я же сказал – мальчик умница, – сделал вывод Спица. – Но без выкупа нельзя. Что еще у тебя есть… кроме жизни? – И он рывком пересадил кошку с правой стороны груди на левую. А там, где она только что сидела, Тенька разглядел (лишь сейчас) значок: маленький штурвал, а внутри его белый кораблик.

И сразу же Теньку осенило:

– У меня есть вот что!.. Летучие кораблики! Смотрите! – Он выхватил из кармана запускатель (не новый, а с остатками раствора), выдернул колечко, дунул вверх. Несколько пузырей сразу превратились в прозрачные паруса!

Трафик и Спица с полминуты молчали, приоткрыв рты.

– Клево… – наконец изрек Трафик.

– Откуда такой товар? – хмыкнул Спица, когда последний кораблик рассыпался в отдалении на искорки.

– Из Японии, – храбро сочинил Тенька. – Мамина знакомая привезла, из Токио.

– Дай посмотреть, – сказал Спица.

Тенька дал. Конечно, был риск: Спица и Трафик могли уйти прочь вместе с запускателем и кошкой. И ничего не вернешь, хоть реви во все горло. Однако Тенька чувствовал, что на такое вероломство эти двое все-таки не решатся. Речь шла о сделке, а в сделках кой-какие правила среди парней еще сохранялись. При нынешней, в общем-то, бессовестной жизни… Ну и на крайний случай был еще Виталя…

Спица запустил кораблики. Получилось! Он опять хмыкнул, с удовольствием.

– Годится, – решил он. И переложил замершую кошку животом на Тенькино плечо. Тенька был готов, что она вцепится когтями, но рыжая «животная» когти не выпустила, только ухватилась за плечо подушечками лап и прижалась к Теньке сквозь рубашку. Теплая и костлявая. Тенька подхватил ее двумя руками.

– Зачем она тебе? – с ехидцей спросил Трафик. – Больная и паршивая…

«Сам ты…» – чуть не ответил Тенька, но решил не рисковать. И сказал угрюмо:

– «Зачем-зачем»… Чтобы рожать котят… – Он обогнул Спицу и Трафика и оказался на Макарьевском дворе. Кошка вдруг потерлась головой о Тенькин подбородок и тихо муркнула. Тенька почесал ей бок. Теперь не имело значения, какая она. Выбор был сделан…

Про Виталю, Лисавету и Танюшку

Хорошо, когда есть понимающие люди. Такие, к которым придешь со своими заботами и сразу встретишь сочувствие.

Конечно, Тенька пошел к Витале. Того не оказалось в дворницкой. Но поблизости слышался стрекот бензиновой косилки. Тенька обогнул пристройку. Там, на лужайке у поленницы, занимались работой Виталя и братья Лампионовы. То есть работали Игорь и Витька, а Виталя руководил. Взмахивал руками, будто дирижер.

Братья трескучей машиной на колесиках скашивали проросшую в щелях между плитками траву.

– Зачем это вы?! – громко удивился Тенька.

– Имитируем трудовую деятельность, – разъяснил Виталя.

– Чего им… мит… делаете?

– Изображаем работу. Чтобы общественность не клеймила меня, как тунеядца. А то Изольда все время зудит, что я не ликвидирую сорную растительность. В ней, мол, энцефалитные клещи.

– Ей-то что? Зараза к заразе не клеится, – рассудил Тенька.

– Зато эта зараза ко мне клеится: «Что вы за дворник, если у вас весь двор, как пампасы!..»

– Виталя, не надо косить! – взмолился Тенька.

– Да мы чуть-чуть, для вида! – отозвался сквозь треск младший Лампионов. Похоже, что братьям интересно было управлять трясущимся агрегатом.

– Да. Звуковой эффект, – сказал Виталя. – Пампасы не пострадают.

Дворник Виталий Самохвалов, как и ребята в здешних дворах, любил зелень. Траву почти нигде не трогал. Сам не выкашивал и прогонял дядек с косилками, которых присылала контора по благоустройству. Впрочем, дядьки не очень-то и совались, уважали Виталю. Поэтому лопухи, репейники, белоцвет, осот, кусты «венериного башмачка» и даже роскошная крапива безбоязненно разрастались вдоль фундаментов и заборов. Не то что в других дворах и ближних переулках, где «коммунальная служба» выбривала на газонах и обочинах каждый квадратный сантиметр. Жителям Карпухинского и Макарьевского дворов большая трава нравилась. Всем, кроме Изольды Кузьминичны. Та жаловалась в домоуправление, и ей обещали, что сделают дворнику Самохвалову внушение. Но если и делали, то не сильное, для порядка. Потому что в домоуправлении Виталю ценили. Он один «тащил на своем хребте» хозяйство двух дворов, и везде там был (если не придираться к траве) образцовый порядок. Наружные чердачные лестницы – исправные и прочные. Качели и песочницы на площадках – в лучшем виде. Пожарные щиты с ведрами и баграми – все на своих местах. Дорожки подметены, мусора нигде не увидишь. Даже удивительно было: как он один со своими тележками, граблями и метлами управляется на таких территориях? Но удивлялись те, кто не знали: у здешнего дворника десятки помощников. Все пацаны и девчонки – и тонко воспитанные модницы, вроде Эвелины Полянской, и совсем не воспитанные личности, вроде Жоха, и народ Тенькиного возраста, и мелкие «кузнечики» вроде Егорки – кидались на помощь «нашему Витале» по первому зову. Виталя доступно объяснял: «Люди! Если мы не сохраним родную территорию среди блондаренковского бетона, в городе не останется места, где можно жить и дышать». Его понимали, ему верили…

Игорь и Витька выключили косилку. В наступившей тишине подошел Егорка, спросил:

– Тень, а что у тебя за кыса?

Рыжая кошка во время беседы спокойно лежала грудью и лапами на Тенькином плече и трогала усами его щеку. Иногда тихо муркала…

– У Спицы и Трафика выменял… – И Тенька рассказал про все, как оно было. Про проект «Баллиста».

– Ну, поймаю я этих «легионеров»… – задумчиво сказал Виталя.

А Игорь Лампионов спросил Теньку:

– Запускатель-то не жалко?

– Недавно еще один купил. Они у меня все работают, без отказа…

– А куда несешь зверя? – спросил Виталя.

– К тебе…

– Ни фига себе, – сказал Виталя. Без особого, впрочем, удивления. – Что я с ним буду делать?

– Я не насовсем. Только на денек. А потом заберу. Надо только маму подготовить. Морально…

– Думаешь, одного дня хватит? – усомнился Виталя.

– Ну… она уже готова наполовину. Я давно ей капаю, что нужна кошка. Почти уговорил, только, наверно, мама сперва удивится: почему тощая и одноглазая?

– Удивится – не то слово, – заметил Игорь. И погладил кошку. Следом за ним погладили Витька и Егорка.

Виталя дотянулся, взял кошку, осмотрел, посадил на колени.

– Молодая совсем, – заметил Виталя. – А уже потертая жизнью… Где ты глаз-то потеряла, бедняга?

Кошка муркнула снова, потерлась щекой о Виталину штанину. Но единственным глазом глянула на Теньку: ты отдал меня не насовсем?

– А как ее будешь звать? – спросил Егорка.

– Не знаю… Хотел Ю-ю, как у писателя Куприна, а вчера оказалось, что так называются эти… которые отбирают ребят у родителей. Их поганая контора… – Тенька украдкой сцепил пальцы, чтобы не прицепилась беда.

– А, «ювеналка» – сумрачно сказал Виталя. – Изгадили кошкино имя…

– Назови ее Лисаветой. С буквой «эс» посередине, – предложил Игорь Лампионов. – А сокращенно будет Лиска. Она же рыжая, как лиса.

– Да, правильно, – сразу согласился Тенька. Ему показалось, что это имя понравится маме.

Пришел кудлатый Сима, сел рядом с косилкой, издалека принюхался к Лиске. Та взъерошила хвост, сердито распушилась и стала даже красивая. Недружелюбно заурчала. Виталя ладонью прижал ее к коленям.

– Сиди, глупая. Сима не трогает кошек.

Лиска поверила, перестала урчать. Пожилой Сима умудренно поглядывал с пяти шагов. Понимал, что не надо спешить со знакомством.

По дороге от дворницкой Тенька думал об одном: как мама завтра встретит рыжую «дохлятину»? Самому Теньке Лиска уже не казалась дохлятиной и уродиной. Кошка как кошка, надо только подкормить. Ну, а то, что одноглазая, кто виноват? Видать, ей так на роду написано…

Тенька привыкал к мысли, что Лиска теперь его кошка. И даже чувствовал к ней этакую ласковую привязанность. Пока не очень сильную, но… все-таки так хорошо она мурлыкала на плече…

Он постоял под балконом Черепановых, покричал «Шурик, Шурик!» Не докричался, пошел к маме на вахту. Он вспомнил, что там на книжной полке есть диск с игрой «Коты-мушкетеры». Игра муровая, для детсадовцев, но вдруг захотелось посмотреть на экране, как резвится кошачий народ. Там, кстати, участвует рыжая кошка, которая изображает возлюбленную хвостатого мушкетера…

Но как вошел, сразу забыл про игру. Мама, подбоченившись, спросила:

– Ну-с, молодой человек, где твоя Лисавета?

– Какая Ли… А ты откуда знаешь?!

– Слухами земля полнится… – Мамин левый глаз блестел сквозь волосы. Хитровато и не сердито.

– Виталя звякнул, – догадался Тенька.

Оказалось, что так и есть. Виталя умудренно рассудил, что незачем Теньке томиться неизвестностью и осторожно подъезжать к маме (а ему, Витале, возиться с бродячей Лисаветой). Такие вопросы надо решать быстро. «Матвеевна, все равно ведь приютишь кошку, поэтому не мотай нервы ребенку, возьми сразу. И будет в доме мировая гармония…» – Виталя умел убеждать интонацией и словами.

– Злодеи вы с Виталей… Неси животное, – велела мама.

Тенька ускакал, забрал в дворницкой Лиску («Виталя, спасибо!»), примчался опять в вахтерку.

– М-да… – Мама аккуратно взяла Лиску за шкирку. Лиска не сопротивлялась, обвисла апельсиновой тряпицей и прикрыла единственный глаз. Потом вопросительно мявкнула.

– Терпи, подруга… – Мама посадила Лиску на табурет и достала из-под скамейки жестяной тазик. – Тенька, слетай домой, принеси шампунь…

Тенька помчался снова и вернулся через пять минут. Во время купания Лиска не дергалась, не пищала, не царапалась. Будто понимала, что в ее жизни наступает новая пора и надо подчиняться счастливым переменам. Тенька смотрел, как летят клочья пены, и думал: почему мама сказала «подруга»? Может быть, увидела в беспризорной кошке такую же пострадавшую, как она сама? У Лиски нет глаза, у мамы изуродовано лицо… В этих мыслях была и печаль, и жалость, и осторожная радость, потому что стало ясно: теперь-то уж мама ни за что не прогонит Лиску.

Мама вытерла Лиску старым халатом, закутала, помазала ей слипшуюся щелку выбитого глаза светлой жидкостью из флакончика (Лиска и здесь не дернулась).

– Держи свое сокровище…

Сокровище представляло промокший сверток с розовым носом и усами. Тенька прижал его к животу. Снизу торчал из синего сатина удивительно тощий хвост. Он, сырой и прохладный, осторожно стегал Теньку по ногам.

…Поздно вечером Лиска, сухая и распушившаяся, лежала на постели с Тенькой. Она устроилась у него под мышкой, прижималась к торчащим под майкой ребрам, а щекочущий подбородок положила рядом с ключицей. Мурлыканье Лиски было ровным и спокойным: все хорошо…

Нет, Лиска не стала совсем ручной и домашней. Видимо, прежняя жизнь сказалась на ее характере. Лиска часто уходила из дома. Деловито сбега́ла по лестнице с шестого этажа и шла гулять по окрестностям. Тенька скоро понял, что ничего здесь не поделаешь. И Виталя подтвердил:

– Такая натура…

Лиска бродила по Дворам, грелась на поленницах, навещала в вахтерке Тенькину маму, а иногда путалась под ногами у студентов, которые спешили от калитки у вахты к входу в «карпухинское» общежитие. Студенты ее гладили и угощали чем придется. Иногда Лиска приходила в дворницкую. Любила сидеть там вместе с ребятами…

Но вечером она обязательно возвращалась домой. И сразу шла в уголок на кухне, где стояли плошки с кошачьим кормом и водой. Мама сочинила стихи:

Погуляв по белу свету,

В дом вернулась Лисавета.

«Подавайте мне еду,

А не то совсем уйду»…

Тенька показывал Лиске кулак:

– Я вот тебе уйду…

Но Лиска и не собиралась уходить. Поужинав, ждала, когда Тенька сядет на кровать. Потом прыгала ему на колени. Она никогда не выпускала когти, и на Тенькиных ногах не было ни одной царапины (то есть не было от когтей, а вообще-то хватало). Тенька переворачивал ее на спину, укладывал между ног, будто в люльку, и щекотал кошачье брюхо с белым пятном. Лиска радостно махала растопыренными лапами – делала вид, что хочет цапнуть Теньку. Но опять же не показывала когтей, лишь колотила по Тенькиным пальцам кожаными подушечками.

Правда, один коготь иногда Тенька ощущал. Это был коготь-мутант. Он вырос у Лиски между пальцев на левой задней лапе. Большущий, согнутый в кольцо. Этакий костяной калачик диаметром в сантиметр. «Калачик» постукивал по обшарпанным половицам, когда Лиска ходила по квартире. Но, поскольку он был загнутый и гладкий, ссадинами Теньке не грозил.

Про кошку Ресницына узнали ребята в классе. И про то, как она к нему попала. И одобряли Теньку. Иногда интересовались: как поживает Трущобная кошка (некоторые читали книжку с таким названием). А Танюшка Юкова однажды увидела коричневые царапины на подзагоревших Тенькиных ногах и тихонько спросила:

– Это тебя Лиска поцапала?

– Ты что! Она никогда… Это мы с Шуркой Черепановым вчера на велике по старым репейникам проехали…

Последние дни мая – последние дни учебы. Никто теперь не ходил в школьной форме – жара на улице. Третий «Б» своей пестротой напоминал группу детсадовцев, которые вдруг подросли в одну минуту. Тенькин костюм за две недели пообмялся и слегка выгорел, но вышитые кораблики оставались яркими, разноцветными. Только на левой штанине матерчатый квадратик с вышивкой немного отпоролся, торчал оторванным уголком («Мама, пришей, а?» – «Ты разве маленький? Сам не можешь?» Но самому охота ли…)

Начинался урок, Тенька и Танюшка сели рядом за стол, и она вдруг спросила:

– Шурик твой друг?

– Ну… сосед. Играем иногда вдвоем… Он хороший…

Тенька стеснялся слова «друг». Оно – как признание в сокровенном. Юковой вот тоже не скажешь: «Ты моя подружка»…

Танюшка скользнула мизинцем по засохшей царапине над Тенькиным коленом. Шепнула:

– Больно было?

Она, конечно, знала, что больно не было. Ей просто вздумалось пожалеть его. И Тенька это понял. Хотел сказать «фигня какая» и дернуть ногой. Но… вместо этого положил свою ладонь на Танюшкины пальцы.

– Тань, а ты когда уезжаешь? Сразу, как начнутся каникулы?

– Сразу…

– Жалко…

Она чуть улыбнулась:

– Знаешь что? Мы будем пускать кораблики и вспоминать друг дружку. Ладно?

– Ага… – выдохнул Тенька. И вдруг догадался: – Подожди… вот! – Он дернул уголок нашивки с корабликом. Нашивка оторвалась легко, словно ждала этого. На штанах с краю остался не выцветший квадратик. Сразу ясно стало, каким ярким был Тенькин костюм две недели назад. – Тань, держи. У тебя будет кораблик, как у меня. Ты пришей… Тогда, если даже не станут работать запускатели, мы все равно… ну, как за одной партой… – Он тут же застеснялся, засопел, но Танюшка осторожно взяла лоскуток, подержала у щеки.

– Тень, спасибо… Ой, а тебе не попадет?

– Ни капельки!

Теньке не попало. Потому что он сразу показал маме след от споротого лоскутка:

– Вот… Подарил Таньке Юковой. Пусть у нее будет такой же…

Мама не успела ничего понять – он всхлипнул.

– Господи, да что случилось?

– Ничего не случилось. Только… почему так? Еле-еле успеешь подружиться, и – в разные стороны. Эта заср… ювеналка. Из-за нее…

Мама не рассердилась на Теньку за нехорошее слово.

– Ну-ка, расскажи…

Он всхлипнул снова и рассказал.

Мама пригладила ему недавно подстриженные волосы.

– Что поделаешь. Такая жизнь. Кабы все было гладко на свете…

Тенька улыбнулся сквозь слезинки:

– Виталя говорит: была бы полная гармония во вселенной. Только ее не добиться никогда…

– Ну, давай я хоть чуточку заделаю пробоину в гармонии. Вышью тебе новый кораблик. Такой же…

И вышила. За пару дней. Для нее всякие вышивки и аппликации были «отдыхом души».

В последний понедельник мая Тенька пришел на уроки с новой нашивкой на штанах. Похвастался перед Танюшкой (слезинок теперь не было):

– Вот, мама сделала ре-став-ра-цию…

– Она молодец…

– Да!.. Эй, Запал!

– Че? – остановился пробегавший по классу конопатый Лех Семейкин, у которого было такое прозвище.

– У тебя ведь мобильник с фотиком, да?

– Козе понятно, – с удовольствием отозвался Лех.

– А у нас с Юковой… с Танюшкой то есть – без. Слушай, сними нас вместе. А потом пришли мне по е-мейлу. А я ей. А то ведь она уедет скоро насовсем… Можешь?

Это была храбрая и честная просьба. Ни для каких «тили-тили» после нее ни у кого не повернулся бы язык.

– О чем базар, – сказал Лех. – Становись. На первый-второй рассчитайсь…

И они встали рядом. Танюшка Юкова в синем платьице с вышитым корабликом у плеча и Тенька Ресницын с такими же корабликами на костюме. И Лех несколько раз мигнул аппаратиком. В этот момент подошла Анна Евсеевна.

– Сними меня с Таней и Теньчиком! Пусть у меня будет память о Танюшке. А у нее обо мне…

…Забегая вперед, надо сказать, что Семейкин добросовестно переслал Теньке снимки. На казенный компьютер, что стоял в вахтерке. У Юковых компьютера не было, и Тенька попросил маму отпечатать несколько фотографий в институтской лаборатории и отправить Танюшке в большом конверте. А еще один снимок – на котором они с Анной Евсеевной – он приклеил над кроватью. Но это случилось лишь в середине лета. А пока заканчивался май, доцветала сирень…

Тополиная коса

Тенька и Шурик мотались на качелях недалеко от Виталиной дворницкой. Было это в начале июня. Стояла жара.

– Свариться можно, – сказал Шурик. – Тень, пройдем на Косу, искупнемся.

– Не…

– Да ты чего? Простыть боишься? Вода уже прогретая, как молоко в духовке…

Тенька помолчал и признался:

– Мне мама не велит…

– Она не узнает.

– Шурка, я ей честное слово дал, что не буду купаться без взрослых. Слово лучше уж не нарушать, а то хуже будет… В прошлом году попробовал, и потом несколько ночей жуть снилась.

– Какая? – сочувственно спросил Шурик.

– Всякая…

Тенька не стал рассказывать, что приснилось, будто мама умерла. Это было ужасно само по себе. И еще ужаснее от того, что умерла из-за нарушенного Тенькиного слова. И ничего (ну совершенно н и ч-е г о!) нельзя поправить. Хоть заберись на самый высокий балкон и грохнись оттуда головой об асфальт – маме это не поможет… Нет уж, на фиг такие купанья. Проще попросить, чтобы мама сходила с ним к разрушенной водной станции и посидела на берегу, пока Тенька плещется на мелководье (пловец-то он был так себе). Но сейчас мама была на дежурстве…

Шурик, видать, что-то понял. Помолчал. И нашел выход!

– А мы не будем без взрослых! Позовем с собой Дед-Сергея! Он любит гулять у тополей. И за нами понаблюдает, как мы бултыхаемся! Полная техника безопасности…

Это была мысль!

Дед-Сергей – это дед Шурика, он приехал к Черепановым в мае три недели назад. Встречался со старыми друзьями. Друзей осталось немного. Они вспоминали молодые годы и бывало, что участвовали в студенческих пикетах, которые охраняли тополя. Блондаренко по телику пообещал, что зеленстроевские деятели не тронут деревья, но веры ему не было, и пикеты с Косы не уходили. И рельсы между тополями висели. Весь окрестный люд – и взрослые, и ребята – знал, что зря колотить по рельсам нельзя: получится ложная тревога. Никто и не колотил. Только однажды компания, в которой были Трафик и Спица, попробовали поднять звон. Студенты их напинали и обещали в следующий раз выпороть при стечении публики…

По ночам на Косе горели костры. Бывало, что Дед-Сергей приходил сюда в такое вот позднее время. Подсаживался то к одному, то к другому костру, заводил беседы, рассказывал о прежних временах и о том, кто какой посадил тополь. Иногда он путался, забывал имена, однако его все равно слушали почтительно и с пониманием. Два раза Дед-Сергей брал с собой внука Шурика…

А гулять по Айзенверкенбауму Дед-Сергей не любил. Говорил, что от прежнего Колыбельцева не осталось ничего…

– Испоганили город чиновничьи души. Только и сохранилось, что наша аллея…

На приглашение Шурика и Теньки Дед-Сергей отозвался охотно. Украсил себя старомодной панамой, облачился в просторную белую рубаху и прихватил отполированную клюку. Ну, настоящий старый профессор на отдыхе (каким он и был в самом деле).

Вышли на Косу. Дед-Сергей – высокий, костлявый, длинноносый – шагал бодро и широко. Рубаха болталась на нем, как повисший вдоль мачты парус. Дед клюкой показывал то на одно, то на другое дерево.

– Это вот – мой одноклассник Матвей Кокошкин. Летчиком стал. А в семьдесят втором испытывали новую машину и не дотянули до посадочной полосы. Как в песне про Серегу Санина. Слышали такую?

Шурик и Тенька покивали.

– …Вот Галка Соломчук. Известная журналистка в матушке-столице, виделись в прошлом году. Рассказывала, как на митинге подралась с помзоповцами, которые хотели отобрать у нее фотокамеру…

– Сейчас надо говорить «с попзоповцами», – хихикнул Шурик. И был прав. Год назад имперскую милицию переименовали в полицию. Поэтому Подразделения Особой Милиции для Защиты Общественного Порядка – ПОМЗОП превратились в ПОПЗОП.

– Хрен редьки не слаще, – сказал Дед-Сергей.

– А камеру не отобрали? – спросил Тенька.

– У Галки-то? Ха… А вот Мишка Звонарев. Он был третьеклассником, когда мы уже кончали школу. На концертах выступал, пел, как жаворонок. Потом стал скрипачом…

– Наверно, известным? – почтительно уточнил Шурик.

– Может, стал бы известным, талант ведь. Да водка сгубила. Жена его бросила, уехала с каким-то вертихвостом, он и сорвался…

В Теньке напряглись тревожные жилки.

– А вон того великана посадил Дмитрий Ворошенко. Тоже был из нашей школы, только гораздо старше. Воевал, четыре ордена Славы принес домой…

Чтобы погасить дрожанье тревожных струнок, Тенька быстро спросил:

– Сергей Сергеич, а почему тополя сажали разные люди? Ну, из разных классов. Как они вместе-то собрались?

– Не только из разных классов, а даже из разных школ. И техникумов… Да ведь мы тогда уже были не школьниками, даже не студентами, я за год до того защитил диплом… Случился в Колыбельцеве субботник в честь двадцатилетия Победы. Победу тогда снова начали праздновать после долгого перерыва. Народу высыпало на улицы… Я уже не жил здесь, но приехал к родителям в гости. Пошел к своей школе, а там людей полно – и знакомые, и незнакомые. Но в тот момент все сделались как друзья. Накануне прокатилась по улицам могучая гроза (все говорили – «отголосок войны»). Тополей наломало столько, что везде груды сучьев. Мы и решили – пойдем на Косу, посадим аллею. Тополиные сучья, они ведь легко пускают корни, превращаются в деревья… Ну вот, взяли у школьного завхоза лопаты (поклялись, что вернем) и пошли. Человек двадцать. А по дороге к нам прибилось еще столько же. Вырыли ямы, вкопали сучья, которые потолще, попрямее. Постояли, вспомнили друзей…

– Хлебнули небось из горлышек… – храбро вставил Шурик.

– Александр, ухи надеру… Ну, может, кто и хлебнул маленько ради праздника. Потом кто-то раздобыл картонки, сделали таблички со своими именами, привязали к тополятам, которые посадили. Обещали приходить сюда в каждом году, в майские дни… Ну и приходили, кто мог. Я тоже был несколько раз… Картонки, конечно, пообветшали, пообрывались, но кто-то, говорят, сделал полный список тополей. Только вот не знаю, кто… А сам я уже все не помню, лишь некоторые…

Он подошел к тополю, который был в двойной обхват – Шурика и Тенькин…

– Мой…

С тополя слетали пушинки. И с других – тоже густых и высоких – летел пух. Он щекотал Теньке переносицу. Тенька сморщился и засмеялся. Тревога улетела. По аллее Ветеранов пробежал ветерок, пух закружился, взмыл.

– Уф… – Шурик помахал руками. – Можно стало дышать. А то как в кочегарке…

Дед-Сергей скользнул по нему и по Теньке бледно-коричневыми глазами.

– В годы моего пионерского детства, когда я гулял в таких штанишках, как на вас, мне в голову не приходило жаловаться на жару. Мы впитывали солнце, как Божью награду…

– Пионеры не верили в Бога, – заметил Шурик.

– А награду впитывали…

– Ну и сейчас гулял бы и впитывал, – посоветовал Шурик. – Нынче взрослых дядек в шортах не меньше, чем пацанов…

– Гулял бы, да только… вы не видели мои ноги. На венах синие узлы величиной с кулак… Нет уж, братцы, каждому овощу свой маринад…

Они прошли мимо тополя, под которым устроились с бутылкой кока-колы длинноволосые парень и девушка. Они проводили старика (а заодно и мальчишек) уважительными взглядами. Дед-Сергей вдруг оглянулся:

– Скажите, юные коллеги, нельзя ли где-нибудь поблизости раздобыть мороженое?

«Юные коллеги» не удивились.

– Маша, дай мобильник! – И парень весело закричал в телефон: – Валентин, ты где?.. Ты на колесах? Раздобудь немедленно три пломбира или эскимо и жми на Косу!.. Да не нам, а Сергею Сергеичу Черепанову и его внукам!.. Давай!

Дед-Сергей, кажется, смутился.

– Не ожидал такой популярности. Мы с вами встречались, молодые люди?

– Зимой. Вы приезжали на семинар в Институт связи…

– Весьма признателен… Мы будем вон там, на оконечности Косы…

Пришли к станции. Никого поблизости не было. Любители купания, даже ребята, предпочитали ездить на Верх-Сарайское озеро: там и песок на пляже, и вода почище, и будочки для переодевания. Да к тому же народ школьного возраста с папами-мамами разъезжался на лето из бетонного Айзенверкенбаума. Кто побогаче – в Турцию, в Таиланд и на Багамы, кто «так себе» – на дачи к бабушкам-дедушкам. Те, кому совсем не повезло, томились в городских и загородных лагерях. Даже на Макарьевском и Карпухинском дворах детское население сократилось раза в два, хотя там народ летом не скучал…

Дед-Сергей, покряхтывая, устроился у кирпичной стены.

– В прежние времена здесь берега были усыпаны загорелой ребятней, – вспомнил он.

– Ага! – подтвердил Тенька, стряхивая штаны и рубашку. – Анна Евсеевна рассказывала, как она плавала на плоту с пацанами… – И с разбега плюхнулся в воду…

Песни давних лет

В этом году купался Тенька первый раз. Несмотря на жару, вода вовсе не казалась прогретой. По крайней мере, не «как молоко в духовке». С непривычки Тенька даже задрожал. Но через минуту привык, и они с Шуриком долго барахтались, брызгались, кувыркались и верещали. Тенька наглотался воды. У него щекотало в горле и щипало в носу – так же, как в давние времена, когда…

Да, когда они с отцом два года назад купались на дальнем пляже Верх-Сарайского озера, на полуострове Болтун, рядом с которым были широкие отмели, поросшие рогозом. Здесь, у Косы, рогоза не было, но Теньке вдруг показалось, что он чувствует сладковатый запах узких листьев.

«Папа, давай наломаем стебли с головками! Будут копья!..»

Они нарвали десяток упругих стержней с тяжелыми бархатными наконечниками, начали метать их друг в друга. Тенька попал отцу в живот, папа согнулся, сделал вид, что пробит насквозь, свалился на песок, дрыгнул ногами и замер. Тенька малость испугался:

– Папа, ты чего?..

Отец ухватил его в охапку, зашел в озеро по пояс и кинул завизжавшего Теньку в воду…

Неужели такое когда-то в самом деле было?..

Случались такие веселые моменты нечасто. Отец пропадал на работе. Жил отгороженный от всех своими заботами. Бывало, что Тенька сутками не видел его, а если и видел, то усталого и молчаливого… Но ведь случалось и хорошее! В зоопарк ходили, в лес ездили вместе с мамой, устраивали борьбу на ковре. Отец рассказывал про самолеты, про парашютные прыжки…

– Первый раз жутковато перед прыжком. А потом привыкаешь…

– А почему жутковато?

– Ну, высота же…

– А я не боюсь высоты.

– Знаю. Ты герой…

Тенька любил отца? Да, в те времена любил. Но маму любил больше. То есть иначе. Он просто был ее частичкой. И после того что случилось, отец сделался не своим. Злость и обида скоро стерлись, но осталось колючее опасение, словно в отце затаилась угроза. Не сильная, но постоянная…

Недавно, в последний день школьной поры, Тенька встретил отца на улице. Шел с выпускного утренника и вдруг услышал знакомый хрипловатый голос:

– Эй, Степан Васильич… Притормози…

Отец стоял на краю тротуара – высокий, с провалившимися щеками, с глубоко сидящими глазами под светлыми кустиками бровей. В серой рубашке с погончиками.

Тенька встал и напрягся. Ну, не убегать же…

– Здравствуй, – сказал отец.

– Здравствуй, – сказал Тенька, глядя на его коричневые башмаки.

– Судя по всему, рассчитался с третьим классом?

– Да…

Краем глаза Тенька видел на асфальте свою тень (Тень-Теньку), и она готова была рвануться в сторону.

– Ну и как? – спросил Василий Михайлович Ресницын.

Тенька быстро глянул ему в лицо. Вернее, на подбородок.

– Что «как»?

– Какие оценки?

Тенька шевельнул плечами.

– Всякие…

– Небось троечки? – Это он без упрека, весело даже: дело, мол, поправимое.

– Ага. По математике и пению…

– По пению-то за что? Вроде бы ты голосистый малый…

Тенька опять повел плечом.

Отец скользнул по нему взглядом.

– Я вижу, носишь мой подарок…

– Ношу… – выдохнул Тенька. Мол, куда девать-то, не выбрасывать же…

– Похоже, что впору…

– Нормально, – сказал Тенька и колупнул кроссовкой асфальт.

– А я приехал по делам, в Управление, и решил: дай пройду мимо школы, вдруг увижу Степана. И вот, повезло…

Тенька промолчал. Отец тоже помолчал и спросил:

– Что будешь делать летом?

– Не знаю… Книжки читать. Маме помогать на вахте… Может, лодку с Виталей и с пацанами построим…

– Он по-прежнему опекает мелкое население?

Слово «опекает» царапнуло, напомнило слово «Опека».

– Не опекает, а помогает по-всякому…

– Слушай, а может, приедешь в Светлокаменск? Хоть на недельку…

– Зачем? – сказал Тенька в сторону…

– Ну… погуляем вдвоем. Свожу на аэродром, прокачу на самолете.

– Нет. Страшно, – заявил Тенька с еле заметной насмешкой.

– Но ты же не боишься высоты.

– Я не высоты, а что будет укачивать…

– С чего ты взял? Ведь ни разу еще не пробовал!

– Вот и не хочу… Лучше я здесь, на велике…

– Разве он у тебя есть?

– Ребята дают покататься…

– Слушай, хочешь пришлю велосипед? В точности по твоему росту.

– Не-а. Тут есть… Шурик Черепанов. Мы с ним вдвоем на одном. Привыкли…

– А ты кремешок…

– Чево? – сказал Тенька.

– Ничего. Так… Ну, почему ты не хочешь ко мне в гости? Хоть на пару дней!

«Потому что ты изменник. Бросил маму в самые трудные дни…» Но сказать это было все равно что протолкнуться сквозь непролазную репейную чащу. И Тенька проговорил:

– Тебе, наверно, и без меня не скучно… с тем, кто у тебя там…

Отец не рассердился. Только плечи обмякли, руки повисли, длинные такие…

– Не мели чепуху. Я живу один…

«Ну, так тебе и надо…»

Но Тенька не сказал и этого. Не потому, что испугался. А потому, что вдруг почуял: это будет вроде как нечестный удар. Может, и правда отец живет «без никого». Конечно, сам виноват, но… тьфу, какая дурацкая штука эта взрослая жизнь…

Хотел сказать «папа, я пойду». Но «папа» не выговорилось.

– Я пойду…

– Ладно, шагай… Может, хотя бы позвонишь когда-нибудь?

– Ага… – сказал Тенька, зная, что не позвонит. Отец шевельнул рукой, словно хотел потрепать его по голове, но не решился. Тенька легко качнулся в сторону. Еще раньше качнулась его тень, и они (Тенька с тенью) быстро пошли по краешку асфальта… Кто-то стал бегом догонять их, и почудилось, что Танюшка Юкова. Но ведь она уехала накануне. И оказалось, что это Шурик…

Они накупались, пожарились на солнцепеке, окунулись опять. Было хорошо. Даже высотки с торчащим в поднебесье Зубом не казались уродливыми. Освещенные полуденными лучами, они сейчас были похожи на желтоватые скалы из фильма «Забытая планета». Черные окна искрились, будто проблески слюды…

Наконец отправились домой. Вернее, к Витале: чтобы узнать, нет ли каких-нибудь новостей или интересного дела. Может, он уже раздобыл доски и фанеру для лодки? Дед-Сергей пошел с Шуриком и Тенькой. Виталю он хорошо знал и не меньше ребят любил бывать в дворницкой, где всегда прохладно и уютно.

Виталя называл дворницкую французским словом «Ко́кпит». Это означало «петушиный ящик». На старых парусных кораблях так именовали кормовой кубрик, в котором обитали гардемарины-практиканты. Народ был юный, задиристый, гвалтливый. Старые моряки приклеили им прозвище «петушки» – отсюда и название кубрика. И понятно, что в дворницкой «петушков» тоже хватало.

Кокпит похож был и на кладовку, и на мастерскую, и на боцманскую каптерку, и даже на музей. По стенам висели спасательные круги, мотки веревок, велосипедные колеса, шины и разноцветные подносы. На полках стояли банки с краской, паяльные лампы, мятые самовары и старинные бутыли. Громоздилась пирамида ржавых касок разных времен и фасонов. По углам на специальных подставках торчали лопаты, метлы и грабли – можно было в один миг расхватать их и пустить в дело.

В дворницкой постоянно паслись посетители – и завсегдатаи вроде Теньки, Шурика, Лампионовых, Жоха и Эвелины, и всякий другой народ, вроде пацанов с Карпухинского двора (Тенька не всех даже помнил по именам, но знал, что они хорошие люди – плохие к Витале не ходили). И сейчас тоже было многолюдно. Сидели на верстаке, на скамейках и чурбаках.

Среди коловоротов и ножовок висела гитара (появилась недавно). Очень обшарпанная, с выцарапанным на корпусе носатым улыбчатым полумесяцем. Дед-Сергей пригляделся и попросил:

– Дай-ка, голубчик…

Виталя снял и дал.

Дед-Сергей сел на чурбак, погладил гитару, прошелся узловатыми пальцами по струнам.

– Если не обманывают меня старые глаза, этому инструменту лет пятьдесят…

– Типа того… – почтительно согласился Виталя.

– И помнится мне, что когда-то она принадлежала Якову Михайлычу Бирману, моему соседу по здешней квартире. Мы под нее пели, когда собирались, чтобы вспомнить школьные времена.

– Так оно, – сказал Виталя. – А когда Яков Михайлыч уезжал в Хайфу, оставил ее на память моей бабушке. А она потом подарила мне…

– Жаль, что гитара не магнитофон… – Дед-Сергей погладил облупленное дерево.

– Почему жаль? – строго спросил маленький Егорка Лесов. Он сидел на верстаке рядом с Эвелиной Полянской.

Дед-Сергей объяснил:

– Потому что не хранит в памяти песен, которые пели в давние времена…

Хулиган-семиклассник Жох спросил с дерзкой ноткой:

– О комсомольской юности?

Эвелина крепко двинула его гладкой коричневой ногой.

Дед-Сергей не рассердился на Жоха. Кивнул:

– В том числе… Но не только… Например, вот такие… – Он взял аккорд и пропел сипловатым баском:

Наш не слышен шаг, не колышутся лианы,

Мы тьмой со всех сторон окружены.

Осторожней, друг – бьют туземцев барабаны:

Они нас ищут на тропе войны…

Теньке показалось, что открылась книжка про дальние страны и дохнуло нездешним ветерком, запахом тропических трав. И тревогой…

– Это про что? – вырвалось у него.

– Кажется, это Киплинг. Про колониальных солдат на Мадагаскаре… – объяснил Дед-Сергей.

– А дальше? – спросил кто-то из дальнего угла.

Дед-Сергей спел еще пару куплетов.

Осторожней, друг, ведь никто из нас здесь не был —

В таинственной стране Мадагаскар…

Помолчали. Никто не хотел вступать в колониальные войска и завоевывать Мадагаскар. Но ощущение опасности, от которой может спасти только надежный товарищ, накрыло всех молчаливой серьезностью. Игорь и Витя Лампионовы придвинулись к сумрачному Жоху. Эвка Полянская обняла за плечо Егорку. Шурик Черепанов тихонько задышал у Тенькиной щеки. Несколько мальчишек с Карпухинского двора – Славик Саночкин, Максим Полянов, Данька Сверчок – подобрались от дверей и сели у ног Дед-Сергея.

В тишине угаснувшей суровой мелодии словно жило еще эхо:

…Осторожней, друг, тяжелы и метки стрелы

У жителей страны Мадагаскар…

Егорка вдруг спросил из-под Эвкиного локтя:

– Сергей Сергеич, а вы, может, знаете песню про Гавроша? И про маленький тополь…

– Что? – нервно удивился Дед-Сергей. – А, да… Помню. Тоже была наша песня. А ты откуда ее знаешь?

– Папа вспоминал. Но он знает всего четыре строчки: «Срублен маленький тополь, а зачем – не поймешь. Он лежит на обочине, как убитый Гаврош…»

– Да… – кивнул Дед-Сергей. – Только немного не так. А вот так… – И запел не прежним баском, а высоким, почти мальчишечьим голосом:

Тополек – тонкий очень,

Кто срубил – не поймешь.

Он лежит на обочине,

Как убитый Гаврош.

В дымном мареве улиц,

В злой ружейной грозе

Собирал мальчик пули

Для повстанцев-друзей.

Нынче все тут заброшено —

Как маяк без огня.

След мальчишки Гавроша

Стерт на старых камнях.

Но тревога по-прежнему

Все приходит ко мне.

Я свинцовый орешек

Отыщу средь камней.

Он для дела для ратного

Устарел в наши дни,

Но его аккуратно я

Спрячу в дальний тайник.

И скажу я заклятие,

Искусав губы в кровь:

«Пусть растут тополята,

Не боясь топоров…»

Струны погудели и умолкли…

– Ни фига себе… – проворчал Жох. – Это вам не группа «Лысый кенгуру». Чегой-то цепляет не по-нынешнему…

– Да… – хмуро согласился Дед-Сергей. – Цепляет «по-тогдашнему». Начало шестидесятых. Мой однокурсник сочинил, Валя Заславский. По горячим следам…

Никто не знал, что за «горячие следы» были в ту бесконечно далекую пору. И никто не решился спросить. Лишь Виталя помолчал и сказал:

– Новочеркасск… Да?

– Оно так… – согласился Дед-Сергей. Оглядел народ, поставил гитару у ног, согнулся, уперся щетинистым подбородком в гриф. – Долго про те дела история молчала, но теперь уже не секрет. Детям полезно знать…

– Дед, что знать-то? – нетерпеливо сказал Шурик.

– В шестьдесят втором году прошлого века… Считалось, что стоит счастливая социалистическая пора, а только стал в магазинах пропадать хлеб, начали расти цены, голод подступил нешуточный. А по радио кричали, какая у нас прекрасная жизнь… И вот в городе Новочеркасске поднялся народ. Не так, чтобы совсем бунт, но вроде того. А власти вызвали войска. Велели открыть огонь по безоружной толпе… Не знаю, понимали те парни, в кого стреляют, или нет. Может, думали, что присяга превыше всего. Сколько там людей насмерть положили, я не помню. Десятка два или три. Однако самое страшное вот что. Говорят, первый залп велено было сделать над головами, и пришелся он по деревьям. А на деревьях-то полно любопытных мальчишек. Ну, они и посыпались, как переспелые груши – кто с перепугу, кто раненые, а кто и неживые… Рассказывают, что один майор, когда увидел это, прямо на месте пустил себе пулю в висок… Но не все майоры такие…

– Остальные стреляли? – в тишине спросил Егорка Лесов.

Дед-Сергей не ответил, было ясно и так. Он сказал:

– Мы, студенты здешних институтов, были тогда на военных сборах в Сухой Елани. И туда дошли эти слухи, хотя, конечно, ни слова не было ни по радио, ни в газетах… Шумно возмущаться тогда было нельзя, роптали глухо, в палатках и на опушке. А потом Заславский сочинил вот это. И стали петь, собираясь в кружки. И не очень опасались. А что? Ведь не было в песне этой ни про Новочеркасск, ни про убитых ребятишек. Но офицеры все же почуяли что-то. Однажды подполковник Семенов, с нашей военной кафедры, подошел, прислушался. «О чем поем, товарищи курсанты?» Сначала примолкли, а потом прорвалось. Выложили все, что знали. Бывают минуты, когда уже не страшно… Семенов послушал молча, а как узнал про застрелившегося майора, сказал негромко: «Я бы тоже…» И ушел… Хороший был мужик, скоро его отправили в запас…

И опять наступило молчание. Что тут скажешь? Наконец подал голос Жох:

– Ладно хоть, что нынче не стреляют. Обычно дубинками орудуют…

– Как в Заозерске, – вспомнил Максим Полянов.

– Менты стреляют и сейчас, – вставил Данька Сверчок. – Но больше по пьяному делу…

Милицию переименовали в полицию, но храбрых воинов с дубинками по-прежнему именовали ментами. Или ментухаями.

Егорка Лесов неожиданно спросил:

– Сергей Сергеич, значит, в Ново… в том городе было восстание?

– Восстание, это когда с оружием, – вздохнул дед Шурика. – А там люди были с голыми руками.

Виталя вдруг насторожился:

– Ни слова о политике! Сюда движется моя будущая супруга Алена Гавриловна. Сейчас будет давать нам разгон.

Алена не стала давать разгон – ни Витале, ни его друзьям, только сказала не очень ласково:

– Звонил твой подозрительный приятель по кличке Доцент. Говорит, что у тебя телефон молчит…

– Разрядился, паразит… А что он сказал?

– Кто? Паразит?

– Доцент!

– Сказал, что он и его не менее подозрительные приятели раздобыли для тебя фанеру. Скоро привезут.

– Это для лодки! Новость – сплошной восторг!

– Ты полное дитя, честное слово, – грустно сообщила Алена.

– Полное в смысле комплекции? – радостно отозвался Виталя.

– В смысле разума. Ведь мог бы уже быть в аспирантуре…

– А на фиг? Дитем быть лучше. Что говорил Иисус? «Если не будете как дети, не попадете в царство небесное…»

– Больно ты там нужен!

– А почему бы и нет? Хорошие дворники везде нужны. Больше, чем аспиранты. И зарплата не та, что аспирантская стипендия…

– Поразительный болтун!.. Дети, не берите с него пример.

– Бу-удем! – жизнерадостно завопили «дети». Хотя уважали Алену почти так же, как ее жениха.

– Виталий, тогда скажи своим волонтерам, чтобы переложили поленницу у старого дома. Пенсионеры давно просят, дрова закрывают проезд. Ни «Скорой помощи» не проехать, ни пожарникам, если что не дай бог… Егор! Ты ведь в том доме живешь, соседи тебя просили сказать ребятам…

– Ой, я забыл… – Егорка соскочил на пол.

– Люди! – обрадовался Виталя. – Бьют туземцев барабаны! Они нас ищут на тропе трудовых подвигов! Жох, командуй! И, как в песне пионерских времен, «Гайдар шагает впереди!». Не нынешний, а который написал про команду…

– Про шизиков, которые работали без денег… – уточнил Жох. – Ладно, идем, ребята?

И все закричали, что идем, даже Эвка Полянская, которая порхала в кружевном платьице…

Чугунная полоса

В Карпухинском дворе было два ветхих двухэтажных дома послевоенной поры. С темной, как у старых фрегатов, дощатой обшивкой. К памятникам старины они отношения не имели, но, поскольку дворы были неприкосновенны, дома эти тоже никто не сносил и не расселял. Начальство злорадно объясняло: «Кто виноват, что вы обитаете на исторической территории!»

Обитали в деревянных домах главным образом пенсионеры. Но были и семьи помоложе. Например Егорки Лесова, чей отец занимался геологией, а мама работала в газете.

Поленница была длинная и высокая, однако управились быстро. Полтора десятка человек встали цепочкой между старым домом и забором, пустили дрова, как по конвейеру, полено за поленом. Будто в известном кино про Тимура. Новый штабель вырос за полчаса. Правда, не обошлось без мелких неприятностей. Славик Саночкин уронил чурку на ногу и танцевал несколько минут, а Витька Лампионов и Данька Сверчок подрались. Кто-то кого-то неловко зацепил поленом, потом они сказали друг про друга несколько слов («клизма для гамадрила» и так далее) и сцепились, как дикие коты. Игорь Лампионов и Жох разогнали их пинками. Подошел Виталя и сказал, что к таким случаям следует относиться философски: никто в этом возрасте не проживет без драк. Надо только, чтобы драки были без лишнего ожесточения и, желательно, без разбитых носов. Иначе это способствует развитию всеобщего хаоса в ущерб гармонии мироздания. Витька и Данька способствовать хаосу не стали, потрогали синяки на скулах и снова взялись за работу…

Наконец закончили дело. Бабки в открытых окнах улыбчиво жмурились и кивали. Даже возникшая поблизости Изольда Кузьминична смотрела одобрительно. Народ, отряхивая с себя щепки и сосновую кожуру, разбрелся кто куда.

Пришла семилетняя сестра Шурика, Евгения Черепанова, и сообщила брату, что «если ты немедленно не придешь домой, мама сама не знает, что с тобой сделает».

– Вот так и живем… – сказал Шурик и побрел за сестрицей.

– Подходи философски, – посоветовал вслед ему Тенька. А Виталю спросил:

– Можно с тобой обсудить одно дело?

– Давай… Какое дело, Тень?

Пока шли к дворницкой, Тенька рассказал про встречу с отцом. Потому что носить это в себе было трудно, а кому еще расскажешь? Не маме же. И не ребятам…

Виталя взял Теньку за плечо. Вполголоса сказал на ходу:

– И что теперь? Сперва отбрил, а теперь жаль его?

– Да не жаль, а только…

– Скребет на душе?

– Ну…

– Тень, время расставит точки… Возьми да позвони ему. Без всяких хитростей. Мол, как дела?

– У меня, наверно… язык будет застревать. И получится… будто маме изменил…

– Что за чушь! Возьми и позвони. Ну, не сегодня, а через несколько дней…

Они пришли в Кокпит. Сейчас был здесь только Дед-Сергей. Он по-прежнему сидел на чурбаке и трогал струны. Смотрел перед собой выцветшими глазами. Может, снова вспоминал песню про тополенка Гавроша? Шевельнулся, спросил:

– Как прошел трудовой десант?

– Дело привычное, – отозвался Виталя.

А Тенька добавил:

– Это было похоже, как строят баррикады…

– Вы уж извините, братцы, что не отправился с вами. Поясница проклятая…

– Да что вы, Сергей Сергеич! Там хватало энтузиастов. Двое даже малость подрались от избытка энергии… – утешил Виталя.

– Они не сильно, – уточнил Тенька. – Дело философское…

Дед-Сергей мелко посмеялся.

– А я здесь почему сижу? Спина ощущает излучение. И ноги… С давних пор известно, что здесь целебное место…

Виталя охотно кивнул:

– Так оно. Про это еще при владельце приисков Макарьеве слухи ходили… Аномальный узел, сплетение энергетических струн… Недаром известный вам Институт оформляет бумаги, чтобы купить эту территорию. Для него здесь готовый полигон…

– Это они правильно… – одобрил Дед-Сергей.

В дверях возникла Евгения Черепанова.

– Дед! Мама велела сказать, что, если ты сейчас не придешь обедать, она не знает, что сделает!.. Шурке она уже дала шлепка.

– Надеюсь, меня минует чаша сия… – Дед-Сергей поднялся. – Виталий-свет, не дашь ли ты мне на пару дней гитару? Побренчу, вспомню кое-что…

– Конечно, Сергей Сергеич!

Дед, поглаживая спину, ушел за решительной Женькой. Тенька присел на его место, на чурбак. Прислушался к себе и к пространству. Показалось, что от пяток побежали по ногам пушистые шарики. Тенька потер икры с прилипшими чешуйками сосновой коры. Глянул на Виталю, не разгибаясь.

– А что, здесь правда какое-то излучение?

– Правда, Тень, – серьезно, даже как-то ласково сказал Виталя.

– А почему никто не знает?

– Ну… кое-кто знает. Или просто чувствует. Недаром столько народу собирается здесь… А много об этом говорить не принято.

– Секретная информация, да?

– Не то чтобы секретная, а так… для служебного пользования. Люди из Института просят не распространяться.

– Виталь, а почему Институт оформляет бумаги на покупку? Разве это не его земля?

– Земля муниципальная, то есть городских властей. А Институт – он даже не здешний, не Торговый, а другой. Называется Институт аномальной физики и топологии. Правда, считается факультетом Торгового, но на самом деле занимается совсем другими науками…

– Про непонятное? – догадливо спросил Тенька.

