Сергей Волков

Планета битв

Часть первая

Весна. Лето. 2208 год

Черная птица сидела на сухой ветке дерева и внимательно следила за человеком внизу. Человек полз по заледеневшим камням и хрипло выкрикивал:

– Желтый – семьсот пятнадцать! Желтый – семьсот шестнадцать! Желтый – семьсот семнадцать!

Строго говоря, существо на ветке не было птицей, хотя и умело летать. Крохотное звенышко в биологической цепочке Медеи. Мелкий падальщик, прозванный людьми крылозубом. Длинная голая шея, узкая пасть с острыми зубами, перепончатые крылья, покрытые жесткой блестящей шерстью.

Впрочем, тот, кто извивался сейчас под деревом, тоже не был живым человеком. В нем поселилась болезнь, которая уже убила его. Крылозуб повернул плоскую голову, расправил крылья и громко каркнул, показав бледный розовый язык. Человек замер, потом перевернулся на бок, с трудом вытащил из-под себя грязный меч и погрозил им сидящей на ветке твари. Слезящиеся глаза на мокром лице бессмысленно блуждали, обметанные губы шевелились, выталкивая в морозный воздух слова:

– Я… дойду! Все равно… дойду!..

Крылозуб знал, что будет дальше. Через некоторое время тело внизу перестанет шевелиться. Тогда он слетит к нему, выгрызет в боку дыру и залезет внутрь, в теплую брюшину. Там он отложит личинку, обильно покроет ее пометом и улетит прочь. Содержащиеся в помете бактерии примутся разлагать плоть, создавая для личинки питательную массу. Когда придет тепло, личинка окуклится и через несколько дней из кокона выберется молодой крылозуб. Он доест то, что останется к тому моменту от человека, и начнет самостоятельную жизнь.

Крылозуб сложил крылья и потоптался когтистыми лапами по ветке, устраиваясь поудобнее. Ждать оставалось недолго…

* * *

«Красный – двести тридцать семь, красный – двести тридцать восемь, красный – двести тридцать девять…» Джошуа Гиббсон, а по-простому Джош Длинная Нога, привычно считал шаги, время от времени поглядывая по сторонам. Когда счет дойдет до тысячи, он передвинет красный камень на первом шнуре за узел и начнет по новой: «оранжевый – один, оранжевый – два…»

На первом шнуре камней всего пять, и когда все они перекочуют за узел, придет время передвинуть один из белых камней, что нанизаны на второй шнур. Белый камень – пять тысяч шагов. За день посланник должен пройти не менее тридцати белых, иначе он не успеет к сроку и с позором покинет гильдию. Но Джошу это не грозит. Он делает за день тридцать три, иногда тридцать четыре камня, а его личный рекорд – сорок один – в гильдии превзошли немногие.

В этот раз Джош экономил силы. Старейшины отправили его в Фербис, а до него три сотни белых камней. Это никак не меньше девяти дней хода, да и то при условии, что посланника ничего не задержит в пути.

В этой части материка совсем нет дорог, лишь редкие тропы, по которым ходят охотники, паломники, пастухи и посланники. Тропы извилисты, они огибают пустынные безводные места, лежат в стороне от нагретых солнцем скал, гиблых солончаков и глубоких оврагов. Кое-где Джошу приходится бросать тропу и идти напрямик, чтобы сократить путь. Дорогу в Фербис он знает хорошо – бывал там раз десять. Но Медея – непредсказуемая планета, и всякий раз, сходя с тропы, Джош натягивал на лук тетиву и проверял, легко ли вынимается из кольца узкий меч-звенч.

Когда старейшины призвали его, Джош удивился той мрачности, которая царила в Большом Зале ратуши Горной республики. Впрочем, он не задал ни единого вопроса – так велит устав гильдии, а старейшины были немногословны. Лишь старик Мак-Даун, грузный, седой и косматый, как белый медведь, пробурчал, вручая Джошу запечатанный тубус: «Это очень важно. Будь быстр и осторожен».

И вот он уже второй день в пути. Помимо кожаного тубуса на поясе, плаща, звенча, лука за спиной и легкого ранца, в котором хранится вяленое мясо и баклага с водой, Джош не взял с собой ничего, что могло бы стать обузой в дороге.

«Красный девятьсот девяносто семь, красный – девятьсот девяносто восемь, красный – девятьсот девяносто девять…»

Джош шумно выдохнул и на следующем шаге перекинул камень за узел, взявшись левой рукой за другой, выкрашенный в оранжевый цвет.

Посланники ходят по планете особым, «скорым шагом», широко ставя ноги. Искусству «скорого шага» нужно учиться. Главное тут – держать дыхание и ритм. Три шага – вдох, три – выдох. Но при этом обращать внимание на то, как ты дышишь, нельзя, это сбивает с ноги. Настоящий посланник не контролирует дыхательный процесс, он всегда дышит правильно. Это рефлекс. Так дышат животные. Посланник тоже в чем-то животное, очень функциональное и надежное.

Миновав неглубокую лощину, поросшую кустарником, Джош поднялся по склону на каменистый холм и привычно огляделся. Вокруг лежала унылая рыжая равнина, кое-где поросшая чахлыми деревцами. На юге громоздились фиолетовые вершины Экваториального хребта, а там, куда держал свой путь Джош, сквозь дрожащее полуденное марево угадывались округлые силуэты Лежачих камней.

Удовлетворенно кивнув самому себе – мол, все идет нормально, посланник на ходу кинул в рот крупинку серой соли и сделал три глотка из баклаги. Три глотка – именно столько ему достаточно, чтобы восполнить потерю жидкости. Можно, конечно, выпить и больше, но лишняя вода тут же выйдет наружу потом. У каждого посланника своя норма. Сморщенный, коричневокожий Текола пьет пять глотков, но – один раз в день. Высокий бородатый Онсон, наоборот, делает по глотку через каждый белый камень. Джош пьет по три глотка четыре раза в день. Это его норма. Усмехнувшись, он сунул баклагу в ранец и снова зашептал: «Оранжевый – пятьсот семьдесят семь, оранжевый – пятьсот семьдесят восемь, оранжевый – пятьсот семьдесят девять…»

Утро следующего дня Джош встретил на западном склоне Лежачих камней. Он проспал отмеренные самому себе семь часов и пробудился с первыми лучами восходящей Зоряной звезды Эос. Пробудился – и сразу понял, что болен.

Недомогание Джош ощутил еще вчера, но тогда он решил, что просто перегрелся в пути. Такое часто бывает у посланников – целый день на жаре, под палящими лучами светила. Но когда Джош расстегнул куртку и увидел пятна, то вздрогнул, а по спине пробежал холодок.

Болезнь эта впервые заявила о себе где-то полгода назад. Первой заболела пожилая женщина из Нижнего Загорья. Она занималась сбором трав и кореньев на лесистых склонах приречных холмов, отсутствуя иной раз по два-три дня. Вернувшись из очередного похода, старушка слегла с легкой лихорадкой. Родственники, решив, что это обычная простуда, не стали обращаться в гильдию лекарей. Они рачительно рассудили, что смогут обойтись домашними средствами, тем более в доме больной всяких лекарственных травок было в избытке.

Не обошлись. На второй день женщина покрылась темными фестончатыми пятнами, на четвертый у нее началась сильная рвота и судороги. К полуночи пятого дня несчастную начали мучить галлюцинации, а на теле открылись кровоточащие язвы. Перепуганная родня наконец-то обратилась к лекарю, но было уже поздно – больная потеряла сознание и, не приходя в себя, поутру скончалась.

Ее похоронили за мостом, на новом кладбище. Постепенно все забыли о случившемся, но прошел месяц, и зловещие пятна выступили у всех, посещавших старушку. В дело вмешались старейшины. По указу совета в поселении установили карантин, больных изолировали. Лучшие медики гильдии занялись лечением болезни, используя все доступные методы и препараты. Оказалось, что страшный недуг не так уж и страшен – если сделать заболевшему человеку инъекцию «комплекса номер четыре», универсальной вакцины из числа «старых лекарств», тех, что привезли с далекой Земли.

Эпидемии удалось избежать, но то тут, то там время от времени возникали новые очаги болезни, прозванной «пятнухой». В принципе люди не боялись ее – своевременная терапия «старыми лекарствами» гарантировала излечение. И лишь немногие понимали: когда «старые лекарства» закончатся, «пятнуха» придет в каждый дом…

Джош разделся, внимательно оглядел себя и нахмурился. Похожие на кляксы пятна покрывали торс, ноги и руки. Чистыми оставались лишь ступни, кисти, шея и лицо. «Пятнуха». Он в пути третий день. Нужно возвращаться. Возвращаться, иначе ему конец.

И тут же в ушах зазвучали слова присяги, которую давал каждый неофит, вступающий в гильдию посланников: «Клянусь жизнью и честью, что не пожалею сил и здоровья, чтобы доставить врученное мне послание. В случае же явной угрозы моей жизни обязуюсь не передавать послания третьим лицам и в кратчайший срок вернуть его отправителю. В бегстве нет стыда. Стыд есть в трусости».

Глухо выругавшись, Джош начал одеваться. Его душил гнев. За спиной треть дороги! Три дня пути, три трудных дня по безводным равнинам – и все насмарку. Придется возвращаться, и еще не известно, в каком состоянии он дойдет до Загорья. Впрочем, плевать. Времени у него хоть и в обрез, но вполне достаточно. Лук, плащ и мясо можно бросить, взять только звенч и воду. Спать по три часа. Идти по сорок камней в день. Тогда он гарантированно не оставит маленького Марка и белокурую Марту сиротами и не сделает Лиз вдовой. Просто надо поторопиться. Поспешить. «В случае явной угрозы жизни…»

– Тот самый случай! – вслух произнес Джош и удивился тому, как необычно, хрипло и отрывисто прозвучали слова.

Тени от Лежачих камней стали сиреневыми – светило поднялось над зубчатой линией далеких гор. Северо-восточный ветер тоненько посвистывал в ветках кустов. Он принес с собой сладковатый цветочный запах. Джош знал – там, куда изначально лежал его путь, в предгорьях, есть целые поля цветов, желтых, как камень на его первом шнуре. Если идти краем такого поля, то от одуряющего аромата начинает кружиться голова, но зато прибывает сил и отлетают дурные мысли. Обычно Джош срывал несколько цветов и приносил их домой, жене. В этот раз такого не будет. Зато он останется жив.

С этой мыслью Джош сложил под скалой, у которой ночевал, ненужное снаряжение и скорым шагом двинулся обратно. Его кожаным сандалиям с семислойной подошвой не суждено истереться до дыр. Никто в гильдии, никто в поселении не скажет ему дурного слова, никто не посмотрит косо. Разве что старик Мак-Даун… Он старейшина. Он сказал: «Это очень важно». Но он уже совсем дряхлый и скоро умрет. А Джош болен. Джош ни в чем не виноват. «Это очень важно». Очень важно. Важно.

Проклятая «пятнуха»!

Джош остановился и закашлялся. Он никогда не останавливался «на маршруте». У него никогда не сбивалось дыхание. И вот – случилось. На душе скребли кошки. Джош понимал, что делает все правильно, но где-то глубоко в душе росло и крепло убеждение – происходит что-то страшное и непоправимое…

– Это просто болезнь! – громко сказал Джош и снова удивился, насколько непривычно звучит его голос – будто бы говорит другой человек.

Он опять пошел, считая камни. На время ему удалось отвлечься от мыслей, войти в ритм и успокоиться. Пыльная тропа ложилась под ноги, бирюзовое небо висело над головой, в такт шагам качались вершины гор.

На зеленом камне в душу вновь закрались сомнения. Что в послании? Почему Мак-Даун нарушил обычный ритуал отправки посланника и сказал: «Это очень важно». Разве все предыдущие послания, которые носили Джош и другие, были не важными?

Ко всему прочему Джоша начало знобить, в горле пересохло. Судорожно сглотнув, он остановился и сел на теплый камень. Пот ел глаза, стук сердца отдавался в ушах барабанным боем. Вытащив баклагу, Джош хотел сделать положенных три глотка, но, ощутив во рту вкус воды, едва удержался, чтобы не выпить все.

Светило припекало. Ветер окреп и мягко толкал в спину. Стало жарко, и Джош расстегнул куртку, мягкую и легкую куртку из тонко выделанной кожи прыгуна. Взгляд против воли остановился на пятнах, темнеющих на животе. Джош клацнул зубами. Внезапный озноб скрутил его, в висках заломило, перед глазами поплыли цветные круги.

Он снова вспомнил клятву: «Клянусь рассудком и судьбою, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не вскрою печать и не ознакомлюсь с содержанием послания, а равно не допущу до этого третьих лиц». Джош поежился, отстегнул кожаный цилиндр тубуса и повертел его в руках. Два переплетенных ремешка, алая печать с гербовым оттиском, пергаментный лоскут с выколотой надписью: «Получатель: лично в руки Государственному канцлеру».

Джош понимал – он не просто может, он обязан вернуться. Но сомнения в верности такого решения, появившиеся у него утром, сейчас не просто окрепли, они переросли в уверенность: послание нужно доставить. Доставить во что бы то ни стало.

Время шло. Джошу казалось, что он слышит, как частицы времени проносятся сквозь и мимо него, улетая в вечность. Нужен был последний довод, та самая соломинка уверенности, которая бы сломала спину верблюду сомнения. Вдали тонко завыл песчаный шакал. Сломав печать, Джош дрожащими пальцами принялся расшнуровывать тубус. Послание он перечел трижды, прежде чем осознал, что в нем написано.

«Неизвестное эндемичное заболевание… первая стадия… пятна по всему телу… вторая стадия… летальный исход… особенно тяжело переносится пожилыми и детьми… буквально вчера выявлены ранние признаки болезни… выборочно осмотрены представители различных слоев… тотальное поражение всего населения… эпидемия… запасы лекарственных препаратов не позволяют спасти и третьей части… опасность распространения… посланник, возможно, инфицирован… всем, вступившим в контакт… универсальная вакцина… через два месяца спасать будет некого». Число и подпись.

Сунув листок с посланием обратно в тубус, Джош тщательно зашнуровал его, поднялся и расправил плечи. Ветер, словно обрадовавшись, налетел, запорошил горькой пылью глаза, сорвал шляпу. От выступивших слез все вокруг на мгновение расплылось в одно большое разноцветное пятно, и вдруг Джош явственно увидел в этом пятне Лиз, Марту и Марка. Они смотрели на него и улыбались…

Спустя три дня он пришел в себя на перевале через Стонущий хребет. Это был самый тяжелый отрезок пути в Фербис. Холодное дыхание ледника выстуживало окрестности, и на перевале всегда стояла минусовая температура, за что его и прозвали Холодным. Обычно посланники преодолевали этот участок в течение одного перехода, на максимальной скорости. Джош очнулся от холода. Он полз по покрытым ледяной коркой камням, и язвы на его теле пятнали лед кровью.

В бреду Джошу казалось, что он по-прежнему здоров и движется привычным «скорым шагом», отсчитывая камни. Потом начались видения. Он вдруг ощутил, что стал огромным, выше деревьев, больше гор. Холодный перевал маячил где-то внизу, незначительный, точно кочка. Джош опустился на колени, встал на четвереньки и зарычал. От его рыка с неба посыпались звезды, ледник раскололся и съехал в ущелье, земля задрожала. И тут он увидел дерево. Это была старая, давным-давно засохшая каменная сосна. На ее ветке сидел крылозуб и топорщил перья. Джош вытащил звенч, какой-то частичкой сознания удивившись, что тот такой грязный, и показал оружие крылозубу. Черная тварь его не пугала, скорее вызывала гадливое чувство из-за способа воспроизводства.

Потом пришла боль. Язвы на теле вспыхнули огнем, и Джош закричал, катаясь по холодным камням, но холод не приносил облегчения. Его начало рвать, однако пустой желудок отзывался лишь мучительными спазмами. Джош задыхался и хрипел. Он хотел умереть. Хотел, но не имел права.

К утру приступ прошел. Слабый, как младенец, Джош открыл глаза и увидел крылозуба. Тот сидел на самой нижней ветке, вывернув голую шею, и смотрел на человека блестящим агатовым глазом. Джош попытался закричать, чтобы отпугнуть крылозуба, но сил совсем не осталось. И тогда он пополз – вперед и вверх…

Еще через сутки Джош сидел на берегу реки, стекающей со Стонущего хребта по ту сторону Холодного перевала. Он только что сумел подтащить к воде охапку тростника, связанную ремнями от ранца. На самом деле это растение имело мало общего с земным тростником, достаточно сказать, что у него вообще не было листьев, а толстые, с руку взрослого человека, полые стебли были окрашены в синий цвет. Но здешний тростник тоже рос у воды, тоже шумел на ветру и тоже не тонул. Это был шанс, единственный шанс Джошуа Гиббсона по прозвищу Длинная Нога.

Столкнув импровизированный плот в воду, Джош забрался на него, оттолкнулся мечом и поплыл. Из зарослей взвился крылозуб. Разочаровано, зло каркнув, он улетел в сторону гор. Оказывается, тварь все время следовала за человеком. Джош хотел подумать ругательство, но не смог – потерял сознание.

Река, называемая жителями равнины, раскинувшейся вдоль Ледяного хребта, Серединной, неспешно несла Джоша к далекому океану. Но полумертвый посланник знал: там, где Западная меднодорожная магистраль пересекает Серединную, у моста стоит поселок, называемый Каменный форт. Там – гарнизон, налажена караульная и дозорная службы. Его заметят. Его найдут. Начальник гарнизона увидит, что печать на тубусе сломана, и прочтет послание. Он все поймет, он примет решение, и все люди будут спасены.

Лежа на связке тростника, Джош кое-как стащил с себя куртку, мягкую и удобную куртку, сшитую ему Лиз. Звенчем он располосовал ее на широкие полосы и привязал себя к плоту. Звенч утонул. Джош лежал на спине и смотрел в небо. Там, в бирюзовой бездне, висело длинное размазанное облако, похожее на розоватую тропу, ведущую в неведомые дали. Джош улыбнулся, взялся за красный камень и шагнул на эту тропу…

* * *

Глухой ночной порой по Великой равнине, где-то между Лимесом и Одиноким хребтом, шел поезд. Низкие угловатые вагоны громыхали на стыках плит меднодорожного пути. Стрекотали зубчатые колеса центровиков. Пыхтел, чадя горьким дымом и пуская снопы искр из трубы, трудяга-паровоз, детище военной поры. Его коукетчер украшали белые челюсти аллимота. Полгода назад грозный хищник попытался померяться силами с огнедышащим зверем – и проиграл.

За волнистыми стеклами вагонов в темном небе дрожал серебряный диск Аконита, похожий на бельмастый глаз. Тускло светились звезды. Пассажиры, разместившись на узких полках, спали. Позади остались вокзальная сутолока, ругань проводников, споры из-за мест, надсадный хрип носильщиков и опасливые взгляды попутчиков, старающихся побыстрее затолкать в багажные ящики свой нехитрый скарб.

Поезд спал – и не спал. Тяжелый дорожный сон сумел одолеть далеко не каждого. В душных вагонах, пропитанных кислыми запахами медного окисла, плохо выделанных кож и копченой прыгунятины, ароматами браги и лепестков желтушника, смрадом гнилых зубов и потных тел, большинство из полутора сотен торговцев, фермеров, ремесленников, служащих, паломников балансировали на грани забытья, погруженные в мечты, заботы, радости и горести своей для каждого и общей для всех жизни.

В последнем вагоне на жестких досках нижней полки лежал, глядя в ночь, уполномоченный представитель Государственного канцлера Медеи Клим Елисеев. Рядом, голова к голове, безмятежно похрапывал, обняв пулевую винтовку и шевеля во сне толстыми губами, верный ординарец Елисеева Цендорж Табын.

Вагон, в котором они ехали, сильно мотало. Поезд мчался на восток. Клим беззвучно усмехнулся. Мчался – это сильно сказано. Меднодорожный путь не позволяет развить скорость свыше сорока километров в час. В редких случаях машинист может разогнаться до пятидесяти. На далекой олд-мамми с такой скоростью ездили триста лет назад. Тут, на Медее, это пока – рекорд.

Елисееву не спалось. Не то чтобы он страдал от бессонницы, нет. Но события последних дней, а самое главное – дней предстоящих, требовали глубокого осмысления. Тут нельзя было положиться на волю рока, исповедуя принцип «будь что будет» или «чему быть, того не миновать».

Загадочный и пугающий объект «Зеро», огромный металлический шар, пожирающий скалы где-то в отрогах Экваториального хребта… Клим имел четкий приказ от Государственного канцлера – организовать поисковую экспедицию и обнаружить объект. Кроме того, они с Лускусом поговорили, что называется, по душам, и одноглазый канцлер сказал ему:

– Браток, я тебя не как официальное лицо, я тебя как друг прошу – найди эту хреновину. У меня осталось два пузыря и десяток преданных стэлменов. Они будут ждать. Но всему есть предел, даже их верности и терпению.

– Ты думаешь, объект «Зеро» как-то поможет нам? – спросил тогда Клим.

Лускус помолчал, глядя единственным глазом на огонек масляной лампы, и наконец ответил:

– Я не знаю, что за последние годы произошло в руководстве Федерации, хотя и подозреваю худшее. Но я уверен: если информация об объекте поступит к моему, я подчеркиваю – к моему непосредственному начальству в Главном управлении разведки, Медея получит статус «закрытой территории» с объявлением военного положения. Это коснется всего – безопасности, обеспечения колонистов и прочего. Кроме того, я не исключаю, что будет проведена тотальная эвакуация. И уж конечно, отсюда будут вывезены все, кто этого пожелает. Ты хочешь вернуться на олд-мамми, Клим? Нет, я не правильно спросил: вы с женой и вашим будущим ребенком хотели бы вернуться домой? К нормальной, полноценной жизни? К жизни, в которой тебе не придется больше ездить верхом на прыгуне, стрелять из арбалета, носить доспехи и ежедневно рисковать собой? К жизни, в которой твоей жене не придется выделывать дурнопахнущие шкуры, сучить пряжу, готовить еду на костре и рожать детей в первобытных условиях?

– Это ты правильно сделал, что поправился, – улыбнулся Елисеев. – И ты знаешь мой ответ.

– Тогда найди объект «Зеро». Я дам тебе самые широкие полномочия. Мобилизуй хоть все население Великой равнины, загони их в горы, заставь облазить каждое ущелье, обнюхать каждый камень, но найди его!

– Ну, зачем же все население. Хватит и десяти человек. Мы в точности повторим тот путь, которым шли с Цендоржем. Я все понимаю. Мы найдем объект. Не сомневайся.

План Клима был прост: на поезде добраться до Каменного форта, стерегущего переправу через Серединную реку, получить у местного начальства необходимые припасы, набрать из гарнизона подходящих людей, выдвинуться в сторону гор и от той безымянной, номерной крепостицы, к которой они с Цендоржем вышли после катастрофы разведывательного дирижабля «Кондор», двинуться обратно, идя по собственным следам полугодовой давности.

Казалось бы, все просто и понятно. Клим рассчитывал управиться за два месяца и вернуться в Фербис до родов. Медея сказала, что, судя по всем приметам, ребенок должен появиться на свет в начале августа. Но в момент прощания с женой у Елисеева возникло стойкое ощущение неправильности происходящего. Он пытался успокоить себя, он гнал это чувство прочь, как назойливую муху, но оно всякий раз возвращалось, и Клим мрачнел, понимая, что с таким настроением нельзя затевать настолько масштабное и важное дело.

Ночной вагон полнился разнообразными звуками – в приглушенный лязг колес, в скрипы и шорохи вплетались негромкие разговоры пассажиров. Чтобы хоть как-то отвлечься, Клим прислушался к беседе двух женщин, устроившихся неподалеку. Судя по всему, это были жительницы поселка, расположенного где-то на востоке, у Лимеса. Сперва речь у них шла о вещах обыденных: о детях и внуках, о ценах на шерсть и кожи, о какой-то Юдифи, которая «бесстыдница, едва только муж за порог, она сразу бежит к этому чернявому арабу». Но вот одна из женщин, пожилая и очень уверенная в себе, заговорила о новостях с равнины. Клим насторожился – разговор коснулся вещей, слухи о которых в последнее время тревожили всех.

– Ты не думай, кума Серафима, что это брехня. Андреас мужик путевый, он зря говорить не станет, да. Трое их было – сам Андреас, племянник его, Тео, ну, высокий такой, ты его видала. И рябой Димитр, сын тетки Кончиты, да. Ну и вот, значит, погнали они стадо прыгунов на ярмарку в Холмы, ну, чтобы продать. Два дня пути это, да. Ночевали у Кривого камня, само собой. Там загоны обустроены, чтобы прыгуны не разбрелись, место хорошее. Да только ночью, едва они спать легли, наскочили на них какие-то… Все в черном, с копьями. Человек двадцать, да. Сами себя прозывают снейкерами, ну, змейщиками по-нашему, и на груди у них, вот тута, у каждого змей наколот, круглый такой, в зубах хвост держит, да. В общем, змейщики эти и говорят: нам, говорят, прыгуны нужны. Мужики, понятно, за самострелы взялись – кто свое добро за так отдаст? Ну, вышла у них драка. Так те, в черном, наших-то копьями покололи, связали, а сами десяток прыгунов взяли, а остальных перерезали всех!

– Ой, страсти-то какие! – вскрикнула кума Серафима.

– Это еще не все! Из них Андреас-то один и выжил. И Тео, и Димитра – обоих их аллимот сожрал, да. Те, змейщики, их так связанными и бросили, да еще и пораненных. А на запах прыгуньей крови аллимот пришел, да…

– Ужасы какие ты рассказываешь, кума Марта. А что за черные? Нашли их потом?

– Искали… Андреас, чуть только оправился, мужиков собрал. Я, говорит, жить не буду, а тварей этих найду. Пошли они, да. Неделю рыскали, да так ни с чем и вернулись. А пока ходили, змейщики эти налетели на ферму Йохана, сына бабки Гундулы. Все сожгли, разломали. Жена Йохана с детьми в степь убежала, тем и спаcлись, да.

– Ну и дела творятся! Матушка святая Мария, за что нам все это? А что ж милиция? Это ж ихнее прямое дело – бандитов ловить.

– Ну, кума Серафима, насмешила ты! Милиции этой – два молодца на всю округу, да. День-деньской сидят в кабаке у Ставромакиса, брагу дуют да народ пугают, мол, чуть что нарушите – штраф возьмем.

– Кума Марта, а про рогача что слыхать?

– А что… Летает. У нас только его рогатым треугольником прозывают. Над горами каждую неделю – туда-сюда. Дым, шум, вой. Я-то сама не видала, врать не буду, а старшой мой, Август, как за дровами в лес едет, так и видит его, да. Всегда вечером, на закате. Летит с гор, за добычей, наверное. На ярмарке говорили – кто-то видел, как треугольник этот опустился, прыгуна на рога поднял и унес, да. А некоторые думают, что он не живой, что новый аппарат в Фербисе изобрели. Старый Сид, глухой который, тот вообще говорит, что не наше это. Дескать, не может быть у людей на Медее таких технологиев, да. Сид знает – в молодости инженером работал.

– Как же неживой-то? Аппаратов с рогами не бывает!

– А чего он тогда дымит? Еще бы огонь пускал – был бы чистый дракон, да.

– Ой, кума, страсти-то… А мне вот на базаре женщина одна, с побережья, рассказывала – у них рыбаки пропадать стали. Не, ну такое и раньше бывало, если шторм, к примеру, но редко. А теперь в ясный день выходит лодка в море – и все. Шесть человек уже пропало, с разных деревень – и это меньше чем за месяц!

Женщины помолчали, потом вновь заговорили, понизив голос:

– Пророк-то, что на Лежачих камнях, правильно говорит: ад это. Крышка адского котла. И мы на ней. Потому что грешники все. И идут из глубины за нами демоны, по следам идут и следы нюхают. А следы, говорит он, кровью пахнут. Никто не вырвется, никто не спасется, если к вольной жизни не вернется, как предки жили…

– Да, кума, плохие времена настали. Раньше вроде тоже тяжело было – война, да только порядка-то в той войне больше, да. А теперя… Эти, правительство-то временное, все никак договориться не могут промеж себя, кто главнее. Канцлер – ты его видала? – страшилище одноглазое, ужас просто. А мой-то, сам, говорит, что знавал его, по лагерю еще. Мол, бандит он, каторжник, и клейма поставить некуда, да.

– Да уж, кума Марта, вот и живи… Душегубы, оказывается, нами правят! Может, они этих змейщиков и насылают? Одна шайка-лейка.

– Все может быть, кума Серафима. Но жить-то надо! Так что давай-ка спать, матушка моя. Хочешь наливочки хлебнуть на сон хороший? У меня она сладкая, на сахарном корне…

Разговор прервался, послышалось бульканье, причмокивание, по вагону поплыл сивушный запашок. Вскоре женщины уже спали.

«Снейкеры-налетчики. Рогатый треугольник. Шестеро пропавших рыбаков, – отметил про себя Клим. – И бабьими сказками назвать это ну никак нельзя, хотя бы потому, что вести о сожженных фермах и нападения на пастухов поступают к Лускусу довольно давно. Другой вопрос, что обычно бандиты тревожили жителей западной части Великих равнин. Эти кумушки, конечно же, не в курсе, что Гриша Панкратов во главе двух батальонов Народной гвардии гоняет их там, как сидоровых коз. А вот то, что банды появились и на востоке, – новость. Надо будет проверить и по гелиопочте послать сообщение в Фербис».

С этими мыслями Елисеев уснул…

* * *

В поездах не бывает доброго утра. Скученные в вагонах люди, привыкшие всяк жить по-своему, здесь вынуждены выставлять напоказ самое скрытое, интимное; нет у человека более сакрального в жизни, чем переход из призрачной вселенной сна, из «полусмертия» в то, что наши предки звали «тварным миром», явью земной. Посему просыпаются пассажиры обычно без настроения. Хмурые, неохотно берутся они за житейские дела и заботы, недовольно поглядывая по сторонам. Так было, так есть и так будет…

Клим проснулся поздно – Эос уже высоко поднялась над горизонтом, и ее лучи прошивали вагон насквозь. Золотые пылинки плавали в воздухе. Шаркали ногами пассажиры, спешащие за кипятком в конец вагона, где широкий в крестце немолодой проводник растопил титан. Многие недовольно ворчали – и без того узкий проход возле титана загромождала винтовая лестница, ведущая на крышу вагона, к двуствольному паромету, чаще называемому стим-спитом. За лестницей примостился котел с топкой и запас сланцевых брикетов. Во время войны все пассажирские поезда оснастили скорострельными парометами – на случай нападения диверсионных групп врага. Теперь каждый колонист считал своим долгом высказаться по этому поводу – мол, сколько можно, не пройти, не проехать! Когда начальство распорядится убрать эти бандуры из вагонов? Чем они вообще там себе думают? Стрелок, молодой безусый парень в форменной куртке меднодорожной охраны, зевал и вяло отбрехивался.

Всеобщий гул недовольства катался меж толпящихся у титана людей колючим клубком. Проводник только приглаживал пятерней всклокоченные седые патлы и вздыхал. Цендорж присел на свою полку, передал Елисееву исходящую паром кружку с заваренными листьями чайкофского дерева.

– Где едем? – поинтересовался Клим, прихлебывая ароматный, бодрящий напиток.

– Кустолесье, – коротко ответил монгол, жмурясь и отдувая пар.

Елисеев отставил кружку и пробрался к окну. Зеленоватое, с натеками, стекло, сработанное, видимо, в самом начале работы стекольного завода, искажало реальность, превращая ее в картины помешавшегося на зелени сюрреалиста. Тем не менее Клим увидел совершенно ровную плосковину, до самого горизонта покрытую высоким серо-коричневым кустарником. В небе, причудливо меняя форму, носились плотные стаи птиц. Кустолесье. Странное место, этакие двухметровые в высоту джунгли, непроходимые и живущие по своим законам. Здесь обитают особенные звери и гады, здесь гнездятся миллионы птиц. Тянущиеся на сотни километров заросли дают приют и пищу насекомым, которые в свою очередь служат пищей для других существ – и далее по цепочке, вплоть до главного хищника здешних мест, пятнистого девятижила, прозванного так за удивительную живучесть.

Раньше Клим никогда не был в Кустолесье и теперь досадовал, что не может ничего толком рассмотреть сквозь мутное окно вагона, не имевшее даже форточки. Гомон у титана тем временем стих – все желающие, жаждущие и страждущие, получили наконец кипяток и теперь попивали всяк свой чаек, пошвыркивая, блаженно пыхтя и отдуваясь.

Вернувшись на место, Клим допил чайкофского и расстелил на коленях карту. Сориентировался он быстро – по северной стороне пути тянулись глубокие овраги, а такое место в Кустолесье было только одно – Веселые увалы. Когда во время войны свободники с помощью пленных прокладывали здесь дорогу, ведя ее по самому краю оврагов, чтобы не прорубаться сквозь непроходимые заросли, десятники покрикивали: «Веселей! Веселей!» А потом был бунт, ночная кровавая резня и два десятка трупов. С тех пор увалы и стали Веселыми…

Привычный грохот колес вдруг сменился пронзительным скрежетом. Захрустели, крошась, шлицы центровиков. Люди, посуда, немудреная домашняя снедь – все полетело на пол. Многоголосая ругань ударила по ушам:

– Дрова он везет, что ли?!

– Мать твою, ногу, ногу-то придавил!

– А-а-а, кипяток! Горячо-о-о!!

– Да что ж такое, а?! Все ягоды подавила!

– И в морду! В морду, как доедем!

Стрелок, выпучив голубые глаза, все никак не мог попасть ногой в сапог. Клим сунулся к окну.

– Зараза! Ни хрена не видно!

Совладав с сапогом, стрелок полез по лесенке на крышу. Проводник, побагровев лицом, тряс обожженной рукой – он машинально ухватился за раскаленный титан и теперь на чем свет клял свою тяжкую кочевую долю.

Сквозь гул голосов и шарканье множество ног Елисееву послышались какие-то пугающе знакомые звуки, доносящиеся снаружи. Словно там несколько человек принялись хлопать палками по натянутым шкурам. Но прежде чем он догадался, что это, стрелок загромыхал по лестнице обратно и застрял внизу, нелепо вывернув руки. Из правой его глазницы торчал короткий арбалетный болт…

– Цендорж, окно! – крикнул Клим, пытаясь вытряхнуть из мехового чехла свою винтовку. Монгол ударил прикладом, и каленое стекло разлетелось в брызги. Елисеев, отшвырнув пустой чехол, высунулся – в двух десятках шагов из зарослей торчало несколько темных фигур с большими арбалетами на изготовку. В голове состава слышались крики и лязг клинков.

Клима заметили – сразу четверо налетчиков выстрелили, и смертоносные болты звонко ударили в медную обшивку вагона.

– На пол! Всем лежать! – заорал Елисеев и принялся пробираться к лестнице. В глазах проводника застыл ужас.

– Чего сидишь?! Пары разводи! – рявкнул на него Клим, обернулся к Цендоржу: – Патроны экономь! Бей только наверняка!

Ухватив незадачливого стрелка за ноги, Елисеев вывернул еще не окоченевшее тело из лестничной спирали и полез наверх, машинально потрогав паропровод, ведущий к орудию. Холодный. Пока разгорится сланец, пока закипит вода – пройдет минут семь-восемь. Долго, очень долго…

Выбравшись наверх, Клим вжался в щиток турели, проклиная себя за то, что не взял в дорогу ни шлема, ни панциря. Изогнув шею, он огляделся. Ни один стим-спит не стрелял. На крыше соседнего вагона лежал стрелок, весь утыканный стрелами. Возле паровоза шел бой – охрана поезда рубилась там с нападавшими. «Если они захватят локомотив – все», – подумал Клим, передернул затвор винтовки и просунул ствол в прорезь щитка.

Первого арбалетчика он снял, как в тире – спокойно выцелил и попал в голову. Налетчики тут же ответили, и не менее десятка болтов пробарабанили по толстому бронзовому щитку гибельный марш. Внизу пыхтел проводник. Сухо треснул выстрел из окна вагона – Цендорж воспользовался тем, что арбалетчики сосредоточились на Елисееве, и застрелил еще одного.

– Минус два, – прошептал Клим. – А сейчас будет минус три…

Выстрел – приклад бьет в плечо. Мимо!

– С-сука! Сглазил! – заорал Елисеев, чувствуя, как в нем закипает злая, азартная ярость. Арбалетчики уже не торчали из кустов, подобно неподвижным мишеням. Перемещаясь вдоль вагонов, ныряя в колючие заросли, они вели постоянный беглый огонь.

– Ты давление когда дашь, гад?! – нагнувшись над люком, прорычал Клим проводнику.

– Счас, счас! – испуганно взвизгнул тот, на мгновение показав потное, чумазое лицо.

Торчащая из крыши вагона труба наконец-то разродилась дымом. Теперь нужна была тяга, сильная, гудящая тяга, чтобы сланец занялся как следует. Снизу появилось суставчатое «второе колено», поданное проводником.

– Цендорж, прикрой! – крикнул Клим и под треск выстрелов высунулся из-за щитка, косо нахлобучив «второе колено» на покрытую сажей трубу. Несколько болтов ударили в бронзу – но поздно.

– Вот так вот! – удовлетворенно сказал Клим, глядя, как дым сразу стал гуще и жирнее.

Он сделал еще два выстрела, подранив одного арбалетчика. Целиться было невозможно – к тем налетчикам, что контролировали хвост поезда, подключилось еще как минимум с десяток человек, и смертоносная плеть болтов хлестала по крыше вагона беспрерывно. Вскоре стрелявшим удалось сбить «второе колено», но дело было сделано – сланец разгорелся, набрал температуру, и котел стим-спита начал «давать давление».

Вслушиваясь в звуки боя, идущего у паровоза, Клим, сам того не замечая, вслух уговаривал неизвестных ему меднодорожников – а может быть, само время:

– Ну, еще немного… Чуть-чуть продержитесь… Еще минутку…

Наконец на кожухе стим-спита тоненько запищал сапун-контролька. Прикрутив колпачок, Елисеев оскалил зубы в недоброй усмешке:

– Ну, вот и все, ребята!

Ухватившись за поворотную скобу, он вывернул турель, опустив задранные в небо стволы, прикинул траекторию и нажал коленом на тугую педаль. Кольчатая лента, набитая тупоносыми цилиндрами со взрывчаткой, пришла в движение. Орудие задрожало и с натугой выплюнуло первые снаряды.

Ф-ф-ф-ш-ш-банг-банг! Ф-ф-ф-ш-ш-банг-банг! Звуки выстрелов оглушили Клима. Мгновение спустя в зарослях возле паровоза расцвели оранжевые кусты разрывов.

– А теперь дезинсекция! – заорал Елисеев, ворочая турелью.

Банг! Банг! Банг! Он короткой очередью накрыл мешавших целиться арбалетчиков, сделал несколько выстрелов по кустарнику у середины состава и перенес огонь в сторону паровоза, всеми богами заклиная охрану не соваться под дружественный огонь.

Заросли вспыхнули, и пламя с веселым треском принялось пожирать тонкие ветки. Густой дым поплыл над Кустолесьем, и в этом дыму тонули крики налетчиков. Клим захохотал, посылая в разгорающийся пожар снаряд за снарядом.

Странный хлопок он услышал и вычленил из общего шума боя едва ли не случайно. Звук пришел со стороны, и одновременно с ним загудел защитный щиток орудия. Елисеев скосил глаза и увидел чуть смятый наконечник пули, пробившей лист бронзы и застрявший в ней…

* * *

Бой закончился так же неожиданно, как и начался. Нападавшие исчезли, растворились за завесой дыма, канули в Кустолесье. В паромете клокотало. Клим привалился спиной к подрагивающему орудию, вытер пот и усмехнулся – у него тряслись руки. Паровоз дал длинный сиплый гудок и следом за ним два коротких – сигнал общего сбора.

Елисеев сполз по лесенке вниз, оглядел перепуганных пассажиров, лежащих на полу, подмигнул проводнику и залпом выпил полную кружку теплой меднодорожной воды.

Котел паровоза оказался пробитым в трех местах – весело журчали струйки воды, разбрызгиваясь на ветру. Трое охранников, закинув за спину пружинные стрелометы, зачеканивали дыры. Начальник охраны, злой и дерганный, то и дело срывался на ругань, отгоняя любопытных от паровоза. Елисеев показал ему медную пластинку удостоверения.

– А, это ты там так вваливал? – с уважением прохрипел начохр и пожал Климу руку. – Да, взяли нас за яйца. Интересно, теперь всегда так будет?

…Помощник машиниста, сибиряк, знакомый Климу еще по обороне Лимеса, нянчил пробитую навылет руку, скупо цедя сквозь сжатые зубы слова:

– Когда увидели разобранный путь, Авдеич вдарил по тормозам. Тут и началось… Первым кочегара, Саидку. В голову. Вон лежит. Стрелять они умеют, мать их… Охрана из кунга высыпала – и трое сразу полегли. Потом, когда полезли, и Авдеича… В общем, у нас всего девять трупов.

– И в вагонах семнадцать, – кивнул Клим. – Итого двадцать шесть.

Пассажиры, высыпав на насыпь, озирались, разговаривая вполголоса. Убитых сложили в стороне, рядом добровольцы рыли братскую могилу. Цендорж и трое уцелевших бойцов меднодорожной охраны прочесывали окрестные заросли, стараясь держаться подальше от пожарища.

– Ничего нет, Клим-сечен, – доложил монгол, вернувшись. – Своих убитых они унесли.

– Ясно. – Клим невесело хмыкнул, повертел в руках выковырянную из щитка стим-спита пулю. Он уже сличил ее с теми, что были в патронах их с Цендоржем винтовок. Пуля оказалась другой – тоньше, длиннее и тяжелее. Елисеев отметил про себя, что нужно обязательно поподробнее расспросить Лускуса относительно пулевого оружия, захваченного в свое время стэлменами.