– Да… Про всякие энергии и нераскрытые загадки Земли. И всего мира…

– Ух ты…

– Да… Институт давно знает про это место, хочет в старых домах сделать лаборатории. Но долго не мог договориться с городским начальством. А теперь вроде бы договорился…

– Виталь! А ты останешься тут работать, когда будут лаборатории?!

Виталий сел на верстак. Поскреб круглую, покрытую светлым ежиком голову. Будто думал: говорить или нет?

– Тень, иди сюда…

Тенька подошел. Виталя подхватил его под мышки, посадил рядом. От его куртки пахло бензином.

– Тень, я уже давно… Стал бы я работать просто дворником в двух дворах с облезлыми домами? На самом деле я заведую… в общем, всякой фантастикой этого места…

– Ух ты! – Тенька вскинул ноги и поставил пятки на верстак. – Дворник фантастических территорий!

– Хорошее звание, да? Но вообще-то не дворник, а смотритель. В ранге научного сотрудника… Тень, только это между нами. Очень между нами…

– Ага… Потому что служебная тайна?

– Типа того…

– Виталь, а почему ты тогда… мне ее открыл?

Виталя взял Теньку за плечо, качнул.

– Ну… иногда встречаешь человека, к которому появляется повышенное доверие… Хочется поделиться… Ты вот мне тоже рассказал про отца…

Тенька хотел возразить, что отец – это ведь не научная тайна. Однако вдруг почуял, что спорить не стоит. А Виталя объяснил:

– Дело еще в том, что место здесь загадочное и ты тоже… человек с загадкой.

– С какой?! – изумился Тенька.

– Как ты умеешь акробатничать на высоте без всякого страха… Только лишний раз не надо, Тень…

– Подумаешь! Просто не боюсь, вот и все!

– Это не просто… А твои кораблики из пузырей!

Тенька давно уже не развлекался корабликами. Почти забыл про них, убрал из кармана запускатель.

– Чего тут такого? Они у многих получаются.

– Да не у многих, а у тех, про кого ты думаешь: пусть получатся… А самое главное…

– Что? – сказал Тенька и почему-то слегка испугался.

– Как ты вылечил свою маму…

– Я?!

– Ну, не я же…

– Врачи вылечили. И она сама!.. Потому что у нее сильная воля…

– И у тебя. Ты очень хотел. Вы вместе сложили две воли…

Тенька спустил ноги. Поболтал ими. Подумал. И честно сказал:

– Не… У меня не сильная воля. Я много чего боюсь… Даже тараканов…

Виталя засмеялся. Снова качнул Теньку за плечо.

– Ты и в самом деле философ…

– Почему?

– По кочану и копчику…

– Виталь, а здешнее излучение не избавляет человека от страха?

– Как знать… Хочешь, покажу одно заветное место? Так сказать, центр здешней аномалии. Раз уж решил делиться тайнами до конца…

Тенька очень хотел. Он спрыгнул на пол.

– Идем… – Виталя пошел в дальний конец Кокпита, Тенька за ним. У небольшого решетчатого окна висел пожарный щит. С ведрами, баграми, лопатами, огнетушителем. Виталя с усилием приподнял нижний край. Открылся черный квадрат пустого пространства. Из него дохнуло зябкостью.

– Лезь, – велел Виталя.

Тенька поежился, но лег животом на уступ, охнул, перевалился и повис, цепляясь за кромку окна. Зацарапал коленями по кирпичной стене. Опоры для ног не было.

– Прыгай, там не высоко, – услышал он будто издалека. Охнул опять и разжал пальцы. Кроссовки стукнулись о бетонный пол. Рядом с Тенькой тяжело приземлился Виталя. Наверху бухнул и встал на место пожарный щит. Навалилась непроницаемая тьма. Но Виталя повозился, нащупал на кирпичах выключатель. На низком потолке загорелась желтая лампочка. В первый миг она показалась яркой.

– Идем… – снова сказал Виталя и взял Теньку за локоть. Пальцы его были очень теплые. Зато по ногам неласково потянуло холодом. Озноб забрался снизу под штаны и рубашку, выскочил из воротника и начал кусать затылок. Но еще более зябким и колючим оказался страх. Он был как ледяные пальцы!

– Виталя!

– Что, Тень?

– Мы где?!

– В подвале под Кокпитом…

– Но ведь щит висел у окна! Мы должны были оказаться на дворе!

– Тень, ты молодец. Сообразил… Это одна из главных загадок, которые интересуют Институт. Наложение разных пространств друг на друга. Точного объяснения пока нет… Но соседнее пространство есть. Не дрожи, Тень, скоро станет теплее…

– А это соседнее пространство – оно где?

– Ну… в соседнем пространстве. Иначе и не скажешь. Нет еще точных измерений…

– Мы вернемся назад?

Виталя засмеялся:

– Тень! Я хожу сюда каждую неделю и каждый раз возвращаюсь живой-здоровый. Не бойся, здесь безопасно.

И Тенька перестал бояться. Потому что, если не верить Витале, тогда кому верить? Он и про холод забыл. А скоро они подошли к двери с деревянными узорами и фигурной ручкой из меди. В щель у пола сочился зеленый свет. Виталя потянул ручку. Дверь отошла, дохнуло теплом, как с прогретой солнцем лужайки. Тенька вздрогнул от последнего озноба и будто оттаял.

Они были в квадратной комнате с плафоном, похожим на светящийся лопух. Он высвечивал стены, по которым тянулись трубы разной толщины. Местами блестящие, местами ржавые, а кое-где покрашенные или обернутые асбестом… А больше ничего интересного не было – напрасно Тенька вертел головой.

– Ты не туда смотришь, Тень. Посмотри под ноги.

Тенька посмотрел. Пол был кирпичный, только посреди него, вровень с кирпичами, тянулась черная полоса. Похоже, что из чугуна. Шириной с Виталину ладонь. Гладкая, отражающая зеленый свет. Тенька оглянулся на Виталю: ну и что?

Виталя сел на корточки, взял Теньку за левую щиколотку, сдернул его кроссовку и носок, поставил ступню пяткой на кирпичи, пальцами на чугун.

– Почувствуй…

И Тенька… почувствовал. Пальцы еле заметно повело вправо. С едва ощутимой скоростью часовой стрелки. В обуви он этого не заметил бы, а теперь понял, что в чугунной полосе кроется движение. Дохнуло чем-то непонятным. Как бы защищаясь от этой непонятности, Тенька поджал ногу и шепнул:

– Это как конвейер, да? Только очень медленный, да?

– Похоже… Только это не конвейер, Тень, а совсем другой… механизм… Пойдем-ка вон туда, к стене. Покажу еще…

Тенька, прыгая, обулся и пошел за Виталей. Сердце стукало. Они оказались у стены все с той же путаницей труб. Только в метре от пола труб не было – голый бетон. Чугунная полоса казалась впаянной в него своим концом. Виталя (круглый, но ловкий) опять сел на корточки. Тенька – рядом.

– Видишь, Тень?

Если приглядеться, можно было заметить, как чугун медленно (очень медленно) ускользает в стену.

– Ага… Ну и что?

– Теперь смотри… – Виталя достал из кармана и положил на чугун рублевую монетку. В сантиметре от стены. Через минуту этот сантиметр превратился в полсантиметра. Еще через минуту монетка краем уперлась в бетон. По всем правилам ей полагалось здесь остановиться: ведь между подвижной полосой и монолитным бетоном не было ни малейшей щелки. Не то что металлический кружок, а трамвайный билетик не проскользнул бы. Но монетка краешком въехала в бетон и стала исчезать в нем – на четверть… наполовину… совсем. И не стало серебристой денежки с имперским гербом.

– Вот это да… – выдохнул Тенька. – А где она теперь?

– Никому не известно…

– А там, за стеной, что?

– А там ничего особенного. Кладовка. Взгляни…

Среди труб оказалось окошечко с дверцей. Виталя дернул ее, отодвинулся, чтобы Тенька просунул голову. И он просунул. И увидел захламленную комнату без мебели, с фанерными ящиками и банками из-под краски. С бледной лампочкой у потолка. И труб на стенах не было. А пол был гораздо ниже, чем здесь, под Тенькой, пыльный, дощатый и без всякого намека на чугунную полосу.

– Вот это да, – снова сказал Тенька. Он уже почти не удивлялся. – А что с той стороны? Там, где начинается эта… лента

– То же самое… Только не лента это, Тень.

– А что?

– Ты читал что-нибудь у братьев Стругацких? У тебя на флэшке они есть, по-моему…

– Я читал. Только немного. «Понедельник начинается в субботу»…

– Вот и хорошо! Помнишь, там ночной дежурный обходит институт НИИЧАВО и в одной комнате видит обод Колеса Фортуны?

– Да. На нем чертенята катались!

– Ну вот… похоже, что здесь обод того же Колеса…

– Вот это да… – третий раз выговорил Тенька. – Только я не понял, что такое Фортуна…

– Ну… можно сказать, что Судьба Всего Мира.

– Вот это да…

После всего, что случилось, можно было бы и поверить. Но Тенька усомнился:

– А здесь-то этот обод откуда?

– Кто его знает. Загадка природы…

– Такой медленный… Там, в книжке, он был быстрее. И шире…

– В различных местах он видится по-разному. Но это одно и то же Колесо, Тень. Оно появляется в непредсказуемых точках вселенной, и там возникают такие вот места…

– Аномальные, да?

– Можно сказать так…

– Я думал, это фантастика, – прошептал Тенька.

– Тень, полной фантастики не бывает. В ней всегда хоть капелька правды… Ну, мы договорились: ты про эти вещи никому ни слова, да?

– Да!.. Виталь, а ты кому-нибудь еще это показывал?

– Нет… Хотел Жоху, он надежный человек, но слишком практичный. Не поверит и решит, что это технический трюк… Братцам Лампионовым? Они тут же побегут советоваться с ученым папой. Егорке? Он личность впечатлительная, рано ему еще… Ну и так далее…

«Можно еще Шурику Черепанову», – хотел сказать Тенька, но почему-то постеснялся

– А мне, значит, в самый раз?

– Я же объяснял… Идем…

Скоро они выбрались в Кокпит. Через открытые двери врывалось жаркое солнце. Тенька потоптался и спросил:

– А если я все-таки нечаянно проболтаюсь?

Виталя засмеялся:

– Все равно никто не поверит… Да никому ты не проболтаешься. Разве что маме…

– Ну, вот!..

– А она скажет: «Как ты утомил меня своими фантазиями… Где ты извозил штаны и рубашку? Трубочист, а не ребенок…»

– Ой… так и скажет…

– Беги, чистись, пока она не пришла с работы…

Лиска и собаки

Через несколько дней Тенька повстречал Трафика и Спицу. Он шел из ближнего магазина с батоном и коробкой молока в авоське, гнал кроссовками по асфальту пивную пробку и перед собой не смотрел. И потому чуть не угодил головой в Спицын живот. Спица уперся пухлой ладонью Теньке в грудь.

– Привет, фиолетовый! Ты нам как раз и нужен!

Кругом было много прохожих, и Тенька не испугался. Хотел ответить, что не фиолетовый он, а сиреневый, а фиолетовые они сами – Спица и Трафик. Но все же не решился. Только спросил угрюмо:

– Че надо?

– Гони обратно нашу кошку, – велел Трафик.

– С каких это щей?

– А с таких, что твоя мыльная запускалка перестала работать.

– Купи́те новую…

– Мы и купили. Только из нее одни сопли…

– Я-то при чем?

– Отдавай кошку! – велел Спица нешуточным тоном.

Можно было удрать. Фиг догнали бы легконогого Теньку, на них были тяжеленные, как латы, джинсы. Но после этого какая была бы жизнь? Так и бегать от них все время и прятаться за Виталю?

– Кошка дома не живет. Она гуляет сама по себе. Где я ее найду?

– Где хочешь, – сказал тощий ехидный Трафик. – Найди и принеси. А то оторвем… хы-хы… то самое. А если там ничего не выросло, отрежем уши…

Тенька понял, что лучше отвязаться от них раз и навсегда.

– Я знаю, где она. Только, если надо, забирайте сами. А то она царапается, – соврал он.

– Ах, какие мы нежные… – пропел Трафик.

– Ладно, айда… – решил Спица. – Только не вздумай сделать ноги…

– Больно надо… – сказал Тенька. И повел своих недругов на дальний край Макарьевского двора, за ржавые брошенные гаражи и кочегарку. Там среди осота и крапивы резвилась юная Симина родня: четверо пузатых щенят двухмесячного возраста. Их мама – черно-белая остроухая Динка – приглядывала за детками издалека. А сам Сима – серый и кудлатый – устроился на солнышке. Лежал на боку, вытянув лапы.

Поперек Симиного туловища лежала Лиска. Тоже вытянулась и сладко дремала. Почуяла Теньку, шевельнула ухом, но единственный глаз не приоткрыла. А Сима приоткрыл оба глаза. И шевельнул двумя ушами. Тенька без страха шагнул через крапиву, сел на корточки, обнял Симу за шею. Оглянулся на Трафика и Спицу.

– Сима, они хотят забрать Лиску. Чтобы угробить.

Сима приподнял голову и вздернул верхнюю губу. Открыл розовые десны и желтые клыки.

– Хр-л-брл-р… – тихонько булькнуло у него внутри.

Спице и Трафику было этого достаточно. Они попятились, а потом осторожно пошли прочь. Лишь с дальнего расстояния они пообещали Теньке много всего. Но тут звонко тявкнула Динка и быстро пошла следом за парнями. Те перешли на рысь. Тенька не смотрел им вслед. Он гладил Лиску. Она потягивалась и мурлыкала…

А через два дня Лиску убили.

Она впервые не пришла домой ночевать, и Тенька в тоске и страхе вертелся в постели до утра. Уснул, когда уже светило в окошко солнце, очнулся около девяти часов.

– Мама, Лиска не вернулась?

– Да не волнуйся, слегка загуляла кошечка. Такая у них порода… Ты куда?!

Что за вопрос! Искать, конечно! Лифт не работал, Тенька помчался по ступеням, и незастегнутая рубашка летела у него за спиной. А внизу Тенька с размаха остановился. Потому что перед подъездом сидел Сима. Словно ждал именно его, Теньку. Встал. Глаза у него были тоскливые.

– Сима, ты что?

Сима пошел от дома, оглянулся, будто позвал Теньку. И тот зашагал, уже понимая, что случилась беда. Они пришли в заросший проход между сараями. Лиска лежала в лебеде, вытянутая, с откинутым хвостом. Лапой прикрывала мордашку. За ухом у нее Тенька увидел маленький коричневый сгусток крови. И сразу понял, что ничего нельзя сделать. Он посидел над Лиской, погладил. Сима сидел рядом и, косматый, теплый, хрипловато дышал. Потом потянулся мордой, лизнул кошачий бок и тихонько заскулил.

Тенька взял Лиску на руки, она обвисла – еще не остывшая, но совершенно не живая. Не было в ней никакого шевеленья, ни малейшего толчка сердца. На щелке выбитого глаза блестела мутноватая капля. Другой глаз был приоткрыт, из-под века мертво белело глазное яблоко. Тенька прижал кошку к груди и понес через двор. Сима шел рядом.

Посреди двора их догнал Шурик Черепанов.

Он, Шурик, сразу все понял. Пошел рядом. И наконец шепотом спросил:

– Тень, кто ее так?

– Не знаю… – всхлипнул Тенька. И только сейчас понял, что плачет крупными слезами. Они каплями запутывались в Лискиной шкурке.

Пришли к дворницкой. Виталя чинил механические грабли, а больше никого в Кокпите не было.

Виталя быстро встал навстречу. Тенька положил Лиску на верстак. Сильно, до дрожи, всхлипнул снова:

– Вот…

Виталя опустил на кошачье тельце пухлую тяжелую пятерню. Шепотом сказал:

– Бедняжка… Кто же эти гады?

– Наверно, Спица и Трафик… – тихо выговорил Шурик.

Тенька мотнул головой – так, что брызги разлетелись с ресниц.

– Наверно, нет… Они не стали бы ее так, совсем… Ну, они же все-таки люди…

– Эх, Тенька… – выдохнул Виталя. Он достал из фанерного шкафчика на стене очень белое полотенце. Промокнул им Тенькино лицо, расстелил вафельную ткань на верстаке. Положил на нее Лиску. Сима поставил передние лапы на верстак, ткнулся носом в рыжую шкурку. Виталя мизинцем опустил на кошачьем глазу приоткрытое веко.

– Ребята, погладьте ее… последний раз…

Шурик осторожно провел пальцами по Лискиному боку. А Тенька нагнулся, прижался к рыжей шкурке щекой. Ощутил сквозь шерсть кошачьи ребрышки. Виталя тихонько отодвинул его за плечо. Накинул на Лиску края полотенца, получился белый сверток.

Шурик прошептал:

– Надо похоронить… да?

– К вечеру починю «мотозавр», завтра съездим к деревне Хотовилово. Там в лесочке есть кладбище животных. На нем и похороним…

– Виталь, а нельзя ближе? – сквозь слезы выговорил Тенька. – Чтобы можно было… приходить…

– Ближе не надо, Тень. Сима найдет, будет раскапывать…

Сима окаменело сидел рядом, слушал.

Виталя сказал:

– А пока положим вон туда… где холодно. – Он пошел к дальней стене, приподнял пожарный щит и, большой, казалось бы, неуклюжий, легко протиснулся в открывшуюся щель. Попросил оттуда: – Принесите Лиску…

Тенька принес (и на ходу тронул сверток лбом). Щит не падал – видимо, была подпорка. Виталя протянул из темноты руки.

– Давайте. Здесь есть приступок, я положу…

И Тенька отдал Лиску…

Виталя толчком выбросил из-под щита свое округлое тело…

– Тень, хватит плакать. Посиди, успокойся…

Тенька опустился на скамейку у стены. Только плакать не перестал. Вздрагивал. Шурик сел на ту же скамью. Но не вплотную, а чуть в сторонке. Он, видимо, не знал, нужны ли сейчас утешения безутешному Теньке. А может быть, и сам боялся заплакать.

Сима лег под щитом и опять негромко заскулил.

На верстаке затрещал мобильник.

– Да… – сказал Виталя. – Да, Матвеевна, здесь… Лиску какие-то сволочи убили… Сидит. Со слезами, конечно… Ну, понятно, какой там завтрак…

Тенька мельком подумал, что свой-то мобильник он оставил дома… Да при чем тут мобильник и все на свете, когда нет Лиски!

Тенька давно уже не обращал внимания, что Лиска некрасивая, тощая, одноглазая. Трущобная кошка. Не все ли равно? Она была его Лиска! По утрам, прежде чем удрать из дома, она подходила, терлась усатой щекой о его ногу и говорила «мрлмр…». А вечером прыгала на постель и устраивалась под боком. И опять «мрлмр…».

«Мама, да нет на ней никаких микробов! Кошки – самые чистые звери! Они знаешь как себя вылизывают!..»

Он думал: потом будут котята и он раздарит их всем, кто захочет, – Шурику, Лампионовым, Егорке, Эвке, Сверчку… Он уже заранее обещал…

Не будет котят. И Лиски не будет. Ни-ко-гда…

Ну, кому она помешала? Откуда берутся такие сволочи? Те, которые с виду как люди, но не люди? Те, которым в радость растоптать чужую жизнь… Те, которым нравится рубить живые тополя… Те, которые отбирают ребят у матерей… Те, которые стреляли по толпе в городе Новочеркасске…

Тополь – тоненький очень,

Кто срубил – не поймешь.

Он лежит на обочине,

Как убитый Гаврош…

Эта мелодия будто разрезала воздух, и Тенька перестал плакать.

Он посидел здесь еще полчаса, умылся под краном и пошел домой. Шурик осторожно проводил его до подъезда. А Сима остался в Кокпите под щитом.

Дома Тенька взял книжку «Охота на анаконду» и сделал вид, что читает. Мама подошла, молча встала рядом.

– Ма-а… – попросил Тенька. – Только не говори «мы найдем нового котеночка», ладно?

– Ладно… – вздохнула мама.

Вечером она взяла Теньку на вахту, не хотела, чтобы он, задавленный горем, ночевал один. Может, понимала, Теньке будет казаться: вот вошла в комнату Лиска, вот сейчас прыгнет на постель…

На вахте мама сказала:

– Хочешь, ложись со мной…

Но Тенька лег на раскладушке в задней комнате вахтерки. Потому что знал: ночью он будет плакать снова…

Утром Тенька пошел к Витале, чтобы поехать с ним на звериное кладбище. Виталя посреди двора сгонял в кучу сор механической подметалкой. Увидел Теньку, выключил мотор. Распрямился. Какой-то виноватый, будто похудевший даже.

– Тень… тут непонятная история…

– Какая? – без испуга спросил Тенька. Хуже того, что случилось вчера, быть уже не могло.

– Я полез сегодня… туда… Чтобы заранее достать Лиску, положить в коляску… А ее нет…

– Совсем нет? – спросил Тенька безучастным тоном. И лишь потом удивился: – А где она?

– В том-то и дело, что нигде… Я там все закоулки обыскал…

– Кто-то украл?

– Зачем? – грустно сказал Виталя. – Ведь неживая…

– А может… Сима пробрался и унес ее? Потому что скучал?

– Я подумал и про это. Но Симе не поднять пожарный щит. А другого хода в подвал нет. Была дверь, но заделана…

– Виталь, давай слазим, поищем снова?

– Ну… давай. Только бесполезно. Я обыскал все…

– А может быть, ты… – Тенька запнулся. В горле опять был комок.

– Что, Тень?

– Ты, наверно, спрятал ее нарочно и похоронил пораньше. Чтобы я лишний раз не лил слезы…

– Тень, честное слово – нет…

Тенька поднял намокшие глаза:

– Тогда – что?

– Я не знаю. Честно…

– А если… вдруг она упала с приступка и угодила в какую-то щель…

– Да нет там щелей…

– Подожди. Вдруг такая щель появилась на минутку… И забрала в себя Лиску. В какое-то другое пространство? Там же аномальное место…

– Знаешь, Тень, я думал и про такое… Другого объяснения просто нет…

– Нет, – согласился Тенька.

– Ну… и, если так, пусть ей будет там не хуже, чем на Хотовилинском погосте…

– Пусть… – хрипловато согласился Тенька. И чтобы Виталя не подумал, будто он опять готов удариться в слезы, Тенька попросил:

– Можно, я поработаю на метелке?

– Да на здоровье! – обрадовался Виталя.

Тенька умело взялся за рукояти (не первый раз!). Нажал пуск. Метелка барахлила. Проволочные щетки рванулись, выбросили из-под себя щепки и вялую траву, мусор стегнул Теньку по ногам. Тенька с минуту потаскал по земле туда-сюда увесистый механизм. Потом подошел Шурик, с гитарой на плече. Спросил виновато:

– Съездили в Хотовилово?

Тенька опередил Виталю.

– Съездили… – бормотнул он.

– Я хотел с вами, да не пустили. Потому что всю ночь был переполох. У деда сердечный приступ, «Скорую» вызывали…

– Елки-палки… – сказал Виталя. – А сейчас как?

– Полегчало. Спит… А гитара – вот. Она ему пока не нужна…

Виталя поскреб на круглой макушке искрящийся ежик.

– Грустные дела…

Дед-Сергей поправился, но прошло два дня, и случилось новое грустное дело. Кто-то перестрелял всю родню Симы. Остроухую Динку, ее взрослого брата и трех щенков. Похоже, что стреляли из какого-то оружия с глушителем – по крайней мере, никто не слышал выстрелов. Услышали только тоскливый Симин вой. Очень громкий. На пустыре за кочегаркой. Сначала туда поспешили те, кто оказался близко, а затем и другие жильцы ближнего дома. Сима сидел среди валявшихся в траве собачьих тел и выл, по-волчьи вскинув голову к небу. Иногда он вскакивал, толкал мордой одного из мертвых щенков или Динку, вопросительно оглядывался и начинал выть снова.

Пришел участковый, Михаил Аркадьевич Куликов. Сказал, что стрелять не имели права. Да, есть мнение, что бродячие собаки – существа опасные, но полагается не убивать их, а отлавливать и отправлять в питомники. А использовать огнестрельное оружие на территории жилого массива – это вообще преступление. Он, подпоручик Куликов, постарается узнать, чьих рук это дело, и «взять живодеров за шиворот».

– Только ничего им не сделают, – грустно добавил он. – В крайнем случае назначат крохотный штраф. Такие у нас порядки…

Жильцы переговаривались, что да, бывают случаи, когда бездомные собаки нападают на прохожих, но Сима, Динка и другие здешние псы никогда ни разу не гавкнули ни на одного человека, только доверчиво мотали хвостами, даже если кто-то незнакомый гладил или брал на руки их щенков.

Даже Изольда Кузьминична поддалась общей печали, хотя раньше говорила про собак иначе. Теперь она заявила, что «эти бедняжки были не бездомные, а наши общие», и промокнула глаза кружевным платочком…

Непонятно было, как уцелел Сима. Или увернулся от выстрелов, или его просто не оказалось на пустыре, когда здесь появились злодеи? Теперь он иногда переставал выть и вопросительно смотрел то на одного, то на другого из собравшихся – будто ждал, что они чем-то помогут. Люди отводили глаза…

Кто-то подогнал легковой фургончик, мужчины положили в него Динку, ее брата Кубика и щенков, чтобы увезти за город и закопать. Сима рванулся следом, Виталя ухватил его за косматый загривок. Машина уехала, Виталя надел Симе на шею свой ремешок и повел в Кокпит. Сима заупрямился, но почти сразу обмяк и перестал сопротивляться.

Виталя оглянулся на Теньку:

– Сбегай к Сверчку, попроси у него на время Бумса…

Тенька побежал. Он бежал легко и быстро, но внутри у него будто застрял замороженный ком. Данька Сверчок оказался, к счастью, дома. Они вдвоем привели в Кокпит бестолкового веселого Бумса – единственного уцелевшего щенка из нынешних Симиных малышей. Повезло ему – Сверчок неделю назад взял песика себе…

Бумс узнал отца, подскочил, стал облизывать морду. Сима вздрогнул и совсем по-человечески обнял малыша лапой…

– Пусть оба поживут здесь, – решил Виталя. – Надо не выпускать без присмотра, подержать на привязи…

Тенька сел на чурбак и стал молчать. Было жаль собак. Но в то же время не уходили мысли о Лиске…

А за открытой дверью было лето: солнце и синева. Тополя уже доцветали, но отдельные пушинки влетали в Кокпит. Тенька вспомнил, как на такие пушинки Лиска замахивалась растопыренной лапой…

Возвращение

Дед-Сергей был на пенсии, но не оставлял работу. Он писал книгу. Про это рассказал Теньке Шурик.

– А про что книга? – спросил Тенька.

– Ну, не роман, конечно. Научная. Однажды я спросил: о чем? А он говорит: «О том, как литература и музыка влияют на вращение Земли…»

– Шутка, да?

– А может, и не шутка… – отозвался Шурик.

«А может, и не шутка…» – подумал вслед за ним Тенька. Потому что в Кокпите не раз уже говорили о том, как одни события на планете вызывают другие. Иногда маленькие случаи становятся причиной больших. Было немало примеров. Правда, примеры – все, как правило, грустные.

Через день после того, как погибла и пропала Лиска, в Индии слетел под откос пассажирский экспресс. А когда убили Симино семейство, в Исландии заново рванул и без того дымящийся и плюющийся пеплом вулкан (опять над всей Европой закрыли авиарейсы). Славику Саночкину пьяный отчим чуть не сломал руку, а в Мексиканском заливе рвануло нефтяную скважину…

Как-то серым прохладным днем большая компания сидела в Кокпите и обсуждала такие вот дела.

– Если смотреть философски, есть в этом грустная взаимосвязь. Правда ведь, Сергей Сергеич? – сказал Виталя.

Жох, который, несмотря на репутацию хулигана, тоже любил пофилософствовать, возразил:

– Фигня это. Просто совпадения. Если взять теорию больших чисел, можно наковырять все, что хочешь…

– Ты сперва выучи таблицу умножения… – сказала Эвка Полянская, которая накануне поругалась с ненаглядным Жохом.

– Щас как вделаю по позвоночнику, – пообещал Жох.

– Цыц, петушата, – потребовал Дед-Сергей. – Бывают совпадения, а бывает и взаимосвязь. Один мой знакомый, профессор Шварц, даже составил по этому поводу специальный график. Так и называется – «Векторы Шварца». Правда, за это его обругали на всех ученых советах и конференциях. Но после особенно сильной ругачки случилось небывалое наводнение в Европе…

Образованный Игорь Лампионов неожиданно спросил:

– Сергей Сергеич, а правда, что музыка Баха влияет на положение земной оси? Это папа говорил…

– Не исключено! – оживился Дед-Сергей. – То есть в каком смысле «влияет»? Укрепляет ее стабильность… А всякие негативные случаи ее расшатывают. Поэтому помните, судари мои: когда вы даете пинка по копчику своему приятелю, вы колеблете устои вселенной…

– Или, по крайней мере, земного шара… – вставил Виталя.

– А сам говорил, что к этому надо относиться философски, – напомнил Жох.

– Ну, все хорошо в меру, – вывернулся Виталя…

– Связь негативных явлений в жизни людей и в природе – тема серьезная, – сказал Дед-Сергей. – Жаль, что не каждый это понимает.

Что такое «негативные явления», знали все, даже маленький Егорка Лесов.

Игорь Лампионов сказал:

– Папа говорит, что Земля уже не в силах терпеть того, что творят на ней люди. Возникает перенапряжение. Планета не хочет людям зла, но не может выдержать боли и вздрагивает. Поэтому все больше землетрясений и всяких цунами…

– Они всегда были, – возразил Жох. Похоже, что просто из упрямства.

– Но не в таком количестве, – сказала Эвка и сердито глянула на Жоха. – В самом деле, жуть такая. С одной стороны, стрельба и теракты, с другой – ураганы и потопы.

– И чехарда с климатом, – добавил Витя Лампионов, который был почти такой же образованный, как брат.

– Просто возникает эксцентрик во всемирном вращении. Верно, дед? – сказал Шурик Черепанов. Кажется, он знал про такие дела больше других ребят.

А Тенька сразу вспомнил чугунную полосу в подвале.

– Оно так, – отозвался Дед-Сергей, но не очень охотно. Может, считал, что эта тема не для ребячьих рассуждений.

– А что за вращение? – ревниво спросил из угла Жох (мол, почему я не знаю?).

– Вращение Колеса Мироздания, – веско сообщил Дед-Сергей. – Древние называли его Колесом Судьбы. Но дело не в названии, а в сути…

– А оно, что ли, по правде есть? – снова спросил Жох (похоже, что слегка испуганно).

– С такими вопросами обращайтесь в Институт аномальной физики и топологии, – официально отозвался Сергей Сергеевич Черепанов. – В тот, что на территории бывших военных госпиталей. К профессору Рекордарскому. Он автор теории Мирового Гироскопа. Теория, кстати, не бесспорная. А меня господин Рекордарский не принимает всерьез, говорит, что я лирик и гуманитарий…

Вмешался Шурик:

– Да ладно тебе, дед. Вы недавно вдвоем душа в душу пили на кухне кубинский ром. Хотя тебе и нельзя…

– Болтун – находка для шпиона… Ром это одно, а Колесо Мироздания – другое…

– Оно и правда сойдет с оси, если вы снова…

– Виталя, дай моему внуку по заднице. Ты ближе…

– Это будет негативное явление, – заявил Шурик.

Виталя поспешно сказал о другом:

– Физикам стало тесно там, на прежних Институтских Дворах, хотя они ухитряются раздвигать пространство. Вот и надумали прикупить нашу территорию. Когда купят, можно снимать пикеты на Косе, никто уже не тронет тополя…

– А вообще зачем хотят их срубить? – спросила Эвка. – Кому они мешают? Безумие какое-то.

– На Косу точила зубы фирма «Радужный мир», – объяснил Виталя. – Эти жлобы собирались там построить элитную купальню, ресторан и павильоны для всяких радостей жизни. Чтобы пускать туда посетителей за денежки.

– А большие деревья начальники нигде не любят, – вставил Жох. – Им кажется, что за каждым стволом прячется террорист с оптическим прицелом. Говорят, Блондаренко даже у себя в кабинете сидит в бронежилете… И в бронештанах.

– Жилет и штаны его не спасут, если посыплются небоскребы, – сумрачно сказал Дед-Сергей. – А они могут посыпаться. Геологи недавно опять говорили о возможности тектонических сдвигов. И тогда вашему мэру не избежать контактов с прокуратурой…

– И возможно, он не станет ждать, – хмуро добавил Виталя.

– Сбежит? – обрадовался Егорка Лесов.

– Некуда ему бежать. Скорее уж заложит со своими подельниками под Зуб заряд… эквивалентный морской торпеде. И подымет крик, что случился теракт. Мол, весь этот Сити посыпался от взрыва, а не оттого, что паршиво рассчитали фундаменты. Все кинутся искать злоумышленников…

– Глядишь, и найдут… – добавил Жох.

– Ой, мама! Нас же завалит обломками! – по-настоящему перепугалась Эвелина Полянская.

– Не завалит, – успокоил Виталя. – Обломки рухнут в пруд, сюда не долетят. Но звону будет много… Хорошо хоть, что в Зубе и вокруг нет людей…

– Ты будто по правде этого ждешь, – опасливо сказала Эвелина.

Данька Сверчок сидел на корточках и гладил одной рукой Симу, другой Бумса. Они тихо лежали с ним рядом. Данька проговорил, не разгибаясь:

– Может, заряда не будет, а если спилят тополя, Зуб обязательно рухнет. Вот увидите…

– Не спилят, – пообещал Виталя. – Там вон сколько студентов дежурят. И к тому же вопрос о территории будет решен на днях…

– А с наших дворов тот институт не станет никого выселять? – спросил Жох.

– Не станет, – сказал Дед-Сергей. – Зачем им нарушать структуру Пространства…

Как всегда, позвонила недовольная мама и велела идти обедать. Тенька пошел. Серый день был без дождика, но зябкий. На Теньке поверх его сиреневой рубашонки шелестела тонкая синтетическая курточка. Из-за шелеста казалось, что вокруг шумят подсохшие листья. И Тенька не сразу расслышал за собой легкие частые шаги на проложенном в траве деревянном тротуарчике. А когда расслышал, он… нет, не остановился, не оглянулся, но обмер внутри.

Потому что это были знакомые шаги.

Это были очень знакомые шаги.

«Тюк, тюк, тюк» – ударялась о доски легкая костяшка.

Тенька все же оглянулся, хотя понимал: не увидит он того, что ему чудилось. Но увидел…

В трех шагах от него шла рыжая кошка…

Конечно, это была не Лиска. Это не могла быть Лиска. Потому что живой Лиски не существовало. Кроме того, эта кошка выглядела красивее Лиски. Рыжая шерсть была более густой и пушистой. И самое главное, на кошачьей мордочке блестели два зеленых глаза!.. На знакомой, на Лискиной усатой мордашке…

Тенька сел на корточки, будто подломились коленки.

– Кыса…

– Мрлмр… – сказала кыса. Подошла (тюк-тюк-тюк) вплотную, отодвинула головой полу Тенькиной курточки. Встала передними лапами на Тенькино колено, и он ощутил гладкое колечко отросшего когтя.

Тенька прижал кошку грудью и лапами к плечу, накрыл курточкой и быстро-быстро пошел к подъезду. Словно кто-то мог отобрать у него это рыжее счастье…

Дома он посадил кошку на стул. Снова сел на корточки. Сказал, глотая слезинки:

– Хорошая моя…

– Мрлмр… – Она потерлась щекой о его локоть.

Тенька приказал себе вести себя сдержанно, «без нервов» (и если даже это сон, пусть он длится подольше). Он взял из холодильника пакетик с рыбными кубиками (из оставшихся от прежней Лиски припасов). Согрел его в раковине теплой струей (Лиска не любила холодную еду). Выложил кубики в плошку (она все еще стояла в углу, Тенька не мог себя заставить убрать ее; и мама, видимо, не могла).

– Иди, кыса…

Видать, она изрядно проголодалась: подбежала к плошке и без остановок умяла всю порцию. Потом благодарно оглянулась на Теньку. Он снова унес ее на стул. Кошка, облизываясь, поглядывала на Теньку, а он позвонил Витале.

Покашлял и сипловато спросил:

– Ты можешь сейчас… зайти ко мне?

– Тень, что случилось?

– Очень надо…

– А ты сам разве не можешь добежать сюда?

– Я боюсь…

– Тень, чего?!

– Что она куда-нибудь… пропадет… – Он чуть не добавил «как во сне», но суеверно испугался этого.

– Кто? Тень, что с тобой?

– Виталя…

– Иду.

Он пришел – видно, что встревоженный. И слегка сердитый.

– Почему паника?

Тенька кивнул на кресло.

– Посмотри… Это кто?

Виталя посмотрел.

– С ума сойти… Неужели она?

– А почему живая?

Виталя ладонью повозил по ежику на голове.

– Ну… радоваться надо, что живая…

– Скажи еще «надо смотреть философски», – не удержался Тенька. Он таял от радости, что есть эта кошка, но кто она? Непонятность вызывала колючую досаду. – И откуда второй глаз?

– Если смотреть философски… можно предположить, что это Лискина сестра. Близнец. Жила где-то, не показывалась, а теперь вдруг появилась… Может, чтобы ты меньше горевал.

– Да ну тебя… – Объяснение с «сестрой» было такой же фантастикой, как и Лискино воскрешение. Даже чем-то глупее. Тем более что кошка вела себя в этой квартире, как в своем доме.

Виталя вдруг отошел к двери и сказал оттуда:

– Киска Лиска, подойди-ка близко…

Он всегда так говорил, когда Лиска появлялась в Кокпите, и она спешила к нему, потому что знала: Виталя даст кусочек сыра или шпротинку с бутерброда. И сейчас кошка резво подошла, села, мявкнула вопросительно. Однако на этот раз не получила угощения. Хотела обидеться, но Виталя подхватил ее. Посадил на левый локоть, а пальцами правой ладони ощупал кошачью голову.

– Тень, посмотри… потрогай… вот, за ухом…

Тенька потрогал. И нащупал в шерстке засохший рубец. Кошка решила, что он ласкает ее, и муркнула опять.

– Виталя, ну как это все… такое… может быть? – И радостно было Теньке, и… страшно от непонятности.

– Тень, я не знаю. Я… подумаю… Подожди…

Виталя с кошкой (с Лиской?) на руках подошел к Тенькиной диван-кровати, бухнулся на нее, кошку посадил справа от себя, а подскочившего Теньку – слева.

– Вот что… мы с тобой знаем кое о чем больше других, не так ли? Я имею в виду подвал с Колесом…

– Ну…

– То, о чем я догадался, может оказаться бредом, но… мне кажется, все дело именно в Колесе…

– Как это?

– Похоже, что Лиска тогда умерла не совсем. Наверно, в ней сохранялась капелька жизни, незаметная снаружи. В подвале она очнулась и почуяла… это мне так думается… почуяла, что Колесо зовет ее. И необычное Пространство помогает… Наверно, она подошла и легла на обод Колеса. И оно втянуло ее в какой-то другой мир. А в том мире, может быть, залечиваются раны. Потому и глаз появился… Вот только как нашла она дорогу обратно, не скажет никто…

«Никто…» – понял Тенька. Но все же было теперь хоть какое-то объяснение.

– Виталя, а ты про это лишь сейчас придумал?

– Не придумал, а догадался… Потому что вспомнил. В конце апреля, когда стали появляться бабочки, одна как-то оказалась в подвале. Похоже, что она еле дышала. Сперва шевелила крылышками, усиками, потом замерла на полу. Куда ее было девать? Жаль было такую весеннюю выбрасывать в мусор. Ну, я и решил: пусть Колесо унесет ее туда, за пределы… Ну, ты понимаешь, о чем я… И Колесо потихоньку втянуло ее в бетон… А назавтра я пришел в Кокпит, а там такая же бабочка, но совсем живая, будто ждала меня. Стала летать вокруг, садиться на плечи. Я тогда подумал: «Просто похожая»…

Тенька сел под боком у Витали поудобнее и сказал уже не прежним, а деловитым тоном:

– Никто не поверит во все это…

– И не надо! Тень, объясним всем, что нашлась Лискина сестра. Для чего многим знать про хитрости подвала…

– Правильно, – согласился Тенька.

Как улетел Народец

Маме Тенька не стал морочить голову по поводу Лискиной сестры. Просто сказал, что Виталя спрятал погибшую Лиску в подвале, чтобы похоронить наутро, а она исчезла, и теперь – вот… Мама не очень удивилась. Погладила Лиску и объяснила:

– Кошки очень загадочные существа, это знали еще в Древнем Египте. С ними нередко случаются чудеса… Ты разве не читал книжку «Томасина» и не смотрел такое кино?

– Не-е…

– Там тоже про рыжую кошку, она жила у маленькой девочки, а потом безнадежно заболела, и ее усыпили в клинике. И ребята ее похоронили. А она ожила и вернулась. Видимо, какие-то силы Земли повлияли на нее… Я, когда читала, слезами обливалась…

Тенька лег спать, и Лиска привычно прыгнула к нему на постель. От нее даже пахло как раньше – пыльной травой пустырей…

Мама постояла над притихшим, закрывшим глаза Тенькой. Наклонилась, коснулась губами его заросшего виска.

– Спокойной ночи. Не переживай больше. Хотя… если захочется, поплачь немножко. От этого делается легче…

Тенька не стал плакать. Ему и не хотелось… Однако ночь не была для него спокойной. Сначала у девятилетнего мальчика Теньки Ресницына впервые в жизни заболело сердце. Правда, не сильно и не надолго. Просто кольнуло его и слегка сжало. Тенька даже не испугался, только удивился чуть-чуть. Лиска тут же выбралась у Теньки из-под бока и легла ему на грудь. Боль растаяла. Тенька провел по Лиске ладонью и уснул. Но сны были какие-то непонятные. Сначала Тенька увидел Большое Колесо Мироздания. Казалось бы, разглядеть его – бесконечно громадное – целиком невозможно. Однако Тенька охватывал взглядом и ощущал его непостижимые размеры. Он понимал, что должен быть благодарен Колесу за Лиску, но почему-то этой благодарности не ощущал. Слишком уж оно было бесконечное и едва ли помнило рыжую кошку и мальчика в полинялой рубашке с корабликом. Оно медленно вращалось, в этом вращении была неумолимая обязательность, но не было объяснения: что заставляет его вертеться?

Вокруг Колеса громоздились колеса поменьше и какие-то механизмы. Тоже медленно вертелись и тихонько вздрагивали. Тенька смотрел на них без любопытства. Так ясельный малыш в парке глядит на великанское колесо обозрения. Оно слишком громадно для его понимания, устройство его непонятно, и малыш знает, что его не пустят ни в одну из разноцветных капсул, которые неторопливо ползут в поднебесье. Да и не хочет туда. Его тревожит затерявшийся в траве желтый мячик. Так и Тенька сейчас больше думал не о Колесе, а о Лиске: не случилось бы с ней чего-нибудь снова…

Потом он все-таки встряхнулся, вспомнил чугунную полосу в подвале и сказал Колесу спасибо. И сон сразу сменился, будто в телевизоре переключили канал.

Тенька увидел себя внутри гулкого помещения и понял, что он в нижнем вестибюле Зуба. В туманную серую высоту уходила плавными поворотами широченная лестница. Кое-где воздух прошивали плоские желтые лучи. Они были холодные. От каменного пола тянуло сыростью. Надо было бы уйти отсюда под открытое небо, под теплое солнце, но Тенька вдруг услышал сухой стукоток. Вроде как Лиска щелкала ногтем-колечком по каменным плитам. Тенька завертел головой. Но увидел не Лиску, а игрушечного коня – красного, расписанного пестрыми цветами. И сразу вспомнил этого конька из прежнего своего сна.

Конек глянул черным блестящим глазом, словно приглашал Теньку за собой. И запрыгал спаренными ногами по ступеням. И Тенька пошел, потому что в снах свои законы: идешь не оттого, что хочется, а так надо. Впрочем, боязни Тенька не испытывал. Было любопытно – что за лошадка и куда она скачет. Явно они повстречались неспроста…

Красный конь-игрушка скакал вверх – казалось бы, не быстро, но Тенька догнать его не мог. Все время оставалось расстояние в три шага. Миновали уже несколько этажей. Потом еще. Тенька не уставал, но нарастала досада.

– Ну, подожди же ты!..

Конек весело оглянулся, и в этот момент послышались шаги позади. Тяжелые и недобрые. Сразу вспомнилась поступь ювенальных теток. Тенька оглянулся. На десяток ступеней ниже двигались две широкие угловатые фигуры. Без лиц, в каких-то балахонах. Контуры их казались размытыми, но в этой размытости не было легкости, которая должна ощущаться в призраках. Наоборот, чудилась дубовая тяжесть.

И Тенька рванулся вверх. Красного конька впереди уже не было, да Тенька и не думал о нем. Он думал, как бы спастись. Серые колоды не догоняли его, но и не отставали. Они понимали, что Тенька не уйдет – дальше вершины Зуба пути не было.

Сколько времени прошло, Тенька не знал – во сне это не ощутишь. Но в нем нарастал обморочный страх. Потому что, если они поймают его, впереди не будет уже ничего хорошего. Не будет прежней жизни, где мама, Лиска, лето, ребята, Виталя… Будет неволя. Та, от которой он спасся позапрошлой осенью, прыгнув с гибкой доски в развилку клена…

А сейчас куда прыгнешь?

И вдруг Тенька вспомнил…

Он ведь был сейчас не просто Тенька, а мальчик из тревожного сна про непонятные миры. Из города, который вовсе не Айзенверкенбаум (неуютный, но привычный), а какой-то совсем другой. И здесь жили люди, которых Тенька не знал наяву, но знал во сне. Всякие люди – злые и добрые. Среди добрых был мальчик, недавно подружившийся с Тенькой. Из каких-то дальних краев. Он оказался здесь случайно, задержавшись в своем долгом, непонятном для Теньки пути, и собирался скоро отправиться дальше. Причем по воздуху. Он ждал, что за ним прилетит воздушный шар.

– А для безопасности я сделал парашют… – шепотом признался он. И рассказал, что сложенный парашют выглядит как обычный школьный рюкзак. И спрятан он на верхних этажах Зуба, потому что именно на крышу небоскреба должен опуститься шар.

Где спрятан? Найти бы его – тогда спасение!

И Тенька нашел! Сон милостиво повернулся ему навстречу. Из ниши в мраморной стене спускались брезентовые лямки. Тенька дернул их на бегу, рюкзачок с красным коньком на крышке вывалился к ногам. Тенька надернул лямки на плечи, сцепил их на груди кожаной перемычкой. Нащупал и сжал в кулаке железное кольцо. Бух-бух-бух – раздавались за спиной неумолимые шаги, но было уже не страшно. Тенька знал, что выскочит на верхнюю площадку и ринется вниз. Высота не страшна. А парашют откроется обязательно!

Сколько еще пролетело минут и этажей, Тенька не понимал. Он выбежал на площадку, окруженную частоколом антенн. Сердце сильно стучало, но силы еще оставались. Вокруг распахнулось сизое пространство. Квадратные бетонные кварталы лежали внизу, будто листы громадной карты. Тенька подошел к перилам и оглянулся на люк, из которого должны были вылезти враги. Интересно, какие они при свете дня? Какие бы ни были, Теньку им не достать. Он дождется их, покажет им язык и метнется через перила, дернет кольцо!..

Бах-бах-бах – отдавались внутри шаги стопудовых деревянных теток.

– Чтоб вы провалились! – в сердцах сказал Тенька.

И они провалились, так и не показавшись на свету. Вернее, провалился весь небоскреб. Он содрогнулся как бы от внутреннего взрыва. Не рассыпался, не рухнул, а начал уходить вниз, будто в земной толще открылась громадная пустота. И уходил он так быстро, что легонький Тенька не успел за ним, повис в пустоте. В щекочущей душу невесомости. А когда сила притяжения наконец потянула Теньку к земле, он рванул парашютное кольцо.

Он был уверен, что над головой хлопнет шелковый купол. Но случилось непонятное. Из рюкзака стали вылетать пестрые футболки, носки, полотенца. И уже устремляясь в пропасть (и стараясь растопыренными ладонями погасить в густом воздухе скорость падения), Тенька понял, что в Зубе, на лестнице, схватил не тот рюкзак. Наверно, мальчик приготовил имущество для скорого путешествия, а парашют спрятал в другом месте. Объяснение было до обидного простым. А воздух свистел в ушах. Тенька не боялся удара о землю, хотя понимал, что это будет конец. Но было досадно, что конец – из-за дурацкой ошибки. Футболки и полотенца остались высоко над головой, казались в небе разноцветными лоскутками. Тенька рванул перемычку лямок, и рюкзак сорвало встречным воздухом. «Может, еще спланирую…» – подумал Тенька, работая ладонями, как самолетными закрылками. Но плавного полета не получилось, он летел комком, и сиреневая одежонка трепетала, как флажок. Но вдруг мягкая невидимая сила остановила падение, охватила Теньку со всех сторон…

Это лишь в первый миг показалось, что невидимая. Почти сразу Тенька разглядел, что его облепили большущие пузыри с прозрачными корабликами внутри. Брызнуло солнце, и на выпуклых парусах зажглись искры. Мерцающее облако бережно опустило Теньку посреди Макарьевского двора. Было раннее утро. К севшему на каменные плиты Теньке подошел Сима, помахал хвостом.

– Хороший… – сказал ему Тенька и погладил голову с седыми волосками…

Проснулся Тенька с беспокойством. Казалось бы, сон кончился хорошо, но осталась тревога. Что там стало с маленьким красным конем? Уцелел ли?

Ну, ладно, конь был приснившийся, и ничего страшного с ним случиться не могло. Но ведь в Зубе обитали и другие жители. Тоже не совсем настоящие, но и не приснившиеся. Это были герои сказок, придуманные Тенькой в прежние времена и отправленные на корабликах – чтобы осваивать Зуб, как неведомый материк. Но Зуб-то мог рухнуть в любой момент – сейчас Тенька был в этом убежден. Конечно, обломки не могли раздавить придуманных гномов, домовых и зверят, но погубить их в разорванном на клочки сказочном пространстве все же могли. Не будет пространства – не будет Народца.

Тенька понимал, что он обязан спасти Народец. Казалось бы, какая может быть забота о тех, кого на самом деле нет? Но… как же нет, если он их сам придумал? И отправил туда? Раз отправил, значит, надо выручать. Иначе получится, что он предатель. Предательство никому не сходит с рук. Вдруг не так шевельнется на оси Всемирное Колесо? Тенька думал теперь о нем без прежнего равнодушия, с осторожной такой теплотой, не как во сне. Снова вспомнилась чугунная полоса и Виталин рассказ о бабочке. Бабочку спасло Колесо (и Лиску тоже!), Теньку во сне спасли воздушные кораблики. А придуманных героев Народца спасет кто, если не Тенька? Чарли Пупа, Пылесосова, Гвоздило, Пустотеркина, пешечных солдатиков Пимку и Бимку, зеленого зайчонка Зюзю, крохотных актеров из пластмассового театра и картонных матросов с парохода «Тур Непс»?.. Тенька последнее время и не думал о них, а теперь понял, что помнит всех. И дело было не только в том, что судьба могла наказать за измену (например, снова отобрать Лиску). Теньке стало просто жаль малышей своего Народца – тех, с кем он раньше коротал длинные вечера…

Мама ушла на дежурство. Лиска уснула на краешке постели. Тенька запер квартиру и отправился к Зубу.

Дорога была непростая, в обход Городского пруда, по парадной плотине, через которую проходила главная городская улица – проспект Народной власти. На плотине погромыхивали трамваи и проносились лаковые иномарки. Слева от плотины синел просторный водоем, справа вытекала из шлюза речка Таволга, которая была когда-то большой рекой, а потом превратилась почти в ручей (правда, мелкие моторки по ней еще бегали).

Тенька не так уж часто ходил по городу: считалось, что детям такого возраста не следует одним появляться в центре. Были даже слухи, что полиция отлавливает таких путешественников и забирает в детскую комнату (а оттуда недалеко и до детприемника). Поэтому Тенька шел с оглядкой, готовый в любую секунду рвануться в бега. Но никто не обращал на него внимания. Он свернул на Рабочую набережную и скоро подошел к бетонному забору, который огораживал территорию недостроенного Центра-Сити. Среди бетонных плит виднелись широкие щели. Тенька, оглянувшись, протиснулся. Сразу обступила его глухая, инопланетная тишина. Беззвучно качались у плеч цветущие головки репейника и осота. Тенька порадовался этим зарослям – через них можно было украдкой подобраться к необъятному крыльцу Зуба. Зуб подымался над Тенькой на космическую высоту. Отвесный, желтый от утреннего солнца.

Тенька с обмиранием вышел к широченным, заваленным щебенкой ступеням. Отсюда надо было идти к похожим на ворота дверям по открытому, горячему от солнца пространству. И пространство это было недобрым. Тенька съежил плечи. А может, остаться здесь? Прямо из репейников крикнуть Народцу: «Убегайте, улетайте!» Но это было бы не по правде. Народец мог не услышать. Нет, полагалось довести дело до конца.

«Если кто-нибудь схватит и спросит: «Зачем пришел?» – можно сказать: «Играю. Не знал, что сюда нельзя…» Не обязательно ведь сразу поволокут в полицию. Да можно и сбежать…»

Тенька сосчитал до трех и рванулся вверх по высокому, как ступенчатая пирамида, крыльцу. Никто не гнался, не кричал «стой!». И Тенька с разбега влетел через открытый дверной проем в холл. Тоже необъятный, как во сне…

Сразу стало ясно, что никого здесь нет – ни поблизости, ни на дальних этажах. Только где-то в закоулках жил Народец. Тихий, ни для кого, даже для Теньки, невидимый.

«Привет», – тихонько сказал Тенька Народцу. И достал из кармашка мыльный запускатель. Он давно им не пользовался и теперь испугался: «Вдруг не получится?» Но все получилось, ведь Тенька был в своем костюме с корабликами. Большие пузыри взмыли на несколько метров, когда Тенька дунул в колечко. Откуда-то сверху падали лучи, и в них заиграли радугами круглые паруса.

«Улетайте, – велел Тенька Народцу. – Все улетайте! Садитесь на корабли и летите в заброшенные деревни. Их много вокруг города, увидите с высоты. И живите там в зелени и деревянных домах. Зачем вам этот небоскреб, он скоро упадет…» Тенька дунул снова. И еще, еще. Целая эскадра повисла над головой. Потом пузыри стали лопаться, кораблики таять. Но это не значило, что они погибали. Просто невидимые существа подпрыгивали, хватались за снасти и якоря, взбирались на палубу и отправлялись в соседние пространства – ведь они привыкли слушаться Теньку. Он дунул последний раз, помахал вслед исчезающим корабликам, шепнул: «Я буду вас вспоминать…» Печали почти не было, хотя чуть-чуть щекотнуло в горле. С пониманием, что все он сделал как надо, Тенька повернулся, чтобы уйти.

В громадном светлом квадрате выхода темнел тонкий силуэт. Видно, что мальчик…

«Где ты рос?»

Что было делать? Бежать? Но Тенька хотя и не храбрец, но и не такой уж трус. Да мальчишка и не казался опасным. Он был выше Теньки, но в позе его не ощущалось угрозы (а угрозу Тенька привык чувствовать издалека). И Тенька решил спокойно пройти мимо. У него, у Теньки, свои дела, а у незнакомца свои. Разойдутся в стороны, вот и все… Хотя… А вдруг мальчишка пойдет внутрь? То, что опасно для Народца, тем более опасно для человека!

Тенька шагал ровно, спокойно и хотел обойти мальчика с правой стороны. Но когда оказался рядом, остановился и сказал:

– Не ходи туда. Там риск… – И затылком показал назад, на громадные двери.

Мальчик был теперь на свету, Тенька быстро его разглядел. Худой такой (можно даже сказать «отощавший»). С впалыми щеками и острыми скулами. Со светлой щетинкой волос. Со светло-коричневыми продолговатыми глазами. На нем была полинялая желтая футболка и обтрепанные под коленями сизые бриджи. И расхлябанные сандалеты на босу ногу.

– Какой риск? – спросил он. Его большие потрескавшиеся губы шевельнулись будто с трудом.

Тенька четко объяснил:

– Зуб может рухнуть в любую минуту.

– Ну уж «в любую»… – возразил мальчик, но как-то рассеянно, без желания спорить.

– Да… – подтвердил Тенька. – Это говорят даже ученые. Фундаменту грозит сдвиг тикст… тек-тонических плит… – Хотя он сбился на слове «тектонических», прозвучало все равно убедительно.

Они встретились глазами, и… не было во взглядах ощетиненности и недоверия. В Тенькиных глазах мальчик, видимо, прочитал: «Я не просто так говорю, я беспокоюсь о тебе». И во взгляде, обращенном к Теньке, было что-то вроде понимания…

– Ясно теперь, почему он ушел, – пробормотал мальчик.

– Кто ушел?

– А?.. Нет, это я просто так… Я и не знал про этот, про «сдвиг». Жил себе там спокойно…

– Но там же никого нет! – вырвалось у Теньки. Это было как бы вопросом: «Неужели не страшно одному в такой громадной пустоте?»

– Никого нет, а я был… – сказал мальчик, словно удивляясь себе.

Теперь можно было разойтись, но Тенька почему-то медлил. Мальчик тоже. Между ними словно появилась осторожная сцепка. Чуть заметный, но все же ощутимый интерес друг к другу. «Ты, что ли, беспризорник?» – хотел спросить Тенька. Но сказал иначе:

– У тебя, значит, нет другого дома?

– Другого нет, – спокойно отозвался мальчик. – Да и это не дом, а так… Надо было где-то приткнуться… – И вдруг спросил тем же тоном: – Слушай, у тебя не найдется какой-нибудь еды? Хотя бы сухаря?

Ну откуда у Теньки сухарь? Он хлопнул себя по кармашкам на бедрах, развел руками. Мальчик смотрел в сторону. Тенька думал секунды три. И…

– Пойдем…

– Куда? – боязливо спросил мальчик.

– Туда, где есть еда…

Кажется, мальчик хотел что-то еще спросить. Но Тенька решительно обошел его и зашагал вниз по ступеням. И мальчик пошел следом.

Спустились к пруду. Теньке опасливое чувство подсказывало, что не надо ему и мальчику идти сейчас по плотине и главной улице. Лучше уж по мосту, что ведет через пруд от улицы Энергетиков к торговому дому «Сатурн». Эта дорога длиннее, но… как-то спокойнее. И он свернул по берегу направо. Мальчик, ни о чем не спрашивая, шагал сбоку и чуть позади. Тенька подумал, что долго идти и молчать будет неловко. Но ему повезло. Он увидел, что недалеко от берега машет веслами лодка с двумя парнями. Парни были вроде бы знакомые – из тех, что часто ходили мимо вахты в общежитие.

– Эй! – Тенька замахал руками.

– Чего тебе? – оглянулись они. И правда знакомые. Рыжего, курчавого звали Артур. – А, да это привратник Тенька!

– Отвезите на тот берег! Пожалуйста! Срочное дело!

– Ну, если срочное… – Лодка ткнулась в скрипучий гравий. Тенька прыгнул, мальчик – за ним.

– Садитесь, – велел рыжий Артур. – А то булькнетесь, выуживай вас…

Они сели на дощатую поперечинку.

Плавание заняло три минуты. Мальчик опустил с борта руку и смотрел, как струи обтекают немытое тонкое запястье. А Тенька думал: хорошо, если Виталя в дворницкой или поблизости. А то придется вести незнакомца домой. Мама на вахте, никто не будет расспрашивать, но никто и не посоветует, что делать дальше.

Виталя оказался в Кокпите. А ребят не было, но зато был один взрослый человек. Мальчик увидел его от входа и качнулся назад. Тенька ухватил его за рукав:

– Ты что?

– Там ментухай…

– Это не ментухай, – строгим шепотом объяснил Тенька. – Это Михаил Аркадьевич Куликов по прозвищу Адвокат. Он всегда заступается за ребят…

– Ага, заступаются они…

– Он спас меня однажды от дядек и теток из опеки. Знаешь, что такое Опека и Ювеналка?..

– Хы… А ты откуда знаешь?

– Хы… – в тон ему отозвался Тенька. – Пошли…

Мальчик больше не упрямился.

– Здрасте, – сказал Тенька Михаилу Аркадьевичу и Витале. – Мы в гости зашли. Виталя, у тебя есть что-нибудь перекусить?

Виталя пригляделся и веско сообщил:

– Май френд! У меня крепнет впечатление, что последнее время ты занимаешь чересчур много места в моей и без того напряженной жизни…

– Раз она такая жизнь, – ответствовал Тенька. – Трудная и голодная…

– Сирота казанская…

– Ага… Хотя бы сухарик. Один на двоих…

Михаил Аркадьевич коротко посмеялся и встал со скамьи.

– Пойду я… Ты, Виталий, если что, звони моментально. И студиозусов там предупреди. А то, не дай бог, развяжут гражданскую войну…

– А может, пусть? – хмуро спросил Виталя. – Егорка Лесов спрашивал вчера: не пора ли?

– Не пора. Попрошу мать надрать уши этому экстремисту…

– Егорка хороший человек, – заступился Тенька, хотя не понял, о чем речь.

– Все вы хорошие… – подпоручик Куликов на ходу растрепал Теньке отросшие волосы, а на незнакомого мальчика только посмотрел мельком. И ушел.

– Сухарик, значит, вам? – спросил Виталя. – Чревоугодники… – Он расстелил на верстаке газету «Старый Колыбельцев», открыл побитый и расхлябанный холодильник, выложил копченую курицу, надрезанный каравай и две редиски. Выставил коробку с молоком. С полки взял фаянсовые кружки. Курицу рванул так, что в кулаках остались коричневые ножки с косточками. Мальчик крупно глотнул, дернулось тонкое горло. Тенька тоже глотнул, потому что сегодня не завтракал.

– Лопайте, – велел Виталя.

Они оседлали лавку, привалились к верстаку и вцепились в куриные ножки зубами. Молча.

И так, без слов, насыщались они минут пять. Виталя прервал чавканье и сопенье короткой фразой:

– Тень, изложи ситуацию.

– М-м… какую?

– Которую мы имеем на данный момент… Я впервые вижу этого юношу… Как тебя зовут, незнакомый гость?

Мальчик перестал жевать, сделал глоток из кружки, глянул исподлобья и сипловато сказал:

– Кабул…

– Кабул, – сказал он, и на Теньку будто повеяло жарким песчаным ветерком. Похоже, что и на Виталю.

– Романтика гор и пустынь, – заметил он. – Ты что, не из этих краев?

– Из этих, – со вздохом сказал Кабул. – Только так вот… получилось.

– Рассказывай, – с таким же вздохом велел Виталя.

– А вы… меня не сдадите?

– Куда? – хмыкнул Виталя. – В ломбард, что ли? Много за тебя не дадут…

– Ментам или в комиссию по опеке…

Виталя сел на чурбак против Кабула и деловито объяснил:

– Ты неправильного мнения о своей персоне… Кабул. Ментам ты на фиг не нужен… если за тобой не тянется крупного уголовного дела. По-моему, не тянется, а?

– Не-е! – вскинулся Кабул.

– В таком случае ты простой беспризорник. Зачем тебя ловить? В стране у нас беспризорников… точно никто не знает, сколько, но, говорят, не меньше миллиона. Поймают одного, а дальше что?.. А всяким опекам и ювеналкам ты опять же ни к чему. Им нужны ухоженные дети из приличных семей, чтобы можно было засадить в детдом, в приют, а оттуда перепродать в патронажное семейство или за рубеж. Это бизнес. Вот когда ты был мальчиком из хорошей семьи… был ведь? – неожиданно жестко спросил Виталя.

Кабул кивнул:

– Был… только не всегда… Я везде был…

– Вот и рассказывай, – опять велел Виталя.

– А… зачем?

– Чтобы решить: как быть дальше?

– А… как тут можно быть? – Кабул прижал к бокам локти. Метнулся взглядом по Теньке и Витале.

– Я не знаю пока, – мягко выговорил Виталя. – Для начала скажи: кто твои родители?

– Их нет…

– Ну, случается… А кто они были?

– Если бы я знал! – вырвалось у Кабула с такой тоской, что Тенька съежился.

Витале тоже стало не по себе. Он помолчал с полминуты.

– Ну… а все-таки… Где ты рос?

Третья часть

Кабул

Его жизнь…

Сначала Кабул рос в доме малютки. Туда его привезли из Южного Края, где гремели бои. Группу младенцев спешно эвакуировали в глубь Империи. В сопроводительных бумагах было сказано, что родителей нет в живых. И даже имена родителей не названы. Видать, никто и не старался их узнать в той кровавой круговерти…

Потом он жил в дошкольном детском доме. И тогда его звали Владиком. Владик Иванов. С этим именем он перешел в детской дом для школьников. То есть его перевели. Никого ведь не спрашивали, где они хотят жить. Если бы спросили, Владик ни за что не согласился бы покидать привычное место.

И в доме малютки, и в дошкольном «курятнике» жилось неплохо. Владику казалось, что это вполне нормальное детство. Временами даже счастливое. Потому что другого детства он просто не знал. Иногда на ребят покрикивали, иногда в угол ставили, а бывало, что и шлепки они получали. Но зато и хорошего хватало. Поездки на дачу, мультики по телевизору, игры, друзья-приятели, пирожные к чаю по праздникам, сказки всякие, которые кто-нибудь рассказывал шепотом, когда на ночь выключали свет… И были воспитательницы, которые умели приласкать, утешить при каких-то горестях, пригрозить наказанием за провинности, а потом пожалеть и погладить по голове: «Ох ты, горюшко непутевое…»

В старшем детдоме (точнее, в «интернате для детей-сирот») все оказалось не так. Там верховодили большие ребята, их надо было слушаться. Делать все, что они велят: застилать их постели, чистить им башмаки, убирать со столов. Иногда старшаки не очень приставали – живи спокойно, малявка. Но бывало, что кого-нибудь невзлюбят, и у бедняги начинается беспросветная жизнь. Называлось это «дрессировать мышку». «А ну, иди сюда, сперматозоид! Почему ночью хныкал, спать не давал? Щас потанцуешь. Дай башмак и подставляй ж…»

И жаловаться бесполезно. Воспитатели не хотели связываться со старшаками – себе дороже. И делали вид, что все хорошо.

С виду и правда все было хорошо. Ковровые дорожки в коридорах, цветочки на окнах, отглаженные рубашечки и платьица на детках. В туалетах, правда, пованивало, но там время от времени разбрызгивали пахучую жидкость. Иногда приезжали улыбчивые дяди и тети, привозили игрушки и конфеты. Конфеты, правда, куда-то исчезали, а плюшевые медвежата и обезьяны валялись в игровой комнате (и накопилось их видимо-невидимо).

Но это была дневная жизнь. А после отбоя… натягивай одеяло на голову и надейся, что ночь пройдет спокойно.

Симпатичного светловолосого Владика Иванова тоже попробовали сделать «мышкой». Тощий, с табачной вонью изо рта и сладкой улыбкой семиклассник Дама велел семилетнему Владику:

– Ты, одуванчик, почисти мои кроссовки. Чтобы как из магазина…

Владик Иванов был тихий мальчик, вежливый мальчик. И упрямый мальчик. Понимая, что рискует если не жизнью, то здоровьем, он сказал:

– Чисти, пожалуйста, сам. Не маленький…

Дама разозлился не сразу. Сначала просто удивился:

– Какой непослушный ребенок! Делай, что сказано, или отшлепаю…

– Только попробуй, – обмирая, сказал Владик.

Дама сощурился, поддернул рукава и поплевал на ладони.

– Иди сюда, личинка…

Все замерли, ожидая забаву. Кто-то выжидательно хихикнул.

Владик не пошел к Даме. Он сцепил зубы и бросился на Даму! Он ненавидел всех вокруг и очень хотел обратно, в прежний детский дом. К старым приятелям, к нянечке тете Маше. А поскольку туда было нельзя, оставалось кинуться, как в яму, в черную битву, и пусть хоть убьют… Владик ударил Даму головой в живот, обежал его, согнувшегося, и по-кошачьи прыгнул на спину. Одной рукой вцепился в волосы, другой замолотил по плечам. И укусил за ухо.

– Гад! – с брызгами слюней заорал он. – Гнида! Искалечу! – Так иногда в прежнем детдоме кричали доведенные до крайней обиды мальчишки. Те, у кого была склонность к истерике. С Владиком такого там не случалось, а сейчас прорвалось. Наверно, потому что он оказался здесь совершенно среди чужих. Почему-то его перевели сюда одного, а остальных ребят из его группы в другие интернаты и приюты…

– Гад!.. – А еще он кричал совсем жуткие слова, которые вырывались у детдомовцев-дошколят в минуты большого гнева (они, ребята эти, были малыши, но кое-что знали в жизни).

Вбежал воспитатель Юрий Юрьич – носатый, усатый, очкастый. Легко отцепил Владика от врага, бросил на кровать, а Даме хладнокровно объяснил:

– Ты, Гусаков, должен смотреть, с кем затеваешь свару. Есть личности, в которых отсутствует чувство самосохранения, они как камикадзе. На такого и нарвался. В следующий раз бди…

Владик знал, кто такие камикадзе, и вовсе не был таким. И чувство самосохранения в нем не пропадало. Просто в каких-то случаях оно могло отключиться на миг. Но здешний народ, кажется, решил, что он такой всегда. Юрий Юрьич ушел, мальчишки осторожно отошли от кровати, на которой судорожно всхлипывал Владик… Он повсхлипывал и встал – будто другим человеком. С той поры его обходили сторонкой – и старшаки, и младшие. С такими шизиками лучше не иметь дела. Кто-то однажды сказал у него за спиной: «Псих, как Юзя-пулеметчик в кино «Афганская баллада…» – показывали этот фильм недавно по телику. И приклеилась к первокласснику Иванову кликуха Кабул – это, как известно, столичный город в Афгане…

Ну, Кабул, так Кабул. По крайней мере, больше никто не лезет… Хотя пацану с таким прозвищем надо было бы выглядеть смуглым и носатым (вроде Юрия Юрьича), а он был бледный, с длинными, почти белыми волосами вразлет. Его даже стричься не заставляли, воспитательница Анна Даниловна говорила: «Ах, не надо портить такую прелесть…»

Эта же Анна Даниловна записала Кабула в интернатский хор мальчиков – услышала, что у Владика Иванова звонкий и чистый голос («и слух у ребенка очень даже неплохой…»). Кабулу заниматься в хоре нравилось. В этом был какой-то жизненный смысл. Какое-то «звучание». Поешь, например, «Море, ты слышишь, море, твоим матросом хочу я стать», и в глазах даже щекотно от слезинок и кажется, что в жизни когда-нибудь (конечно, не скоро еще) случится что-то хорошее.

Хорошее случилось, когда Кабулу исполнилось десять лет.

Мама

Тенька узнавал про жизнь Кабула не сразу. При первой встрече Кабул рассказал только главные моменты, а уж потом – иногда Теньке один на один, а порой при Витале, при Шурике и Егорке – добавлял разные события и случаи. Но потом все это Теньке запомнилось как один длинный и связный рассказ.

Говорил Кабул не очень охотно, однако и не отмалчивался. Понимал, что не надо таиться от людей, которые хотят ему помочь. А бывало, что улыбался открыто, хорошо так, словно зажигался у него в душе фонарик. Или наоборот – вдруг застревал в его горле комок и наворачивались капли среди ресниц. Тогда остальные понимающе опускали глаза.

…Однажды Кабула посадили в «ящик». Так называлась каморка, в которую отправляли провинившихся. Убогая, с обитыми фанерой стенами. Не совсем карцер, без решеток и холода, но тесная и – главное – нестерпимо скучная. Не было в ней ничего, кроме широкой дощатой лавки. Сильно провинившихся узников здесь раздевали догола – чтобы сильнее ощутили свое ничтожество, – но Кабулу оставили одежду, потому что вина его была не так уж велика (по сравнению с провинностями других). На него во время репетиции хора наорала Анна Даниловна (в скверном настроении была – видать, дома полаялась с мужем). А Кабул сказал, что больше не будет петь. Аннушка заорала снова, отвела его к старшему воспитателю Юрию Юрьевичу и велела «принять меры». Тот был настроен добродушно и велел:

– Иди в столовую убирать посуду и вытирать столы, Кобзон несчастный…

Но Кабул был обижен крепко и ответил, что пусть Аннушка сама вытирает столы, раз такая горластая, а он не обязан. После чего был схвачен за шиворот и отведен в эту вот внутренность фанерного кубика. С обещанием, что будет сидеть здесь без еды «до полной потери голоса».

Он посидел, позевал, прошелся глазами по надписям, которые щедро украшали голую фанеру. Арестанты, как правило, оставляли здесь свои имена и даты отсидки. Владик отыскал свою прежнюю роспись: «Кабул 20 января 2008 года. Да здравствуют крылья свободы!» Это написал он, когда посадили первый раз (не надолго, на три часа, за то, что после отбоя читал с фонариком под одеялом книжку «Приключения Карика и Вали»). Сейчас Кабул достал из щели за фанериной карандашный огрызок и нацарапал на свободном месте: «Кабул, 15 мая 2008 г.». А чуть в сторонке: «Аннушка дура». После этого он ощутил в душе облегчение. Сел на «нары», отодрал от щиколотки засохшую болячку, отвалился к стенке и стал вспоминать планету «Земляника», на которой водятся красные кони. Планета придумалась у него – еще давно – сама собой, и кони на ней были добрые: длинногривые и губастые…

Через час лязгнула снаружи щеколда, и появилась практикантка Вера. Хорошая, кудрявая и веселая. Таких вот молоденьких студенток иногда посылали в детдом из педучилища на практику. Ребята к ним буквально прикипали, но практика заканчивалась быстро, и девушки исчезали. У многих от этого была большая грусть (а иногда и слезы).

– Привет, жертва режима! За что тебя сюда?

– За Аннушку. Петь заставляла, а я не стал.

– А почему?

– Потому что вопит слишком громко… Если бы только на меня, а то и на Вовку Винтика, а он еще маленький, сразу в слезы… Я и говорю: «Пойте тогда сами про наше солнечное детство…» А она меня к Юрьичу…

– Трудная у тебя жизнь, Владик… – Она никогда не говорила ему «Кабул».

– Обыкновенная, – сказал он. – У всех такая…

– Ну… да. У всех, кто в детдомах…

Вера принесла с собой берестяной баульчик. Теперь открыла его и достала маленький термос, кружку и салфеточный сверток. Кружку поставила на скамью, налила из термоса горячий какао. В свертке оказалась большущая ватрушка с творогом.

– Подкрепись, узник, ужин тебе, видимо, не светит…

Кабул вцепился в теплую ватрушку зубами, глотнул какао. Да, бывают в жизни радостные моменты. Между двумя глотками он сказал сквозь жеванье:

– Вера, спасибо… А тебе не попадет, что ты сюда, ко мне…

– А я не боюсь. На меня много не поорешь. – И стала вдруг не улыбчивой, а серьезной, со сведенными кучерявыми бровями.

Кабул доглотал из кружки, собрал на ладонь крошки и бросил в рот. Подышал, помолчал. Снова дотянулся до щиколотки, пальцем промокнул росинку крови на месте оторванной болячки.

Вера пригляделась.

– Подожди-ка… Что у вас тут за привычка расчесывать царапины…

Она достала из баульчика косметичку, а из нее кружевной платочек и пузырек с духами. Пропитала ими тонкую ткань. Прижала ее к алой точке на ноге Владика.

– Щиплет?

– Не-а…

– Это плохо. Должно щипать, чтобы убилась вся зараза…

– Ой, щиплет… маленько…

– Вот и хорошо… Владик, а можно задать тебе один вопрос?

– Хоть сто! – благодарно сказал он и незаметно придвинулся к Вере. От нее пахло духами и чем-то еще непонятно-хорошим. Возможно, густыми кудряшками прически.

– Слушай, Владик, а ты всегда жил в детдомах? Без родителей? – полушепотом спросила Вера.

– Всегда… – Кабул уперся подбородком в обтянутое хэбэшной штаниной колено.

– И… совсем не помнишь маму и папу?

– Я даже не знаю, кто они. Мне говорили, что в дом малютки меня принесли почти что новорожденного… Вроде бы родители погибли под обстрелом, но как их звали, узнать не удалось…

Вера взяла его за плечо.

– Я тоже росла совсем без мамы. Она умерла при моем рождении…

– Ты детдомовская?!

– Нет, я жила с отцом…

– Это все же не интернат, – умудренно заметил Кабул. Среди ребят – и в малышовом детдоме, и здесь, в интернате – часто велись разговоры: кто совсем сирота, а кто не совсем, и если «не совсем», то у кого, где и какие есть родители. Те, у кого они есть, были счастливцами. Например, если даже мать спилась, а отец в тюрьме, все равно оставалась хоть капельная надежда: вдруг в будущем все наладится? Вдруг они однажды появятся и скажут: «Пойдем домой…» Ходили даже слухи, что где-то когда-то такое случалось…

– Да, конечно, – согласилась Вера. – Папа хороший. Это замечательно, что он есть… Но самое замечательное, что однажды он сказал мне простую и… такую очень прочную вещь…

– Какую? – шепнул Кабул и почему-то встревожился.

– Вот такую. Он сказал: «Верочка, несмотря ни на что, у тебя все равно есть мама…»

– Как это? – выдохнул Кабул.

– Я тоже ахнула: «Как это?» И даже перепугалась: может, решил жениться? И тогда – мачеха? А он объяснил… Хочешь, я это объясню тебе?

Владик понял, что сейчас откроется небывалая тайна.

– Да… да, я хочу…

– Тогда по порядку… Человеческая жизнь главным образом состоит из прошлого. То, что ожидается в будущем – его еще нет. Не было. А то, что сейчас, – оно очень моментальное сейчас. А самое большое в жизни – то, что уже было. Ну, недаром же, когда человек думает о жизни, он обязательно вспоминает, какая она была… А раз была, значит, есть… Понимаешь меня?

– М-м… – осторожно сказал Кабул.

– Ну, посмотри. Вот вчера вам читали «Руслана и Людмилу» поэта Пушкина. Эта книга есть сейчас. Но если бы раньше не было Пушкина, никогда не было бы книги. Значит, он тоже есть – всегда… Если бы не было мам, не было бы меня и тебя… А раз мы есть на свете, они тоже есть. Их можно вспоминать и можно… представлять живыми, будто они рядом…

Теперь Кабул понимал. Он сказал с трудом:

– Тебе… хорошо. У тебя, наверно, фотки сохранились. И ты знаешь, как ее звали… зовут… А у меня что?

– А у тебя… а тебе известно, что она все равно была, значит, есть. Ну, пусть не знаешь имени и не видел лица. Но ты можешь представить. Пускай даже не очень ясно, а будто в сумерках, полутень. Словно она подходит сзади и гладит по голове: «Владик, это я…»

Короткий, как удар, плач едва не рванулся из него. И тогда было бы не остановить. Но Кабул в последний миг сдержался. Закусил губу и совсем крепко прижался к Вере.

Распахнулась дверь, и возникла воспитательница. Наталья Зиновьевна.

– Иванов!.. Ой, Вера… Вера Олеговна, а вы здесь… зачем? Вы… как-то странно обнимаетесь и…

– Не странно, а по-приятельски. Провожу доверительную воспитательную беседу. Чтобы мальчик не спорил со старшими…

Она переглянулась с Кабулом, и оба хихикнули про себя. Наталья Зиновьевна покивала:

– А! Это хорошо… Иванов, иди, надень чистые брюки и рубашку, там пришли люди, которые хотят с тобой познакомиться…

Это что за новости?.. Кому нужен детдомовский пацан Иванов? Кабул даже струсил и чуть не сказал: «А че я сделал?» Но жизнь научила, что задавать лишние вопросы (особенно такие тупые) не следует: нарвешься на какую-нибудь неласковость…

Оказалось, что бояться не следовало! Наоборот! Случилось чудо! Оно иногда случается в малышовых детдомах, но в таких вот, которые для школьников, это очень редкое событие. Недели две назад интернатский хор выступал перед работниками кондитерской фабрики «Сладкая радуга» (которые считались шефами детдомовцев), и там на светловолосого певца Владика Иванова положила глаз супружеская пара. («Море, ты слышишь, море! Твоим матросом хочу я стать…») Это были начальник цеха Андрей Кириллович и старший бухгалтер Эмилия Борисовна. Переметовы… И вот теперь:

– Владик, нам очень понравилось, как ты поешь… – И это означало, конечно: «Мальчик, ты вообще понравился нам». – Ты не против, если мы пригласим тебя в гости?

Конечно, он был не против! Такое событие в однообразии интернатской жизни!

В доме у Переметовых оказалось замечательно! Во-первых, потому что это был настоящий дом. Вернее, отдельная трехкомнатная квартира. Не интернатские спальни с рядами одинаково застеленных коек и запахом хлорки – еле заметным, но неистребимым. Во-вторых, сами Переметовы оказались замечательные. Правда, Андрей Кириллович – сдержанный такой, все время думающий о чем-то своем, но добрый. Он дал Кабулу большущий морской бинокль (Кабул чуть не уронил), сказал:

– Можешь посмотреть с балкона, видно полгорода.

И правда, вид был удивительный: широченные улицы, высотки, эстакады… Кабул впервые понял, в каком громадном городе он живет…

А Эмилия Борисовна, то есть тетя Эма, прямо источала теплоту и ласковость:

– Владичек, тебе нравится у нас? Пойдем, я угощу тебя ананасом, малыш… А хочешь поиграть за компьютером? Андрюша, покажи Владику, как включать этот агрегат…

Так он оказался у компьютера, от которого никто не прогонял. В интернате-то посидеть перед монитором и клавиатурой удавалось не часто, там всегда паслись старшаки, а у мелких занятия по информатике бывали только изредка, через пень-колоду…

Он давил клавиши почти наугад, удивляясь радостному цветному беспорядку, который возникал на экране. А тетя Эма подходила со спины, обнимала его за плечи.

– Играй, играй, Соловушка. Мы рады, что тебе хорошо…

А потом еще раз в гости, еще…

– А хочешь пожить у нас недельку? Мы втроем съездим к нашим друзьям на дачу в Орехово…

Еще бы он не хотел! Плохо было одно: после таких праздников приходилось возвращаться в интернат… Но вот наступил день, когда возвращаться стало не надо.

В общем-то, к этому все и шло:

– Если ты согласен, то можешь жить с нами всегда. Будешь нашим сыном…

Он ткнулся лицом тете Эме в мягкую грудь. От шелкового платья пахло, как от клумбы…

– Ты можешь говорить мне «мама»… – не то разрешила, не то попросила Эмилия Борисовна.

Тогда он отодвинул лицо. Стал смотреть вниз.

– А можно… я буду говорить «мама Эма»?

– Д… да, конечно… Конечно, Владичек. Но почему не просто «мама»? Разве я не гожусь?

Он прошептал, вдыхая клумбовый запах:

– Тетя Эма, но у меня ведь есть мама…

Она отодвинулась, будто от толчка.

– Это… почему есть? Она где? Нам ничего не говорили…

– Да никто и не знает… Я не так объяснил. Она есть, потому что она была. А раз была, значит…

Значит, нельзя отказаться от нее. Получилось бы, что он сломал в себе главную, необходимую для жизни прочность.

Растолковать все это спокойно и понятно он не умел. Стал говорить сбивчиво и один раз даже всхлипнул.

Тетя Эма, кажется, не обиделась. Взяла Владика за щеки, повернула к себе его лицо.

– Глупышка ты… Хорошо, пусть будет, как ты хочешь… – И громко окликнула мужа: – Андрей! Имей в виду, я теперь мама Эма!

– Поздравляю! – отозвался Андрей Кириллович из другой комнаты.

Он не стал для Владика Иванова «папой Андрюшей». Всегда держался немного в стороне. Может быть, потому, что усыновление (или опекунство, или патронат – непонятно, как это назвалось) оформили только на Эмилию Борисовну. У нее никогда не было своих детей, и она признавалась знакомым, что «млеет от неожиданно свалившегося материнства».

А Кабул млел от домашнего существования. То, что для других мальчишек было обыкновенной жизнью, ему казалось чудом. Все в новинку и в радость: и приборка в квартире, и возня со стиральной машиной, и походы с мамой Эмой в магазины и на ближайший рынок. И заботы на кухне, когда надо что-то пожарить и подогреть к приходу мамы Эмы и дядя Андрея со службы… Он был послушен во всем. Он даже не стеснялся, когда мама Эма купала его в ванне, со счастливой покорностью отдавал себя в ее мягкие руки, радостно погружался с головой в пену.

– Спа… буль-буль… сите… тьфу… тону…

…А вечером под пахнувшим, как свежее сено, пододеяльником он рассказывал о своей жизни маме.

Как и обещала Владику практикантка Вера, мама часто приходила из полутьмы, останавливалась у постели, невесомо трогала его волосы. Тихо радовалась его счастью.

– Будь умницей, слушайся маму Эму, она хорошая…

– Ага… ты тоже хорошая…

– Я просто мама…

Владик теперь знал, что и маму зовут Вера. Он понимал, что на самом деле ее могли звать по-другому. Когда он вырастет, он устроит всемирные поиски, все разузнает про маму и вернет ей настоящее имя. А пока она была Вера, потому что он верил…

В сентябре Владик пошел в пятый класс. Конечно, не в интернатскую школу, а в обычную, «по месту жительства». Однако интернатское прозвище просочилось за ним. Каким путем – непонятно. Такие слухи, как микробы, распространяются по воздуху. И стал он Кабулом из пятого «Г». Ну и ладно. Народ в классе оказался не очень-то дружелюбным, да Владик (он был теперь Перемётовым) иного и не ждал. Зато теперь за ним был его дом, и это придавало жизни уверенность, неприятности не пугали.

А они, эти неприятности, случились скоро. Артур Дымчиков с корешами решил пощупать новичка на крепкость характера. Привязался раз, другой (даже слезинку выбил, паразит). Кабул понял, что выход один – такой же, как в давнем случае с Дамой. Но для начала повел себя сдержанно:

– Че скребешь не по уставу, вонючка. Айда за гаражи, там покажешь, какой ты геракл…

И пошли. Только Кабул один, а с Артуряном целая ша́ра. Да Кабул и заранее понимал, что честной дуэли не будет. Сначала, правда, сошлись один на один, Дымчиков саданул Кабула ногой по колену, тот Артура – костяшками в подбородок. Артур отскочил и завопил:

– Он не по правилам, подлюка!

Все было по правилам, но что кролик объяснит шакалам? Четверо бросились спереди и с боков. У гаража валялась коряга от недавно спиленного клена. Кабул ухватил ее, завертел над головой. Торчащим сучком сбил с Артуркиной башки бейсболку.

– Идите на фиг, вонючки, изувечу!

Они отскочили. Один из четверых был поумнее других, выразился культурно:

– А с виду такая ин-тель-генция, прямо артист на скрипке… Отойдем, парни.

– Он чокнутый и недолеченный, – заявил еще один, чтобы скрыть испуг. А третий вспомнил:

– Правду говорили, что интернатский. Там все такие шизики. Айда, ребята, с психами не связываемся…

И ушли. Кабул бросил корягу, счистил с брючины след Артуркиного башмака и тоже пошел. Домой…

Дома было все хорошо. Праздничность первых дней в душе Кабула поутихла, жизнь стала привычной, однако ощущение счастливой прочности не оставляло Владика Переметова.

«Как ты живешь, сынок?» – И легкое касание пальцев на волосах.

«Мама, я нормально живу… Все хорошо… И хорошо, что есть ты».

«Я есть… И если даже что-то случится, ты помни, что я все равно есть».

«Да… Мам, а что может случиться?»

«Ничего. Это я так, на всякий случай…»

Ничего плохого и не случалось. Только всякие мелочи жизни. Ну, троечки по английскому или даже пара за диктант. Мама Эма повздыхает, назовет лодырем и обалдуем, пригрозит не пускать за компьютер, но на этом все и кончается. Правда, раза два и в самом деле не пускала. А однажды пообещала:

– Вот скажу дяде Андрею, чтобы вздрючил тебя как следует.

Он хихикнул:

– Мама Эма, ты лучше сама.

– Прекрасно! Неси веник!

Владик принес из кухни рисовый веник и торжественно вручил маме Эме. Она хлопнул его по спине, чихнула от пыли, бросила веник в угол, а Владьку толчком усадила на диван.

– Бездельник… – засмеялась и села рядом.

– Я не бездельник, а не-ор-га-ни-зо-ван-ный. Так наша ИИ говорит.

– Кто-о?!

– Инна Игоревна… А зато у меня примерное поведение.

– Ох уж…

– Да! Пиво не пью, клей не нюхаю, эротические картинки не собираю. И не курю…

– Спасибо и на том… Хотя вчера принюхалась к твоему пиджаку на вешалке, и показалось, что тянет от него табачком. А?

– Потому что у нас туалет такой! Как армейская курилка. Оттуда и первоклассники выскакивают, как из коптильни!.. А я курить не буду никогда… Ну, или до восемнадцати лет. Хоть чем поклянусь!..

«Мама, правда не буду курить. Честное слово…»

«Я верю, мой хороший…»

– Ты почему вдруг засопел и заморгал?

– Вспомнил, как там щиплет в глазах…

Он стал взрослее и сдержанней. Мама Эма не ласкала и не тискала его, как прежде, и уж конечно не купала в ванне. С дядей Андреем они были, как два приятеля-мужчины. Порой играли в шашки, порой вместе смотрели по телевизору футбол или автогонки. По правде говоря, это не очень интересовало Кабула, но он понимал, что надо воспитывать в себе мужские привычки… Но дяди Андрея часто не бывало дома. Он уезжал в долгие командировки. А когда возвращался, был озабочен и неразговорчив. Порой Владику казалось, что у мамы Эмы и дяди Андрея что-то не клеится в отношениях. Но он боялся думать про это, не хотел, чтобы пошатнулось благополучие…

Иногда приходило к Владику теплое воспоминание. С печалью и ноткой тревоги. Ему казалось, что у него не кончился важный разговор со студенткой Верой, которая объяснила ему про маму. Закрутили тогда события, отвлекли, а она через несколько дней закончила практику. Надо было бы разыскать ее, узнать адрес, повидаться хотя бы еще раз. Но радостная суматоха усыновления и переезда отодвинула эти мысли. Потом, уже осенью, они стали возвращаться, и Владик попросил маму Эму позвонить в интернат: нельзя ли узнать фамилию и адрес или телефон студентки Веры, которая была там весной на практике. Оттуда ответили, что «ничего не знаем»: завуч, которая ведала практикантами, уволилась, не найти концов. Мама Эма не поленилась, позвонила в педучилище. Там ответили, что да, направлялась в мае на практику второкурсница Вера Дукатова, но потом она покинула училище и уехала то ли в Краснодар, то ли в Красноярск, адрес неизвестен…

Вот и все. Осталось утешать себя, что она тоже есть, хотя и неизвестно где…

– А зачем тебе эта девушка? – ревниво спросила мама Эма.

Он ответил сдержанно:

– Так… хороший человек…

Разбитая витрина

Опять наступило лето. Поехали к морю, в Алушту – сначала поездом до Симферополя, потом автобусом. Путь на поезде был длинный, мама Эма стонала и ворчала, жалуясь на духоту в вагоне. Но Владик был счастлив. До этого он ни разу никуда не ездил на поезде и теперь всю дорогу не отлипал от окна. Громадная земля разворачивалась перед ним зеленью, городами и деревнями, реками и мостами. Смотреть ни чуточки не надоедало, только к вечеру в глазах танцевали разноцветные пятна…

И море было волшебное! Оно обнимало и качало Владика, словно он был его родной рыбешкой. И даже ревучий шторм, от которого на берег летела хлесткая пена, а на деревьях ломались ветви, не показался страшным… А еще была кудрявая девочка Зойка (немного похожая на студентку Веру), с которой они дурачились на пляже и лопали по три порции мороженого в прибрежном кафе. Жаль, что разъехались и больше никогда уже, конечно, не встретятся… А однажды Владик увидел вдали настоящий парусный корабль, и это было как ожившая книжка «Водители фрегатов»…

Обратный путь был не такой радостный. Не потому, что кончился морской праздник, а потому, что скреблась тревога. Владик наконец ясно понял, что у мамы Эмы и дяди Андрея не ладится супружеская жизнь. И уже потом, вспоминая поездку, он понял: муж и жена Переметовы отправились в путешествие вместе, чтобы последний раз попытаться что-то склеить в этой жизни. То, что склеить было невозможно…

Дома они молчали, глядя мимо друг друга. В августе и сентябре дядя Андрей то и дело уезжал в командировки («для обмена опытом»), а в начале октября, когда мамы Эмы не было дома, он сел перед Владиком на табурет, взял его за локти и, глядя в пол, сказал:

– Такая вот, брат, история. Ухожу я…

– Как? – выдохнул Владик, хотя сразу понял, о чем речь.

– Ну, вот так… Не сложилось у нас с Эмилией. Зачем же мучить друг друга…

Он отдал Владику на память морской бинокль и ушел незаметно, не попрощавшись. Взял с собой только чемодан. Квартиру оставил жене. Мама Эма всплакнула, прижавши Владика к пахнувшему косметикой платью.

– Ты не должен обижаться на дядю Андрюшу. Он хороший человек. Просто мы… очень разные…

Владик напряг плечи. Было в словах мамы Эмы что-то искусственное.

– А как мы будем теперь? – прошептал он.

– Что же делать? Проживем вдвоем…

Вдвоем жили недолго. За две недели до Нового года в доме появился Лев Геннадьевич. Всегда бодрый и жизнерадостный, лысоватый, с выпуклыми синими глазами и очень гладким подбородком. Владику он сказал:

– Так и зови меня, дружище: «Лев Геннадьевич». Не люблю всяких «дядей и тетей», есть в этом детсадовская слюнявость. А мы ведь взрослые люди, не так ли?

Владик не считал себя взрослым, но возражать не стал. Ему не хотелось лишних осложнений.

Жизнь потекла по-прежнему. Почти по-прежнему. Только мама Эма была не такой ласковой, как в прошлом году, и чаще морщилась, разглядывая Владькин троечный дневник: «Когда ты возьмешься за ум?» – «Иннушка сказала одной тетке, председательнице родительского совета, я слышал: «Он же из интерната, а там все тупые…» Мама Эма не возмутилась такими словами ИИ, молча подписала дневник.

Лев Геннадьевич во Владькино воспитание не вмешивался, с вопросами и беседами не лез, разговаривал сдержанно. Дядя Андрей тоже бывал немногословен, однако в его сдержанности пряталась добродушная усмешка, а у Льва Геннадьевича ощущалось абсолютное «мне все равно».

Друзьями в классе Владик так и не обзавелся. Там был авторитетом Артур Дымчиков со своими подпевалами. К Владику Переметову они не прискребались, но давали понять одноклассникам, что прискребутся ко всякому, кто попробует набиваться к детдомовцу в товарищи. Ну и фиг с ними со всеми, раз такие трусы… В середине зимы он записался в баскетбольную секцию, и тренер говорил, что «у Переметова есть перспективы!» Но весной этого тренера почему-то уволили, а нового не нашли, и секция закрылась.

Неподалеку от дома был заброшенный, затерянный среди многоэтажек и гаражей сквер, и в нем Кабул нашел приятелей. Ребята были младше его, из третьего и четвертого класса, но с ними Владик чувствовал себя хорошо. Зимой они катались на лыжах с мелких горок, весной построили в крохотном овражке пеструю водяную мельницу. Двоих ребятишек – Алика Семенова и Андрюшку Гаврина – Владик несколько раз приводил к себе домой, показывал на компьютере простенькие «игрушки» (у самих-то этих ребят компьютеров не было). Давал им бинокль, чтобы посмотрели с высоты на окрестности…

В классе как-то разнюхали, что Кабул «хороводится с мелкими», стали подначивать, но Кабул послал болтунов подальше – спокойно и решительно…

Однако бо́льшую часть времени после школы он проводил один. Можно сказать, обитал в своей скорлупе. В своем отдельном мире. Там были книжки, компьютер с играми про звездные войны, планета Земляника, где жили длинногривые красные кони. И была мама. В тревожные минуты он говорил себе: «Все равно у меня есть мама…»

А еще у него был свой дом, в котором, несмотря на печали и тревожные предчувствия, жилось все-таки неплохо. Он любил в этом доме все – свою фаянсовую кружку с зеленым гномом на боку, свою настольную лампу со стеклянным желтым абажуром, электронные часы с маятником-корабликом, тихое ворчанье холодильника в кухне, узор из серых листьев на желтых обоях. Любил уютную тахту, на которую можно хлопнуться спиной, чтобы разглядывать трещинки в потолке и думать о чем-нибудь… ну, хотя бы все о той же планете Землянике…

Планета жила в особом геометрическом мире. Владик называл его «Конфигурации пространств». Конфигурации начали возникать в его воображении, когда в школе стали изучать геометрию. Вообще-то математику шестиклассник Переметов не любил (от всяких формул и вычислений трещала голова), но геометрия ему понравилась. Пока это была геометрия плоских фигур, но и она подчинялась красивым, стройным законам. А учительница сказала, что в дальнейшем будут изучать геометрию объемных построений, которые расположены в трехмерном пространстве. И у Владика вдруг само собой возникло в голове это пространство, заполненное пирамидами, кубами, шарами, лучистыми фигурами, переплетением прямых и выгнутых плоскостей. Тогда и появилось неизвестно откуда взявшееся понятие – «Конфигурации пространств». Стало казаться, что Конфигурации заполняют весь мир. И что, перестраивая их, можно перестраивать свойства этого мира.

Он и перестраивал их, лежа в постели и прикрыв глаза. Когда в подступившей сонливости геометрия мира становилась послушной и удавалось вписать отдельные элементы в плавные изгибы бесконечности, появлялось в душе ласковое такое ощущение. Будто и вправду мир становился добрее…

И мама словно садилась на край постели, касалась невесомыми пальцами Владькиных волос.

…Разве мог подумать Владик Переметов, что безжалостный случай (или судьба? или что там еще?) рванет его из этой жизни и бросит в гущу всяких несчастий?

Был конец мая, тепло стояло небывалое. Владик (а по-школьному – Кабул) беззаботно топал с уроков по улице Геодезистов. С одной стороны – двадцатиэтажные высотки, с другой – бетонный забор замороженной стройки, но даже здесь пахло зеленью и летом, вдоль забора густо цвели одуванчики и ромашки.

У края тротуара, чуть впереди Владика с визгом тормознула черная «Волга», распахнулась дверь.

– Эй, малец, подойди-ка! – Это высунулся дядька в сизом камуфляже, как у ментов, но без погон. Шестиклассник Переметов знал, что, если зовут в машину незнакомые люди, лучше драпать или звать на помощь – это не раз объясняли и в школе, и дома. Он качнулся назад, чтобы рвануть подальше, но сзади его крепко ухватили за бока, рывком переметнули по воздуху, швырнули в салон «Волги». Он упал животом на кожаное сиденье. Вот и случилось то, что не раз показывали по телику, но что не должно никогда случаться в нормальной жизни с нормальными мальчишками. Владик толкнулся руками, дернулся к открытому окну: «Помогите, меня похитили!» – хотел отчаянно заорать он, но получился сдавленный хрип. Дядька в камуфляже, который сидел впереди, рядом с водителем, засмеялся, не оборачиваясь. А тот, что нырнул в машину следом за Владиком – с обтянутыми белой водолазкой мышцами, с могучей шеей и короткой стрижкой на маленькой голове, – взял пленника за шиворот и ровно усадил рядом с собой.

– Не дергайся, червячок. Мы не бандиты, а полиция.

– Бандиты, – убежденно сказал Владик. Он вдруг ощутил бесстрашие. Будь что будет, наплевать!

– На, убедись, молекула, и не дергайся, – Мужик в водолазке щелчком развернул у него перед носом пухлые корочки. Владик успел увидеть большие буквы МВД, круглую печать и плохо различимое фото. Корочки захлопнулись.

– Дай прочитать! – потребовал Владик.

– Не вякай. Дадут, где надо. Догонят и еще дадут…

– Все равно бандиты, если даже полиция… Налетаете, хватаете…

– Хватаем кого надо…

Тогда Владик наконец сказал обычную в таких случаях фразу:

– А че я сделал?!

– Сейчас поглядим, что ты сделал…

Оказывается, машина уже ехала. Через полквартала она с визгом развернулась, покатила по улице Геодезистов назад и скоро свернула в Ямальский переулок – тот, что в сотне шагов от школы. Дядька в водолазке (от которого пахло потом и лосьоном) выдернул Кабула из машины.

– Гляди! Узнаешь?

Кабул увидел длинную желто-зеленую вывеску: АТЕЛЬЕ «ТРОПИКАНА», а под ней квадратную витрину с манекенами. В широком проеме витрины не было верхней половины стекла, а по нижней разбежались трещины. Впереди витрины, на асфальте, стояли квадратный мужик в форменной куртке, Артур Дымчиков и два его прихлебателя – Костян Лафиткин и Шкарик. Улыбались, гады.