Путь восстановили довольно быстро – на крыше тендера имелся достаточный запас меднодорожных плит, а от желающих побыстрее покинуть это проклятое место отбоя не было. Еще до захода Эос утыканный арбалетными болтами состав продолжил свой путь на восток. Теперь в турелях на крышах вагонов постоянно дежурили стрелки. Выбитые стрелами окна затянули шкурами и одеялами. Угрюмые охранники вглядывались воспаленными глазами в сгущающиеся сумерки, в паровозной топке гудело пламя. Клим, примостившись на ящике с тормозными башмаками, писал донесение Лускусу. Весь оставшийся путь до Каменного форта они проделали без происшествий…

* * *

Каменный форт, угрюмая цитадель на приречном холме и несколько сотен разномастных домов вокруг, встретил прибывший состав с мрачной настороженностью. О нападении тут уже знали – по дороге остановившись у поста связи, Клим отбил гелиограмму с грифом «Всем, всем, всем».

Новоиспеченный мэр городка, еще несколько месяцев назад являвшийся военным комендантом Каменного форта, сухо поздоровался с Елисеевым, отдал распоряжение насчет раненых и пригласил Клима и Цендоржа к себе, в Змеиную башню. Змей на Медее до сих пор никто не видел, а башню прозвали так за странный рисунок прожилок на камнях, из которых она была воздвигнута.

Мэра звали Рене Лиссаж. Во время войны на Земле он был премьер-майором в армии Великой Коалиции, потом, как и большинство офицеров, попал в Пенемюдский лагерь, а уже оттуда – на Медею. Когда колонисты разделились на две враждующие стороны, Лиссаж оказался в рядах свободников, получил под командование пехотный полк и участвовал в штурме Лимеса. На Клима и Цендоржа он смотрел настороженно и без приязни. В колючих темных глазах француза Елисеев ясно прочел нежелание иметь дело с бывшим врагом.

В просторном и гулком кабинете Клим передал мэру подписанные Лускусом бумаги, касающиеся экспедиции. Тот мельком глянул на них, отложил в сторону.

– Все понятно. Надо обеспечить – обеспечим. Но прежде не могли бы вы поподробнее рассказать о нападении на поезд, в котором ехали?

– Да, собственно, и рассказывать-то нечего. – Клим недовольно дернул плечом. – Место они выбрали удачное: с одной стороны заросли, с другой обрыв. Разобрали пути. Били с тридцати метров, как в тире. Чисто бандитская тактика. Если бы не доблесть охраны, мы бы сейчас с вами не разговаривали. Думаю, нужно принять меры.

На худом лице мэра заходили желваки.

– Конечно, господин уполномоченный! Придется строить там стационарный блокпост.

– Нет, не придется, – быстро возразил Клим. – Нужно попросту выжечь всю растительность вдоль дорожного полотна и ввести круглосуточное дежурство у вагонных парометов.

Лиссаж пожевал сухими губами и, словно через усилие, вытолкнул из себя:

– Мне доложили, что именно вы, господин уполномоченный, проявили себя как бесстрашный боец.

– Давайте оставим комплименты для светской беседы у камина, – поморщился Клим. – У нас мало времени.

– Как вам будет угодно. – Было видно, что мэр здорово разозлился. – Но прежде чем мы приступим к комплектации вашей экспедиции, мне хотя бы в общих чертах нужно знать ее цели. В противном случае я не смогу в должной мере помочь вам…

– Вам, господин мэр, нужно знать ровно столько, сколько нужно, – жестко сказал Елисеев. – А все, что от вас требуется, – это выполнять мои приказы. Вам ясно?

Лиссаж побагровел, сжал кулаки и несколько секунд молча смотрел в стол. Наконец он вскинул голову и уже открыл рот, чтобы дать представителю Государственного канцлера достойный офицера ответ, как вдруг дверь распахнулась и на пороге появился ражий детина в наборном панцире.

– Господин комендант… Прошу прощения, господин мэр! Река принесла труп. Мужчина, лицо съедено черными чайками. Тело привязано к плоту из тростника. Такой растет в верховьях Серединной.

– И что же?! – рявкнул Лиссаж, давая волю накопившемуся гневу. – Вы сами не можете разобраться, Мюррей? Обязательно нужно тревожить коменданта… тьфу ты, мэра, по пустякам?

Детина вытянулся во фрунт, окаменел лицом и гаркнул:

– Прошу простить, сэр! На трупе ожерелье посланника, сэр! И тубус с адресацией, сэр! Получатель – Государственный канцлер, сэр! Печать на тубусе сломана! Разрешите идти, сэр?

Клим с Цендоржем переглянулись. Лиссаж выругался…

* * *

Он лежал на каменной плите, распухший, безобразный. Жутко розовел объеденный падальщиками безглазый череп. В воздухе висел густой смрад. Клим сглотнул вставший в горле ком и шагнул к мертвецу. Цветные камни на шнурах, кожаный тубус, сломанная печать, мокрые сморщенные ремешки… Сомнений быть не могло – этот человек при жизни входил в гильдию посланников Горной республики. Почти наверняка Елисеев знал его, делил пищу, сражался плечом к плечу с хрустальными червями. И вот теперь он превратился в бесформенную тушу, покрытую темными пятнами.

В морге, длинном сыром подвале, было довольно прохладно. Лиссаж в дверях негромко переговаривался с двумя стражниками. Цендорж с интересом рассматривал пустые полки. Скучающий врач покачивался с пятки на носок, заложив руки за спину. Клим протянул руку и расправил пергаментный клочок с адресацией. Да, все верно – покойник нес послание для Государственного канцлера. Кто же вскрыл тубус? Почему тело гонца оказалось на утлом плотике посреди реки? Какая драма разыгралась в ее верховьях?

– Что вы намерены предпринять, господин уполномоченный? – Голос Лиссажа заставил Клима вздрогнуть.

– Не разбив яйца, не сделаешь яичницы, – вздохнув, ответил Елисеев, открыл крышку тубуса и вытащил скрученный в трубку лист. По влажной бумаге ползали черные слизни. Буквы слегка расплылись, но текст читался.

– Возможно, вы правы, хотя я бы все же постарался доставить это письмо адресату. – Лиссаж выпятил подбородок. – Дура лекс, сэд лекс…

– У нас мало времени, – буркнул Клим, вчитываясь в ровные строчки. Он почему-то уже знал, что послание не несет в себе ничего хорошего. Но действительность оказалась гораздо суровее всех его предчувствий. Елисеев перечел текст дважды, прежде чем нашел в себе силы обернуться и посмотреть на мэра Каменного форта.

– Вы… – Голос дрожал. – Вы тоже… Прочтите. Вы должны знать.

Лиссаж взял лист, впился глазами в строчки – и побледнел. Цендорж, почувствовав неладное, приблизился, засопел над ухом мэра.

– Карантин. – Клим выговорил это слово с отвращением, точно стряхивая грязь с одежды. – Полный всеобщий карантин. Закрыть торговлю. Выставить блокпосты на дорогах. И…

– И сжечь тело, – закончил за него Лиссаж. Он не глядя положил бумагу на полку и добавил: – Хотя нам это уже не поможет. Норман! Вы слышали? И через полчаса предоставьте мне отчет обо всех имеющихся у нас медикаментах!

Скучающий в сторонке врач открыл было рот, чтобы что-то сказать, но мэр жестом приказал ему молчать.

– Нужно срочно дать гелиограмму в Фербис. – Клим сорвался с места. – Лиссаж, пусть меня проводят!

Гарнизонный гелиограф Каменного форта находился на вершине Змеиной башни. С сигнальной площадки открывался прекрасный вид на окрестности форта, но Климу сейчас было не до пейзажных красот. Он пристально вглядывался в линию горизонта на западе, словно бы пытаясь разглядеть там вышку ближайшего гелиографического поста. Таких постов на протяжении всего пути до Фербиса было тридцать семь. Хорошо укрепленные, укомплектованные охранными полувзводами, посты обеспечивали связь вдоль всего полотна меднодорожного пути вплоть до отстоящего на семьсот сорок километров на восток от Каменного форта поселка со странноватым названием Девятый тупик. Лимес и Девятый тупик разделяли полторы тысячи километров. Меднодорожники уже готовились соединить Старую дорогу, ведущую от Лимеса к Красным холмам, и Большую дорогу, идущую из Фербиса через Каменный форт, в единую Трансмедейскую магистраль. Буквально через месяц планировалось торжественное открытие сквозного движения Фербис – Лимес. А вот гелиосвязь не поспевала за дорожниками, и строительство постов на востоке было делом будущего.

Обо всем этом Елисеев успел подумать, пока шла настройка гелиографа. Наконец двенадцатидюймовое зеркало поймало свет Эос, отраженный вогнутым концентратором, молодцеватый сигнальщик послал луч и, вытянув шею, с напряжением принялся вглядываться в затянутый дымкой горизонт. Вскоре там вспыхнула яркая звездочка – первый пост связи, удаленный от Каменного форта на восемьдесят километров, подтвердил готовность к приему сообщения. На Земле с такого расстояния передача была бы невозможна, но уникальные свойства атмосферы Медеи позволяла разносить гелиостанции друг от друга иногда и на сотню километров.

Сигнальщик выпрямился и принялся щелкать заслонкой, изредка бросая взгляд на лист с цифрами. Код «три креста», что означало «сверхсрочно, секретно», он отбил буквально за секунду.

– Гелиограмма ушла, сэр! Факт приемки подтвержден. Дежурный сигнальщик Душан, сэр!

– Хорошо. – Клим кивнул и уселся на теплый каменный парапет сигнальной площадки. – Будем ждать…

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Колонисты болеют мало. Хвала богам и матери-природе – на Медее практически нет пагубных для человеческого организма микробов. Конечно, если в открытую рану попадет грязь, будет и заражение, и гангрена. Но даже здешний сепсис легко лечится нашими препаратами из индивидуальных аптечек с посадочных модулей. Живой пример тому – я сам. Комплекс номер три спас меня, да и не только меня.

Что же касается инфекций, то мы болеем только привычными для людей болезнями, которые попросту привезли с собой. Стрептококки, стафилококки, менингококки, вирусы герпеса и парагриппа – все эти вечные «заклятые друзья» человечества на протяжении всей его истории не оставили нас и на Медее.

Я помню, как в самом начале, после катастрофы, кто-то из персонала нашего тогда еще очень импровизированного, «дикого» госпиталя обмолвился:

– Неизвестно, как наши бактерии и вирусы поведут себя в новых для себя условиях. Возможны самые дикие мутации…

И вот «пятнуха». Что она? Каков ее генезис? Местный ли микроорганизм, доселе поражавший, например, лишь альб или черных чаек и вдруг открывший для себя человека разумного, вызывает ее? Или вполне безобидный вирус, привезенный с Земли, под действием неизвестных нам факторов превратился в смертоносную инфекцию, грозящую выкосить все население планеты?

Успокаивает лишь одно – с заразой можно бороться. Она уязвима. Универсальный фаг, комбинированный антивирусный и антибактериальный препарат, «вакцина от всего», содержащийся в комплексе номер четыре, гарантированно побеждает «пятнуху». По крайней мере, так пишет Мак-Даун, и ему можно верить. Старый шотландец не просто умен, он хитер и расчетлив, достаточно вспомнить исход фрименов с плоскогорья накануне появления хрустальных червей. И если Мак-Даун поднял тревогу – стало быть, ситуация и впрямь угрожающая.

Доселе мы очень мало использовали маркированные желтым кружком трубочки с комплексом номер четыре. В основном это средство вводили детям, да и то только самым слабым, тем, чьи организмы не могли самостоятельно справиться с острыми инфекциями.

Стало быть, запас лекарства у нас должен быть весьма велик. Большинство медикаментов Сыч вывез в Фербис еще до войны. Какая-то часть хранится за Лимесом, у Лапина. В Горной республике комплекса номер четыре фактически не осталось. Лускус, конечно же, уже отправил караван и за фрименов можно не волноваться. Однако, для того чтобы полностью исключить возможность эпидемии, препарат нужно ввести всем колонистам Медеи! Это трудно в организационном плане, это хлопотно и долго, но самое главное – скорее всего, просто невозможно, потому что на всех комплекса номер четыре не хватит…

Посмотрим, что ответит Лускус. Отсюда до Фербиса три с небольшим тысячи километров. Гелиограмма проходит это расстояние за шесть часов. Стало быть, мое сообщение давно получено, но ответ придет не раньше завтрашнего полудня. Хуже нет ждать и догонять. Хорошо хоть этот Лиссаж, которого я про себя прозвал «мэрским комендантом», едва запахло реальной опасностью, проявил себя как человек деятельный и вменяемый. Все въезды и выезды из города перекрыты, ярмарки разогнаны, население оповещено об угрозе эпидемии, усиленные патрули поддерживают порядок. Всюду висят черные карантинные флаги. Мы, те, кто имел контакт с телом посланника, находимся на своем, внутреннем карантине в Змеиной башне. Утром гарнизонный, точнее, уже просто городской врач начнет лечение. У него нашлось в загашнике две с лишним сотни трубочек с препаратом. На всех горожан не хватит, но будем надеяться, что пока комплекс номер четыре массово и не понадобится.

Скорее бы утро. Выход должен быть, я чувствую. Конечно же, наша экспедиция, объект «Зеро» – все отодвинулось на второй план. Впрочем, это меня не сильно тревожит. Куда сильнее я переживаю за Медею и нашего не рожденного еще сына. Раньше мне как-то не приходило в голову, сколько опасностей подстерегает маленького человечка после появления на свет. «Пятнуха»… Я сам приложу все усилия и заставлю всех вокруг сделать то же, чтобы извести эту дрянь.

* * *

Клим проснулся на рассвете от громкого топота за дверью. Цендорж уже стоял посреди комнаты с винтовкой на изготовку. На пороге возник Лиссаж. Покрасневшие глаза говорили о том, что «мэрский комендант» всю ночь не спал.

– Гелиограмма от Государственного канцлера! Пришла с утренним лучом. Видимо, была отправлена часа в три, на искусственных источниках света.

Елисеев взял лист и уселся на смятую кровать. Лускус был лаконичен. Спешная проверка медицинских складов показала, что комплекса номер четыре едва хватает для вакцинации половины населения Медеи. Клим похолодел, у него задрожали руки. Накатила дурнота. Пришлось потереть лицо, украдкой ущипнуть мочку уха. Боль несколько отрезвила, и он вновь поднес гелиограмму к глазам.

«На планете есть запас медикаментов, в несколько раз перекрывающих наши потребности, – писал Лускус. – Но он находится на Втором малом посадочном модуле. По результатам экстренного заседания Временного правительства принят указ за номером 299, согласно которому Климу Елисееву делегируются самые широкие полномочия по извлечению препаратов из затопленного модуля».

Второй малый модуль. Озеро Скорби. Братская могила для десятков тысяч так и не вышедших из анабиоза колонистов. Клим выругался. Лиссаж и два его помощника, застывшие в дверях, как по команде вопросительно посмотрели на него. Однако, прежде чем Елисеев удовлетворил их нетерпение, нужно было дочитать послание. В последних строках Лускус писал, непосредственно обращаясь к нему:

«Клим! Ваша экспедиция, как ты понял, откладывается на неопределенный срок. Сейчас важно спасти колонистов. У нас на востоке нет других людей, которые смогли потянуть это дело, – только ты. Инженеры Чжао Жэня предложили построить и доставить на озеро Скорби водолазный колокол, но у них на это уйдет как минимум месяц. Не знаю, что такое этот колокол, но, думаю, Шерхель и его арбайтеры справятся. От Лимеса до озера дней десять пути. Люди Лапина тебе помогут. Не мешкай. Караван с лекарствами уже на пути в Горную республику. Мы же фактически беззащитны перед болезнью. Все распоряжения касательно карантинных мер отданы. Клим, вся надежда на тебя. Помни о жене и ребенке. Лускус».

– Помни о жене и ребенке, – вслух повторил Елисеев. – Сволочь. Можно подумать, я…

– Простите? – Лиссаж нахмурился.

– Нет-нет, все нормально. – Клим встал, снова потер ладонями лицо. – Значит, так, господин комендант…

– Мэр! – подсказал один из помощников Лиссаж.

– Комендант! – повысив голос, снова произнес Клим. – Ибо с сегодняшнего дня я ввожу в Каменном форте и окрестностях военное положение, а стало быть, господину Лиссажу возвращается его армейская должность.

Француз неожиданно улыбнулся и расправил плечи.

– Немедленно подготовить паровоз серии «И». Я выезжаю на Лимес, – продолжил Елисеев. – Вам же надлежит отобрать до роты лучших бойцов и во главе них выдвинуться к озеру Скорби. Разбить лагерь, оповестить местное население, выставить карантинные посты, подготовить инфраструктуру для крупномасштабной операции по подъему медикаментов из Второго малого модуля.

– Но это же мемориал… могила… – пробормотал Лиссаж.

– Не понял?! – гаркнул Клим.

– Приказ ясен, сэр! Разрешите выполнять? – Бывший мэр вытянулся в струну.

– Конечно. Я с необходимым оборудованием и рабочими прибуду на озеро в течение трех… нет, двух недель.

Комендант повернулся и шагнул на лестницу.

– Лиссаж! – окликнул его Клим. – От вас зависит очень многое. Вы понимаете?

– Поверьте, господин уполномоченный, я понимаю, – очень серьезно ответил француз.

* * *

Спустя полчаса Клим с Цендоржем спешили на меднодорожную станцию, где пыхтел подготовленный для них локомотив. По сравнению со вчерашним днем Каменный форт разительно преобразился. Исчезли шумные базарчики, двери лавок и магазинов украшали замки. На улицах виднелись только парные патрули военных, над перекрестками слабо колыхались черные карантинные флаги.

Необычно оживленно было только у здания больницы – тут стояла настоящая очередь. За порядком следили несколько солдат с алебардами, но жители Каменного форта обращали на них мало внимания, стараясь как можно ближе протиснуться к распахнутым дверям, над которыми висела табличка с суровой надписью «вакцинация». Позади больницы Клим и Цендорж неожиданно увидели свежесколоченную виселицу, на которой покачивалось чье-то тело.

– Кто это? – поинтересовался Клим у остановивших их патрульных, принимая назад документы.

– Врач наш, сука. – Бородатый солдат сплюнул в пыль. – Он ночью еще по купцам да тем, кто побогаче, побежал – вакцину купить предлагал, чтобы, значит, наверняка не заболеть. Ну, люди его и сдали. Сами. Господин премьер-майор лично дело разбирал. Хотя чего тут разбирать, собаке собачья смерть. Сказал – в петлю, и вся недолга. Он у нас мужик резкий…

– Ну-ну, – кивнул Клим, а про себя отметил – Лиссаж, похоже, пользуется авторитетом у подчиненных.

На станции, под квадратной, похожей на лондонский Биг-Бен, водонапорной башней вовсю дымил паровоз новой серии «И», восьмиосный, с длинным котлом и двухсекционным тендером. Пожилой машинист высунул из люка чумазое лицо, украшенное седыми баками:

– Ну, и где тебя носит, начальник?! Только сланец зря жгем!

– Айда, пошел! – махнул рукой Клим, следом за Цендоржем забираясь в высокую кабину.

Истошно заорал гудок. Станционное здание потонуло в клубах пара. Над шпилем водонапорной башни взвился синий флажок. Слитно вздохнули цилиндры, зазвенели клапана, щелкнули колеса центровки, а потом все звуки потонули в грохоте колес – паровоз рванул с места и помчался навстречу неизбежному…

* * *

Черный дым столбом бил в бирюзовое небо. Медные плиты дороги летели под колеса, сливаясь в сплошную сверкающую ленту. Вокруг расстилалась степь. Паровоз серии «И», иначе говоря, «Иблис», ходко шел на восток. Елисеев не зря настоял, чтобы Лиссаж дал им именно «Иблис» – это паро-дышащее чудовище могло в случае необходимости идти и без меднодорожного полотна, прямо по грунту. Конечно, не быстро, конечно, только по сухому и твердому, но последний циклон переваливал через Экваториальный хребет три недели назад, и с тех пор в степи стояла иссушающая жара. Клим рассчитал так: когда они доедут до конца Западного участка магистрали, «Иблис» съедет с дорожных плит и двинется навстречу строительно-монтажному поезду Восточного участка. Судя по всему, расстояние между стремящимися друг навстречу другу монтажными поездами сейчас составляло не более двадцати километров. В том случае, если на пути возникнет какое-нибудь препятствие или почва станет непроходимой для паровоза, Клим планировал идти пешком. Двадцать километров – не двести…

Но пока думать об этом было рано – впереди лежала бескрайняя степь. Цендоржа Клим отправил на крышу паровозной кабины – следить за дорогой. Машинисту приказал выжать из котла все возможное и невозможное.

– Взлетим же, начальник! – скривил тот потное лицо.

– Отец, у нас каждый час на счету! Если мы не успеем, то какая разница, взлетим мы или нет, понял? – перекрикивая грохот колес, ответил Елисеев. Двое покрытых копотью кочегаров в плоских афганских шапочках переглянулись и начали орудовать лопатами с удвоенной силой.

Усевшись прямо на кучу сланца, Клим закрыл глаза. Он готовился ко встрече с Шерхелем. Что-то подсказывало ему, что встреча эта будет куда как не простой…

…После того как Зигфрид побывал в объятиях Жорного леса, он сильно изменился. Немец и раньше отличался одержимостью в отношении всего, что касалось металлургии и механики, а теперь он стал попросту невменяемым. Когда закончилась война и бывшие противники под чутким руководством Лускуса принялись за новое мироустройство, Шерхель решительно отказался в этом участвовать. Вместе с семьей и тремя сотнями арбайтеров, спешно собранных по городам и весям, Зигфрид вернулся за Лимес и объявил, что будет восстанавливать взорванный завод. Клим тогда попытался помешать этому, стараясь убедить друга, что его знания и энергия нужны в новой столице свободной Медеи, в Фербисе, но Шерхель стоял на своем. В итоге они поссорились и едва не подрались.

Точно так же отказался от всех постов во Временном правительстве и Прохор Лапин.

– Хватит, накомандовался я, – просто сказал он и увел четыре с лишним тысячи своих земляков за Лимес, к Медным горам. С Лапиным Клим уже не спорил, не до того было. Сразу же после примирения исчезла Акка. Майор Военно-Космических сил Федерации Анна Морозова вместе со своим личным батальоном «Сокол» растворилась на бескрайних просторах Медеи, и до сих пор от нее не было никаких вестей. Все это сильно расстроило Клима, он даже начал подумывать, нужно ли было поддерживать одноглазого в его стремлении «перемирить» вчерашних противников. Однако Лускус развеял сомнения Елисеева одной-единственной фразой:

– Помни об объекте «Зеро»!

Клим помнил. И понимал, что пока эта штуковина будет ворочаться в своем каменном ложе, покоя ему не будет…

И вот теперь, спустя несколько месяцев, Климу предстояло не просто помириться с Зигфридом, но и уговорить, убедить, в конце концов, заставить его помочь. Конечно, угроза глобальной эпидемии была хорошим козырем в предстоящем разговоре, но Елисеев знал – Шерхель будет работать, только если по-настоящему загорится, проникнется важностью и нужностью предстоящего дела.

Клим здорово рассчитывал на Прохора Лапина. С сибиряком они всегда были в дружеских и по-мужицки уважительных отношениях, а кроме того, Прохор отличался от всех колонистов, не исключая Лускуса, особенным здравомыслием.

«Зигфрида нужно огорошить сразу. У него жена, дети, он не может не подумать о них», – Клим не заметил, как сам уподобился Лускусу, намереваясь надавить на самое больное место немца. Неожиданно размышления прервал крик Цендоржа. Монгол свесил в люк покрытое гарью лицо и коротко доложил:

– Справа холм. Там люди. Много.

Клим кинулся к амбразуре правого борта, сдвинул тяжелую бронзовую заслонку и увидел холм не холм, а скорее небольшое возвышение метрах в четырехстах от дороги. На взлобке, среди проплешин жухлой травы стояли трое. У подножия гарцевала конница. Елисеев поморщился – далековато, лиц не разглядеть. Вот один из троицы характерным жестом поднял руку к плечу и выкинул ее вперед, указывая на паровоз. Что-то в позе этого человека, в манере двигаться, в осанке показалось Климу знакомым, но сейчас было не до воспоминаний – всадники подняли прыгунов на задние лапы и с воплями устремились наперерез «Иблису», на скаку готовя арбалеты к стрельбе.

– Цендорж! Спускайся! – Клим повернулся к афганцам: – Мужики, постарайтесь. Если нас перехватят – всем конец.

– Матушка Мария, не покинь! – взвыл машинист, кидаясь за лопатой. Быстро перекрестившись, он присоединился к кочегарам и принялся споро кидать в топку крошево сланца.

Монгол встал у соседней амбразуры, высунул наружу ствол винтовки и прицелился.

– Клим-сечен, на всех патронов не хватит!

Елисеев невесело усмехнулся:

– Да ты оптимист.

– Я Цендорж Табын! – с достоинством ответил ординарец, щуря левый глаз.

Нападавшие гнали прыгунов во весь опор. Расстояние между ними и паровозом неумолимо сокращалось. В топке ревело пламя, едкий дым заполнял кабину, колокольно звенели клапана. Клим вытер со лба выступивший пот – становилось жарко. «Иблис» набрал ход, и его начало «качать» – верный признак того, что они шли со скоростью не менее шестидесяти километров в час.

– Ох, если не взлетим, то сковырнемся! – приговаривал машинист, зажмурившись, но все кидал и кидал в огненную пасть топки лопату за лопатой. Кочегары не отставали, и вскоре стало ясно – нужно стравить пар, иначе паровоз и впрямь сойдет с меднодорожного полотна.

– Шабашьте! – крикнул Елисеев паровозной бригаде и поймал в прорезь прицела вырвавшегося вперед всадника. По пояс голый, с арбалетом в правой руке, он гнал своего скакуна огромными прыжками. Между ними теперь было не более ста метров. Клим ясно видел оскаленный рот, выпученные глаза и странный рисунок на блестящей от пота груди – не то круг, не то колесо.

– Ну, понеслась душа в рай! – пробормотал он и плавно потянул спуск. Винтовка бухнула, ударив стрелка в плечо, звонкая гильза заскакала по полу, рядом завертелась волчком вторая – это практически одновременно с Елисеевым сделал свой первый выстрел и Цендорж. К гари, заполнившей кабину, примешался кислый запах пороха.

Всадник с кругом на груди вылетел из седла и канул в высокотравье.

– Минус раз! – прошипел Клим, выбирая новую цель.

Лишившийся седока прыгун опустился на четыре лапы, по инерции пробежал еще несколько метров и остановился, равнодушно отвернув ушастую голову. Рядом, перелетев через шею своего скакуна, рухнул на землю убитый монголом человек.

– Уже два! – откликнулся Цендорж, зловеще улыбаясь.

Со свистом и улюлюканьем прыгуньи всадники приближались. Счет пошел на секунды. В воздухе уже засвистели первые болты, пока еще пущенные на удачу, для устрашения врага. Клим успел выстрелить трижды, но вышиб из седел лишь двоих. Цендорж оказался более умелым стрелком и его общий счет равнялся пяти, при шести потраченных патронах.

Кочегары, отдышавшись, коротко переговорили на пушту и выволокли из-под наваленных в углу кабины ящиков два черных пружинных самострела, явно трофейных – такие ладили сибиряки Прохора Лапина. Один встал у последней свободной амбразуры, другой полез на тендер.

– Куда, дурак! – рявкнул Клим, но кочегар и ухом не повел. Вскоре в грохот винтовочных выстрелов вплелись резкие хлопки самострелов. Машинист, следя за дорогой через узкий продух, изредка кидал тревожные взгляды на стрелков, но ничего не говорил и не спрашивал – когда идет бой, хуже нет ляпнуть чего-нибудь под руку.

Клим перезарядил винтовку и досадливо поморщился. Они ссадили уже не менее полутора десятков всадников, но это, похоже, лишь разозлило нападавших. Стало совсем плохо – прыгуны налетчиков поравнялись с паровозом, но не стали лезть под колеса дышащего огнем и дымом чудовища, а развернулись широкой лавой, одновременно в упор разрядив свои арбалеты. Клим еле успел отшатнуться от амбразуры и сбить с ног Цендоржа. Несколько болтов влетело внутрь кабины, застряв в куче сланца. Выронив самострел, со стоном осел кочегар – ему пробило плечо. Из двери, ведущей в тендер, вывалился второй афганец и упал лицом вниз. Из его спины торчали окровавленные оголовки стрел. Следом влетел рубчатый шар гранаты с горящим запалом. Цендорж проворно подхватил ее и вышвырнул через верхний люк.

Еще одну гранату нападавшие бросили под колеса, но «Иблис» не подкачал, ловко отфутболив смертоносный бронзовый мяч широкой юбкой коукетчера.

Искаженные, злые лица всадников мелькали за амбразурами. Наступил решающий момент – враги начали штурм паровоза. Клим стиснул зубы, дернул затвор и перещелкнул вороненый флажок на автоматическую стрельбу. У него осталось два магазина. Цендорж, припав на одно колено в дверях тендера, стрелял в тех, кому удалось забраться на высокие борта. Елисеев вжал приклад винтовки в плечо и выпустил длиннющую очередь прямо в оскаленные морды прыгунов, мчавшихся совсем рядом. В ответ хлестанул арбалетный залп. Быстро перезарядив винтовку, Клим вновь расстрелял весь магазин за одно нажатие на спусковой крючок.

Всадники смешались. Несколько сраженных пулями прыгунов полетели под лапы своих сородичей и возникла давка. Люди вылетали из седел, страшно хрипели умирающие скакуны. Цендорж застрелил последнего из забравшихся на тендер, и паровоз вырвался из западни, оставив врага позади. Клим отстегнул пустой магазин, пошарил в подсумке и усмехнулся – там перекатывались два «крайних» патрона.

Машинист, перевязав кочегара, вновь взялся за лопату, но перед этим дернул рычаг гудка и степь огласил торжествующий протяжный свист – победа! «Иблис» уходил на восток…

* * *

После боя человек всегда впадает в странный ступор. Казалось бы, еще несколько минут назад ты стрелял, рубил, бил, с бешено колотящимся сердцем пытался опередить противника, прицелиться и выстрелить первым. Адреналин бушевал в твоем организме, превращая тебя из мирного обывателя в самую совершенную во Вселенной боевую машину. Но вот прозвучал последний выстрел, чиркнул по бронзовой заклепке последний арбалетный болт, сорвалось с губ последнее ругательство – и наступила тишина. Нет, по-прежнему клокотал в паровозном котле пар, гудело пламя, грохотали колеса, но все равно наступила тишина. Особенная, внутренняя тишина. Ее слышат только вышедшие из боя. Победители. Уцелевшие. Те, кому повезло.

Клим сидел прямо на грязном полу, тупо глядя перед собой. Цендорж, оттащив убитого афганца в угол, принялся помогать машинисту, но лопатой монгол орудовал неумело и вяло. Второй кочегар, лежавший тут же, время от времени, постанывая, отпивал глоток воды из носика кувшина, подвешенного к потолку кабины.

На душе у Клима было пусто. Мысли ползли медленно, словно старинные пузатые корабли, какие-нибудь величественные и надменные броненосцы времен Цусимы. И ясно, отчетливо стоял перед глазами человек, подавший сигнал к атаке. Кто он? Почему где-то глубоко в подсознании у Клима зиждется твердая уверенность – он знает этого предводителя прыгуньих всадников. Знает, но никак не может вспомнить.

Потом ему вдруг стало страшно. Нет, не за свою жизнь, жизнь Клима Елисеева, человека свободного и одинокого, а за жизнь мужа и будущего отца Клима Елисеева. Что стало бы с его семьей, если сегодня чей-нибудь остро отточенный арбалетный болт пробил бы ему горло? И что ожидало бы колонистов, всех людей на планете, если бы он погиб и, следовательно, не сумел бы осуществить порученное ему дело? Впервые ощутив такой страх, Клим мгновенно покрылся холодным потом и почувствовал озноб несмотря на то, что в кабине стояла удушливая жара.

– Клим-сечен! Мертвых смотреть надо! – Цендорж, откинув лопату, шагнул к Елисееву, присел рядом на корточки.

– А? Что ты сказал? Да, да, конечно…

Поднявшись на ноги, Клим следом за монголом пошел на тендер. Кучи серого сланца были утыканы болтами так, что казалось, будто бы из груд камня выросли удивительные и одновременно пугающие бронзовые растения, по воле ветра нагнувшиеся в одну сторону.

Трое убитых Цендоржем людей лежали в задней части тендера. Перевернув мертвецов на спину, Клим внимательно осмотрел их, обшарил одежду, проверил оружие. Одурение, охватившее его, мало-помалу отступало, надо было жить дальше. Самым важным на данный момент был вопрос: кто эти люди и почему они напали на паровоз? Одежда и вещи убитых ответа на него не дали. Все было вполне стандартно – кожаные штаны и сапоги, домотканые рубахи. Так одевались практически все на Великой равнине. Оружие тоже оказалось обычным. Ножи из черной бронзы с клеймом Фербиса – такие тут, почитай, у каждого. Арбалеты, хорошие охотничьи арбалеты еще довоенного производства, эту модель выпускал завод Шерхеля. У Клима имелся точно такой же. Наконец, личные вещи: игральные кости, ложки, нитки с иголками, цветные камушки, несколько монет – сычевские «чеканные» талеры. Стандартный мужской набор. Такое может носить с собой и охотник, и пастух, и фермер.

– Скидывать? – видя, что Клим застыл, отложив содержимое карманов всадников, спросил Цендорж.

– Погоди! – неясное предположение заставило Елисеева подойти к одному из мертвецов. Он подсунул лезвие ножа под ворот и вспорол окровавленную рубаху от шеи до пояса. На оголенной груди убитого отчетливо темнела четкая татуировка – изогнувшись кольцом, чешуйчатая змея кусает собственный хвост. Стало понятно, что за кольцо было на груди первого застреленного Климом врага. Быстро разрезав одежду на двух оставшихся трупах, Клим отбросил нож и удивленно присвистнул – получалось, что все всадники носили один и тот же знак. Змеевники. Снейкеры.

– Вот, значит, как. Выходит, бабки-то не сплетничали, – вслух произнес Елисеев и кивнул Цендоржу – можно.

Монгол споро перекинул тела через борт тендера, пробормотал сквозь зубы короткую эпитафию и принялся собирать засевшие в сланце болты – запас карман не тянет.

Вернувшись в кабину, Клим поменял кочегару повязку. Рана сильно кровоточила, пришлось перевязать пробитое плечо натуго. Афганец сквозь зубы плевался и бил ногами. Машинист держал его и нашептывал в волосатое ухо:

– Терпи, браток. Терпи…

Эос вызолотила степь, готовясь кануть за северный окоем. Перекусив и выпив по глотку самодельной водки из походной фляжки Елисеева, распределили вахты у топки. Первым выпало стоять Цендоржу, в полночь его должен был сменить Клим, а за два часа до рассвета «на лопату» вставал машинист. Если в пути их не ждут новые сюрпризы, то утром «Иблис» достигнет крайней точки Западной магистрали…

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Паровоз пришлось бросить. Загорелые дочерна белозубые меднодорожники Западного участка порадовали нас известием, что до «золотой плиты» осталось не больше десяти километров. Двое гостей-восточников подтвердили – их строительно-монтажный поезд уже совсем близко. Они подробно растолковали нам приметы, по которым мы гарантированно не промахнулись бы и не убрели в степь. Оставив «Иблис», машиниста и раненого кочегара на попечение начальника Западного участка Джеймса Томпсона, мы с Цендоржем поспешили на восток. Перед уходом я сообщил Томпсону о грядущей эпидемии. Он испугался. Крепкий, не старый еще мужчина с обветренным лицом побледнел и схватил меня за рукав.

– Господин уполномоченный, прошу вас! У меня пятеро ребятишек. Они с женой и моей сестрой живут на ферме, в сорока километрах от Фербиса к югу. Ферма называется «Верхняя губа». Есть еще «Нижняя губа», но это не наша. Если вы добудете вакцину, пожалуйста, умоляю, обратите внимание на мою семью. Ведь может случиться, что лекарства на всех не хватит… Там дети, понимаете? И я… Я их очень люблю. Господин уполномоченный!

Я бы мог сказать этому человеку, что правила будут общими для всех, что вакцину получат либо все, либо никто, что я не имею права делать исключения… Но я лишь молча пожал ему руку, и мы с Цендоржем покинули Западный участок. Пройдя с полкилометра по ровной, как стол, степи, я обернулся. Сгрудившись у путеукладчика, меднодорожники смотрели нам вслед.

По моим прикидкам весь наш путь должен бы занять два с половиной часа. Погода и характер местности благоприятствовали нам. На небе появились легкие облачка и закрыли светлый лик Зоряной звезды, как обычно именовали Эос в восточных краях. Двигаясь вдоль гряды холмов, поросших купами деревьев, мы ходко двигались к цели. Легкий ветер гнал рябь по густому разнотравью. Цендорж по обыкновению напевал себе под нос протяжные монгольские песни. Впрочем, может статься, это была одна бесконечная, как степь, песнь, не имеющая ни начала, ни конца.

Меня же вновь посетили мысли о моих товарищах. Почему Акка, Шерхель, Прохор Лапин, а вместе с ними еще несколько сотен колонистов, отказались от возможности не просто стать гражданами нового государства, но и, говоря канцелярским языком, сделать карьеру в правительстве? Что заставило их довольно резко отказать Лускусу? Впрочем, резко – это только Шерхель. Он попросту послал одноглазого куда подальше, как только узнал, что произошло.

А дело было так: когда Лускус собрал вместе всех лидеров противоборствующих сторон, попросту поручив своим стэлменам похитить их, он поставил условие – или они договариваются о примирении и создании Временного правительства, или вообще никогда не покинут укромной горной долины где-то в отрогах Экваториального хребта. Переговоры продолжались трое суток. В итоге компромисс был достигнут. Сыч добровольно сложил с себя полномочия императора, взамен выторговав в собственность всю промышленность Фербиса. Главы национальных диаспор согласились войти во Временное правительство при условии, что в будущем парламенте Медеи будут представители всех национальностей. Акка и Лапин поставили свои условия: будущее государство должно быть федеративным и не иметь армии. «В нашем случае военные – вечная угроза», – сказала тогда Акка.

Казалось бы, после подписания Большого договора, покончившего с войной, перед всеми открывались великолепные перспективы. Но тут спасенный из смертоносных объятий Жорного леса Шерхель заявил, что он видел будущую федерацию в гробу, причем в соответствующей обуви. Лускус попытался урезонить немца по-приятельски и был послан, причем Зигфрид обнаружил неплохое знание разговорного русского языка. Взбеленившийся одноглазый хотел уже отдать приказ арестовать Шерхеля, но тут выяснилось, что исчезла Акка. Пропала, растворилась в каменном хаосе окрестных гор, оставив с носом славящихся наблюдательностью и осторожностью стэлменов. Впоследствии выяснилось, что и ее гвардия, батальон «Сокол», тот самый, который спас меня и разгромил банду Каракурта, последовал за своим командиром. Ну и, наконец, Лапин, которого Лускус прочил на пост министра Внутренних дел, высказался в том смысле, что ему надоело быть начальником. Прохор вернулся за Лимес, где уже сидел на заводских руинах Шерхель, а следом за своим вожаком через горы и степи двинулись и сибиряки-беловодцы. Сейчас население Лимеса составляло приблизительно четыре тысячи человек, но Лускус говорил, что люди идут и идут к Лапину. Он принимает всех – земли хватает.

– Если так пойдет дальше, они вместе с этим психованным немцем создадут там аналог Горной республики.

По тону одноглазого я понял, что ему это не по вкусу. А он между тем продолжал:

– Нам нужна интеграция, единство, если угодно. А Шерхель и Лапин становятся дестабилизирующим фактором, альтернативой. И если к ним присоединится домина Анна, то все, пиши пропало…

– Почему? – удивился я. – Ну, захотели люди жить по-своему. Живут же общинники на озере Скорби, живет, и процветает, между прочим, Горная республика. Будет еще одно образование – Лимес.

– Мне сейчас некогда объяснять, браток, – грустно сказал тогда Лускус. – Но ты помысли на досуге, и наверняка поймешь, что материалист и идеалист никогда не уживутся в одной лодке. В конечном итоге один утопит другого…

И вот я шагаю по Великой равнине, топчу степные травы, слышу стрекот множества насекомых, крики птиц в небе, но на душе у меня неспокойно. То, чем я в настоящее время занят, досугом ну никак не назовешь, однако именно сейчас я решил распутать клубок противоречий и загадок.

Что предложил Лускус взамен нашей ориентированной на выживание колонии за Лимесом? Да примерно то же самое, что и Сыч – нормальное государство со всеми его атрибутами, включая деньги и собственность. Фактически мы проиграли войну. Не вчистую, не разгромленными на поле боя, но проиграли. Это раз.

Государство неизбежно имеет как положительные, так и отрицательные стороны. Социальное неравенство или, говоря по-простому, власть богатых над бедными – это еще не самое страшное. Политика, интриги, коррупция, преступность… Это два.

И третье: я уверен, что и Зигфрид, и Лапин, и Акка во времена, когда мы вместе со всеми остальными колонистами боролись за жизнь после катастрофы, были счастливы. Да, черт возьми, именно счастливы! Они нашли себя, свое место в жизни, место, на котором они были востребованы и незаменимы. Да, это была колоссальная ответственность. Риск, смертельная схватка с неизвестностью, игра по чужим правилам, ставка в которой – полмиллиона жизней. Однако они не побоялись сыграть, и выиграли. Наверное, тот тип социальной и экономической организации, который был у нас до войны, едва ли можно назвать комфортным, но он идеально подходил для начального периода. Прошло время, будущее перестало быть пугающим, наступила некая стабильность, да еще и разрешилась вечная дилемма – стоит или нет ждать помощи с Земли? Пусть разрешилась она в пользу «не ждать», но ужасный конец, как известно, лучше, чем ужас без конца. И люди захотели другой жизни, не в обнимку с арбалетом, не под постоянным окриком бригадира или десятника. Людей можно понять. Точнее, я их понимаю. А вот Акка не смогла – или не захотела? Шерхель же, привыкнув к тому, что был безраздельным хозяином над всей промышленностью Лимеса, просто не пожелал стать в Фербисе вторым номером. Лапину, «беловодцу со стажем», вообще претила мысль жить в обществе, из которого он и его единомышленники пытались бежать еще на Земле, создав собственное государство, которое, наверное, можно было бы назвать архаично-анархистским. За это, собственно говоря, беловодцев и сослали на Медею. Гримаса судьбы – в конечном итоге они оказались у разбитого корыта и вынуждены были снова бежать.

Я не знаю, так ли обстоят дела на самом деле. Все вышеизложенное – лишь мои домыслы. Однако другой версии у меня нет. Надеюсь, что послезавтра мы будем на Лимесе. Самое малое через час впереди, в желтоватой дымке, должна показаться горбатая стрела путеукладчика Восточного строительно-монтажного поезда.

Надеюсь, что смогу поговорить с Шерхелем. Тогда, после подписания Большого договора, мы расстались, едва не набив друг другу физиономии.

– Твои знания и умения нужны людям! – убеждал я Зигфрида.

– Этим людям… – последовал брезгливый кивок в сторону свободников, – вполне достаточно желтомазого китайца. За его счет они набьют кошели под завязку.

– Да ты просто медноголовый болван! – вспылил я.

Немец, брызгая слюной, обозвал меня безмозглым ослом, который не видит дальше собственного носа. Я в ответ сравнил его с легендарной собакой, которая сидит на сене, сама не ест и другим не дает.

Шерхель кинулся в драку. Нас растащили стэлмены.

– Жалею, что когда-то считал тебя умным. И другом! – крикнул мне Зигфрид. Я в ответ обматерил его и ушел. Теперь мне предстояло не просто поговорить с ним, но и сделать так, чтобы Шерхель помог мне. Причем выбора у меня не было…

Одно хорошо – я уверен, что Прохор Лапин не откажет в помощи. В конце концов, если начнется эпидемия, она рано или поздно придет в каждый дом.

* * *

– Вам все понятно? – Клим смотрел на сгрудившихся вокруг него рабочих. Те, опустив головы, вздыхали, переговаривались, разводили руками. Наконец, начальник Восточного участка магистрали Ерофей Бортников ответил:

– Паровоз мы вам дадим. Сами постараемся закончить дорогу как можно скорее. Но…

– Что «но»?

– Может быть, все это… Эпидемия, «пятнуха»… Ну, преувеличено? Может, обойдется?

– Нет, Ерофей. – Клим и Цендорж двинулись вдоль путей, рабочие пошли за ними. На ходу Елисеев продолжил говорить, подтверждая свои слова резкими жестами:

– Возможно, в Горной республике люди уже умирают. Потом «пятнуха» перекинется на другие территории. Это страшнее, чем нашествие хрустальных червей. Нас спасет только вакцина. И, простите за пафос, самоотверженный труд каждого. Так что, мужики, давайте. От вас зависит, как быстро мы перебросим медикаменты на запад.

Бортников снова вздохнул, левой рукой вцепился в бороду, правой махнул машинисту, топтавшемуся у закопченного трудяги-паровоза:

– Савва, разводи пары! Доставишь с ветерком, понял?

– Угу, – заросший до самых глаз черной, в кольцах, бородищей Савва, больше похожий на главаря разбойничьей шайки, чем на меднодорожника, кивнул и полез в кабину. Через несколько секунд паровоз застонал, окутался паром и придушенно засвистел.

– С Богом! – Ерофей перекрестил Клима и Цендоржа. Поднявшись следом за машинистом наверх, они сели на отполированную скамью. Кочегар, покосившись на нежданных пассажиров, нажал босой ногой педаль и бросил в топку дробленый сланец. Щелкнули центровики. Гулко ударили шатуны, провернулись колеса, и мимо узкого окна поплыли штабеля меднодорожных плит, горы щебня, дымящая труба крана, жилые вагончики и лица рабочих. Некоторые из них подняли руки, провожая незваных гостей, оказавшихся горевестниками.

Клим, привалившись к подрагивающей переборке кабины, задремал, но и во сне его не оставляли мысли о грядущем бедствии. Горная республика… Он никогда там не был, но судя по рассказам, место это было непростое.

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Горная республика – удивительное место. Точнее, даже не так: Горная республика – удивительная страна. Самое необычное государство, которое я знаю. Первоначально фримены старика Мак-Дауна, покинув место катастрофы посадочного модуля эвакотранспорта «Русь», поселились в живописной долине меж отрогов Экваториального хребта, называемой сегодня Верхней. Мягкий климат, отсутствие хищников, большое количество пахотной земли, альпийские луга, горные леса – настоящая идиллия. Первые желающие потянулись к ним сразу после нашествия хрустальных червей, и до начала войны в Горную республику переселилось не менее сорока тысяч человек. Там принимают всех, кто разделяет их убеждения и готов жить по принципу: «Способности каждого – для общего блага».

Фримены отвергли технологический путь развития. Самые сложные механизмы, используемые ими, – мельница и ткацкий станок. Жители Горной республики сеют местные злаки, в основном полосатку, из волокон которой изготавливаются прочные ткани, возделывают террасные огороды на склонах гор, разводят прыгунов. Каким-то образом они умудрились приручить пугливых альб и туповатых ногоедов. С увеличением населения люди освоили соседние с Верхней долиной земли. Городов в Горной республике нет вовсе, зато имеется масса небольших деревушек, поселков и хуторов на одну-две семьи. Основная статья экономики, конечно же, сельское хозяйство. Мне рассказывали, что в Горной республике каждые полгода проводят праздник урожая, настоящий, общегосударственный, если можно так выразиться, праздник, с карнавалом, награждением особо отличившихся пастухов или косарей, шумными пирушками и состязаниями по бросанию камней в небо. Этот странный вид спорта появился тут, на Медее. На вершине высокой, в двадцать-тридцать, а то и сорок метров, скалы вешается один или несколько медных гонгов. У подножия собираются участники. Специально назначенный судья отбирает метательные камни, следя за тем, чтобы они были примерно одного веса и размера. Потом начинается само состязание. Атлеты по очереди бросают камни, стараясь не просто докинуть до гонгов, но и попасть в один из них. Засчитывается лишь тот бросок, который сопровождался звоном гонга. Постепенно из соревнований выбывают те, кто не смог бросить свой камень на надлежащую высоту и с нужной точностью. Когда в игре остаются сильнейшие, гонги вешают выше, а для бросков подбирают более тяжелые камни. В конце концов остается один самый высоко и точно кидающий атлет, который объявляется победителем и получает чудной титул «Добросившего до Земли». Кстати говоря, я слышал, что этот вид спорта оказался по вкусу жителям Великой равнины, которые, за отсутствием скал, подвешивают гонги или барабаны из шкуры аллимота на треногих вышках.

Политическое устройство республики – самое примитивное. Территориально она разбита на двадцать семь ареалов. Страной управляет Совет старейшин, в который избираются самые уважаемые и опытные люди от каждого ареала. Избирательное право имеет каждый житель Горной республики начиная с четырнадцати лет. Совет старейшин под председательством Главы на своем заседании выдвигает людей в правительство, но это совсем не такое правительство, к которому мы все привыкли. Министерства республики выполняют роль консультативного органа, а все решения принимает все тот же Совет старейшин. Исключение составляет премьер-министр, который входит в Совет и имеет право голоса наряду с избранными старейшинами. В настоящее время пост премьер-министра занимает внучка главы Совета Мерлина Мак-Даун, в прошлом известная как глава боевого крыла фрименов «Леди Омикрон».

Горная республика здорово выручила нас, когда войска свободников шли штурмовать Лимес. Там приняли беженцев, поселив их в Нижнем Загорье, разрешили проход через свои земли для нашей армии и согласились предоставить нам право хранить на территории республики промышленное оборудование и вооружение, вывезенные с плоскогорья.

После окончания войны многие колонисты, в основном те, кто по крови не входил в основные этнические диаспоры, не захотели покидать свой новый дом. Таким образом население Горной республики выросло до восьмидесяти тысяч. И вот теперь всем этим людям грозит мучительная смерть от неведомого заболевания, и жизни их зависят от того, насколько быстро Лускус сможет перебросить вакцину для прививок через пустыни и горные перевалы.

* * *

Эос едва поднялась над Обрывом, когда паровоз подошел к Лимесу.

Лимес. Когда-то с легкой руки покойного Желтовского так прозвали тот рубеж, на котором колонисты отражали атаки хрустальных червей. Теперь это название закрепилось за всем плоскогорьем, на которое три с лишним года назад рухнул Большой посадочный модуль эвакуационного транспорта «Русь».

Клим с некоторым волнением смотрел на тускло блестевшую под лучами Зоряной звезды стену, сложенную из медных блоков. Она сильно отличалась от той, первой, восьмиметровой стены, которую воздвигли для защиты от хрустальных червей. Теперь проход между скалами перегораживал настоящий шедевр фортификационного искусства, с бойницами, амбразурами для стрельбы, с предвратными укреплениями. По сторонам от стены гордо высились так и не взятые врагом Северная и Южная башни. На вершине Северной поблескивали зеркала гелиографа, а Южную венчал тонкий шпиль с трепещущим на ветру флагом – зубчатая золотая стена на красном поле.

«Похоже, Шерхель обзавелся собственным гербом», – усмехнулся Клим. Впрочем, усмешка сползла с его лица, когда он обратил внимание, что проломы в Северной башне тщательно заделаны, а в воротах Лимеса стоит хорошо вооруженная стража.

Поселок, раскинувшийся перед стеной, на месте капониров, редутов и линий траншей, назывался просто и незатейливо – Посад. Он представлял собой огромное торжище. Здесь сходилось воедино множество дорог, берущих начало в затерянных на Великой равнине поселениях. Сюда стекались караваны с мясом, шкурами, плодами, медом земляных пчел, на самом деле не имевших ничего общего с настоящими пчелами, и кипами теребленой полосатки, из которой делали ткани и веревки. От южных гор, с озера Скорби, прибывали телеги, груженные рудой, содержащей редкие металлы; с побережья шли повозки с вяленой рыбой, раковинами, сушеной морской травой и солью. Бесконечные склады, амбары, лавки, трактиры, конюшни для прыгунов, загоны для альб и овец – Посад, основанный буквально несколько месяцев назад, похоже, стал одним из главных торговых центров Медеи. Клим про себя отметил, что Шерхель не стал размещать торжище внутри Лимеса, и это стало еще одной каплей, упавшей в «тревожную чашу».

Перед Посадом меднодорожный путь сворачивал влево, к пакгаузам и паровозным депо. Бородатый Савва остановил паровоз, Клим и Цендорж попрощались и спрыгнули на насыпь.

Стараясь не привлекать к себе внимания, они краем поселка, вдоль складов и задних дворов, прошли к скалам и никем не узнанные добрались до ворот. Закованная в броню стража с алебардами дотошно проверяла каждого входящего. Клим вытащил медную пластинку удостоверения, показал молча, глядя в сторону.

Бородатый стражник настороженно посмотрел на странных гостей, хмыкнул и трижды протрубил в подвешенный на цепях огромный рог. Елисеев поморщился – ему очень не хотелось, чтобы жители Лимеса узнали о приезде последнего командующего крепостью до разговора с Шерхелем. Объяснить, почему, Клим мог вряд ли. Но память услужливо вытолкнула откуда-то из глубин:

По несчастью или к счастью истина проста:

Никогда не возвращайся в прежние места…

Из приземистой караулки, грохоча наборным панцирем, выскочил дежурный офицер. Клим пригляделся, устало улыбнулся:

– Ну, здравствуй, Харитон! Я смотрю, ты все в караульных…

– Э-э-э… Господин Елисеев! О, и господин Цендорж! А я гадаю: кто ж к нам пожаловал? Какими судьбами, позвольте спросить? – Харитон Рогожкин, памятный Климу еще по поимке корректировщика свободников, раздвинул густую бороду широкой улыбкой.

– Какими судьбами – этого я тебе, друг любезный, сказать не могу. Мне нужно срочно повидать Шерхеля и Лапина. Дело важное и спешное, поэтому дай-ка нам провожатого, чтоб мы не плутали.

– Не, так не пойдет, – сразу насупился Харитон и зачем-то положил руку на обух заткнутого за пояс топора. – Я тут для того и поставлен, чтобы герра Шерхеля и господина Лапина никто по пустякам не беспокоил…

– По пустякам?! – мгновенно вскипел Клим. – Я уполномоченный Государственного канцлера! Понимаешь ты, орясина? Да я тебя…

И Клим витиевато выругался. С десяток стражников, собравшихся вокруг, мгновенно выстроились полумесяцем, опустив алебарды. Поодаль собралась приличная толпа любопытных. Дело принимало скверный оборот.

– Ты, Клим Олегыч, зря кипятишься, – примирительным тоном сказал Рогожкин. – Порядок, он ведь сам по себе не складывается, его поддерживать надо. Доложись по чести, тогда уж…

– Смерть идет, – вдруг заговорил Цендорж, глядя поверх шлемов на стену Лимеса. – Всех с собой возьмет. Никого не останется. Дай пройти. Помощь нужна.

Харитон охнул, стражники тревожно переглянулись, а Клим изумленно уставился на своего спутника – слова обычно молчаливого монгола, сказанные с какой-то особой, пронзительной интонацией, задели за живое.

«Ведь и в самом деле никого не останется, – подумал Клим. – Чего я тут выступаю. Этот бородатый Харитон всего лишь выполняет приказ своего начальства и хорошо, что выполняет».

Рогожкин тем временем уже что-то быстро говорил молодому парнишке-посыльному с сумкой на боку. Получив указание, тот выпучил глаза, повернулся на каблуках и умчался в караулку.

– Счас доложим, ответ получим – и все в порядке будет, – скороговоркой забормотал Харитон, со страхом заглядывая Климу в глаза. – А позволь спросить, Клим Олегыч, что за напасть-то? Нам ваши канцлеры, извини, до фени, но если беда настоящая…

– Настоящая, Харитон. И именно что беда, – ответил Клим. Таиться смысла больше не имело, первоначальный план рухнул. Пришлось действовать по наитию. Вскочив на передок чьей-то телеги, Елисеев мрачно оглядел толпу, стражников, шумное торжище за их спинами и начал говорить…

* * *

За стеной Лимеса произошли не менее разительные перемены, чем перед воротами. Клим и Цендорж покидали эти места, оставив после себя только руины разрушенных взрывами построек. Конечно, Шерхелю не удалось восстановить все. Дом Совета так и торчал в небо вроде огромного зуба, изглоданного кариесом, на месте госпиталя громоздились груды земли и медных блоков; зияли воронки, оставленные ракетами свободников на пространстве от ворот до завода. Но Елисеев сразу отметил: школа отстроена заново, приведены в порядок дороги, и самое главное – вновь поднялись крыши заводских цехов и густо дымят над ними новенькие трубы.

Харитон Рогожкин, отряженный провожать такую важную персону, как уполномоченный Государственного канцлера, тыча корявым пальцем, пояснял:

– Литейни поставили первым делом. Потом кузнечный цех, слесарку. Сборочный вот сегодня пускаем. Скобяной товарец производить стали – жить-то надо. Поселок от войны не пострадал – заводские там поселились, а мы ближе к лесу. Отсюда не видно, а там у нас с десяток деревень. Избы из дерева строим, как положено, чтоб дышалось легко. А то в этих медных коробах жить – ревматизм один и астма…

Клим усмехнулся – в жарком и сухом климате Медеи ревматизм был в списке экзотических заболеваний, да и случаев астмы он тоже не припоминал. Следом за Рогожкиным они отмахали уже не меньше двух километров, миновав дорогу, ведущую к Дому Совета, поселку и школе. Елисеев никак не мог взять в толк, куда они направляются.

– Мы ить как – сами по себе, – увлекшись, продолжал Харитон, поправляя съезжающий с объемистого пуза пояс с топором. – Заводским, конечно, помогаем. Дрова, лес строевой, сланец, руда – все на нас. Поэтому и прибыток пополам идет. Мы как две руки. Каждая свое дело знает, каждая на благо организьма трудится.

Снова усмехнувшись – надо же, «благо организьма!» – Клим перебил словоохотливого сибиряка:

– Ты куда ведешь-то нас?

– Дык на завод! Я ж говорил – сборочный сегодня пускаем. Все там и есть. И герр Шерхель, и Прохор, и остальные.

Пройдя под уцелевшей еще с довоенных времен аркой ворот, Клим с некоторым волнением ступил на заводскую территорию. Цендорж, шагавший следом, тоже посерьезнел, перестав вертеть коротко стриженной головой.

С тех пор как они впервые оказались здесь, вернувшись после экспедиции на «Кондоре», завод Шерхеля сильно изменился. Конечно, после разрушений, нанесенных войной, а точнее – самим основателем, ибо именно Зигфрид и подрывал свое детище во время прорыва свободников за Лимес, многие постройки еще лежали в руинах. Но все равно у любого, попавшего суда, возникало ощущение подавляющей мощи, незыблемой силы могучих медно-паровых богов, сотворенных умелыми человеческими руками.

Высились стены и трубы, больше похожие на башни, змеились кольчатые паропроводы. Дыша гарью, вздыхали топки. Вертелись под навесами огромные колеса, приводящие в движение валы, исчезающие в дымных безднах цехов. Дрожали на фермах высоких крыш отблески пламени. Лязг, гул и рокот давили на уши, едкий чад забивал нос, в горле першило. Проходя между застывших на путях составов с рудой, Клим глянул туда, где до войны располагался химический корпус, но сквозь белесую завесу пара разглядел только исполинские своды, под которыми ворочалось в клубах дыма что-то огромное, тяжкое, с выпирающим горбом.

«Не удивлюсь, если Шерхель создает тут какого-нибудь нового монстра, родственничка приснопамятного «Малыша Вилли». Что-нибудь эдакое… Шагающее, стреляющее и с огнеметом», – подумал Клим. Ему вдруг стало весело. Завод, практически восстановленный немцем, чего и говорить – вселял. Вселял много чего, но в первую очередь уверенность в человеческих силах и разуме. Затея с добычей вакцины из Второго малого модуля уже не казалась Климу бредовой и авантюрной. «Не может быть, чтобы Шерхель и его молодцы ничего не придумали. Главное – убедить их… – Клим снова глянул в сторону бывшего химкорпуса, но просвет между вагонетками заслонил маневровый паровозик с блестящим котлом. – Точнее, – закончил свою мысль Елисеев, – мне надо убедить Зигфрида».

И настроение сразу испортилось. Куда-то улетучилась веселость и то, что в ВКС называют «найс-драйв». Предстоящий разговор с упрямым и неуступчивым немцем придавил Клима не хуже плиты меднодорожного пути.

– Вот и пришли! – Харитон Рогожкин указал на толпу арбайтеров и сибиряков-беловодцев, окруживших сводчатый ангар, на новенькой крыше которого ослепительно круглился отраженный лик Зоряной звезды. – Наш сборочный. Вам туда. Ну, все, прощевайте. Мне на пост. Авось еще свидимся…

И он, потряхивая топорщащимся на животе панцирем, мелкой рысью побежал в сторону ворот, но метров через двадцать перешел на шаг, устало обмахиваясь снятым с головы шлемом.

– Вояка, – Клим хмыкнул. Цендорж, тоже глядевший вслед Рогожкину, выдал короткую фразу, как всегда, годную в афоризмы:

– Кто много ест – мало живет. Плохо!

Подходя к толпе рабочих, Елисеев увидел Шерхеля – немец торчал над собравшимися, стоя на каком-то возвышении, и яростно жестикулируя, что-то говорил – слова тонули в заводском гуле. Клима поразила перемена, произошедшая с немцем, – Зигфрид словно стал выше ростом, оброс рыжей бородой, глаза горели. Самое удивительное – Шерхель тоже заметил их с Цендоржем, и красное лицо его исказила недовольная гримаса. Он бросил в толпу короткую, как удар бича, фразу, спустился и указал кому-то на Клима. Люди начали оглядываться, пытаясь понять, что случилось. Прямо перед Елисеевым возник молодой парень со знакомым лицом и тоном, не терпящим возражений, произнес:

– Господа, герр Шерхель приказал проводить вас в его кабинет. Идемте!

«Зигфрид не хочет, чтобы мы видели его хозяйство!» – догадался Клим.

– Идемте же! – нетерпеливо повторил парень. Елисеев вспомнил его – Рихард, один из помощников Шерхеля. Полгода назад он был совсем мальчишкой.

Заводоуправление располагалось в кое-как отстроенном здании бывшей службы безопасности. Здесь же, судя по всему, находилось и конструкторское бюро. Следом за Рихардом Клим и Цендорж прошли через несколько комнат и у высокой бронзовой двери встретили Франческу Кьянци, которая уже несколько лет как стала фрау Шерхель. Франческа недавно родила второго ребенка и довольно сильно располнела. Она обрадовалась, смешно сморщив круглое лицо:

– Клим! Цендорж! Как я рада! Откуда вы?

Елисеев не стал пугать ее тревожными новостями – если Зигфрид захочет, он сам расскажет жене обо всем. Поэтому разговор пошел все больше о старых знакомых – кто, где, как устроился. Цендорж все озирался, надеясь увидеть секретаря Шерхеля белокурую Гретхен, во время оно охотно дарившую монголу свою пышнотельную любовь, но ее нигде не было.

Разговор с Франческой как-то сам собой свернул на семейные проблемы. Порадовавшись за Медею и Клима, фрау Шерхель вздохнула:

– Твоя жена тоже бедняжка, Клим. Сидит дома одна, а муж пропадает за тысячи километров… Нет-нет, я понимаю, что у тебя важное дело, иначе бы ты ее не оставил, но все же нам, женщинам, так тяжело, когда рядом нет любимого человека…

Она помолчала, опустила глаза и тихо добавила:

– Зиг так изменился после того… после Жорного леса. Он и раньше был весь – работа, работа. Помнишь: «Твоя старость спросит – где была твоя молодость»? А теперь стал совсем одержимым. Живет на заводе. Я его совсем не вижу.

Рихард, переминающийся в сторонке, кашлянул и вмешался в разговор:

– Господа, герр Шерхель велел ждать его в кабинете. Прошу!

Франческа развела руками, грустно улыбнулась:

– Не буду вас задерживать, Клим. Надеюсь, еще увидимся. Мне пора…

Отворив дверь, Рихард впустил гостей в резиденцию Зигфрида Шерхеля, после чего четко повернулся и вышел. Клим уселся в легкое плетеное кресло, закинул ногу на ногу. Цендорж опустился у двери на корточки и по обыкновению затянул вполголоса заунывную степную песню.

Кабинет выглядел вполне под стать своему хозяину – чертежи, бумаги, макеты и модели техники, все больше локомобили и паровозы, объемистая чернильница, десяток испачканных перьев. В глаза бросились несколько арбалетов незнакомой конструкции, висевших на крюках, и самые настоящие механические часы, большие, с инкрустированным камнем циферблатом и черными стрелками. До этого Елисеев встречал на Медее только солнечные часы и клепсидры.

На краю стола Клим увидел перегнутый пополам лист с колонками текста. Приглядевшись, он с изумлением понял, что это – газета. В нем немедленно проснулся профессиональный интерес, и взяв в руки шуршащий лист, Клим развернул его и прочел вслух:

– «Вестник Лимеса», номер девятнадцать. Ничего себе, а, Цендорж?

Монгол, не открывая глаз и не переставая петь, кивнул – мол, все слышу, со всем согласен.

Повертев газету в руках, Клим углубился в чтение передовицы, озаглавленной более чем с претензией: «Наше болото и как нам из него выбраться».

«Болото. Мы погружаемся в темное и гнилое болото, из которого невозможно выбраться. Вязкая топь засасывает нас. Наши руки и ноги опутаны липкими травами, темная вода давит на грудь, мешая дышать. Воздух отравлен зловонием, пелена страха застит глаза. Нужно принять правильное решение, которое поможет спастись. Но тот самый страх, всеобъемлющий, парализующий страх забивает все мысли, превращая нас в паяцев, дергающихся в болотных путах. И чем больше мы барахтаемся, чем больше рвемся к далекому берегу, тем глубже погружаемся в трясину», – прочел Клим и хмыкнул – однако!

«Нужно остановиться. Нужно успокоиться и принять решение. Но для этого необходимо хоть на миг отвлечься от действительности, от этого болота, от страха и отчаяния, владеющего всеми нами. В старину людям, впавшим в истерику, давали пощечину. Звонкую, отрезвляющую пощечину, от которой дергалась голова и вспыхивала щека. Нам нужна вот такая вот пощечина. Иначе – конец.

Конечно, и болото, и страх существуют только в нашем коллективном подсознании. Однако они есть. Я вижу, как мы, все мы, колонисты, превращаемся в дикарей. Эта дикость, варварство связаны не с техническими ограничениями, наложенными на нас неизвестным экспериментатором. Напротив, тут мы как раз сумели выжать максимум из того, что имеем. Паровые машины, ракеты, металлургия – мы завоевываем Медею и по уровню технического развития не уступаем нашим предкам из средины девятнадцатого века, а по некоторым направлениям и превосходим их, все же в нашем распоряжении знания и навыки людей, покоривших пространство и подчинивших себе глубины микромира.

И тем не менее я наблюдаю всеобщую деградацию. Мало того – я чувствую, что и сам деградирую. Не физически – духовно. Это походит на «новое средневековье», которое наступило после Великого века. Глобализация, попытка создать потребительский рай на земле, унифицировать всех и вся привели к тому, что Землю захлестнула волна локальных кровавых усобиц. Из потаенных уголков на свет вылезли ложные учения и псевдонаучные теории, изуверские секты множили свои ряды на всех континентах, а отдельные подвижники, пытающиеся воззвать к разуму одуревших, без тени сомнения объявлялись безумцами».

– Ни хрена себе! – снова вслух высказался Клим и посмотрел на подпись, уже зная, чью фамилию там увидит. Догадка оказалась верной – автором статьи значился «З. Шерхель».

– Вот, значит, как… – пробормотал Клим и вернулся к статье.

«Я не жил в ту пору. Первая половина двадцать первого века для меня – темная полоса истории. Она гораздо темнее, чем Великий век, освещенный не только заревом пожарищ тотальных войн, но и светом великих открытий и достижений. Что характерно – в «новом средневековье» научно-технический прогресс не останавливался, но все новое, что возникало тогда, тут же ставилось на службу узколобой морали, царившей повсюду. Из тех времен до нас дошел странный термин «консюмеризм», хотя господин Лапин утверждает, что более тут подходит русское слово potrebliatstvo. Так в искаженной форме мыслящие люди той эпохи именовали феномен торжества общества потребления, которое и вызвало к жизни «новое средневековье». Потребитель сер, туп и эгоистичен. Он не желает ограничивать себя ни в чем. Он жрет, пьет, развлекается до тех пор, пока не умрет. Больше ему ничего не надо. Он подобен человекообразному трепангу, движущейся кишке, пожирающей, потребляющей все, что попадется на пути. Ему нет нужды мыслить. Его мозг атрофируется. Из всего многообразия созданного человечеством за тысячелетия своего развития он отфильтровывает только то, что развлекает и ублажает его. «Новое средневековье» стало эпохой торжества индустрии развлечений, причем самого низменного пошиба. Это коснулось всего – театра, литературы, музыки, живописи, кинематографа, глобальной информационной сети.

И именно консюмеризм привел к тем ужасным катаклизмам средины XXI века, к той кровавой каше, которая поставила нашу цивилизацию перед выбором: жить или умереть. Тогда люди сделали свой выбор, и история двинулась вперед, оставив позади период регресса. Но это была Земля, и это были миллиарды и миллиарды, это были народы и государства. А что можем противопоставить надвигающейся катастрофе мы, колонисты Медеи? Нас меньше миллиона, все еще меньше, несмотря на то что бывшие стерильными мужчины и женщины вдруг, по воле рока или неизвестного экспериментатора, получили возможность продолжить свой род и незамедлительно воспользовались этой возможностью.

Пока шла война со свободниками, пока все колонисты были разделены линией фронта, разбиты на два лагеря, никто не замечал угрозы. Но вот война закончилась. И тут же стали видны грозные предвестники грядущей опасности, отвратительные приметы «нового средневековья» по-медейски.

Причем точно так же, как и на Земле в прошлом, у нас основной питательной средой, гумусом консюмеризма стали женщины. Они хотят всего – и сразу. Домов, земли, скота, одежды, украшений, зрелищ и возможности по десять раз на дню встречаться с товарками и обсуждать последние слухи и сплетни. Они не хотят жить на фермах и в небольших поселках, разбросанных по Великой равнине. Они не хотят простой жизни. Им нужен город, большой город, который может удовлетворить их желание потреблять. И такой город у них есть. Там, на гнилом западе, в Фербисе, они создали Лигу женщин Медеи, которая постоянно вмешивается в дела слабого Временного правительства планеты…»

– А вот это уже тянет на пропаганду, причем пропаганду враждебную, дорогой друг Зигфрид, – прокомментировал прочитанное Елисеев, нахмурившись.

«…И конечно, дурную службу нам сослужили деньги. Деньги, появившиеся в так называемой империи самопровозглашенного императора Сычева, разделили колонистов на чистых и нечистых, на агнцев и козлищ. Вслед за деньгами возникла и торговля: ярмарки, магазины, лавки. И это при том, что у нас до сих пор нет нормальных больниц и школ, нет массы вещей, присущих цивилизованному обществу.

Зато уже появилось то, что на Земле называется «паразитарные секторы экономики». Достоверно известно, что при стекольном заводе Фербиса возникла мастерская, в которой налажен выпуск украшений – бус, браслетов, серег и прочей сверкающей ерунды. За месяц, всего лишь за месяц, эта мастерская расширилась и превратилась в настоящую фабрику, размерами, объемом продукции и численностью персонала превысив своего родителя – стекольный завод. Кроме того, в Фербисе существует с десяток фитнес-центров. Очередь в них расписана на год вперед. Там, в душных залах, отделанных с кричащей роскошью, сотни женщин, в основном жены и родственницы чиновников Временного правительства и крупных бизнесменов, ежедневно потеют, сбрасывая лишние килограммы. К слову: на прыгуньей ферме физические нагрузки в разы интенсивнее, но никто из этого «неоматронства» не хочет работать».

– Хм… – Клим отложил газету, посмотрел в распахнутое окно на синие вершины далеких гор. – А Зиг неплохо осведомлен о наших делах. И не скажешь, что врет. Все – правда. Правда, поданная под некоторым углом…

Он пробежал глазами последние абзацы: «Повсюду ширятся ряды гадалок, предсказательниц, всевозможных волшебниц, якобы умеющих услышать «голос планеты». В Горной республике появился какой-то Юный Пророк, пятнадцатилетний сопляк, к которому явился дух Матушки Марии и просветил его, как нам всем жить дальше. У этого пророка уже несколько тысяч последователей. Он ходит по пустынным землям в районе Лежачих камней и проповедует, а огромная толпа, вместо того чтобы заниматься делом, жадно ловит каждое его слово. С этим еще предстоит разбираться, но власти Горной республики почему-то бездействуют.

Совсем недавно у меня в семье, так же как и в семьях многих из вас, родился ребенок, мальчик. Как всякий нормальный отец, я безмерно счастлив, но в то же время, как всякий нормальный отец, я встревожен. В каком мире будет жить мой сын? Каким он будет, этот мир? Не знаю, но думаю, что не таким, как сейчас. Не таким, потому что я постараюсь изменить его. В будущем не будет места наползающей на нас гнили. Из болота нужно не просто выбраться, его необходимо осушить. Осушить навсегда. Навечно…»

И уже прочитанная Климом лаконичная подпись – «З. Шерхель».

Елисеев не успел толком обдумать эту, с позволения сказать, статью, более похожую на манифест, как дверь с треском распахнулась. В кабинет широким шагом вошел сам Зигфрид Шерхель. Клим встал, улыбнулся.

– Рад видеть тебя, Зиг! Я смотрю, ты тут здорово развернулся…

– А вот я не рад тебя видеть! – немедленно отозвался немец, усаживаясь за стол. Часы на стене зазвенели, отбив три дребезжащих удара. – Зачем приехал? Что вам нужно от меня?

– Не от тебя, Зиг. От вас. От всех. Дело скверное. Очень. – И Клим рассказал Шерхелю все, что знал о «пятнухе». Немец слушал и мрачнел с каждой минутой. Когда Елисеев замолчал, Шерхель обеими руками вцепился в рыжую бороду и спросил глухим голосом:

– Ну а каков путь реализации этого проекта? Только не говори, что одноглазый черт ничего не придумал.

– Отчего же, конечно, придумал. – Клим посмотрел немцу в глаза. – Водолазный колокол. Просто и эффективно.

Шерхель сморщился, как будто съел что-то кислое.

– Средневековье уже поглотило вас. Вы даже мыслите историческими категориями. Водолазный колокол! Глупцы! А если медицинские отсеки находятся в глубине модуля? У ныряльщиков не хватит воздуха добраться до них.

– Что же ты предлагаешь? – с ледяным спокойствием спросил Елисеев. «Глупцов» он пропустил мимо ушей.

– Скафандры. Я недавно инспектировал хранилище с невостребованным оборудованием. Двенадцать штатных скафандров в прекрасном состоянии. Если герметично подсоединить к ним шланги для подачи воздуха, проблема решена. Таким образом…

На секунду прервавшись, немец шагнул к столу, подхватил перо, макнул в чернильницу и начал быстро записывать, то и дело бросая на Елисеева быстрые взгляды.

– …Самой главной проблемой становится воздушный нагнетательный насос. Так же нужно будет продумать систему клапанов для стравливания лишнего воздуха из скафандра. Шланги. Освещение под водой. Хотя это как раз просто – у нас есть запас фальшфейеров. Ну, и выносную стрелу, которая будет опускать водолазов прямо на корпус модуля и поднимать контейнеры с медикаментами. Это… Это… шайсе, это займет никак не меньше пяти дней!

Шерхель не глядя сунул руку за спину и дернул какой-то рычаг. За дверью ударил колокол. На пороге тут же возник невозмутимый Рихард с листом бумаги и пером в руках.

– В семнадцать ноль-ноль – общее совещание. И срочно отправь человека к господину Лапину. Пусть передаст – «огонь на башне». Он знает. Все! – отчеканил немец.

Клим улыбнулся. Таким Шерхель нравился ему куда больше…

* * *

Поздним вечером того же дня, отпустив конструкторов, инженеров и управляющих, озадаченных Шерхелем по полной программе созданием насоса, крана и прочего необходимого для операции по подъему медикаментов, Клим, Цендорж, Прохор Лапин и сам Шерхель задержались в кабинете немца. Рихард принес поднос с бокалами, наполненными темным «ягодным» вином, блюдо с закусками. За окнами полыхал один из тех пугающих медейских закатов, когда половина неба залита жидким огнем, а другая половина тонет в чернильном мраке надвигающейся ночи.

– А если нет там ни хрена? – как в трубу, прогудел устроившийся в глубоком кресле Прохор Лапин. – Может такое быть? Или испортилось все… Времени-то прошло – ого сколько.

– Тогда мы все умрем, – спокойно сказал Клим, глядя в окно. С некоторых пор он предпочитал если не быть, то хотя бы изображать из себя фаталиста.

– Не хотелось бы… – пробормотал Лапин, сгорбившись. Стеклянный бокал тонул в его громадной ладони.

– Ду гейст мир ауф ди айер! – выругался Шерхель и хватил кулаком по столу. – Завели панихиду! «Мы все умрем». Тьфу! Противно слушать. Человек есть мера всех вещей. Напомнить, кем сказано? А раз мера всех вещей, стало быть, этой мерой и нужно все мерить. И смерть в том числе! Всем ясно?

– Твой энтузиазм бы – да Богу в уши, – усмехнулся Клим. Немец тяжело задышал, выкатив глаза, и разразился бранью:

– Лек мих ам арш! Или будет по-моему – или никак не будет! Я вас не звал! Сами прибежали: «Зигфрид, спаси, Зигфрид, помоги!» Стало быть, не можете без Зигфрида?

– Зигфрид! – укоризненно пробасил Прохор Лапин, но немца было уже не остановить.

– Вакцину поднять – это вам не велорикши конструировать. И не власть делить! В вашем гадючнике специалистов не нашлось – что делать? А-а-а! Есть же Шерхель, старый друг, чудаковатый немчик. Он поможет, он спасет…

– Зигфрид! – снова подал голос Лапин, тяжело взглянув на разошедшегося Шерхеля.

Елисеев поморщился, допил терпкое вино и обратился к немцу:

– Зиг, зачем ты себя накручиваешь? Я приехал к тебе потому, что так сложились обстоятельства. От Лимеса до озера Скорби в разы ближе, чем от Фербиса! Тем более что о «пятнухе» мы узнали в Каменном форте. Ты же сам все понимаешь – чего тогда злишься, истерику тут симулируешь?

– Он вам с Лускусом простить не может, что вы Сыча с компанией на рудники не отправили, – простодушно бухнул сибиряк из своего угла. – И Временное правительство это ваше…

– А-а-а! – протянул Клим. – Ну, это другое дело. Завидуешь, что ли, Зиг? Так мы тебя звали. Или ты сразу хотел на место Сыча? В эти, как там у вас это называется… фюреры?

Клим произносил эти слова, уже ругая себя и понимая – сейчас немец взорвется и результатом этого взрыва может стать все, что угодно, вплоть до отказа Шерхеля помочь. Но поделать с собой Елисеев ничего не мог – он тоже злился на Зигфрида, на его непробиваемое, патентованное упрямство, граничащее с тупостью. Что-то похожее почувствовал и Цендорж. Он все так же сидел на корточках у стены, вот только пулевая винтовка, прислоненная к дверному косяку, неожиданно оказалась на коленях монгола.

Но, вопреки ожиданиям, Шерхель вдруг рассмеялся:

– Шайсэгаль! Рыжий фюрер планеты Медея Зигфрид Шерхель! Да, ты разочаровал меня, Клим. Как там говорится по-русски? «Не меряй на свой аршин?» Вот и не меряй. А если серьезно…

Немец сжал кулаки, бросил взгляд за окно на догорающий закат и снова заговорил:

– Пойми, дубина! С того момента, как вы с Лускусом решили строить новый дом на фундаменте, заложенном Сычом, все, что будет происходить на стройплощадке и в будущем доме, нужно рассматривать в свете одной простенькой фразы. Догадываешься, какой? Нет? Все очень просто: «Кому это выгодно?» Да, да, именно так! Вы решились воссоздать на Медее этот трухлявый демократический пень, что отравил своим зловонием Землю. Тебе ли не знать, Клим, что при демократии у власти находятся те, кто богаче, у кого туже мошна. Вы закончили войну – спасибо! Но вы тут же и заложили основы для новой, вечной войны, войны между богатыми и бедными. Погоди, вот увидишь, еще до этих ваших сво-о-ободных выборов вы почувствуйте, что это такое – капитал. А уж потом, когда купленные депутаты выберут в новое, уже не временное, правительство тех, кого нужно Сычу, вы поймете, в какую ловушку загнали не только себя, но и всех колонистов. Поймете – да поздно будет… Сыч и его свора обвели вас вокруг пальца! Он спокойно пересидит нынешний переходный период, а потом покажет себя во всей красе. Он еще президентом станет. Вот увидишь!

– Ты поэтому башни ремонтируешь и новые модели арбалетов разрабатываешь? – в упор спросил Клим.

– Так я тебе и ответил, – хохотнул Шерхель, отхлебнул из бокала, сморщился и уселся на стул у окна.

– Долдон ты, Зиг, – сказал Елисеев. – То ли книг своего земляка Маркса начитался, то ли моча тебе в голову ударила. Нет, инженер и организатор ты классный, никто не спорит. Но в остальном… Такая у тебя в мозгах каша. Может, это Жорный лес так подействовал?

– Что-о?! – взревел Шерхель, вскакивая. – Да если хочешь знать, это из-за вас с этим… – он ткнул пальцем в Цендоржа, – я туда попал! Вы меня бросили тогда, в тумане.

– Ну, знаешь… Ты говори, да не заговаривайся! – Клим тоже поднялся, кровь бросилась ему в лицо. – Если бы не «пятнуха», я бы тебе…

– Что, ну что? – Немец одним прыжком выскочил на средину кабинета. – Договаривай!

– Так, мужики… – Лапин выпрямился во весь свой медвежий рост, с хрустом потянулся. – Время позднее, пора на боковую. Зиг! Я их к себе заберу, а то порвете тут друг друга. Один, понимаешь, дубина, второй – долдон… Старые друзья, едрена мать!

– Он мне не друг! – Шерхель задрал бороду, сложив руки на груди. Клим промолчал.

– Ну и ладненько. – Прохор приобнял Елисеева за плечо, подталкивая к двери. – Пошли. Поглядите, как мы живем-можем, людей заодно отберем.

Клим все же сделал попытку к примирению.

– Зиг! Давай завтра спокойно поговорим – что, кто, как. Ладно?

– Я с тобой разговаривать больше не хочу. Вообще, – твердо сказал Шерхель. – Не хочу, и – не буду! Клянусь.

Елисеев вздохнул, повернул к двери. Лапин уже вышел из кабинета, Цендорж маячил за его плечом, постреливая глазами на Шерхеля.

Перед тем как уйти, Клим неожиданно подошел вплотную к немцу и негромко спросил:

– Скажи, Зиг – ты что-нибудь слышал о ней? Она бывает здесь?

Шерхель глянул Елисееву в глаза, потом отвел взгляд и отрицательно покачал головой.

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

У Лапина имелся личный четырехосный локомобиль, быстрая и на удивление малошумная машина, но несмотря на скорость и хорошую дорогу до земель, населенных ныне беловодцами, мы добрались уже глубокой ночью.