Накачанный дядя в водолазке держал Кабула за рюкзак.

– Этот? – спросил он.

– Ага! – радостно сказал Артур. А Костян и Шкарик с готовностью закивали.

…Уже после Кабул узнал подробности происшествия. Когда раздался удар и звон осколков, охранник выскочил на тротуар и ухватил одного из убегавших мальчишек. Двое других остановились сами – поняли, что все равно не скроются.

Охранник затряс Артура:

– Бандюга малолетняя! Чем тебе стекло помешало?!

– Это не я! – завопил Дымчиков. И его осенила спасительная мысль: – Это один из нашей школы! Он бросил в нас камнем, потому что все время скребет на нас! Вот они подтвердят!..

Шкарик и Костян вместе сказали:

– Ага…

А Дымчиков лихорадочно добавил:

– Он недалеко ушел. Он приметный: с длинными волосами, в желтой футболке и белых обрезанных джинсах…

– Ага! – опять подтвердили приятели.

Охранник, не отпуская Артура, выхватил мобильник.

Сигнал приняла ближняя полицейская машина. Едва ли служителей правопорядка очень взволновало сообщение о разбитом стекле. Но впереди, на краю тротуара, они заметили пацана в желтой футболке. На ловца и зверь бежит, почему не поразвлечься?

– Значит, этот? – переспросил мент в водолазке.

– Он и есть, – ответил Артур, нагло глядя на Кабула. – Он в меня щебенкой, а я увернулся, и…

– Это не я! – отчаянно заорал Кабул, пытаясь освободиться. – Они врут, сволочи! Я здесь даже не проходил! Они мне назло!..

Конвоир опять впихнул его в машину, а сам остался снаружи. Начал о чем-то говорить с Дымчиковым и его дружками. Кабул рванулся к дверце, чтобы выскочить и снова прокричать, что не виноват! Но мент в камуфляже обернулся, стиснул мальчишкино плечо – пальцы воткнулись под ключицу. Больно так! Владик пискнул и обмер. Тот, что в водолазке, сел рядом с ним – опять дохнуло потом и лосьоном.

– Поехали, – скомандовал он. – К нам…

«Камуфляжный» отпустил Кабула, однако плечо болело нестерпимо. Намокли глаза. Кабул закусил губу, но перед этим успел сказать:

– Эсэсовцы… – Страха по-прежнему не было.

«Водолазкин» слегка смазал его по уху. Пообещал добродушно:

– Еще раз вякни, окурок, придушу…

Его привезли на улицу Многостаночников – это в пяти кварталах от школы. Вытряхнули из «Волги», завели в дверь со стеклянной синей вывеской. Навстречу дохнуло запахом табака и пыльного картона. Кабул оказался в квадратной комнате. В дальнем углу он увидел решетку от пола до потолка, за ней кто-то хрипло постанывал и возился на топчане. За распахнутым окном качали широкими листьями клены – они росли на свободе, теперь уже недоступной для Кабула. Сбоку от окна за обширным, заваленным серыми папками столом сидел штабс-прапорщик с белесым, скучным лицом. На столе вертелся вентилятор, но все равно было душно, жидкие белобрысые прядки прилипли ко лбу штабс-прапорщика, серая рубашка промокла под мышками.

– Вот, – сказал «Водолазкин», – это насчет «Тропиканы»… Между прочим, оскорблял сотрудников при исполнении. Обозвал эсэсовцами. Оказывал сопротивление…

– Ничего я не оказывал! Вы мне чуть плечо не сломали! И ударили!..

– Птенчик, – ласково отозвался «Водолазкин». – Если бы мы тебя ударили, ты уже не дышал бы…

Штабс-прапорщик сел прямо. Спросил со страдальческой ноткой:

– Ну а сюда-то его зачем? Везли бы сопляка к тетенькам-инспекторшам в детскую комнату…

От двери подал голос «Камуфляжный»:

– Нам, что ли, еще одно раскрытие – лишнее? Старик требует отчетность…

– Ладно… – Штабс-прапорщик пошевелил плечами, чтобы нагнать под мышки прохладу, и придвинул бумажный лист. Взял ручку: – Фамилия?

«Водолазкин» толкнул Кабула к столу:

– Тебя спрашивают!

– Чего спрашивают? – окрысился Кабул. Он все еще не боялся, только наваливалась тоска.

– Фамилия! – вдруг тонко заорал штабс-прапорщик. Приподнялся и покраснел.

Кабул пожал плечами:

– Переметов…

– Имя?!

– Владислав…

– Отчество?!

А какое у него отчество? Кажется, когда меняли фамилию – Иванова на Переметова – мама Эма сказала, чтобы вместо прежнего «Иванович» написали «Андреевич».

– Чего заткнулся?! – взвизгнул штабс-прапорщик. – Забыл, как папочку зовут?

– Вспоминаю… Андреевич.

– Остряк, – хмыкнул «Водолазкин», – не пробовал еще казенной каши.

– Адрес проживания! – опять прокричал штабс-прапорщик…

И так он заставил сказать его все: когда родился, и где учится, и кто родители (противно хехекнул, когда узнал, что отца нет, а мать приемная).

«У меня есть мама, только вам, гадам, я ничего про нее не скажу».

– А сейчас рассказывай, зачем разбил стекло…

– Ничего я не бил!

– Может, освежить тебе память? – спросил штабс-прапорщик.

– Не надо, Вася, давай я изложу, так скорее, – предложил «Водолазкин». – Пиши… Парни-одноклассники объяснили, что он с ними всегда был в конфликте. Потому что раньше жил в интернате, а там все такие… неконтактные… Когда шли из школы, поспорили о чем-то, он схватил щебенку и пустил в стекло. Заорал: «А теперь будете отвечать!» И ноги-ноги… То есть не в них бросил и случайно промахнулся, а нарочно в витрину, чтобы свалить на противников. Злой умысел… Те парни сперва тоже в бега, чтобы не влипнуть, но охранник одного прищучил, они и заложили голубчика…

– Не бросал я!! Меня там даже не было!

– Заткнись, – утомленно сказал штабс-прапорщик Вася, быстро заполняя линованный лист. И спросил «Водолазкина»: – Как звать этих пацанов, помнишь? Впишу, как свидетелей…

– Сейчас. У меня на диктофоне…

Кабул будто отключился. Навалилось тоскливое молчание. Он не слушал больше, что ему говорили, пока штабс-прапорщик не заорал, перегнувшись через стол:

– Подписывай, тебе говорят!

– Чего подписывать? – вздрогнул он.

– То, что в протоколе.

– А что в нем?

– То, что рассказал!

– Я ничего не рассказывал!

– А кто рассказывал? Я? Как зовут, где учишься, кто мамаша, не говорил? А то, что отказываешься признавать, будто разбил витрину, не говорил? Чего уперся-то, партизан долбаный? На! – Он двинул по столу лист с протоколом. При этом протокол оказался почти полностью прикрыт газетой «На страже». То ли случайно, то ли… Виден был только нижний край листа с последней строчкой: «…сотрудникам полиции претензий не имею…»

– Напиши: «С моих слов записано верно» и распишись…

– А что там записано? Дайте прочитать!

– Ну-ка, наклонись… – Штабс-прапорщик ухватил Кабула за волосы и согнул над столом. Выдвинул ящик. В нем поверх чистых протокольных бланков лежал пистолет с коричневой рукояткой.

– Видишь? – выдохнул в глаза Кабулу пропотевший штабс-прапорщик. – Да не бойся, никто тебя стрелять не будет. Тюкнут по височку, увезут за город и закопают на свалке. И скажут, что отпустили, а ты подался в бега со страху… А когда найдут тебя, обглоданного, никто не сыщет виноватых…

И тогда Владик Переметов испугался. Он вспомнил передачу про двух ментухаев, которые схватили в подъезде шестиклассника, обвинили в воровстве, заковали в наручники и пригрозили закопать на заброшенном стадионе, если не признается. Ментов потом посадили, потому что в отделении мальчишку случайно увидела знакомая женщина и с ходу позвонила родителям. А здесь кто увидит, кто позвонит? Пьяный бомж за решеткой?

Да, Владик испугался. Испугался даже не того, что закопают, а вообще. И, наверно, не столько испугался, сколько устал – от немыслимой безысходности и несправедливости. Он взял ручку и нацарапал внизу листа: «С моих слов верно Переметов».

– Давно бы так… – Штабс-прапорщик откинулся на стуле. – Телефон имеешь? Позвони матери, чтобы немедленно ехала сюда…

Кабул набрал на мобильнике номер.

– Мама Эма… Меня забрали в милицию. На улице… Они говорят, что я разбил стекло, но я не разбивал, а они грозят закопать…

Штабс-прапорщик Вася выхватил у него телефон.

– Гражданка Переметова?.. Штабс-прапорщик внутренней службы Семашкин. Ваш сын оказался у нас за совершенное правонарушение, умышленно разбил в ателье витрину… Да. И ведет себя неадекватно. Вам следует приехать как можно скорее… Отделение номер девять по улице Многостаночников…

– Отдайте мобильник, – сказал Кабул, когда штабс-прапорщик закончил разговор.

– Матери отдам… Марш вон туда в угол, жди на скамейке…

Менты, все, кроме штабс-прапорщика, ушли. Бомж за решеткой постанывал. Стрелки на больших квадратных часах почти не двигались. Кабул томился на скамье.

Мама Эма появилась через двадцать минут, которые показались двадцатью часами. Влетела в отделение, перепуганно глянула на Кабула, на дежурного.

– Я… вы велели приехать…

– Гражданка Переметова?

– Да… Что он натворил?

– Я ничего не натворил! Они врут. Они грозили, что убьют меня!

– Прекрати! – совсем по-незнакомому взвизгнула мама Эма. А штабс-прапорщик не обратил на него внимания. Двинул лист.

– Ознакомьтесь с протоколом. Он будет передан в суд. Там есть специалисты по таким вот «юным талантам»…

– Но… может быть, мы договоримся? Зачем же в суд?..

– Нет, – с удовольствием сказал штабс-прапорщик Семашкин. – Мы, по его словам, эсэсовцы, какой с нами может быть разговор? К тому же дело связано не только с материальным ущербом. Надо учитывать, чей портрет висел на стене позади витрины. Не в него ли метил ваш отпрыск?

– Ни в кого я не метил!

– Помолчи!.. – опять взвизгнула мама Эма. – Господин офицер, он не нарочно! Мы все возместим! А перед вами он извинится!..

«Еще чего!» – подумал Кабул.

– Распишитесь, что ознакомились, – бесцветным голосом проговорил Семашкин. – И что забрали сына… Здесь и здесь. Повестку вам пришлют… Телефончик не забудьте…

Домой они пошли пешком. У мамы Эмы подтаивала краска на ресницах.

– Владислав, как ты мог!.. Зачем?

– Что зачем? Я ничего не делал! Я там даже мимо не проходил! Они подъехали, засунули в машину! Потому что Дым с дружками наговорил, будто это я!..

– С какой стати мальчики станут наговаривать на одноклассника?

– Да ты что! Я ж рассказывал, какой он, этот Дым!

Она сказала, скользнув по нему подмалеванными глазами:

– Ты, однако, тоже не сахар… Зачем ты обрезал брюки?

– Потому что жара. Все так носят…

– Испортил дорогую вещь. Думаешь, нам легко даются деньги?.. А теперь еще придется платить за стекло…

– Но я не разбивал! Почему ты не веришь?

– Какая разница, верю я или нет? Это ничего не меняет, раз дело пошло к судье… Судьи всегда верят милиции… полиции…

– Но есть же адвокаты!

– Ты упал с Луны? Какие адвокаты? Знаешь, сколько стоит адвокат? А мы высадили все деньги на путевки…

Путевки были двух видов: одна для Владика, в лагерь «Геолог», а две – для мамы Эмы и Льва Геннадьевича, на теплоход, идущий в круиз вокруг Европы. Мама Эма рассудила (а Лев Геннадьевич кивал), что мальчику рано плавать за границу, пусть поживет среди сверстников, а то у него никак не получаются контакты с коллективом.

Владик тогда не заспорил. Ни единым словечком. Но впервые показалось ему, что маме Эме он стал не нужен. Совсем…

И спросил свою маму:

«Это правда?»

«Мне трудно понять, малыш… Но, если даже правда, ты крепись. Помнишь, мы ведь говорили, что в жизни бывают нелегкие времена. А мама Эма… ей хочется своей личной жизни, раз не повезло с прежним мужем…»

Маме Эме хотелось личной жизни. А Владику не хотелось к незнакомым ребятам, в незнакомый лагерь, куда следом обязательно просочится прозвище Кабул. Хотелось к морю, как в прошлом году… Но сейчас ему казалось, что и лагерь был бы радостью – по сравнению с тем, что произошло сегодня.

Скомканное пространство

Два дня он сидел дома и томился тоскливой неизвестностью. «Конфигурации пространства» сложились так, что в них не осталось места ни для чего хорошего. Делать было абсолютно нечего. Даже в школу не пойдешь, потому что суббота и воскресенье. Впрочем, он и в понедельник на занятия не пошел, тошно было. Мама Эма и Лев Геннадьевич ушли на работу, а через час мама Эма вернулась: оказывается, ей позвонила секретарь местного суда и велела в два часа явиться вместе с сыном к судье.

Было еще четыре часа томления…

Мама Эма велела ему надеть школьный костюм и рубашку с галстуком.

– Зачем?! Такая жара…

– Делай, что говорят!.. От внешнего вида часто зависит исход дела…

Внешний вид с галстуком не помог.

В кабинете, совсем не похожем на зал суда, без всяких слушателей и свидетелей, женщина-судья с утомленным подкрашенным лицом с ходу объявила свое решение:

– Возраст не позволяет привлечь обвиняемого в злостном хулиганстве Владислава Переметова к уголовной ответственности. Хотя следовало бы, с учетом того, в чей портрет попал камень, когда пробил стекло…

– В чей? – сказал Кабул. И подумал: «Неужели в Регента?» Он представил плоское лицо с усами, похожими на приклеенную к верхней губе сосиску. В Империи, где с давних пор не было императора, Регент являлся главой государства. О нем говорили с почтением, его слова считались бесспорными. Его портреты висели повсюду… Но там, за стеклом витрины, Кабул не видел никакого портрета!

– Хочешь сказать, что не знаешь, в кого бросал?!

– Я не бросал!

– Эмилия Борисовна, это похоже не просто на хулиганство, а на экстремизм. Взрослые за такие дела отвечают по всей строгости. Но он до таких мер пока не дорос. Все, что в моих силах, это направить вашего приемного сына в приют-распределитель для малолетних правонарушителей. Сроком на месяц.

– Да, но… почему же… – залепетала мама Эма.

– К сожалению, это единственная разрешенная нам мера, – перебила судья. – На спецшколу он пока не тянет. Скажите спасибо гуманным законам. Иногда чересчур гуманным… Владислав, тебе понятно решение суда?

– Нет, – сказал Кабул.

Она поморщилась:

– Что тебе непонятно?

– Все! Почему нет справедливости?! Ведь я не разбивал стекла!

– Как же не разбивал? Ты подписал протокол с признанием! Вот она, бумага! И показания твоих одноклассников. И объяснение сотрудников милиции!

– Они все врут!

– Они все врут, а ты один говоришь правду. А твоя подпись на протоколе?

– Они даже не дали мне его прочитать! Сказали: подписывай или тюкнем и закопаем на свалке!

– Какая фантазия, – с коротким зевком сказала судья. – Впрочем, дискуссия бесполезна, решение принято…

– Я требую адвоката!

– В таких делах адвокаты излишни…

– Вы все заодно!

– Мы заодно с правопорядком… Эмилия Борисовна, я сначала хотела, чтобы вы взяли направление и сами отвезли Владислава в приемник. Но я вижу, что он во взвинченном состоянии и лучше отправить его туда с нашим сопровождающим. А вы сегодня привезете ему туда туалетные принадлежности, смену белья и учебники… Впрочем, школьный год уже кончается…

Сопровождающим оказался пожилой старшина внутренней службы – совершенно штатского вида, несмотря на погоны.

– Ну что, пойдем, голубчик? – и легонько взял Кабула за плечо. Кабул стряхнул его руку.

Мама Эма нелепо чмокнула Кабула в заросшее темя.

– Владичек, я приеду, я привезу… мы скоро увидимся. Мы про все договоримся… Ты не волнуйся…

Все это было так противно и стыдно – ее лепет, ее суетливость и виноватость. И то, как она легко оставила его здесь, в неволе…

Вышли на улицу, старшина снова взял Кабула за плечо.

– Уберите пальцы-то, – сказал Кабул. – Если боитесь, что сбегу, наденьте наручники.

– Нет у меня наручников, – миролюбиво объяснил старшина, но плечо отпустил. – А бежать тебе некуда. Поэтому не делай глупостей, ладно?

– Буду, – пообещал Кабул. – Потому что я вас ненавижу.

– Меня-то за что? Я несу свою службу, вот и все…

– Каждый несет свою службу. Кто пацанов тащит в тюрьму, кто руки ломает студентам на митинге… – Кабул вспомнил кадры в Интернете про события на Актерской площади в столице.

– Я, голубчик, никому рук не ломаю. Стар уже…

– Ага! Был бы помоложе – ломал бы…

– Хочешь на мне душу отвести? Давай. Только я в твоих несчастьях не виноват. Мое дело маленькое…

«А ведь и правда, – подумал Кабул. – Он-то ни при чем…»

Поехали в трамвае. Народу было немного, но давила духота. Кабул сдернул галстук, сунул в карман пиджака. Он стоял, прижимаясь лбом к стеклу. Проплывали бетонные улицы с чахлыми деревцами. Вдали медленно смещались над крышами громады Центра-Сити с непомерно высоким Зубом. Кабул смотрел на это глазами человека, которого везут на казнь. Солнце было в серой дымке. Конфигурации смещались, ломались, выстраивались в гигантские кубы, которые слипались друг с другом, не пропуская чистого воздуха и ясного света… Усилием воли Кабул раздвинул эти глыбы, появилась в них светлая щелка:

«Мама…»

«Да, мой хороший… Плохо тебе, малыш?»

«Да, мама… Еще как плохо!»

«Но, если очень плохо, дальше будет лучше…»

«Ты ведь все равно у меня есть, да?»

«Всегда-всегда…»

С виду детприемник показался обычным школьным зданием, только решетки на окнах нижнего этажа (ну да где их нет теперь?). Может, где-то и был забор с проволокой, но Кабул его не заметил. Внутри торчал барьер, за ним тетка в камуфляжной куртке. Здоровая такая. Пропустила старшину и Кабула без промедления. Они оказались в кабинете с табличкой «Зам. начальника». Замом оказалась женщина, вполне похожая на несердитого школьного завуча. Взяла у старшины конверт с бумагами, вынула их, просмотрела, покивала. Старшине сказала:

– Спасибо, Иван Ильич, вы можете идти… – А Кабулу велела: – Подойди сюда.

Он подошел, сунул в карманы кулаки.

– Вынь руки из карманов.

– Зачем?

– Затем, что здесь такие правила, – терпеливо объяснила замначальница.

Стараясь говорить спокойно и вежливо, Кабул объяснил:

– Посудите сами. Я ведь не просился к вам. Почему я должен выполнять ваши правила?

Она сказала прежним тоном:

– Потому что сейчас ты здесь. У нас свой режим. Ты обязан ему подчиняться.

– Почему?

– Потому что совершил злостное хулиганство и…

– Я не совершал!

– Выходит, и твои одноклассники, и милиция, и судья врут?

Он даже удивился:

– Конечно, врут! Разве не ясно?

– Мне ясно, что ты тертый калач. Вынь руки из карманов.

– Нет.

Он уже ничуть не был домашним мальчиком Владиком Переметовым. Был теперь Кабулом, и только Кабулом – с прежними интернатскими ухватками, которые вспомнились через два года. Но не только! Еще он был мальчиком, у которого, несмотря ни на что, есть мама. Замначальница этого не знала. Да если бы и узнала, не смогла бы понять.

Она пообещала все тем же благожелательным тоном:

– Владик Переметов. Боюсь, что свое пребывание у нас тебе придется начать со штрафного изолятора.

– Давайте, – кивнул он. – А кончить можно крематорием. Он у вас тоже есть?

– Я смотрю, ты ничего не боишься…

– Уж смерти-то никак не боюсь, – сказал Кабул. Потому что сейчас не боялся в самом деле. Впереди не было ничего. Была только мама, но Кабул знал, что она не покинет его и там.

Замначша глянула с интересом.

– Ты не знаешь еще, что бывают вещи хуже смерти.

– Вы и это умеете? – с пустотой в груди спросил Кабул. – Как в книжке «Остров сокровищ», да? «Через полчаса, кто останутся в живых, позавидуют мертвым…»

– Ты и в самом деле «сокровище»… Ну, ладно… – Она взяла трубку одного из телефонов: – Кто у нас там дежурный?.. Денис? Пригласи ко мне Дмитрия Дмитриевича!

Потом они ждали минуты две. Кабул смотрел на улицу сквозь зарешеченное окно. Кулаки из карманов так и не вынул.

Появился Дмитрий Дмитриевич. Худой, темноволосый, симпатичный, с полоской черных усиков.

– Слушаю, Анна Леонтьевна…

– Дима… Дмитрий Дмитриевич. Вот новичок. Из тех, кто полагают себя узниками совести…

– Показать, как он не прав?

– Нет, пока не надо. Скоро явится его мамаша, привезет вещи. Мало ли что… Пока просто оформите его, определите в третий отряд…

– Слушаюсь, Анна Леонтьевна… Идем, узник совести, будем вписывать тебя в обстановку…

Спорить было глупо. Кабул обошел красавчика Диму (так он назвал его про себя) и вышел в коридор.

– Надо говорить «до свиданья», – напомнила ему вслед Анна Леонтьевна.

– Обойдетесь, – сказал он через плечо.

Красавчик Дима дал ему оплеуху – не сильную, но звонкую. Кабул не удивился, он ждал чего-то такого. Отлетел к стене. Выпрямился и сказал в темные с поволокой глаза:

– Теперь я знаю, зачем буду жить.

– Зачем? – заинтересовался Дима.

– Затем, чтобы везде и всегда изничтожать таких, как вы…

– Не доживешь, – весело пообещал Красавчик. – Марш вперед… – Он рывком направил Кабула вдоль коридора и скоро впихнул в комнатку, где пахло одеколоном. И стояло кресло – вроде зубоврачебного. А у стеклянного столика возился со звякающими инструментами грузный дядя в белом халате – лысый и улыбчивый. Обрадовался:

– А, клиент!

Кабул ужаснулся заново. Если он чего и боялся пуще смерти, так это зубных врачей. Вообще-то он к боли был терпелив, но зубы… Однако Красавчик Дима сказал:

– Папа Юзя, привет. Обработай новосела под картошку.

Кабул ужаснулся пуще прежнего. Понял, что ему готовят. Рванулся назад. Красавчик Дима ухватил его за плечи, спиной прижал к своей груди. Не сказал, а промурлыкал:

– Тихо, тихо, крошка. Будешь трепыхаться, ампутирую письку… – И стиснул так, что не охнешь.

Лысый папа Юзя ласково пригляделся:

– Надо же, во фраке. Красивый пацанчик. Ты, Дима, смотри, не очень с ним, а то опять заговорят насчет… этого всего…

– Папа Юзя, ты о чем! Я чист, как твои стерильные ножницы…

– Гым… Мальчик, сними пиджачок…

Кабул рванулся опять. Не даст он, чтобы его «под картошку»! Совсем рехнулись, гады!

Но его скрутили быстро и ловко – специалисты же! Пиджак улетел в угол, а мальчишку крепко притянули к спинке кресла скрученной в жгут простыней. А плечи и грудь накрывать ни простыней, ни салфеткой не стали – обойдется и так, не велика персона. Лязгнули «стерильные» ножницы, длинные светлые пряди (которыми Владик Переметов тайно гордился) полетели на складки отглаженных брюк. Потом пошла в ход беспощадно холодная машинка. Зеркала не было, но Кабул ощущал, какой маленькой, беззащитно голой становится его голова.

Он заплакал. Но это не означало, что он сдался. Он еще упирался, когда его привели в подвал, заставили раздеться при толстой деловитой тетке, впихнули в душевую кабину, пустили сверху струйки противно-теплой воды. Потом выдернули обратно, кинули перед ним на лавку жесткое полотенце с черным клеймом и пятнистый сверток.

– Вытирайся. Одевайся.

В свертке были длинные черные трусы, серая майка и камуфляжная роба – штаны до колен и рубаха на два размера больше, чем надо.

– Где моя одежда?!

– Получишь, когда пойдешь на волю, – густым басом разъяснила тетка.

– В кармане был мобильник!

– А бумажника с валютой не было? – ехидно спросил Красавчик Дима.

– Ворье… – сказал Кабул и получил по загривку. Впрочем, не сильно. А затем повели его в медицинский кабинет.

– Раздевайся! – велела молодая врачиха с густой завивкой.

– Зачем?

– Ты что, совсем тупой? Медосмотр! Сюда со всякой заразой не берут…

– И не надо!

– Раздевайся!

– «Одевайся, раздевайся»! Я вам нанимался, что ли?

– Кандидат в психушку, – решила врачиха. – Сейчас воткну куда надо пару кубиков успокоительного, станешь шелковый!

«Себе воткни», – собрался ответить Кабул, и все поплыло перед глазами. Конфигурации пространств опять сместились, защемили его между многотонными глыбами. Стало темно…

Он не знал, раздевали его или нет, осматривали или не стали. Очнулся на клеенчатом топчане с ощущением полной пустоты – и в голове, и в теле. Пустота зябко дрожала. Глыбы пространства растаяли, превратились в липкий кисель. Кто-то сказал:

– Ничего особенного, обычный слабенький шок. Наглец порядочный, а нервишки жидкие. Бывает… – Кажется, это завитая врачиха.

Красавчик Дима подал голос от двери:

– Там его маман пришла. Можно ее пустить сюда? А то дитя вдруг свалится в коридоре…

Кабул быстро сел на топчане.

Мама Эма возникла на пороге. С круглыми глазами.

– Владичек! Что они с тобой сделали!.. Как вы смели так изуродовать ребенка?!

– Стандартная стрижка, – с зевком объяснил Красавчик Дима. – Здесь режимное учреждение, а не элитная гимназия.

– Я… обращусь в прокуратуру!

– Лучше прямо в ООН, – посоветовал Красавчик Дима. – Результат будет тот же…

– Вы… вы изуверы!

– Гражданка Переметова, не устраивайте истерику, – посоветовала врачиха. – Это дестабилизирует состояние ребенка.

– Мама Эма, они меня били! И украли мобильник!

Врачиха сообщила:

– Мальчика никто не трогал пальцем, это запрещено. Такие жалобы – обычная реакция новичков, чтобы вызвать сочувствие…

Красавчик Дима добавил:

– А мобильник можете получить в кабинете у начальника. Воспитанникам иметь при себе телефоны запрещено.

– А как же… а если что-то сообщить, спросить…

– Разрешена переписка. И свидания раз в неделю. В какой именно день, вам уточнят…

– Мама Эма! Ну, обратись куда-нибудь! Есть же детский фонд, правозащитники какие-то! Я же ни капельки не виноват!

– Да-да… Я конечно… Я завтра же с утра…

– Вам пора, гражданка Переметова, – почти ласково напомнил Красавчик Дима. – Мы еще не окончили оформлять новичка, это хлопотное дело. Попрощайтесь…

– Владичек… – Она шагнула к нему, всхлипнула.

– Мама Эма, обратись на ТэВэ! В передачу «Справедливость»!

– Да-да… я обязательно…

Красавчик Дима тихонько засмеялся.

– Вот твои вещи… – Мама Эма положила на топчан рядом с Кабулом пластиковый пакет. Коротко прижала его остриженную голову к животу и, пятясь, отступила к порогу. Он качнулся следом, но закружилась голова. Мама Эма что-то еще говорила с порога, но Кабул не слышал. Потом закрылась белая дверь…

Кабулу дали посидеть еще минут десять, чтобы очухался. Потом велели обуться. Носки и полуботинки остались у него свои, и он взял их в руки, как самые родные вещи. Всхлипнул и сжал зубы. Красавчик Дима вывел его в пустой коридор и передал высокой худой даме с горбатым носом:

– Диана Яковлевна, вот, велено в ваш отряд. «Месячник» по направлению суда. За битье витрин в центре города…

– Не бил я! – с новой яростью рванулся Кабул. – Штурмбаннфюрер! Ну, ударь снова!..

– Видите, какой фрукт…

– Дмитрий Дмитриевич, оставьте нас, – светским тоном потребовала Диана Яковлевна. Он удивительно быстро исчез, а она вдруг наклонилась к Кабулу и проговорила с бархатистой ласковостью:

– Конечно, не бил. Я сразу поняла. Это безобразное недоразумение…

После всего, что случилось, Кабул совершенно не ждал сочувствия. И теперь всей душой метнулся к этой женщине – такой суровой с виду и такой… вот… Неужели здесь правда есть люди?

– А тогда… что делать?

Она положила руку на его щетинистую стрижку.

– Да, пожалуй, ничего. Месяц пройдет незаметно. И ребята здесь неплохие. Думаешь, ты один попал «ни за что»? В жизни столько горестей…

– Но я… так не могу… просто ждать. – Месяц впереди казался чудовищной бесконечностью. Да еще помноженной на несправедливость!

Кажется, Диана Яковлевна поняла его.

– Раз в неделю здесь появляется омбудсмен…

– Кто?!

– Уполномоченный по правам детей… Ты имеешь право обратиться к нему. Постарайся изложить все так, чтобы он поверил… По-моему, он понимающий человек. На должности недавно, но кое-кому уже помог… Когда приедет, я вас сведу… А пока пойдем, надо тебе устраиваться…

Она сводила его в кладовую, дала там ему тюк с матрасом, подушкой и постельным бельем. Повела на третий этаж. Попадались навстречу коротко стриженные мальчишки разного возраста. Говорили: «Здрасте, Диана Як-на» и даже улыбались иногда, а на Кабула смотрели настороженно.

Пришли в обширную комнату, здесь стояли десятка два кроватей (две из них пустые, без матрасов, остальные гладко застелены). Несколько пацанов сидели на табуретах у стола или на подоконнике. Похоже, что здесь, как и в интернате, сидеть и валяться на постелях не разрешалось. Мальчишки разом вскочили.

– Здравствуйте, молодежь! – все тем же бархатистым голосом приветствовала их Диана Яковлевна. – Вот, новый житель… – Потом вполголоса пообещала Кабулу: – Скоро увидимся… – И быстро вышла. Оставила его один на один с этими… с кем?

Кто они были, какие?

Ну, по годам примерно такие, как и он, Кабул. Человек шесть. Все, конечно, тоже с головами «под картошку». Кое у кого сумрачно-внимательные взгляды. А у других ухмылки, но слабенькие. Все в одинаковом балахонистом камуфляже.

Один, с длинной шеей и глазами-щелками на круглом лице, угрюмо спросил:

– Откель?

– Чего? – тем же тоном отозвался Кабул и бросил тяжелый сверток на голую сетку кровати. Она загудела и сильно запахла ржавчиной.

Длинношеий спросил понятнее:

– Откуда свалился? Бесприютник или с криминалом?

Кабул не сразу понял, а когда сообразил, о чем речь, у длинношеего лопнуло терпение:

– Совсем тупой, да? А че, парни, оформим ему прописочку!

Кабул знал, что такое «прописочка». Быстро огляделся. Кровати были старые, с железными прутьями в спинках. Некоторые прутья держались жидковато. Кабул яростно ухватил один, дернул на себя. Тонкий стержень оказалась в кулаке. Длинношеий откачнулся. Остальные не двигались и смотрели со скучными лицами. Прошло несколько секунд. Наконец насупленный мальчишка (чуть пониже Кабула), с темной стрижкой-щетинкой и синим блеском глаз, сказал неожиданно тонким голосом:

– Опять ты начал наезжать, Ниппель. Тебе Пантелей сколько раз объяснял: мы здесь все одинаковые, не скреби на других…

– А че мне Пантелей… – забубнил длинношеий Ниппель. – Это обычай такой…

– Он тебе сделает «обычай», – пообещал кто-то издалека. Другие молчали. Лишь один – круглолицый веснушчатый мальчонка – подошел к новичку.

– Тебя как звать?

– Кабул…

– Имя такое или кликуха?

– И то, и другое… – Кабул начал вставлять на место стержень. Веснушчатый помог ему. И сказал:

– А я – Арсений. Давай покажу, как постель застилать.

– Я умею…

В интернате застилали так же, «конвертом», заправляя сложенное одеяло в окантовку простыни.

Ударил резкий звон. Кабул даже подскочил.

– Это сигнал на построение, – объяснил Арсений, когда стало тихо. – Потом поведут на ужин.

В просторной рекреации (тоже похожей на интернатскую) построились квадратом около сотни мальчишек и девчонок. Все в пятнистой одежке. Кабул встал в шеренгу между Арсением и молчаливым съеженным пацаненком. Подошла Диана Яковлевна.

– Я смотрю, ты уже вписался в коллектив…

Кабул хотел сказать, что никуда он не вписался и ужинать не будет, а объявляет бессрочную голодовку. По крайней мере, до той поры, когда появится этот «ом-бум-дум… – как его? – смен…» Однако услышал маму: «Не надо, сынок. Береги себя. Тебе понадобятся силы…» И он послушался маму, пошел в столовую. Тем более что есть захотелось вдруг ужасно…

Неволя

Спать здесь ложились в десять. Было еще светло – конец мая. За квадратными окнами без штор угрюмо светилась бетонная многоэтажка с антеннами-тарелками между окон, она отражала закатные лучи.

Кто-то сказал в приоткрывшуюся дверь:

– Не шебуршать, не шептаться. Виноватые будут спать в коридоре на полу… – Голос был какой-то механический, не поймешь даже, мужской или женский. Два десятка мальчишек разом притихли. Не то что в детдоме. Там в спальнях после отбоя – громкий шепот, хихиканье, всякие сказки-истории, а то и мягкое уханье – кого-то огрели подушкой. А здесь тюремная тишина.

Лишь казенные простыни и наволочка пахли знакомо, как в интернате…

Слева от Кабула отдавала запахом штукатурки голая стена. Справа лежал на своей кровати конопатый Арсений. Он уткнулся носом в подушку, видно было его веснушчатое ухо.

Кабул вдавился затылком в подушку, натянул простыню на глаза, и перед ним встали Конфигурации пространств. Темно-серые, поломанные и скомканные событиями сегодняшнего дня, без проблесков и цветных пятен. Кабул поднапряг нервы, стал выстраивать мир заново. Пространства послушались. Многогранные объемы вписались друг в друга, открыли в себе щели, в которых проклюнулись звезды. А слева вошел широкий луч, и под ним заблестела похожая на поверхность гладкого озера плоскость. Только озера всегда горизонтальные, а плоскость была с крутым наклоном. По ней скользили в разные стороны сделанные из пенопласта кораблики с газетными парусами (наклон не мешал им). За корабликами оставались разбегающиеся следы, в них искрилось солнце…

Снова пришла догадка, что, если однажды множество людей договорится и общими силами выстроит Конфигурации пространств по разгаданным правилам, пропадет в мире всякое зло…

Он понимал, что до этого еще очень далеко, но стало спокойно. Среди темных кубов и пирамид, аккуратно встроенных друг в друга, повисла планета Земляника. Бесшумно промчались красные кони: Кабул ощутил на лбу ветер от их разлетевшихся грив…

Утром была зарядка на плацу позади здания. Общая для всех – от семилетних малышей (их-то сюда за что?) до совсем взрослых парней. Хриплый (похоже что с похмелья) физрук нехотя отдавал команды, и все так же нехотя делали упражнения… Потом был завтрак: морщинистые сосиски с тушеной капустой и жидкий кисель…

Затем Кабула и еще двух новичков позвали в кабинет замначальницы. Там были Анна Леонтьевна и Диана Яковлевна. Обе взглянули на Кабула так, словно видели его впервые. Ребятам велели сесть на стулья у стены. Новички – пацаны лет десяти, стриженые и пришибленные – сели и зябко ухватили себя за локти. Кабул подумал две секунды и тоже сел, на крайний стул. Глянул на Диану Яковлевну. Она ответила быстрым понимающим взглядом: «Не бойся, я не забыла наш разговор». Хорошо, что не забыла! Кабул стал смотреть на висевший рядом с дверью большой календарь, на нем была известная картина с поникшей над прудом сестрицей Аленушкой. Понятно, от чего грустила Аленушка – знала, в какое место попала…

Анна Леонтьевна в меру наставительно и в меру добродушно стала рассказывать, как должны вести себя дети, попавшие в исправительное учреждение, и какие здесь порядки. Два новичка смотрели перед собой и, похоже, не слушали. Кабул тоже не слушал. О порядках он достаточно узнал вчера. Он расслышал лишь последнюю фразу:

– Вам все понятно?

Кабул встрепенулся. Хотел сказать, что понятно все, кроме главного: за что его посадили в приемник? Но опять встретился взглядом с Дианой Яковлевной. Та молча посоветовала: «Не надо, пользы не будет. Потерпи…»

Терпеть неволю и тоскливую неизвестность было трудно. В середине дня он решил, что попробует все-таки найти удачный момент перекинуться словами с Дианой Яковлевной. Узнать, когда можно ждать этого ом… бум… в общем, защитника и нельзя ли как-нибудь связаться с мамой Эмой. Ведь ясно же, что Диана Яковлевна – хороший человек. Но она больше не попадалась на глаза. Ни в тот день, ни в следующий. И приходилось делать то, что и остальные. Заниматься «самоподготовкой»: читать учебники за шестой класс, хотя учебный год подошел к концу, кидать на дворе в подъехавшие грузовики тюки с мусором, перебрасываться (хочешь – не хочешь) волейбольным мячом на спортплощадке, слушать звенящего медалями дядьку, который уговаривал «дорогих детей» жить по правилам, потому что прежние поколения воевали за их счастливое детство (за такое, как вот здесь, да?).

Диана Яковлевна не показалась и на следующий день, сказали, что заболела. Вместо нее третьим отрядом стал командовать Красавчик Дима. Кабул заново впал в отчаяние. Но судьба снова подарила ему встречу с хорошим человеком.

После самоподготовки, когда строем «в затылок» шли по двору на спортплощадку, кто-то аккуратно взял Кабула за плечо.

– Подожди-ка, приятель. Похоже, я тебя знаю… – и потянул в сторону. Это был парнишка лет шестнадцати, славный такой, с худым лицом, с улыбчивыми губами, в больших блестящих очках. Стрижка была короткой, но все же не «под картошку». И одет он был не в камуфляж, а в обычные джинсы и белую футболку с канадским кленовым листом.

Тут же подлетел визгливый Красавчик Дима.

– Что такое? Кто разрешил? Режим не для вас?

– Не шуми, Дмитрич, – вполголоса сказал паренек. – Не надо рычать на тех, кто знает про тебя больше, чем положено…

Красавчик оскалился.

– С-с… скотина. Кто тебя скинул на нашу голову…

– Обстоятельства, – усмехнулся паренек. Дмитрич скрипнул зубами и отошел. Это было удивительно! А бесстрашный незнакомец обнял Кабула за плечо и повел к скамейке у сетчатого ограждения.

– Садись…

Они сели рядом. Кабул – с ощущением, что пришло какое-то изменение в его жизни.

– Ты из детдомовского интерната номер один?

– Я… да, я был там. Но давно. Два года назад…

– Я помню. В мае позапрошлого года… Во Дворце школьников был концерт вашего хора, нас привели, я сидел на первом ряду. А ты пел:

Когда мы вернемся, качнется луна

В затихшей озерной воде…

Аж в горле заскребло, вспомнил дом…

– Ну да, была такая песня. Про афганцев… – неловко сказал Кабул. И запоздало удивился: разве его можно узнать? Был небольшой мальчик с ясным лицом, волосами чуть не до плеч, в белой рубашечке с кружевным воротником, а сейчас… – Разве я такой, как тогда? Я и не пою давным-давно…

– Глаза те же, – объяснил очкастый паренек. – Запомнились. Глаза, они, как отпечатки пальцев, не меняются…

«Еще как меняются!» – подумал Кабул, вспомнив свое отражение в зеркале умывалки, но спорить не стал. Глянул сбоку, осторожно спросил:

– А ты здесь… тоже сидишь? Или работаешь?

Паренек отозвался догадливо:

– Ты, наверно, «месячник», по решению судьи?

– Ну… – Кабул со злостью зацарапал полуботинком гравий.

– Вот тебе и кажется, что здесь все «сидят». А на самом деле таких тут мало. Это ведь не колония, а детприемник. В нем «ждут дальнейших решений». Те, кто драпанул из дома, от папаш с ремнем или пьющих мамочек, или из интернатов. Или потерявшиеся, отставшие от поездов. А есть такие, кого родители сами бросили и сбежали…

«Понятно, почему столько малышни», – сообразил Кабул.

– Здесь долго не держат, стараются быстрее решить, кого куда: или обратно домой, или в «родной» интернат, или в детдом. А кто посимпатичнее, может угодить в патронажную семью…

– К приемным родителям?

– Можно и так сказать… – хмыкнул собеседник.

– Я тоже из такой семьи, – вырвалось у Кабула. – Только… не повезло…

Паренек сел вплотную. Положил в свою ладонь пальцы Кабула.

– Меня зовут Пантелей. А тебя?

Кабул сразу вспомнил первый вечер в спальне: там говорили про какого-то Пантелея.

– А я Кабул…

– А по-нормальному как звать?

– Владислав… Но Кабул привычнее…

– Ну и ладно…

– А ты… тоже здесь ждешь решения?

– У меня случай особый, – охотно отозвался Пантелей (интересное имя и… добродушное такое). – Я из детдома в Елани, это за городом. Попал туда в пятом классе. Раньше-то жил с мамой-папой, а они разбились в самолете. Летали к друзьям в Хабаровск, а меня оставили с теткой… Все потом говорили: «Повезло тебе», а я думал: «Неизвестно, повезло или нет…» Тетка со мной не стала возиться, вот и оказался в детдоме. Сперва в одном, потом в другом. Переводили, потому что характер у меня такой…

– Качал правоту? – догадался Кабул.

– Качал, – кивнул Пантелей. – И сейчас качаю. Недавно дорвался до Интернета, кинул обращение в «Живой журнал» и на разные сайты – о бесправии детдомовцев. Мы же ничего не можем, нами крутят как хотят. Паспорта отбирают до восемнадцати лет, никуда не вырвешься. А порядки почти такие, как в колонии… Я написал: «Чем танцы устраивать в День защиты детей, лучше бы защитили их по-настоящему. Особенно детдомовских, которых больше миллиона…» Ну и рассказал кой-какие случаи… Крику было! Передача на ТэВэ, комиссии всякие. Хотели даже психом объявить, да не вышло: отличник все-таки, победитель олимпиад… От греха подальше сплавили сюда и ломают головы: куда меня определить, пока не исполнилось хотя бы шестнадцать. Паспорт так и не отдали, паразиты… Я жду, скоро должен здесь побывать уполномоченный по правам детей…

– Я его тоже жду! – рванулся Кабул.

Пантелей покачал его ладонь в своей.

– А у тебя-то что? Давай рассказывай…

Кабула прорвало. Сразу. Он заговорил взахлеб, сбивчиво, потом заплакал. Щекой прижался к рукаву Пантелея. И со слезами выложил все. Пантелей терпеливо подождал, когда он успокоится. Дал платок. Посоветовал:

– Все, что рассказал мне, напиши на бумаге. Для долгого разговора может не оказаться времени, тогда отдашь уполномоченному это письмо. Он, говорят, хороший дядька, дотошный, не то что бабы в органах опеки. Тот, что работал до него, тоже был неплохой, но его застрелили.

– Как?!

– В подъезде собственного дома…

– За что?!

– Была подпольная фирма, занималась продажей ребятишек за границу. В контакте с приютским начальством и чиновниками из Ювеналки…

– Откуда? – машинально спросил Кабул.

– Есть такая контора, «Ювенальная юстиция». Вроде бы тоже для защиты детей. А часто бывает, что лишают отцов-матерей родительских прав по всяким фальшивым причинам, и малышей – в приют. А там – сговор с иностранными фирмами для усыновления наших пацанят. Ребятишки-то домашние, симпатичные. Не те, что ошиваются по вокзалам…

– Ага, про это, кажется, говорили по телику. Там разные тетушки все переругались…

– Ну, вот… Уполномоченный этот, по фамилии Красиков, постарался, ту фирму раскопал, многих арестовали, да, видать, не всех… Кому-то не захотелось кончать прибыльный бизнес, кончили мужика…

– Сволочи… А если и этого?..

Пантелей шевельнул плечом:

– Есть люди, которые за ребят готовы положить душу. Не у всех ведь такой интерес, как у нашего Дмитрича…

– А он что?

– А он то… Любит симпатичных деток, но по-своему. А ты ему, видать, пришелся не по вкусу…

– Он мне вляпал по уху, а я его назвал штурмбаннфюрером…

– Если будет прискребаться, смотри ему прямо в глаза. Так, будто знаешь про него все на свете. Они этого не любят…

– Ладно… Ой, а как писать? У меня ни бумаги, ни ручки…

– Я дам…

Во время самоподготовки, в классной комнате, Пантелей сел рядом с Кабулом. Положил перед ним развернутый тетрадный лист и ручку.

– А что писать?

– Что на душе накипело, – серьезно посоветовал Пантелей. И Кабул стал писать, что накипело. Один раз на бумагу упала капля, но Кабул подумал: «Пусть»… Молоденькая дежурная учительница умиленно поглядывала издалека: наверно, думала, что старший воспитанник помогает младшему писать сочинение «Почему я люблю природу»…

Когда Кабул поставил подпись, Пантелей забрал бумагу.

– У меня будет сохраннее. А то Дмитрич устроит у вас шмон, заберет…

Потом они заговорили о хорошем: о книжках, о старом кино «Вертикаль», о телепередаче «Неразгаданная вселенная» (накануне удалось посмотреть перед отбоем). Там было и о параллельных мирах. И Кабул, снова как бы подавшись навстречу Пантелею, поведал о своих мыслях и снах про Конфигурации пространств.

– Я про это никому не говорил. Только тебе сейчас… Может, ты думаешь, что я псих?

– Владька, да ты что! У многих бывают мысли о таком. О «нездешнем»… Конечно, если это нормальные люди, не «дмитричи»…

Тогда Кабул «распахнулся» еще сильнее – рассказал про мечту, чтобы, меняя Конфигурации, можно было менять к лучшему состояние мира…

Пантелей покивал:

– Это, наверно, можно будет, но не скоро… А пока надо делать что-то нынешними способами…

– Я буду! Я вырасту и перестреляю всех этих гадов!

Пантелей с минуту сидел молча, снятыми очками скреб нижнюю губу.

– Владик, ты не сможешь…

– Почему? Им, значит, можно стрелять в нормальных людей, а нормальным в них нельзя?! Почему?

– Владик, у тебя не получится.

– Думаешь, я не смогу убить гада?

– Если в бою, то, наверно, сможешь. Или когда будешь защищаться, или защищать кого-то другого. Какого-нибудь малыша, например… А со зла, из мести… нет.

– Почему? – Кабул вроде бы обиделся, хотя чуял в словах Пантелея правоту.

– Потому что ты и есть нормальный. А у нормальных людей в душе есть заповедь «Не убий». Слышал?

– Это Иисус Христос сказал?

– Это сказано за тыщи лет до Христа…

– Как это так?!

– Что «как»?

– Но ведь Христос – это Бог?

– Да…

– Но ведь Бог сотворил вселенную! А до этого ничего в мире не было, только пустота! Кто в ней мог что-то сказать?

Пантелей слегка отодвинулся:

– Ох… ну и дремучий ты, дитя мое… Ты даже не знаешь никаких библейских сказаний?

– Не-а… Мама Эма подарила мне «Библию для детей», но я посмотрел картинки, поставил на полку и забыл…

– Показалось неинтересно, да?

– Ну… я знал, что Бог есть, а подробности… думал, что это неважно…

Пантелей сказал, глядя перед собой:

– Знаешь, иногда это важно…

Запинаясь от неловкости, Кабул выговорил:

– А может… это Он наказал меня… за то, что я о нем не думал?

Пантелей засмеялся:

– Ну, конечно! Только Ему и дела, как сводить счеты с бестолковым пацаном из города Айзенверкенбаума!..

Кабул смеяться не стал.

– Мама Эма как-то звала в церковь, а я отмахался: лучше посижу у компьютера… Сейчас бы хоть куда с ней пошел, если бы дома оказался… Не понимаю, почему она не приходит. Ведь другим разрешают свидания… И позвонить нельзя…

– Что-нибудь придумаем, – пообещал Пантелей.

Сосед Кабула по спальне, веснушчатый Арсений, был добрый, но немногословный. Все же он как-то вечером, перед сном, коротко рассказал о себе. Три месяца назад Арсений слинял из дома в Сухоложске, потому что отец за каждую двойку и тройку нещадно лупил его резиновой скакалкой. Был у Арсения план махнуть к бабушке в Краснодар. Беглеца почти сразу поймали в поезде. Арсений чуть не помер от ужаса и заверещал, что домой не вернется – лучше под колеса. Арсения повели в какую-то контору, которая называется опека. Деловитые инспекторши быстро оформили его в приют. Там он прожил неделю, и папина скакалка по сравнению с приютскими порядками показалась не столь уж страшной. Арсений смотался домой. Тем более что там была еще и мама. Она хотя и прикладывалась каждый день к рюмке, но сына жалела… Но оказалось, что папу забрали за драку с соседом, а мама «в стельку». За Арсением вскоре примчались воспитательница и ментухай. Объяснили ему, что убегать бесполезно, потому что отца с матерью все равно скоро лишат родительских прав…

Арсений все равно убегал, надеясь добраться до Краснодара. Его снова ловили и последний раз сняли с поезда в Айзенверкенбауме. Посадили в детприемник и стали ждать, когда приедут за беглецом из Сухоложска. Арсений же терпеливо ждал случая, чтобы снова рвануть в путешествие до Краснодара. Ничего другого у него в жизни не оставалось. А про здешние порядки он говорил, что они лучше, чем в «том» приюте…

Когда улеглись, Арсений привычно уткнулся носом в подушку и тихонько зашептал. Кабул раньше не прислушивался к его шепоту, а сейчас разобрал: «Господи… Краснодар…» Арсений молился об удачном побеге.

Кабул натянул простыню на глаза.

«Мама, ты умеешь молиться Богу?»

«Конечно, сынок. Все мамы умеют – за своих детей…»

«Помолись за меня!»