Сибиряки обосновались у подножия Медных гор. Их деревни и выселки в распадках и на поросших каменной сосной склонах светились в темноте редкими огоньками. Неожиданно я почувствовал некоторое умиротворение. Не знаю, откуда оно взялось – то ли его навеяли запахи близкого жилья, такие исконно-простые, но в то же время очень уютные, домашние, то ли сама местность здесь располагала к спокойствию духа, но так или иначе я вдруг подумал, что когда-нибудь было бы неплохо приехать семьей к Лапину в гости. И тут же внутренний голос напомнил мне, что прежде нужно одолеть «пятнуху», иначе «когда-нибудь» не случится никогда…

На постой нас с Цендоржем определили в гостевую избу – примечательное сооружение, двухэтажное, крепкое и основательное, как и все у беловодцев. Заправляла в гостевой избе Прасковья Карповна, пожилая круглолицая женщина, быстрая в движениях и острая на язык. Когда мы прибыли, оказалось, что в большой горнице (а комнаты в нашем временном жилище именовались архаично: светелка, опочивальня, горница) полным-полно народу, все больше молодых девушек. Рассевшись на лавках вдоль бревенчатых стен, они, похихикивая и перешептываясь, поглядывали на нас. Впервые за годы, проведенные на Медее, я обратил внимание, как изменилась женская одежда. Если вначале все ходили кто в чем был – комбинезоны, плащи из спас-комплектов, какие-то хламиды, скроенные на скорую руку из теплоизолянта, то теперь беловодские девицы щеголяли в настоящих платьях, украшенных ручной вышивкой, в вязаных безрукавках, в кожаных жакетиках и стеганых душегреях. Впрочем, ни одна из девушек не забыла, где ей выпало жить – у всех талии были перехвачены широкими поясами и то тут, то там меж вышитых узоров и цветов виднелись кольцевые рукояти звенчей.

Лапин с веселым изумлением обвел горницу взглядом и рявкнул:

– Прасковея! Эт-то что за посиделки?

– Так посиделки и есть, – затараторила хозяйка гостевой избы, знаками показывая девкам, что надо уходить. – Ты, батюшка, сам молодым был, знашь ведь, как оно – собралися, косточки помыли, погадали. А там уж и спать.

– Я те дам – погадали! – Несмотря на суровый тон, Прохор улыбался в усы. – Сколько раз говорено: держать избу в чистоте да в пустоте.

– Чистота да пустота на погосте хороши, – немедленно откликнулась Прасковья Карповна и тут же переключилась на нас: – Гости дорогие! Пожальте, люди добрые! Стол накроем, повечеряем. А может, баньку с дальней дороги? Или сразу в опочивальни?

Мы с Цендоржем замялись. Мимо, шелестя подолами, шмыгали все так же хихикающие девицы.

– Дядька Прохор! Чего ты нас погнал? Может, гостям вон с нами посидеть охота? Может, интересно им, а? – выпалила из девичьей стайки самая бойкая.

– Я те дам – интересно! Хворостиной! И отцу завтра скажу, какие такие предложения его дочь ненаглядная серьезным людям делает! – Прохор уже откровенно смеялся.

– Да ничего я не делаю. Па-адумаешь! – заворчала девушка под смех товарок. – Серьезные люди, тоже мне. Один тощой, второй косоглазый…

– Ефросинья! – рыкнул Лапин, и девки с хохотом выкатились за порог.

За окном немедленно грянул девичий хор. Я вслушался в слова и от удивления открыл рот. Высокий чистый голос Ефросиньи выводил:

Разложила девка тряпки на полу,

Раскидала карты-крести по углам,

Потеряла девка радость по весне,

Позабыла серьги-бусы по гостям…

Подруги подхватили:

По глазам колючей пылью белый свет,

По ушам фальшивой трелью белый стих,

По полям дырявой шалью белый снег,

По утрам усталой молью белый сон.

Ефросинья снова повела соло:

Развернулась бабской правдою стена,

Разревелась-раскачалась тишина.

По чужим простым словам, как по рукам,

По подставленным ногам – по головам.

Хор продолжил:

А в потресканном стакане старый чай,

Не хватило для разлету старых дел.

Фотографии – там звездочки и сны.

Как же сделать, чтоб всем было хорошо-о-о…

Ефросинья уже выводила следующий куплет:

Все что было – все, что помнила сама,

Смел котейка с подоконника хвостом.

Приносили женихи коньячок,

Объясняли женихи – что почем.

Закончили песню девушки отчаянно:

Кто под форточкой сидит – отгоняй.

Ночью холод разогнался с Оби,

Вспоминай почаще солнышко свое.

То не ветер ветку клонит, не дубравушка шумит…

– Откуда они такое знают? – спросил я у Лапина.

– А чего? Народная наша. Почему спрашиваешь?

– Это в конце Великого века написала Яна Дягилева. «Нюркина песня» называется. Я в темной зоне И-нета нашел, когда… Ну, неважно. В общем, была девушка такая. Пела – как дышала. Потом она… погибла, короче.

– Дела-а… – протянул Прохор. – У нас лет десять назад с Новосиба три десятка семей переселились. Они эту песню с собой и принесли. Вона как бывает – песня человека на две с лишком сотни лет пережила, а?

И тут же, спохватившись, кинулся, распахнул окошко и заорал в ночь:

– Глафира! Как до Потеряйки дойдете, скажи Терентию, пусть арбалет возьмет да Фроську проводит! Слышишь, нет?

Из темноты долетели два веселых голоса, прозвучавших практически одновременно:

– Хорошо, дядька Прохор! – это, видимо, Глафира.

– Ой, да не надо. Сама дойду! – это уже Ефросинья.

Лапин, отдуваясь, уселся на лавку.

– Она без матери. Отец день-деньской на руднике. Дальше всех живет, на отшибе. Там через лес тропа. Ну, и грызло шалит в последнее время. А девка хорошая, жалко, если чего случится.

И помолчав, добавил:

– Была б плохая – все одно жалко…

– Что за грызло-то такое? – спросил я.

– А-а, – махнул тяжелой рукой сибиряк. – Зверь местный, лесной, видом вроде кабана, только хищный. По повадкам на росомаху похож. На одинокого человека напасть может запросто. Надо облаву сделать, повыбить их. Пока вот так вот обходимся.

Тем временем проворная хозяйка умудрилась накрыть на стол. Мы здорово проголодались, а от выпитого у Шерхеля вина у меня еще и разболелся желудок.

– Ешьте, господа хорошие, не брезгуйте. У нас все просто, да сытно… – ворковала Прасковья Карповна, наливая в глубокие миски ароматную похлебку.

– Ну, это… Пойду я. – Лапин махнул нам рукой. – Утром человека пришлю, проведет ко мне. Бывайте!

– Это как так – пойду? – всплеснула руками хозяйка. – Это куда ты пойдешь, не жрамши? Свою будить ведь станешь. Пусть поспит, а ты, Проша, нут-ка не рядись, садись за стол. Давай, вот тебе ложка, вот и кружка. Счас я…

И, подмигнув озорным глазом, Прасковья Карповна отворила низенькую дверь и нырнула в темный проем…

Помимо прыгуньей похлебки, умело сваренной с пряными корешками и кисловатыми листьями макаронника, на столе обнаружилось копченое сало, розовое, как весенний рассвет, страшная с виду, синяя, но необычайно вкусная кровяная колбаса («Альбу третьего дня резали», – пояснила хозяйка), запеченные в глине двухвостки, сочащиеся янтарным жиром, разнообразные соленья-моченья и стопка румяных лепешек из толченого мучного корня.

– Это вы всегда так едите? – спросил я, работая ложкой, а равно вилкой и ножом.

– Не, – усмехнулся Лапин, охотно принявший предложение Прасковьи Карповны поужинать. – Обычно у нас поболе всего будет. А это так… на скорую руку для ночных гостей.

– Ну чего лепишь! – укорила Прохора вернувшаяся хозяйка и обернула к нам улыбающееся лицо: – Заводские приезжали, инженера. По рудным делам. Принимали мы их. Понятное дело, осталось вот – и хлебово, и жареха, и закусь. Ешьте, ешьте, оголодали, видать. А я вам вот…

И хозяйка бухнула на стол запотевший кувшин.

– Наливочка это. Сама делаю. Не побрезгуйте!

– Эх, Прасковья, – пробасил Лапин, качая головой, но первым пододвинул кружку.

Забулькало, по горнице поплыл дразнящий запах. Прохор прищурился на дрожащий огонек лампы, посерьезнел.

– Ну, мужики, будем! За все хорошее!

Мы чокнулись, выпили. Наливочка оказалась приятной на вкус и весьма хмельной – мне сразу ударило в голову, руки отяжелели.

– Закусывайте, закусывайте, – суетилась Прасковья Карповна, подкладывая нам на тарелки. – Я вот вам еще компотику принесу…

Мы ели, пили, и постепенно напряжение последних дней спадало – по телу разливалось приятное успокоение, тревожные мысли уходили на второй план, прятались где-то в темных закоулках. Тихая ночь стояла над Медеей. За открытым окном звенели сверчки, вокруг лампы вилась мошкара. Я поймал себя на том, что именую местных насекомых уже безо всяких оговорок, хотя это только так говорится – сверчки, мошкара. Энтомологов среди выживших колонистов не оказалось, и насекомых никто толком не изучал. Мы просто называли их по степени похожести с земными аналогами – кузнечики, муравьи, комары. Например, сверчки, что стрекотали сейчас в темноте, больше походили на гусениц с большими овальными крыльями. В Фербисе их даже держали в домах, в изящных клетках, плетенных из медной проволоки. Считалось, что сверчок приносит в дом удачу и благополучие.

За этими размышлениями я и не заметил, как осоловел. Цендорж, похоже, вообще держался из последних сил, то и дело зевая. Пора было ложиться – мы толком не спали уже неделю.

Прохор, приняв хозяйской наливочки, раскраснелся и пустился в разглагольствования:

– Мы ведь, беловодцы, как – своим умом живем. Земля тут подходящая – вода есть, лес есть, руду ломаем, сланец. Торгуем помаленьку, дома строим, скотину держим, огородики там… И ничего другого нам не надо. Это у вас там – го-су-дар-ство! – Сибиряк произнес это слово с некоторой брезгливостью, нарочито раздельно.

– Ты кислое с пресным не путай, – вяло ответил я, отправляя в рот кусок копченого сала. – Государство, оно в первую очередь для безопасности. Не будь его – мы бы аллимотовой сытью давно все стали.

– Тьфу ты, опять эта песня! – чуть ли не обрадованно встрепенулся Лапин. – Ты что думаешь, мы свое государство построить не можем, оттого по-старинному, общиной, и живем? Да если б мужики захотели… Да если б нам надо было… Вырастили бы мы себе во-от такенные пасти – и пошли хавать всех подряд. Кто б нас остановил? А?! Дристуны эти заполошные? Блатота? Чуреки? Всех бы поели! Ам – и нету.

Я посмотрел в кружку, одним глотком «добил» наливку и откинулся на спинку лавки. Прохор, как ни крути, был прав – сибиряки воевали отчаянно. И, пожалуй, безо всяких оговорок являлись лучшими бойцами на планете.

– Сам понимаешь – не бахвалюсь я, – гнул свою линию Лапин. – На Земле мы поперек горла правительству стали, ну да и договориться не получилось. Уж больно высоко они там сидят, не допрыгнешь. А тут все свои, все рядом. Ты вот насупротив меня сейчас – скажи, чего мы вам покоя не даем?

Надо было отвечать, но отвечать не хотелось. Хотелось лечь, закрыть глаза и уснуть. Я улыбнулся, хлопнул ладонью по столу.

– Успокойся. Все нормально. Будет вам покой. Живите, как хотите. У нас сейчас другая беда…

– Это да, – кивнул кудлатой сивой головой Лапин. – Что верно, то верно. Но просить беду избыть вы опять же к нам пришли, а? Получается, что как беда – без нас никак. А как нет беды – вы к нам лезете. Почему?

У меня сложилось стойкое ощущение дежавю – совсем недавно я уже имел похожий разговор.

– Знаешь что, Прохор… Давай-ка отложим эти разборки. Глаза у меня сами собой закрываются, и башка не варит. Давай завтра?

– Завтра, завтра… – пробурчал сибиряк, поднимаясь. – А то, что башка не варит, – это точно.

– Совсем ты заболтал гостей, – насела на него хозяйка, кивнула на похрапывающего Цендоржа. – Мальчонка вона сомлел совсем. Пусть отдохнут люди. И ты иди, поспи.

Прохор потер лицо большими ладонями, встряхнулся.

– И-эх! Ладно, Прасковья, твоя правда – спать пора. Ты, Клим Олегыч, на меня не серчай, я не со зла… И вот еще что. – Прохор вдруг хитро улыбнулся. – Я гляжу, винтовочки у вас. А с патронами как?

– Хреново, – откровенно ответил я.

– Я так и думал. Короче, есть у меня. Цинка полная. Когда еще на Лимесе заварушка была с этим… генералом, мать его… В общем, притырил я. Так что поделюсь. Но! – Лапин поднял толстый палец с носорожьим ногтем. – Все не дам. По полста на брата. Идет?

– Еще как идет! – Радуясь, что мы соскочили с неприятной, «политической» темы, я потер руки. Цендорж же немедленно проснулся и влез с простецким предложением:

– А по сотне можно?

– По шее можно! – ухмыльнулся сибиряк. – Ладно, хрен с вами, отсыплю по семьдесят пять. Ну все, мужики, утро вечера трезвее. Давайте на боковую…

* * *

Как и предполагалось, Елисеев пробыл у беловодцев пять дней. За это время они с Прохором Лапиным отобрали отряд добровольцев для похода к озеру Скорби, подготовили возы и припасы. К разговору о государственном устройстве Медеи и месте сибиряков в этом устройстве больше не возвращались, но Клим чувствовал, что Лапин помнит о нем.

Ветреным вечером пятого дня с Лимеса приехал на паровой моториссе Рихард. Он привез две новости, и обе хорошие. Во-первых, Шерхель закончил насос, отладил его, разобрал и подготовил к отправке. Кроме того, на озеро Скорби поедут паровая машина и кран, тоже в разобранном состоянии. Во-вторых, Восточный и Западный участки магистрали наконец-то встретились и путейцы положили «золотую плиту», символизирующую окончание строительства Большой магистрали. Теперь между Фербисом на западе и Лимесом на востоке имелось прямое меднодорожное сообщение. Это позволяло перебросить вакцину в бывшую имперскую столицу в самые кратчайшие сроки. Теперь оставалось ее только достать.

Клим распорядился немедленно выступать, и возы сибиряков потянулись от Медных гор к Лимесу. Сам Елисеев вместе с Цендоржем уехал на моториссе – проконтролировать отправку механизмов. Шерхель выделил ему в помощники инженера Жемчужникова, сам же от встречи уклонился.

Ранним утром шестого дня караван с техникой покинул Лимес. Над Посадом реяли черные карантинные флаги. На окраине собралась огромная толпа. Клим видел глаза людей – в них читалось отчаяние. Погонщики захлопали бичами, подгоняя прыгунов. Не дожидаясь Лапина и его людей, караван двинулся на юг…

* * *

Ночь неслышно опустилась на отроги Экваториального хребта, быстро залив холмистую равнину мраком. Высыпали тусклые звезды. Догорали багровые отсветы на ледяных шапках далеких вершин. В сгустившейся тьме под темными кронами каменных сосен стояли трое. Легкий ветерок шевелил ветви. В стороне похрапывали, чавкая травой, оседланные прыгуны.

Вызвездило. Из-за гор выглянул, точно из засады, краешек Аконита – и тут же спрятался. Сегодня была не его ночь. Ветер усилился, наливаясь промозглой стынью. Заунывно прокричала где-то в степи ночная птица.

Один из ожидавших под каменными соснами тревожно вслушивался в ночь. Двое других, привалившись спинами к толстому стволу дерева, переговаривались вполголоса:

– Что-то долго сегодня…

– А тебя что, ждут где?

– Ну, ждут не ждут, а торчать здесь большой охоты не имею.

– Чего ж ты вообще к нам пошел? Сидел бы дома, с бабой, прыгунов стриг да огород копал.

– Ишь ты – к нам! А может, это не я к вам, а ты к нам? Я-то с самого начала пошел, как клич кинули среди людей – кто, мол, за себя жить хочет, без правителей да командиров. Сразу и того…

– А я после войны. Зло меня взяло. Рубились, рубились, головы клали – и на тебе! Мир всеобщий, какое-то Временное правительство… Измена, короче! Лучше уж и впрямь, вот как ты говоришь – без правителей и командиров.

– Вот это ты правильно понимаешь: где власть, там и измена. Начальник всегда свою выгоду вперед общей поставит – и людей предаст. И я за то бьюсь, чтобы начальников не было, чтобы народ все решал, сообща. И если у меня желание какое – я о нем открыто говорю, чтобы обсудить с людьми. Так что про бабу и прыгунов мне тут не надо, брат.

– А-а, ты вон в каком смысле. Тогда конечно… Тогда я тоже тут быть не хочу. Надоело. Пока еще он придет, пока разговор, а потом полночи до койки ехать. Давай-ка старшому скажем, что пора двигать отсюда.

– Я вот сейчас как скажу кому-то обухом по загривку! – с угрозой пророкотал из темноты старший небольшого отряда. – Дурни вы. Ваша мать анархия, она только тогда возможна, когда врагов никаких не останется, и все братьями станут. А воевать без дисциплины, без командиров и строгого подчинения невозможно. Так что языки подвяжите и глядите в оба.

– Криг, а может, он и не придет вовсе? – несмотря на прямой приказ «подвязать язык», все же спросил один из анархистов.

– Цыц! – зашипел на него Криг, отступая в глубь зарослей. – Кажется, идет…

Вскоре со стороны невидимой в темноте дороги, тянущейся вдоль гор, послышался тихий посвист. В ответ каждый из троих тоже свистнул особым образом, прикрывая рот ладонью. Затрещали взводимые арбалеты. Зашумела трава, и на фоне темно-синего неба появился черный силуэт. Трое тотчас же взяли его на прицел. Тот, кого называли Кригом, выступил вперед и прошептал:

– Сила и Воля!

– Сила и Воля! – так же шепотом ответил пришедший. Арбалеты опустились, все облегченно выдохнули.

– Здравствуй, брасса. – Криг хлопнул пришедшего по плечу. – Чиста ли была твоя дорога? Что случилось, зачем подал знак?

– И тебе всех благ, брасса. Дорога была чиста, но длинна. Чудные у нас дела. Давай присядем. Я с обеда в пути – ноги гудят.

– Прости, брасса. Я постелю плащ – отдыхай. Шавчи! Бен! Сообразите попить-поесть гостю!

Некоторое время в небольшой рощице царила тишина, нарушаемая лишь бульканьем да приглушенным стуком горлышка кувшина о край походной кружки. Наконец пришедший снова заговорил:

– С севера по тракту пришли люди. Много. Полсотни и еще сотня.

– Почему так делишь? – быстро спросил Криг.

– Те полсотни – не простые. Это мастера, умельцы Бешеного немца. Они из-за Лимеса. А сотня с ними – бородачи, что у Медных гор живут. С собой много возов гонят. На возах машины всякие, припасы, снаряжение.

– Куда идут?

– К озеру. Больше некуда. Наша деревня на пути туда предпоследняя. Дальше только Закатный хутор, и все – озеро. У нас они не остановились, а в хуторе три дома да два сарая, там им и вовсе делать нечего. Значит, к тем, к черным, идут.

– Зачем?

– Кабы знать… Но машины с собой волокут не зря. Пощупать бы их… стрелой в брюхо! – сидящий на плаще человек хищно засмеялся.

– Полторы сотни. – Криг задумчиво смотрел на звезды, проглядывающие сквозь темные кроны деревьев. – Бойцы, охрана? С оружием там много?

– Да как сказать, брасса… – пришедший замялся. – Те, что от немца, они хоть и мастеровые, а рубятся не хуже легионеров. Да и простой народишко у нас за войну научился, как за звенч браться да из арбалета пулять. А за медногорцев и говорить нечего. Так что сам пойми – много там охраны или нет.

– Ну да, – кивнул Криг. – Вроде и нет совсем, а как до дела дойдет, так все полторы сотни встанут. Ясно. Плохо, брат. У нас и четырех десятков не наберется. И когда еще придут из степи наши верховые сотни…

Помолчали. Потом ночной гость начал собираться в обратный путь:

– Дорога дальняя, к утру поспеть надо.

– Давай прыгуна тебе дадим, – начал было говорить Криг, но пришедший отмахнулся: – Не, я на этих зверях скакать не обучен. Не волнуйся, брасса, дойду потихоньку.

Когда они, обменявшись прощальными напутствиями, расходились, Криг спросил:

– А кто у этих, из-за Лимеса, старший?

– Помнишь, был такой сержант из ВКС-ников, что на воздушном пузыре улетел и через три года вернулся?

– Клим Елисеев?

– Он. И монгол с ним. Ну, все. Бывайте здоровы, брассас…

* * *

Обоз подполз к озеру Скорби на пятые сутки пути. Елисеев нервничал, орал на погонщиков, сокращал время дневок, грозил, ругался, но тяжело груженные повозки не могли двигаться быстрее. Прохор Лапин, топорща бороду, все больше молчал, лишь изредка, проходя вдоль обоза, негромко бросал своим:

– Мужики, поднажмите. Не к теще на блины едем. Время, мужики…

Так или иначе, но первый этап большого и многотрудного дела, задуманного Лускусом и призванного спасти колонистов, подошел к концу. Миновав Закатный хутор, караван одолел крутой подъем и выбрался на водораздельную гряду, тянущуюся от гор на востоке и уходящую в степное марево на западе. Идущий вровень с передним возом Клим увидел слева внизу темную гладь озера, синие прибрежные скалы, а за ними мрачную громаду Спящего утеса. Он никогда не бывал здесь, но легко узнавал тысячу раз обсказанные ему другими детали пейзажа озера Скорби.

Зеленый степной язык, поросшая травой плосковина, с северо-запада доходила до самой воды. Тут серел круглыми каменными башнями угрюмый замок Скорбящих. Это были люди, не пожелавшие покинуть то место, где навеки упокоились их близкие. За годы, прошедшие с момента катастрофы Второго малого модуля, община Скорбящих изрядно пополнилась. Сюда шли те, кто отчаялся, изверился, кто потерял родных или себя. На сегодняшний день община насчитывала несколько сотен человек, живущих в изоляции от других поселений. Скорбящие не подчинялись ничьим законам, сами же чтили жесткий Уклад и слово Хранителя, бессменного лидера общины. Именно с ним Клим планировал поговорить в первую очередь.

В полукилометре от замка, возле густых лесных зарослей, Елисеев рассмотрел островерхие палатки, разбитые по квадратам. Тонкая дозорная вышка поднималась над палатками, на ней виднелось обвисшее знамя. Судя по всему, там разбили лагерь люди Лиссажа. У Клима отлегло от сердца – если француз здесь, значит, кое-что уже сделано и ему не придется начинать с чистого листа.

– А ну, давайте, давайте, мужики! – разнесся над обозом громкий голос Лапина. – Поднажмем, отдыхать на том свете будем!

– Ага. Мы до него как раз и добрались… – проворчал кудрявый погонщик и вытянул прыгуна кнутом: – Н-но, пошла, зараза ушастая!

Обоз встречала группа Скорбящих. Впереди всех, облаченный в черное одеяние, скрывающее фигуру, стоял высокий мужчина с черными усами и совершенно седой длинной бородой.

– Мир вам, уважаемые! – Клим поднял руку, приветствуя Скорбящих. – Я и мои люди прибыли сюда, дабы спасти всех живущих на планете, и вас в том числе. Большая беда надвигается на нас – грядет эпидемия смертельной болезни. В затонувшем модуле есть лекарства, которых хватит на всех. Мы достанем их оттуда.

– Нет, – покачал головой седобородый. Скорбящие у него за спиной угрожающе загудели.

– Простите, с кем имею честь? – поинтересовался Клим.

– Я – Хранитель, – с достоинством ответил вожак Скорбящих.

– Так вот, господин Хранитель, я, мы все – понимаем, что вами движут светлые чувства, которые велят вам ограждать память о погибших от любых посягательств. Но сейчас речь идет о живых: о женщинах, детях, стариках. Они погибнут. Погибнут неминуемо, в мучениях, если вы не разрешите нам поднять медикаменты. Заметьте – я хочу договориться с вами, не применяя силу. В сущности же мы можем обойтись и без вашего согласия…

– Я не господин Хранитель, я – Хранитель, – все тем же густым голосом произнес белобородый. – Нельзя беспокоить мертвых. Это – грех.

– Нет, отец, грех – это если живые умрут из-за мертвых! – ответил Елисеев, досадуя, что судьбе было угодно поставить у него на пути этого упертого фанатика. Клим действительно хотел договориться по-хорошему, но судя по всему, придется попросту не обращать внимания на Скорбящих…

– Если вы потревожите воды озера, на вас падет наше проклятие. – Хранитель воздел руки и добавил несколько певучих фраз на латыни.

– А если мы его не потревожим, оно падет на всех, и на вас в том числе, – не сдавался Клим. Но его визави решил, что переговоры закончены. Он повернулся и не спеша двинулся к крепости. Скорбящие, бросая на Клима и столпившихся поодаль обозников далеко не дружелюбные взгляды, потянулись за своим предводителем.

Лиссаж верхом на прыгуне примчался из лагеря, когда ворота замка, выкрашенные в черный цвет, уже захлопнулись.

– Приветствую вас, господин уполномоченный, сэр! – Француз соскочил с седла и четко козырнул. – Мы ждали вас два дня назад. Ваши распоряжения выполнены: лагерь готов, площадка размечена, местность изучена. Обстановка тревожная. Контакт с местным населением не установлен.

– Дружище Лиссаж! – Клим хлопнул премьер-майора по бронзовому наплечнику. – Право же, ваша военная четкость мне импонирует, но давайте договоримся – впредь никаких церемоний. Кстати, познакомьтесь: Иннокентий Жемчужников, наш главный инженер. Цендоржа вы знаете. А это Прохор Лапин, тот самый…

Лиссаж, который во время войны встречался с батальонами сибиряка в бою, вспыхнул, бешено сверкнул глазами, но тут же взял себя в руки.

– Мсье Лапин, мсье Же… Жм… главный инженер. Мое почтение.

– И тебе не болеть, – кивнул Лапин.

Жемчужников, кособоко пожав плечом, что можно было расценивать как приветствие, тут же ушел к возам – проверить сохранность механизмов. Клим обратился к Лиссажу:

– Теперь давайте по существу: почему обстановка тревожная?

Премьер-майор вытащил из-за обшлага кожаной куртки карту, развернул и ответил коротко:

– Бандиты.

Выяснилось, что несколько групп снейкеров, обосновавшись в скалистых предгорьях к юго-западу от озера Скорби, то и дело совершают быстрые набеги (Лиссаж назвал их рейдами), грабя поселения, расположенные на дороге, ведущей к Лимесу.

– Особых зверств не творят, берут в основном продовольствие, прыгунов под седло и одежду. Ловить их – дело пустое, у противника большое преимущество в скорости, кроме того, действуют они всегда внезапно. Думаю, в самое ближайшее время их вожаки предпримут попытку нападения на наш лагерь.

– Предпримут – встретим, – нахмурился Клим. – Ладно, с этим все ясно. Основная задача ваших людей, господин Лиссаж, чтобы никто из рабочих не пострадал и мы не выбились из графика. Теперь проводите нас к озеру. Нужно осмотреться…

* * *

Низким берегом, густо усыпанным камнями, Елисеев, Цендорж, Лапин и Лиссаж спустились вниз. Озеро лежало у их ног. Сквозь желтоватую прозрачную воду виднелась разноцветная галька на дне, какие-то темные ленточки, скользящие между бурыми кустиками подводной растительности.

– Вы сказали, что контакт с местным населением не налажен, – напомнил Клим французу. – Почему?

Тот усмехнулся:

– Вы же говорили с их старшим, этим Хранителем. Он невменяем. Фанатик. Им не нравится, что мы пришли сюда, и они в ярости от того, что кто-то потревожит их священное озеро…

– Наше священное озеро, – поправил Лиссажа Клим. – Озеро Скорби – мемориал общепланетного значения. Только критические обстоятельства вынуждают нас… В общем, я все же надеюсь, что у нас получится договориться со Скорбящими.

– Там белеет что-то… – прогудел Прохор Лапин, всматриваясь в неподвижную озерную гладь. – Это и есть модуль? Метров двадцать от берега будет…

– Да, – кивнул Лиссаж. – Если отойти от уреза воды и подняться на камни, то его хорошо видно, особенно в ясную погоду. Вода очень чистая, поэтому без промера установить, сколько от поверхности до «спины» модуля, сложно. Я думаю, тут все тридцать метров, а то и больше.

– Завтра спустим плот и вымеряем все точно. – Клим влез на громадный шишковатый валун, нависший над берегом, осмотрелся. – Цендорж! Наруби кольев, нужно сделать разметку. Опоры крана будем ставить здесь. Вон там – насос для подачи воздуха. А ровное место справа станет площадкой для выгрузки медикаментов. Я сейчас пришлю Жемчужникова и еще людей.

– Гнев судьбы падет на головы святотатцев! – звучно раскатился над озером низкий голос Хранителя. Никто не заметил, когда он подошел и как долго стоял поодаль, прежде чем решил проявить себя.

– Уважаемый, я еще раз настоятельно советую вам понять – хотите вы того или нет, но мы во что бы то ни стало попытаемся изъять вакцину из затонувшего модуля! – Глухое раздражение поднималось в Климе, как вода в колодце, и ему стоило немалых усилий не дать ему вырваться наружу.

– Я все сказал. Мы – не допустим. – И Хранитель, точно так же как и в первый раз, ушел, не слушая обращенных к нему слов.

– Ну, я же предупреждал. Фанатик. С нами он вообще не разговаривал. – Лиссаж поправил ремень арбалета. – Не нравится мне все это. Пойду, усилю посты и выставлю секреты вдоль Говорящей воды…

Премьер-майор ушел легким шагом привыкшего помногу и далеко ходить человека. Цендорж, поднявшись к зарослям пальчатых деревьев, щетинившихся в отдалении, с остервенением махал топором, готовя разметочные колышки. Клим и Лапин остались вдвоем.

– Как думаешь, Прохор, договоримся мы с этими? – Елисеев кивнул на замок Скорбящих.

– Вряд ли. Ты, Клим Олегыч, особо не переживай. Сами по себе эти молчуны не опасны. Начнут лезть, ворота слегами подопрем – и вся недолга. Пусть сидят в своем остроге, бороды жуют. Меня другое тревожит…

Сибиряк замолчал. Клим не торопил его, знал – если Прохор начал о чем-то говорить, значит, не зря, не впустую.

– Заодно они, понимаешь? – наконец бухнул Лапин. – Бандиты эти со змеей, народишко здешний, Скорбящие. Спелись. По одной половице ходят. Жизнь у них налаженная, одни работают, другие воюют, третьи навоеванное хранят. И мы им всем – как кость в горле.

– Навоеванное! – Клим рассмеялся. – Скажи уж – награбленное.

– А какая разница? – пожал плечами Лапин. – Война, она всегда грабеж. В общем, быстро нам надо все делать. Очень быстро. И французик этот, как его бишь?

– Лиссаж.

– Во-во, он пусть своих архаровцев в черном теле держит. Проспят они – нас тут порежут, как скот. Все, Клим Олегыч, на этом предлагаю кончать разговоры и за гуж браться. Завтра к вечеру мы должны паровую машину, насос и лебедку собрать.

* * *

Работали до глубокой ночи. Пустынный берег озера преобразился буквально в одно мгновение. Немногословный Иннокентий Жемчужников оказался толковым руководителем. Арбайтеры уважали его и все команды выполняли быстро и беспрекословно, как если бы их отдавал сам Шерхель. Детали машин тащили к воде, тут же начиналась сборка. Уже встал на станину блестящий котел паровой машины; поддерживаемый десятками рук, катился по дробящимся камням маховик насоса. Когда стемнело, сотни факелов озарили берег. Ревели прыгуны, волокущие телеги с частями А-образной стрелы крана. В стороне разматывались толстые канаты, предназначенные для лебедки. Свободные от нарядов солдаты Лиссажа разбивали для рабочих и погонщиков палатки рядом со своим лагерем. В стороне темной глыбой застыла крепость Скорбящих. Там не зажигали огней, но Клим чувствовал, что со стен за ними следит множество недобрых глаз.

Отобранные для водолазов скафандры, тщательно проложенные древесной стружкой и упакованные в медные ящики, сложили неподалеку от насоса. У штабеля выставили двойное охранение. Люди Лапина проверяли длинные шланги, сработанные из прыгуньих кишок. В небольшой низинке, полого спускающейся к берегу, развернули походную литейню, и там уже жарко пылал сланец – арбайтеры готовились отливать медные колечки для шлангов, о которых забыли в горячке сборов.

Только после полуночи, когда ощутимо похолодало, а над темной водой поплыл туман, Лапин объявил шабаш. На строительной площадке остались сторожа и дозорные с арбалетами, остальные, поужинав, едва доползли до палаток и, не раздеваясь, попадали спать.

Утро началось с неприятных сюрпризов. Во-первых, кто-то угнал в степь почти сотню прыгунов, отправленных пастись на дальнюю опушку. Пастухи, пятеро мужиков, нанятых в одной из придорожных деревень, исчезли вместе с прыгунами.

– Мерзавцы! – Красный Лиссаж сыпал ругательствами, то и дело хватаясь за кольцо звенча. – Здесь диверсия, явная диверсия!

Но на этом неприятности не закончились. Едва взошла Эос, как из замка вышло не менее сотни Скорбящих. Попарно, облаченные в длинные черные одеяния, они молча проследовали к берегу, вроде как для совершения ежедневного поминального ритуала. Мешать им не стали, но как выяснилось, напрасно. Дойдя до воды, Скорбящие быстро выстроились в две шеренги и уселись на камни, накрепко сцепившись локтями. В несколько секунд стройка оказалась блокированной ими.

– Господин уполномоченный! – Жемчужников досадливо топнул ногой. – Пока эти сумасшедшие не уйдут, я не могу начать монтаж стрелы крана и лебедки. Что делать?

Клим, не выспавшийся, хмурый, оглядел черные ряды Скорбящих у воды, выругался и пошел к ним. Хранителя он обнаружил в самой гуще его сподвижников. Старик, уткнув крючковатый нос в бороду, сидел едва ли не в воде, отрешенно глядя перед собой.

– Уважаемый! – Елисеев старался говорить ровно и без эмоций. – Своими действиями вы препятствуете произведению работ. Расцениваю это как прямое неподчинение властям. Если через пять минут вы не очистите берег, я вынужден буду отдать приказ о вашем аресте. Вы все пойдете под суд.

Скорбящие никак не отреагировали на слова Клима. Подошел Прохор Лапин, шумно зевнув, встал рядом.

– Клим Олегыч, я тебе историю сейчас расскажу. Месяца три назад ездил я по делам на Прыгуньи холмы, что за Лимесом. Скот мы там покупаем, ага. Приехали, на постой встали. Тут вдруг шум, гам, народ бежит куда-то. Я у трактирного парнишки спрашиваю – чего, мол, случилось? Он отвечает: суд, суд у нас! Вора поймали! Ну, мне интересно стало, пошел посмотреть. Точно – суд. На площади люди, люди. Стол поставили, судья сел, старик местный, из уважаемых. В мантии, с молотком. Ворюга на скамейке в стороне. Мужичонка такой, узкомордый, с бровками косматыми, попался на сарайной тяге. Сбрую, вишь, воровал. У своих воровал, подлец. Судья ему: признаешь себя виновным? А тот смеется. Нет, говорит, не признаю. Судья аж крякнул. Как же, говорит, не признаешь? У тебя же в подполе нашли! А тот: ничего не знаю, это все оговор, а сбрую мне подбросили. Не любит меня сосед, он и подбросил. Ну, тут шум, гам, сосед этот в крик: я не виноват, это не я, он сам. Такое началось. Судья молотком стучит, орет: порядок, порядок должен быть! Ладно, утих народ. Подсудимый все лыбится. Поучать начал, слова умные говорить, где только набрался? Презумпция невиновности, говорит. Алиби у меня, говорит. Свидетельских показаний у вас нету, говорит. А закончил так: в общем, я не виноват, я пошел. Народ опять орать: вор он, все знают, вор! Смотрел судья на это дело, смотрел, потом молоток свой выкинул, встал и спрашивает: кто за то, чтобы признать его вором? Лес рук. Судья снова: кто за то, чтобы вора повесить? Опять лес рук, видать, крепко достал этот узкомордый своих односельчан. В общем, через полчаса оглобли в небо задрали и вздернули его. А ты говоришь – суд…

Клим ничего не ответил Лапину, только сплюнул и начал искать глазами Лиссажа. Время шло, пора было начинать работу, чтобы не выбиться из графика. Откуда-то вывернулся потный Цендорж:

– Клим-сечен, разреши? Я быстро.

Получив добро, монгол вперевалку побежал на кривых ногах к погонщикам, и вскоре они погнали стадо прыгунов вдоль берега. Увидев приближающийся вал мохнатых зверей, Скорбящие начали испуганно переглядываться. Прыгуны, подгоняемые палками, рвались вперед, их лапы пенили воду.

– Уходите, дурни! Затопчут! – заорали арбайтеры. Кто-то кинулся поднимать сидящих людей, кто-то отвернулся.

– Мы подчиняемся силе! – с достоинством каркнул Хранитель и первым встал, подав своим знак следовать его примеру. – Но великий грех, который вы сотворили, осквернив священные воды, падет на вас и ваших потомков!

– Иди, иди, дурило! – кричали ему вслед сибиряки, разводя с трудом остановленных прыгунов. Место было расчищено, и в берег начали забивать сваи.

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Все идет не так, как я планировал. Мы теряем время. Дни летят, как поленья в жаркую топку, и сгорают там без остатка. С одной стороны, сделано много – стрела крана нависла над озером, пыхтит паровая машина, вертящая лебедку, посапывает, гудя огромным колесом маховика, воздушный насос. Непредвиденной трудностью оказались обитатели озера Скорби, а именно черно-серые узкие то ли черви, то ли рыбки, напоминающие наших миног, только гораздо более прожорливые. Их так и прозвали – миноги, хотя по своим повадкам эти твари больше похожи на пиявок. Они бросаются на любой помещенный в воду предмет, впиваясь в него жадными воронкообразными ртами, усеянными огромным количеством мелких треугольных зубов.

Конечно, прогрызть оболочку штатного скафандра Военно-Космических сил (а мы используем для погружения именно такие) миноги не могут, но они сотнями набрасываются на шланги, сработанные из сшитых прыгуньих кишок, легко дырявят их, проникают внутрь и…

Прежде чем мы разобрались, что к чему, погибли два водолаза. Один захлебнулся, второго выели изнутри. На людей все это произвело очень тягостное впечатление. К воде никто не подходит. В крепости злорадствуют. Скорбящие кричат со стен, что это духи погибших во Втором малом модуле мстят нарушившим их покой.

Ночью мне приснился сон, будто бы за южными горами, в той стороне, где находится Горная республика, вдруг встало багровое зарево, озарившее полнеба зловещим светом. А следом за ним из-за остроконечных пиков начал выпирать чудовищный пузырь, нарыв, тоже багровый, пульсирующий, в любой момент готовый прорваться и затопить гноем всю планету. Я проснулся в темной палатке, обливаясь холодным потом, в сомнамбулическом бреду высек огонь и долго осматривал себя, пытаясь разглядеть на ногах и животе характерные для «пятнухи» признаки заболевания.

В себя пришел только на рассвете, когда сигнальщики в лагере военных протрубили побудку. Цендорж, спокойно продрыхший на соседнем ложе, посмотрел на меня и вопреки обычной сдержанности спросил, что случилось:

– На тебе, Клим-сечен, будто бы демоны всю ночь скакали.

– Сон плохой видел, – ответил я монголу, одеваясь.

– Плохой сон – хорошо, – ответил мой ординарец, проверяя, как всегда по утрам, свою винтовку. – Сон плохой – явь хорошая.

На берегу, возле крана, уже собрались Лапин, Жемчужников, Лиссаж, инженеры и мастера с Лимеса. Поодаль несколько арбайтеров готовили к погружению скафандры. Я поздоровался, подошел к воде. Эос поднялась довольно высоко, ее лучи прошили озеро, у берега высветлив каменистое дно, над которым сновали туда-сюда юркие миноги.

«Потравить их, что ли?» – размышлял я, всматриваясь в белесое пятно затонувшего модуля. Нет, тогда пришлось бы заливать отравой все озеро, а оно слишком огромно, на восток уходит этакая водная «запятая» не то сорока, не то пятидесяти километров. Кстати говоря, упади Второй малый модуль где-нибудь там, «пятнуха» гарантированно подъела бы нас, и через пару лет на Медее не осталось бы ни человечка…

Тут мысли мои потекли совершенно в другом направлении. Мне вдруг причудилось, что у нашего общего неизвестного врага и в самом деле такая цель – сделать планету снова безлюдной. И он, местный бог, повелитель (и создатель) этого мира, то отключает электричество, то бросает на нас рати хрустальных червей, то стравливает в междоусобной войне, то насылает мор в виде этой самой «пятнухи»…

– Клим Олегыч, что голову повесил? – Тяжелая рука Прохора Лапина легла на мое плечо. – Вишь, готовимся. К обеду опять двое пойдут. Возьмут мешки с купоросом. Вроде он этих дряней отгоняет.

Я усмехнулся – идея с отравой пришла в голову не мне одному.

– Эх, баллон бы к скафандру приспособить, – между тем продолжал гудеть Лапин. – Хотя бы минут на пятнадцать чтоб хватило. Но инженера говорят – невозможно…

И тут меня осенило! Я обернулся к сибиряку, ткнул его кулаком в грудь.

– Прохор! Где этот… из экипажа Второго малого? Ну, который схему расположения отсеков чертил?

– Иштван? Да вон топчется. Рвется на погружение, да я запретил – он один знает, как до медотсека добраться.

– Давай его сюда! Я сам пойду вниз. Один. Без шлангов. Мне только точно надо знать, куда идти, где повернуть, какой люк открыть. По кратчайшему маршруту, понял?

Лапин удивленно поднял брови, но надо отдать ему должное – соображал он быстро. Спустя пару минут вокруг меня сгрудился весь руководящий состав стройки.

– Метки лучше не оставлять – долго. Фал с камнем на конце надо тянуть! – говорил Жемчужников. – С каждым погружением все дальше и дальше, и так – до отсека.

– Три раза дергаешь, но пояс сразу не отцепляешь, иначе всплывешь и застрянешь. Три раза – и мы тебя вытаскиваем. До последнего не тяни, вдруг не откачаем? Запомни: три раза! И пояс, пояс сразу не скидывай! – втолковывал Прохор, подкрепляя свои слова выразительными жестами здоровенных волосатых лапищ.

– Самое главное – не пытайтесь с первого раза пройти весь путь. Тут нужно не спеша, но гарантированно. – Лиссаж, прищурившись, смотрел в сторону, туда, где пятеро арбайтеров готовили для меня «целый», не «зашлангованный» скафандр.

– Все, парни, хорош. Пора, дело к обеду, – сказал я и шагнул к Иштвану, худому, обросшему рыжими патлами человеку, бывшему технику из экипажа Второго малого модуля. – Значит, красный круг?

– Угу, – кивнул он. – Это люк технологического коридора, который проходит под носовыми гипносиумами и выводит прямо к «больничке». Там простой механический запор – рычаг и ригеля. Заржаветь не должно, сплав антикорный, единственно – могло прикипеть.

– Трубу нужно взять, – сказал прислушивающийся к нашему разговору Жемчужников. – Рычаг толстый?

– Сантиметров пять, длиной в полметра, – ответил бывший техник.

– Зачем труба-то? – удивился я.

– Если не будет открываться, надеваем трубу на рычаг, тем самым увеличивая плечо. Так будет легче, – ответил Жемчужников.

Я усмехнулся. Наш главный инженер старательно избегал обращаться ко мне на «ты» или на «вы», видимо, не решив для себя, кто я ему – начальник или коллега.

Влезая в пахнущий кондиционированным воздухом – надо же, за столько лет запах не выветрился! – скафандр, я испытал на мгновение некоторую ностальгию. Показалось – вот сейчас закроется «горб» и тоненько запищат установочники систем, а потом мягкий женский голос «Наташи» негромко скажет: «Универсальный технический защитный комплекс приветствует вас. Даю результаты тестирования: система жизнеобеспечения в норме, система терморегуляции в норме, системы связи в норме, запас дыхательной газовой смеси не менее девяноста девяти процентов, регенераторы включены, индивидуальный двигательный комплекс на разогреве, аварийный блок укомплектован, медицинский модуль укомплектован, утилизатор в норме, загрузка пищевых туб полная, дата загрузки…»

Я снова усмехнулся. Дата… Последний раз питательная смесь и вода загружались в эти скафандры накануне катастрофы, стало быть, 31 августа 2204 года. Интересно, во что они превратились и как пахли, когда умельцы Шерхеля потрошили скафандры, убирая все лишнее? Впрочем, как уже отмечалось, никаких посторонних запахов я не почувствовал.

На штатных ВКС-ских скафандрах имеются аварийные затворы, «ушки», позволяющие извлечь из него человека в случае, если отказала вся электроника. Либо, в зависимости от обстоятельств, упаковать в скафандр. Именно с помощью этих «ушек» техники загерметизировали лючок-«горб», и я неуклюже двинулся к деревянной площадке, над которой висел бронзовый крюк-защелка крана. Кто-то вложил мне в правую руку камень, обмотанный тонким фалом, навесили тяжеленный пояс с грузилами, Жемчужников сунул в набедренный карман несколько фальшфейеров с блестящими головками, за пояс впихнул ту самую трубу.

– Ну, с Богом! – Лапин широко перекрестил меня, звякнул крюком, продевая его в кольцо-рым на шлеме. За карабин на «горбе» закрепили сплетенный из проводов, выдранных еще из нашего, Большого модуля, тросик. За этот тросик меня будут вытаскивать….

Затрещала лебедка, сматывая канат, и ноги мои оторвались от досок, повиснув в воздухе. Стрела начала опускаться, внизу поплыла посверкивающая гладь воды, а потом сквозь нее стала ясно различима туша Второго посадочного модуля. Я вдохнул, выдохнул, поднял руку, намереваясь опустить визор. Неожиданно стало очень страшно, так страшно, что я весь вспотел, а сердце зачастило, словно заячья лапка. Хотя почему неожиданно? С самого начала я знал, на что иду. Вот только вся авантюрность моей идеи дошла до меня только сейчас.

Я иду под воду. В скафандре без запаса воздуха. Один. Точнее, запас-то как раз есть, но весь он – то, что находится внутри скафандра. Должно хватить на две минуты. На этом и строился весь мой план. Две минуты – это очень немало. За это время можно черт-те что успеть сделать. При условии, само собой, что ты будешь именно делать это черт-те что, а не дышать, как загнанный прыгун, не трястись и не потеть.

Некоторое время я висел над точкой погружения, потом лебедка взвыла, и озеро резко приблизилось. С берега что-то кричали. Ботинки скафандра погрузились в воду. Пора. Некстати вспомнилась глуповатая поговорка из студенческих времен: «Перед смертью не надышишься». Хрен вам, еще как надышишься!

Вода дошла до пояса, потом поднялась до груди. Ее запах, сырой, гниловатый запах большого водоема, ударил мне в нос. Теперь точно пора. Я покрепче сжал камень с фалом и резко опустил визор, защелкнув кольцевой замок.

Все. Теперь у меня есть только тот воздух, который есть. Над головой раздался глухой стук – скафандр отцепили, и тут же я ухнул в прозрачную толщу, скользнул вниз и ощутил под ногами покатый корпус модуля. Вокруг танцевали ртутные смерчи воздушных пузырьков, несколько наиболее любопытных миног рванулись ко мне, тыкаясь закругленными мордами в ноги. На миног нельзя обращать внимания – времени нет. Нужно успокоиться и сделать то, что я должен сделать.

«Так! – мысленно произнес я, разворачиваясь. – Все нормально. Ходить могу. Дышать… дышу пока. Время идет. Нужно спуститься к носовой аппарели. Она приоткрыта. Как утверждал Иштван, на два с лишним, а то и на три метра. Шаг, другой, третий. Сколько уже прошло времени? Секунд пятнадцать. Или двадцать? Соберись, Клим, соберись! То, что ты делаешь, самое важное в твоей жизни. Ничего важнее еще не было…»

Я шел по «крыше» модуля, приближаясь к его «морде». Второй малый потому и назван малым, что существенно уступает в размерах нашему, Большому модулю. Но в любом случае это шестисотметровый белый брусок, и хвала всем богам, что он лежит носом к берегу, иначе пришлось бы строить плот и выходить в плавание по недружелюбным водам озера Скорби.

Поверхность пошла под уклон. Я увидел внизу таинственную зелень глубины и черный зев приоткрытой аппарели. Мне – туда. Страховочный трос натянулся. Я сейчас подобен альпинисту, спускающемуся по крутому склону. Ставлю ногу на широкий торец аппарели, сажусь. Дальше идти проще – поверхность аппарели покрыта технологическими выступами. Становится темно. Нащупываю фальшфейер, разбиваю колпачок о колено. Передо мной вспыхивает маленькое злое оранжевое солнце. Отвожу руку в сторону. В глазах пляшут пятна и темные полосы. Дурень! Мне же говорили – нельзя смотреть на фальшфейер, можно ослепнуть. Эти горящие в безвоздушном пространстве факелы используют спасатели, десантники, разведчики, техники. Иногда бывает, что в отсеках поврежденного спейсера нельзя включать электрические приборы освещения, чтобы не нарушить тонкие поля настройки приборов, и тогда на помощь людям приходит пиротехника из прошлого. Вот и нам она пригодилась.

Зрение мало-помалу возвращается. Кое-как пробую сориентироваться. Я нахожусь в погрузочном отсеке. Именно здесь погибли наши водолазы. Сотни миног извиваются вокруг меня, некоторые из них пробуют на вкус шипящее пламя. Как горит фальшфейер, я слышу даже сквозь скафандр, и это странным образом успокаивает. Обожженные миноги отваливаются в сторону, начинают нелепо дергаться – и тут же становятся жертвами своих товарок.

Дыхание. Нужно беречь дыхание. Из погрузочного отсека мой путь лежит вон в тот проем и по круговой галерее – к накопителю. Там мне будет нужно найти люк технологического коридора, маркированный красным кругом, и открыть его. Это программа-минимум на сегодня.

Черт, в груди словно засела тупая толстая спица. Я помню такие, бабушка вязала ими для меня шарфы, носки и варежки. Она говорила, что ребенок должен расти в натуральном. Давление воды обжимает скафандр. Если бы не ребра жесткости, я совсем бы не смог дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох. Я и не думал, что круговая галерея окажется настолько длинной. Фальшфейер тухнет. Зажигаю следующий. Миноги клубятся со всех сторон, мешая смотреть и видеть. Смотреть и видеть – это разные вещи. Вот смотрю я на заполненный водой огромный корабль, а вижу, как тысячи людей, запертые в герметичных отсеках, в чашах гипносиума, умирали тут от удушья, умирали долго, мучительно, до последнего надеясь, что к ним придет помощь…

Ботинки скафандра вздымают с пола белесую муть. Хорошо, что ее не много и видимость отличная. Когда-то очень давно, еще на олд-мамми, школьником, я дайвировал на торфяных озерах. Вода там как крепкий кофе, в двух метрах уже ничего не видно.

Вхожу в накопитель. Это большое круглое помещение с десятками дверей, проемов, люков по стенам. Жемчужно блистают осветительные плафоны. На полу вижу какие-то предметы, покрытые тонким слоем все того же белесого налета, назначение и внешний вид которых сейчас трудно установить.

Модуль лег на дно озера под небольшим наклоном, и наверху, под потолком накопителя, колышется приличных размеров воздушный пузырь. Под ним, на полу, – груда мусора. И вдруг до меня доходит, что это – кости. Кости людей, четыре с лишним года назад не сумевших выбраться из модуля и до последнего боровшихся за жизнь здесь, в накопителе. Точно наяву я вижу, как они, цепляясь за стены содранными пальцами, рвались отсюда к свету, к воздуху, но раз за разом возвращались к этому воздушному пузырю, чтобы сделать вдох и вновь попытаться проплыть круговую галерею. У меня сдавливает горло, во рту появляется кислый привкус. Почему-то вспоминаются произведения древних писателей-мистиков – Лавкрафта, По, Шелли… В какой-то момент становится дико страшно, и холодный пот ползет по спине. С трудом успокаиваюсь. Надо торопиться. Где этот чертов красный круг?!

Ага, вот он. Я вижу нужный мне люк. Иштван прав – он действительно заперт, рычаг повернут до отметки «герм». До люка три шага. Бросаю камень с фалом. В следующий раз можно будет, не отвлекаясь и не зажигая фальшфейеров, двигаться по этой нити Ариадны. Остается только открыть люк – и все. Вдох-выдох. Вдох-выдох…

Перчатки скафандра несколько раз соскальзывают с запорного рычага. Придется использовать трубу. Вставляется она удивительно легко. Бросаю фальшфейер на пол, наваливаюсь всем телом, рубчатые подошвы скользят по гладкому, лишенному биопластового покрытия полу. Пошло! Мне кажется, я чувствую, как стержни ригелей выходят из пазов. Все, рычаг опустился, люк открыт. Из проема, вопреки моим ожиданиям, не вышло ни пузырька воздуха. Стало быть, либо люк не такой уж и «герм», либо где-то имеются пробоины в корпусе модуля. В низком коридоре клубится мрак. Не могу вдохнуть. Ноги покалывают тысячи иголочек, рук вообще не чувствую. Все, нужно выбираться отсюда, иначе…

Что «иначе», додумать не успеваю – с пола, подняв мутное облачко, поднимается страшноватое создание, чем-то отдаленно напоминающее земного ската. Вот только здешний скат метра четыре в длину, весь покрыт шишковатой костяной броней, и у него имеется открывающаяся вверх, как крышка чемодана, пасть, а в пасти – кривые зубы. На вскидку сантиметров по пять каждый.

В голове проносится: «Венец пищевой цепочки. Скафандр не прокусит, но кости поломать, пожалуй, сможет. И главное – не даст уйти. Или даст? А ну-ка…»

Завожу непослушную руку за спину и резко дергаю за тросик. Три раза, как учил Лапин. Скат лениво парит над полом в нескольких метрах от меня. Маленькие глазки внимательно следят за неведомой зверушкой, нарушившей покой властелина глубин. Догорает брошенный фальшфейер. Наверное, его свет смущает чудовище. У бронированного ската мощные короткие плавники по бокам плоского тела. Явно он мастер стремительных рывков. Обреченная жертва, ничего не подозревая, проплывает над хищником, и тут – ам! – и она уже внутри зубастого чемодана.

В ушах звенит. Секунды тянутся, тянутся, тянутся… Момент броска я не замечаю, просто на том месте, где только что висел скат, взбаламучивается белесая взвесь, и сразу же становится очень темно. Одновременно с этим меня стремительно уносит прочь из накопителя. Плечи, грудь сдавливает, как тисками. Рук нет. Ног нет. Ничего нет. Тьма. Воздуха! Воздуха!!

* * *

– Ну как, живец, очухался? – Прохор Лапин присел на корточки рядом с Елисеевым, заглянул в глаза.

– П-почему ж-живец? – лязгая челюстью, спросил Клим. Он лежал на заботливо постеленной поверх камней шкуре, рядом исходила горячим паром кружка с отваром листьев чайкофского дерева.

– Ну, мы на тебя вон какое чудо-юдо поймали, – засмеялся сибиряк. Клим скосил глаза. Бронированный скат, весь утыканный арбалетными болтами, неподвижно лежал поодаль, в раззявленную пасть вставлена распялка. Огромные зубы странного нежно-голубого цвета казались светящимися. Вокруг толпились люди, цокали языками.

– Ты, понимаешь, дерг-дерг, мы тут навалились и тащим. А не идет! Зиновей кричит: «Застрял!» А я чую – струна в руках бьется, как живая. В общем, давай вываживать. В один момент показалось – все, не осилим. А потом как по маслу – вжик! И на берег. Тут-то у нас седых волос и прибавилось, ага. Вытягивали человека, а получился мешок с глазами.

– П-почему мешок? – Клим приподнялся на локте, глотнул из кружки, сморщился – кислый привкус во рту забивал аромат чайкофского.

– Так он же тебя заглотил! – Лапин в возбуждении вскочил, хлопнул себя по ляжкам. – Как таймень хариуса! Если бы не металскин скафандра… Много там таких?

– Я одного видел. Вот этого. – Клим кивнул на тушу. – Света они, по-моему, боятся. Он напал, только когда фальшфейер притух. Ладно, живец там или не живец, а дверь я открыл. Сейчас передохну малость и попробую до медотсека добраться.

– Э, нет, парень. Ты свое дело сделал. – Сибиряк перестал улыбаться, отрицательно покачал головой. – Лежи теперь, дыши. Главное – народ понял, что пройти можно. Вон добровольцы в очереди стоят, Иштван им растолковывает, что да как…

Елисеев посмотрел в указанную Лапиным сторону и увидел группу людей, один из которых выделялся рыжей шевелюрой.

– Шерхель приехал?

– Ага, – кивнул Прохор. – Не усидел на Лимесе. Ну, теперь дело пойдет!

Стиснув зубы, Клим поднялся на ноги. Болела голова, во всем теле ощущалась сильная слабость. Но куда хуже этого было уязвленное самолюбие. Значит, с немцем «дело пойдет!». А без него, можно подумать, они бы и не справились? И ведь даже не подошел, не поздоровался, не говоря уж об остальном. Сплюнув прямо в пасть бронированного ската, Елисеев побрел к лагерю.

До заката под воду, «на свиданку», как прозвали погружения арбайтеры, имея в виду свидание со скатами, сходили шесть человек. Теперь уже никто не рисковал, через две минуты по счету водолазов вытаскивали. «Нить Ариадны» дотянули до «больнички», было обнаружено хранилище с контейнерами, утром планировалось начать их выемку и подъем на поверхность.

Ночью Клим проснулся от криков и знакомого уже лязгающего грохота, какой обычно производят бегущие вооруженные люди. Цендоржа не было. Сквозь ткань палатки виднелись тусклые движущиеся пятна факелов. Визжали прыгуны, хлопали арбалеты. Хрипло протрубил рог.

Быстро одевшись, он выскочил наружу. Между палатками бегали полуголые люди, на берегу, там, где стоял кран, полыхал пожар. Пламя заливало все вокруг трепещущим светом, в котором мелькали темные силуэты арбайтеров. Возле леса, ближе к лагерю Лиссажа, шел бой – звенела бронза, слышались крики.

Клим поймал за локоть несущегося сломя голову знакомого механика, корейца со смешным именем Дык.

– Кто напал? Что случилось?

– Из степи, много! – задыхаясь, прокричал кореец, пытаясь свободной рукой застегнуть панцирь. – Там, там! Туда!

И он бросился в темноту, гремя доспехами. Клим нырнул в палатку, передернул затвор пулевой винтовки и поспешил к лесу, двигаясь по краю освещенного факелами лагеря. Из темноты прямо на него вылетели несколько всадников. Прыгуны захрапели, отворачивая морды. Прежде чем Елисеев хоть что-то понял, всадники вскинули арбалеты, разрядили их, не целясь, и погнали своих скакунов прочь.

Свист болтов, пролетевших совсем рядом, отрезвил и успокоил Клима. Он опустил флажок предохранителя, стиснул зубы и методично ссадил всех пятерых выстрелами в спины. Грохот стрельбы раскатился над берегом. Из гущи боя ему ответила винтовка Цендоржа. «Жив», – подумал Клим, переходя с шага на бег. На опушке взорвалась граната, за ней еще одна. Бойцы Лиссажа закричали, устремляясь в атаку. Раздался знакомый уже хриплый рев рога – и темная степь задрожала под ударами множества прыгуньих лап. Неведомый враг не выдержал и бежал в ночь…

* * *

Дождь начался как-то внезапно. Еще минуту назад утренняя Эос весело играла лучами на рябой поверхности озера, но вот уже низкие слоистые облака затянули все небо, и из них щедро посыпалась холодная морось.

Итоги ночного нападения подвели быстро. Сгорели канаты на барабане лебедки, погибли двадцать шесть человек. Потери находчиков подсчитать не удалось – враг забрал трупы своих убитых. Исключение составили лишь те пятеро, застреленные Климом. Когда тела принесли к штабной палатке, Елисеев первым делом распорядился оголить им грудь. Его догадка подтвердилась: у всех чуть выше правого соска имелась татуировка – змея, кусающая свой хвост.

– Снейкеры! – выдохнул кто-то из солдат Лиссажа, и слово это пошло гулять по лагерю, заставляя людей хмурить брови и испуганно вглядываться в серую пелену, повисшую над степью.

На лебедке перемотали барабан, и работы возобновились. К обеду в штаб прибежал мокрый Цендорж.

– Клим-сечен, первый контейнер подняли!

Елисеев, устроивший после ночного боя ординарцу выволочку за то, что монгол вовремя не разбудил его, только кивнул, разглядывая карту. Цендорж, виновато шмыгнув, козырнул и ушел. Следом за ним на берег отправились Прохор Лапин и Шерхель. Немец, как и обещал, не смотрел в сторону Клима и не говорил с ним. Впрочем, это Елисеева заботило мало. Хуже было, что Шерхель как-то сразу не нашел общего языка с Лиссажем. Впрочем, француз платил ему той же монетой, и между ними возникла стойкая неприязнь.

Вот и сейчас, оставшись вдвоем с Климом, премьер-майор немедленно высказался в адрес Шерхеля в том смысле, что знающих начальников тут и без бошей хватает, что ночью вовсе не нужно было бросать в бой арбайтеров, его люди прекрасно, и главное, с меньшими потерями, справились бы и сами, и так далее, и в таком же духе…

– Перестаньте, Лиссаж. – Клим поморщился. – Лучше поясните мне по местности. Вот это что?

Француз глянул на раскрашенную в два цвета карту.

– Речка. Называется Говорящая Вода. Вытекает из озера Скорби и дальше течет мимо леса, через Ласточкино ущелье – и вдоль гор на юго-запад.

– Неплохо было бы отправить туда людей, на разведку. Нам надо знать, где у этих гадов логовище.

Лиссаж обиженно поджал губы.

– Господин уполномоченный! Довожу до вашего сведения, что мною уже отправлено шесть разведывательных партий по разным направлениям, и в том числе в указанный вами район. Если же вы предпочитаете взять военное командование на себя, я ни минуты не задержусь…

– Все, все! – Клим поднял руки. – Не сердитесь, Лиссаж.

Елисеева здорово раздражало, что имевшаяся в наличии карта, нарисованная безвестным умельцем из числа жителей Крайнего хутора, не давала точной информации об окрестностях озера. Нужно было уточнить некоторые моменты, но Клим, поговорив с рабочими, понял, что дело плохо – никто толком не ориентировался в здешних местах.

В конце концов, рассудив, что никто не знает территорию вокруг озера так, как прожившие тут четыре года Скорбящие, Клим позвал Цендоржа и отправился к замку.

Угрюмая серая громада встретила их тишиной. Запертые ворота, высокие башни, пустые бойницы, похожие на слепые глаза каменных черепов. Монгол обухом топора постучал в створку – ответа не было. Клим несколько раз окликнул часовых, чьи черные капюшоны виднелись среди зубцов на стене, – никакого результата.

– Клим-сечен, там совсем тихо, – сказал Цендорж, приложив ухо к воротам. – Никого нет.

– Руби! – кивнул на выкрашенные черной краской доски Елисеев и, поплевав на ладони, сам тоже взялся за топор. Вдвоем им за полчаса удалось пробить дыру, в которую могла пролезть рука.

Откинув бронзовый засов, они вступили в цитадель Скорбящих. Клим сделал несколько шагов и невольно остановился. Перед ним лежал внутренний двор крепости, в который выходило множество дверей. Цендорж поднялся на стену и скинул вниз черный плащ. Скорбящие ушли, оставив охранять свое убежище чучела. Обойдя несколько помещений, видимо, жилых келий, Клим убедился: замок покинут. В очагах лежала холодная зола.

– Давно ушли, – уверенно сказал Цендорж. – Когда бой был. Никто не видел – все воевали.

Клим согласился с монголом. Скорбящие бросили крепость. И теперь никто не знал, куда они отправились и зачем.

* * *

День прошел трудно. Настроение у людей было подавленным. Выделенная Жемчужниковым группа вырыла на берегу братскую могилу, в которой похоронили погибших солдат Лиссажа и арбайтеров. Пятерых снейкеров зарыли отдельно, в стороне, и навалили на холм мокрой земли большой черный камень. Клим, перед тем как тела опустили в яму, попросил Цендоржа прикрыть его от дождя плащом и тщательно срисовал изображение змеи с груди одного из убитых. Зачем – он и сам не мог ответить на этот вопрос, действуя скорее по наитию.

Радовало одно: работы по подъему медикаментов вошли, что называется, в решающую фазу. Теперь водолазы каждые двадцать минут попарно уходили под воду, поднимая на поверхность контейнер за контейнером. Вскрыв на выбор несколько из них, Клим убедился – внутри было именно то, что нужно. Аварийные аптечки лежали в контейнерах ровными рядами, совершенно не пострадав от влаги. Спасительный комплекс номер четыре вполне годился к немедленному использованию. У быстро растущих штабелей выставили усиленную охрану. Прохор Лапин распорядился готовить первый караван, который должен был доставить бесценный груз к Лимесу. С караванам собирался уезжать и Шерхель.

– Здесь мне делать нечего. Лебедка работает, паровая машина в норме, – сказал он сибиряку. – Теперь важно довезти вакцину и организовать ее отправку по магистрали на запад. Этим я и займусь. Вдоль дороги выставим усиленные посты, в степь я выведу мобильные группы огневой поддержки на бронепаровиках. Если снейкеры попробуют напасть, то я им не завидую.

Тусклый закат догорел, но подъем контейнеров решено было продолжать и ночью. В темном чреве модуля не имело значения, какое время суток на поверхности. Бронированные скаты дважды тревожили водолазов, но не нападали, отпугнутые светом фальшфейеров. Были опасения, что ночью они активизируются, однако ничего такого не случилось.

Арбайтеры свободных смен отдыхали под навесами. Несколько человек низкими голосами пели старую песню уральских партизан-штурмовиков:

Выли волки. Трещали кусты за рекой.

Ветер с юга пах дымом и кровью.

А на утро чужие следы на снегу

Мы увидели возле становья.

Начали возвращаться разведчики, отправленные накануне Лиссажом. Пять групп «сходили» вхолостую, не обнаружив противника. Дольше всех задержалась группа, отправленная вниз по течению Говорящей Воды. Когда они вернулись, стояла глухая ночь. Все так же лил дождь.

Клим, одуревший от сидения в штабной палатке и бесконечной пикировки Шерхеля и Лиссажа, вышел пройтись. Он побрел к лесу, проверяя посты охранения. Шелест падения множества капель воды глушил все иные звуки, и когда разведчики вынырнули из мрака, Елисееву показалось, что эта облаченная в мокрые плащи троица просто возникла из ничего на границе зарослей.

Потом, в палатке, обжигая руки, разведчики пили чайкофский и устало отдувались. Шерхель прохаживался вдоль гудящей печки, задумчиво напевая что-то про «майне кляйне».

– Ну? – нетерпеливо спросил Клим, барабаня пальцами по столу. Командир группы, носатый и кадыкастый парень лет двадцати пяти, отставил кружку и красной, словно распаренной рукой вытер с лица выступивший пот.

– Они перегородили Говорящую Воду. В полукилометре ниже Ласточкиного ущелья. Настоящая плотина – камни, глина, бревна.

Клим удивленно вскинул голову:

– Плотина? Но зачем?

– Не знаю, – развел руками разведчик. – Только охрана там плотная, не подойти.

– А что с логовом?

– Нормально. Ну, в смысле, есть оно. В лесу между двух холмов. Там, наверное, раньше ферма была. Это километрах в шести от плотины. Мы насчитали с десяток домов, сараи всякие, конюшни для прыгунов. На холмах дозорные вышки.

– Как оцениваете общее количество противника? – быстро спросил Лиссаж.

– Скорбящих человек сто пятьдесят. Ну, может, сто семьдесят. И снейкеры с ними. Немного, десятка три.

Шерхель присвистнул. Премьер-майор поморщился. Клим скользнул взглядом по разведчикам, наблюдая, как они среагируют на слова старшего группы. Те вели себя спокойно, один даже кивнул в подтверждение слов командира.

– Хорошо. Идите, отдыхайте…

Когда разведчики ушли, унеся с собой запах сырой кожи и ночного леса, Клим уселся перед картой, жестом подозвал Шерхеля и Лиссажа.

– По численности противника все сходится – примерно столько их, судя по ночному нападению, и есть. Но меня беспокоит плотина. Ласточкино ущелье – вот оно. Я смотрел карту – там Говорящая Вода течет вдоль скальной стены, изрытой множеством пещер, – отсюда и название. Если они запрудили реку ниже, значит, вода будет подниматься и зальет ущелье. Но зачем им это? Для чего? Сделать ущелье непроходимым? А какой резон, если существует как минимум две дороги в ту сторону – через пустошь и вдоль холмов? Ну, господа штабисты, какие будут соображения?

– Я бы вообще не разменивался на все эти игрища, – буркнул Шерхель. – Времени у нас мало, кто знает, может быть, эпидемия уже проникла в окрестности Фербиса. Завтра к магистрали пойдет первый караван, потом они должны уходить раз в сутки. Вот на этом и надо сосредоточиться. А все остальные вопросы пусть решает господин бывший премьер-майор купно со своими… хм-хм… любителями ночных военных игрищ.

– Но-но! – тут же взвился француз. – Господин Елисеев, я бы попросил вас оградить меня и моих подчиненных от оскорбительных намеков! Мы тут все делаем одно дело. Не ошибается лишь тот, кто лежит на кушетке.

– Зиг, в самом деле! – скривился Елисеев.

– Ауфидерзеен, майне кляйне, ауфидерзеен… – промурлыкал Шерхель, отворачиваясь. С Климом он все так же подчеркнуто не разговаривал.

– Что же касается этой плотины, – продолжил Лиссаж. – Нужно отправить еще один отряд, чтобы тщательно исследовать ущелье и пещеры. Думаю, ключ к разгадке этой тайны именно там.

– Тайна, ключ, разгадка… – проворчал немец, подбрасывая в печку сучья. – Взорвать бы эту плотину и пещеры к чертовой матери – вот и все…

* * *

Утром двенадцать тщательно увязанных возов ушли на юг. Шерхель взял с собой почти семьдесят человек охраны, пообещав прислать с пустыми телегами две сотни бойцов. Проводив первую партию вакцины, все вернулись к работе. Трещала лебедка, кран вытаскивал из воды все новые и новые контейнеры. Арбайтеры и беловодцы заготавливали дрова для паровой машины, солдаты Лиссажа патрулировали берег и опушку леса. В Ласточкино ущелье снова отправили разведчиков, на скалах за лесом выставили секреты. Клим ломал голову – зачем Скорбящим и снейкерам плотина? Но никакого путного ответа придумать не мог. Оставалось только одно – самому идти в Ласточкино ущелье и выяснять на месте, что и как.

Собрав немного еды и прихватив флягу с водой, Елисеев и Цендорж покинули берег озера и двинулись вдоль леса к сереющим сквозь сетку дождя скалам…

– Вот, оно, значит, какое, Ласточкино ущелье… – задумчиво проговорил Клим, озирая обрывистые берега, темнеющие провалами.

– Спуститься нельзя, сэр. – Один из разведчиков, наблюдающих за ущельем, вытянул руку, указывая вниз. – Али пробовал. Сорвался. Вода тело унесла. Она теперь высоко стоит. И поднимается каждый час.

– То-то и оно, что поднимается… А через скалы вы ходили? – Клим махнул на поросшие мхом утесы над ущельем.

– Нет. Зачем? Там же лес – и наши! – простодушно ответил разведчик. – Да и не продраться. Такие заросли. Плетуны, адская колючка, лианы всякие.

– Ясно. – Клим поднялся, отряхнул испачканную одежду. Рядом встал Цендорж, щуривший и без того узкие глаза.

– Клим-сечен, в лес пойдем?

– Пойдем. Посмотрим, что за изнанка у этих пещер и куда они ведут…

То, что здешние чащобы сильно отличаются от лесов Лимеса, Клим понял очень быстро. Там, на плоскогорье, в зеленых массивах преобладала каменная сосна, дерево ветвистое, могучее, с толстым, корявым стволом. Подлесок разрастался под соснами неохотно, густые заросли встречались лишь на опушках. Здесь же все оказалось иначе. Тонкие высокие плетуны тянулись к небу и, полностью оправдывая свое название, создавали настоящий живой плетень, по которому вились желтоватые побеги адской колючки, густо усаженные устрашающими шипами в палец длиной. Сиреневые листья темника, стелющегося по земле, липли к ногам. Топорщил жесткие ломкие ветки солончай. Его едкий сок, собирающийся на изломах большими синеватыми каплями, прожигал одежду и пятнал кожу язвами.

Сцепившись ветвями и корнями, лес стоял зелено-бурой стеной. Из недр его несся несмолкаемый щебет птиц, треск насекомых, пронзительные крики каких-то неведомых тварей.

– Ну, с Богом! – Елисеев вытащил звенч, проверил крепление клинка и с молодецким хаканьем врубился в зеленое месиво. Вскоре пришлось сменить лезвие – закаленная бронза отлично справлялась с плетунами и адской колючкой, а вот на одеревеневших кольцах удавника, по крепости не уступающих камню, крошилась и ломалась.

Цендорж, когда пришла его очередь сменить запыхавшегося Клима, взялся за топор. Дело пошло веселее, но все равно продвигались они очень медленно. За два часа было пройдено едва ли с полкилометра.

Оглянувшись на просеку за спиной, Клим стряхнул с лица дождевые капли и мрачно произнес:

– Эти джунгли выжигать надо. Плазменником. Мне кажется, мы вообще не доберемся до скал.

– Людей надо много. Сто человек, – в тон ему сказал Цендорж. Монгол устало облокотился на покрытый зеленой кашей топор, под ним пружинил перегной. Остро пахло свежей древесиной, шипели в срубленных ветвях капли солончайного сока. Разглядывая сплошную стену зарослей, Цендорж что-то прикидывал про себя.

– Под корни надо рубить! – наконец убежденно сказал он, поднимая топор. – Вот так!

Пригнувшись, монгол размахнулся, сделал длинный шаг вперед – и вдруг раздался громкий треск, и человек исчез. Клим бросился к тому месту, где только что находился Цендорж, и с облегчением услышал монгольскую ругань, доносившуюся из темного провала.

– Цендорж, ты как? Что там?

– Пещера, Клим-сечен! – раздалось из-под земли. – Огонь зажгу – больше скажу.

Нагнувшись над дырой, Елисеев увидел метрах в двух внизу монгола, высекающего огонь. Осмотрев края провала, толстые узловатые корни, торчащие из земли, Клим решил, что в случае чего легко выберется, и спрыгнул вниз.

Запалив просмоленный фитиль, они огляделись. От ямы на запад вел темный низкий коридор с гладкими, точно отполированными стенами и сводом.

– Это сделала вода, – убежденно сказал Цендорж, поковыряв толстым пальцем гладкий камень. Клим, прикрывая огонь импровизированного факела ладонью, всмотрелся в темноту. Догадка, робкая, неясная, забрезжила у него в голове.

– Вода, говоришь… А ну-ка пошли!

И они двинулись по коридору, оставив провал за спиной. Вскоре стало ясно – под лесом имеется целая сеть проходов, промоин, каверн, связанных между собой. Но главное было не это. Оказалось, что пещерная система множеством отнорков выходит в Ласточкино ущелье. Подобравшись к краю одного из таких выходов, Клим осторожно выглянул. Прямо под ним, в двух человеческих ростах внизу, пенилась мутная, взбаламученная Говорящая Вода. Елисеев задом вполз обратно в пещеру, поднялся на ноги и сказал Цендоржу:

– А теперь очень быстро – обратно!

* * *

– Таким образом, когда уровень реки поднимется до пещер, вода хлынет через лес обратно в озеро! – Клим провел пальцем по карте, отчеркнул ногтем участок берега, на котором шли работы.

– Система сообщающихся сосудов, – кивнул Лиссаж. – Река вытекает отсюда, упирается в плотину и через пещеры возвращается. Этот процесс будет идти до тех пор, пока уровень воды не сравняется с уровнем озера. Хитро, ничего не скажешь.

Прохор Лапин, мрачно сдвинув брови на переносице, кашлянул в кулак и пробасил:

– Работы придется остановить – понадобится каждый человек. Выдвигаться надо немедленно. Ударим вдоль ущелья. Побьем черных этих, змеевников, разрушим плотину. По-другому ничего не получится. А я еще думал переговорщиков к ним отправить, миром уладить хотел…

Еще раз посмотрев на карту, Елисеев подытожил:

– Все, господа. Боевая тревога!

Весть о коварном замысле Скорбящих облетела рабочих в мгновение ока – и люди озлобились.

– Мы тут горбатимся, под воду ходим, жизни кладем, а эти твари вон чего удумали! – ругались сибиряки. Когда Клим, Лапин и Лиссаж вышли из штабной палатки, их встретил многоголосый гул. Безо всякого приказа арбайтеры и все остальные натянули доспехи, вооружились и сгрудились на берегу. В сторонке выстроились солдаты Лиссажа.

– Выступаем двумя колоннами, – распорядился француз. – Мои бойцы и арбайтеры двинутся по краю леса и отбросят противника в степь. Ваши люди, мсье Лапин, должны пройти вдоль ущелья и разрушить плотину. Думаю, господин Елисеев согласен с таким планом?

– Согласен, – кивнул Клим. – Мы с Цендоржем поддержим вас огнем, патронов достаточно. Ну, с Богом!

Вечерело. Лиссаж увел своих, и вскоре темная масса ощетинившихся пиками солдат исчезла на фоне темного леса. Над нестройной колонной рабочих заполыхали факелы. Потрясая топорами и шипастыми дубинами, сибиряки бросились вперед, на ходу ругаясь самыми черными словами. Клим послушал-послушал – и усмехнулся.

– Зачем смеешься, Клим-сечен? – серьезно спросил монгол, шагавший рядом. – Ничего смешного нет. Злятся люди. Убивать будут. Какой тут смех…

– Наверное, ты прав, – кивнул Елисеев. – Но уж больно забористо умеют сибиряки крыть – заслушаешься! Да и не думаю я, что они будут Скорбящих убивать. Помнут крепко, накажут по-свойски – это да. А до смерти вряд ли. Эти парни отходчивы. По жизни такие – только до работы жестоки.

Клим ошибся – лапинцам не удалось наказать коварных Скорбящих. То ли у тех была налажена своя разведка, то ли Хранитель посчитал свою миссию выполненной, но на полдороги колонну встретили секретчики, оставившие свои ухоронки.

– Ушли они! – развел руками кадыкастый разведчик. – Часа два назад снялись – и ушли на запад. Двое наших следом двинулись – поглядеть.

– Может, вернутся еще? – задумчиво спросил Клим.

– Нет, – уверенно ответил парень. – Они все с собой взяли – прыгунов увели, ящики унесли, даже дрова на телегах повезли.

– Ну и, слава царице небесной, обошлось без крови. – Прохор Лапин повернулся к своим, зычно крикнул: – Айда, мужики, плотину ломать! Время дорого!

К утру поднявшиеся на несколько метров воды реки получили свободу – и с ревом хлынули через пробитые лапинцами бреши. Опасность затопления берега миновала. Перемазанные грязью рабочие хмуро шагали по раскисшей от дождей лесной опушке, зевали, вяло переговаривались. Лиссаж оставил у разрушенной плотины два взвода. Солдаты заняли опустевшую после ухода Скорбящих и снейкеров ферму, выставили посты. Секретчики, ходившие в степь, вернулись со странными новостями – противник, не останавливаясь, скорым маршем уходил на запад, в самое сердце Великой равнины.

– Мы совсем близко подходили, слушали, что говорят, – рассказывал Климу высокий белолицый парень по имени Анти.

– Ну и?

– Про какого-то Бигбрассу все больше. Мол, вот Бигбрасса узнает, что божьих людей обидели, – придет и накажет.

– Это еще кто кого обидел! – хохотнул Прохор Лапин.

– И кто кого накажет! – рявкнул за плечом Клима Цендорж.

Лиссаж нахмурился, тронул Елисеева за рукав.

– Насколько мне известно, Бигбрассой, то бишь Большим братом называют какого-то степного князька. Не удивлюсь, если ему и подчиняются снейкеры. Я, пожалуй, выдвину в степь конные разъезды. Чем раньше мы обнаружим врага – тем лучше.

– Валяйте. – Клим не удержался, тоже зевнул в кулак. – Но будем надеяться, что до прихода Барбарассы мы закончим работу и покинем эти гостеприимные места…

* * *

В землянке тихо посвистывал чайник, подвешенный над четырехфитильной масляной лампой. Иеремия Борчик хмуро посмотрел на человека, сидевшего перед ним на складном стуле – высокий, тонкий в поясе, с черными глазами, коварными, как арабская ночь. Смуглая кожа, низкие брови, тонкий нос с горбинкой, полные губы. «Такое лицо должно быть у профессионального жиголо, а не у эмиссара Бигбрассы», – подумал предводитель снейкеров, вздохнул и заговорил:

– Стебли утешника надо брать только те, у которых есть сердцевина. Пустые не дают накипи. Смотри и запоминай…

Поднявшись, Борчик снял с кипящего чайника крышку, взял с низкого столика охапку мясистых стеблей и принялся ломать их, кидая в бурлящую воду. Черноглазый внимательно следил за движениями Бигбрассы.

– Считай до тридцати. Вслух! – приказал Иеремия.

Тот послушно начал:

– Один, два, три…

Когда он дошел до двадцати девяти, над чайником начала расти пенная желто-серая шапка. В землянке остро запахло жимолостью. Борчик быстро схватил ложку, ловким движением снял посудину с огня и на числе «тридцать» в несколько приемов собрал всю накипь в медную пиалу.

– Теперь смотри… – Борчик вытянул из кармана кожаный кисет, запустил туда пальцы и бросил в пиалу щепоть синего порошка. Пена тут же с шипением осела, в воздухе повисло легкое облачко дыма.

– Это купорос. Ты получишь такой же запас, как и у меня, этого хватит надолго. Ну, все, теперь препарат готов. Я называю его эликсиром. Давать три раза в день – после пробуждения, в полдень, и перед сном. Без этого лекарства Юный пророк умрет. Все запомнил?

Черноглазый кивнул. Борчик передал ему кисет с порошком, устало откинулся на подушки, наваленные на лежанке.

– Иди. Выезжай сегодня же. Твой предшественник протянет в лучшем случае дней десять.

– Позволено ли мне будет спросить Бигбрассу, что с ним случилось? – не глядя Борчику в глаза, тихо спросил эмиссар.

– Он наступил на шипохвоста. В тех краях водятся такие ящерицы.

– Да, Бигбрасса, их яд смертелен. Уколотый умирает максимум через двадцать дней.

– Вот и хорошо. Так что поспеши. Если с Юным пророком что-нибудь случится, я найду тебя даже в аду. И жестоко покараю. Ступай.

– Сила и Воля! – выпалил черноглазый и, низко кланяясь, упятился в узкую дверь. Иеремия, нервно шевеля пальцами, выждал несколько секунд, потом быстрым движением подхватил пиалу и жадно выпил густую маслянистую жидкость…

Эликсир действовал на него всегда одинаково. По телу пробегала огненная волна, потом конечности расслаблялись, взор затуманивался, и в голове начинали возникать картины прошлого. Борчику было приятно возвращаться к истории собственной жизни – в большинстве моментов это была история победителя, история личного успеха человека, которого не всегда звали Иеремия Борчик. Большую часть жизни он прожил под именем Сазерленд Фолл.

Вот маленький Сазерленд сидит за столом в кабинете отца, крупного биржевика. Семья Фоллов уже перебралась в Северную Америку из Претории. Африка охвачена беспорядками, и Фолл-старший предпочел не дожидаться, когда мутные волны всеобщего хаоса захлестнут белый островок стабильности на юге континента.

– Человек должен всегда стремиться наверх, как можно выше, – говорит отец. – То, как он это делает, неважно. Важна цель. Запомни это.

Сазерленд кивает круглой лобастой головой. Он понял. Он не подведет отца. Пусть на новой родине кое-кто из местных посматривает на них свысока. Пусть завывают в решетчатых конструкциях антикварных мостов злые ветры перемен – он все равно не прогадает, не окажется на обочине. Никогда.