«Я каждый день молюсь, мой хороший… Но попробуй и ты. Сам…»

«Я не умею!»

«А ты своими словами…»

Кабул представил Конфигурации пространств. Постарался придать им стройность, как у высокого храма. Подождал, когда среди пирамид и плоскостей зажжется тонкий луч.

«Господи, помоги мне. Я, наверно, во многом виноват, но я не разбивал витрину. Ты же знаешь, Господи! Я хочу домой…»

Планета Земляника проплыла в отдалении, свободно проникая сквозь геометрические миры. В них звучала еле слышная музыка… И проскакал сквозь эту музыку красный, расписанный пестрыми цветами конь с белой гривой. И впервые по сознанию Кабула скользнуло имя этого коня: «Свир»…

Мобильник

Кабул искал любой случай, чтобы встретиться с Пантелеем. Хотя бы на несколько минут. Эти встречи были как глоток лекарства от безнадежности…

На третий день знакомства, после дурацкой самоподготовки (ее не отменили, хотя пришло уже время каникул), Пантелей сделал Кабулу радостный подарок. Отвел в уголок за раздевалкой и протянул мобильник.

– Вот. Раздобыл на полчаса. Позвони своей маме Эме… Поскорее, пока никого нет вблизи. И негромко, а то везде уши…

Кабул, обмирая, начал давить кнопки… Он уже не помнил, как мама Эма боялась заступиться за него, будто ускользала в сторонку. Она теперь снова была прежняя – его мама Эма. Та, которая ждала его дома…

Долго не было ответа, лишь длинная дурацкая музыка вызова. Но вот…

– Слушаю. Это кто? Вам кого?

– Мама Эма, это я!

– Кто «я»?

Что за нелепый вопрос! Кто еще говорил ей «мама Эма»?

– Ну, я! Я! Владик…

– Боже мой! Ты откуда?

Опять идиотский вопрос. От растерянности, что ли?

– Ну, ясно, откуда! Оттуда… куда меня засунули… Ты почему не приходишь? Ты же обещала…

– Но… Владик. Владичек… Я же не могу пока… Мы же в Одессе. Со Львом Геннадьевичем… Ты же знаешь, что у нас путевки… Послезавтра отплытие…

Это что? Это… не послышалось?

Все, что угодно, он мог предположить, но такое… Сына (пусть приемного, но все равно сына!) подлым обманом запихнули в тюрьму, а она… на белом теплоходе, вокруг Европы…

Кабул потерянно сказал:

– А я?..

– Но, Владичек… У нас же не было выхода. И это же недолго, всего три недели… Мы вернемся, и ты… вернешься тоже. Увидимся и обо всем поговорим… Мне рассказали, что там у вас не так уж плохо, вроде обычного интерната. Немножко потерпи, а потом… – И загудел тоскливый сигнал. А потом голос механической девицы сообщил:

– Телефон абонента отключен или находится вне зоны связи… – Затем что-то по-английски…

Пантелей мягко взял мобильник из пальцев Кабула.

– Ну, что там?

– Она… они… в Одессе…

– Стоп, давай без слез. По порядку.

А как без слез? Они все равно выдавились из глаз, из души… Однако же Кабул сумел зажать их и все изложил именно «по порядку».

Он впервые увидел, как Пантелей растерялся.

– Слушай, я даже не знаю, что сказать…

– А чего говорить. Это предательство…

– Похоже на то… И самое поганое, что тебя не выпустят отсюда ни при каком раскладе, пока в городе нет родителей. Даже если вдруг кто-то захочет помочь… Но ты держись.

«Мама, что мне делать?»

«Пантелей правильно советует: держись…»

«Но как держаться-то?! Я больше не могу!»

Мама неожиданно сказала:

«Хотя бы до завтра…»

Завтра пришлось выдержать еще один бой.

Красавчик Дима после обеда вывел Кабула из столовой за шиворот в коридор, прижал к простенку и сквозь зубы сказал:

– Ты, инфузория, говори сразу: где взял мобильник.

– Какой мобильник?

Красавчик дал ему оплеуху – не сильную, для порядка.

– Выкаблучиваться будешь, сволочь? – Конечно, он сказал не «выкаблучиваться», а похлеще. – Здесь же все прослушивается, кретин…

«Разве Пантелей не знал, что мобильники тоже прослушиваются? Наверно, не знал, хотел помочь…»

Кабул понял, что наступило последнее в его жизни испытание. И теперь единственная его задача – не выдать Пантелея. Пусть мучают как угодно, пусть убьют, он задохнется от боли, но не расцепит зубов. Потому что надо оставаться человеком до последней минуты. Потому что Пантелей был единственным его другом, а предать друга – это как бы зачеркнуть в жизни самого себя. Он не думал такое словами, он просто это понимал.

– Говори, свинья вонючая! – взвизгнул Красавчик Дима.

– Хрен тебе, ментухай долбаный, – спокойно отозвался Кабул и оглох от нового удара…

Впрочем, били не сильно – видимо, опасались, что это станет известно «за проходной». Появился второй «воспитатель». Кабул видел его и раньше, но не помнил, как зовут. Маленький, ушастый, с жиденькими, прилипшими к голове волосами. Они с Красавчиком дали Кабулу еще несколько пощечин и пинков и приволокли в штрафной изолятор.

– Раздевайся! – тявкнул Дима.

Кабул сцепил пальцы на рубашке и растопырил локти. Но с него умело сорвали одежду. Правда, оставили трусы (видимо, Красавчик боялся, что опять про него «скажут не то»).

– Будешь сидеть и гнить, – пообещал Красавчик. – Пока не расколешься…

И ухнула тяжкая дверь, воздух толкнулся в уши. В ушах стоял звон.

Комнатка была – не комнатка, а ящик. Два метра в длину, два в ширину. Окошко-щель под потолком. Свет оно почти не пропускало, горела у потолка бледная лампочка. В углу – унитаз под крышкой, покрашенной в голубой веселенький цвет. А стены – серые, с выцарапанными словами. Кабул не стал читать надписи, но свою надпись сделал сразу. Подобрал у плинтуса ржавый гвоздик и выскреб: «Я ничего не сказал. Кабул». Он торопился, потому что понимал: наверняка где-то есть камера слежения. Надо успеть написать, что он не выдал Пантелея…

А если все-таки заставят признаться? Кабул слышал не раз, как в руках у ментухаев крепкие мужики наговаривали на себя то, в чем не были виноваты…

«С пацаном не посмеют так обращаться…»

«А кто их знает?»

Была бы бритва или осколок стекла! Чиркнул по запястью, и через несколько минут «никаких проблем». Но в пальцах был только гвоздик (его, наверно, специально оставляли здесь для надписей). Нацарапать слова на краске было можно, а руку не разрежешь. Да и не дадут! Ведь ясно же, что следят!

Привычно воняло хлоркой.

Из мебели здесь была только поднятая к стене и пристегнутая цепочкой койка. Не ляжешь! Кабул сел на крышку унитаза, прислонился к тонкой холодной трубе, вздрогнул. К спине прилипли чешуйки ржавчины. Наплевать…

«Мама, я выдержу…»

«Конечно, сынок. И не думай ни о стекле, ни о бритве…»

Он прикрыл глаза. Сразу встали перед ним темные и прочные, будто склеенные между собой Конфигурации пространств. Чужие, недобрые, без просветов. Кабул усилием воли раздвинул глыбы геометрических фигур. Они посветлели, образовалась щель, заблестели зеркальные грани. Неторопливо проплыла сквозь них планета Земляника. Из ее алых зарослей выпрыгнул красный, расписанный цветами конь.

«Свир…»

Конь выжидательно глянул на мальчишку.

«Свир, помоги мне…»

Конь подскакал. Ноги были попарно склеены, как у игрушки, но все же он скакал резво. Кабул встал, подпрыгнул, животом лег на широкое нарисованное седло, подергался и сел верхом. Твердая, белая с черными зубцами грива – из пластмассы или из папье-маше – вдруг взметнулась, охватила всадника настоящими, ласково щекочущими волосами. И конь понес Кабула сквозь теплый воздух, пропитанный то ли закатными, то ли рассветными лучами. И в самом деле запахло земляникой. А потом впереди заиграло рубиновыми вспышками море…

Море! Ты слышишь, море!

Твоим матросом хочу я стать…

Это не в мыслях возникла песня, это Владик Иванов (не Переметов, а давний Иванов!) запел на самом деле. Прежним ясным голосом. Назло всем, кто сломал его жизнь. Для последней своей радости и гордости.

Когда мы вернемся, качнется луна

В затихшей озерной воде…

Он помнил много песен. Ему должно было хватить их надолго.

В далекий край товарищ улетает…

За ним родные ветры улетят…

Холодные волны вздымает лавиной

Суровое Черное море…

Затянуло бурой тиной,

Гладь притихшего пруда.

Ах, была, как Буратино,

Я когда-то молода…

Разные песни, но одинаково хорошие…

Катится, катится голубой вагон!..

А еще:

С чего начинается родина?

С картинки в твоем букваре.

С хороших и верных товарищей,

Живущих в соседнем дворе…

Стоп! А у него, у Кабула, с чего начинается родина? Есть ли она? Была ли? Картинки в букваре были, да. А верные товарищи? Иногда появлялись приятели, потом интернатская жизнь разводила их… А двор был? Был сквер среди гаражей, в сквере Кабула встречали ребятишки из третьего-четвертого класса, он играл с ними. Хорошие пацаны. Похоже, что и правда могли стать настоящими друзьями, только тогда он этого не понимал… А в школе? «Интернатский дебил…»

Вообще, что такое родина? Земля, где ты родился? А где он родился? Даже точно неизвестно – когда; записали дату наугад… Или родина – вся страна? Однако он почти не видел этой страны. Интернатские дворы и окрестные улицы. Одинаковые, затоптанные. Участки летних дач, куда, случалось, выезжали на лето? Ну да, было такое. Солнце, роса на траве, прохлада мелководной речки. Хорошо было, хотя «дача» и «родина» как-то мало похожие понятия… Однажды он проехал полстраны – по дороге в Крым. Но то, что виделось в окне, промелькнуло, как на экране. Алушта, море? Но оказалось, что это – заграница. И к тому же – сказка на час…

Был еще дом на Корнеевской улице – а в нем была мама Эма. Но и дом, и она предали Владика Переметова…

Все, что можно было считать родиной, предало его. И бросило в тюрьму. В школе всегда долбили, что родину следует любить. А где она? И как ее любить? За что?

Но песня все равно хорошая. Может быть, для кого-то она и правильная…

А вот эта еще правильнее. И честнее:

Склянки под вечер пробьют не для нас,

Нам не спешить на последний баркас…

Вахт не стоять,

Чай не пивать,

Койки свои по утрам не вязать…

Это про моряков, у которых впереди лишь одно – последний бой…

– Прекратить пение! – взревел динамик у потолка. Неожиданно так! Но Кабул испугался лишь на секунду. И ответил последними строчками:

Штык у окна – значит, война,

Это, матросы, не наша вина…

Замолчал и стал ждать, когда ворвутся. Напружинил все жилки, чтобы не сдаться так сразу. «Значит, война!..»

Ждал долго, жилки и мышцы стали слабеть. Он подумал: не запеть ли снова, но понял, что теперь уже не получится. И закусил губу.

Наконец завизжал замок. Кабул прижался локтями к стене… Однако в проеме распахнувшейся двери показался не Красавчик Дима и не жидковолосый воспитатель, а незнакомый сутулый человек в маленьких очках. Красавчик и кто-то еще маячили за спиной незнакомца. Тот по-птичьи склонил голову и нырнул под желтую лампочку. Деловито сказал:

– Владик Переметов? Т-так… Я смотрю, здесь у вас просто «люкс»…

За спиной у Красавчика торопливо выговаривала фразы «замша» Анна Леонтьевна:

– Это обычная штрафная комната, оборудованная по инструкции. Ее используют лишь в самых крайних случаях и на самое короткое время. Дмитрий Дмитриевич, почему вы поместили сюда Владислава Переметова? Он опять злостно нарушал режим? Игорь Игнатьевич, этот подросток практически неуправляем, и…

Игорь Игнатьевич смотрел на Кабула, нагнувшись. Как любопытный дятел. Не обернувшись, он спросил:

– Почему мальчик раздет?

– Дмитрий Дмитриевич, почему он раздет? – взвизгнула Анна Леонтьевна. – Я сколько раз говорила, что эти ваши методы…

Незнакомый Игорь Игнатьевич произнес прежним тоном:

– Верните одежду мальчику.

– Дмитрий Дмитриевич, где его одежда? Сию же минуту…

В коридоре затопали, загомонили, тут же в руках у Красавчика появился камуфляжный сверток. Дима протянул его мимо незнакомца Кабулу. Игорь Игнатьевич перехватил пятнистый тючок на полпути, брезгливо бросил назад, за порог:

– Я сказал про его одежду…

– Но… его мать, кажется, увезла костюм с собой… Дмитрий Дмитриевич!

– В каптерке его костюм, – угрюмо сообщил Красавчик.

– Велите принести!

– Но кладовщик где-то…

– Найти немедленно!

Опять суетливо заговорили, затопали в коридоре. И все это время непонятный Игорь Игнатьевич смотрел на Кабула. Затем шагнул, провел пальцами по его стриженой голове. Сказал тихо – ему одному:

– Прочитал я твое письмо… Натерпелся, малыш?

Он был с виду совсем не симпатичный, колючий такой, с очками, как у чиновника из старого фильма. Но эти его слова оказались такие… такие непохожие на все, что Кабул слышал от взрослых в последние дни. В них было обещание свободы… Кабул не выдержал, всхлипнул и приткнулся лицом к его пиджаку. Как истосковавшийся маленький мальчик к возникшему рядом отцу…

«Прямая дорога»

Мишени были крупные – полметра в диаметре. Широкие красно-белые кольца с черным кружком в центре. В этот кружок – размером с блюдце – стрелы Кабула втыкались, как заколдованные. Брат Нефед сказал с ласковым удовольствием:

– Ощущается в тебе истинно славянская душа. Оттого и послушен тебе лук. Он исконно славянское оружие.

Излишняя приторность Нефеда не нравилась Кабулу, и сейчас он не сдержался:

– Почему славянское? Монгольские луки били в два раза дальше русских, я читал…

– Это байки тех, кто злыми вымыслами пачкает нашу историю… К тому же стрелы монголов несли разорение и горе, а наше оружие всегда служило правому делу…

«Так уж и всегда…» – хотел сказать Кабул, но смолчал. Последнее время он избегал споров, быстро уставал от них. Начинало мутить и кружилась голова…

Подростковый православный лагерь назывался «Прямая дорога». Кабул вовсе не хотел оказаться в нем, но так получилось.

Из детприемника его стремительно и даже с каким-то злым азартом освободил омбудсмен Игорь Игнатьевич Спарин. Тот, который недавно занял эту должность вместо застреленного Красикова. И дело было не только в письме, которое Кабул написал по совету Пантелея (а тот как-то сумел передать его!). Кабул узнал потом, что омбудсмена подняла на ноги классная руководительница пятого «Г». Инна Игоревна – сухая, всегда с недовольным лицом – не любила Владислава Переметова. Но она была учительница и, несмотря на неласковый нрав, понимала, что отвечает за всех своих учеников. За нелюбимых тоже. Про то, что «забрали» Переметова, она узнала в последний день учебного года и наставническим тоном изложила историю его «преступления» классу, но тут встала аккуратная и справедливая Нина Гаврина.

– Инна Игоревна, извините, но это все неправильно. Я как раз хотела рассказать вам…

– Что неправильно, Гаврина?

– Переметов ничего не разбивал. Разбили Дымчиков, Лафиткин и Шкариков. А подставили Переметова…

– Как подставили? Что за уголовные словечки!

– Ну, так и подставили. Сказали полиции, что это он виноват, его и увезли…

– Врет она!! – хором завыли Артур, Костян и Шкарик, и хор этот был трусливым и ненатуральным.

Что оставалось делать Инне Игоревне? Только спросить:

– Откуда это тебе известно?

– От брата, от Андрюшки, который в четвертом «А». Эти трое, они такие тупые, что даже не стали молчать. Потерпели несколько дней, а потом начали хвастать, как засадили «интернатского». Только не в школе болтали, а на дворе. Андрюшка и услышал. А они с Переметовым друзья, он вчера вечером все мне и рассказал, говорит «надо помочь»…

– Да врет он!! – снова взвыли трое. И так фальшиво, что каждому стало ясно, кто врет на самом деле.

Да, не очень жаловала Переметова Инна Игоревна. Однако сейчас, видимо, представила, что испытал в эти дни ее ученик, и содрогнулась.

– Ты можешь пригласить сюда брата?

– Да, он в школе!

Андрюшка Гаврин появился через минуту. Стоя у доски, он внятно и безбоязненно поведал, как дымившие сигаретой в беседке «вот этот Артурян и его дружки» вчера вечером хихикали над интернатским Кабулом, которого ловко сплавили в ментовку. Андрюшка никак не обругал их, чтобы не спугнуть, помчался домой, дождался сестру из художественной школы и все рассказал…

– Спасибо, Андрюша, – со старательной ласковостью произнесла Инна Игоревна. – Пока иди. Возможно, мы позовем тебя еще…

– А его отпустят?

– Будем разбираться…

Трое недругов Кабула уже не голосили, сидели съеженно. Инна Игоревна вынула мобильник.

– Могу я поговорить с уполномоченным по правам детей? Извините, забыла фамилию… Да-да, господин Спарин, извините еще раз. Я учительница сорок шестой школы, и у меня в классе ЧП. Думаю, что необходимо оперативное вмешательство, речь идет о судьбе одного мальчика… Прямо сейчас? Очень хорошо… Нина, предупреди брата, что он через полчаса понадобится снова…

Полчаса прошли в обычном разговоре: об итогах года, о книгах, которые следует прочитать летом… Лишь изредка слышались бубнящие безнадежные слова Артура, Шкарика и Костяна: «Ну, че… Врут они все. Мы пошутили, а они…» Затем появился похожий на колючую нахохлившуюся птицу мужчина в маленьких блестящих очках. И снова позвали Андрюшку. И он слово в слово повторил свой рассказ. И спросил опять:

– А Владика отпустят?

– Думаю, что да, – сказал похожий на птицу дядька. И класс, который никогда не любил Переметова, на этот раз отозвался обрадованным шепотом.

Омбудсмен Спарин достал из плоского портфеля три чистых листа.

– Инна Игоревна, потрудись дать каждому из «героев происшествия» бумагу. Пусть они подробно и правдиво изложат события. От степени правдивости зависит их дальнейшая судьба… Вы это поняли, голубчики?

– А что нам будет? – хныкнул Шкарик.

– Благодарность в личном деле… Пишите, вам сказано! – не выдержала Инна Игоревна…

…Кабул, конечно, не знал подробно, как шла дальнейшая «раскрутка». Чтобы изменить судебное решение, могли понадобиться долгие дни, а то и месяцы, но здесь Кабулу повезло. У судьи, которая отправила его под арест, было «рыльце в пуху». То есть на ней уже висели обвинения в других скороспелых и неправедных решениях. Игорь Игнатьевич деликатно напомнил ей об этом, и она быстро выписала бумагу об освобождении. Не хватало еще из-за какого-то сопливого шестиклассника лишиться полномочий и загреметь из состава славного судейского корпуса Империи…

Спарин ей сказал:

– Вы даже не сочли нужным навести справки у охранника «Тропиканы», который вовсе не утверждает, что стекло разбил Переметов…

– Это обязанность полиции. Я действовала на основе их протокола…

– Насквозь нелепого и фальшивого… Адресованное мне письмо мальчика полностью опровергает протокол… Советую вам направить в полицию отношение суда, чтобы там сняли стружку с этих деятелей…

– Игорь Игнатьевич, – вкрадчиво сказала судья. – Согласитесь, что я пошла вам навстречу и приняла решение максимально быстро. Однако должна заметить, что выступать с советами в адрес суда запрещено. И вообще… вы ведете себя неосторожно. Как и ваш предшественник…

– Да, Борису Глебовичу Красикову тоже говорили, что он неосторожен. Однако он отвечал словами Корчака… Кстати, слышали о польском писателе Януше Корчаке?

– Кажется, он один из тех, кто недавно разбился в самолете польского президента?

– Нет, он погиб гораздо раньше, во время войны с фашистами. Он был заведующим детским домом еврейских сирот, и немцы повезли этих ребятишек в лагерь. Точнее, в крематорий. А Корчаку разрешили остаться – слишком уж известная была личность. Однако он не бросил детей, а немцу сказал: «Господин офицер, не надо думать, что все люди мерзавцы»… Эти же слова говорил своим «доброжелателям» Красиков…

– Судя по всему, вы избрали тот же путь?

– А какой путь избрали вы?

Судья промолчала. Затем сказала вкрадчиво:

– Кстати, я слышала, что на вас жалуются региональные органы опеки. Казалось бы, у вас и у них одна задача: защищать права детей, а вы постоянно вставляете этим сотрудникам палки в колеса.

– Ну, не постоянно, а изредка, – усмехнулся Спарин. – Видимо, потому, что защиту и права я и эти дамы иногда понимаем по-разному… Позвольте откланяться.

Омбудсмен, уполномоченный по правам детства, – член губернского правительства. Но в то же время он не подчинен даже и ему. Подчинен непосредственно столице. Поэтому в детприемнике не сказали ни словечка против и суетливо забегали, когда Спарин явился за «воспитанником Переметовым». Только спросили:

– А куда вы его денете? Ведь его приемные родители в отъезде.

– Это не ваше дело.

– Но в таком случае вы берете всю ответственность…

– Беру, беру…

На самом деле он уже созвонился с мамой Эмой, изложил суть дела. Похоже, что Эмилия Борисовна не выразила радости. Сообщила, что вернуться из заграничной поездки она и муж не в состоянии.

– Тогда где мальчик сможет быть, пока вы не вернетесь?

– А… там, где он сейчас… разве нельзя?

– Нет! – отрезал Спарин.

– Тогда… может быть, его приютит на время мой бывший муж? Они были в хороших отношениях… А там будем решать…

Созвонились с Андреем Кирилловичем. Тот сказал, что пусть Владька приезжает, вдвоем будет веселее. Вспомнят прежние дни, съездят на рыбалку…

Прежде чем покинули детприемник, Спарин спросил:

– Ты ни с кем не хочешь здесь попрощаться?

– С Пантелеем Платовым…

– Платова вчера вечером срочно отправили в прежний детдом, – поспешно сообщила «замша» Анна Леонтьевна.

– С Арсением Ерохиным…

– Его сейчас нет…

– А где он? – не поверил Игорь Игнатьевич.

– К сожалению, сейчас выяснилось, что опять сбежал. У него навязчивая идея: попасть в город Краснодар…

«Пусть ему повезет на этот раз!»

– Тогда с Дианой Львовной!

– К сожалению, она все еще больна…

– Идем, Владик, пора… – сказал омбудсмен Спарин.

Дядя Андрей жил в однокомнатной, но просторной квартире. Они со Спариным поговорили примерно полчаса, обменялись телефонами. Игорь Игнатьевич прошелся ладонью по чуть отросшему ежику Кабула.

– Звони, если что… – и уехал.

Андрей Кириллович не приставал с расспросами. Не предлагал совместных развлечений. Видимо, понимал, что Владику надо прийти в себя. И тот приходил. Вставал поздно, потом, почуяв тяжкую сонливость, ложился снова. Ни о чем особенном не думал, ничего не ждал, планов на будущее не строил. Сам себе шепотом говорил: «Потом…»

На своей квартире Кабул не бывал, потому что мама Эма не оставила ключей. Дядя Андрей купил ему простенькие бриджи и пару футболок, чтобы «парнишка не жарился в черном костюме, если выйдет на улицу».

Но Кабул из дома не выходил. Если не спал, сидел за компьютером: наугад вылавливал в Интернете сведения, которые могли касаться Конфигураций пространств. Про всякие там параллельные миры и черные дыры. Почти все было непонятно, однако веяло от этой непонятности космическим холодком и намеком, что возможна какая-то иная жизнь.

«Мама, правда, есть другие вселенные?»

«Есть, сынок…»

Но и про это думалось сквозь усталость и дрему.

Дядя Андрей уходил в полдевятого на службу, возвращался в седьмом часу. В середине дня звонил:

– Как ты там? Не скучаешь?

– Не-а…

– Обед в холодильнике.

– Да, я помню…

Так прошло три дня. На четвертый день дядю Андрея вызвали в комиссариат обороны и сказали, что послезавтра он поедет на военные сборы. Как офицер запаса.

– Но у меня дома приемный сын! Я не могу оставить его одного!

– В ваших документах нет сведений о сыне.

– Да, но сейчас мать оставила его мне, она за границей!

– У вас есть документ, что это ваш сын?

– При чем здесь документ? У меня есть мальчик, я за него отвечаю!

– Всякий может обзавестись мальчиком, чтобы уклониться от службы. Если не явитесь на сборный пункт, за вами пришлют конвой…

Кинулись звонить Спарину. Тот чертыхнулся и сказал, что улетает в Штаты, на конференцию по проблемам усыновления иностранных детей. Пообещал перезвонить через полчаса. Позвонил, сообщил, что нашел выход. «Единственный и неофициальный».

– У меня есть знакомый, который ведает подростковыми лагерями. Он сказал, что может устроить мальчика в лагерь «Прямая дорога». Там довольно странные порядки, не всякому по вкусу, но многим нравится. Впрочем, выбора нет…

Выбора действительно не было. И Кабул подумал, что в любом случае это не детприемник, не арест по приговору. Тем более что «многим нравится»…

Дядя Андрей отвез его в «Прямую дорогу» на следующий день. Лагерь прятался в густом лесу, который по очень пологому склону спускался к реке Товарке.

Когда подъехали, показалось, что похоже на острог: впереди подымались высокие ворота с коваными петлями, а по сторонам от них тянулся частокол из подогнанных друг к другу бревен. Однако тут же Кабул разглядел на воротах резной орнамент, а на верхушках бревен – вырезанные из дерева остроконечные, как у богатырей, шлемы. Повеяло былинной стариной.

Вокруг подымались темные сосны и ели.

У ворот стояли двое мальчишек чуть старше Кабула. С длинными копьями, в коротких камуфляжных штанах и таких же рубахах. «И здесь эти арестантские робы», – поморщился Кабул. Но решил пока не обращать внимания на мелочи. А внутри ограды было славно. Желтели некрашеной древесиной похожие на терема домики. Над вершинами кленов подымалась чешуйчатая луковка часовни с золоченым крестом. Встречные ребята – и маленькие, и почти взрослые, вроде Пантелея, – подымали к плечу ладонь, говорили: «Привет…» – и улыбались новичку. Похоже, что здесь никого не дразнили и не обижали. Попадались в основном мальчишки, но было и несколько девочек – в пятнистых платьицах ниже колен…

Дядя Андрей сдал Кабула начальству – инструктору, которого звали «брат Нефед». У «брата» были длинные желтые волосы, разделенные прямым пробором. А еще были бледно-серые глаза и ровная неисчезающая улыбка. С этой улыбкой брат Нефед плавно проговорил:

– Добро пожаловать, новый житель нашей обители. Пусть она придется тебе по сердцу…

Кабул неловко наклонил голову – не знал, что ответить.

Дядя Андрей попрощался торопливо и скомканно.

– Ладно, дружище, бывай… У нас обоих впереди лагеря. Думаю, что у тебя жизнь будет уютнее, чем у меня…

И уехал.

Брат Нефед приобнял новичка за плечо.

– Идем, брат Владислав. Покажу, что у нас есть: спортивные площадки, трапезную, кельи отрядов. И все, что вокруг… Здесь у нас порядки похожи на воинские, но свои жилища мы именуем не казармами, а кельями. Се – традиция…

«Се» – по старинному значит «это», – вспомнил Кабул. Ему не нравилась длинная мягкая ладонь брата Нефеда на своем плече, но он терпел.

– …Се – наш маленький храм в честь святого благоверного князя Александра Невского… – Они стояли перед бревенчатой часовней. Над ее крыльцом был кружевной железный навес, под которым поблескивал стеклом слабо различимый образок.

– Ты в Бога веруешь? – затвердевшим голосом спросил брат Нефед.

Кабул вспомнил, как просил маму помолиться за него. И молитва помогла!

– Ну… в общем, да…

Брат Нефед усмехнулся:

– «В общем»… Тогда перекрестись, чадо непутевое…

Кабул быстро и неумело перекрестился.

– Не так. Ты же не католик. Надо от правого плеча к левому…

Кабул неловко, но послушно перекрестился, как надо. Брат Нефед вдруг спросил:

– Слушай, ты, может, не крещеный?

– Крещеный. Нам говорили, что в доме малютки крестили всех младенцев, приходил священник.

– То-то же. Небось православный был священник-то?..

– Говорили, что да…

– А больше батюшка не посещал вас в приютах-интернатах?

Батюшка посещал несколько раз. Но Владику Иванову совершенно не запомнились эти визиты. И он промолчал.

– Ладно, со временем просветим твою душу…

Дверь часовни была приоткрыта, из-за нее появились два тощеньких мальчика лет восьми-девяти. Оба курчавые и большеглазые. Остановились, нагнули в полупоклоне головы и глянули вопросительно: можно ли идти дальше? Оба они были в камуфляжных жилетках и таких же пятнистых штанишках. Кабул уже обратил внимание, что старшие ребята в лагере носят рубашки с погончиками и бриджи, а те, кто помладше, – куцые шортики и надетые на футболки безрукавки.

– Что, замаливали вчерашний грех? – ласково спросил инструктор.

– Да, брат Нефед, – бормотнул мальчик с царапиной на переносице.

– То-то же… Слава Богу, что отец настоятель простил вас, а мог ведь и поучить, как заслужили… Ну, ступайте…

Мальчишки сделали два аккуратных шага, а потом подпрыгнули и лихо помчались прочь. Брат Нефед коротко посмеялся и отпустил плечо Кабула. Оба пошли от часовни по песчаной дорожке. Кабул стесненно спросил:

– А чего они такого натворили?

– Да ничего «такого», баловство ребячье. Дежурили на кухне, да сгребли из тазика две горсти земляники, что была приготовлена для пирожков. Невелик грех, однако же сказано: «Не укради»… К тому же запирались вначале, да следы-то на губах и на щеках… Ну и отправились к отцу настоятелю, он в «Прямой дороге» уже много лет главный владыка. Отец Ефрем, а в миру Евсей Краснокутов. Старинная фамилия… Знаешь откуда?

Кабул пожал плечами. Нефед объяснил:

– «Красный» – это понятно. А «кут» на древнем наречии значит «угол». Выходит – «человек из красного угла». Такие углы были самыми почетными в избах…

«Ну и что?» – подумал Кабул. Но хмуро спросил про другое:

– А как он мог их проучить-то? Здесь тоже есть карцер?

– Да что ты, нету ничего такого! У старца Ефрема иное средство, ласковое. Шелковая авоська. Многим известная, кто бывал тут. Если вытянуть ее в жгут, вполне стегучая вещь. Конечно, это скорее для назидания, а не для боли, однако же узелки изрядно жалят ляжечки-голяшечки… – Брат Нефед прервал речь, словно проглотил неразжеванную конфету. Опять заулыбался. И продолжал: – Но авоськой учит лишь сам отец Ефрем и только младших. А для тех, кто постарше, есть крапива. Например, за частое непослушание… А когда серьезный грех – курение или сквернословие – можно и прутом получить. От него немалая польза…

У Кабула стыдливо затеплели щеки, словно его самого только что приговорили к такому наказанию.

Да, бывало, что и в интернате кого-то лупили ремнем или медицинским шлангом. За побеги, за воровство, за всякие неприличные дела. Но такое случалось редко. И тот, кого наказывали, считал себя вправе сопротивляться, вопить и грозить, что пожалуется начальству. И случалось, что жаловался. И одного воспитателя по кличке Тихобли́н даже уволили и вроде бы отдали под суд… Кабулу никогда так не доставалось. Только в детприемнике перепало несколько раз от Красавчика Димы, но там была тюрьма, чего от нее ждать! А здесь? Неужели пацаны идут под авоську и прутья послушно, как овечки?

– Крепостное право какое-то, – угрюмо сказал он и решил: «Пусть выгонят…»

Но брат Нефед не обиделся.

– А что плохого в крепостном праве? Думал когда-нибудь? Порядок был, хлеба́ зрели, Империя побеждала во всех войнах, а народ чтил Бога и своего императора. Каждый знал свое место, и не было бесприютных ребятишек. А сейчас что? Разворовывают страну, расплодили террористов и не могут победить в самых мелких конфликтах. Срам на глазах всего мира…

Кабул не нашел что возразить. В самом деле, то, что творится сейчас, похуже крепостного права… Но воспитывать вот так – скрутить и хлестать беззащитного… Кабулу всегда было тошно думать про такое. В ответ что может быть, кроме ярости?! «Ни за что не дамся, если вздумают…»

Брат Нефед опять положил руку на его плечо. Посмеялся погромче:

– Да ты что закручинился, отрок Владислав? Ты же не собираешься нарушать здешние порядки, значит, минует тебя чаша сия…

Кабул хотел сказать, что боится не за себя, а не нравятся ему эти порядки вообще. Но вдруг заробел. И робость эту оправдал старой пословицей, что в чужой монастырь со своим уставом не суются. «Не нравится – уходи». А куда было уходить? И Кабул успокоил себя догадкой, что брат Нефед просто сочиняет про здешние обычаи. Лагерь-то православный, вот и хочет Нефед показать, что здесь воспитание, как в старинной бурсе…

Оружие

В тереме отряда «Пересвет» было четыре кельи, в каждой жило шесть мальчишек. Причем разного возраста, от шести до пятнадцати лет. Отряды в «Прямой дороге» набирались не по годам, а по другим признакам – Кабул так и не понял, по каким…

Новичка встретили по-приятельски: будто он жил здесь раньше, потом уехал, а нынче вернулся.

– А, Владька! Привет! Вон свободная койка… – Это заулыбался навстречу старший парнишка – кудлатый, толстогубый, класса так из восьмого. – Я Данила…

– А ты откуда знаешь, что я… Владька?

– Нефед сказал.

– Вообще-то я Кабул…

– Кабул имя не христианское, это прозвище, а здесь прозвища не в ходу… – заявил Данила, блестя крупными зубами. – Давай обустраивайся…

Чего обустраиваться-то? Он был уже в «казенном обмундировании», рюкзачок с запасным бельем сдал на склад. Сейчас положил на полку у изголовья мыльницу и зубную щетку, на кроватную спинку повесил полотенце, на подоконник бросил зеленую бейсболку – не форменную, свою. Он обычно прикрывал ею приютскую стрижку.

Койки были заправлены не по-интернатски, а по-домашнему, у кого как. Кабул сел на край постели. Рядом сразу устроился круглоголовый дошколенок с лопухастыми ушами. Наверно, в другом месте его звали бы Чебурашкой, а здесь он был Никитка. С другого бока приткнулся еще один малек, чуть постарше Никитки.

– Я Илья… – заявил он насупленно.

Остальные были примерно тех же лет, что Кабул, – Вовчик и Саня. Вовчик был бледный, с зелеными глазами и длинными локонами. Смирный такой. Он оказался Владькиным соседом по койке. После отбоя, когда все улеглись и в окна стал светить из-за черных елей малиновый закат, Вовчик шепотом спросил:

– Владь, ты не спишь?

– Нет… – Он хотел поговорить с мамой, ну да ладно, можно и попозже.

– Владь… знаешь что?

– Что?

– А давай подружимся…

«Как?» – чуть не сказал Кабул, но понял, что получится нехорошо.

А как это «подружимся»? У Кабула никогда не было крепких друзей. Он считал, что дружба зреет долго и не каждому с ней везет. Если же повезло, то на всю жизнь. А тут… Они ведь познакомились два часа назад. А после того как разъедутся, увидят ли еще когда-нибудь друг друга? И все же Кабул сказал:

– Ну… давай…

Вовчик вытянул и опустил на Владькино одеяло руку.

– Давай твою…

Кабул вложил пальцы в ладонь Вовчика. Тот их сжал слегка. И… пробежало по Кабулу тепло, словно коснулся его свет планеты Земляники. Они с Вовчиком больше ни о чем не говорили, впитывали вечернюю тишину. В ней чуть слышно шептались Илья и Никитка, а за окном различимо было тихое треньканье. Словно звякали уздечками лошади, которых отпустили пастись на ночь. Потом Кабул подумал, что в таком случае с лошадей, наверно, снимают уздечки. Конь с отливающими красным светом боками подошел совсем близко, глянул на Кабула темными глазами, словно спросил о чем-то.

«Ты добрый…» – сказал ему Кабул. Тот покивал.

В келье чуть заметно пахло нагретой смолой. В углу мерцала под образком Николая Чудотворца лампадка.

«Мама, здесь хорошо…»

«Спи, малыш…»

Вовчик, видимо, считал, что раз они с Кабулом подружились, то надо всегда быть рядом. Ну, они и были, Кабулу это даже нравилось. Вовчик с расспросами не приставал, больше рассказывал про себя, про свои коллекции солдатиков, про бабушкину дачу, где всегда было так здорово…

– А почему приехал сюда, а не к бабушке? – спросил Кабул, чтобы поддержать разговор.

– Она весной умерла. Мать с отцом стали ссориться и разводиться, а меня отправили в лагерь, чтобы не путался под ногами… А вообще-то я здесь еще и в прошлом августе был. Тут занятно…

– Что занятно?

– Ну, кружки всякие. И никто не пристает, как в школе… Порядки справедливые.

Похоже, что порядки и вправду были справедливые. Хотя не всегда понятные. Зачем, например, общие молитвы утром и вечером? В часовне народ не помещался, выстраивались квадратом на поросшей ромашками площади, молодой священник читал молитву, остальные время от времени осеняли себя крестом. И Кабул крестился. Слов молитвы он почти не разбирал, но старался быть как все. Спасибо «Прямой дороге», что пригрела его, бесприютного…

Перед завтраком, обедом и ужином тоже читали молитву, только не длинную.

А однажды ездили в недалекий гарнизон десантников, там стоял большой храм, и в нем был молебен вместе с солдатами. Хор пел красиво, у Кабула даже мурашки пробежали по спине, хотя слов он и здесь не разобрал…

Потом осматривали стоявшие на площадках транспортеры и минометы. По транспортерам разрешили полазать, у минометов – покрутить маховички. Позволили даже взять из пирамид хранившиеся в оружейной комнате короткие «Б-2» – десантные пистолеты-автоматы.

Кабул не взял. Стоял у пирамиды, сунув кулаки в камуфляжные карманы.

– Нефед идет. Не зли его опять, – шепнул Вовчик.

Брат Нефед оказался рядом.

– Проявляем твердость убеждений? – сказал он добродушно.

Кабул кивнул:

– Ага…

Три дня назад у него с Нефедом слегка испортились отношения. Тот привел Кабула в комнату, где занимался кружок военной техники. Десятка полтора ребят – самого разного возраста – возились у столов с учебными автоматами «Б-1». Нефед окликнул хмурого скуластого паренька:

– Глеб, покажи отроку Владиславу, как разбирать и собирать «бэодинку».

– Зачем? – сказал Кабул, ощутив неясное раздражение.

– Такое здесь правило. У нас всех учат обращаться с оружием.

Кабул не стал спорить. Опять же «со своим уставом в чужой монастырь не суются». Разборку-сборку он освоил за сорок минут, но заниматься в кружке военной техники отказался.

– Почему? – удивился Глеб. – У тебя хорошо получается.

Кабул хмыкнул с прежним раздражением:

– Едва ли я смогу выстрелить в человека… – Это он вспомнил разговоры с Пантелеем.

Скуластый Глеб насупился, но спросил не сердито, а скорее жалостливо:

– Какой же ты будешь защитник? Если ты любишь родину, ее надо уметь защищать…

– А где моя родина? И за что ее любить?

Глеб сказал назидательно (он, видать, прошел здесь немалую школу):

– Родина вокруг. А любят ее не «за что», а просто так, как любят мать. Какая бы она ни была…

«Мать любят не просто так, а за то, что она мама. За то, что была с тобой ласковая с первого дня. Это получается само собой… За то, что к ней можно прижаться и сделаться ее частичкой…»

Ничего такого Кабул Глебу не сказал. Только буркнул:

– Что ты в этом понимаешь…

Видать, юный наставник Глеб поведал о разговоре Нефеду. Вечером Нефед встретил Кабула у столовой, поманил пальцем, взглядом отодвинул Вовчика, который хотел примазаться рядом:

– Так что, отрок Владислав, ты считаешь, что у тебя нет родины?

– Это что, исповедь? – огрызнулся Кабул.

– Просто откровенный разговор…

– Брат Нефед нащупывает у новичка кнопки души… – Это оказался рядом незнакомый парень. Худой, по-офицерски стройный, с темной шапкой волос. Не в камуфляже, а в черных джинсах и черной футболке. Его держала за руку бледная девочка лет восьми. Было заметно, что Нефед внутренне дернулся, но остался спокоен. Православные наставники должны проявлять сдержанность и терпение.

– Да, мой дорогой. Хочу внушить ему заповедь о необходимости растить в себе защитника…

– С автоматом «Б-два», да? Прямо скажем, православный атрибут. А днем, на занятиях по библейским истинам, говорили про заповедь «Не убий»…

Брат Нефед заметно ощетинился:

– Говорили и про слова Иисуса: «Нет лучшей доли, чем положить душу за дру́ги своя…»

– Вы, ревнители православия, умело цитируете Христа в своих интересах. Он говорил это, когда отправлял учеников проповедовать свое учение. Предупреждал о трудностях пути и о том, что надо вступаться друг за друга. А у вас получается, что «други» – это Регент, господин премьер, министр обороны и глава концерна «Земная кровь». За них и должны отдавать свои души ребята, которых выбрасывают из «вертушек» в пограничные районы…

– Вот уж никогда не считал Регента и его компанию спасением для страны. Наоборот…

– Ну, тогда за тех, кто их «не дру́ги». Лишь бы палить очередями…

– По-твоему, не надо никогда воевать, нельзя ни в кого стрелять? Следует подставлять свою ж… спину под любой сапог?

Незнакомец с девочкой ответил невозмутимо:

– Стрелять приходится, такая земная доля. Но при чем здесь Творец? Он создавал мир для радости человеческой, а люди все изгадили. И теперь стараются притянуть Бога к земной грязи и крови. «Помоги победить недругов!» А почему он должен помогать кого-то убивать? Христос сказал: «Я есть Бог не мертвых, но живых…»

Кабул и Вовчик прислушивались с интересом. Понимал ли что-то Вовчик, было неизвестно, а Кабул понимал. Тем более что в эти три дня прослушал несколько уроков по Ветхому и Новому Завету. Молодой и ласковый наставник отец Михаил рассказывал кратко и понятно…

Нефед решительно заявил собеседнику:

– Ты демагог.

– Обругать несогласного – это не по-христиански.

– Я не ругаю, а говорю горькую истину… И прими к сведению: когда тобой снова начнут интересоваться органы опеки, я не стану больше брать грех на душу и неправдивыми словами укрывать тебя от их любопытства…

В тон ему собеседник предупредил:

– Если сегодня ночью твой накрученный комп отбросит копыта, не считай, что это мои происки, а прими как волю Провидения…

– Не пугай!

– Да что ты, брат!.. Идем, Анютка.

И незнакомец с девочкой Анюткой ушел, мельком глянув на Кабула.

В работе кружков должны были участвовать все ребята. Выбирай сам, но без дела не болтайся. Вовчик, например, учился резьбе по дереву и звал Кабула в этот кружок, но Кабул не захотел – какой из него художник! По той же причине отказался заниматься росписью глиняных кувшинов и пасхальных яиц. Были футбольная и баскетбольная секции, но Кабул никогда не любил бегать в толпе… Однажды он увидел, как на специальной длинной площадке несколько человек пускают из луков стрелы в большие разноцветные мишени. Понравилось. И показалось даже, что у него получится не хуже, чем у других. Попробовал. Получилось. Записался. Правда, в секции почему-то оказались одни девочки, и командовала стрелками девушка – гибкая решительная Даша в шапочке с пером. Она обрадовалась новичку.

– Молодец. А то мальчишки все больше липнут к автоматам и пулеметам…

Пластмассовые красные луки были тонкие, как удочки, только с обмотанными кожей рукоятками посередине. Не очень сильные, специально для подростков. Но все же консервные жестянки стрелы пробивали насквозь. Даша все время напоминала о правилах безопасности. Однако тренироваться разрешала в любое время.

– Только не цельтесь и не стреляйте никуда, кроме мишеней. А то сами знаете, что будет…

Когда Кабул ухватывал пальцами тетиву и смотрел сквозь колечко прицела на мишень, в нем напрягались звенящие жилки. От наконечника стрелы к центру мишени будто протягивалась тугая нить. Желтая лакированная стрела послушно шла над нитью и втыкалась в черный центральный кружок (вздрагивало оперенье). Промахивался Кабул редко. Девчонки одобрительно повизгивали, а Даша хвалила:

– У тебя особое чутье.

Наверно, и правда было чутье. Вроде того, которое позволяло не запутаться в Конфигурациях пространств.

Один раз Даша уговорила Кабула повторить опыт Одиссея: проткнуть стрелой двенадцать колец. Эти разноцветные пластмассовые колечки – размером со сложенный из пальцев калачик – были подвешены друг за дружкой на горизонтальном шесте, торчащем из развилки клена. Кабул не хотел стрелять, знал, что попытка не удастся. Но девчонки и отиравшийся рядом Вовчик прыгали и голосили: «Владик, давай, Владик, ты сможешь!»

Владик не смог. Стрела прошла только через пять колец, остальные беспорядочно закачались на шнурках. Но все кругом радостно закричали «ура». Потому что и такие выстрелы до сих пор не удавались никому.

– Потренируешься и добьешься своего, – пообещала Даша.

Оказавшийся рядом Нефед тоже одобрил умелого лучника.

– Ловко получается… А говорил, что не хочешь стрелять!

– Это же не в людей, это спорт…

– Это оружие. Лук – давний друг славянских воинов.

Примерно тогда же и случился спор о славянских и монгольских луках, которым Нефед, кажется, остался недоволен.

Чуть позже Вовчик посоветовал:

– Ты, когда с Нефедом говоришь, в бутылку не лезь. Он беседует ласково, а все берет на заметочку. Потом найдет причину, и «пойдем-ка, дружок, в красный уголок…».

– Куда?

Вовчик хихикнул:

– Туда, где краснеют, когда ложатся на лавочку… Особенно те, кто первый раз…

– Неужели здесь по правде бывает такое?! Я думал – треп…

Вовчик хихикнул снова:

– Ты еще не видел, где это? Идем, покажу…

И повел Кабула к дальнему строению в ряду бревенчатых теремков. Там, в маленьких сенях, было светло от бьющего в зарешеченное окошко солнца. Вовчик покрутил головой на длинной шее.

– Вроде бы никого нет, тихо… Вот, смотри…

Солнце падало на приземистую дверь. К ней был пришпилен квадрат серой бумаги с крупными старинными буквами (кажется, называется «славянская вязь»):

СЕ КУТ,

ГДЕ СЕКУТ

А ниже – рисунок: увеличенная картинка из учебника истории. На скамье лежит мальчишка со спущенными штанами, а его охаживает хворостиной монах в острой шапочке. У бедняги в крике разинут круглый рот.

Кабул спиной вперед быстро вышел из теремка. Словно ему пригрозили, что уложат на лавку после мальчишки. Вовчик выкатился следом. Кабул сдавленно сказал:

– А долбят каждый день, что православие – добрая вера…

– А разве нет? – удивился Вовчик.

– А разве да?.. Какая-то испанская инквизиция.

Вовчик назидательно возразил:

– Инквизиция сжигала и мучила. А здесь учат уму-разуму. Чего такого?

– И никто не спорит?

– А как спорить? Родители заранее дают согласие. Будешь упрямиться – дома добавят. В Библии написано, что это полезно…

– А в законах написано, что никого нельзя унижать! – вскипел Кабул.

Вовчик спросил опасливо:

– Ты, что ли, обиделся?.. В прошлом году тут был один, очкастый такой, из художественного лицея, тоже заспорил. О правах человека. С Нефедом. А тот объяснил: «Вы еще не человеки, и прав у вас никаких нет. Их надо зарабатывать, пока растете… А пацаны ваших лет, – говорит, – они вроде пустых сундуков. Что в них вложат, такими они и станут и тогда надо смотреть: давать права или нет. А до той поры надо учить и учить…»

– По голой ж…, – добавил Кабул.

– Ну, не по голове же… А мягкое место для того и сделано природой. Чего такого?

– Ты, видать, уже получал здесь… по законам природы, – заметил Кабул. Без насмешки, даже с жалостью. Вовчик не стал отпираться:

– Ага… В том году нас троих сестра Аксинья застукала, когда мы за девчонками в ду́ше подглядывали. И повела к отцу Ефрему. А тот говорит: «Ты их поймала на этом непотребстве, ты и поучи… Я, – говорит, – лишь малолеток учу, авосечкой, а здесь нужен прут…»

Кабул не сдержал сумрачного любопытства:

– И поучила?

– Ой-я-а… при тех же девчонках. Мы верещим, а они хихикают…

Кабул не сдержал брезгливости:

– Ты будто с радостью вспоминаешь…

– Не с радостью, а… как приключение. Во всяком приключении душа замирает, и тогда тоже…

– Иди, напросись опять…

Вовчик, видимо, не замечал досады Кабула. Наверно, по доброте душевной.

– Не-а, больше неохота. А мелкие иногда напрашиваются. От авоськи-то не сильная боль. Никитка говорит: «Боязно, зато интересно». Стучат друг на дружку, а потом вереницей бредут к отцу Ефрему. Тот и рад…

– А старшие не стучат?

– Ну, бывает… Это ведь вроде игры. Узна́ют про чужой грех и бегут с донесением.

– А отец Ефрем ничего вам про Иуду не говорил?

Вовчик искренне удивился:

– При чем тут Иуда? Он Христа предал, чтобы обречь его на мучения. И ради денег. А здесь, если кто про другого говорит, это же ради пользы. Чтобы очистить его от греха…

– Ну да, ну да, – сказал Кабул и стал смотреть на острые верхушки елей. И считать, сколько ему осталось жить в «Прямой дороге». Получалось, что около двух недель…

Обратный путь

Брат Нефед занимал должность старшего воспитателя. Воспитатели отрядов были скорее надзирателями, следили за порядком, но никакой педагогикой не занимались, а брат Нефед казался вездесущим. Умел всегда оказаться в нужном месте в нужный момент и сказать подходящую речь. Было заметно, что другие взрослые побаиваются его…

Был в лагере лишь один человек, всегда споривший с Нефедом. Парень лет двадцати по прозвищу Ампе́р. Прозвища в «Прямой дороге» не одобрялись, но этого звали только так. Известно, что «ампер» – единица, которой измеряется сила тока. Ампер ведал в лагере электричеством, телевизорами и компьютерами. Худой, с тонкими руками, с темной шапкой непослушных волос, напоминал он корнета Дарецкого из сериала «Крах Бонапарта». Однако в армии никогда не служил. Всю жизнь маялся Ампер пороком сердца (делали ему несколько операций, да без особой пользы). На весь мир смотрел он с насмешливым прищуром. Иногда брал гитару и пел собравшимся ребятам куплеты не благочестивого содержания, например «Пират, забудь о стороне родной…» или «Меня укусил гиппопотам…».