Вот экзамены в университет, престижнейший Йель. Ряды терминалов, благоговейная тишина, тихое шуршание кондиционеров, склоненные головы абитуриентов. Фолл – третий в левом ряду. Пальцы бегают по сенсорам клавиатуры. Он заканчивает экзамен первым. Еще бы – накануне ему пришлось потратить две с половиной тысячи кредиток на то, чтобы нанять виртмена, который взломал для него университетский сервер и вытянул файл с вариантами правильных ответов. Деньги юный Сазерленд добыл, продав через сеть какому-то извращенцу в Австралии съемки собственного хом-видео. Впрочем, это неважно. Важна цель.

Вот он уже молодой, преуспевающий адвокат. Он участвует в процессах, он выступает, он говорит – и люди слушают его. Слушают – и слушаются. Секрет прост. Сазерленд вывел три правила успешности. В них нет ничего сверхъестественного, но, соблюдая их, он обеспечил себе быстрое продвижение вверх по рейтинговой шкале.

Борчик усмехнулся и в который раз с удовольствием повторил про себя эти правила. Первое: будь комфортным. Адвокат должен нравиться всем – и клиенту, и судье, и присяжным, и журналистам. Одежда, прическа, манеры – это очень важно. Второе: сначала говори то, что люди хотят услышать. Этим ты потешишь их самолюбие и усыпишь их бдительность. Затем можно начинать гнуть свою линию. И третье: никогда никого не жалей. Жалость – враг адвоката. Пожалеешь потерпевшего – пострадает клиент. Пожалеешь клиента – пострадаешь сам.

К двадцати четырем годам Сазерленд достиг главного – он был принят и признан элитой Великой Коалиции как способный и умелый юрист, которому по плечу самое запутанное дело. До цели, поставленной Фоллом еще в университете – открыть адвокатскую контору для вип-клиентов, – оставалось совсем чуть-чуть. И тут грянула война. Патриотизм распространился в обществе подобно вирусу. Все надели погоны. Все выступали. Все произносили речи. Все напутствовали уходящие на фронт войска. Сазерленд быстро смекнул, что война может дать ему куда больше, нежели адвокатура. Говорить он умел как никто другой. Запахло большой политикой – и большими деньгами. Фолл вступил в Атлантический легион, нажал на нужные рычаги – и ему доверили произнести ответное слово от армии президенту в День независимости.

Он говорил сорок минут – именно столько было положено по регламенту. Говорил – и сорвал овации. Президент прослезился. По городам и весям Великой Коалиции рыдали тысячи отцов, матерей и хорошеньких невест, проводивших своих парней на войну. Речь Сазерленда Фолла тут же растиражировали газеты, бесчисленное количество раз показали по виртуалке, она заполнила собой сеть и вошла в школьные учебники, а сам автор был приглашен в правительство на должность помощника министра информации. Это был не просто успех – это был триумф. От головокружительных перспектив Сазерленд на какое-то время утратил чувство реальности – и тут же судьба преподала ему жестокий урок: не расслабляйся!

Доблестные коалиционные войска потерпели в проклятой Европе сокрушительное поражение. А потом еще одно, и еще. Он понял, что нужно бежать, в самый последний момент, когда федералы уже готовились к решающему удару. Сазерленд сделал «коррекцию лицевой маски», купил документы на имя гражданина Федерации Иеремии Борчика все у того же виртмена и через фильтрационный пункт на Марсе перебрался на Ио, а оттуда – в Норвегию. Виртмена пришлось убить, банально отравить, но не это было важно. Важна цель.

И тут случилось незапланированное – Иеремия Борчик получил повестку. Его призвали в действующую армию. В Военно-Космические силы Федерации.

Пройдя ускоренный курс ментообучения, бывший успешный адвокат и восходящий политик Сазерленд Фолл был зачислен рядовым в экипаж эвакуационного транспорта «Русь». Вспоминать дальнейшие события своей биографии Борчику не нравилось, но такова прихоть эликсира – снадобье не действовало выборочно. Иеремия вздохнул, с трудом пошевелил рукой, пытаясь дотянуться до фляги, не смог – и снова закатил глаза.

Служба на нелепом транспорте, конец войны и Гермесские соглашения, рейс на Медею, катастрофа, первые месяцы на планете – все это казалось Борчику одним длинным страшным сном. Он, конечно, попытался и тут выбиться в лидеры, и будучи рядовым ВКС, и будучи секретарем Совета Колонии, но как ни странно, его качеств для этого оказалось недостаточно. В ВКС ценились знания и умения, а не способность хорошо говорить и нравиться начальству, а на Медее у руля встали люди такой породы, от которых Фолл старался держаться подальше. Они тоже верили, что главное – это цель, но в отличие от него готовы были для ее достижения бросить себе под ноги собственную жизнь, причем сделать это первыми из всех.

Ситуация сдвинулась с мертвой точки только тогда, когда один из таких людей, а точнее – самый главный человек на планете, комендант колонии майор Морозова, эта стальная леди, королева снега и льда, как называли ее промеж себя колонисты, обратила внимание на забитого секретаря, вечно сидящего в уголке с перемазанными чернилами пальцами.

Борчик улыбнулся. Эликсир понемногу отпускал. Это тоже было приятно. Он все же дотянулся до фляги, глотнул обжигающего купервильского виски и погрузился в очередную волну воспоминаний…

Когда она впервые погладила его по голове, Борчик понял – перед ним вновь открывается заветная дорога, ведущая к вершине. Пусть здесь, на Медее, в скотских условиях, но к вершине. И он ступил на эту дорогу, пустил в ход все свои умения и навыки, наработанные в адвокатуре, чтобы понравиться «леди М», как он называл Морозову. Она пожалела его – а он подыграл ей, окончательно превратившись в несчастного, забытого судьбой человечка, нуждающегося в опеке и ласке.

Медленно, острожными шажками, подбирая ключики и открывая дверцу за дверцей, Борчик постигал «леди М». Он терпел ее причуды, он повиновался ее прихотям. Он делал все, что она приказывала, и через год сделался самым доверенным человеком коменданта. Этому в немалой степени способствовало исчезновение Елисеева, этого рефлексирующего убийцы с манией величия, когда-то бывшего возлюбленного Морозовой.

Признаться, в физическом, плотском смысле «леди М» не нравилась Иеремии. Совсем не нравилась. Он всегда любил юных, пухленьких, «не обмятых» девушек, этаких наивных хохотушек. Морозова же была строга даже в постели, а кроме того, Борчика удручало ее спортивное тело, куда более сильное и умелое, чем у него самого. Приходилось подстраиваться, подлаживаться, быть «вторым номером», и чтобы хоть как-то компенсировать свои страдания, он завел себе Пэт, юную, восторженную, глупенькую и смешливую Пэт, сигнальщицу, влюбившуюся в говорливого и обаятельного Иеремию.

По-настоящему же Борчик развернулся, когда уголовники во главе со своим главарем Сычевым подняли бунт. Бунт этот тщательно готовился – и не без участия Иеремии, который отлично понимал, что рыбу лучше ловить в мутной воде.

Умело играя на самых тонких, самых глубинных струнках души «леди М», Борчик переломил ситуацию – и выбился в первые лица колонии. Наступило его время. Страшных для себя людей он отодвинул подальше, создал Корпус общественной безопасности, немало поспособствовал размежеванию колонистов и их расселению по планете, свято помня золотой закон всех правителей, гласивший, что для эффективного управления нужно разделить всех и вся.

Когда началась война, Иеремия сразу понял: судьба дает ему еще один шанс. Империя, созданная Сычом – теперь она стала новой целью, новой вершиной. Нужно было во что бы то ни стало попасть в правящую верхушку свободников, но не вползти туда жалким червем, а войти уважаемым человеком, равным среди равных. Борчик увидел для себя только один путь – сделать так, чтобы «леди М» и верные ей колонисты проиграли войну. Получить пост главнокомандующего для него оказалось если не пустяком, то чем-то вроде того. И началось…

Расхохотавшись, Борчик еще раз глотнул из фляги. Действие эликсира перешло в следующую фазу, фазу веселья, и как раз вовремя, ибо воспоминания неуклонно приближали Иеремию ко дню Х, проклятому дню Х, когда из небытия вдруг возник, как черт из коробочки, трижды, нет, триста тридцать три раза проклятый Елисеев…

– Надо было сразу его убить! – вслух произнес Борчик и снова расхохотался: надо же, как он раньше не додумался до такой простой вещи. Убить сразу – и все! И ничего бы не было – ни враз посерьезневшей «леди М», вдруг принявшей странное решение о переброске войск, техники и руководства колонии в Горную республику, ни ожесточенной обороны башен на Лимесе, ни бегства вместе с безопасниками, которые оказались стаей шакалов, едва не растерзавших своего благодетеля.

Иеремия вспомнил, какие чувства он испытывал, находясь в поскрипывающей клети над бездной Обрыва. Наверху остался пыхтящий паровой ворот, выли блоки, трещали канаты, а клеть шла вниз, и это было похоже на сошествие в ад.

Каждую минуту, каждую секунду он ожидал, что над его головой захлопают арбалеты и черные тяжелые болты с тупым стуком начнут впиваться в толстые перила клети.

И это действительно произошло, но Борчик к тому времени уже был внизу, в окружении почти тысячи верных и преданных, как он думал, людей. Он дал им все – положение, власть, пусть и маленькую, оружие и великолепные доспехи. И самое главное: он избавил их от необходимости подставлять головы под стрелы имперцев. Головы оказались даже не бараньими – это были головы шакалов. Когда спохватившиеся колонисты атаковали еще остававшихся на Обрыве безопасников, те, кому посчастливилось спуститься, бросились кто куда. Одни бежали на север, к океану, другие ринулись вдоль скальной стены на запад, кто-то пошел на восток. В мгновение ока от крупного, хорошо вооруженного отряда осталась лишь горстка – не более пяти десятков – бойцов, да и эти сгрудились вокруг своего предводителя лишь для того, чтобы бросить ему в лицо тяжелые, как камни, обвинения. Обвинения, после которых обычно берутся за топоры…

Борчик поморщился, когда, точно наяву, перед ним возникла ночная степь, поросшая кустарником, мятущееся на ветру пламя костерка и угрюмые лица закованных в чешуйчатую броню безопасников, еще вчера бывших его верной гвардией, готовой растоптать любого. Теперь, напуганные, ощутившие, в какой тупик он их завел, насосавшиеся от страха жуткого сивушного пойла, прихваченного с собой, они хотели его крови. Они кричали и размахивали звенчами. Они были уверены – когда голова Иеремии Борчика падет к ногам коменданта, их простят.

И тогда он начал говорить. Слово осталось единственным оружием, которое он мог применить, не опасаясь немедленного ответного удара. И немаловажный момент – этим оружием он владел куда лучше своих противников. Возможно, он был самым умелым бойцом риторического фронта на всей планете.

Иеремия говорил час. Или два. А может быть, его речь заняла и пять часов. Установить это точно сейчас уже не представлялось возможным. Он говорил о свободе и о том, что человек может жить и без свободы. Потом он говорил о воле и о том, чем воля отличается от свободы. Потом – о том, что без воли человек жить не может. Затем произнес длиннейший пассаж о силе и месте сильного в истории человечества. Все сказанное Борчик сопровождал примерами из прошлого и настоящего, а когда на ум не приходило ничего подходящего, попросту придумывал какую-нибудь притчу или персонажа, которым и затыкал логическую дыру в своем монологе.

Он несся по ухабистой дороге выдуманного, высосанного из пальца дискурса, как тяжелый рудовоз с пошедшим вразнос реактором. Любая кочка, любой поворот мог оказаться последним – безопасники окружили Борчика со всех сторон, и не было никакой возможности ни бежать, ни заставить этих людей отложить смертоносную бронзу.

Когда он дошел до того, что миром всегда правили сила и воля, слушавшие его люди начали перешептываться; когда напомнил им о священном знамени анархии, которое осеняет своим черным крылом всю человеческую историю, кто-то одобрительно поддакнул. Когда Иеремия начал свой спич, он хотел лишь одного – максимально отодвинуть развязку, выгадать у безносой несколько минут, в крайнем случае часов. Теперь же ему вдруг пришло на ум, что чрезвычайные обстоятельства, в которых он оказался, выступили в роли боевого стимулятора, подстегнув разум и память.

Он хорошо запомнил, чем закончилась его речь. Расправив плечи, воздев руки, он выкрикивал прямо в лица своих несостоявшихся палачей:

– Всякая власть есть принуждение, есть лишение человека самого ценного, того, что дарует ему рождение – воли. Только истребив власть, только помножив ее на ноль, мы получим справедливое общество, в котором все будут вольны и волен будет каждый. Но чтобы сделать это, нам нужна сила. Только сила может победить власть, ибо власть будет бешено сопротивляться, будет грызть нам глотки, вспарывать животы и выкалывать глаза, пытаясь уцелеть. Но мы – сила!

– Сила! – глухо откликнулись люди у костра.

– Человек рождается вольным! Вольным он живет, вольным умирает! Мы вырвались из-под гнета власти, так будем же вольными и дадим волю другим. Помножим на ноль всякую власть!

– Помножим! – взревели безопасники.

– Сила и воля! – заорал Борчик, потрясая пылающей веткой, выхваченной из костра.

– Сила и воля!! – грянули пять десятков глоток, грянули так, что ночь испуганно сжалась. – Сила и воля!!! Помножим на ноль!!!

– Отныне все мы – братья, и братство наше должно быть скреплено самой сакральной жидкостью из всех существующих во Вселенной – кровью!

– Кровью!!

Они еще много кричали, размахивая клинками, они пили и пели, а поутру выступили в священный поход против всякой власти, и это было началом начал той степной войны, что вот уже почти полгода сотрясает Великую равнину.

Та деревня, крохотный починок в шесть дворов, попался им на пути случайно. Здесь жили сирийцы, переселившиеся с Лимеса год с лишним назад. Они испугались, увидев вооруженных людей. Черноволосые женщины начали кричать, мужчины в страхе взялись за вилы и косы. Борчик хотел привлечь жителей деревни на свою сторону, но получилось иначе. У него после ужасной ночи болела дико голова и подкашивались от усталости ноги. В какой-то момент он утратил контроль над собой, а женщины вопили так истошно, а Эос палила так безжалостно, а мужчины смотрели так сурово, что он сам не заметил, как звенч оказался у него в руке. Взмах – и обезглавленное тело упало в пыль. Еще взмах – и рядом рухнул разрубленный напополам ребенок. Это двойное убийство послужило как бы сигналом – началась резня. Борчик метался между опьяненных «сакральной жидкостью» бывших безопасников, потрясая звенчем, и кровь с клинка летела на его лицо. Когда все было кончено, они сожгли деревню, и он, отныне уже не Иеремия Борчик, а Бигбрасса, провозгласил вольное братство вольных людей Медеи.

Ноль, на который нужно было помножить всякую власть, накололи на грудь каждому члену братства. По воле случая татуировщик, из бывших заключенных, выполнявший первый рисунок, бездумно, красивости ради, изобразил ноль в виде кусающей свой хвост змеи. Борчику идея понравилась. Так родилась эмблема братства, о котором вскоре узнала вся планета, от Лимеса до Фербиса, от океана до Горной республики.

Они больше не убивали без нужды. Впрочем, поначалу все же убивали, вешали на оглоблях и колодезных журавлях представителей этой новой администрации планеты – мэров и префектов Временного правительства. Потом стало ясно, что свои люди нужны и там. Деревни и поселки снейкеры, как их прозвали колонисты, облагали «вольной» – налогом на право жить и работать. Твердого тарифа не было. В качестве «вольной» Бигбрасса брал и скот, и товары, и продукты. Иногда заставлял поселян откупиться молоденькой девушкой или крепкими парнями, которые пополняли ряды братства. Поначалу людей у Борчика было не много, но потом словно прорвало плотину, и теперь Бигбрасса мог вывести в степь шесть полных сотен всадников.

Разгульная жизнь продолжалась месяца два, а потом из степи пришел черный от зноя человек с вытатуированным на голом черепе пауком. За ним, как собака, плелся мальчик с безумными глазами, говоривший жуткие вещи о воплощенном аде на земле.

Борчик сразу узнал человека с пауком – это был Ван Варенберг, Каракурт, тот, чьим именем пугали детей не только на Медее. Чудом выживший в какой-то заварухе, произошедшей в горах, Ван Варенберг потерял всех своих людей и был одержим желанием отомстить. Они быстро поняли друг друга – Бигбрасса снейкеров и Каракурт. С приходом голландца началась другая жизнь. Степная вольница постепенно сошла на нет, уступив место жесткой и планомерной герилье. Ван Варенберг оказался гением партизанской войны. «Нужна идеологическая диверсия», – сказал он, едва только огляделся и вошел в курс дел снейкеров. Полоумного мальчишку, которого Каракурт беззастенчиво использовал для удовлетворения собственных интимных надобностей, в сопровождении пятерых надежных братьев отправили в Горную республику. Голландец лично проинструктировал их, как поить будущего пророка новой религии дурманящим отваром, который вызывал у того настоящие приступы красноречия, во время которых он нес такой апокалиптический бред, что даже у циничного Борчика волосы шевелились на голове от ужаса.

Вскоре молва о Юном пророке разнеслась по всей планете. Вереницы паломников потянулись к Лежачим камням, а предсказания, сделанные мальчишкой, были главной темой для обсуждения в трактирах Посада у Лимеса, в кабаках Каменного форта и в тавернах Фербиса.

Вскоре после этого Ван Варенберг с парой десятков человек ушел на побережье. Что он там делал, осталось для Бигбрассы загадкой, но когда голландец вернулся, то привез с собой ящик пулевых винтовок. Борчику хватило одного взгляда, чтобы понять – эти винтовки отличались по конструкции от тех, что удалось захватить у десантников генерала Жильберта три года назад. Иеремия сделал для себя определенные выводы, но озвучивать их не стал, а когда Каракурт вновь убрался к океану, пообещав через несколько месяцев вооружить всех снейкеров таким оружием, вздохнул с облегчением. Много винтовок означало большую войну, а Бигбрасса не хотел войны. Его вполне устраивала партизанщина, к которой у бывшего адвоката оказался немалый талант.

В Фербисе спохватились, да поздно. Две бригады народной милиции во главе с бывшим комбашем Панкратовым численностью под три тысячи человек легко попались на отвлекающий маневр снейкеров и теперь прочесывали пригорные леса далеко на юге в тщетных попытках отыскать там логово Бигбрассы. Когда Панкратов поймет, что потратил столько времени впустую, Борчик подкинет ему новую наживку. В теории это могло продолжаться до бесконечности.

Бигбрасса блаженно улыбнулся. Новый представитель отправлен к Юному пророку, и машина по запугиванию и запудриванию мозгов колонистов будет работать без сбоев. Нармильцы далеко. «Вольную» платят практически все поселения на Великих равнинах. Авторитет и сила Бигбрассы никем не ставится под сомнение. Чем не жизнь?

Радужную бабочку благодушия спугнул стук в дверь.

– Ну, кого там черти принесли? – рыкнул Борчик, смахнув со столика пустую пиалу.

– Гонец с озера Скорби! – прохрипел низкий голос.

– Валяй! – разрешил Бигбрасса, на всякий случай передвинув к себе заряженный арбалет.

В дверь вошел и тут же упал на одно колено запыленный до крайности человек с растрепанными волосами. Вскинув пятерню над плечом, он прохрипел:

– Сила и воля!

– Сила и воля! – вяло отмахнулся рукой Иеремия. Он узнал гонца. Это был человек Крига Шиваки, вожака снейкеров на востоке степи.

– Бигбрасса! Я привез дурные вести, – избегая смотреть в глаза Борчика, произнес гонец и начал рассказывать про грозящую всей планете эпидемию, про поход людей с Лимеса к озеру Скорби, работы по подъему из Второго малого модуля вакцины и попытку Шиваки и Скорбящих устроить наводнение.

– Среди тех, кто руководит работами на озере, замечен Елисеев. Брасса Криг просит людей и оружия. Сами мы не справимся… – закончил гонец и впервые за все время взглянул на Бигбрассу, ожидая ответа.

Борчик несколько секунд размышлял, потом вскочил на ноги и заорал, брызгая слюной:

– Вы не люди силы и воли, вы идиоты! Если все быдло перемрет от вируса, кто будет платить нам вольную?! Криг как был тупицей, так и остался! Брасса Алатам!

Последнее относилось к появившемуся за спиной гонца снейкеру гигантского роста с обнаженным звенчем в руке.

– Да, Бигбрасса! – спокойно кивнул он, давая понять, что все под контролем.

– Первое: брасса Криг Шиваки достаточно потрудился на наше общее дело. Его место займет… э-э-э… брасса Гочуа. Пусть придет ко мне немедленно. Второе: людей бешеного немца не трогать. Пусть они делают на озере Скорби все, что им нужно. Третье – установить за Елисеевым слежку, но не убивать. Пока не убивать. И четвертое: нам нужна вакцина. Достаточное количество вакцины. Вот он… – Бигбрасса кивнул на гонца, – расскажет, что и как.

– Сила и воля! – пробасил брасса Алатам, хлопнул гонца по плечу и мотнул головой, приглашая идти за ним.

Дверь закрылась. Иеремия Борчик прикрыл глаза и решил немного поспать, а потом развлечься с востроносой мулаткой, доставленной в качестве «вольной» третьего дня с фермы «Длинные ветви». На сегодня он свою руководящую роль выполнил, и можно было дать себе расслабиться…

* * *

Видавший виды «Иблис» натужно ревел, волоча за собой тяжелогруженый состав и гудками пугая кружащихся над Кустолесьем птиц. На крышах вагонов застыли стрелки, зорко всматривающиеся в заросли. Клим не хотел повторения того, что случилось тут месяц назад, когда снейкеры напали на поезд и едва не захватили его.

На душе у Елисеева было светло и радостно. Он сумел сделать большое дело. Он добыл вакцину. Люди будут спасены, а значит, у Свободной Медеи есть будущее. Через день он вернется домой. Оставив за спиной пыльную громаду вокзала, пройдет знакомой улицей, встанет на пороге своего дома и трижды постучит тяжелым молотком в гонг. Медея ждет его. Она будет рада. А потом…

Впрочем, о том, что же случится потом, Клим старался не думать, дабы не сглазить, но все равно против воли его губы расплывались в счастливой улыбке.

Сын. Маленький Елисеев. Его продолжение, наследник, инфант, в наследство которому достанется целая планета. Каким он будет, на кого окажется похож? Пусть волосы и глаза достанутся ему от матери, а вот рост и подбородок лучше бы оказались елисеевскими, мальчику лучше быть рослым и по-хорошему мордатеньким. Ну, и самое главное – характер. Тут Клим никак не мог выбрать. Он не питал иллюзий относительно себя. Неуверенность, рефлексия, нервозность – не лучшие для мужчины качества. Медея же упряма, но непоследовательна, как и положено женщине. Она может настоять на своем, но ее довольно легко уговорить, если правильно подобрать слова.

«А, ладно! Лишь бы родился здоровым, а там разберемся». – Клим мысленно махнул рукой и принялся разбирать винтовку – оружие, как известно, любит ласку, чистку и смазку…

* * *

Утро последнего дня пути выдалось пасмурным и дождливым. Низкие бурые тучи медленно ползли по небу, сея мелкую морось. Сильно похолодало, и дозорные у парометных стим-спитов натянули меховые плащи.

– Что за чудеса? – удивился машинист, выглянув из прокаленной жаром топки кабины паровоза. – Того гляди снег пойдет…

Клим усмехнулся. Снег. Пожалуй, было бы неплохо, он соскучился по снегу. С другой стороны, заморозки наверняка убьют посевы, и к уже существующим проблемам добавится еще одна – продовольственная. Впрочем, думать о плохом не хотелось. Клим выбрался на крышу «Иблиса», поплотнее запахнул куртку и попытался разглядеть за пеленой дождя серую громаду Одинокого хребта.

К полудню дождь прекратился. В низинах залег туман, на тусклой бронзе паровозной обшивки дрожали капельки воды. Вокруг раскинулись обжитые, густо населенные земли предместий. Фермы, пастбища, возделанные поля, плантации черной вишни; по дорогам двигались обозы, сновали всадники, неспешно брели табуны прыгунов. А над всем этим возвышались, заняв полнеба и утонув вершинами в плотных облаках, две горы, два скалистых пика – Большой Клык и Малый Клык. Фербис открылся как-то вдруг – высокие башни, острые шпили, множество дымящих труб. Столица бывшей империи Сыча расположилась в седловине между двух Клыков. На обрывистом утесе застыли грозные башни цитадели, ниже по склонам лепились дома и домишки, магазины, склады, общественные здания и казармы. За городской стеной, у подножия Большого Клыка, раскинулись заводские цеха, лаборатории, литейни, пакгаузы и бараки для рабочих – здесь находилось промышленное сердце империи. Справа, ближе к Малому Клыку, виднелась выгнутая горбом крыша вокзала.

Меднодорожный путь здесь имел две колеи, и навстречу эшелону попался пассажирский поезд. Машинист дал гудок, «Иблис» ответил сиплым ревом, и тут же в унисон паровозу взвыли заводские гудки, а над цитаделью взлетел фонтан разноцветных огней – Фербис салютовал своим спасителям.

Клим переоделся, пригладил волосы, смазал сапоги жиром аллимота и до блеска надраил их меховой «махнушкой». Судя по всему, их ожидает торжественная встреча, а стало быть, надо не ударить в грязь лицом.

Сбросив пары, «Иблис» вполз под вокзальную кровлю, отдуваясь, точно старик. На пустом перроне, очищенном от публики, замерла группка встречающих. За их спинами, сдерживаемое бойцами народной милиции, колыхалось людское море. Гул множества голосов вяз в клубах дыма и пара, от тяжелой поступи паровоза в здании вокзала звенели стекла.

Не дожидаясь полной остановки поезда, Клим спрыгнул с подножки и зашагал к встречающим, привычно закинув за плечо винтовку. Ему навстречу спешили улыбающийся Лускус, похожий на бородатого колобка секонд-министр Теодор Бойц, молодцеватый министр внутренних дел Гриша Панкратов, нарядившаяся в кокетливое кожаное платье министр здравоохранения Гульнара Набиева и еще человек десять малознакомых Елисееву чиновников. Все очень, даже, пожалуй, слишком нарядные, с цветами.

– Рад! – издали кинул Лускус. – Я очень рад! Мы рады!

Клим кивнул, пожал протянутую руку.

– С прибытием! – подключился Бойц. – Разрешите от лица всего Временного правительства выразить вам и вашим подчиненным…

Клим снова кивнул, пожал еще одну руку.

– Ну, блин горелый, ты молоток! – Панкратов обнял друга, хлопнул по плечу. – Такое дело, такое дело…

Клим улыбнулся, поправил ремень винтовки.

– Спасибо вам! – тряхнув гривкой иссиня-черных волос, пропела Гульнара Набиева, заглядывая Елисееву в глаза. – От всех колонистов – спасибо!

Клим развел руками, мол, чем мог – помог.

Оркестр, до поры укрытый в нише багажного отделения, вступил неожиданно и очень торжественно. Клим уже слышал гимн Свободной Медеи, сочиненный каким-то безвестным желторобником, погибшим при штурме Лимеса. Ноты нашли на мертвом теле, но долгое время они провалялись в архиве, пока их не обнаружил Лускус, который и предложил сделать эту несколько помпезную, но в то же время искреннюю и простую мелодию гимном нового государства.

Толпа слушала оркестр в благоговейном молчании. Клим начал бочком пробираться поближе к оцеплению – ему вдруг подумалось, что, если он немедленно не окажется дома, не увидит жену, случится что-то непоправимое и страшное.

Под сводами вокзала отгремели финальные аккорды гимна, и Лускус, первым заметивший исчезновение Клима, завертел головой, отыскивая его. На перрон уже высыпали сотрудники Набиевой, готовые принимать драгоценный груз, а на соседний путь маневровый паровозик подтаскивал вагоны с эмблемой министерства здравоохранения, в которые планировалось перегрузить медикаменты.

– Клим! Стой! Ты куда? – заорал одноглазый, жестами показывая Панкратову, чтобы тот остановил беглеца.

– Я домой заскочу – и сразу во дворец! – вытянув шею, прокричал в ответ Клим, досадливо отпихивая лезущих со всех сторон с объятиями и букетами людей.

– Э-э… А-а-а… У-у-у… – Лускус что-то пытался объяснить ему, отчаянно размахивая руками, но за всеобщим гвалтом Клим его не услышал. Кое-как продравшись сквозь толпу, он выскочил на привокзальную площадь, плюхнулся на сиденье первого же попавшегося велорикши и прорычал:

– Гони!

– Куда изволите? – вывернув голову, любезно оскалился кривоносый рикша, нажимая на педали.

– На виа Аксельбантов. Домой! – выдохнул Клим и поднял выгнутый из листовой меди верх повозки…

* * *

Стрекотали колеса велорикши. По извилистым магистралям Фербиса, мимо знакомых улиц и башен Клим ехал домой. Вокзальный запах гари и металла сменился на пряные ароматы городского рынка, амбре помоек, тяжелый дух кожевенной фабрики, легкое благоухание цветов в сквере. Вечерело. Кое-где начали зажигаться масляные фонари, в окнах домов затеплились огни. Проплыли ворота внутренней стены, мелькнули начищенные колонны Дворца правительства, рядом с которым копошились сотни рабочих, возводящих здание будущего парламента Свободной Медеи.

Повернув с площади Вечных звезд на Двадцать третью виа, рикша нырнул в арку проездного двора и выехал на виа Аксельбантов. Впереди показалась знакомая остроконечная крыша. У Клима перехватило дыхание.

– Останови, браток. Все, приехали.

Неожиданно он вспомнил, что у него нет ни талера. Рикша со скрежетом потянул на себя тормозной рычаг, выруливая к бровке. Клим вылез, виновато наклонил голову.

– Тут такое дело, браток. Денег-то у меня того… Нету, в общем. Ты погоди, я сейчас вынесу…

– Гильдия городских перевозчиков со спасителей Отечества денег не берет! – с достоинством ответил рикша и умчался, звеня колокольчиком: «Свободен, свободен!»

Обогнув пекарню, Клим вошел в ворота и остановился. Дом, милый дом, будущее родовое гнездо Елисеевых, предстал перед ним в вечерних сумерках. Здесь все было по-старому: дровяной сарай в глубине двора, пожарная бочка у почему-то распахнутых настежь дверей, скрипучий флюгер над коньком крыши. Несколько озадачивали бешено горящие огнями окна второго этажа, но Клим как-то не задумался, зачем Медея устроила эту иллюминацию.

– Э, посторонись, олух! – добродушно пробасил за спиной у Елисеева сочный голос. Он отскочил в сторону, рука привычно легла на кольцевую рукоять звенча. А в ворота уже вломилась разудалая компания, человек пять, волокущая корзины со снедью.

– Наверх заноси! – распорядился все тот же бас, и странные гости устремились к дверям, откуда им навстречу выбежала толстая женщина в черной хламиде. Клим узнал ее – это была Панагиота, вторая жена Медеиного дяди Стаматиса Киприади.

– Ну где вас носит, бездельники! – Она вскинула дряблые руки. – Гости уже пухнут от голода. Элиас, тебя что, родила черепаха? Скорее, скорее!

У Клима вытянулось лицо. У него в доме явно праздник. Пришли гости – родня жены. Но по какому поводу? Хотя стоп! А его возвращение – это разве не повод, это разве не праздник? Ну конечно! Они узнали, что Клим вернулся, и подготовили ему сюрприз.

Широко улыбнувшись, Елисеев шагнул к дверям. На мгновение мелькнула мысль – вроде бы греческие родственники жены не особо жаловали русского зятя, но Клим тут же прогнал ее. Сейчас, когда он вернулся победителем и, чего уж там, настоящим героем, рикша его вон даже спасителем Отечества назвал, все старые распри – побоку.

«Надо бы тут фонарь повесить, – подумал Елисеев, пересекая двор. – А то свои уже не узнают». Впрочем, узнать его сейчас было бы мудрено. Обросший, в бороде, в меховом пастушьем плаще, он больше походил на бродягу.

На лестнице уже был слышен гул голосов. Отблески пламени из жилых покоев метались по стенам. Клим услышал, как торжествующе взвился голос дяди Стаматиса:

– Ага! Вот и мясо, вот и вино!

Гости ответили дружным ревом.

«Сейчас войду, встану у дверей и буду ждать, пока кто-нибудь не обратит на меня внимание. – От этой мысли Климу сделалось весело. – Интересно, кто меня первым заметит? Медея. Сто против одного – Медея. Ей, наверное, приятно, что все родственники собрались именно у нее».

Мимо, вниз по лестнице, торопливо перебирая ногами ступеньки, пробежала парочка – парень с медным кувшином и девушка, хихикающая в кулачок. Клим перешагнул родной порог и встал у раздвинутого входного занавеса, как и было задумано.

В гостиной, залитой светом двух десятков светилен, бушевало застолье. За овальным, отлитым по собственноручному рисунку Клима столом сидело множество народу. Тут была вся обширная семья Киприади и еще какие-то незнакомые Елисееву люди – мужчины, женщины, старики. По комнате с визгом носилась стайка черноголовых ребятишек, на диване в нише, заботливо укрытый двуцветной шкурой альбы, кто-то спал.

Внимание Клима привлек рослый кучерявый парень, горделиво восседавший в кресле с высокой, украшенной завитками спинкой. В его, Клима Елисеева, кресле. У парня имелся потный баклажанистый нос, покрытая черной шерстью грудь и толстенные, красные лапы, так и мелькающие над столом, над блюдами и кубками.

– Уважаемые гости! Дорогой Петрос! – перекрикивая общий шум, завопил дядя Стаматис, потрясая зажатым в руке ножом. Стало немного тише, несколько человек отложили столовые приборы и приготовились слушать. Кто-то шикнул на детей.

– Дорогой Петрос! – повторил дядя Медеи. – Мой мальчик! Вот ты и вернулся! Для всех нас это такая радость, такое событие. Мы помним тебя во-от таким крохой. Как вы с Медеечкой гуляли, маленькие, во дворе нашего дома в Салониках… Какая вы были пара…

Толстый грек едва не пустил слезу умиления, но сдержался. Клим нахмурился – у него в душе зашевелился червячок сомнения в том, ему ли посвящен весь этот гульбарий. Кучерявый волосатый детина, который, судя по всему, и был «дорогим Петросом», широко растянул в улыбке губастый рот, при этом умудрившись не перестать есть. Разорвав пополам запеченного подсвистка, он откусил громадный кусок – жир потек по небритому подбородку.

– …Мы же похоронили тебя, Петрос! – ревел между тем дядя Стаматис. Нож в его руке уже сменил высокий бокал, из которого выплескивалась на скатерть темная жидкость. – Но ты обманул саму смерть! Ты вернулся! Как настоящий грек, ты не дал убить себя всем этим… этим… злодеям!

– Т-шь! – тетка Панагиота пихнула мужа круглым локтем в бок. – Что несешь, старый?

– Молчи, женщина! – высокомерно ответил ей дядя Стаматис и вытер рукой потный лоб. – О чем это я? Ах да! Дорогой Петрос! Какая вы с Медеечкой были пара! И если бы мой драгоценный брат, мой бедный Константинас, был сейчас жив, он порадовался бы за тебя… И благословил бы! Этот так называемый муж, что окрутил Медеечку, немало выпил моей крови, да лопнет его печень. Но он наконец-то сгинул невесть где и дочь наша – а Медея нам дочь! – теперь свободна. Да отстань ты!

Последняя фраза предназначалась тетке Панагиоте, буквально повисшей на муже.

– Сестра! Уймись! – важно сказал могучий старик с седыми бровями, сидевший по правую сторону от жены Стаматиса: – Дай мужчине кончить!

За столом засмеялись. Громче всех заржал молодец в елисеевском кресле.

– Спасибо, Анаргирос! – с достоинством поклонился старику дядя Стаматис. – Но я могу урезонить свою женщину сам. Ну, почтенные родственники и дорогие друзья, давайте же выпьем за здоровье нашего Петроса и за их будущий союз с Медеечкой, который я, как старший мужчина в роду, благословляю! Амен!

– Спасибо, дядя Стаматис! – заревел Петрос, отшвырнул полуобглоданного подсвистка и вскочил, потрясая ручищами. – Я согласен! И не посмотрю, что Медейка брюхатая, с ребенком возьму! Вот какой я человек!

Гости взвыли. Зазвенели кубки, черное вино полилось на скатерть, на блюда со снедью, на пол.

– Петрос! Петрос!! – скандировало множество голосов.

У Клима на щеках набухли желваки. До него наконец-то дошло, что происходит в его доме. Радовало только одно – за столом не было Медеи. Будь она здесь, он полез бы в драку не задумываясь.

«Это хорошо, что меня до сих пор не заметили, – подумал Клим, медленно пятясь к двери. – Нужно собраться с мыслями. Похоже, я вернулся, едва не опоздав».

Выбравшись в полутемный подъезд, Клим спустился вниз под лестницу. Здесь жила тетушка Басима, помогавшая Медее по хозяйству. Клим не увидел ее в гостиной и справедливо рассудил, что может застать пожилую сирийку дома – христианская родня жены не жаловала до сих пор хранящую верность исламу женщину.

Трижды стукнув в медную дверь костяшками пальцев, Клим вскоре услышал шаркающие шаги.

– Сейчас все и выяснится, – вслух произнес он.

– Кого там шайтан принес? – проворчала тетушка Басима, отодвигая засов. Дверь распахнулась. На Клима повеяло кисловатым запахом овечьего сыра – сирийка признавала его за «настоящую» еду и всегда имела запас этого редкого пока еще на планете яства.

Она узнала Клима сразу.

– Сид Клим! О, алла! Входите же!

Ухватив Елисеева маленькой, но сильной рукой за плащ, тетушка Басима втащила его в комнатку и захлопнула дверь.

– Где Медея? – первым делом поинтересовался Клим.

– Спит она. Намучилась, бедняжка. Тяжело ей, – вздохнула сирийка, подталкивая гостя к низенькой лавочке у крохотного стола. – Вчера тошнотой мучилась, я ей корень девятицвета заварила. Наши женщины говорят – очень он от страданий помогает тем, кто ребенка носит. Сегодня полегче вроде, но сил у нее мало. А тут еще эти… нечестивцы. Понаехали – и пируют, и пируют, покарай их Аллах!

– Да объясните же толком, сейида Басима! – взмолился Клим, так и не сев. – Что тут происходит?

– Ох, сид Клим… – Сирийка горестно покачала головой, поправила темный платок и заговорила, поблескивая черными глазами: – Такое происходит, что лучше бы нам всем и не знать. Три дня назад явился этот бугай, да падет на него гнев всевышнего. Сказывала мне соседка Хинд, был он нареченным женихом нашей сейиды Медеи, да то ли погиб, то ли сгинул, когда каждый начал биться с каждым. И вот – вернулся.

Голос тетушки Басимы понизился до шепота, смуглые щеки округлились.

– Говорят, была их целая шайка. Пока шла война, скрывались они в горах. Грабили караваны, отсиживались в ущельях. А теперь вот решил он явиться под светлые очи нашей госпожи. Она, как его увидала, закаменела вся. Видеть, говорит, тебя не желаю. Я, говорит, мужняя жена, ребенка жду, и все кончено, ступай, где был. Ну, тут и налетела… саранча!

Короткий палец сирийки указал на потолок.

– Как взяли ее в оборот – аж страшно мне стало. И говорят, и говорят, и под руки ее берут, и словами оборачивают, как шелком. Меня прогнали. Уходи, мол, чужая ты, теперь мы за сейиду Медею в ответе. Это я-то чужая?! Сид Клим, разве ж так можно? О, алла…

Елисеев усмехнулся, успокаивающе погладил старушку по худому плечу.

– Успокойтесь, тетушка Басима. Ну конечно, вы нам не чужая. Спасибо за информацию. Что ж, пойду наверх. Пора обрадовать… дорогих гостей.

– Ой, сид Клим, сид Клим, – запричитала сирийка. – Что же сейчас будет?

– А что будет? – пожал плечами Клим. – Все нормально будет. Это мой дом, и я в нем хозяин. Ну, а жеребцу этому, как его бишь? Петрос? Да, так вот, Петросу прогуляться придется. До камеры в Следственном доме. Думаю, к нему там возникнут кое-какие вопросы…

И резко повернувшись на каблуках, Клим быстро вышел из комнаты тетушки Басимы, лелея в душе разгорающуюся ярость…

Наверху голосили. Хор мужских басов, разбавленных женскими сопрано, выводил тоскливую, как история греческого народа, песнь. Звенела посуда. Кто-то рыдал, истошно вопили дети. С треском разлетелась под объемными седалищами лавка. Несколько человек попадали на пол. Клим пнул дверь и вошел, раздернув занавески. Дядя Стаматис поперхнулся и замер с открытым ртом, выпучив налитые кровью глаза. Песня развалилась на куски и осыпалась под ноги пирующих. Гости в недоумении вертели головами, пытаясь понять, что случилось, а когда понимали, то тоже замирали, буравя Елисеева отнюдь не дружелюбными взглядами. Наступила относительная тишина и стало хорошо слышно, как тетя Панагиота шипит мужу:

– Я же тебе говорила! Я же тебя предупреждала! Ты никогда меня не слушаешь!

Первым нашелся, как ни странно, ражий Петрос.

– Заходи, заходи, дорогой! – заорал он, вскакивая с места. – Видишь, прямо к столу угадал. Эй, подвиньтесь, дайте место человеку! Вина налейте, мяса положите…

Клим молчал, заложив руки за спину, и медленно разглядывал замерших за столом людей.

Кто-то из греков, привстав, горячо зашептал Петросу в волосатое ухо. Улыбка сползла с лица воскресшего жениха Медеи, огромная голова начала вжиматься в плечи. Дети перестали шуметь, не столько поняв, сколько почувствовав, что случилось что-то нехорошее. В гостиной зазвенел воздух. Трещали фитили в лампах. Женщины принялись поправлять прически и ерзать. Мужчины опускали глаза. Звякнул отложенный нож. Плеснуло вино в отставленном бокале.