Начальство терпело Ампера, потому что работал он за гроши́, а дело свое знал отменно. Говорят, один раз все же уволили, но в «Прямой дороге» тут же вырубились все электронные системы и наладить их не могли никакие приглашенные мастера. Старец Ефрем и другие наставники решили, что Ампер – посланное Небом наказание, которое для пользы дела следует сносить смиренно.

История Ампера была известна многим. В прошлом году при крушении пассажирской летающей платформы «Ассунта» погибли его родители. Сиротами остались он и семилетняя сестренка. Пришлось продать квартиру, чтобы как-то существовать (зарплата лаборанта-физика была крохотная). Сняли комнату. Вскоре туда начали наведываться инспекторши из органов опеки. Мол, нельзя, чтобы девочка-первоклассница жила с братом, который сам почти ребенок. Ей нужны взрослые наставники, нормальные условия и надлежащий уход. Начали таскать Ампера на разные заседания: отдай сестренку добром, опекунство тебе мы все равно не оформим. Тетеньки из Ювенальной юстиции начали готовить соответствующее решение. А для Ампера сестра Анютка была единственным светом в окошке. Он кинулся за помощью в разные конторы. Там его посылали куда подальше. Наконец занесло Ампера в церковную Общину Святой Ольги, община эта вроде бы занималась защитой детей. Православные власти всем сердцем ненавидели ювенальщиков, которые разрушали семьи. В общине Амперу посоветовали устроиться на работу в «Прямую дорогу» и взять Анютку с собой. Лагерь был открыт круглый год и даже работала там небольшая школа. Ампер внял совету. Агенты опеки и Ювеналки соваться в церковные заведения пока еще не решались, и сестренка оказалась в безопасности. А у Ампера – еда, крыша и мелочь на карманные расходы…

Ампер был благодарен судьбе, но ершистый свой нрав не смирил и примерным верующим не стал. Позволял «высказывания и всякие шуточки». Впрочем, обычаев лагеря старался не нарушать (надо помнить о сестренке) и даже на утренние и вечерние молитвы ходил аккуратно. Однако от любимых песен и от споров с Нефедом отказаться не мог. А Нефед не мог запретить ребятам слушать эти споры: получилось бы, что он боится доводов Ампера.

А чего было бояться какого-то «недоучившегося физика-ботаника» уверенному православному педагогу и набирающему известность писателю?

Да, Нефед Минищукин писал книги. Причем не нравоучительные притчи про то, как мальчики и девочки должны следовать библейским заповедям и слушаться наставников. Он сочинял боевые повести о верных долгу и чести подростках, которые воюют с враждебными силами и спасают народы, в которых жива истина и справедливость. Несколько таких книжек выпустило издательство «НФ-Прима».

Однажды Нефед решил прочесть «любителям литературы» отрывки из новой вещи. Любителей собралось человек пятнадцать – после обеда, в беседке под елями. Пришел и Ампер. Минищукин покосился, но сразу сделал благожелательное лицо. Слушай, мол, не жалко, и ехидных замечаний я не боюсь.

… – «Сумрачный свинцовый рассвет наконец просочился в щели шалаша. Виктор протянул за голову руку и нащупал под свернутой плащ-палаткой, которая служила подушкой, отпотевший за ночь тяжелый «Дэ-два». И порадовался не первый уже раз, что это боевая «двойка», а не учебная «Дэшка-один», от которой в здешних условиях пользы было бы, как от мухобойки.

Васятка Потапин лежал в метре от Виктора и посапывал так уютно, будто спал в палате привычного лагеря «Воевода», а не в чужом враждебном мире…

– Васятка, подъем…

– М-м… – Тот подергал торчащей из-под одеяла немытой пяткой.

– Я кому сказал!

– Щас…

– Василий, высеку, – пообещал Виктор ласково, но все же так, чтобы ясно было: обещание всерьез. А как иначе-то? Без дисциплины в момент сгинешь в этом непонятном, полном угрозы мире, где неразъяснимо все – и пространство, и время, и смысл…

Васятка стремительно вскочил и затанцевал от зябкости, поддергивая зеленые перекошенные плавки.

Виктор выбрался из шалаша. У тлеющего костра прикорнули Данил, Тая и Борис. Борис не спал, старательно таращился на тощий дымок, потому что был часовым.

– Встали, – сказал Виктор.

Поднялись сразу. Это ведь не десятилетний недоросток Васятка, из которого еще делать и делать человека.

Тая шагнула было в сторону озерка – умыться.

– Подожди, – велел Виктор. – Прежде молитва…

– Ой… – смутилась она.

Встали шеренгой.

– Господи, благослови нас в начале дня и наставь на путь, ведущий к победе… – отчетливо сказал Виктор и замолчал. Потом каждый, даже Васятка, с полминуты шевелил губами, просил о чем-то своем. И наконец Виктор заключил: – Да поможет нам Создатель на нашем пути…

Путь был неясен. Однако же не зря судьба забросила их в этот мир…»

Речь шла о четверых восьмиклассниках и пятикласснике, которые отдыхали в летнем военизированном лагере «Воевода». Однажды в походе они отстали от группы, и во время грозы неведомая сила перенесла их то ли в другое пространство, то ли на чужую планету…

Хотя нет, планета была не совсем чужая, угадывались признаки Земли. Но времена оказались непонятные – то ли древняя эпоха, то ли непонятное будущее. Населяли планету злобные негритянские племена, желтые коварные расы и потомки ящероподобных пришельцев. Лишь временами встречались кучки робких белокожих аборигенов, в которых чудилось что-то полупотерянное славянское. От них юным гостям из нашего мира стало известно, что далеко – в землях у полноводного Днепруса – живут светловолосые и голубоглазые люди, более многочисленные, чем здесь, на юге. Это были остатки некогда могучей цивилизации. И сразу стало ясно, что должны сделать пятеро юных героев: пересечь многие реки и горные хребты Северного полушария, добраться до тех племен, разбудить в них прежний гордый дух и память об истинной вере и дать толчок для возрождения славянского мира.

– А могут ли четверо мальчишек и девочка возродить чей-то гордый дух, если он за долгие века изжил себя в силу естественного исторического процесса? – подал голос Ампер.

– В том-то и дело, что не естественного! – вскинулся автор «Дыхания сизых льдов». – Ошибочного! Люди отказались от истинной веры, и развитие человечества пошло по неправильному пути. Великая славянская раса оказалась на грани гибели…

– И чтобы снова стать великой, она должна очистить матушку-планету от других племен. Так?

– Не очистить, а восстановить на планете естественное равновесие. Великие народы, исповедующие истинную веру, должны определять развитие мира… Разве не понятно?

– Вполне понятно, – отозвался Ампер, а маленькая Анютка, сидевшая у него на колене, с опаской глянула в лицо брата. – Все это не ново. Такие мысли в прошлом веке проповедовал один ефрейтор. Правда, радел он не о славянской расе и вера у него была не та, но это не меняет дела… Известно, чем все кончилось…

– В том-то и дело, что не та! – веско возразил брат Нефед.

– Зато истинную веру быстренько насадят солдатики-восьмиклассники, которых воспитывает своими историями писатель Минищукин…

– Да пошел ты! – не выдержал писатель Минищукин. И спохватился, что поддался гневу: – Господи, прости меня грешного… Ну, читать дальше?

Большинство оказалось за то, что «конечно, дальше». И Нефед читал еще минут двадцать. Потом захлопнул папку. Провел пальцами по гладкому пробору, поулыбался и спросил:

– Ну, что скажут доброжелательные массы? Понравилось – не понравилось?

Народ был воспитанный, галдеть не стали. Сосед Кабула по келье Саня Гамов поднял руку:

– Мне понравилось, как они крошили черных на перевале. Тех целая толпа, а этих всего пятеро, но они изо всех сил… И Васька – клевый такой пацан. Сперва испугался, зато потом…

– Но понял ли ты, что дало Васятке сил преодолеть страх?

– Ну да! Тайка сунула ему гранату и показала, как дергать кольцо…

– При чем тут кольцо, брат Александр? – скорбно возразил брат Нефед. – Силу пробудил в нем Всевышний, дал почувствовать, что воюет Васятка за «Прямую дорогу»…

– Ну вот, как всегда. Опять записали Всевышнего в подельники своих кровавых авантюр, – вставил Ампер.

– Для кого авантюры, а для кого борьба за справедливость, – очень сдержанно отозвался брат Нефед.

Ампер вежливо спросил:

– Негры на перевале думали так же?

Нефед наконец вскипел:

– Да плевать мне на то, что думали негры! Я славянин, сын своего племени! И люблю именно его!

Анютка на колене у Ампера аккуратно подняла тонкую ладошку.

– Брат Нефед, а Иисус Христос говорил, что любить надо всех…

– Ну… говорил, конечно. Только надо знать, где и когда…

– Во-во… – с неожиданной жесткостью перебил его Ампер. – Слушайте, дети, брата Нефеда. Он вас научит понимать Христа. Применительно к политической ситуации…

Больше половины ничего не понимали в споре. Но кое-кто понимал. Например, Кабул. Он сидел на высокой скамейке и прижимался щекой к длинному луку – поставил его между ног и держал в кулаке вместе с пятью стрелами. Трогал жесткими перьями щеку. Пришел он сюда прямо со стрелковой площадки. Ходить по лагерю со спортивным инвентарем не запрещалось, лишь бы без баловства…

Кабул увидел, как Нефед покраснел. Стал, будто его папка с повестью. Он захлопнул ее и выговорил:

– Я учу детей, как сподобил меня Господь. Не тебе судить…

– А может, меня он как раз и сподобил судить – чему учишь. Вижу, сколько новых стукачей появилось в «Прямой дороге».

Кабул сразу понял, о чем речь. Нефед – тем более. Он разъяснил прямо:

– Не стукачей, а детей, ратующих за естественный порядок.

– Дэр натюрлихе орднунг, – уточнил Ампер.

Наверно, Нефед и Ампер снова поругались бы, но вдруг подняла руку смуглая неулыбчивая Наталка – одна из тех, кто занимался в секции лучников.

– Брат Нефед, мне вот что не понравилось в вашей повести. Как Виктор застрелил в избе троих парней. Прямо на глазах у матери. Мозги раскидало по стенам, прямо жуть берет…

Нефед покивал:

– Для того и написано, чтобы жуть брала. Чтобы читатель понял, какое оно нелегкое, воинское дело… Только жуть – это на полчаса… А если бы он их не кончил, сорвался бы поход и, глядишь, иной стала бы судьба славянского мира…

– Все равно… Мать-то что испытала при этом…

– Она так или иначе была на последнем издыхании. А на весах оказалась вся миссия. Наш герой это понимал…

Наталка глянула из-под густых бровей:

– А как он, этот герой, спал потом? И как вообще жил?

– Нормально жил! – вскинулся Нефед. – Это всякие интеллигенты придумали, будто мальчишки страдают, если поучаствуют в кровавом деле. А когда нервы здоровые и дело справедливое, никаких страданий у них нет! Надо только выспаться как следует, а утром позавтракать поплотнее.

И Кабул понял, что ступил на дорогу, ведущую из лагеря.

– Да! – сказал он и удивился звонкости своего голоса. – Надо только, чтобы еда была калорийная. Например, макароны по-флотски и жареные кабачки. С сыром…

Нефед глянул на него пристально и понимающе.

– Твоя точка зрения, Владислав, мне известна… – И встряхнулся: – Все, друзья, на сегодня отбой. Расходимся, скоро обед… А вы, Владимир и Владислав, задержитесь на минуту, решим кой-какие вопросы.

Все, кроме Кабула и Вовчика, разбежались в один момент.

Вовчик глянул опасливо:

– А че я сделал, брат Нефед?

– Ты – ничего. Пока… Но сбегай, скажи Илье и Никите, чтобы сейчас пришли ко мне. Да еще Демид Капустин из соседней кельи. Три мушкетера, прости, Господи…

– А они че сделали? – спросил Вовчик с осторожным любопытством.

Нефед снисходительно объяснил:

– Да ничего особенного. Разожгли на укромной лужайке костерок да жарили шашлык из хлеба. Провинность не так уж велика, однако же разводить без спросу огонь не позволено. Да и баловство с хлебом – тоже грех. Тянет на крапивное внушение средней порции… Ну, шагай…

– Ага… – Вовчик переступил, непонятно глянул на Кабула и побежал рысцой.

Кабул и Нефед оказались друг против друга. У Нефеда были водянисто-серые выпуклые глаза. Левый глаз чуть-чуть косил. Раньше Кабул этого не замечал. Нефед смотрел, будто ждал вопроса. И Кабул спросил:

– А это приятно, да, когда маленький перед тобой дрожит от страха? А потом пищит от боли?

Нефед ответил, будто ждал таких слов. Кивнул:

– Пищит, потому что искупает вину, это ему в поучение… А приятно от того, что лечишь от греха детскую душу.

– Ага… – сказал Кабул (и все у него звенело внутри). – Есть люди, которым нравится мучить ребят. Забыл, как называются…

– Это не про меня, – невозмутимо сообщил брат Нефед. – И не про лагерь. Здесь «не мучат, а учат». Вот таких неученых, как ты… Известно мне, что сегодня утром говорил ты непотребные слова. Когда тетива хлестнула тебя по руке…

Было такое, да. Пошел Кабул на стрельбище, чтобы потренироваться. Оказалось там пусто, лишь Вовчик преданно ошивался рядом, держал в кулаке стрелы. Кабул выстрелил и тихо взвыл. Он забыл надеть на предплечье кожаный щиток, тетива мстительно ударила его по голой коже у локтевого сустава.

Стрела торчала в центре мишени, но рука болела отчаянно. И Кабул, вспомнив интернатские термины, выпалил несколько слов, от которых, кажется, сам покраснел.

– Ух и выражаешься, – уважительно удивился Вовчик.

– Ладно, никто не слышит…

Никто и правда не слышал. Кроме Вовчика.

Кабул приклеил к содранной коже подорожники, надел поверх них щиток и пострелял еще немного (Вовчик подавал стрелы). Однако сегодня результаты были фиговые. Насупленный Кабул пошел со стрельбища и устроился в библиотеке с журналами «Вокруг света». И даже не занес лук в оружейную комнату (может, предчувствовал что-то?).

Сейчас, перед Нефедом, он отпираться не стал.

– Вовочка настучал? А ведь я недавно объяснял ему про Иудин грех…

– Я знаю. И знаю, как он тебе ответил. По-моему, правильно…

– Все правильно, что на пользу начальству, – сказал Кабул. Звон внутри стал ровным и спокойным.

– Известно ли тебе, что сквернословие – грех, по тяжести своей равный курению и богохульству?

– Слышал, – согласился Кабул.

– Ты понятливый малый… Тогда пойдем со мной в уголок, где ты еще не бывал. Знаешь, куда?

– Видел…

– Вот и хорошо… Надеюсь, не будешь упрямиться? А то можно позвать помощников. Например, сестру Аксинью…

– Она тоже любит «учить»?

– Тоже, – улыбнулся брат Нефед.

– Не надо звать, – сказал Кабул. – Я сейчас.

Он спиной вперед шагнул к выходу из беседки. Лук был спущен. Кабул стремительно размотал тетиву. Коленом уперся в середину лука, надел петлю тетивы на латунный мысок. Четыре стрелы уронил под ноги, а пятую положил на выступ рукояти. Тремя пальцами взялся за капроновый шнур, чуть потянул. Похожий на тупую пулю наконечник теперь смотрел Нефеду в живот.

Нефед удивился, но только на секунду. Тут же скривил улыбку.

– Чадо неразумное. Снова угодишь за проволоку…

– Посмотрим, кто куда угодит…

– Ты же говорил, что не сможешь стрелять в людей!

– В людей – да. А в таких отморозков…

– Дурачок. Из этой игрушки никого не убьешь…

– Я и не хочу убивать. Я отстрелю тебе одно место. Больше не будешь работать воспитателем…

Толстая красная папка Нефеда была у него в руках. Он быстро опустил ее, заслонил низ живота. И приоткрыл рот. Затем будто очнулся, сделал шаг вперед.

Кабул понимал, что крепкую обложку с толстой пачкой бумаги стрела не пробьет. Но все же выстрелил именно в этот красный прямоугольник, в его центр. Нефеда отшатнуло. Кабул бросил в него лук, прыгнул назад и кинулся сквозь рябиновую чащу. В сторону реки. Там не было ограждавшего лагерь частокола. Этот стремительный бег – сквозь кусты, лужайки и сосновую поросль занял около минуты. И вот – обрыв над узкой, но неспокойной Товаркой. Солнце протянуло по ней золотые шнуры.

Подходящего спуска к воде не было. В сотне метров отсюда тянулась вниз лестница, она вела к отгороженному для купания «загону», однако там наверняка дежурил сторожевой наряд. Кабул посмотрел вниз. Приказал себе: «Марш!» – и прыгнул, целясь подошвами в крутой песчаный пласт. Песок будто охнул под Кабулом, и пласт поехал вниз, по веткам и плетям корней. Потом он рассыпался среди тонких, горизонтально торчащих кленов. Кабул схватился за ветки, подержался, прокатился кубарем несколько метров и оказался на плоских камнях у воды. Встал, пошевелил плечами, потоптался. К длинным царапинам на икрах прилипли песчинки, слегка болело ухо, но серьезных повреждений, кажется, не было. По-прежнему звенело внутри, но все еще от спора с Нефедом, а не от стремительного спуска.

Удивительно, что он не потерял бейсболку!

Кабул вынул из брючного кармана мобильник: работает ли? Надо же, работал как ни в чем не бывало!

В лагере Кабул почти не пользовался телефоном: кому звонить-то? Один раз набрал номер мамы Эмы (позабыв про обиды), однако сеть была заблокирована. Оно и понятно – заграница…

Кабул спрятал мобильник под бейсболку и глянул через реку. Течение было не очень быстрым, но заметным. Кое-где вода кудрявилась у торчащих камней. Плавал Кабул неважно – где было учиться-то? Разве что в Алуште? Зимой, правда, записался в бассейн, однако там не понравилось: пахло хлоркой, как в интернатских туалетах…

Сейчас он по-настоящему струхнул: переплывет ли? К счастью, увидел у берега выбеленную солнцем корягу, она шевелилась в струях воды. Словно приглашала: поплывем. Что было делать-то? Кабул, не раздеваясь, вошел в воду по пояс, поежился от липкого холода, лег в развилку коряги животом. Оттолкнулся подошвами от песчаного дна. Его мягко понесло вдоль берега. Кабул с полминуты полежал на коряге, привыкая к плаванию. Вроде бы ничего страшного. Начал грести двумя ладонями, чтобы коряга в бегучих струях приблизилась к другому берегу. И она стала приближаться. Иногда кружилась в потоке, но не опасно. И наконец течение вынесло «корабль» Кабула на отмель. Кабул на прощание погладил корягу и толкнул дальше: «Путешествуй…»

Он отряхнулся и пошел через мелколесье низкого берега на юг. Знал, что где-то недалеко проходит дорога, ведущая к станции электрички. Камуфляжная ткань-плащовка высыхала на ходу…

Последнее предательство

Погони Кабул не опасался. Конечно, будут искать, постараются настигнуть, но едва ли Нефед очухается в первые минуты и сразу поднимет тревогу. Небось побежит сперва к старцу Ефрему, чтобы испросить благословение на поиски беглеца – такие там правила.

Кабул шел среди кустов и сосенок около получаса. Вынул из-под бейсболки мобильник, попытался позвонить маме Эме. Если бы услышал ее голос, снова позабыл бы все плохое. «Мама Эма, вы когда приедете?» Но связи, как и в прежние дни, не было. Зато настоящая мама откликнулась сразу.

«Мама, я правильно сделал, что ушел?»

«Ну… может быть, и правильно. Раз ушел, держись. Обратного пути нет… Я с тобой…»

Кабул сунул телефон в просохший карман, глянул вперед. За ветками шумели и мелькали машины. Он вышел к обочине. Нужно было перейти асфальт. Но на пути оказался глубокий кювет. В нем стояли высокие сорняки с белыми цветами-зонтиками, колючими шариками-головками и зубчатыми листьями. Кабул с ходу ухнул в заросли. Ядовитый лист куснул его под коленом. Кабул лягнул вредное растение и нагнулся, чтобы почесать ногу. И увидел красную мордашку с черными блестящими глазами. Из травы и твердых стеблей смотрела на него головка игрушечного коня.

Глаза были как ягоды-смородины. Блестящие и живые. Кабул сел на корточки. Взял игрушку в ладони. Она была легонькая… Откуда она здесь? Вылетела из окна мчащейся машины? Или обронил ее турист, носивший лошадку с собой, как талисман? Или потерял какой-то малыш, гулявший с мамой-папой за городом?

Или… маленький красный конь сам ускакал в густые травы – искать свою долю? Потому что не был он просто игрушкой. Кабул это почувствовал сразу. Планета Земляника словно зависла над его головой. От коня по ладоням, по рукам, по всему телу разбежались теплые пушистые шарики. И Кабул понял, что он теперь не одинок.

Он сел в дикой траве, не опасаясь уже колючек и шипов. На миг прижал глазастую головку к щеке. Потом начал гладить лошадку по гриве, по спине. И шепотом сказал:

– Свир…

Это имя было как кусочек, отколовшийся от звонкого слова «свирель». А потом вдруг показалось, что оно отпечатано темно-лиловыми буквами на повисшей в пространстве розовой полосе. Это было непонятно, да Кабул и не хотел понимать. «Свир» – вот и все…

Твердая грива Свира была белой, волнистой, с черными зубцами. Бока и спину украшали цветы вроде подсолнухов, ромашек и васильков. Сказочная лошадка… Передние ноги были как бы склеены между собой. Задние тоже. Если бы Свир захотел поскакать, то смог бы двигаться только галопом. Но он пока, видимо, не думал убегать. По-свойски устроился на мальчишкиных коленях. Его голова была нагнута, и нижняя губа касалась груди. Широкий белый хвост был расписан похожим на перья узором.

Смотрел Свир как знакомый. По-дружески…

Кабул снова погладил твердую гриву, поднялся, прижал Свира к груди и вышел к асфальту. Машины проскакивали часто. Кабул наугад поднял руку. Мало было надежды, что кто-то захочет взять незнакомого мальчишку, но попробовать все же стоило…

И почти сразу тормознули синие «Жигули» допотопной модели. Мужчина со щетинистым лицом и в профессорских очках спросил из-за опущенного стекла:

– Далеко топаешь, пилигрим?

– До станции, на электричку…

– Из лагеря, что ли?

– Ага, – храбро сказал Кабул.

– Удрал?

– Ну, с какой стати! Родители позвонили, попросили приехать, попрощаться. Они уезжают в отпуск.

– И тебя отпустили одного?

– Первый раз, что ли, – небрежно сказал Кабул. – Не верите? Можно позвонить, отец подтвердит. – Он достал мобильник.

– Ладно, садись, – усмехнулся хозяин «Жигулей». – На заднее сиденье. Двенадцати лет еще нет небось?

– Есть уже, – возразил Кабул, но послушно устроился позади водителя. Тот глянул из длинного зеркальца.

– А что это за конь у тебя?

– Нашел в траве. Не выбрасывать же… Будет амулет.

– Скорее уж талисман. Амулеты носят на шее…

– Ну, может быть… – И подумал: «Не амулет и не талисман, а друг».

Поехали.

Рядом с Кабулом лежал жесткий мешок. Наверно, с овощами – от него пахло укропом. Кабул боком привалился к мешку, приподнял на колене край штанины, стал тереть помусоленным пальцем ссадину – она взялась неизвестно откуда и ныла. Потом он, кажется, задремал. И услышал:

– Может быть, тебя прямо в город отвезти? Зачем тебе мыкаться на электричке?

– Я был бы вам крайне благодарен, – отозвался Кабул и усмехнулся: так по-книжному это получилось.

В городе оказались через полчаса. «Очкасто-щетинистый» водитель высадил пассажира у Восточного рынка, сказал: «Будь здоров, кавалерист» и укатил.

От рынка путь к дому был не длинный, Кабул добрался пешком.

Да, ключа у него не было, но Кабул понимал, что мама Эма не могла уехать, не оставив ключ соседям. Потому как мало ли что? Вдруг в квартире кран прорвет или замкнутся провода!.. И он позвонил в квартиру напротив. Повезло, жильцы оказались дома. Открыла хозяйка.

Эта соседка была никакая. В меру пожилая, в меру вежливая, в меру симпатичная. Кабул с ней почти никогда не разговаривал, только здоровался.

– Здрасте, Елена Семеновна, я из лагеря. На минутку. Надо взять запасную одежду. И еще бинокль для военной игры. Мама Эма говорила, что ключи у вас…

– Да, но… разве ты еще живешь здесь?

– А где мне еще жить?

– Я думала, в интернате… Раз Эмилия Борисовна сказала, что оформляет отказ от усыновления, то…

«Вот оно как… – подумал Кабул. – Ну, что же…» По правде говоря, чего-то такого он опасливо ждал. И не очень удивился. Просто начало толкаться в голове: вот оно как… вот оно как… А снаружи он остался спокойным.

– Елена Семеновна, такой отказ дело долгое, я же отсюда еще не выписан. У меня здесь имущество осталось: одежда, книги. И бинокль – он мой. Мне его Андрей Кириллович подарил… Да вы не бойтесь, я не возьму ничего лишнего, можете посмотреть. Заберу, что надо, и сразу уйду… – А в груди стонала нарастающая горькая пустота, и Кабул покрепче прижал к ребрам Свира.

Соседка поколебалась и решила:

– Ну, пойдем…

Она смотрела, как он собирает вещи. Кабул нашел в шкафу старый школьный рюкзачок, бросил в него несколько маек и трусов, пару носков, полотенце. Туда же сунул зубную щетку, тюбик с пастой, мыльницу. («А это тебе зачем? Разве в лагере нет?» – «Потерял…») Он затолкал в рюкзачок тонкую, свернутую валиком плащ-палатку, сверху посадил Свира. Взял с подоконника тяжелый бинокль с ремешком. Окинул взглядом знакомые стены…

Из-под книжки «Одиссея капитана Блада» на стеллаже Кабул незаметно вынул свою давнюю «заначку» – тысячерублевую бумажку…

Он вернул соседке ключи, забросил рюкзачок за плечо и покинул квартиру, которая два года была его домом. Ясно стало, что уходит навсегда.

Потом он пришел во двор того дома, где жили Андрюшка Гаврин и Алик Семенов. И повезло! Андрюшка вместе с детсадовской малышней вертелся среди чахлых кустиков на маленькой карусели.

– Андрей!

Тот заулыбался, подбежал.

– Значит, тебя отпустили?!

– Конечно. Спасибо тебе… и Нине… – Он с трудом вспомнил, как зовут Андрюшкину сестру; всегда была просто Гаврина. – Передай ей…

– Ладно. Только она сейчас в деревне у бабушки.

– Ну, приедет же…

– Ага… А ты… тоже собрался куда-то, да?

– К знакомым, до осени. Может, сюда и не вернусь…

– Почему?

– Такие обстоятельства… Андрей, вот. Это тебе. – Он сбросил рюкзачок, вынул бинокль. Андрюшка захлопал глазами – вещь была знакомая. И… понятно, что дорогая. Можно ли брать?

– Это на память, – сказал Кабул. – Будешь вспоминать, как играли в корабль у меня на балконе…

– Спасибо, – выдохнул Андрюшка. И взял. – Только пусть это будет мой и Алика? Можно?

– Конечно…

– А ты… может, все-таки вернешься?

– Может быть… Ну, пока…

Кабул подержал в пальцах Андрюшкину ладонь, снова кинул на плечо лямку рюкзака, рывком повернулся и быстро пошел за угол дома. «Вот и все… вот и все… вот и все…»

Он зашагал через город, опасливо поглядывая по сторонам – мало ли что могло случиться? Вдруг его уже ищут? Опять попадет в лапы ментухаям – теперь как беглец из «детского оздоровительного учреждения». В трамваи и автобусы не садился. Шагал не по большим улицам, а по переулкам, по проходным дворам и пыльным скверам. Эти проходы тоже лежали среди двадцатиэтажных жилых корпусов из бетона и стекла, но здесь не было многолюдья, как на широких магистралях.

В неприметном магазинчике купил Кабул пачку сухарей и кока-колу…

Он шел около двух часов и не заботился о направлении. Просто хотел уйти подальше от Восточного микрорайона, где остался его прежний дом. И наконец сообразил, что приближается к центральным кварталам. Впереди вырастал, как горная гряда, недостроенный район Сити с поднебесным Зубом. В тех местах Кабул почти не бывал, только проезжал иногда с дядей Андреем на машине.

Зачем Кабул двигался туда, он сначала понятия не имел. Может быть, инстинкт подсказывал ему, что среди громадных пустых построек будет легче укрыться от всех? Стать незаметным, как муравью среди безлюдных горных складок…

То, что Сити совершенно пуст, он слышал не раз. Слышал и про непонятное опасение, которое испытывают люди среди великанских недостроенных зданий. Но сам такого опасения пока не ощущал. Было только чувство, которое можно назвать: «Чем хуже, тем лучше». Пусть будет, что будет! Если и в самом деле там абсолютная пустота – кого бояться? А если все-таки живут в Сити какие-нибудь бомжи или беспризорники, можно попробовать подружиться с ними. Кабул не верил, что все они злодеи и преступники. Может быть, такие же неприкаянные, как он сам. В интернате не раз он слышал разговоры, что среди бездомных ребят есть хорошие пацаны и девчонки, которые по-доброму встречают в своих компаниях новичков… А если не примут и кинутся, как на добычу, можно ведь и убежать…

Кабул прошел по заваленному бетонными блоками берегу пруда. Вдали погромыхивали трамваи, подвывала рекламная музыка, но здесь было тихо и безлюдно. Среди высокого репейника летали бабочки. От пруда пахло болотистой водой. Центр-Сити вставал желто-серым, со стеклянными проблесками, горным хребтом. Зуб вознесся над Кабулом, как вершина в Гималаях…

Кабул прислушался к себе. Страх не приходил – или оттого, что был он, Кабул, какой-то особенный, причастный к таинственным Конфигурациям пространств, или оттого, что натерпелся уже множества страхов и для новых в душе не осталось места.

Все-таки он спросил:

«Мама, там опасно?»

«Нет, если ты не будешь бояться…»

«А чего мне бояться?»

«Только тех опасностей, которые придумаешь сам. Настоящих там нет…»

«Я не буду придумывать…»

«Вот и молодец. К тому же с тобой Свир…»

В самом деле! За спиной, в рюкзаке, спрятан был маленький красный конь – спутник и товарищ! Вспомнив о нем (а вернее, услышав от мамы), Кабул словно сделал глоток храбрости. И вовремя. Храбрость была необходима, чтобы преодолеть залитые вечерним солнцем бесчисленные ступени необъятного крыльца. Кабул представил, как он будет виден со стороны – мышонок на уступах пирамиды в древнем городе инков. Но тут же вспомнил, что не надо придумывать опасности. Если даже и увидят его, кто станет догонять? Кому он нужен?

«Свир, идем, да?» Похоже, что рюкзак слегка шевельнулся на спине. Кабул пробежал в правую часть крыльца – здесь от каменного ограждения падала на ступени синяя тень. Он рванулся по этой тени – вверх, вверх! – и скоро оказался у громадного входа. Высоченные, как в храме, украшенные бронзовыми завитками двери были приоткрыты. Кабул постоял несколько секунд и вошел в прохладу и полутьму…

Откуда-то с высоты падали тонкие лучи. Они высветили впереди полукруглый разворот лестницы. Ну, раз есть лестница, надо по ней идти. И Кабул пошел к ступеням, но вдруг различил в сумраке пространство справа от лестницы. Оно словно позвало Кабула. Рядом встала сложенная из грубого гранита стена. Двигаясь рядом с ней, Кабул трогал гранит ладонью, и вдруг ощутил пустоту. Оказалось, что здесь ниша или проход. Кабул – совсем уже в темноте – сделал несколько шагов, и руки уперлись в гладкое дерево с выпуклыми квадратами. На ощупь он определил, что это дверь.

Кабул снял и поставил к ногам рюкзак. Вслепую отыскал в кармане рюкзака фонарик. Свет был слабый, но стало видно, что здесь и правда дверь. Небольшая, как в обычной комнате. Кабул потянул ручку…

Похоже, что кто-то добрый (может быть, Свир?) на этот раз помогал Кабулу. Если бы он пошел вверх по парадной лестнице, то, наверно, заплутал бы в переходах, вестибюлях и залах. А здесь, за дверью, оказалось небольшое помещение, вполне подходящее для нормальной жизни. Наверно, это была комната для охранников, лифтеров или еще каких-то служащих. И не просто комната. Кабул различил дверцу, за которой оказался санузел с душем. Ну, прямо гостиница! И краны работали! Кабул повел фонариком по стенам, увидел выключатели, нажал. Зажегся уютный плафон… Значит, Центр-Сити был все-таки не совсем заброшен! Или монтеры просто забыли отключить здешний кабель?

Кабул вернулся в комнату, включил свет и в ней. И опасливо притворил дверь. А потом усмехнулся. Некого было бояться. Он прислушался к себе и к пространствам и снова ощутил: нет внутри этих чудовищно обширных зданий никого. Совершенно никого! Ни поблизости, ни на самых верхних этажах. Словно какое-то заклятие уберегало недостроенный Сити от людей. Но Кабул этого заклятия не ощущал. Видимо, был у него этот (как оно называется?) им-му-ни-тет.

И Кабул понял, что будет здесь жить. «Каморка под лестницей, – подумал он. – Как у папы Карло…» Только в каморке Карло не было таких удобств.

Зато была у шарманщика хоть какая-то мебель, а здесь полная пустота. Ну и ладно!

Кабул распаковал рюкзак. Щекой потерся о твердую голову Свира, поставил его на пол у стены. Расстелил на паркетных плитках плащ-палатку. Унес в туалет и по-хозяйски положил на полку у раковины зубную щетку и пасту, повесил на крюк полотенце. Эти действия укрепили в Кабуле чувство, что здесь он полноправный жилец.

Кабул сжевал сухарь, глотнул кока-колы, выключил свет. Наступила полная тьма, потому что в комнате не было ни единого окошка. В этой тьме не таилось никакого страха. Наоборот, Кабул ощутил защищенность от всего на свете. Он лег на плащ-палатку, укрылся ее краем, сунул под голову рюкзачок, положил рядом Свира и стал уходить в привычный мир геометрических пространств. В них он был если не хозяином, то давним обитателем, знающим свойства и законы этого мира…

Ланселот

Да, это были привычные пространства. Целая вселенная. Но… Кабул впервые не ощутил удовольствия от того, что может выстраивать эту вселенную как хочет. Потому что она была сейчас пуста. Звезды, что светили в щели среди кубов и пирамид, казались немыслимо далекими, и есть ли рядом с ними планеты, Кабул не знал. Была одна близкая планета – Земляника, – но на ней Кабул до сих пор не встретил ни одного человека…

Был еще у Кабула маленький красный конь Свир. Но он существовал сам по себе, независимо от Конфигурации пространств (вот он, под боком). Его можно погладить, прошептать ему ласковые слова и даже дождаться ответа. Но он – хороший, просто родной – все же не человек, а как бы часть самого Кабула. Отражение его души… А живых людей – тех, от кого можно ждать добра, – рядом не было.

Да и много ли их встречалось Кабулу во все времена? Тех, кто по-настоящему готов был ему помочь? Студентка Вера Дукатова, которая рассказала о маме. Диана Яковлевна и Пантелей в детприемнике. Омбудсмен Спарин… Еще дядя Андрей, который всегда относился к Владику как добрый родственник…

Подумал Кабул и про маму Эму. Со сладкой горечью. Ведь сперва-то она любила его (кажется, по-настоящему!). А потом предала… Он больше никогда не захочет ее видеть. Или…

«Мама, а может быть… когда-нибудь потом я смогу ее простить?»

«Может быть… – отозвалась мама. – Когда кого-нибудь прощаешь, никому от этого не бывает плохо. Только…»

«Что?»

«Настоящие матери все-таки никогда не бросают детей…»

«Ты со мной была до последней секунды, да?»

«Конечно, малыш… Я и сейчас с тобой…»

«Да, мама…»

Вспомнил он и Андрюшку Гаврина. И Андрюшкину сестру Нину. Если бы не она, торчал бы ее одноклассник Переметов до сих пор в детприемнике… А ведь он, Кабул, в классе никогда не обращал на нее внимания…

И в этот миг словно охватило его холодным воздухом: «А на кого ты вообще в жизни обращал внимание? Не на тех, кто помогал тебе, кто был нужен, а просто на людей? Так, чтобы первому сделать для них что-то хорошее?»

Кто это спросил? Мама? Свир? Окружающее темное пространство? Или он сам?

«В детприемнике было много обиженных ребят. И малышей, и таких, как ты. Хоть к одному ты подошел с добрым словом? Разве что к Арсению, да и то мимоходом…»

«А что я мог?»

«А ты и не хотел! Зажался в собственной беде!.. Тебе всегда на всех было наплевать…»

«Не всегда!»

«Только не надо про подаренный бинокль! Подумаешь, подвиг! Ты отдал его будто в уплату за помощь…»

«Неправда!.. – Кабул всхлипнул в темноте. – Я отдал его, чтобы сделать хорошее… Андрюшке и его другу. Потому что… они были мои товарищи… Я на память о себе…»

«Вот именно, опять «о себе», – хмыкнул Тот, Который спрашивал, но уже без прежней беспощадности. – Ладно… А что еще?»

«Я в интернате заступался за маленьких перед воспитателями…»

«А в лагере заступиться не смог! Надо было остаться и защищать. А ты пульнул в этого мерзавца и слинял…»

«Потому что… они сами не хотели. Там все такие… Там ничего не изменить!»

«Ты сбежал».

«А что мне оставалось?»

Темнота молчала.

«Мама, ну что я мог?»

«Не знаю, Владичек… Но ты ведь и правда испугался?»

«Я… да… Но в другой раз я… никогда больше…»

Такие мысли донимали Кабула не только в первую ночь, но и во все другие ночи его жизни в Зубе. И было этих ночей пять или шесть…

«Мама, я постараюсь больше никогда не трусить…»

«Я знаю… У тебя еще все впереди»…

А что у него было впереди? Не мог же он вечно обитать в пустом Зубе! Куда пойти, какой помощи искать?

Встречаться с мамой Эмой и ее прекрасным супругом Кабул не хотел. Зачем? Чтобы она с помощью органов опеки снова сплавила его в интернат? И чтобы слезливо объясняла, почему не могут теперь жить вместе? Тьфу…

Правильней всего было дождаться возвращения Игоря Игнатьевича. Позвонить, попросить совета. Чем теперь может помочь омбудсмен Спарин, Кабул понятия не имел. Но и ничего другого придумать не мог. А так – впереди была хоть какая-то цель.

Но Спарин уехал на три недели. Сколько еще ждать! И оставалось одно: жить в гигантском Зубе и считать дни.

Впрочем, Кабул не очень скучал. Он постепенно обустраивал свою робинзонью жизнь. В кладовке рядом с «квартирой» под лестницей отыскал рулон войлока – видимо, тот служил строителям для какой-то изоляции. Получилась неплохая постель. В двух кварталах от Сити, в магазинчике «Хозтовары», Кабул купил кипятильник, походный котелок, ложку и кружку. В продовольственной лавке запасся чаем, сахаром и разными пакетами для быстрой варки всяких супов и каш (стоили они гроши, бомжовская пища). Готовил из них завтрак и ужин. А днем покупал пирожки или сосиски в летних кафе, которых было немало в пыльных скверах с каруселями. Никто не обращал внимания на пацана в зеленой бейсболке и с рюкзачком. Здесь то и дело появлялись группы туристов-школьников, и Кабул казался одним из них…

Да, он целые дни проводил в недалеких от Сити переулках. Бродил или читал, устроившись в тени на укромной лужайке. В книжном киоске увидел Кабул книгу «Знаменитые кругосветные мореплаватели» и не пожалел двухсот рублей. Теперь чтения должно было хватить надолго: и на дневные часы, и на вечера. Так теперь и засыпал – с книгой у щеки и со Свиром под боком…

Когда Кабул уходил бродить по городу, он брал Свира с собой – толкал его в рюкзак вместе с книгой. Брал еще плащ-палатку и запасную одежду: вдруг что-то случится и он не сможет вернуться в Зуб? Но пока ничего не случалось, и Кабул вечером оказывался в «Каморке имени папы Карло»…

Днем он в Зубе почти не бывал. Только один раз решил отправиться в экспедицию по лестницам, залам и вестибюлям. Добрался до десятого этажа, но не нашел ничего интересного. Везде было пусто, гулко и одинаково… Нет, это не загадочные острова, о которых написано в книге о дальних плаваниях, открытий здесь не ожидалось. Может быть, стоило добраться до верхнего этажа и глянуть на мир с птичьего полета? Но лифты не работали. Кабул охнул, прикинув, сколько лестничных пролетов пришлось бы одолеть. К тому же он побаивался высоты. Да и на что смотреть сверху? На бесконечный Айзенверкенбаум? Кабул не любил этот город. Вернее, был к нему равнодушен. Это ведь не родина. А есть ли у него родина, Кабул не знал…

Прошло около недели. Однажды Кабул отправился по берегу к западу от Сити и ушел довольно далеко. Пруд – он ведь только назывался прудом, а на самом деле это было изрядное водохранилище, которое осталось от старинных «железоделательных» заводов. От устья реки Таволги до плотины в центре города – километров пять. На середине пруда над водой тянулся мост. Красивый такой, ну прямо как в Северной столице. Неподалеку от моста, на пологом берегу, виднелись в траве песчаные проплешины. На них загорали купальщики, но немного, редкие одиночки. Кабул решил, что и ему следует окунуться, а потом пожариться на солнышке. Но увидел, как на ближнем пляжике трое парней ростом повыше, чем он, «трясут» двух мальков – лет семи. Двое держали пацанят в охапках, а третий, стриженный, как Кабул, поднимал с песка их штаны и рубашонки, умело очищал карманы. (И что там можно было найти?) Ребятишки попискивали и слабо дергали ногами.

Ну, вот тебе и купанье! Пришел момент выполнить данное маме обещание. Кабул зацепил краем глаза валявшийся в подорожниках кленовый сук, сбросил рюкзак, вспомнил почему-то стрелу, воткнувшуюся в красную папку, схватил сук из травы… А дальше – как всегда в таких случаях. Главное – не подпускать страх и быть очень быстрым. Правда, раньше он заступался лишь за себя, а теперь… но не все ли равно! Он вделал кривой палкой по коленям тому, кто обшаривал ребячьи шмотки. Парень пискнул и упал на четвереньки. Его приятели отпустили мальков, открыли рты. Кабул врезал по локтю тому, кто ближе, и приготовился защищаться изо всех сил. И быть избитым. По всем законам эти трое должны были навалиться на него, чтобы измесить, как гончарную глину.

Но… случилось непонятное. Тот, что на четвереньках, вскочил и молча побежал прочь. Два дружка – за ним. Тоже молча, тяжелой рысью. Кабул долго провожал их глазами. Обессиленно сел, потом отбросил сук и лег навзничь. Повернул голову, стал смотреть на малышей. Те одевались, забавно пританцовывая на песке. Потом подошли, остановились над Кабулом. Чем-то похожие на Андрюшку Гаврина и Алика Семенова, только поменьше.

– Как ты им надавал… – с тихим восхищением произнес похожий на Андрюшку.

– Как рыцарь Ланселот, – добавил его дружок (видать, начитанный был малек).

– Кто они такие? – спросил Кабул просто так, чтобы не молчать. Они заговорили наперебой:

– Мы не знаем… Они не отсюда… Наши ребята не трогают тех, кто меньше… А ты тоже нездешний?

– Проездом, – усмехнулся Кабул. И добавил: – Вам лучше не ходить без старших… Купались небось? Наверно, и плавать не умеете?

– Мы умеем, только по-собачьи, – объяснил похожий на Андрюшку. А другой спохватился:

– Митя, пошли домой. Узнают, что были на пруду, опять попадет…

И они пошли – рядышком, дружные такие. Но тут же оглянулись. Похожий на Андрюшку Митя очень серьезно сказал:

– Спасибо…

– Ага! – поддержал Митю приятель.

Кабул улыбнулся, не поднимая головы:

– На здоровье…

И почувствовал, что гордится званием Ланселота, хотя жилки вдруг начали запоздало вздрагивать…

Он полежал еще, поднялся и шагнул к тому месту, куда бросил рюкзак.

Рюкзака не было.

Кабул понял сразу: рюкзак увели те трое. Конечно! Сообразили, что гораздо выгоднее не сводить счеты с психованным защитником сопливой малышни, а прихватить его имущество. Сделали это умело и незаметно.

Где теперь их искать? Ведь даже Митя и его дружок не знали, откуда эти парни…

В рюкзаке были деньги, был мобильник, была запасная одежда и плащ-палатка, была книга. А главное – там был Свир! Не стало Свира – не стало друга…

Мобильник был нужен, чтобы дозвониться до Спарина. Ну, ладно, Игоря Игнатьевича Кабул как-нибудь разыщет. Но это еще когда? А без денег – значит, без еды. И как быть, если придет холодная погода? Кабул остался в легких бриджах из плащовки, футболке и сандалиях-плетенках на босу ногу…

И все же самая большая потеря – Свир! От Кабула будто оторвали часть его души.

«Мама, а может быть, он все-таки вернется?» – взмолился Кабул. Ведь была в Свире волшебная сила – не простая же он игрушка!

«Может быть…» – отозвалась мама, но неуверенно.

Следующие два дня Кабул прожил у себя под лестницей. Там осталась у него коробка с вермишелевым супом, он сварил его и разделил на две порции. Потом сгрыз два последних кубика рафинада. Как он и боялся, пришел ветреный дождливый холод, соваться на улицу нечего было и думать. Да и что там делать?

Кабул, почти не двигаясь, лежал под войлоком и думал в темноте обо всем понемногу. Но мысли были рассеянные, иногда их накрывала дремота. Порой Кабулу казалось, что он слышит сухое щелканье – словно где-то неподалеку стукали по каменным и паркетным плиткам копытца игрушечной лошадки. В первый день вечером он даже заставил себя подняться и выйти к лестнице: вдруг благодаря какому-то чуду появился Свир?

Не было Свира. Откуда ему взяться?

Иногда в полусне казалось, что Свир, как и раньше, лежит у него под боком, Кабул приходил в себя от толчка счастья. Счастье оказывалось обманом, и подступали слезы…

Второй день Кабул провел почти не подымаясь, только раза два добрел до туалета. Очень хотелось есть, гудела голова. Иногда Кабул думал: что же делать? Может быть, пойти в прежний интернат? Но оттуда наверняка отправят все в тот же детприемник – хотя бы как беглеца из лагеря. Нет, лучше уж с моста головой!..

К маме Кабул не обращался: казалось, что он в чем-то виноват.

Иногда снова чудилось, что за приоткрытой дверью цокают копытца. Но теперь Кабул понимал, что это обман слуха. Да и не было сил подняться…

Однако следующим утром он все же встал. Потому что ощутил: снаружи, за стенами небоскреба, снова солнечно и тепло. Пошатываясь, выбрался наружу, спустился с крыльца. Появилась мысль: пойти в ближнюю булочную и стащить там с прилавка батон. И он пошел. Но вдруг показалось, что среди бетонных обломков мелькнуло красное пятно.

Не было смысла поддаваться невероятной надежде. Но и не было сил отказаться от нее. Кабул побежал, запнулся, упал на четвереньки, вскочил. Кружилась голова. В этом кружении проскочила догадка: «А может, он зачем-то нарочно уводит меня отсюда?» Кабул встряхнулся. Заставил себя взглянуть вокруг ясными глазами и рассердиться: «Ты чего так раскис? Ведь не конец же еще!..» Ему вдруг вспомнилось, будто в «каморке под лестницей» остался пакетик вермишелевого супа. Он даже вспомнил его – слегка помятый, с загнутым уголком, с картинкой, на которой жизнерадостный пестрый петух («Суп с куриным бульоном»). Невозможно было поверить, что этого пакета нет на самом деле!

Ничего уже не боясь, Кабул стал опять подниматься по ступеням. А недалеко от входа понял, что никакого пакета не найдет, потому что сварил этот суп еще три дня назад.

Остановился с тихим звоном в ушах.

И услыхал:

– Не ходи туда. Там риск…

Перед Кабулом стоял мальчишка ростом с Андрюшку Гаврина. В мятой сиреневой рубашонке с вышитым корабликом и в таких же шортиках. С длинными светлыми волосами, какие когда-то были у Владика Переметова…

– Какой риск?..

– Зуб может рухнуть в любую минуту…

Четвертая часть

Тополята бетонного города

Сражение

Всемогущий и всезнающий Виталя быстренько разузнал все про омбудсмена Спарина: и номер его телефона (который Кабул не помнил), и когда Игорь Игнатьевич вернется из Штатов. Оказалось, что он задерживается. Впрочем, это было не столь уж важно. Потому что у Витали быстро созрел свой план. Оказалось, что Институт нетрадиционной физики и топологии, у которого открывался в этих краях большой филиал, собирается устроить здесь школу-интернат для ребят со склонностями к этим наукам. Владику Переметову (или Иванову?) там наверняка найдется место.

– Но у меня же никаких склонностей…

– Да? – с ехидцей сказал Виталя. – А кто здесь распространялся о Конфигурациях пространств? Это и есть нетрадиционная топология. Не исключено, что за ней будущее нашей цивилизации…

– Если рассуждать философски, – вставил Жох и ловко увернулся от кулака Эвки Полянской.

Кабул действительно рассказывал Витале и ребятам про Конфигурации. И вообще про все. Про свои невеселые приключения, про планету Землянику, про маленького коня Свира… И было сперва удивительно, а потом уже привычно, как хорошо слушают его самые разные ребята – от Жоха, который почему-то считался у взрослых отпетым субъектом, до маленького Егорки Лесова – бесстрашной личности с неулыбчивыми глазами…

Здесь, в компании Виталиного Кокпита, у Кабула словно распахивалась душа. Потому что он понимал: никто не засмеется, никто не предаст. Он раньше и не знал, что есть на свете такие ребята…

И все же про маму он им не сказал. Вернее, сказал только Теньке.

Однажды вечером они сидели на оконечности Косы, у развалин водной станции. Оранжевый от солнца хребет Сити отражался в синей воде. Засигналил Тенькин телефон.

– Мама, наверно, домой зовет? – понимающе сказал Кабул.

– Ага… – бормотнул Тенька.

Ему каждый раз было неловко, что у него есть мама, а Кабул – полный сирота. Но Кабул вдруг откинулся спиной к бетонной стенке, натянул на колени разлохмаченные края бриджей и, глядя перед собой, проговорил:

– Тень… а у меня тоже есть мама…

– Где? – осторожно спросил Тенька.

– Не знаю… Но точно есть… – И он рассказал.

Теньке это можно было рассказать. Он был не просто один из друзей, а человек, «знающий о Свире». Это оказалось их общей тайной. Тенька однажды поведал Кабулу свои сны о красной игрушечной лошадке, и оба пришли к согласию, что эта лошадка – Свир.

– Только все так запутано, – подосадовал Тенька. – Непонятно, где он теперь? Или остался в рюкзаке, или был рядом с Зубом, когда мы повстречались…

– Наверно, рядом с Зубом. Похоже, что старался увести меня подальше от опасности… Но непонятно, почему не дался мне в руки. Обиделся на что-то?

– Наверно, он еще вернется…

– Хорошо бы… А то без него иногда такая грусть…

Но это была в те дни единственная грусть Владика Переметова. Он верил, что дальше у него не будет несчастий. А пока он жил у Витали, там «приглядывала за ребенком» Алена. Видимо, от хорошей жизни, Владькины волосы начали быстро отрастать и превратились из арестантской стрижки в симпатичную золотистую щетку.

Вернулся Спарин, пообещал уберечь Кабула от неприятностей, когда его начнут разыскивать приемные родители и «всякие опекунские деятели». Но пока никто не разыскивал. Похоже, что «слегка потрепыхались для порядка» (по словам Витали) и забыли. Потому что мало ли таких мальчишек в Империи…

Впрочем, про Империю Кабул никогда не думал – как и она про него. Но был случай, когда в одну из хороших минут он сказал:

– Тень, а я знаю теперь, где моя родина…

– Где?

– В этих дворах…

Здесь, в этом кусочке зеленого мира, жили «дру́ги», за которых можно было положить «душу своя».

Потому-то он, Владька Переметов, там, на Косе, упал сверху на Теньку Ресницына, пытаясь защитить его своим телом от шнурованного ментухайского башмака.

Но это было потом…

Тенька, Шурик Черепанов, Кабул, Данька Сверчок и Эвка Полянская купались на оконечности Косы. И был с ними Дед-Сергей, только он не купался, а сидел под солнышком у фундамента водной станции. Щурился с усмешкой, поглядывая на «брызги-визги». Наконец купальщики выбрались на травку, попрыгали, вытряхивая воду из ушей, обсыхая и натягивая одежду. И вдруг ударил звон!

Тревожно гудел сигнальный рельс. Потом отозвались другие рельсы и колокола.

Оказалось, что у въезда на Косу остановился пыльный фургон с надписью «Зелентрест». От него шли вразвалку несколько мужичков с бензопилами на плечах, с приставной лестницей и веревками.

Далеко не прошли. На пути встала шеренга. Беззаботные такие ребята, улыбчивые и… решительные. И откуда взялись? Вроде бы за минуту до того студентов на Косе было всего человек пять…

– Вы куда, работнички топора? – сказал паренек с рыжей курчавой шевелюрой и в такой же рыжей футболке. Артур.

– Вы ошиблись адресом, – поддержал его худой очкастый юноша (в школе был, наверно, «ботаником»). – Фронт работ у вас не здесь, а в саду у мэра…

– Ты нам нашу работу не указывай, глиста очкастая, – добродушно отозвался небритый дядька в брезентовой куртке с той же надписью, что на фургоне (похоже, что бригадир). – У нас производственный наряд: спилить, разделать, сложить в штабеля…

– В другом месте, пожалуйста, – улыбчиво попросил рыжий.

– Ну-ка, посторонитесь, школяры, – с ноткой угрозы попросил бригадир.

«Школяры» не посторонились. Они сплели руки на уровне плеч. Бригадир оглянулся на фургон.

– Эй, защитнички! Здесь проблема! Как и ожидали!..

Два дюжих попзоповца в сизо-пятнистых робах прыгнули из машины и не спеша двинулись к шеренге. Тихо позвякивали наручники, пристегнутые к поясам. Качались подвешенные к запястьям дубинки.

За первой шеренгой студентов появилась вторая. Это повыскакивали парни из трех подлетевших к берегу моторок. Тоже сплели руки.

Мальчишки и Эвка оказались между двумя шеренгами. Сунули головы сквозь строй первого ряда. Здесь же оказался и Дед-Сергей. Он вежливо раздвинул двух студентов и встал впереди. Вскинул острый подбородок.

– Приказываю разойтись! – потребовал попзоповец с одинокой звездочкой на офицерском погоне.

Дед-Сергей поднял руку, она слегка тряслась.

– Товарищи, что вы делаете! Эти тополя посадили ветераны! Это наша история!..

Бригадир пояснил с ухмылкой:

– Дед, история кончилась вместе с военными юбилеями. Ветеранам пора на печку, а люди должны работать. Как там в вашей старой песне: «Трудовые будни – праздники для нас…»

У Дед-Сергея покраснела тощая морщинистая шея.

– Ты наших песен не пел! И наших деревьев не сажал! И не суйся к ним… лесоруб ушибленный!..

Бригадир, видать, любитель был поспорить.

– Такая жизнь, дедуля! Сажают одни, пилят другие…

– А взятки за это получают третьи. Ваши начальнички, – отбрил «ботаник». – С вами-то поделились? И с доблестным ПОПЗОПом?

– Еще раз требую разойтись! – тонким голосом завопил попзоповский командир. – Вы оказываете сопротивление сотрудникам правопорядка!

– Сопротивление беспределу! – так же громко ответил рыжий Артур. – На это каждый имеет право!

Командир и его помощник-старшина взяли дубинки на изготовку. Быстро, почти рысцой, двинулись к шеренге. Лица у них были никакие – как деревянные плашки. Будто у теток из «ювеналки»… Попзоповцы успели замахнуться…

Студенты были, видать, парни не промах. Сначала полетели от шеренги дубинки, затем их владельцы. Старшина даже сделал кувырок назад. Затем оба вскочили. Командир поднес к губам рацию:

– Пост! Вызываю наряд!

«Ботаник» оглянулся.

– Шли бы вы, ребятки, отсюда.

– Шпарьте к моторкам, пусть вас отвезут подальше, – посоветовал Артур. – И вы, Сергей Сергеич…

Дед-Сергей упрямо шевельнул плечами и умело крутнул в руках трость. А мальчишек и Эвку те, кто стояли сзади, ловко взяли за плечи и отодвинули за себя. Студент в ковбойской шляпе и малиновых шортах посоветовал:

– Мотайте к лодкам, сейчас тут может быть всякое…

Конечно, к лодкам они не «умотали». Эвка первая подала пример: взлетела по наклонному стволу до нижних сучьев и уселась там, нахально болтая ногами в кружевных желтых гольфах. Мальчишки тоже полезли на тополя. Шурик вскарабкался по бугристому стволу, протянул руку Теньке. Они оказались в развилке. Тенька уселся в ней, а Шурик забрался повыше…

Сквозь листья Тенька видел на соседних деревьях Кабула, Сверчка, Эвку. И… вдруг его сжало тоскливым воспоминанием. Словно такое уже было! Где, когда?.. И он вспомнил. Дед-Сергей рассказывал! Как сыпались, «будто груши» с деревьев, подстреленные мальчишки. Полвека назад, в городе Новочеркасске…

Страшно не стало, нет. Но Тенька почувствовал всей душой, что сейчас такое может случиться и здесь. Он встал в развилке и взялся левой рукой за горизонтальный сук. Было почему-то очень тихо. И Тенька вдруг услышал отдаленный звон гитары. Наверно, это лишь чудилось, но он различил и слова:

Тополек – тонкий очень,

Кто срубил – не поймешь.

Он лежит на обочине,

Как убитый Гаврош…

Защипало в глазах и тепло стало в груди. Он понял, что ни за что в жизни не отдаст врагам эти тополя, Косу, зеленые дворы, весь мир, где живут он и его друзья…

…В дымном мареве улиц,

В злой ружейной грозе

Собирал мальчик пули

Для повстанцев-друзей.

Рядом с фургоном «лесорубов» остановился еще один, только не серый, а тускло-синий, с костляво-крылатой эмблемой. Из него повыскакивали фигуры, похожие на роботов или крестоносцев – в круглых шлемах и с большущими серебристыми щитами. Встали в линию. К ним подскочил помятый попзоповский командир, показал на студенческий строй дубинкой (успел подобрать). У роботов тоже появились дубинки – у каждого сбоку от щита. Металлические существа ударили дубинками о щиты. Сделали шаг. И снова ударили, и снова шагнули. Дружно так. Эти удары заглушили в Тенькином сознании гитарную песню. Но зато… зато вдруг пришла мысль: наверно, это все-таки не роботы! Если с них стряхнуть доспехи, покажутся на солнце обыкновенные люди. Пускай вроде попзоповцев, но живые же! Вдруг им что-то можно объяснить?

По крайней мере, он должен был попытаться!

Из развилки уходила железная труба – к тополю на другом краю Косы. Толщиной со взрослую руку. К ней когда-то подвешивали качели. До земли было метра четыре. Тенька ступил на трубу и пошел по ней. Мало кто решился бы на такое, но для него – легонького, не боящегося высоты – это было ничуть не трудно. Он дошел до середины трубы, встал очень прямо. Со стороны казалось, что щуплый мальчишка затрепетал на ветру, как сиреневый флажок.

Щиты надвигались.

Тенька вскинул руки.

– Послушайте! – сказал он сквозь жестяные удары и шум в ушах. – Ну, вы же, наверно, все-таки люди! Послушайте! Зачем вы на других людей…

И в тот же миг он раз и навсегда понял: они не люди.

Щиты врезались в шеренгу студентов, замелькали дубинки, взлетели крики над сумятицей шлемов и волосатых студенческих голов. Тенька увидел, как на блестящий шлем опустилась трость Дед-Сергея, как два робота выкручивают руки рыжему Артуру. Потом Дед-Сергея сбили с ног, он исчез в гуще тел. Тенька услышал над собой вскрик Шурика и бросился в схватку.

…Нет, он даже не бросился, а сначала взмыл над головами и, раскинув руки, стал планировать вниз, целясь на край щита, которым был сбит Дед-Сергей. Планировал неторопливо и в тишине – так ему казалось. И наконец ухватился за край щита. Рванул. А подошвами ударил в круглый стеклянно-металлический шлем. Тут же крепкий удар выбросил его из свалки, чем-то острым ободрало ногу. Следом вылетел Шурик, он держался за окровавленный локоть. Шурик сразу вскочил, кинулся назад, туда, где оставался его дед. Тенька бросился за ним, запнулся, упал, на миг увидел над собой Кабула… Ударили выстрелы. Один, второй…

И замерло все. Даже дубинки застыли в воздухе…

Нет, стреляли не попзоповцы, не роботы. В стороне от схватки, вскочив на дощатый ящик, стоял со вскинутой рукой подпоручик внутренней службы Куликов. Над рукой подпоручика вился синий дымок. Тенька не сразу сообразил, что в кулаке Михаила Аркадьевича – пистолет. К участковому подскочил встрепанный командир-попзоповец. Его нарукавная нашивка была полуоторвана.

– Вы кто?! Почему стрельба?!

– Уведи своих костоломов, – ровным голосом велел Куликов. В тишине это было слышно отчетливо.

– Кто вы такой?!

– Я участковый уполномоченный этих кварталов. Здесь частная территория. Она куплена Обществом «Эксперимент» Института НФТ. Лишь их представители имеют право здесь распоряжаться. И рубить деревья…

– Какой к чертям НФТ?

– Вот такой. Вадим Вадимыч, покажите этому… вояке документы.

Неизвестно откуда возник низенький человек в белом костюме. Протянул листы.

– Вот свидетельства и договор. Уже целые сутки, как это владения института. А то, что совершили вы, называется рейдерство и бандитизм.

– Фильтруй базар-то, доцент, – неуверенно сказал попзоповский командир. – У нас был приказ.

– Точно так же говорили пленные эсэсовцы, когда отправлялись на виселицу, – разъяснил Михаил Аркадьевич. Спрятал в кобуру пистолет и шагнул с яшика. – За пострадавших ответите сполна.

– Это ты ответишь за стрельбу!

– Не тыкай, когда говоришь со старшим по званию!..

Роботы, пятясь, отходили к фургону. Куликов проводил их глазами. И пообещал:

– А за ребятишек с вас спросится вдвое…

– Их кто просил соваться?! – завопил «однозвездный» командир.

Но участковый уже не смотрел на него. Спросил у кого-то:

– «Скорая» пришла?

Оказалось, что пришла. Длинная машина с красными крестами стояла за фургоном «лесорубов». Два санитара понесли к ней на носилках Дед-Сергея. Шурик бросился следом. Тенька за ним. И увидел, что сбоку плывут еще одни носилки, и на них… Кабул! С запрокинутой головой, с белым лицом и закрытыми глазами. Носилки с Кабулом вдвинули в машину первыми. Потом – с дедом. Шурик рванулся за ними. Высокий черноусый дядька в белом халате ухватил его за плечо:

– А ты куда?

– Это мой дедушка!

– А! Ну, поехали…

Рванулся и Тенька:

– Я тоже с ними!

Усатый медик быстро пригляделся:

– Можешь и сам по себе. Вон как изукрасил конечность…

По Тенькиной левой ноге сбоку тянулась широкая кровавая полоса. С нее капало. Висели кусочки кожи. «А почему-то не больно…»

Мамино сердце

Пока ехали, девушка в халате наскоро забинтовала Теньке ногу. А Шурику – локоть. А Тенька все смотрел то на Дед-Сергея, то на Кабула. У обоих были закрыты глаза. Но дед недовольно сводил брови и шевелил губами, а Кабул выглядел неживым…

Путь оказался недолгим. В километре от Карпухинского и Макарьевского дворов сохранилось еще одно старинное место: укрытый в саду белый особняк с колоннами. Там располагался Госпиталь ветеранов войны и труда. Усатый врач на «Скорой» решил, что раз пострадавший старик – ветеран труда, в этот госпиталь ему и дорога. А мальчишек – туда же заодно. Не возить же их по разным больницам. Поколесили по переулкам и въехали в решетчатые ворота сада. Подкатили к самому крыльцу. Носилки сразу понесли по длинному коридору. А ребят не пустили.

– Но как мы узнаем, что с ними?! – дернулся Шурик.

– Узнаете, когда надо, – пообещала строгая дежурная медсестра. – Ну-ка, пошли со мной, герои…

Она привела их в пахнувший йодом кабинет. Там уже другая медсестра, молодая и жизнерадостная, заново и капитально перебинтовала Теньке ногу, получилась обмотка от «выше колена» до косточки. А Шурику снова обработала локоть. Затем она вздернула на Теньке и без того куцую штанину и воткнула ему укол против столбняка. И Шурику.

– Посидите здесь, на кушетке, надо посмотреть, не будет ли какой-нибудь реакции на прививку.

Они сели рядышком. Шприцы и сыворотка их ничуть не испугали, последствий укола они тоже не опасались. Отчаянно тревожило другое: что там с дедом и Кабулом.

– Нету никакой реакции! Можно мы пойдем? – не выдержал Тенька.

– Ну, гуляйте, гладиаторы…

Они выскочили в коридор и – вот удача-то! – увидели Виталю! Когда рядом Виталя, многие трудности становятся пустяками. Надо же – все узнал и успел куда следует!

Рядом с Виталей стояла обширная медноволосая дама с толстым носом и пушком на подбородке. В белом халате, конечно.

– А, вот они! Кто здесь внук профессора Черепанова?

– Я! Он живой?

– Вполне. Полежит у нас денька три. У него несколько ушибов и небольшая аритмия… Пройдет…

– А Кабул? – сказал Тенька. – То есть Владик Переметов?

Женщина посмотрела на мальчишек, потом на Виталю.

– Владик, Владик… Я вот уже объясняла вашему другу… Дело не в потасовке, куда он угодил. Он и без того мог оказаться в больнице в любой момент. Чудовищное нервное истощение. Как он вообще держался на ногах… Следовало бы его в детский стационар, но… учитывая то, что рассказал Виталий, я оставлю мальчика у нас.

– А он пришел в себя? – выговорил Тенька.

– Пришел. Но пока очень слаб…

– Повидаться нельзя? – без надежды спросил Тенька.

– Пока нельзя. Может быть, через несколько дней. Узнавайте в справочном… И марш домой. Вам надо залечивать собственные раны. Виталий, попросите их родителей, чтобы выдрали добрых молодцев за излишнее геройство…

– Обязательно.

Когда вышли на крыльцо, Виталий объяснил:

– Это Эсфирь Львовна Голубец, заведующая отделением. Боевая тетка. Ее боятся все чиновники в мэрии и сам Блондаренко. И даже начальник госпиталя. Никакие менты и ювенальщики Владьку у нее не получат, не бойтесь…

– Был бы жив… – сумрачно отозвался Тенька.

У Витали на поясе затренькал мобильник. Виталя послушал, оглянулся на Теньку.

– У тебя что, не работает телефон?

– Я… не знаю… – Тенька выдернул мобильник из кармашка на бедре. Тот был раздавлен. – Ой… вот…

– Ясно… Мать разыскивает тебя по всему свету. Что-то у нее с сердцем…

– Что?! Это она звонила?

– Какой-то мужчина…Оборвалась связь… Шурик, доберешься пешком. А я отвезу Теньку.

У ворот стоял обшарпанный, известный всем ребятам Виталин «мотозавр». Коляска была забита каким-то барахлом.

– Садись сзади…

Тенька вскочил на седло, вцепился в кожаное кольцо. Рванулись, понеслись. Ветер ударил по ногам, откинул волосы.

«Скорее, скорее, скорее! Ну, скорее же!!»

Вот подъезд! Лифт, конечно, отключен… Кто придумал это громадное количество ступеней? Слава богу, дверь не заперта…

Мама полулежала, откинувшись на подушки. А у постели сидел… кто?

Отец…

Что это? Значит, в самом деле так плохо, если он примчался?

– Мамочка, что с тобой?!

Она слабо улыбнулась навстречу.

– Да все уже прошло… Где тебя носило, непутевая голова? Я чуть с ума не сошла…

– Это ты из-за меня?

– Из-за всего понемножку… Господи, что у тебя с ногой?

– С которой? А!.. Ободрал маленько…

– Это называется «маленько»… И рубашка будто с мусорной кучи… Надеюсь, это не там, где тополя? Соседи прибежали с новостями…

– Конечно, не там!

Мама стала прежней мамой. Приподнялась.

– Степан! Не ври…

– Ну… маленько «там». Чуть-чуть… Ничего же не случилось, только царапина…

– Я надеюсь, что ты возьмешься за него всерьез, – сказала мама отцу.

– Обязательно, – ответил отец. Так же, как недавно Виталя.

Тенька смотрел и… чувствовал, что нет у него ни обиды на отца, ни досады, ни горечи. Наоборот. Чувство, похожее на то, какое было во время давнего путешествия на озеро…

– Па-а… А ты нарочно приехал? Из-за мамы?

– Глупыш ты, Тень, – устало сказал папа и потер виски. – Как бы я успел, если приступ случился час назад… Нечаянно получилось. Приехал по делам, решил навестить вас… А тут такая история. Ну, вызвал неотложку, они сказали: ничего серьезного… Поволновалась, пока пыталась вызвонить тебя…

– Гад я… – искренне сказал Тенька.

– Не смей так выражаться!.. – привычно возмутилась мама. – Сходи на кухню, принеси из холодильника минералку.

– А что?! Тебе опять плохо?

Мама засмеялась:

– Ох и паникер. Просто хочется пить…

Тенька, сверкая забинтованной ногой, ускакал, сунулся по плечи в холодильник, отыскал откупоренную бутылку, глотнул из нее и вернулся. Встал на пороге. Мама опять полулежала на подушках, а отец пальцем гладил на ее щеке ветвистый коричневатый шрам.

Оба посмотрели на Теньку.

Тогда он, скрутив неловкость, стукнул холодной бутылкой по колену, глянул исподлобья.

– Па… А ты к нам просто так, мимоходом, или… теперь будешь приходить почаще?

Стараясь говорить сердито, отец объяснил:

– Не буду я приходить… потому что больше не уйду. Вас опасно оставлять без присмотра…

Тенька подошел. Дал маме бутылку. Она глотнула из горлышка, улыбнулась, глянула на Теньку поверх стекла. Тенька постоял рядом с отцом. Положил на его плечо ладони. Лег на кисти рук щекой…

Палата на первом этаже

Через два дня после событий на Косе Шурик навестил в госпитале Дед-Сергея. И сказал ребятам, что дед чувствует себя неплохо, скоро его выпишут. Это была хорошая новость. Но была и плохая. Дед-Сергей сообщил, что у Кабула состояние скверное. Не было у него никаких серьезных травм, но не было и желания подняться на ноги. «Этакое безразличие к окружающему. Или дремлет, или просто смотрит в потолок. И молчит…» Это Дед-Сергей узнал от Эсфири Львовны. Она призналась, «что мальчик у меня вызывает опасение». Мол, «нестандартная ситуация».

Еще через два дня Дед-Сергея отпустили из госпиталя. Про Кабула Эсфирь Львовна сказала ему, что «состояние прежнее» и что его перевели в палату первого этажа, там спокойнее. Из соседей там лишь один старичок, его скоро должны отправить в санаторий…

Дед-Сергей почти сразу уехал к себе в Заводоохтинск.

Тенька сказал Шурику, что на первом этаже госпиталя, конечно же, есть окна. В том числе и в палате, где Кабул.

– Два окна, – невозмутимо уточнил Шурик. – Я уже разузнал, где они.

– Шурка, ты герой!

– Ага, – дурашливо сказал он.

А вообще-то он и по правде был герой. Когда Дед-Сергея сбили с ног, он бросился вниз, чтобы защитить его от дубинок В этой свалке он и Тенька оказались рядом, хотя потом не сразу вспомнили, где кто был… «Значит, я тоже герой?» – иногда думал Тенька, но мысль эта была опасливая и стыдливая. Быть героем не хотелось. А то, что Шурка узнал, где окна, это и правда заслуживало медали. «За ловкость и находчивость»!

Старинное здание госпиталя фасадом выходило в парк, а задние стены подымались над овражком, где бормотала речка Решетка. Похоже было, что это желтый старинный замок навис над пятиметровым склоном оборонительного рва. Склон – препятствие одолимое, но он порос такой дремучей крапивой, что при одном взгляде на нее брала оторопь.

– Ты что сразу-то не сказал! – шепотом взвыл Тенька (если это возможно – выть шепотом).

– Я знал, что над оврагом, но не знал про джунгли…

– Пошли, наденем джинсы и куртки!

– Сваримся…

– А без них сожжемся…

– Ты не очень сожжешься. У тебя одна нога вся замотана.

– Другой от этого не легче…

– Возвращаться – плохая примета, – решил Шурик. – Прорубим дорогу…

В самом деле герой, елки-палки…

В осоке у Решетки нашли они ржавый обруч, разломали на куски, получились сабли. С ними Тенька и Шурик двинулись на приступ.

Крапива почти не оказывала сопротивления. Получалась широкая просека. Но понятно, что в такой войне полностью уцелеть все равно не удается. Оба взвизгивали. Шурик рубился храбрее и потому взвизгивал чаще.

– Это нам за нарушение больничного режима… Ай! – сказал Тенька.

– Ой… За нарушение будет отдельно, если поймают… Мама! Да здесь еще и крысы!

– Это не крыса (ой-я!). Это Лиска просочилась за нами. У нее последнее время привычка появилась: не отставать от меня. Даже на рынок увязывается, когда мы с мамой ходим за картошкой. И лупит там незнакомых шавок…

Не боящаяся кусачей травы Лиска скользнула вперед, к узкому окну, и поставила передние лапы на низкий кирпичный подоконник. Оглянулась: «Нам сюда?»

– Она в самом деле зверь из нездешних пространств, – сказал Шурик, шипя от укусов.

– Само собой… Смотри-ка, окошко не заперто…

Оно было не только не заперто, а даже приоткрыто. Тенька отвел наружу правую створку. Шурик – левую. Лиска прыгнула на подоконник и села, будто у себя дома. Тенька на всякий случай взял ее за шиворот и пригляделся.

Кабул, положив руки под голову, смотрел в потолок. Не двигался. Непонятно было, спит или просто ему все равно.

– Кабул… – выдохнул Тенька. Тот стал медленно поворачивать голову. Лиска вдруг вырвалась и сиганула в палату.

– Куда! Назад, дура! – перепугался Тенька. А она прыгнула на кровать и легла на укрытую простыней грудь Кабула. Тогда он заулыбался. И не слабенько, не как тяжело больной, а счастливой такой улыбкой.

– Ой, ребята!.. Ой, Лиска… – Лиску он прижал к груди двумя ладонями, стал гладить рыжую спину. Лиска сказала «мрлмр» и принялась урчать, как закипающий чайник. Будто они с Кабулом были давними крепкими друзьями. «Может, ему показалось, что это Свир?» – мелькнуло у Теньки.

– Владик, ты тут это… как? – осторожно спросил Шурик. – Говорили, что ты все дни лежал и… ну, ничего не хотел…

Кабул посмотрел на него и на Теньку веселыми глазами, чмокнул Лиску в розовый нос и объяснил:

– Я не просто лежал. Это им казалось, что я просто, а я думал. И вспоминал.

– Что? – шепотом сказал Тенька. Ему почудилось, что, несмотря на веселье в глазах, Кабул может заплакать.

– Все… – глубоко вздохнул он (Лиска покачнулась на груди). – И еще я понял…

Тенька и Шурик молчали с мысленным вопросом: «Что?»

– Понял, что теперь могу… «за други своя»… Помнишь, когда этот гад замахнулся на тебя ботинком… над головой… Я сразу понял, что могу… и сверху на тебя. А его за ногу… Он свалился…

Ничего такого Тенька не помнил. Но раз Кабул сказал – это, конечно же, было!

Очень серьезно Тенька потребовал:

– Ты теперь «смоги» еще раз…

– Что? – стрельнул глазами Кабул.

– Прогони из себя… всякую кислость. Пора подыматься.

– Я теперь… да… А то Эсфирь Львовна пообещала: «Если не вылезешь из унылости, сорву за окном крапиву и выдеру. Старательно и по-матерински».

– Не бойся, – утешил Тенька. – Если по-матерински, это терпимо. Даже полезно.

– Наверно. Только теперь уже не надо… Кыса моя хорошая… – Он мизинцем погладил урчащей Лиске переносицу. И вдруг дернулся: – Ой! Она идет…

– Кто? – подскочили Тенька и Шурик.

– Эсфирь Львовна. Шаги…

Шурик тут же летучей рыбкой ускользнул в окно. Тенька дернул к себе Лиску – не оставлять же! Какой будет скандал! Лиска вцепилась в простыню. Кабул в Лиску:

– Тенька, не уноси!

Все это и усмотрела Эсфирь Львовна Голубец, возникшая в дверях вместе с двумя молодыми дамами в белых халатах. У дам от изумления встали дыбом накрахмаленные шапочки.

– Ой… – сказал Тенька. Отпустил кошку и замер с видом пойманного за курением первоклассника.

– Мрлмр, – сказала Лиска.

– Здрасте, – безбоязненно приветствовал заведующую отделением и ее спутниц Владик Переметов (или уже не Переметов? Неважно…).

– Здрасте… Что мы видим в этой выразительной мизансцене, коллеги?

Коллеги почтительно внимали.

– Мы видим, – сообщила Эсфирь Львовна с высоты могучего роста, – нашего недавнего пациента Степана Ресницына, который решил навестить своего друга Владика, выбрав для этого несколько упрощенный путь, ибо крапива менее опасна, чем вахтеры. Так?..

Тенька молчал. Очень хотелось почесать ногу и локти, но он не смел.

– Чешись, чешись, – разрешила доктор Голубец. – А что мы видим еще? Неизменную спутницу Степана кошку Лисавету, которая обрадовала своим появлением Владика… Владик, так?

– Ага!

– Ой… Откуда вы знаете про Лиску? – пробормотал Тенька. Он понял, что большой грозы не будет.

– В силу своих научных званий и должностей я обязана знать все… Даже то, что за окном укрывается неумело сиганувший из палаты внук профессора Черепанова Александр… Проникни обратно, друг мой, твоя конспирация потеряла смысл.

Шурик виновато проник и сразу зачесался пуще Теньки. Видимо, вылетая из окна, он угодил мимо просеки. Эсфирь Львовна покивала.

– Рассуждаем далее. Лисавета дала нашему пациенту толчок хорошего настроения…

– Но, Эсфирь Львовна, – заволновалась левая дама в шапочке. – Теперь кошку следует убрать. Она…

– Не трогать… – Доктор Голубец сказала это мягко, но с такой ноткой, что обе спутницы… нет, они остались стоять, как стояли, но похоже, что внутри вытянулись по стойке «смирно».

Кабул вскинул голову:

– Можно, она побудет со мной? До завтра…

– Гм… Кажется, Лисавета желает того же…

Правая дама с прической все же осмелилась возразить:

– Но, Эсфирь Львовна! Кошка с улицы, она септическая. Если мальчик подхватит инфекцию…

– Мальчик Степан Ресницын общался с ней гораздо дольше и ничего не подхватил. Ситуация неординарная и достойна риска… Роза Викторовна, скажите санитарке, чтобы поставила у двери склянку с молоком… Надеюсь, Лисавета цивилизованная особа и в туалет будет ходить за окно… Уважаемый Тенька не возражает, чтобы его любимица погостила здесь?

– Будто она меня спрашивает! Гуляет, где хочет…

– Отлично… А теперь оба выметайтесь тем же путем, каким пришли. И не возникайте до завтра… А завтра я скажу вахтеру, чтобы пропустил вас…

Кабула и Лиску навещали каждый день. А иногда и дважды в день. Вахтеры у главного входа смотрели подозрительно и угрюмо, поэтому Тенька и Шурик обычно пользовались прежним путем – прямо к окну. Просека была теперь утоптанной и неопасной.

Все чаще увязывался за Тенькой и Шуриком Егорка Лесов. Хотя что значит «увязывался»? Просто шел с ними вместе. Молчаливый и серьезный.

Кабул улыбался им навстречу. Бодро так улыбался, но был все еще слаб. Эсфирь Львовна сказала, что «мальчику пока следует быть под наблюдением». Лиска это, видимо, понимала. Обычно она лежала на Кабуле поперек груди и вроде бы дремала, но чутко шевелила ушами. Теньке иногда казалось, что Лиска щуплым своим тельцем, как губкой, вытягивает из Владьки все его хвори (наверно, человеческие болезни для кошек неопасны).

Кабулу приносили яблоки и виноград. Кабул говорил:

– Куда мне столько! Давайте есть вместе…

И ели вместе.

Никто им не мешал беседовать, соседняя койка была пуста. Иногда вспоминали «бой» на Косе. Радовались, что все тополя уцелели. Только Егорка сокрушался:

– Жалко, что меня там не было…

– Чего жалеть-то? – сказал благоразумный Шурик. – Был бы еще один пациент…

– Ну и что!.. Там же было как восстание… А еще Жох жалеет, что он тоже там не оказался. Родители отправили его к деду на озеро Алтын-Куль. Для перевоспитания. Там у деда рыбачья артель…

– А зачем его перевоспитывать? – удивился Кабул.

Шурик объяснил:

– Так уж повелось, что Жох считается хулиганом. В первом классе он привязал к хвосту Изи-Кузинова кота консервную банку. Кот был такой стервец… Ну и пошло: трудный ребенок, бесконтрольная личность…

– Он долго не проживет на озере, – заметил Тенька. – Эвка по нему сохнет и звонит каждый день… – При этом он слегка опечалился, потому что Эвка по-прежнему жила в его сердце.

– А Изольда перевоспиталась, – вспомнил Егорка. – Она вместе с другими жильцами подписала письмо в газету, против полицейского беззакония. Мама говорила…

Лиска не все время жила на кровати у Кабула. Иногда она заглядывала домой. Лиске нравилась жареная рыба, которую искусно готовил Тенькин папа. Поэтому она появлялась в обеденное время.

Но однажды Лиска пришла рано утром. Прыгнула к спящему Теньке и заскребла его по бинту на торчащей ноге…

– Брысь, чудовище… Ой, Лиска, что случилось?

Она смотрела требовательно. Потом соскочила на пол, оглянулась. Ясно, что звала за собой. Тенька прыгнул в шорты и босиком побежал за Лиской. Мама едва успела крикнуть вслед: «Куда в такую рань!..»

Лиска ровной рысцой пересекла Макарьевский двор и привела Теньку в тенистый промежуток между забором и сосновой поленницей.

Там лежал в траве Сима.

Он обрадовался гостям, особенно Лиске. Начал вылизывать ее.

– Сима, привет, – машинально сказал Тенька. Но смотрел не на пса. Он смотрел на игрушечную красную лошадку – та лежала в двух шагах от Симы, среди мятых лопухов.

– Сима! Ты где его взял?

«Его» – значит, Свира. В том, что это Свир, не было сомнения…

Когда Кабул и Тенька вспоминали Свира, Тенька утверждал, что Свир спасся от похитителей рюкзака и вернулся в Зуб, а там стал стучать копытцами и звать Кабула за собой – потому что чуял: небоскреб долго не устоит. Что-то похожее вертелось и в голове у Кабула.

– Только я почему-то его не разглядел, не догнал… А может, он обиделся на меня?

– За что ему обижаться?!

– Тогда, наверно, сместились Конфигурации. И развели нас…

– Ты не горюй. Может, они еще сместятся обратно…

И вот сместились обратно…

– Сима, где ты его нашел?

Сима, конечно, ответить не умел. Возможно, отыскал он Свира среди мусора на берегу, а может быть, и внутри необъятного Зуба, куда привел его удивительный собачий нюх – чтобы выручить заплутавшую там лошадку… Сима, конечно же, понимал, как важна эта находка для мальчишек, вот и послал к Теньке Лиску. А теперь лизал подружку и помахивал хвостом. Свир его больше не интересовал.

– Сима, я его возьму, да?

Сима помахал хвостом сильнее.

На полпути к госпиталю Тенька спохватился: надо было позвать с собой Шурика. Но возвращаться не хотелось. «Все равно он еще, наверно, спит…»

Кабул тоже спал. Тенька увидел это сквозь приоткрытое окно. Владька лежал на спине и держал на груди ладони, словно под ними привычно дремала Лиска.

Тенька бесшумно проник в палату. Сел на край койки. Приподнял Владькину ладонь, положил под нее Свира (у того, как у живого, блестел черный глаз).

Кабул улыбнулся во сне. Потом шевельнул веками. Приподнял их. Распахнул. Дернулся и обхватил Свира двумя руками. И лишь тогда глянул на Теньку.

– Тень… он откуда?

– Сима нашел. Я его спрашиваю: где нашел, а он только машет хвостом…

Кабул прижал мордашку Свира к губам.

– А может, он снится?

– Нет, – увесисто сказал Тенька. И как бы в подтверждение, что все это наяву, за дверью раздались крепкие шаги. С утренним обходом двигалась Эсфирь Львовна.

– Владька, я побежал!

– Подожди! Она тебя знает, не прогонит.

– Но я же босиком и с голым пузом…

Это была отговорка. Голопузый вид Теньки вполне объяснялся небывалой жарой, которая в эти дни свалилась на Айзенверкенбаум. Но Теньке не хотелось лишних расспросов про находку. Ему казалось, что Кабул будет стесняться. И он удрал в окно…

Вечером он, вместе с Шуриком и Егоркой, навестил Кабула снова. Тенька звал с собой Лиску, но та осталась дрыхнуть дома на подоконнике: видимо, решила, что Кабулу теперь хватит красной лошадки.

Кабул по-турецки сидел на заправленной постели и заставлял Свира прыгать с колена на колено. Было в этой игре что-то детсадовское, но Кабул не смутился, когда увидел ребят. Заулыбался.

– Меня скоро пустят «в увольнение». Сразу прибегу в Кокпит…

– Дед-Сергей звонил из Заводоохтинска. Передает привет, – сказал Шурик. – Он вчера дописал свою книгу…

– А мама написала статью, – сказал Егорка. – Про то, что случилось на Косе. И как ребята воевали… Только Владика называть не стала, чтобы всякие опекунские тетки про него не узнали. А то начнут искать…

– Они могут… – сразу помрачнел Кабул.

– Фиг им, – сказал Тенька. – Виталя обещал, что Институт Владика не отдаст…

Приоткрылась дверь, тетенька с высокой прической под накрахмаленной шапочкой (кажется, Роза Викторовна) строго спросила:

– Кто здесь Ресницын?

Тенька вскочил, одернул майку.

– Идем. Тебя хочет видеть Эсфирь Львовна…

«А че я сделал?» – чуть не сказал Тенька. Растерянно глянул на приятелей и пошел, хлопая растоптанными босоножками.

Эсфирь Львовна в своем кабинете сидела в кресле под лопухастым деревом. На другое такое же кресло показала оробевшему гостю:

– Садись… Тень…

Он сел на мягкий краешек, боязливо скрестил ноги (одна – ободранная, другая все еще в белой обмотке). «Что случилось-то?»

– Я хочу спросить… Вспомни. Тебе ничего не говорит фамилия Свирелкин?

– Не-е…

– Владик никогда не упоминал ее? Хотя бы мимоходом?

– Н… нет. Я не помню… Нет, при мне он точно не упоминал… А что?

– Такое дело… Мне кажется, фамилия может иметь отношение к его давнему детству…

– Ну… а вы спросили бы у него самого, – осторожно посоветовал Тенька.

– Спрашивала. Не помнит. Но… младенческая память, она такая… Что-то мелькнет в ней, и ребенок может даже это высказать, а потом забывает начисто… Вот я и собираю крупицы. На всякий случай…

«А зачем?» – хотел спросить Тенька, но не посмел.

Эсфирь Львовна постукала толстыми пальцами по кадке дерева.

– Я тебе объясню… Когда Владик рассказывал про Свира, он упомянул, что это имя у него вспомнилось, как буквы на розовой ленте… А я вспомнила, что новорожденным детям иногда надевают клеенчатые браслетики с их именем и фамилией… Такое могло застрять в памяти малыша… как говорится, на уровне подсознания…

Тенька не выдержал:

– А почему именно Свирелкин? А не по-другому как-нибудь?

– Это, Тень, отдельный разговор… потом…

– А почему вы про это… мне?

Она сказала то ли в шутку, то ли по правде:

– Потому что ты касался Колеса Гироскопа…

– Ой… А откуда вы знаете?

– «Оттуда», – улыбнулась она. – Тенька Ресницын, ты пока никому не говори про наш разговор. Хорошо? А ребятам скажи, что беседовали о здоровье Владика…

Тенька старательно покивал. А Шурику, Егорке и Кабулу объяснил:

– Она просила, чтобы мы не утомляли больного. Потому что дело идет на поправку, но еще заметна слабость…

Свирелкин

Ночью Теньке снова приснился небоскреб. Сон был похож на тот, прежний, когда Тенька гонялся за красным коньком, выбрался на верхнюю площадку и прыгнул. Теньке казалось, что нынче Свир удрал от Кабула, из палаты, и тот может снова тяжко заболеть. Надо было догнать лошадку и вернуть хозяину. Однако Свир оказался неуловим. А Тенька опять попал на верхнюю площадку небоскреба.

Синее пространство виделось громадным и размытым – и город, и небо. Некогда было любоваться просторами. Тенька догадался, что Свир ускакал вниз и теперь бродит где-то в окрестностях Зуба. И Теньке тоже надо было спешить вниз. И не требовался никакой парашют! Можно было раскинуть руки и достичь земли в ровном безбоязненном планировании.

И Тенька раскинул. И прыгнул с перил.

…Не было полета! Теньку охватила жуть стремительного падения! Он закричал, но встречный воздух забил его крик в горло, как деревянную затычку. И не было спасительных пузырей с парусами. А земля неслась навстречу – беспощадная, неживая. Асфальт и бетон…

Тенька проснулся до удара о землю. И с минуту лежал, часто дыша и всхлипывая. Потом заставил себя подняться, на дрожащих ногах выбрался на балкон.

Воздух все еще не остыл от зноя, Теньку облепила духота. Середина лета прошла, небо теперь было темным. Звезды в нем торчали, как тусклые гвоздики. А в городе – ни одного огонька. Тенька взялся за перила и глянул вниз. Пустота оттолкнула его, не было безбоязненной готовности поиграть с широким пространством, сделаться его частичкой.

Тенька понял, что бесстрашие перед высотой ушло от него…

Почему?

«За что? – спросил он сам не зная кого. – Я же ничего плохого не сделал!»

Он не спал до утра. Утром снова вышел на балкон, и высота опять отгородилась от него тугой боязнью.

Тенька сказал, что ему нездоровится (наверно, от жары) и весь день пролежал в комнате с самодельным вентилятором, который быстренько соорудил отец. Позвонил Кабулу, что сегодня не придет, потому что «совсем сварился».

Да, теперь у них была постоянная связь. Для Кабула отыскал в своем хозяйстве простенькую «Нокию» Виталя. Теньке отдал свой старый мобильник отец – вместо раздавленного, – а «симку» вставили прежнюю… Но сейчас не хотелось ни с кем говорить.

На следующее утро Тенька опять вышел на балкон и понял, что прежнего бесстрашия лишился навсегда.

Мама и отец ушли на работу. «Не вздумай болтаться где-то целый день, а то снова влипнешь в историю. И не забудь пообедать». Тенька машинально сказал «ага», посидел с полчаса за компьютером. Посмотрел фоторепортаж, как под столицей, в районе Речного порта, неизвестные типы в масках вырубают заповедный лес, а доблестные ментухаи хватают и тащат за решетку защитников этого леса. «Все везде одинаково», – подумал он. И вышел из дома.

У подъезда он заметил кучку мусора, до которой еще не добрался бдительный Виталя. Сверху валялась плоская щепка, а на ней…

На щепке лежал кверху брюхом рыжий, чудовищно усатый таракан и шевелил скрюченными лапами. Похоже, что издыхал.

Теньку толчком ужаса отнесло на два метра. Он поднялся с четверенек и приготовился дать стрекача. И… не дал.

Если он стал бояться высоты, то нельзя давать волю и другим страхам. Следовало найти другую щепку и прихлопнуть ею чудовище. Чтобы зловредные твари не плодились на планете! Но…

Они ведь и не плодились. Наоборот, исчезали. Об этом даже телепередача была. Исчезала целая порода существ, которые гораздо древнее человечества. И, может быть, этот бедняга был одним из последних…

Дальше Тенька стал делать то, что, с точки зрения здравого смысла, было бредом.

Он скрутил в себе ужас и отвращение. Нашел обрывок газеты и щепкой передвинул на него полудохлое насекомое. Загнул края обрывка так, что получился конвертик.

Оттопыривая руку с конвертиком, Тенька поспешил в Кокпит. Боязливой рысцой. Дверь была открыта, но Витали в дворницкой не оказалось – видать, вышел на минуту. Может, и к лучшему! Тенька положил конвертик на пол, оттянул на себя тяжеленную крышку люка, ведущего в подвалы, подпер ее поленом. Ухватил завернутого таракана двумя пальчиками (жуть все-таки!) и свалился через люк в зябкость подземелья. И пошел туда, где тихо и неумолимо двигался обод Колеса.

Горел зеленоватый плафон.

Тенька встал коленками на металлическую полоску там, где она втягивалась в стену. Металл был очень холодным. Тенька ощутил кожей его чуть заметное шевеление.

Потом он развернул газетный клок (это было самое большое испытание) и вытряхнул чудовище на металл, к самой стене…

И никакое не чудовище. Просто полудохлое насекомое… Тенька пересилил себя и тронул пальцем шевелящуюся лапку. Лапка задергалась быстрее. Тенька стал смотреть, как чугунная полоса тихо-тихо вдвигает тельце таракана в бетон. И наконец оно исчезло совсем. Последним втянулся в серую толщу и пропал длинный ус.

Вот и все. И некого стало бояться.

Тенька понял, что сделал все, как надо. И за это он имел, наверно, право попросить милости у судьбы (или у кого там еще?). Он положил ладони на металл.

«Колесо! Пожалуйста, помоги мне избавиться от страха высоты. Пусть я стану такой, как раньше…»

Потом он выбрался в Кокпит.

Виталя был там.

– Тэк-с, – произнес он тоном следователя. – Что мы искали в подвалах?

Тенька сказал почти правду:

– Вить, я просил помощи у Колеса… Я почему-то вдруг стал бояться высоты и хотел, чтобы оно… вылечило меня…

И, кажется, намокли ресницы…

Хорошо, когда тебя понимают с первых слов. Виталя не стал упрекать Теньку за самовольство. Растрепал толстой пятерней его волосы и объяснил:

– В таких случаях лучше просить помощи у медицины. Посоветуйся с Эсфирью Львовной, она спец…

Это была мысль!

Тенька помчался в госпиталь.

Вахтер был сговорчивый, пропустил без спора. И Эсфирь Львовна оказалась у себя в кабинете. Сразу сказала «да» в ответ на слабенький стук. И обрадовалась!

– Голубчик! Вот хорошо! А я уже хотела тебе звонить! – Она сидела в своем кресле.

– Значит… вы догадались? – пробормотал он у порога.

– Ну… не просто догадалась, а выяснила с известной степенью вероятности…

– Значит… это навсегда?

– Что значит «навсегда»? Подожди, ты о чем?

– Я теперь не смогу забраться на самое маленькое дерево?

– При чем здесь дерево? Ну-ка, друг Ресницын, объясни, в чем дело?

И Тенька, запинаясь, рассказал про свою беду.

Эсфирь Львовна помолчала. Взяла Теньку за локти, придвинула к себе. Пригладила на нем выцветший сиреневый костюмчик с корабликами – словно на юном артисте, которого пора выпускать на сцену. Значительно сказала:

– Степан Ресницын. Твоя беда – не беда. Это просто начинаются первые подступы к переходному возрасту. Впереди у тебя еще много страхов и тревог. А этот страх – временный, он пройдет через некоторое время…

– Правда?

– Доктор медицинских наук Голубец всегда говорит правду… за некоторыми исключениями. Но тебя эти исключения не касаются… Все вернется на круги своя… А с тобой я хотела поговорить про другое.

– Про что? – шевельнул губами Тенька. Он понял, что разговор очень серьезный, и незаметно встал навытяжку. Будто юнга перед адмиралом.

– Недавно я звонила в город Юхту, на Севере. Там работает моя знакомая, хирург Ольга Михайловна Свирелкина…

У Теньки екнуло под сердцем, но он не дрогнул.

– Мы с ней когда-то учились вместе… Я знала, что у Ольги была сестра, Вера. Не просто сестра, а близнец. Она двенадцать лет назад погибла во время последних кровавых событий в Саида-харе… Ты о них, конечно, не знаешь, но это было… А вместе с ней… так сказали тогда… погиб ее новорожденный сын. Машина взорвалась на дороге… Было записано в акте, что их похоронили вместе…

– А на самом деле он не погиб, да?!

– Понимаешь, Тенек… Генетические экспертизы вообще-то очень длинная процедура. Но есть новые, пока еще почти неизвестные методы. Бинты с пятнами крови Владика позавчера ушли военным самолетом в Юхту. Вчера вечером пришел ответ: «Да… Родная кровь…»

«Вот, повезло Владьке», – толкнулась у Теньки мысль. А Эсфирь Львовна спросила:

– Наверно, ты думаешь: «Почему она рассказывает это именно мне?»

– Потому что я касался Колеса, да?

– Да… И просто потому, что это должен знать кто-то еще, кроме нас, медиков. На всякий случай… Я непонятно говорю?

– Понятно, – сказал Тенька. – Значит, у Владьки теперь все хорошо?

– Будем надеяться…

– Одно только плохо…

– Что, Тенек?

– Значит, теперь он уедет в Юхту…

Эсфирь Львовна не успела ответить. Раздались за дверью деревянные (такие знакомые Теньке!) шаги, и одна за другой возникли в кабинете две ювенальные дамы-колоды. Тенька сразу узнал их! Эсфирь Львовна подняла голову. Видимо, она не удивилась, а просто рассердилась.

– В чем дело, сударыни? Кто вас сюда впустил?

– Мы представители имперских учреждений опеки и Международной ювенальной юстиции.

– И что же?

– Нам известно, что здесь укрывается подросток, который бежал из детского учреждения и разыскивается теперь сразу несколькими полномочными органами…

Эсфирь Львовна как бы выросла над креслом. Казалось, она обретает льдистую твердость айсберга. Именно таким, льдистым, голосом она произнесла:

– Уважаемые представители органов. Здесь никто не укрывается. Здесь лечатся. И ваше вторжение сюда есть нарушение всех юридических и этических норм…

– Но мы имеем полномочия…

– У вас одно полномочие: немедленно покинуть Госпиталь… – Эсфирь Львовна резко надавила кнопку на краешке стола, и сразу возник в дверях грузный седоватый дядя в белой куртке с погончиками.

– Михаил Михайлович! Как эти дамы проникли сюда?

– Но, Эсфирь Львовна, я… У них бумаги из муниципалитета…

– Михаил Михайлович! При всем уважении к вашему стажу и заслугам я вынуждена предупредить, что, если подобное повторится, вы будете уволены незамедлительно… А теперь проводите дам к выходу.

– Слушаюсь…

Дамы-колоды одинаково вскинули головы, и одна из них возгласила:

– Вы не имеете права! Мы подчиняемся непосредственно ООН!

Эсфирь Львовна царственно кивнула:

– «ООН» прекрасно рифмуется со словом «Вон!». Этим указанием вам и следует руководствоваться… Михаил Михайлович…

Вахтер в дверях отодвинулся и сделал приглашающий жест. Ювенальные дамы телами-колодами изобразили возмущение и двинулись к выходу. Одна из них (та, что раньше носила шарфик) обернулась.

– Это вам так не пройдет! Мы вернемся с полицией! И вам не поможет даже квартальный надзиратель, который недавно палил из пистолета в сотрудников правопорядка. Тем более что он уже за решеткой…

– Пистолет есть и у меня. Именной, – сообщила доктор Голубец. – Я полковник медицинской службы…

Михаил Михайлович аккуратно прикрыл за дамами и за собой дверь.