– Ну, нам, пожалуй, пора! – решительно нарушил тишину резкий женский голос. Маленькая, вертлявая тетка Агата, похожая на черную деревянную щепку, вскочила, потянув за руку мужа – еще одного Медеиного дядю Филиппа, огромного, словного грузовик, – и двинулась к дверям.

Наверное, все и обошлось бы. Родня потихоньку покинула бы дом, Клим сказал бы пару ласковых Петросу, и инцидент можно было бы считать исчерпанным. Но сослагательное наклонение – удел заднего ума. Передний всегда живет настоящим. А настоящее оказалось куда суровее. Началось все с дяди Филиппа, который, уходя, то ли с перепою, то ли по недомыслию, вдруг бухнул:

– Спасибо, Петрос, уважил. Хороший дом, хороший стол!

И они с теткой Агатой канули за порогом.

Кровь ударила Климу в виски. Шагая, как в атаку, он придвинулся к столу, повторяя последние слова дяди Филиппа:

– Хороший дом… Хороший дом. Хороший дом! Вон все!! Все пошли прочь!!!

Греки вскочили, загрохотали отодвигаемые лавки и стулья. Дети, как по команде, заревели все разом. Кто-то из мужчин попытался полезть в драку, но на него навалились и скрутили. Всем стало ясно – вернувшийся хозяин разозлился всерьез.

Петрос, воспользовавшись неразберихой, торопливо пихал в невесть откуда извлеченный мешок куски жареного мяса, пироги, дичь и рыбу прямо вместе с блюдами. Делал он это настолько быстро и профессионально, быстро оглядываясь исподлобья, что Клим взбесился еще больше.

Он сгреб со стола скатерть с остатками пиршества, собрал в узел, на котором сразу же проступили винные пятна, пихнул Петросу:

– На, забирай все!

Вино текло на пол. Торопливо топая, греки потянулись к выходу, испуганно оглядываясь. В дверях возникла давка.

– Спасибо этому дому… – криво улыбаясь волосатым ртом, прогнусавил Петрос. Клим шагнул к нему, рванул на груди рубаху – материя затрещала. Несостоявшийся жених испуганно задышал, прижавшись спиной к стене. Елисеев глянул на двигающуюся в такт дыханию волосатую грудь и с некоторым облегчением отвернулся – ожидаемой татуировки, кольцеобразной змеи, закусившей собственный хвост, он не увидел. Петрос ввинтился в людской водоворот у дверей, торопясь поскорее унести ноги.

– Завтра утром чтобы был в Следственном! – крикнул ему в спину Елисеев. – Если сбежишь, все остальные будут в ответе! П-шел!

Минуту спустя комната опустела. Клим в бешенстве сорвал с пояса звенч, рубанул стол. Клинок сломался, осколки со звоном разлетелись в стороны. Отбросив рукоять держателя, он опустился на лавку, и тут открылась дверь, ведущая в спальню.

На пороге стояла Медея, придерживая у горла ночную рубашку. Припухшие непонимающие глаза, волосы разметались по плечам, на щеке отпечатался рубчик от подушки. С Клима сразу слетела вся злость, осталось только тоскливое послевкусие случившегося скандала.

– Кли-им! Что случилось?

– В баню попал реактивный снаряд… – пробурчал Елисеев, остывая. – Здравствуй, родная. Все хорошо. Я вернулся.

* * *

В девять часов утра Клим Елисеев, одетый в выглаженный темно-синий костюм, явился пред ясное око Государственного канцлера. Войдя в кабинет, Клим поразился количеству бумаг, заполнявших его. Бумаги были везде – на столах, на шкафах, на широких подоконниках, даже на полу.

Лускус встретил его радушно, но выглядел сильно измотанным. Распорядившись принести чайкофского, он заговорил:

– Веришь – вообще не спал. Вакцинация населения уже началась. Мы планируем перебросить партии «четверки» во все крупные поселения на планете с таким расчетом, чтобы остался приличный запас. Горная республика доложилась – у них все в порядке. В общем, «пятнуха» на время побеждена. Спасибо тебе, Клим. Решением Временного правительства тебя представили к ордену Эос первой степени…

– А Цендоржа? Шерхеля, Лапина, Лиссажа, Жемчужникова? Инженеров, техников, солдат, меднодорожников? – быстро спросил Клим.

Лускус устало усмехнулся:

– Составь список. Обещаю – никого не забудем. И материально поощрим тоже. Ты лучше скажи, чего вчера с вокзала смылся? Это ж важное событие было, государственное, понимаешь? А ты…

– Мне домой… – пробурчал Клим.

– Ну и как? Впечатлен нашествием женихов?

Елисеев удивленно уставился на Лускуса:

– Так ты в курсе?

– Конечно. А ты думал, мы не опекаем семьи наших ответственных сотрудников? Мы ж тебя через неделю ждали. Как раз к этому времени и планировали… гм… разгрести этот греческий завал. Кстати, помощь-то нужна?

– Нет. Я сам, как ты выражаешься, разгреб. – Клим нахмурился.

– Ага, ну и славно. А теперь расскажи поподробнее про операцию с медикаментами – кто, что, как прошло, какие были узкие места?

В кабинет неслышно вплыла секретарша с подносом, улыбнулась, ловко и осторожно сдвинула кипу бумаг на край стола и расставила чашки, заварник, сахарницу с сиропом из корня медовика.

– Спасибо, Хелен, – кивнул Лускус. Девушка стрельнула подведенными глазками, выразительно качнула крутым бедром и исчезла за дверью.

– Симпатичная, – подмигнул Лускусу Клим.

– Ничто человеческое мне не чуждо, – серьезнее, чем нужно, ответил Одноглазый, помешал ложечкой в чашке. – Но мы отвлеклись.

Клим тоже взял чашку, отхлебнул ароматной горячей жидкости и начал говорить. Он постарался не упустить ничего, поскольку знал – для такого человека, как Лускус, детали иной раз значат гораздо больше, нежели сами события. Начав с нападения снейкеров на поезд, Елисеев подробно пересказал всю их с Цендоржем одиссею. Лускус по ходу рассказа делал пометки в толстом блокноте, хмурился, иногда вставлял короткие фразы: «А ведь он прав», «Толково, ничего не скажешь», «Оригинальное решение», «Эх, туда бы пару батальонов с бронепаровиками». Наконец Клим дошел до прибытия эшелона с медикаментами в Фербис и замолчал.

– Ясно. – Лускус встал, запнулся за груду папок, выругался и продолжил: – Значит, снейкеры…. Змея, кусающая свой хвост… Любопытно. Я думаю, нужно объявить частичную мобилизацию военнообязанных, сколотить два корпуса и приступить как можно скорее. Один корпус пойдет вдоль гор, второй по побережью. Зажмем их в клещи, прижмем к Лимесу. Шерхель с Лапиным никуда не денутся, поддержат. Там и вырвем этим змеюшникам жало. Как план?

– Годится, – рассеяно ответил Клим, глядя в окно.

– Угадай с трех раз, кто будет командовать охотой?

– Неужели я?

Лускус покачал головой:

– Ты мне нужен… В общем, для другого. А операцию по уничтожению бандформирований снейкеров возглавит Лиссаж. Он уже в теме, да и боевого опыта у него достаточно.

– Ну, Лиссаж так Лиссаж. – Елисеев провел пальцем по торцам скоросшивателей, высящихся на столе. – А меня, я так понимаю, опять в горы?

– Именно. Объект «Зеро». Это важнее всего. И знаешь что… – Лускус понизил голос, воровато оглянулся и закончил: – Я пойду с тобой.

– А как же все это? – Клим широким жестом обвел кабинет.

– Вот именно поэтому… – Государственный канцлер помрачнел. – Отпуск мне нужен. Иначе свихнусь.

– То есть бремя власти придавило не хуже могильной плиты? – хохотнул Елисеев.

– Да какое, на хрен, бремя! – зарычал Лускус. – Ты погляди, чем заниматься приходится! Вот, не глядя…

Он протянул руку и вытянул из кипы бумаг на подоконнике несколько листов.

– На, читай! Нет, погоди, я сам, это того стоит…

Одноглазый встал, принял величественную позу, небрежно откинул со лба несуществующую челку и с завыванием прочел:

– «Злу не противился Толстой – ушел из дому он босой!»

– Чего это? Откуда?.. – вытаращился Клим.

– Постой, это еще не все, – перебил его Лускус. – Слушай дальше: «Писатель Горький был усатым. Писал про жизнь он, но без мата». Каково, а? А это: «На сатирический аршин всех мерил Салтыков-Щедрин». Или вот: «Державин, в гроб когда сходил, то всех вокруг благословил». Ну, и мое любимое: «Жизнь слонов и муравьев изучал поэт Крылов».

– Что это за бред? – фыркнул Клим.

– Это не бред, любезный друг. Это из хрестоматии по литературе для старших, я подчеркиваю, старших классов наших школ. Разработано в минобре. Есть там такая могучая дама, Кэрол Чани. Подвижница и просвещенка, мать ее. Мы, говорит, не можем вручить детям первоисточники в силу отсутствия на планете. Но мы, говорит, обязаны привить им любовь к литературе и дать им хоть какую-то информацию о великих писателях и поэтах. Там, кстати, еще много. «Сделать всех умней и чище вознамерился Радищев». Или вот: «Шолохов, донской казак, был и выпить не дурак». Или: «Стрелял жирафов, негров, львов в Судане гордый Гумилев».

Клим не выдержал, расхохотался. Лускус грустно улыбнулся, отшвырнул листки, салфеткой вытер пальцы и сел.

– Так что, Клим, готовься. Через неделю выезжаем.

Продолжая смеяться, Елисеев замахал рукой:

– Нет, Лускус. Пока Медея не родит, я из дому не ногой.

– Ах так?! Тогда… Тогда я тебя назначу главой правительственной комиссии по учебным пособиям. – Одноглазый вскочил, подхватил с пола лист и прочел: «Цветаевой ничто не мило. Ее ждал клуб верёвкофилов».

Хрюкнув, Клим ухватился за край стола, судорожно втягивая в себя воздух. От хохота у него выступили слезы. Дверь распахнулась. На пороге возникла Хелен, встревоженно посмотрела на своего начальника.

– Все нормально, – отмахнулся Лускус. – Господин Елисеев тут знакомится с государственными делами…

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Из Каменного форта пришло печальное сообщение: во время налета снейкеров на один из поездов погиб глава Комитета по продовольствию Временного правительства Рахматулло. Я сразу вспомнил первые дни после крушения Большого модуля, проблемы с едой, вставшие перед колонистами, и белозубую улыбку афганца, первым на свой страх и риск отведавшего мяса прыгуна. Как тогда сказал Рахматулло: «Мяса много, ходит медленно. Не бежит, не ревет. Рогов нет. Чудо, а не зверь. Подарок Аллаха». И вот теперь арбалетный болт пробил ему легкое, и он умер. Восемь ребятишек остались сиротами…

Снейкеры… У меня никак не идет из головы эта проклятая змея. Я не великий знаток символов, но совершенно точно знаю, что она что-то значит. Если бы снейкеры использовали ее в качестве эмблемы, отличительного знака, своеобразного вечного клейма, они могли бы выбрать что-то более воинственное и харизматичное, орла какого-нибудь или оскалившегося тигра.

Ну а раз так, то можно предположить, что тут какая-то идеология, и меченные змеей – не просто бандиты, а борцы за некую идею. И чтобы понять, что это за идея такая, нужно попытаться разгадать значение свернувшейся кольцом змеи.

У нас полным ходом идет подготовка к экспедиции. Плюс хитроумный Лускус все же умудрился увлечь меня работой над учебными пособиями для наших школ. Я сутки напролет сижу над представленными в Комиссию по образованию проектами учебников, выбирая из этой эклектичной мешанины более-менее достойные образцы. Одновременно пришлось взяться за организацию Большого архива – собрания знаний по всем наукам. Приходится опрашивать прорву народа, иногда чуть ли не силой заставлять людей записать то, что они хранят в своей памяти, от правил грамматики до геометрических теорем, от стихов и песен до химических формул и таблиц логарифмов. В группе, созданной мною, работают почти двести человек, но все равно работа движется очень медленно и конца-края ей не видно. Буквально сегодня потратил два часа на степенного мастера-стеклодува. Когда-то он наизусть помнил всего «Фауста» Гете. Теперь же стеклодув злился и упрекал меня.

– Где вы раньше-то были? На олд-мамми до войны я все помнил. А теперь вот…

– Ну, постарайтесь! – буквально умолял я мастера, годившегося мне в отцы. – Это очень важно для нас, для детей, для взрослых, для будущих поколений…

Стеклодув краснел, бледнел, потел, буквально выжимая свою память, как мокрую тряпку. В итоге мы записали несколько отрывков. Мне особенно запомнились слова Мефистофеля:

Мы кинулись сюда бегом.

Дела не кончились добром.

Мы в дверь стучались к ним раз сто,

Но нам не отворил никто.

Мы налегли, не тратя слов,

И дверь слетела с косяков.

Мы сообщили твой приказ,

Они не стали слушать нас.

Мы не жалели просьб, угроз,

Но не был разрешен вопрос.

Конец желая положить,

Мы стали вещи выносить.

Тогда их охватил испуг,

И оба испустили дух.

А гость, который был там скрыт,

Сопротивлялся и убит.

Меж тем как все пошло вверх дном,

От искры загорелся дом.

И эти, трупы к той поре,

Втроем сгорели на костре…

Я не суеверный человек, но, признаюсь, несколько разволновался, потому что в стихах великого немца мне почудилось что-то такое… мистически-оккультное, что ли? Как будто некто специально сделал так, чтобы я услышал эти строки. У меня такое чувство, что это намек. Но вот что он означает? Не знаю…

За всей этой суетой я как-то пропустил момент, когда закончилась вакцинация горожан. Теперь мобильные отряды санитаров, усиленные нарядами народной милиции Панкратова, разъехались по окрестностям, забираясь все дальше и дальше от города. На отдаленных фермах, в стойбищах пастухов люди слыхом не слыхивали о «пятнухе», и нашим вакцинаторам иной раз приходится прикладывать немало усилий, чтобы добиться согласия на прививку.

Несколько санитарных групп ушли за Клыки, на запад. Там, среди густых пригорных лесов, имеется несколько небольших поселений. За лесами начинаются практически не освоенные земли, о которых известно совсем мало. Побывавшие там рассказывают о полноводных реках, каменистых жарких саваннах, где почва под ногами раскрашена во все оттенки красного цвета и где обитают невиданные звери. Как писал известный на олд-мамми в 90-е годы прошлого века поэт Весакуалькакас:

Дитё кентавра и ундины

Икрокладущая химера…

Впрочем, так говорят не все. Некоторые странники рассказывают об огромном озере, лежащем среди пустынь. Вода в этом озере соленая, а берега устланы выбеленными Эос костями, среди которых якобы есть и человеческие. Еще я слышал рассказы о высокогорных заснеженных плато, населенных удивительными существами с длинной белой шерстью и огромными зубастыми пастями. Рассказчик называл этих тварей снежными демонами и клялся, что спасся только чудом.

Самые достоверные сведения, которые есть у нас, получены от группы бедуинов. Они кочевали за Клыками со стадом прыгунов. По словам бедуинов, саванны тянутся на несколько тысяч километров, а потом снова начинаются горы, перевалив через которые, можно выйти к Ядовитой пустоши, что лежит к востоку от Лимеса.

Таким образом единственный материк Медеи напоминает широкую ленту, обвивающую планету по экватору. Ленту – или все же змею? Быть может, знак, которым снейкеры украшают свои тела, символизирует власть над Медеей? С другой стороны, несколько странно использовать для этого змею – среди животного мира планеты нам ни разу не попалось ни одного змееподобного существа.

Очень нужен человек, хотя бы поверхностно разбирающийся в геральдике, символизме, татуировках и мистике. Будь жив Петр Янович Желтовский, он наверняка смог бы подобрать ключик к загадке «змеиного колеса». Конечно, в Фербисе есть немало «специалистов», утверждающих, что они – «потомственные» целители, маги, предсказатели и знатоки всевозможных эзотерических кунштюков. Но я уверен, что все они – обычные шарлатаны, вытягивающие деньги из доверчивых дураков. То есть в принципе я готов проконсультироваться с каким-нибудь «ведуном в двенадцатом колене», но только если буду знать, что он помогает людям бескорыстно и эффективно. С волшебниками, работающими по принципу «Деньги вперед!», никаких дел иметь не хочется.

Медея хандрит. После неожиданного явления «жениха с того света», после всей этой свистопляски со сватовством, которая закончилась большим скандалом и ссорой с родней, моя женушка совсем пала духом. Стараюсь поддерживать ее, как могу, отвлекаю всякими нелепыми и смешными случаями, связанными с работой. Вчера поделился своими сомнениями относительно знака снейкеров. Неожиданно Медея предложила свою помощь.

Был жаркий погожий денек, едва ли не первый после череды дождей, длившихся две с лишним недели. Мы обедали, сидя на балконе. Внизу шумели улицы Фербиса, с вокзала доносились гудки паровозов.

Отложив ложку, моя жена вдруг сказала:

– В Дымном городе есть одна гадалка, госпожа Стефани. Живет одна, платы с тех, кто обращается к ней за советом, не берет никакой. Люди сами жертвуют ей кто продукты, кто дрова для очага, кто кусок материи на платье. А вот талеры она не берет никогда. Говорит, что деньги – зло.

– И что же, ее гадания оказываются верными? Небось такая же шарлатанка, как и другие, – пожал я плечами.

– Ты знаешь, Кли-им, да. В это можно не верить, но госпожа Стефани всегда говорит правду. Либо отказывается помочь. Понимаешь, она вот посмотрит на человека – и уже знает, зачем он пришел.

– Ну, это уже сказки какие-то. – Я недоверчиво покачал головой.

Медея понизила голос, придерживая живот, наклонилась ко мне:

– Чишами Канаси, повариха из столовой Дома правительства, ты ее знаешь, она иногда заносит нам готовые обеды, так вот, она рассказывала мне, как ходила к этой гадалке. У Чишами дочь недавно вышла замуж за скорняка, и они живут теперь в поселке Зеленая крыша, это на востоке. Ну и вот, с чего-то она решила, что с дочерью случилась неприятность, понимаешь? Ночью, говорит, просыпаюсь, сердце колотится, и как будто голос Намаши слышу. Намаша – это дочку так зовут. В общем, пошла Чишами к госпоже Стефани. Добрые люди подсказали, где она живет. Приходит Чишами туда, вошла, а гадалка сразу пальцем на живот указала: «Твоя дочь вот тут – не одна!» И все, машет, уходи, мол.

– И что это значит? – Я, признаюсь, пытался быть серьезным, чтобы не обидеть Медею, но все равно губы расползались, как тесто, в гнуснейшую улыбку.

– Как – что?! – с жаром воскликнула моя женушка. – Намаши беременна! Ну, и чувствует себя не очень хорошо, сам понимаешь. Чишами сразу от гадалки на Центральный пункт связи кинулась. Отбила срочную гелиограмму, не поскупилась, двенадцать талеров отвалила. Через два дня ответ пришел – все в точности! Дочь беременна, были боли и токсикоз, а теперь все нормально. Вот тебе и шарлатанка…

В итоге все эти разговоры закончились тем, что я с утра пораньше отправился в раскинувшийся между Большим Клыком и заводскими складами Дымный город – скопище многоэтажных муниципальных домов и маленьких домиков, построенных безо всякого плана. Дымным этот район Фербиса прозвали за огромное количество дымовых труб, торчащих едва ли не из каждого окошка, потому что центрального отопления здесь не было. Старики, нищие, пьяницы, тихие сумасшедшие были основными жителями Дымного города. Среди других горожан район пользовался недоброй славой.

Мне пришлось довольно долго блуждать кривыми улочками меж покосившихся лачуг, ныряя под веревки со стираным тряпьем. Над чешуей низких крыш утесами высились закопченные громады многоэтажников, в которых комнатки «двадцать пять шагов», прозванные так за то, что в них можно было пять раз шагнуть в длину и в ширину, сдавались мэрией за десять талеров в месяц.

Госпожа Стефани жила в убогой полуподвальной каморке. Рядом с ее дверью скрипела на ветру грязноватая вывеска трактира «Медный грош». Судя по лицам людей, входивших и выходивших из трактира, это было то еще заведение.

Отшагав семь стертых ступенек, я толкнул грубо сколоченную дверь и оказался в жилище гадалки. Здесь, в полумраке, освещенная рассеянным тусклым светом из крохотного оконца под низким потолком, царила настоящая «честная бедность», та самая, воспетая еще Робертом Бернсом. Мне подумалось, что, когда у человека нет ничего, кроме самого необходимого – ложа, чтобы спать, стола, чтобы есть, и стула, чтобы сидеть, он совершенно иначе воспринимает действительность.

– Мой господин похож на микробиолога, изучающего простейших, – с нескрываемым сарказмом проскрипела в тишине гадалка, выступая из темного угла. Я с трудом рассмотрел, что госпожа Стефани очень стара, но одета с подчеркнутым достоинством. Определить, какой она крови, не представлялось возможным – это была совершенно седая старуха с большим крючковатым носом и желтым торчащим подбородком. Из-за глубоких морщин я совершенно не видел ее глаз, они попросту пропали на этом изувеченном возрастной эрозией лице.

Несколько растерявшись, я извинился. Старуха прошла по комнате и села на край топчана, устланного облезлой шкурой альбы.

– Госпожа Стефани… Мне вас рекомендовали как…

– Мой господин скоро совершит путешествие, которое закончится убийством, – перебила меня гадалка. – Потом к нам придут незваные гости. И снова все завершится мертвецами. Будет много, очень много мертвецов.

Я по-прежнему стоял в дверях. Было слышно, как поскрипывает трактирная вывеска на улице. Слова старухи показались мне темными, как вода в колодце. Что они означали? Путешествие – это понятно. Но почему убийство? Кто кого убьет? Что за гости? Что за мертвецы? Я наладился уже задать эти вопросы, но госпожа Стефани опередила меня:

– Будущее всегда неясно, особенно если речь идет о судьбах множества людей. Один шаг, одно движение – и все меняется. Не спрашивайте меня, почему я так сказала, мой господин. Лучше покажите бумагу. У вас ведь есть бумага? Рисунок. Дайте его!

Совершенно сбитый с толку, я сунул руку в карман и протянул старухе сложенный вчетверо лист с изображением, перерисованным мною еще на озере Скорби.

Развернув лист, гадалка несколько секунд смотрела на него, потом заговорила уже совсем другим тоном.

– Это один из самых древних символов, известных людям. Ороборо. В Древнем Египте этот знак символизировал смену циклов. Закат – и восход, зима – лето. Смерть – возрождение. Потом была Греция и Рим. Там ороборо связывали с вечностью, всесильным временем, не имеющим ни начала, ни конца. В Средние века алхимики называли такой символ уроборосом. Он выражал идею единства всего сущего. У гностиков ороборо символизировал соединение противоположностей…

Каюсь – я не сдержался и прервал плавную речь госпожи Стефани:

– Но почему этот змей появился здесь, на Медее?

– Молодость нетерпелива, – усмехнулась старуха и отложила рисунок. – Мы еще не добрались до колеса сансары, которое так же изображалось в подобном виде, а мой господин уже торопит меня. Пусть думает сам. Чтобы получилась лепешка, нужно смешать муку от колосьев, воду от неба, яйца от птицы, соль от земли и еще много чего. Смешать, вымесить, дать выстоятся, поставить в печь… Я устала. Ищите, мой господин – и найдете. Прощайте.

И старуха легла навзничь на шкуру, сложив костлявые руки, похожие на лапы большой птицы, на животе. Постояв некоторое время в тишине, я выложил из сумки на стол связку вяленых трубников, мешочек с зернами метельника, фляжку с настоем «черной вишни», забрал рисунок и на цыпочках удалился.

На улице подвыпившая троица длинноволосых пастухов, выставленная из «Медного гроша», ругалась с вышибалой. Вокруг бегали и гомонили дети. Я тоже вдруг почувствовал себя ребенком, маленьким обманутым ребенком, которого пригласили на праздник, поманили изысканным лакомством, дали попробовать, лизнуть самый краешек, а потом отправили домой. Понятное дело – я тут же разозлился на гадалку.

– Старая стерва! – само собой вырвалось у меня.

– Да чтоб тебя приподняло да расплющило! – немедленно отреагировала какая-то пожилая женщина с корзиной в руках.

Чертыхнувшись, я быстрым шагом отправился прочь из Дымного города.

Вначале я решил выкинуть из головы все бредни явно выжившей из ума гадалки. Но потом пришло понимание – госпожа Стефани вовсе не так проста, как мне показалось на первый взгляд. Скорее всего, она неплохо образованна и действительно имеет некие парапсихо-способности. Впрочем, еще в древности было сказано: «информация – мать интуиции», и вполне возможно, что у гадалки разветвленная агентурная сеть в лице тех же кумушек, захаживающих к ней по своим матримониальным надобностям.

Итак, мне было сказано: путешествие закончится убийством, потом будут гости и много трупов. Тут все более-менее ясно – наша с Лускусом и Цендоржем экспедиция состоится, и кто-то кого-то убьет. Перспектива не радостная, что и говорить. Затем на Медею прилетят гости. Гости враждебные. Кто? Федерация предпримет вторую попытку загнать нас в лагеря? Грейты попытаются поставить Медею под свой контроль? Будет война с неизвестным финалом. Много мертвых. Спасибо тебе, госпожа Стефани, за ясное и светлое будущее…

Ладно, отложим предсказания гадалки до лучших времен. Рисунок. Теперь я знаю, как зовут этого змея – ороборо. Древнейший символ. Гадалка недвусмысленно намекнула, что для понимания того, зачем снейкеры украшают себя таким символом, нужно произвести стандартную исследовательскую процедуру – синтез и анализ. Загвоздка только в одном: у меня очень мало информации. Египтяне, алхимики, гностики… Вечность, цикличность, единство сущего… Нет, я так не сумею. Нужно попробовать по-другому. Для потных бородатых мужиков на прыгунах, терроризирующих жителей Великой равнины, все исторические значения ороборо – это слишком сложно. В их змее должен быть заложен простой и понятный смысл. Главное – найти ключ. Отправную точку. Печку, от которой можно танцевать.

Когда появились снейкеры? Вскоре после окончания войны. Значит, можно предположить, что это люди, не согласные с тем, что она закончилась. Кто в первую очередь должен быть не согласен с прекращением бессмысленной бойни? Тот, кому война выгодна. Нет, это тупик. Таких на Медее попросту нет. Даже у Сыча в мирных условиях коммерция идет намного лучше, чем тогда. Конечно, экс-император может жаждать реванша, но только чисто теоретически. Он человек очень прагматичный, и нынешнее положение дел его более чем устраивает.

Попробуем зайти с другой стороны: власть. Лускус произвел передел власти на планете, отняв ее у всех, кроме, пожалуй, Совета старейшин Горной республики. Шерхель и Прохор Лапин, так или иначе, ныне управляют довольно обширной территорией. Но со снейкерами они не связаны, это абсолютно точно. Стало быть, остаются два человека, мужчина и женщина… Два хорошо известных мне человека. Женщину я когда-то любил, а мужчину много позже ненавидел, причем вполне справедливо. Нет, и тут тупик. Во-первых, думаю, если бы во главе снейкеров стояла Акка, резидентура Лускуса уже знала бы об этом. Во-вторых, Акка в роли атаманши мародеров – это попросту невозможно. Я готов под страхом немедленного умертвления присягнуть, что майор Военно-Космических сил Федерации Анна Морозова никогда не станет преступником. Голову на отсечение – не станет.

Остается Борчик. А ведь еще есть и Каракурт – никто не видел его мертвым!

Н-да… Похоже, разгадка все же кроется в ороборо. Змея, кусающая свой хвост. Живое колесо. Сансара – так, кажется, сказала госпожа Стефани? Сансара, сансара… Что-то индийское, буддийское, тибетское. О, вспомнил! Сансара – это череда перерождений, цепь реинкарнаций, в ходе которой человек становится все совершеннее и совершеннее, а в конечном итоге достигает нирваны. Или попадает в нирвану? Тьфу ты, опять не то. Какое уж тут совершенство, если снейкеры убивают женщин, стариков, детей и жгут дома. Нет, сансара явно отпадает. Ноль я в этих делах, полный ноль…

Погруженный в размышления, я не заметил, как забрел к меднодорожным путям, убегающим на восток. Был теплый полуденный час, и над нагретыми Эос плитами дороги дрожало призрачное марево. В стороне, за высокими заборами, виднелись крыши «Поющего поселка», где жили инженеры и конструкторы Металлургической корпорации. Малый Клык отбрасывал густую тень, в которой Фербис казался подводным городом, утонувшим в густой синеве.

И тут меня осенило. Кусочки мозаики, хаотично летавшие в голове, вдруг сложились в рисунок, не совсем четкий, но вполне понятный.

– Власть! Ноль! Цикл! Вечность! – выкрикивал я, широко шагая по насыпи вдоль дороги. Давно забытые ощущения от хорошо выученного урока, за который ты получил заслуженную пятерку, переполняли меня. Сегодня же я доложу обо все Лускусу, и… И, думается мне, господ снейкеров ждут невеселые деньки.

* * *

– Ороборо, говоришь? – Лускус щелкнул пальцами. – Вечность и пустота. Забавно, очень забавно. Интересно, кто их надоумил. Впрочем, это неважно…

– Как это – неважно? – вскинулся Клим.

– Да ты не обижайся. – Лускус перегнулся через стол, похлопал Елисеева по плечу. – В человеческой истории было немало говорунов, качественно пудрящих мозги целым нациям. Все попытки сыграть с ними на их поле заканчивались зиккуратами трупов. Тут надо проще. Понимаешь, для меня снейкеры эти – они как грызуны, которые в старину поедали посевы и мешали нормально жить крестьянам. Мы их уничтожим, дай срок. Изведем под этот самый их змеиный ноль. А вникать в символику, пытаться понять – зачем? И кстати, ведь недаром в старину говорили: «Понять – значит простить». Под ноль – и все.

– Угу. – Клим кивнул. – Вместо того чтобы попытаться договориться, перетянуть на свою сторону, будем стрелять и рубить. Положим кучу своих, но зато изведем врага под корень. Дичь какая.

– А с мышами, пожирающими урожай, ты бы тоже стал договариваться? – недобро прищурил глаз Лускус.

– У мышей нет арбалетов и пулевых винтовок, – отрезал Клим.

– Вот, кстати, о винтовках, – сменил тему канцлер. – Я тут поразмышлял на досуге над пулей, что ты привез, людям кое-каким показал. В общем, сто процентов, что она сделана не на Медее. Это старые оружейные технологии олд-мамми.

– Получается – или на планете есть подготовленные и вооруженные сообразно местным условиям люди, о которых мы не знаем, или у снейкеров существует внешний канал поставок оружия?

– Получается, что так. И это лишний повод поскорее разделаться с этими змееносцами. Думаю, Лиссаж справится, а Панкратов поможет. Ну, у тебя все? А то мне на заседание правительства пора.

Клим поднялся, протянул руку.

– Бывай, браток. – Лускус крепко стиснул ладонь Елисеева и, глядя в спину уходящему, пробормотал: – Ох, скорее бы в отпуск!

Часть вторая

Лето. 2208 год

Океан дышал. Его необъятная зеленая грудь вздымалась и опадала, качая лодку, и Ясс качался вместе с ней. До Туманной банки оставалось совсем немного. Ветер наконец-то окреп и засвистел в снастях, точно дудочник. Парус кожаный, украшенный множеством заплат, надулся пузырем. Вода у бортов лодки забурлила, защебетала на разные голоса.

Ясс перехватил кормило, сел поудобнее. Босые ступни уперлись в ребро каркаса лодки. Через час он будет на месте и начнется рутина – парус долой, сеть за борт и на весла. Шуршание сети, исчезающей за кормой, звон медных поплавков, брызги, мокрое лицо и океан вокруг. Время от времени из темной глубины к лодке будут подплывать белесые сирены и, высовывая округлые безглазые морды, тонко пищать, вытягивая щупальца. Сирены любопытны и не опасны. Они никогда не нападают на рыбаков и не трогают сети. Гораздо хуже, если лодкой заинтересуется черный, зубастый ластоног. Этот может и лодку пробить, и сеть изорвать. У Ясса есть старый бронзовый гарпун, и он надеется, что все обойдется. Рыбаку без надежды нельзя. И о плохом думать нельзя. Разум рыбака должен быть пустым и звонким, как поплавок – тогда океан не станет брать к себе до срока.

Вдали, средь слепящих бликов, показался качающийся шестик с черной тряпкой на конце – сработанный рыбаками буй. Ясс закрепил кормило и, сделав по ребрам лодки два шага, взялся за ремень крепления паруса. Туманная банка. Часть работы сделана. Осталось поставить сеть и вернуться домой, в деревню. Вечером он будет есть похлебку, пить горячий отвар из водорослей и слушать шум прибоя. Потом он ляжет спать, и к нему придет Оул, дочь старого Жамкая. У Оул мягкая грудь и жесткие курчавые волосы на лобке. Когда ей становится хорошо, она смеется, а потом, перед тем как уйти, плачет, потому что думает, что однажды океан возьмет Ясса. Глупая. Ясс знает – его смерть не в океане. Так сказал прорицатель на большой ярмарке в Каменном форте. Ясс даже не предложил ему плату, просто спросил, и прорицатель, лысый, весь покрытый татуировками, сразу замахал скрюченной рукой: «Иди, рыбак! Ты можешь плавать без боязни – вода не враг тебе».

Свернув парус, Ясс задумался. Интересно, неужели он умрет в хижине? В пропахшей рыбой и солью хижине, под низким закопченным потолком? В душной тишине, задыхаясь и хрипя, как умирал прошлой весной Лысый Касор? И его жена, если только Оул станет его женой, будет плакать и гладить его по грязным волосам?

Нет, уж лучше остаться в океане! Пусть он возьмет тело, а душа рыбака улетит в необъятное небо и превратится в морскую птицу. Так будет лучше. Ясс нахмурился. Он подумал, что прорицатель мог ошибиться. Не бывает людей, которые не ошибаются, а прорицатель был человеком – это Ясс знал точно.

Сеть встала легко. Вопреки обыкновению, никто из морских обитателей не потревожил рыбака за работой, даже сирены. Ясс аккуратно опустил в воду якорный камень сети, полюбовался играющими на волнах поплавками и принялся ставить парус – пора было возвращаться.

Когда из сверкающей мглы вынырнул низкий темный силуэт, вокруг которого кипела, словно в исполинском котле, вода, Ясс не особо испугался. В здешних водах водится множество существ, способных устраивать и не такое. Один головач чего стоит! Чуть повернув кормило, Ясс направил лодку в сторону, намереваясь обойти странное место по широкой дуге, чтобы не потерять ветер.

Неожиданно прямо из пенной кипени появился огромный блестящий борт и сразу вздыбился на невероятную, локтей в сорок, высоту. Ясс вскрикнул. Такого он не видел никогда.

Горб встал над водой, незыблемый, словно скала. От него шли волны, и лодку стало качать так, что вода хлестала через низкие борта. Ясс схватился за черпак и поэтому пропустил момент, когда в борту открылась узкая дверца и из нее на небольшую площадку вышли люди. Три человека в черных куртках, с оружием в руках. Еще на Земле Ясс видел такое – в фильмах про старинные войны. От удивления он открыл рот. Ясс знал, что далеко на юго-западе есть большой город, дороги из металла, по которым ездят дышащие огнем и дымом повозки. Но чтобы кто-то на Медее построил металлическое судно – о таком Ясс не слышал.

Между тем люди замахали рыбаку, приглашая подплыть поближе. Они приветливо улыбались и переговаривались друг с другом. Яссу стало страшно. Не глядя на странных людей, он начал разворачивать лодку, намереваясь уплыть. И тут один из черных выстрелил. Пуля пробила оба борта лодки, сработанные из толстой шкуры плывуна. Через дырки пошла вода. Ясс понял, что ему не уйти.

Спустя час он сидел в недрах удивительного корабля, голый, связанный, и с ужасом смотрел на нависшего над ним человека. Человек скалил зубы, корчил зверские рожи и хохотал так, что у Ясса закладывало уши. Человек хотел, чтобы Ясс указал безопасный путь в бухту.

Впрочем, вначале все было иначе. Ясса накормили вкусной едой, дали выпить удивительный напиток, от которого в теле поселилась слабость, а голова стала валиться на плечо. Обитатели металлического судна рассказали Яссу, что они прилетели с другой планеты, чтобы помочь колонистам. Что они высадились на одном из островов где-то очень далеко отсюда и теперь плавают на привезенном корабле, называемом «самоходная десантная баржа», пытаясь отыскать безопасный путь к материку, но всякий раз у них на пути встают мели и подводные скалы.

– Укажи нам путь к земле, и мы наградим тебя! – говорил Яссу синеглазый человек, которого все остальные называли командором. Глаза у человека были пустыми и холодными, будто там навечно застыл лед. Ясс в ответ улыбался – ему было хорошо и спокойно. Но когда командор расстелил на столе карту и ткнул в нее длинным пальцем, указав место, где сейчас находился корабль, Ясс понял, что до бухты, на берегах которой стояла его деревня, оставалось всего ничего. И он отрицательно замотал головой, пытаясь объяснить заплетающимся языком, что вначале должен один приплыть в деревню, поговорить с остальными жителями и рассказать обо всем полицейским, что живут за холмами, – так велел шериф.

Командор рассвирепел.

– Плевать на шерифа! Или ты укажешь нам путь, или умрешь! – рявкнул он и позвал бородача. Тот не стал церемониться. Он сорвал с Ясса одежду, прикрутил рыбака к вертящемуся стулу и начал бить по голове и спине гибкой палкой. Ясс кричал, бородач смеялся. Он называл Ясса вонючей обезьяной, уродом и обещал накормить его собственными кишками.

Так продолжалось долго, очень долго. Иногда Ясс падал вместе со стулом на холодный пол. Тогда несколько человек из команды судна подбегали к нему, сажали, и все начиналось заново. Ясс оглох на одно ухо, глаза заплыли, все его тело терзала боль.

– Где? Твоя? Деревня? Как? Туда? Плыть? – кричал бородач. Он больше не смеялся. Волосы на его голове слиплись от пота, на белой рубашке проступили темные разводы.

В какой-то момент Ясс понял – он умрет. Его забьют до смерти, как забили два месяца назад в соседней деревне Рыжего Секна, повадившегося тайком смотреть за купающимися женщинами. Прорицатель был прав – Ясс примет смерть не в морской пучине. Его смертным одром станет гладкий холодный пол металлического корабля – «самоходной десантной баржи». И когда к Яссу пришло осознание неизбежности смерти, рыбак понял, что он должен делать…

Повинуясь рулям, баржа развернулась и, раздвигая волны тупым округлым носом, двинулась к берегу. По словам полумертвого рыбака, до него было всего несколько часов хода. Командор, положив руки на штурвал, застыл в ходовой рубке, изредка отдавая в переговорную трубу отрывистые команды. За кормой судна оставался едва заметный сизый след отработанного этанола. Командор спешил. Чем скорее он сумеет высадить десант и инженерно-строительную команду, тем быстрее начнется переброска войск и техники. Разведывательную фазу операции «Материк» можно считать завершенной. Пришло время говорить пушкам.

– Господин командор! – В люке появилась всклокоченная голова капитан-лейтенанта Ингвассона. – Что делать с пленным? Может быть, за борт?

Командор наклонился к окулярам дальномера. В туманной дымке впереди явственно проступили очертания двух высоких гор. По словам рыбака, между ними находится вход в бухту. Глубина там от десяти до тридцати локтей, стало быть, от трех до десяти метров. Вполне достаточно, чтобы баржа могла подойти к берегу.

– Пожалуй, он нам больше не нужен, – кивнул командор. Ингвассон осклабился и ссыпался по трапу. Вскоре подвахтенные матросы выволокли наверх пленного. Рыбак пускал кровавые пузыри и мычал. Командор отвернулся и не поворачивал головы до тех пор, пока не раздался шумный всплеск.

Ясс пришел в себя, когда волны сомкнулись над его головой. Вода… Зеленоватая, прошитая солнечными лучами, она была повсюду. Во мгле беззвучно скользили тени рыб, проносились стремительные кальмары, порхали стайки креветок. Вдали двигалось огромное темное пятно – это уходил навстречу своей гибели злой корабль со злыми людьми на борту. Ясс улыбнулся разбитыми губами. У входа в бухту под водой таится каменный клык. Баржа распорет себе железное брюхо, и океан войдет в нее. Командора с холодными глазами, жестокого бородача и всех остальных уже ничто не спасет. Ластоноги быстро съедят их, а осенние шторма разобьют пустой корпус.

Ясс закрыл глаза и вдохнул океан, становясь его частью. Белесые сирены окружили рыбака, самая проворная схватила его и унесла в темные глубины…

* * *

Отпуск Лускуса, он же вторая экспедиция по поиску объекта «Зеро», начался все же намного позже, чем предполагал одноглазый канцлер. И ему самому, и Климу, и всему Временному правительству пришлось потратить немало времени на массу дел, возникающих на, казалось, пустом месте.

Сильно досаждали снейкеры. Лиссаж, получив полномочия и корпус нармильцев под свое начало, сперва здорово прижал их, в открытом бою разгромив сотни Бигбрассы. Однако ситуация после этой победы очень быстро стала патовой. Лиссаж контролировал поселки и деревни, и днем его власть на Великой равнине казалось незыблемой. Но наступала ночь, снейкеры вылезали из своих укрывищ – и власть менялась. Надо отдать должное премьер-майору – он понял, что силой тут ничего не решить, и занялся кропотливой и сложной работой по созданию и внедрению агентуры, совмещая все это с настоящей агитационной кампанией по дискредитации Бигбрассы и его людей. Такие действия, несомненно, должны были принести плоды, но лишь в неком отдаленном будущем. Пока же по ночной степи мчались прыгуны, над крышами домов свистели арбалетные болты, полыхали фермы, звенела бронза, а утром нармильцы находили на пороге дома, в котором останавливались пару дней назад, записку: «Так будет с каждым!» И тело хозяина, висящее в петле на дверном косяке. Фермеры и жители небольших деревень открыто выражали недовольство тем, что Лиссаж пытается уничтожить снейкеров. «Они много не берут. Пусть будут», – говорили на сходах колонисты. Лускус знал обо всем этом из донесений своих агентов. Знал и принимал меры сообразно тому, как он представлял себе контрпартизанскую борьбу.