Тенька перепуганно спросил:

– А разве Михаила Аркадьевича арестовали?

– Что за чушь! Подпоручик Куликов на своем посту… Тень Ресницын! Забудь безобразную сцену, невольным свидетелем которой ты стал.

– Ладно, – сказал Тенька, хотя знал, что не забудет. – А у вас… правда есть пистолет?

– Разумеется… Надеюсь, он никогда не пригодится…

Прошло еще несколько дней. Страх высоты не оставлял Теньку. Но сейчас Тенька уже не очень страдал из-за этого. Надеялся: «Может, и правда все это пройдет…» Более серьезной была другая забота. Вернее, печаль. Никуда не денешься – скоро Кабул уедет в северный город Юхту.

Конечно, сейчас не прежние времена. Есть мобильная связь, можно видеть друг друга на экране. Но все равно это не то, когда сидишь рядом в Кокпите, когда тянутся от одного к другому теплые струнки…

Впрочем, сам Владька не очень грустил. Или, по крайней мере, не показывал грусти. Ведь радость его была больше печали. Он почти не говорил об отъезде: может быть, боялся сглазить подкатившее счастье. Только однажды он спросил:

– А когда сестры – не просто сестры, а близнецы, они ведь совсем одинаковы, да?

В тот момент были в палате у Кабула несколько человек. Не только Тенька, Шурик и Егорка, а еще Эвелина Полянская и Данька Сверчок. Все поняли осторожный вопрос Владика Свирелкина. А ответила Эвка:

– Конечно. Они очень похожи…

«Мы не умрем…»

Еще через несколько суток на Косе спилили тополя. Ночью. При свете фонарей. Случайные свидетели говорили, что работало два десятка дюжих мужиков в масках и охраняли их другие мужики – в камуфляже и с погонами.

Наутро поднялся большой шум. На Косе собрался митинг. Днем об этом сообщили в передаче городских новостей, и выступил даже сам Блондаренко – глава Айзенверкенбаума. Он утверждал, что не знает, чьих это рук дело.

– Возможно, это сделали те, кто рассчитывал прибрать себе Косу и не сумел. Так сказать, акт мести…

– А почему там была полиция? – спросил ведущий.

Мэр вскинул ухоженную седую шевелюру:

– Попрошу не задавать провокационных вопросов!

Вскоре на Косе, среди поваленных тополей, появились пикеты студентов. Казалось бы, откуда они в дни каникул? Но собрались. Зачем? Чтобы выплеснуть возмущение против городской власти и одуревших собственников? Не только. Сразу кто-то сказал, что Аллея Ветеранов должна быть посажена вновь. Немедленно. Здесь были студенты Сельхозакадемии. Они объяснили, что если крупные сучья только что спиленных тополей вкопать в почву, они пустят корни и вскоре выбросят ветки.

Нашлись спорщики. Стали объяснять, что сучья отрастают, если их посадить весной, а сейчас… сами понимаете…

Но спорщиков отодвинули.

– Отрастут… – с непривычной ноткой сказал Виталя. – Назло всем гадам.

– Потому что рядом Колесо Гироскопа? – шепотом спросил Тенька.

– Не только… Потому что мы все вместе.

Теньке мама заявила категорически:

– Не вздумай соваться на Косу! С тебя только вчера бинт сняли.

Тенька сказал:

– Все равно пойду. Можешь выдрать как сидорову козу…

– Заранее? Или потом?

– Лучше потом…

– Хорошо… К ужину чтобы был дома!

– Мам, я тебя люблю!

– Убирайся…

На Косе шли споры: зачем властям понадобилось спиливать тополя теперь? Ведь Коса уже принадлежала Институту. Одни говорили, что это месть. Другие объясняли, что у властей такая «фобия»: чиновникам за каждым большим деревом чудится террорист с автоматом и взрывчаткой. Но говорили и о посадках. Посадками распоряжался рыжий студент Артур. Всем желающим раздавали ножовки и лопаты. Пришли ребята из Карпухинского и Макарьевского дворов (кто никуда не укатил на лето). Пришла Изольда Кузьминична – в розовых брючках и кокетливой косыночке. Попросила Артура:

– Лопаточку, пожалуйста. У меня есть опыт огородной работы.

– Извольте, сударыня…

– Гы… – сказал стоявший неподалеку ее недруг Жох. Но не громко и не сердито…

Пришел даже Кабул. То есть Владик Свирелкин. Эсфирь Львовна отпустила его на полчасика, только позвонила Витале и просила «присмотреть». Владик и Тенька вместе подошли к Артуру за лопатами.

– Работайте, тополята, – очень серьезно сказал тот. – Делайте будущее…

Копать было трудно, особенно маленьким, вроде Егорки. Однако находились помощники. Парни с крепкими мускулами перехватывали лопаты у «тополят». Скоро между разлапистых пней темнели узкие ямы для стволов-саженцев. Стволы были высотою метра два, а толщиной с тонкое бревнышко. Между ними ходили Сима, Лиска и песий подросток Бумс. Одобряли работу…

Вновь посаженных топольков оказалось больше, чем прежних деревьев. Некоторые студенты и ребята вкопали еще саженцы от себя. Отрастут – будет аллея гуще прежней…

– А это вот дерево деда… – Шурик Черепанов похлопал по тонкому серо-зеленому стволу. – Я его отпилил от того, которое тоже было его… Пускай дед больше не расстраивается. А то он чуть не плакал, когда звонил сегодня. Ему кто-то из друзей сообщил утром, и он… прямо весь не в себе…

– Позвони ему сегодня же, – посоветовал Тенька.

– Конечно…

– И передай привет, – попросил Владик Свирелкин.

Студенты говорили, что придется снова оставлять здесь дежурные группы.

– Институт наймет охрану, – сообщил Виталя.

– Хорошо бы с берданками, – сказал рыжий Артур.

– Лучше с пулеметом, – посоветовал неулыбчивый Егорка Лесов. Оказавшийся рядом подпоручик Куликов показал ему кулак.

Прошло еще два дня. Утром у Теньки появился Шурик. У него были красные глаза. Шурик встал в дверях, прислонился плечом к косяку. Хрипловато проговорил:

– Дед умер…

– Господи… – сказал Тенька. Так говорила мама в тяжкие моменты. Помолчали. Тенька спросил:

– Почему?

– Сердце, наверно… Когда узнал про тополя, оно не выдержало… А может, просто возраст…

«Да, против возраста не попрешь…» – подумал Тенька. Но сказал:

– Нет, это из-за тополей…

Шурик шевельнул плечом.

– Хорошо, что книгу успел закончить… Мы сейчас с мамой едем в Заводоохтинск…

– Шур…

– Что?

– Я не знаю, что сказать…

– А что тут говорить? Ничем не поможешь… Ты расскажи ребятам. Они были его друзья…

– Да…

Днем ребята понуро сидели в Кокпите. Виталя иногда трогал гитарные струны.

Тополек – тонкий очень,

Кто срубил – не поймешь.

Он лежит на обочине,

Как убитый Гаврош… —

угадывались слова.

Тенька подумал, что слова не очень подходящие. Дед-Сергей был совсем пожилой и седой, а Гаврош – мальчишка. Но Данька Сверчок вдруг сказал:

– Я как-то заходил к Черепановым, книжку Шурику относил. Он мне показал фотографию в рамке. На ней мальчик – маленький и худой, вроде Егорки. На турнике. Одной рукой держится за перекладину, а другой ухватился за трусы, чтобы не съехали. Смешно так. И дырка на майке…

Семилетняя Женька Черепанова (ее не взяли в Заводоохтинск) насупленно объяснила:

– Папа говорит, что это ужасно старая фотография. Тогда не было еще даже спутников и космонавтов… А дедушка там, будто мальчик сегодня…

– С ума сойти… – сказала Эвка Полянская.

– Ничего не сойти, – сердито возразил Игорь Лампионов. – Это закон природы. Сначала человек – ребенок, потом – взрослый, потом – старик, потом умирает. Так бывает со всеми…

– Фиг! – вскинулся Егорка Лесов.

Все разом глянули на него. Егорка сидел на краю верстака и смотрел прищуренно, как сигнальщик на торпедном катере. В дальнее пространство.

– Мы не умрем, – сказал он этому пространству. – Или… по крайней мере, будем жить до ста лет. Назло им…

Все одобрительно молчали. В самом деле, живут же некоторые люди до ста лет. А это все равно что вечность…

Ночью рухнул небоскреб Зуб. Рокот прошел по измученному жарой бетонному городу. Конечно, не все сразу поняли, что случилось, но утром Айзенверкенбаум ахнул.

Зуб обрушился аккуратно, словно не хотел нанести вред окружающим кварталам. Он как бы ушел в себя, втянул внутрь обвалившиеся стены и перекрытия. Днем над развалинами висело седое облако цементной пыли. Высоченное, как атомный взрыв. По берегам пруда стояли толпы. Выли пожарные сирены, хотя огня не было. Кричали в мегафоны ментухаи – требовали разойтись (а что еще они могли требовать?).

Тенька пришел на Косу вместе с Кабулом – забежал в Госпиталь и упросил отпустить Владика Свирелкина с ним хоть на полчасика. Посмотреть! Ведь не каждый день рушатся в городах дома-гиганты! На полчасика отпустили. Тенька и Владик стояли среди множества людей и рассуждали: отчего такое произошло?

– Я же говорил: это должно было случиться, – с некоторой важностью сказал Тенька.

– Тектонический сдвиг?

– Может быть…

– Или террористы?

– Вот уж нет! Никто не слышал ни одного взрыва. Только такой звук… будто урчание в брюхе у чудовища… Владька, да Зубу просто незачем было стоять!

– Как это незачем?

– Ну, он же был не нужен ни городу, ни себе! Никто в нем не жил. Только сперва мой Народец, а потом ты и Свир. Народец улетел, Свир пропал, ты ушел. Такие громадные дома, наверно, не приспособлены к пустоте.

– В них смещаются Конфигурации пространств! – сообразил Кабул. Вообще-то он в последнее время не думал о Конфигурациях, он думал о тете Оле Свирелкиной. («Мама, вы правда похожи?» – «Как две капли!») Но сейчас опять вспомнил о Пространствах, потому что было в этом объяснение.

– Наверно, – согласился Тенька. Хотя у него зрело еще одно понимание причины.

Тенька проводил Владика в госпиталь и вернулся на Косу. И пробыл там долго.

Цементное облако выглядело седым лишь с утра. Потом оно сделалось желтым от солнца, словно излучало зной. А затем стало сизым. Потому что появилось другое облако – тоже сизое, кучевое, громадное. Оно закрыло солнце. В облачных провалах проскакивали бесшумные молнии. Никто не испугался подкатившей грозы, она обещала прохладу. Но когда грянул отвесный ливень, все бросились кто куда. Даже храбрая полиция…

На Косе было много знакомых и незнакомых ребят, и теперь все кинулись во дворы, а оттуда в свои подъезды или под навесы. Тенька помчался не домой и не в мамину вахтерку. Ближним укрытием был Кокпит. Дверь стояла раскрытой – спасайтесь, люди. И Тенька думал увидеть в дворницкой немало народу, но оказалось – никого, кроме Витали. Он хладнокровно ремонтировал автоматический мусоросборщик собственной конструкции. Торчать на берегу и долго разглядывать рухнувший Зуб он, видимо, считал пустым занятием, поэтому не попал под ливень. Известно, что Виталя ко всему относился философски и промокшему до нитки Теньке сказал:

– Ты немножко сырой. Скидывай фрак и панталоны, пусть высохнут. А тебя надо прогреть изнутри…

Тенька постукивал зубами. Он вынул из кармана мобильник, подышал на него. Тот (мокрый, но «живой») отозвался трезвоном.

– Да, я… Ну, ничего не случилось! Я у Витали, он отогревает меня изнутри…

– Скажи, чтобы отогрел и снаружи. Подзатыльником.

– Вить, мама просит дать мне подзатыльник…

– Обязательно.

– Мам, он говорит, что обязательно!

– Высохнешь и марш ко мне в вахтерку! Я отогрею тебя окончательно.

– Ладно!

Гроза постепенно утихала.

Тенька стащил с себя облепивший его костюмчик с корабликами, развесил на протянутой вдоль стены веревке. Снова стукнул зубами. Виталя набросил на него свою куртку с надписью «Чистота – путь к социализму». Налил в глиняную кружку горячий чай. Тенька закутался, обнял кружку ладонями, сел на верстаке по-турецки и благодарно задышал. И сказал между глотками:

– Мы с Владиком говорили про причины. Из-за которых рухнул Зуб.

Виталя отозвался (опять же философски):

– Все про это говорят…

– Но никто не знает настоящих причин…

– А ты знаешь? Изложи.

Тенька изложил. Про тектонический сдвиг. Про безнадежную пустоту, когда исчезли Народец, Свир и Кабул. Про сдвиг Конфигураций…

– Наверно, все это вместе… Но я знаю еще одну причину.

– Давай, говори, – потребовал Виталя. Не поймешь, с капелькой насмешки или совсем всерьез.

– Мне кажется, дело в Колесе…

– Это как?

– Ну, смотри… Если прикинуть, куда направлено ребро Колеса, оно ведь идет как раз к Зубу. Невидимое, но все равно… оно где-то там… Я думаю, что Зуб незаметно оседал и наконец коснулся колесного края нижней частью. Ну и вот…

Виталя сказал совсем уже серьезно:

– Объяснение не хуже других… А Шурик бы еще добавил…

– Что добавил? – встревожился Тенька.

– Он сказал бы, что Зуб осел в землю, когда умер дед…

Тенька поставил кружку. Осторожно спросил:

– А может, и правда?

– Может… Земля все сильнее реагирует на всякое зло, которое творят люди.

– Дед-Сергей ничего плохого не творил!

– С ним сотворили. Довели человека…

– Гады…

– Да… Кстати, в Институте решили открыть новую кафедру. Для изучения горьких взаимосвязей.

– Чего? – почему-то испугался Тенька.

– Ну, я же объяснял столько раз! Вот смотри. Под столицей рубят старинный лес, а на шоссе – свалка из десятков автомобилей. Завод спускает в заповедное озеро отходы, а на Транссибе летит с откоса состав – дрогнула насыпь. Менты разгоняют студенческий митинг, а в Белом море гибнет сухогруз… Еще одна страна испытала атомную бомбу, а над Европой дикая жара… Кстати, в это же время в Южной Америке жители мрут от небывалых морозов… И никто не понимает взаимосвязей таких событий. А это вздрагивает матушка-планета. Может, надеется, что люди очнутся…

Тенька скинул куртку. Покачал ногами. Допил теплый чай.

– Вить… но мы же посадили тополя. Это хоть что-то… против вырубки леса…

– Если смотреть философски, то да… Дед-Сергей говорил, что на вас вся надежда.

– На кого на нас?.. – Тенька смущенно съежил голые плечи.

– Он сказал, на «тополят». Вроде тех, кто в здешних дворах.

– Ну и на тебя тоже, – буркнул Тенька, чтобы скрыть смущение.

– Ну да! Алена говорит, что я все еще дитя…

– А когда вы поженитесь?

– Она сказала: «Когда поумнеешь».

– Ей мало, что ли?! – возмутился Тенька. – Ты и так…

– А она говорит: «Пока еще не так…»

– Женская логика!

– Да. Ужас… Кстати, об ужасах. Тень, я должен тебя предупредить…

– Чего еще? – опасливо спросил Тенька.

– У меня тут появился жилец. Когда увидишь, не верещи и не падай в обморок… Подожди, я сейчас.

Виталя сходил за перегородку и вернулся с тарелкой. На ней стояла перевернутая литровая банка. Виталя поставил тарелку в метре от Теньки. Под банкой, среди хлебных крошек… «Ма-ма-а..!» – Тенька слетел в верстака. И… замер на четвереньках. И медленно встал. Таракан под банкой самодовольно шевелил усами. Он был крупный, солидный, сытый…

– Ну, не могу же я прогнать его на все четыре стороны, – виновато сказал Виталя. – Я нашел его у входа в подвал… Он ведет себя как ручной…

В первый миг Теньке показалось, что он сделался голый и его облепила сразу тысяча тараканов. Он дернул кожей, как корова, прогоняющая слепней. Но… не завизжал. Тараканы осы́пались. Остался лишь тот, под банкой. Он, в общем-то, был не страшнее жука, которого однажды на Косе показал Теньке Шурик. Какая разница?

Тенька поднял банку (так саперы снимают крышку с откопанной мины). Таракан – подумать только! – сел на задние лапки и насторожил усы. Как антенны! И Тенька… да, он отставил банку и положил мизинец на край тарелки.

Таракан подумал, подошел и влез на мизинец. Каждая клеточка организма замерла в Теньке. Но это было последнее замирание. Почти сразу Тенька понял, что не боится. Так же, как никогда не боялся бабочек, гусениц и божьих коровок.

Таракан щекочуще перешел с мизинца на тыльную сторону ладони. Потом на запястье. И еще выше. Двинулся к локтевому сгибу.

– Глазам не верю… – выдохнул Виталя.

– Это мой таракан, – с легкой гордостью сообщил Тенька.

– Почему твой?!

Краем глаза наблюдая, как таракан подбирается к плечу, Тенька рассказал про спасение «этого зверя».

– Ушам не верю. И глазам… – повторил Виталя. – Слушай, а ты правда не боишься?

– Не-а… – Таракан устроился у Теньки на плече с видом альпиниста, покорившего вершину.

– Его зовут Трешкин, – вдруг сказал Тенька.

– Почему Трешкин?!

– Понятия не имею… Так придумалось… Виталь, у меня еще одна мысль… не отвязывается…

– Излагай, – суховато сказал Виталя.

– Про Колесо…

– Я догадался.

– Раз оно такое… волшебное… и могучее… Нельзя ли его приспособить для медицины? Чтобы лечило все болезни у всех людей? А то вон сколько всяких несчастий…

– Великое Колесо Мироздания приспособить… – хмыкнул Виталя.

– Ну, я не так сказал… но…

– Нельзя, Теньчик, – устало выговорил Виталя.

– Почему?!

– Оно здесь перестало работать…

– Как? – обмер Тенька. – Не движется?!

– Полоса движется. Но стена ничего не пускает в себя… Я пробовал недавно. Несколько раз…

– Что пробовал? – потерянно переспросил Тенька, хотя сразу все понял.

– Ну, например… положил монетку, потом карандашный огрызок. А еще – стручок от акации… и даже полудохлого комара. Все это подъезжает к бетону и остается на месте…

– Почему?

– Тень, ну откуда я знаю?.. Кто может понять, о чем думает Великое Колесо… Может, спохватилось и решило, что не его это дело – заниматься лечением всяких мелких тварей на планете Земля. У него сверхкосмическая задача: хранить устойчивость Всемирной Оси…

– Разве одно другому мешает? – обиженно спросил Тенька.

– Кто знает… Вдруг втянется на Колесе в другое пространство семечко от клена, а там – бац, и вспышка сверхновой звезды! Или «черная дыра», в которую провалятся несколько галактик…

– Ну и фиг с ними, – сумрачно подвел итог Тенька. Но, кажется, с некоторой опаской.

– Тебе «фиг», а тем, кто в них обитает…

Тенька подумал:

– А тогда зачем оно спасло Лиску?

Виталя развел руками:

– Опять же – кто его знает? Может, решило сделать подарок.

– Кому?

– Ну, не мне же! Жителю Земли по имени Тенька Ресницын…

– С какой стати? – не поверил Тенька.

– Наверно, возникли особые условия. Колесо решило, что Тенькина радость укрепит Всемирную Стабильность…

– Ну тебя… – выдохнул Тенька.

– Такая у меня гипотеза… Знаешь, что такое гипотеза?

– Знаю… А почему тогда Колесо спасло еще и Трешкина?

– Трудно сказать. Может быть, просто по инерции…

«Повезло Трешкину», – подумал Тенька. Он двумя пальчиками снял таракана с плеча и посадил на тарелку. Сердито спросил Виталю:

– Ты так и будешь держать его под банкой?

– Нет, конечно. Выпущу. Пусть живет, где хочет… Может, он изменит развитие цивилизации на Земле…

– Как это?

– Вдруг найдет себе пару, и они положат начало новому тараканьему племени.

– Ну и что?

– Ну и то… Ты же знаешь, тараканий род в тыщу раз древнее человеческого. Вот проявит свои способности и захватит на планете все ключевые посты.

Тенька поразмышлял.

– Может, и хорошо, что захватит. Наверно, тараканы не станут вырубать леса…

– Тень…

– Что?

– Все-таки не надо так мрачно смотреть на мир… – попросил Виталя.

– Я не мрачно. Я философски…

– Ты должен верить, что человечество бессмертно…

– А я верю. Егорка же сказал: «Мы не умрем»…

Еще кораблики…

Из Кокпита Тенька пошел в вахтерку. Штаны и рубашонка не просохли полностью, и было зябко. Ливень прогнал жару, на дворы легла влажная прохлада. В воздухе мерцали крохотные искорки, они покалывали кожу.

От мамы Теньке слегка попало (словесно).

– Ты хочешь схватить чахотку?! Марш домой и ложись в постель! Я сейчас приду, сделаю тебе чай с медом.

– Ладно. Только меду побольше…

…В постели Тенька лежал до вечера. Облизывал с чайной ложки мед и читал книгу «В стране дремучих трав». Про приключения в мире насекомых. Вспоминал Трешкина. Интересно, как он там, в Кокпите, устроился?

Пришел папа, неумело потрогал Тенькин лоб, покачал головой:

– Любитель приключений…

– Ага… – сказал Тенька.

Ему было хорошо. Слегка царапалось в гландах, зато по телу растекалась приятная, сладкая такая усталость.

За окном шумел вечерний Айзенверкенбаум. Он шумел так же, как днем. Время от времени гудели сирены, кто-то кричал через динамики об аварийном положении. Но звуки эти не имели отношения к Теньке Ресницыну. Они долетали как бы из другого пространства.

Вошла мама и тоже потрогала Тенькин лоб.

– Несчастье мое… А у нас градусник разбился. Сейчас попрошу у тети Таси…

– Не на-адо!

– Если завтра будет жар, пойдем в поликлинику…

– Ага! В больших лаптях по Ямскому спуску… – Так иногда говорил Виталя.

– Ты мне еще порассуждай… Там тебе мигом собьют температуру. Хорошим уколом…

У Теньки сразу перестало скрести в гландах, а на лбу выступили капельки.

– Мама, я поправился!.. Можно еще меду?..

Потом Тенька, вылизав блюдце, снова нежился в постели. Усталость в мышцах стала еще приятнее и… нет, она уже не была усталостью. Теперь это была невесомость. Такая, словно Тенька стал мыльным пузырем с корабликом внутри. Кто-нибудь дунет на тебя, и взмоешь в воздух. По Теньке пробежали чуть заметные искорки – вроде тех, что покалывали его днем во дворе. И… что? Неужели это вернулось к нему?

Родители о чем-то говорили на кухне.

Тенька на цыпочках вышел на балкон. Влажный воздух сразу ухватил его в мягкие ладони. Над городом висели облака, на них дрожали оранжевые отблески огней. Тенька вскочил на перила и раскинул руки. Он стал прежним Тенькой, хозяином воздушных пространств. Не осталось в нем ни капельки недавнего страха…

«Захочу – полечу…»

– Тенька, ты где?! – Мама, как всегда, начеку.

Тенька слетел с перил, проскочил через комнату, прыгнул в постель.

– Где ты был?!

– Нельзя, что ли, в туалет сходить?

– Через балкон?

– Вышел на минутку подышать…

– Ты еще не надышался под дождем? Сил моих нет… Дай укутаю!

Мама не успела укутать Теньку. Рядом с подушкой затрещал мобильник:

– Тень, спустись к своему крыльцу! Пожалуйста. Мы подъехали на машине! Тень, я сейчас уезжаю!..

Не было времени одеваться как следует. Тенька прыгнул в шорты и ринулся из квартиры. И по лестнице. Ступени крепко били по босым ступням. Тенька вылетел из подъезда. Неподалеку под фонарем поблескивала вишневая иномарка. Владик Свирелкин шагнул к Теньке.

– Тень, так вот получилось, неожиданно. За мной приехала тетя Оля…

Из-за машины вышла женщина. Высокая, темноволосая… а в общем, не разберешь, какая. Да и не все ли равно? Дело не в ней, а в том, что Владька уезжает…

Понятно, что он должен был уехать, но ведь не так стремительно!..

Тенька беспомощно затоптался на теплом бугристом асфальте. Что сказать? Владька оглянулся на тетю Олю.

– Это сестра моей мамы…

– Я понял… – прошептал Тенька.

– Она со своим шофером приехала прямо из Юхты…

Тенька глянул на женщину.

– Здравствуйте… – пробормотал он.

– Здравствуй… – У тети Оли оказался глуховатый, будто издалека долетающий голос. – Ты Тенька, да?

– Да…

– Владик говорил… Понимаешь, Тенька, надо уезжать скорее. Так посоветовал Игорь Игнатьевич Спарин. Здесь чересчур много всяких чиновников интересуются Владиком. В Юхте будет легче оформить усыновление…

– Я понимаю, – выдохнул Тенька.

Владик взял его за локти холодными пальцами.

– Жалко, ни с кем больше не успел попрощаться… Тень, ты передай ребятам…

– Конечно…

– Я потом позвоню…

– Конечно, – опять сказал Тенька. И подумал: надо бы что-то подарить Владику на прощание. Но что?

Была у него трубочка с остатками мыльного раствора, запускатель! Иногда они с Владькой отправляли в полет пузыри с корабликами из госпитального окна. Но теперь запускатель остался дома, в кармане рубашки.

– Владь, ты купи там где-нибудь трубку для пузырей. Пустишь кораблик и вспомнишь…

– Наверно, не выйдет, – тихо сказал Владик. – Это получалось, только если ты рядом…

– Подожди… – Тенька ногтем зацепил на кромке штанов нашивку с парусником. Рванул. – Вот… Пришей где-нибудь. С этим корабликом обязательно получится. Проверено…

Владик понятливо закивал и спрятал нашивку в нагрудный карман серебристой курточки. Потом опять взял Теньку за локти. А Тенька – его. Не обниматься же, как девчонки на перроне…

Из машины послышался мужской голос:

– Ольга Юрьевна… Из-за чрезвычайного положения к полуночи перекроют выезд…

Владик и Тенька рывком опустили руки.

– Передай привет Свиру…

– Да! А ты Лиске!..

Владик, согнувшись, нырнул в машину. Из открытого окна махнул рукой в серебристом рукаве, и вишневая иномарка покатила к воротам. Тенька хотел помахать вслед, но тут его ухватила за майку выскочившая из дверей мама. И повела в подъезд. И по лестнице (потому что лифт опять не работал). Тенька был готов к упрекам и грозным обещаниям. Но мама вдруг отпустила майку и положила руку на Тенькино плечо. Спросила негромко:

– Уехал, значит? Насовсем?

Тенька закусил губу и не стал плакать.

Через несколько дней вернулся Шурик. Похудевший и какой-то слишком большеглазый. Пришел к Теньке. Позвал:

– Пойдем на Косу…

Они пошли. Было утро, стояло мягкое тепло. На сурепке после ночного дождика горели капли. Сурепка чиркала по ногам и оставляла на пыльном загаре блестящие полоски. Надо было что-то сказать: от печальной темы все равно не уйдешь. Тенька спросил:

– У него был инфаркт, да?

– Да. И сразу… Не успели даже довести до больницы…

– А Владик уехал… За ним на машине примчалась сестра его мамы, прямо из Юхты…

– Я знаю, Женька сказала… Только непонятно, почему так срочно…

– За ним охотились ювенальные тетки…

– Понятно…

– Он позвонил с дороги, сказал, что скоро будут на месте. Всем привет. И тебе…

Шурик Черепанов кивнул.

На дальнем берегу пруда громоздились развалины Зуба, но Тенька и Шурик на них не смотрели, будто по уговору. Тенька рассказал про свой прощальный подарок Владику. Шурик снова кивнул.

Пришли на Косу. Спиленные тополя, как зеленые груды, лежали на двух берегах. Листва на них не увядала, сопротивлялась гибели. И от нее пахло, как после майского дождя. А между упавшими великанами стояли навытяжку их дети. Недавно вкопанные тополята.

Шурик безошибочно привел Теньку к тонкому двухметровому стволу.

– Вот… дедушкин… Ой, смотри-ка.

На серо-зеленой коре проклюнулся крохотный листик.

– Значит, будет жить! – обрадовался Тенька.

– Они все будут жить. К весне пустят побеги…

Постояли, потом сели на могучий ствол упавшего тополя.

Ясно синело небо, обещало, что впереди еще недели две теплого лета. Плыли в воздухе невесомые пушистые семена белоцвета. «Если очень постараюсь, я смогу так же», – подумал Тенька. И вдруг увидел среди семян прозрачный кораблик с круглыми, как пузыри, парусами.

– Шурик, смотри! Видишь?

– Вижу… Будто привет от Владьки. Да?

Тенька подумал. Едва ли кораблик так быстро долетел бы сюда от Юхты.

– А может быть, от Танюшки Юковой… – неуверенно выговорил он.

Шурик медленно посмотрел на него сбоку и ничего не ответил.

Тенька подтянул на ствол ноги, уперся подбородком в колени. Сказал, глядя перед собой в «никуда»:

– Несправедливо это…

– Что несправедливо?

– Только подружишься с человеком, а он – раз, и уехал в дальние дали…

Шурик помолчал. Отвалился спиной к торчащему отростку ствола. И сказал, будто между прочим:

– Бывает… А я вот никуда не уезжаю.

Тенька уткнулся в колени носом и сидел так с минуту. Потом попросил:

– Шурик, ты на меня не злись. Я иногда бываю такая деревяшка…

Шурик умудренно сказал:

– Все мы бываем деревяшками… – И вскочил. – Тень, смотри! Еще один кораблик!

Тенька никуда не поедет

Соседка тетя Тася отдала Ресницыным старое кресло (сказала, что оно занимает в ее тесной квартирке много места). Кресло Теньке пришлось по душе (вернее, по известной части тела) – немного пыльное, но мягкое, широкое, просторное. Теньке нравилось погружаться в него и сидеть, отвалившись к спинке и закинув ноги на пухлые подлокотники.

Так и сидел он, когда мама и отец вошли в комнату и встали против сына со значительными лицами. Тенька посмотрел вопросительно: что у вас?

– Степан Васильич, есть сюрприз, – сказал папа.

– Хороший?

– Ага… – ребячливо сказал папа.

– Какой? – спросил Тенька. К любым сюрпризам (даже хорошим) он относился осторожно.

Мама сказала:

– У папы в Гурзуфе, в Крыму, есть знакомые. Зовут в гости. И случилось так, что можно быстро и со скидкой купить билеты на самолет. Туда и обратно…

– Скоро школа… – заметил Тенька.

– Успеем, – успокоил папа. – А если и опоздаешь на пару дней, велик ли грех… Ты ведь никогда не бывал на море…

Тенька никогда не бывал на море. Но сейчас, поразмыслив полминуты, он стукнул пятками по креслу и сказал:

– Не-е…

Видимо, отец и мать ожидали чего-то такого – непростой он, Тенька, человек. Но все же спросили вдвоем:

– Почему?

Тенька снова подумал. Спустил ноги с подлокотников, поставил на пол.

– А можно не объяснять?

Отец посмотрел на маму и согласился:

– Можно… Только я тогда, в свою очередь, выскажу догадку. Не обижайся… Боишься лететь? Многие сперва боятся, а через пятнадцать минут привыкают…

– Я не боюсь лететь… – отозвался Тенька. Сгреб со спинки кресла Лиску и посадил на колени («Мрлмр…»).

– Понятно, – сказала мама. – Ты боишься оставить без присмотра этого зверя. Но… Тень… она ведь все равно целыми днями шастает одна. А, когда надо, друзья присмотрят за ней. И Виталя, и ребята, и тетя Тася…

Тенька не боялся оставить Лиску (в самом деле, есть кому за ней присмотреть).

– Не в ней дело…

– Ну… так в чем все-таки? – спросил отец с очень глубоко спрятанной досадой.

Рассказывать было неловко. Но и обижать молчанием отца и маму (особенно маму) тоже не хотелось.

– Ну… это из-за Шурки…

Мама и отец посмотрели друг на друга и снова глянули на Теньку.

– Из-за Шурика Черепанова, – выговорил Тенька. – Вы же его знаете…

Мама подергала кончики волос на левой щеке.

– Да, знаем… А что с ним случилось?

– Да ничего не случилось! – Тенька порвал неловкость, словно пробил телом тугую пленку. – Просто он… то есть я… когда уехал Кабул, я сказал: «Только успеешь подружиться с человеком, а он уезжает…» А Шурик сказал: «Я-то никуда не уезжаю…» И я понял, какая я скотина…

– Не выражайся, – машинально сказала мама.

– Да, скотина… Потому что он все лето со мной, в самые трудные дни… А я к нему… будто он просто так… И теперь, если уеду, получится, что я его бросил… А он все еще тоскует из-за деда…

Мама и отец опять посмотрели друг на друга. И не стали уговаривать сына. Только развели руками и ушли из комнаты. А Тенька остался в кресле. Сидел и гладил урчащую Лиску. Она слегка шевелила кончиком хвоста и лапами. Теньке было грустно, однако он ни о чем не жалел.

Мама и отец вернулись через четверть часа.

– Есть выход, – сказал отец.

– Можно взять Шурика с собой, – сказала мама. – Поговорим с его родителями… Раз уж вам так надо быть вместе…

– У них нет денег, – хмуро объяснил Тенька. – Все высадили на похороны деда…

– Наскребем как-нибудь, – пообещал отец.

Тенька подумал опять.

– Не…

– Да почему «не»?! – начала досадовать мама.

– Не понимаете, да? Получится, будто мы наградили его… за то, что не бросал меня… Как путевкой к морю…

– Дурень… – сказала мама неуверенно. Но папа почесал щетинистый подбородок и возразил:

– Да нет, похоже, что не дурень…

– Вы не обижайтесь, – тихонько попросил Тенька. – Вы можете поехать без меня. Я поживу с тетей Тасей…

– Все-таки дурень, – подвел итог папа. И решительно сменил тему: – Тогда можно сделать так. Я попрошу на работе моторку, и мы съездим на пару дней в Кулаково, там отличные места. Поживем дикарями. И Шурика возьмем. Это годится?

– Это очень даже годится! – Тенька дрыгнул ногами, и Лиска осуждающе мявкнула. – А то Виталина лодка точно уж не будет готова этим летом. Он окончательно решил жениться… Ай!

– Что? – испугалась мама.

– Да Лиска взяла привычку когти выпускать. Раньше никогда так не делала… Брысь! – Он столкнул ее с коленей и ребром ладони потер на загаре белые царапины.

– Бессовестная, – сказала мама.

– Мам, она не виновата. Надо смотреть философски, это природа такая…

– Что за природа? – не поверила мама.

– Виталя говорил. Когда в кошке появляется беременность, у нее быстрее растут и начинают чесаться когти. И она царапается, если даже раньше не была такая…

– Хм… – сказал отец. А мама незаметно спрятала под мышки пальцы с недавно сделанным маникюром. И спросила с притворным недовольством:

– Интересно, куда мы денем ораву котят?

– Я уже договорился! Шурик возьмет, Егорка возьмет, а Эвелина сразу двух, себе и бабушке.

– Бывает и по семь котят, – заметил отец.

– Ну, найдем кому… Кыса, иди ко мне.

Но Лиска независимо дернула хвостом и ушла из комнаты.

– Фиг с тобой, беспризорница, – сказал ей вслед Тенька. Снова закинул ноги на подлокотники и отвалился к спинке. Сидел и неулыбчиво смотрел перед собой. Шевелил потрескавшимися губами – или повторял про себя имена будущих владельцев котят, или думал уже совсем о другом.

А мама и отец смотрели на Теньку. Стало заметно, что он сделался взрослее. Нет, по размерам он почти не изменился. Разве что льняные волосы опять отросли до плеч, да покрытые засохшими ссадинами ноги, длиннее, чем прежде, торчали из полинялых коротеньких штанов. Но глаза… Их окружала чуть заметная тень, а в серо-зеленой радужной оболочке ярче проступили изумрудные пятнышки.

«Господи, а я ведь раньше даже не помнил, какого цвета у него глаза…» – ахнул про себя инженер Василий Михайлович Ресницын.

След стрелы

В последние дни августа напротив Макарьевского двора открылся книжный магазин. И сразу в нем случился скандал. Поступила в продажу книжка писателя Н. Минищукина «Дыхание сизых льдов». Судя по обложке – полная всяких приключений и стрельбы. Известно, что многим нравится такая литература. Покупатели брали книжки с полок и откидывали обложки. И… видели непонятное: каждый экземпляр внутри был пробит до половины чем-то круглым. Будто книгу предварительно открыли и всадили в нее то ли пулю, то ли дротик. Мало того! Когда книжку «Дыхание сизых льдов» закрывали, оказывалось, что и в обложке появилась круглая дыра, хотя до той минуты ее не было! Скоро не осталось в магазине ни одной целой книги с таким названием.

Отец, который заходил в магазин, рассказал эту историю дома. Тенька подскочил:

– Папа, купи! Или дай денег, я куплю сам!

– Такую дрянь! Это дешевое чтиво!

– Папа, все равно! Я пошлю Владьке, на память. Он знает, откуда дыры!

Они с Шуриком сбегали в магазин и выпросили у продавщицы книжку, хотя там было уже велено все экземпляры вернуть на склад…

Потом они позвонили Свирелкину. Тот развеселился:

– Пришлите скорее! Я покажу тете Оле! Она обожает загадочные истории!

Книжку послала в Юхту мама – у детей на почте не принимали бандероли. Тенька весело пританцовывал рядом.

Через неделю позвонил Владик. С восхищенными словами:

– Вот это да…

Наступила осень. Есть у нее такое подлое свойство – приходить каждый год и вытеснять оробевшее лето. И заставлять мальчишек втискиваться в школьные штаны и пиджаки. Мама выпустила Тенькины рукава и брючины. Не потому, что на новый костюм не было денег, а потому, что Тенька его не хотел: новая форма всегда твердая и колючая.

– Дамы-опекунши увидят тебя в старье и поднимут крик: «Ребенок живет в немыслимой бедности! Надо его в приют!» – припугнула мама.

– Обкакаются, – отозвался Тенька тоном хулигана-семиклассника Жоха. – Ой!.. Я хотел сказать «фиг им»…

Вернувшись из школы, Тенька снова натягивал выгоревший костюм с корабликами – чтобы продлить лето. Прибегал из соседнего подъезда Шурик – тоже летний и загорелый. Иногда они играли на компьютере в «Легенды Мексиканского залива». Не столько ради пиратов и кладов, сколько из-за того, что на экране была тропическая жара и зелень. А бывало, что вдвоем садились в кресло и по очереди читали вслух – «Наследника из Калькутты» или «Властелина колец». Иногда делали перерыв, шли на кухню, где на подстилке резвилось или дрыхло Лискино потомство: два рыжих «зверя», два серо-полосатых и один черно-белый. Потом пришла пора «зверей» раздавать. Делали это постепенно, чтобы Лиска не очень пугалась и грустила. Рыжих забрала Эвелина. Одного серого – Егорка Лесов, а другого – Данька Сверчок. Родители его и бабушка сначала ворчали – мол, хватит нам в доме и Бумса! – но Данька победил их в шумной дискуссии…

Черно-белого кота Марса взял Шурик. Потом он часто приносил его к Теньке, чтобы Лиска не сильно скучала по сыну. Да она и не скучала. Ведь в любое время она могла пойти в гости к хозяевам котят, повидаться с детками.

А еще она часто навещала Симу. Сима жил теперь в большом ящике рядом с дворницкой. Никуда не уходил. Виталя сделал ему ошейник, и стал Сима совсем домашним псом. Он был тихим и грустным, постарел, появилось на морде много седых волосков. Правда, когда приходила Лиска, он веселел, принимался вылизывать ее, а Лиска осторожно цапала его за нос растопыренной пятерней. А еще Сима радовался, когда прибегал Бумс…

Виталя женился в сентябре. Взрослые жители дворов подарили ему и Алене на свадьбу старинные часы с кукушкой, а ребята – громадного надувного слона.

– Совсем, как я! – радовался Виталя.

Алена же охлаждала его пыл:

– Он займет полквартиры. – Но это она так, не всерьез.

У Витали была недалеко от дворов однокомнатная квартирка (еще бабушкина), у Алены – двухкомнатная. Они объединили жилплощадь путем хитрых обменов и оказались в трех комнатах с кухней. Нашлось место и молодоженам, и слону.

Однако все дни Виталя проводил или в Кокпите, или в Макарьевском особняке. Конторы Торгового института из особняка выехали, и там обосновались лаборатории Института аномальной физики и топологии. Виталя был зачислен туда на какую-то должность, но обязанности дворника не оставил (тем более что именно из Кокпита был выход в подвал с ободом Всемирного Колеса).

Эвелина Полянская записала Жоха в драматический кружок Дворца «Юность». Во Дворце никто не знал, что Юрий Жегалин – хулиган, и он стал делать успехи. Даже получил грамоту за роль вредного мага в пьесе «Все наоборот».

Подпоручика Куликова уволили из полиции за выстрелы во время свалки на Косе. Он (и не только он) считал себя правым и мог бы восстановиться в должности через суд. Но сказал: «Только презренные бледнолицые дважды наступают на одни грабли» (есть такой анекдот про Чапаева, Петьку и Чингачгука). И стал водителем такси…

Поваленные тополя на Косе распилили и отбуксировали за мост. А пни выкорчевывать не стали. Корни у них были здоровые, и все ждали, что весной вокруг пней вырастут густые побеги. Будут зеленеть вместе с тонкими тополятами. Забегая вперед, скажем, что так и случилось… Но пока речь об осени. Студенческая бригада построила вдоль Косы дощатые причалы, чтобы в новом сезоне было место для гребных лодок и для яхт. Старую водную станцию разобрали, а на ее месте поставили башню, похожую на маяк. В ней обосновалась какая-то таинственная лаборатория. Внутрь никого не пускали, но подходить вплотную не запрещалось. Даже соорудили за башней, у самой воды площадку с лежаками для загоральщиков и с лягушатником для малышей. Правда, время уже было холодное и никто не купался. Но зато рядом с площадкой поставили небольшого, ростом около метра, деревянного коня. Красного, с бело-черной гривой и цветастой росписью на боках. Многие думали – просто конь, для красоты. Но те, кто знал про Кабула, понимали – это в память о нем и его Свире. На коне любили сидеть малыши. И чаще всех устраивался там Егорка Лесов (хотя и не совсем уже малыш). Он подолгу сидел неподвижно, прямо, с поднятой головой, и смотрел вдаль. Словно что-то хотел рассмотреть впереди. Никто не приставал к нему с расспросами. Он будто что-то предчувствовал…

Еще летом, вскоре после того, как рухнул Зуб, рассыпались за ним следом две боковые высотки, но это уже ни на кого не произвело впечатления. Развалины подымались на берегу, словно гигантские декорации для фильма о Третьей мировой войне. Ходили разные слухи: кто-то говорил, что руины разберут и устроят на этом месте парк вроде заморского Диснейленда. Кто-то сообщал, что Сити станут строить заново. Но здравомыслящие люди понимали: в ближайшие времена не будет ни того, ни другого. Ни у каких властей не хватит на это сил и денег, если даже все чиновники сговорятся и дружно перестанут воровать…

Скоро жители Айзенверкенбаума привыкли к руинному пейзажу, а некоторые даже стали им гордиться – как местной достопримечательностью. Начали наведываться туда операторы и режиссеры всяких студий – снимать кино-ужастики. А потом дружно потянулись бездомные жители города, взялись обживать уцелевшие этажи (те больше не рушились). Дошло до того, что кое-кто стал даже требовать там для себя прописку. (Снова головная боль у местного начальства; но в то же время и какое-то решение квартирного вопроса.) Мэра Блондаренко не посадили. Он сумел доказать, что строил Сити по законно купленным зарубежным проектам, а если проекты оказались паршивыми, то виноваты в этом агенты мирового империализма. Ведущие губернского ТВ мэру сочувствовали, а империалистов клеймили…

Короче говоря, осенью все встало на свои места – и во всем Айзенверкенбауме, и в районе Карпухинского и Макарьевского дворов. Только с Егоркой Лесовым чуть не случилась беда. Вернее, она случилась, но не такая большая, какой могла быть.

Егоркина мама работала в газете «Старый Колыбельцев». Там она печатала статьи, которые не очень-то нравились начальству. Написала она и про то, почему рухнул Зуб и рушатся другие многоэтажки. Галина Лесова объясняла, что причина не только в сдвигах тектонических плит. Непрочность фундамента – во всем. В политике правительства, которое забывает о простых людях. В чиновниках, которые разворовывают страну. В беззаконии полицейских служб. В беззащитности детей… Несколько раз ей звонили неизвестные люди: не пишите больше, а то будет худо вам, вашему сыну и дочери. Однажды явились ювенальные тети, чтобы проверить «условия проживания». Сказали:

– У вас в квартире печное отопление. Детям здесь жить нельзя. Опасно.

– Где мы возьмем другую квартиру? – спросила Егоркина мама.

– Где хотите. Даем вам две недели, а потом дети поедут в детский дом.

Егоркин папа был в геологической партии на Севере.

Галина Петровна Лесова отправила четырехлетнюю дочку Свету в деревню Кулаково к своей сестре. Собралась отправить и Егорку, но сперва надо было решить вопрос со школой… Однажды она пошла в соседний магазин, всего-то на пятнадцать минут. За квартирой, видимо, следили. Раздался звонок в дверь.

– Кто? – спросил Егорка. Он готов был к провокациям.

– Мальчик, это соседка из второго подъезда. Твоя мама у магазина подвернула ногу, просит тебя спуститься, помочь ей…

Когда с мамой беда, кто помнит об осторожности? Егорка открыл дверь. Тут же она распахнулась настежь. Две обширные тетки и два крепких мужика – один в штатском, другой в полицейских погонах – ломанулись в комнату. Тетка, похожая на бомбовоз, приказала:

– Мальчик, сейчас поедешь с нами…

– В центр детской реабилитации. У нас есть на тебя документ, – добавила другая.

– А мама?..

– С мамой все в порядке. Она приедет туда позже…

Егорка Лесов был не из тех, кто делает две ошибки подряд.

– А… можно, я только возьму альбом и краски?

Тетки, довольные, что мальчик не спорит, закивали:

– Да, да. Только поскорее…

– И возьми еще зубную щетку.

Егорка спиной вперед шагнул в другую комнату. Захлопнул дверь. Услышав, как щелкнул замок, незваные гости всполошились.

– Мальчик! Не делай глупостей!

– Мы выставим дверь, – пообещал дядька в штатском.

– Не надо, – отозвался Егорка. – Я сейчас открою… – И открыл.

Только в руках у него были не альбом и краски, а старая отцовская «тулка» двенадцатого калибра.

– Ах ты вша… – выдохнул тот, что в погонах, и сделал шаг. И замер. Восьмилетний Егорка Лесов оттянул два курка – те были смазаны и отводились легко. Егорка с трудом, но быстро поднял к плечу приклад.

– Убирайтесь, – велел он.

Дядька в штатском посинел и просипел:

– В колонию поедешь, бандит. – Он качнулся в сторону, чтобы ухватить мальчишку сбоку…

Егорка не хотел стрелять в людей. Даже в таких, которые вот такие, как эти (не совсем люди). Он поднял «тулку», и густая дробь из двух стволов ударила в стену над окном, сорвала подвесной карниз. Егорку отнесло назад, к шкафу, а дядек и теток раскидало по углам.

Почти тут же ворвались соседи. Сразу из двух квартир.

Соседи бывают разные. У Лесовых они были хорошие. Штурман авиации Дмитрий Евгеньевич и токарь с завода «Маяк» дядя Костя. И жена дяди Кости тетя Ира. Тетя Ира кинулась к Егорке. А штурман и токарь занялись гостями. Тетушки побежали по лестнице своим ходом, мужчины же – покатились. «Сопротивление власти!» – голосил тот, что в погонах. Дмитрий Евгеньевич сказал ему вслед, где он видел такую власть…

Впрочем, Егорка ничего этого не запомнил. Не помнил и того, как его везли в машине с красными крестами и как над ним всхлипывала мама…

В общем-то, все закончилось хорошо. Потому что случай стал широко известен в городе, и Айзенверкенбаум (бывший Колыбельцев) тряхнули митинги. Тем более что неделю назад, прыгая из школьного окна, повредил позвоночник ученик пятого класса (за ним «комиссия» пришла прямо на уроки). Выступил по губернскому каналу настоятель кафедрального собора. Доколе, мол, будет твориться богопротивное дело, когда детей лишают родительской привязанности. Опомнитесь, православные… Едва ли «православные» чиновники опомнились, но похоже, что на время струхнули. Только к Егоркиному папе придрались, когда он срочно прилетел с Севера. Почему, мол, тот держал огнестрельное оружие в месте, доступном ребенку. Папа объяснил, что потому и держал. Иначе где бы теперь был его сын? Выписали штраф, а ружье отобрали. Папа махнул рукой. У геолога Лесова были еще карабин «Вепрь» и швейцарская трехствольная «Терра».

Короче говоря, события завершились благополучно. Только Егорка почти месяц был в гипсовом жилете, потому что при двойном выстреле ему отдачей приклада перебило ключицу…

Кошка Лиска часто приходила в гости к Лесовым и подолгу сидела на загипсованном Егоркином плече. Поэтому плечо не болело.

2 апреля – 9 ноября 2010 г.

Тюмень.

Content

Владислав Крапивин
Тополята

Первая часть Прозрачные паруса

Про кошек

Айзенверкенбаум

Деревянные шаги

Высота

Что такое ЮЮ

Сиреневый Тенька и компания

Искры на парусах

Еще о кораблях

Капитаны и тараканы

Вторая часть Лиска

Сделка

Про Виталю, Лисавету и Танюшку

Тополиная коса

Песни давних лет

Чугунная полоса

Лиска и собаки

Возвращение

Как улетел Народец

«Где ты рос?»

Третья часть Кабул

Его жизнь…

Мама

Разбитая витрина

Скомканное пространство

Неволя

Мобильник

«Прямая дорога»

Оружие

Обратный путь

Последнее предательство

Ланселот

Четвертая часть Тополята бетонного города

Сражение

Мамино сердце

Палата на первом этаже

Свирелкин

«Мы не умрем…»

Еще кораблики…

Тенька никуда не поедет

След стрелы