Но ни облавы, ни всеобщий учет прыгунов, ни агитационные бригады, разосланные по степи, не принесли желаемого результата. Самой действенной оказалась амнистия, объявленная Временным правительством для всех желающих вернуться к мирной жизни. Несколько сотен мужчин действительно покинули отряды Бигбрассы. Прекратились налеты на поезда, спокойно вздохнули фермеры. На Великих равнинах наступил призрачный, непрочный, но все же мир.

Назначенные на конец осени всеобщие выборы тоже подкидывали сюрприз за сюрпризом. Поскольку законов, регулирующих предвыборный процесс, не существовало, малейший конфликт превращался в непреодолимое препятствие. Чего стоила одна только история с неизвестными, завалившими весь город бесплатными масляными лампами с высеченным на них девизом сычевской партии «Общий дом»: «Наша сила в единстве!» Сами сычевцы утверждали, что это провокация, их политические оппоненты обвиняли экс-императора в хитроумном пиаре, и все вместе они обрушились на Временное правительство с упреками в неспособности организовать нормальные выборы.

Именно в этот момент Лускус и решил, что пришло время для экспедиции.

– Выборы как-нибудь да пройдут. Вопли наших политиканов – всего лишь сотрясание воздуха. Снейкеры – это вообще накипь. Ее смоет волна перемен, которые произойдут, если мы найдем объект «Зеро», – говорил одноглазый Климу. Елисеев был согласен с канцлером, он сам рвался в горы. Помимо прочего, у него имелся еще один весьма весомый повод поскорее покончить с этим делом – в конце лета Медея должна была родить, и Клим во что бы то ни стало хотел быть рядом, когда его наследник появится на свет.

После «избиения женихов» и окончательного разрыва со всей греческой родней жена Клима неожиданно успокоилась. Ее перестал мучить токсикоз, ребенок рос и начал толкаться. Елисеев каждый день носил Медее сладости, до которых она была большой охотницей, и каждый день ставил на столик в спальне свежие цветы.

Они прощались во дворе. Медея, с уже очень заметным животиком, обтянутым темно-синим платьем, вздохнула:

– Опять уезжаешь.

– Я вернусь, родная. Обещаю. Когда ты будешь… готова… Я буду рядом.

– Нет. – Она печально вздохнула. – Но ты не беспокойся. Я знаю, что у тебя важное дело, оно – для всех. Не думай обо мне. Нас ждет много такого, чего мы не хотим, но наш ребенок родится, и все случится хорошо. Расскажи лучше стихи.

Клим отвел глаза. В горле встал комок. Медея всегда говорила не «почитай», а «расскажи стихи». Он перебрал в уме всех любимых поэтов и уже хотел «рассказать» что-нибудь из Пастернака, но неожиданно для самого себя произнес:

Я тебя, моя забава,

Полюбил – не прекословь.

У меня – дурная слава,

У тебя – дурная кровь.

Медь в моих кудрях и пепел,

Ты черна, черна, черна.

Я еще ни разу не пил

Глаз таких, глухих до дна…

– Что это? – тихо спросила Медея.

– Жил такой поэт Павел Васильев в Великом веке на моей Родине. Очень молодой, очень талантливый. Однажды он с друзьями сидел в ресторане и из удальства, а может, и по дурости, выкинул в окно пустую бутылку. Она упала на крышу автомобиля, в котором ехал какой-то важный чин. Поэта арестовали и расстреляли. Такое тогда было время…

– Время всегда одинаковое, – пошептала Медея, обняла Клима, и он почувствовал на своих губах ее мягкие теплые губы.

– Еще чуть-чуть его стихов, – попросила она через какое-то время. Елисеев провел рукой по глазам, словно бы стряхивая невидимые слезы, и продекламировал:

Край мой ветреней и светел.

Может быть, желаешь ты

Над собой услышать ветер

Ярости и простоты?

– Все. – Медея толкнула мужа в грудь. – Иди. Ты будешь жив. Ты вернешься. Потом опять уйдешь – и снова вернешься. Так было и будет всегда. Иди же!

И Клим пошел. В воротах он обернулся, но Медея уже ушла в дом…

* * *

Поначалу Лускус хотел взять с собой десятка полтора бойцов из числа личной охраны, но потом рассудил, что в таком «тонком», как он выразился, деле лишние глаза и уши ни к чему.

– Справимся сами. С нами Цендорж и три пулевые винтовки – это вам не ишак чихнул! – И Государственный канцлер Временного правительства, передав полномочия триумвирату, состоящему из секунд-министра, отозванного в Фербис Панкратова и Эльвиры Набиуллиной, вместе с Климом и Цендоржем покинул город.

Заминка вышла, как ни странно, с монголом. Накануне отъезда вдруг выяснилось, что исчез дед Цендоржа, старый Шебше-Эдей. Он кочевал вместе с семьей внучки Жаргал в районе побережья, а затем пропал. Цендорж был уверен, что с его родными что-то случилось, и ни в какую не хотел участвовать в экспедиции.

– Пойми, Цендорж, без тебя мы как без рук, – убеждал монгола канцлер. – Я не имею морального права тебе приказать, поэтому прошу – будь с нами.

Цендорж сопел, хмурил брови, утверждал, что чувствует – все равно они ничего не найдут, был очень сумрачен и раздражен. Клим его понимал – старый Шебше-Эдей являлся для Цендоржа не просто дедом, но и воплощением незыблемости обычаев и уклада всего монгольского народа. И вот эта загадочная история с исчезновением… Цендорж злился, он очень хотел отправиться на поиски пропавших родственников, а вместо этого ему предстояло блуждать по горам, пытаясь, по его словам, «вернуться во вчерашний день». Только вмешательство Лускуса, который распорядился выделить розыскную группу, переломило ситуацию.

…Их путь лежал на восток. На это раз не пришлось трястись в обычном пассажирском вагоне – Лускус решил, что имеет полное право воспользоваться «персоналкой», роскошным салон-вагоном, положенным Государственному канцлеру по статусу.

Весь путь от Фербиса до Каменного форта Клим провел, шаманя над картой. Он в сотый раз пытался вычертить на ней маршрут, который они с Цендоржем проделали, возвращаясь после катастрофы дирижабля и смерти Игоря Макарова. В конец концов удалось достаточно точно определить ту зеленую долинку, в которую они спустились с ледника. Лускус, не мешавший Елисееву, глянул на карту единственным глазом и удовлетворенно кивнул.

– Я так и думал. Когда мы дойдем до этих мест, – палец канцлера ткнул в зеленый овал, изображавший долину, – задержимся на денек.

– Это зачем еще? – удивился Клим.

– Нас там ждут, – загадочно ответил Лускус.

Елисеев больше ничего спрашивать не стал, только пожал плечами – одноглазый был набит тайнами и сюрпризами, как мешок Деда Мороза.

В Каменном форте они покинули гостеприимный вагон, и состав пошел дальше, к Лимесу. Лиссажа в городке не оказалось – премьер-майор накануне увел свою бригаду на север, к побережью, где, по слухам, объявилась крупная банда снейкеров. Лускус удовлетворенно потер руки.

– Ты знаешь, а я даже рад, что есть вот они, снейкеры, – сказал он Климу. – Их наличие – признак того, что мы, наше государство – на правильном пути. Через это, через вооруженную оппозицию, проходили практически все страны в свое время там, на олд-мамми.

– Да и через диктатуру тоже, – усмехнулся Клим.

– Диктатуру? – поднял бровь Лускус. – Я, по-твоему, диктатор?

– Конечно. Умный и справедливый, это не лесть, а констатация факта, но диктатор.

– Умный… А почему не мудрый?

– Ого! – Клим засмеялся. – А ты уже хочешь, чтобы тебя называли… нет, величали «мудрым»? Может быть, сразу «наимудрейшим»?

– Не в этом дело. Знаешь, чем умный отличается от мудрого? На востоке в древности говорили: умный знает, как выпутаться из сложной ситуации, а мудрый в такие ситуации просто не попадает. И, пожалуй, ты прав. Я действительно умный. Я знаю, как выпутаться. Я – оперативник. И поэтому не могу быть хорошим правителем. Не могу – и не буду.

Без особой шумихи купив шестерых прыгунов, маленький отряд в тот же день покинул Каменный форт и ушел в степь. Для ориентирования в условиях Медеи не требовался компас – Эос всегда стояла на севере, и «потерять» стороны света тут было практически невозможно. Сверяясь с картой, они погнали своих скакунов на юго-восток и через два дня пути вышли к реке, той самой, вдоль которой Клим и Цендорж шли полгода назад, питаясь мясом «тарелочников». Повернув на восток, через несколько дней они добрались до заросшей высоким разнотравьем долины.

Здесь все было по-прежнему: заснеженные громады гор заслоняли небо, звенели и стрекотали насекомые, в неподвижном воздухе толклась мошкара, одуряюще пахли цветы и травы.

– То место, самое то! – несколько раз возбужденно приговаривал Лускус, приподнимаясь в седле и оглядывая долину и окрестные горы.

– Ты-то откуда знаешь… – пробурчал Клим, думавший о Медее, и, указав на каменистый склон, добавил: – Мы вроде бы во-он оттуда спускались. А может, и не оттуда… Черт, я тогда еле живой был, а Цендорж вообще ничего не видел – снежная слепота. Кстати…

– Уже, – рассмеялся Лускус и выудил из заплечного мешка кожаные наглазники с крохотными дырочками. – Цендорж и постарался. Так что нам никакая слепота не страшна. А теперь… Видите три дерева у скалы? Правьте туда.

Клим с монголом переглянулись, но промолчали…

У растущих из одного корня трех стволов векового корявника они спешились. Лускус огляделся, поднял из травы увесистый камень и принялся ритмично бить им по скале. Клим готов был поклясться, что одноглазый выбрал не случайный камень и старается попадать в одно и то же место. Кроме того, ему показалось, что Лускус делает это уже не первый раз.

Под ударами огромный глыбистый утес загудел, как колокол. Из ветвей корявника с криком взметнулась птичья стайка, а через бурьян с треском проломился какой-то небольшой, но весьма увесистый зверек.

Отбив ведомое лишь ему количество ударов, Лускус замер, приложив палец у губам. Несколько секунд стояла тишина, а потом со стороны гор пришел ответ – такие же ритмичные удары и пронзительный свист.

– Ага! – осклабился одноглазый, аккуратно кладя камень на прежнее место. – Нас ждут. Поехали!

Они взобрались на прыгунов, обогнули скалу и поднялись по пологой осыпи к гребню, усеянному огромными глыбами. Клим ожидал увидеть кого угодно, вплоть до перевербованных Лускусом снейкеров, но канцлер снова сумел удивить его. В проходе между двумя угловатыми камнями их поджидал молодой парень в черной куртке. Выстриженная полосами голова, шрамовые татуировки на лице, пулевая винтовка в руках – без сомнений, это был стэлмен.

– Я думал, они уже все улетели, – пробормотал Елисеев. Цендорж, покосившись, наклонил лобастую голову в знак согласия – монгол тоже не ожидал встретить здесь звездных бродяг.

Но еще больше Клим удивился, когда увидел, что парень склонился перед Лускусом в низком поклоне и произнес:

– Знающему путь – все блага Вселенной!

– Прозябающим во тьме – открытых глаз, – важно кивнул в ответ Лускус.

Стэлмен повел маленький отряд в глубь каменных джунглей. Пришлось спешиться и взять прыгунов под уздцы. Клим, постоянно оступаясь на остром камешнике, догнал Лускуса и негромко спросил:

– «Знающий путь» – это ведь Поводырь, верно? Он приветствовал тебя, как Поводыря…

Одноглазый хмыкнул, но ничего не ответил, прибавив шаг. Елисеев не отставал. Это странное молчаливое состязание закончилось тем, что Лускус неожиданно остановился и сказал:

– Да, я – Поводырь, Второе кольцо системы Хардблад. Не спрашивай меня, как и почему. Во многом оно случилось помимо моей воли. Но вот уже десять лет как это мои стэлмены. Их очень мало, Хардблад – слабая система. Они ждут здесь моего слова, чтобы понести его по Звездной Тропе. Резервный канал связи, понимаешь? Почти все они юнники, «рожденные вне». Им нельзя долго быть «на шарике». Гравитация. И это еще один довод в пользу того, чтобы мы нашли объект «Зеро» как можно быстрее…

Стэлмены обосновались в крохотном ущелье, раскинув цирк на берегу бурливого потока. Вокруг хаотично дыбились скалы, ветер посвистывал в сколах камней, завивая дым от костерка в сизые спирали. Их и в самом деле оказалось немного – восемь юнников и старик, тот самый, знакомый Климу еще по январским событиям.

Сообразно своим уложениям стэлмены приняли гостей сдержанно, но хлебосольно. Никто не задавал вопросов, никто не лез с разговорами. Лускуса с почтением усадили на круглый камень, Клима и Цендоржа разместили поодаль. Немудреная еда, каменная фляга с конденсатом, поклоны – и пятеро стэлменов расселись вкруг костра, замерев, точно статуи. Остальные в стороне расседлывали прыгунов и ставили палатку. Видимо, в цирке для всех попросту не хватало места.

Пока гости утоляли голод, небо затянуло тучами. Ветер налился холодом, озлобился и завыл в скалах диким зверем. Когда плоские тарелки опустели, а из фляги была вытряхнута последняя капля, наступило время разговора. Старый стэлмен, видимо возглавляющий систему в отсутствие Поводыря, задал несколько вежливых вопросов – как здоровье, легка ли была дорога, не подвела ли погода. Лускус так же вежливо ответил – мол, все нормально, спасибо, живы, здоровы, погода благоприятствует. Подкинув сучьев в костер, старик поинтересовался, глядя на Клима, что делается на равнинах?

– Война там, – ответил Елисеев. – Ползучая партизанская война.

Стэлмен неожиданно засмеялся, захекал, сморщив коричневое лицо.

– Э, паря, разве здесь у вас война? Не понимаешь ты разницы. Вот в космосе… Ты приходи после звезд, я тебе расскажу, что такое настоящая война. А сейчас вам пора отдохнуть с дороги, у Знающего путь есть разговор к стэлменам…

Последняя фраза была сказана таким тоном, что Клим с Цендоржем безропотно поднялись, поблагодарили хозяев и пошли к палатке. Обернувшись, Елисеев увидел, что старик подсел поближе к Лускусу и что-то спросил у него…

* * *

Вечером, выспавшись, Клим пошел к стэлменам. Не то чтобы его сильно интересовали истории про «войну в космосе», нет. Просто он не хотел упускать возможность лишний раз поговорить с этими чудными и странноватыми людьми – да и людьми ли? Когда-то давно, еще в подростковом возрасте, когда гремело по всей Галактике имя контрабандиста и стэлмена Никки Катера, Елисееву попадалась на глаза статья о том, что стэлменов уже нельзя считать хомо сапиенсами и к ним нужно применять новое название – хомо стэллус, например, то бишь «человек звездный».

У цирка опять горел костер. Таинственно мерцала молекулярная пленка. Клим заметил, что стэлмены вообще очень любят живой огонь и при первой же возможности стараются развести костерок, над которым тут же оказывается какая-либо побулькивающая кипятком посудинка. Кипяток стэлмены пьют мелкими глотками, а между ними закидывают под язык крупинки «пыли». «Пыль» эта, запрещенная и в мирах Федерации, и на планетах Коалиции, на самом деле является спорами гигантских грибов-призраков, произрастающих в джунглях Афродиты. Откуда и как ее добывают стэлмены – неизвестно никому. Ходят слухи о заветных астероидах, затерянных где-то в системах Внутреннего кольца Галактики, о вырубленных в скалах галереях, где воссоздан микроклимат афродитских лесов и где стэлмены выращивают грибы-призраки.

«Пыль» содержит наркотические вещества, в малых дозах вызывающие галлюцинации, а при передозировке – транс. Вывести человека из «пылевой» комы невозможно. Опять же по слухам, в стэлменских системах якобы есть специальные саркофаги, в которых покоятся те, кто «ушел по пыльной дороге». Стэлмены таскают этих живых покойников за собой по всей Вселенной, утверждая, что могут «подключаться» к их одурманенному разуму, вошедшему во взаимодействие с Великим Космосом.

Неяркое пламя костра разбрасывало по серым камням оранжевые блики. Россыпи звезд мерцали над головой. Аконит еще не взошел, с востока, с невидимых в темноте гор, тянуло холодом. Старый стэлмен, что полгода назад рассказывал Климу о скваттерах в долине, где происходило «великое замирение», услышав шаги, покосился на Елисеева, жестом пригласил присесть рядом.

– Здравствуй, мил-человек. Располагайся. Извини старика – угостить нечем, да и поздно уже. Я, вишь ты, стараюсь теперь на ночь не употреблять – док наш сказал, что кони двину, ежели не завяжу с этим делом. А мне пожить охота, да. Чего улыбаешься? Думаешь, только молодые да красивые жизнь любят? Не, паря, старики за нее тоже цепляются накрепко. А может, и покрепче вас, соплеухих. Ладно, заболтал я тебя. Чего пришел-то? А-а-а, про войну я обещал… Ну раз обещал – расскажу. Слушай…

«Домбай» и «Эрцог» мусорщиками были. Нет, это в разговоре – мусорщики, на самом деле «Домбай» именовался «сборщиком технологических объектов», а «Эрцог» – «утилизатором энергетических установок». Но по сути-то верно – мусорщики. Космические дворники. «Галактика должна быть чистой!» и прочее бла-бла-бла…

Борта эти в паре ходили. «Эрцог» полным автоматом был, управление с «Домбая» велось. Капитанствовал там Лёва Дыменко. Тот самый, замечу. Ты не знаешь, кто такой Дыменко? У-у-у, паря, как жизнь-то обернулась – молодежь Льва Ильича не помнит. А было время – славился Дыменко, по всей Галактике славился, да чего там, по всему Великому Космосу буквально. Шесть «дальняков», поход к черной дыре, платиновые птички в петлицах, почетный член клуба «Галактические волки». Побывал на Аппо, Гее, Аресте, Гипносе, Орфее, Ялмезе… Памятник первопроходцам на Артемиде знаешь? Он доставил, он и ставил.

В «волки» его сам Сигурд Дырявый Лоб принимал, да на руках у Льва Ильича и отдал космическим богам свою грешную душу.

Почему Дыменко оказался капитаном мусоросборника? А характер потому что имел поганый. Чего уж там теперь юлить – наглым был Лев Ильич, как комета, и жестким, как фотосферное излучение. Ни в грош никого не ставил, ни перед кем спины не гнул. Ну, и возраст… Когда война началась, он «Аджимушкаем» командовал, был такой дальний рейдер. Был, да весь вышел.

Дыменко на второй день после бомбардировок наших баз на Обероне получил приказ начать патрулирование пояса Койпера. Не буду сейчас обсуждать это решение генштабистов, самому сопливому юнге понятно, что использовать для таких дел дальний рейдер – все одно что комаров из лучемета бить.

А Дыменко так и вообще обиделся. Ну, а где обида – там и злость, и желание доказать всем, что он, «галактический волк» Лев Ильич Дыменко, еще ого-го чего может!

В общем, ушел «Аджимушкай» в бросок, перехватил конвой противника у Аппо и раздолбал его в пух и перья. А там и десантные баржи, и транспорты с оружием, и два новых штурмовых монитора… Короче, удачно сходил Дыменко, ничего не скажешь.

Но пока он бил и крушил сине-красных черт-те где, через тот участок, который должен был патрулировать «Аджимушкай», в систему просочился вражеский ракетный крейсер типа «туман». Просочился – и начисто выжег наш пост гравитационного слежения на Плутоне, разрушив тем самым сплошную сферу раннего предупреждения. Скандал получился, трибуналом запахло…

Пронесло тогда. У Льва Ильича нашлись старые корешки с большими звездами, прикрыли. Отозвали его, пожурили крепко, разжаловали и выпихнули на пенсию. Он от пенсии отказался и попросился в строй «хоть кем», как сам и написал в рапорте. Ну, в общем, так он и попал на «Домбай».

«Домбай» на огромного шмеля походил. Пузатое брюхо-хранилище, крохотные крылышки гравиоантенн, толстые короткие лапы-манипуляторы и малюсенькая голова-рубка.

«Эрцог» – совсем другой. Тут больше на ум пауки приходят для сравнения. Восемь пятикилометровых захватов – и цилиндрический корпус, в котором размещался блок управления, двигатели и отсеки для энергетических установок, извлеченных из «технологических объектов», то бишь из погибших или списанных кораблей.

Работали мусорщики всегда в паре. Сперва «Эрцог» по дистанционке с «Домбая» «брал» корабль, вцепившись в него своими огромными захватами, и вынимал из погибшей посудины «сердце» – реактор и гравитотрон. Затем подгребал «Домбай», разворачивался задом, распахивал створы хранилища и при помощи манипуляторов запихивал туда мертвого собрата – если тот по размерам подходил. А если нет – резал корпус на части и опять же помещал его в хранилище. После этого мусорщики шли на Ганимед, где располагалась Центральная база переработки технологических объектов.

В общем, работали «Домбай» и «Эрцог» тихо, без суеты – этакие скромные трудяги, незаметные могильщики великой космической войны.

Третий год боев плохо начался – сине-красные оттянули основные силы федералов к Бетельгейзе, и пока адмирал Костецкий ворочал соединениями тяжелых крейсеров, чтобы, значит, дать врагу последний и решительный бой, бросили на Аппо десантно-штурмовые бригады. В общем, Аппо грейты захватили, а ваши, федералы то бишь, вместе с ним утратили и контроль за всем сектором. И так получилось, что на соседней Нике остался неэвакуированным госпиталь первого ранга, ремонтная база и по мелочи – горно-обогатительный комбинат, автоматический комплекс по постройке орбитальных штурмовиков, геологическая экспедиция и прочее. Всего около семидесяти тыщ человек да техники до дури.

Ну, в генштабе за голову схватились – что, как, кто виноват? Решили сперва контрудар нанести, потом посчитали – поостыли. Сил на такой удар у Федерации не было. Понимаешь, паря, просто не было! Это что означает? Что списывать придется базу на Нике, со всем персоналом и железками списывать. Еще живых – зачислять в «невосполнимые потери». Да-а, так вот бывает, паря…

У грейтов разведка поставлена была звонко. Сам адмирал О’Дэрри, который «Дремлющий бык», за ней сёк, лапу свою волосатую на пульсе держал. В общем, как пронюхали в объединенном штабе Коалиции об никейских делах, сразу и решили одним хлопком все закончить. И пошел на Нику «Зевс». Тот самый тяжелый линейный спейсер «Зевс»…

Стэлмен замолчал, подхватил узловатыми пальцами с углей крохотную закопченную кружку, сделал глоток кипятка и блаженно зажмурился. Лицо его, и без того морщинистое, на мгновение превратилось в застывшую маску древнего божества. Такие маски на олд-мамми Клим видел в музее, их делали из древесной коры аборигены Новой Гвинеи и использовали для обряда отпугивания злых духов от своих деревень.

– Ты про «Зевс»-то слыхал? – не двигая губами, спросила маска.

– Ну, что-то такое… – Клим неопределенно помахал рукой. – Наши строили какое-то чудо-юдо на секретной верфи у мертвой планеты Эол, а когда готовность спейсера была уже под девяносто процентов, грейты захватили верфь и перегнали почти готовый корабль к себе. Потом он как-то где-то погиб. Это он, «Зевс»?

– Эх, паря… – горестно затряс головой стэлмен. – Такие дела – а вы и знать не знаете. «Чудо-юдо»! – передразнил он Елисеева. – Да чтоб ты понял, «Зевс» – это суперспейсер был. Лучший. Самый большой. Самый сильный. Самый быстрый. По этому проекту федералы три борта должны были построить – и с их помощью закончить войну. «Зевс» – первый в серии. И надо такому случиться – грейты его взяли, теплого, на достроечном пирсе. Я ж говорил, разведка у них атас как работала. В общем, проморгали ваши. И превратился «Зевс» в грейтовский флагман. Операция по уничтожению Никейской базы первым его заданием стала. Первым – и последним…

«Домбай» и «Эрцог» в ту пору кладбище корабельное у Тауруса разгребали. Я тогда вращался в системе Знающего путь Койву-Ногтя. Мы по Звездной тропе к Таурусу пришли, на камнях сели, ждать стали. Дыменко к стэлменам с уважением был. Три часа на борт давал, а уж после «Домбай» корабль хавал. Много чего полезного наши калиты с тех дыменковских работ получили.

В общем, сидим мы на камнях, цирки растянули, ждем. Мусорщики по эллипсу ходят, расчет ведут, а вокруг хлама – видимо-невидимо! Кто уж там кого у Тауруса долбал, когда, а может, течением эти борта туда нанесло – даже я не знаю. Короче, веселуха нам корячится – столько барахла. И тут с «пыльной дороги» весть приходит: на Нику «Зевс» идет. А это от Тау в двух шагах, и судя по всему, нету у грейтов другого пути, кроме как через нас. Койву-Ноготь фобоснул – еще бы, такая махина! Одним бортом плюнет – и всю систему раздавит, как муху. Велел наш Поводырь сворачиваться, а сам с Дыменко связался. В двух словах ему все обсказал и посоветовал – а мы советы редко даем! – мол, вы, ребята, прикиньтесь ветошью, энергоустановки на заглушку и типа тоже мусор, походите по трекам пару суток. Глядишь, и проскочите.

Ну, ушли мы. А Лев Ильич остался. Чего он Ногтю ответил, я не знаю, но только совета слушать не стал…

Стэлмен снова замолчал, сделав перерыв на новый глоток. Клим вытянул затекшие ноги к уже почти потухшему костру, с наслаждением вдохнул студеный горный воздух. Старый бродяга разворачивал перед ним удивительные картины великой межзвездной войны, о которой Клим знал все больше из объемника, виртуалки, новостийных выпусков да пафосных фильмов с пропагандистским душком и неизменным хеппи-эндом.

Старик молчал. Он сидел неподвижно, прикрыв глаза, и казалось, забыл про Елисеева. Клим досадливо поморщился – ему было интересно, чем закончилась история с «Зевсом» и «галактическим волком» Дыменко, но стэлмен, видимо, устал и, как у них это называется, «ушел».

Поднявшись, Клим двинулся к скалам, туда, где в палатке спали Лускус и Цендорж.

– Сядь! – неожиданно проскрипел ему в спину стэлмен. – Сядь и слушай… «Зевс» вывалился «из дырки» и встал. Я его успел посмотреть, когда тропу закрывал. Я, вишь, юнновый был, и «дверца» на мне висела. Ну, доложу я тебе, паря, это махина! Никогда после не видал я ничего подобного. Не знаю, сколько он в длину, характеристики всякие там, тэтэха какое. Но сетки гравитобатарей у «Зевса» были такие, что в них обычный грузовик пешком бы вошел. Вот такой это был крокодил…

И едва «Зевс» встал, сферу вокруг пощупал и маневровые движки на разогрев поставил, как выходят на него из-за железа наши мусорщики. «Домбай» ведущим, «Эрцог» позади. При полном параде. Чуть ли не с аншлагом: «Иду на вы!» А может, и был аншлаг. Дыменко – он отчаянный мужик, чего уж.

Говорят, смех на «Зевсе» стоял такой, что кому-то из штабных даже плохо стало, в больничке откачивали. Ну а когда там отсмеялись, пошла волна. Все, как положено: «Лечь в дрейф, гравитроны обесточить, ждать призовую команду. В случае оказания сопротивления…», ну и далее по тексту. Что бывает в таком случае – это всем известно.

На «Домбае» молчат. «Эрцог» вообще потух, манипуляторы разбросал. Только один синий треугольник в носу светится. Сигнал это, означает «утилизационный отсек пуст». В тот момент он больше всего на дохлого паука похож был. Я хорошо помню это: Таурус полыхает, как сопло; полосатый «Домбай» плывет, рядом «Эрцог» висит, а над ними «Зевс». Такая громада, что во рту сухо становится.

Дальше все как во сне. Призовая команда с «Зевса» отваливает на двух абордажных ботах. «Домбай» разворачивается, типа чтоб борт поудобнее для призовиков подставить. «Эрцог» под самым «Зевсом» уже. И тут Дыменко «дает волну». «Эрцог» оживает, поднимает лапы и «берет» «Зевса». Лев Ильич рассчитал все, как проц. Главный упор он на совместимость систем сделал. «Зевс»-то на нашей верфи клепали! В общем, «Эрцог» достал из крокодила реактор. Достал, в брюхо свое запихнул – и в сторонку отошел. «Домбай» включает маршевые. У него они – моща, по работе так надо. Призовики на подходе. И тут по корпусу мусорщика идут три световых кольца красного цвета – иллюминационный сигнал «Погибаю, но не сдаюсь!». В эфире гремит музон олдовый: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает!» Лев Ильич дает форсаж – и бьется в свой собственный «Эрцог». В брызги бьется, разносит обе посудины и призовиков с собой забирает!

– Зачем?! – вырвалось у Клима.

– Эх, паря. Не рубишь ты фишку. – Стэлмен закашлялся, утер выступивший на покрытом шрамами лбу пот. – Смекай: без реактора «Зевс» только на позиционку способен. До Ники ему не дочапать. В дырку не уйти. Если «Домбай» в крокодила воткнуть, так тому это как слону дробина. Если сдаться – реактор грейты на место поставят. А тут, считай, все. Кранты ему. Так и вышло. Когда федералы обо всем узнали, вышло на Тау звено рейдеров, из новой серии, именники. «Лозино-Лозинский», «Черток» и лидером «Глушко». Раскатали они «Зевса» в межзвездную пыль. А от «Домбая» и «Эрцога» один только фрагмент захвата и обнаружили. Так вот тогда воевали, паря…

Старый стэлмен уставился в остывшие угли. Клим тоже молчал. Переливались на боках цирка отблески звезд. Выполз из-за острого скального гребня Аконит. Вдали заунывно прокричал крылозуб. Ночь перевалила за свой экватор и покатилась к рассвету.

– Иди, паря, спи, – глухо пробормотал старик. – Завтра вам на снега идти.

Клим встал и ушел. Он широко шагал по каменной осыпи, спиной чувствуя взгляд стэлмена, а в голове толклись мелкие и назойливые, как мошкара, мысли. Елисеев думал о том, зачем старик рассказал ему эту историю. Стэлмены никогда ничего не делают просто так. Стало быть, повесть о героической гибели капитана Льва Дыменко содержала в себе что-то еще, какой-то второй, скрытый до поры смысл. Прикидывая и так, и эдак, Клим в итоге ни до чего не додумался. У палатки он стянул сапоги, на четвереньках влез под полог, упал на спальный мешок лицом вниз и мгновенно уснул…

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Живший в Великом веке академик Будагов как-то сказал: «Горы – морщины душевного напряжения материков». Я вспомнил эту фразу, когда мы буквально на четвереньках перебирались через частую гребенку этих «морщин». Вот только высота каждой каменной «морщинки» составляла метров тридцать-сорок. Лускус по этому поводу выразился кратко и емко: «Ползем аки вши за ухом».

Под ухом, он, наверное, подразумевает закрывающую полнеба безымянную вершину. Я не могу сказать, видел ли я ее во время нашего прошлого вынужденного путешествия в здешних местах. Гора и гора. Большая, остроконечная, вся покрыта снегом. За нею высится точно такая же, а если посмотреть назад, то можно увидеть сразу три похожих пика.

Ночевали мы в глухом ущелье, узком, словно улица в средневековом городе. Всю ночь ветер выл на разные голоса, палатка под его порывами гудела, как барабан. Утром я решил, что нам нужно подняться как можно выше и постараться сориентироваться оттуда. В конце концов, и огромная воронка, в которой мы увидели объект «Зеро», и скальная гряда, вдоль которой шли, имеют приличные размеры, и мы должны их заметить.

К обеду мы наконец-то преодолели «морщины» и выбрались на полого поднимающийся склон, усеянный крупными камнями. Здесь уже ничего не растет, нет даже лишайников и белой плесени. Знобящее дыхание ледника пробирает до костей. Пришлось остановиться и облачиться в меховые куртки. К вечеру надеемся подняться на ледник.

Когда рассвело, Лускус своим единственным глазом разглядел вдали некий вытянутый предмет, лежащий на льду. До него километров семь-восемь, но в здешних условиях пройти это небольшое по меркам равнины расстояние может оказаться очень трудно, а то и вовсе невозможно.

Связавшись веревкой, идем по колено в снегу. То и дело кто-нибудь проваливается в глубокие трещины. Эти трещины и общий вид окрестных гор начинают казаться мне смутно знакомыми. Вроде бы именно в таком месте потерпел катастрофу наш дирижабль. Если это так, если мы отыщем подтверждение моим предположениям в виде обломков, можно будет с большой долей вероятности вычислить местонахождение объекта «Зеро».

Пообедали сухарями и вяленым мясом. На десерт каждый сжевал по горсти сушеных черных вишен. После еды разрешили себе короткий отдых, все же на нас сказывается нехватка кислорода из-за высоты. Лежали на снегу, переговаривались. Я предположил, что предмет, к которому мы идем, может быть куском гондолы «Кондора». Лускус неопределенно хмыкнул, а Цендорж реалистично возразил:

– Тут снег идет. Много снега. Давно засыпало все. Ничего не найдем. Время зря теряем.

Пока мы отдыхали, небо, затянутое серой пеленой сплошной облачности, заметно потемнело, и когда мы продолжили путь, словно в подтверждение слов монгола, повалил густой снег. Видимость сразу сильно ухудшилась. Возникли опасения, что мы можем потерять цель нашего похода. Ее стало совершенно не видно за снежной стеной, отвесно падающей на нас.

Снегопад закончился так же внезапно, как и начался. Сильный ветер обжигает лица, идти очень трудно. До загадочного предмета осталось не более двух километров. Его сильно засыпало снегом, видно лишь торчащую из сугробов часть. Мне стало совершенно понятно, что никакого отношения к дирижаблю эта штуковина не имеет – она большая, сильно вытянутая и, скорее всего, круглая.

Когда до огромной трубы, под углом возвышающейся над ледником, осталось не более двух сотен метров, Лускус проверил свою винтовку и велел нам с Цендоржем сделать то же самое. То, что труба имеет искусственное происхождение, уже не вызывало сомнений. Вопрос в другом – кто ее сделал и как она сюда попала?

Тщательный осмотр трубы не то чтобы помог нам как-то понять, что это за агрегат, напротив, загадок теперь стало гораздо больше. Итак, мы имеем: цилиндр трех метров в диаметре, покрытый обшивкой из сваренных металлических листов. Металл – скорее всего какой-то титановый сплав. Длина возвышающейся над снегом части не менее пяти метров. Торец цилиндра срезан под прямым углом. Там явственно просматриваются пять отверстий, в каждое из которых может пролезть взрослый человек. Судя по всему, мы видим перед собой некий летательный аппарат, похожий на примитивные ракеты времен начала освоения околоземного пространства. Недавний снегопад засыпал все вокруг, кроме того, стемнело, и определить, как выглядит носовая часть аппарата, не представляется возможным. Решили ночевать здесь, а утром провести более тщательный осмотр.

Лускус раз двадцать обошел «трубу». Изуродованное его лицо светилось радостью, как у ребенка, которому подарили новую игрушку. Когда я осторожно попытался объяснить, что «труба» ничем не походит на объект «Зеро», что, скорее всего, она сделана людьми, он только рассмеялся в ответ.

Эос ушла за горные пики, сразу стало темно. После ужина Лускус лег спать, Цендорж при свете масляной коптилки уселся латать прохудившуюся обувь, а я выбрался из палатки наружу – пройтись. Стояла тихая, безветренная погода. Аконит взошел над горами и давал столько света, что можно было спокойно читать. Ледник лучился призрачным, жемчужным сиянием и на его фоне странный аппарат выделялся инородным темным пятном.

Запалив факел, я еще раз внимательно осмотрел «трубу». Выше я уже писал о своих предположениях касательно происхождения аппарата. Теперь моя уверенность в том, что это – творение человеческих рук, только укрепилась. Характер сварных швов на корпусе, похожие на дюзы отверстия в торцевой части, а главное – общее впечатление от всей конструкции. В нем не было ничего «не нашего». Другой вопрос – кто это создал и как это здесь оказалось? Ну да ничего, завтра утром попытаемся узнать…

Ночью опять шел снег. Под его тяжестью полог палатки прогнулся так, что мы утром еле выбрались наружу. На «трубе» выросла снежная шапка, все наши вчерашние следы засыпало.

– Еще день – и эту штуку вообще завалит! – недовольно пробурчал Лускус. Наскоро перекусив, мы взялись за снежную археологию. Лопат у нас не было, и пришлось использовать то, что было под рукой – звенчи, котелок, а чаще всего собственные руки.

К полудню вокруг «трубы» высились снежные валы. Мы дошли до коренного льда, и тут выяснилось, что аппарат угодил в одну из трещин, намертво засев там носовой частью. Кроме всего прочего нам удалось обнаружить люк, наполовину скрытый льдом.

– Придется рубить! – хищно оскалился Лускус, помахивая топориком. От него валил пар, одежда промокла. Мы с Цендоржем выглядели не лучше.

Весь остаток дня прошел в утомительной битве со льдом. Плотный, мутно-серый, он звенел под нашими топорами, и вспыхивающее под лучами Эос ледяное крошево до крови секло наши лица. Люк постепенно освобождался из ледяного плена. Вскоре стала видна ручка, утопленная в специальную нишу. Вполне человеческая ручка, так и манящая «дерни меня».

Работа уже подходила к концу, когда Цендорж впервые обратил внимание на неясные звуки, доносившиеся сквозь обшивку «трубы». Мы тут же замерли, тревожно прислушиваясь. Спустя несколько томительных минут стало понятно – в аппарате что-то происходит. Больше всего это походило на осторожное постукивание, изредка слышались металлические щелчки и приглушенный лязг.

Мы терялись в догадках – что может служить источником этих звуков? Работа неких неизвестных механизмов? Вряд ли, электричества на Медее нет. Впрочем, наверное, возможны и другие варианты, например, элементарный часовой механизм или что-то, связанное с магнитным полем…

– Ну что, надо открывать. – Лускус передернул затвор винтовки и нахмурился. Мы стояли в вырубленной яме перед люком, и никто не решался взяться за ручку. Наконец Цендорж решительно шагнул вперед и распахнул люк. Лускус предостерегающе вскрикнул, но монгол, обнажив звенч, уже исчез в темном провале. Я лихорадочно высекал искру, чтобы поджечь просмоленный фитиль – внутри аппарата было темно.

– Тут никого нет, – донесся до нас приглушенный голос Цендоржа. Фитиль наконец загорелся, и я пролез в «трубу», с трудом балансируя на покатом полу. Следом вошел Лускус с винтовкой наготове.

Мы оказались в довольно просторном отсеке. Вдоль скругленных стен тянулись трубки и стальные тросики, в задней части громоздились какие-то агрегаты неясного назначения. А внизу мы увидели металлическую переборку и еще один люк, точнее, даже не люк, а дверь. Судя по всему, запиралась она изнутри.

– Там еще что-то есть! – хриплым от волнения голосом проговорил Цендорж. Лускус, рассматривая дверь, попросил меня посветить и присел на корточки, уцепившись свободной рукой за толстую блестящую трубу. Винтовку он держал на отлете, стволом вверх.

Дверь открылась неожиданно – попросту отъехала в сторону, и из мрака появился человек в круглом шлеме.

– Стоять! Не… не двигаться! – заикаясь, крикнул он на и-линге, тыча в нас старинным плоским пистолетом. Мы замерли. Цендорж шумно сглотнул.

– Бросай оружие, сынок, – ласково попросил Лускус, умудрившийся оказаться сбоку от двери, да еще и прицелиться в незнакомца. – Не видишь – свои!

– Свои? – потерянно пробормотал обитатель «трубы», опуская пистолет. – Свои-и-и…

И он заплакал, сползая по наклонному полу во мрак…

* * *

– Я военнослужащий. Согласно пункту третьему Международной конвенции о военнопленных я имею право не отвечать на ваши вопросы. Вы же имеете право подвергнуть меня мнемоскопии и получить все интересующие сведения… – в очередной раз повторил пилот «трубы». Теперь он говорил спокойно и даже безразлично. Грязные светлые волосы растрепались, лицо бледное, под глазами тени, но в целом этот еще очень молодой парень выглядел очень уверенным в себе.

Эос клонилась к закату. Под пыхтящим чайником догорал сланцевый брикет. Лускус с досадой сплюнул в искрящийся снег:

– Пойми, сынок, тут, на Медее, не действуют никакие эти ваши конвенции. И мнемоскопы тут не работают. Впрочем, ты это знаешь не хуже меня. Я по-хорошему советую тебе, заметь, пока советую – расскажи нам, кто ты и что это за хрень. Иначе…

В ответ донеслось уже знакомое:

– Я военнослужащий…

То, что его спасители – никакие не «свои», пилот понял довольно быстро. Клим же догадался еще раньше – незнакомца выдал акцент, это характерное грейтовское «чавканье», иначе называемое «вывернутый язык».

Поначалу, впрочем, все шло нормально. Спасенного напоили, накормили, переодели – смердел он ужасно. Но едва Лускус задал вполне невинный вопрос, что, мол, это за диковинное чудо торчит изо льда, как пилот замкнулся и стал отвечать лишь заученной фразой про конвенцию. Осмотр «трубы» тоже ничего не дал – в кабине Цендорж и Клим обнаружили лишь пепел от сожженной карты и раскуроченную панель управления.

– Ладно, по-людски ты не хочешь. – Лускус встал, прошелся до палатки и обратно. – Тогда нам придется, ты уж извини, применить кое-что из арсенала господина Торквемады.

Пилот равнодушно пожал плечами. Видимо, имя великого инквизитора ему ни о чем не говорило. А зря…

Лускус всегда восхищал Клима своим умением мгновенно переходить из одного душевного состояния в другое. Казалось, только что он был сама любезность и вдруг безразлично сидящий на куске шкуры пилот оказался буквально висящим в воздухе. Крепко ухватив его за грудки, Лускус рычал в испуганное лицо парня:

– Игры кончились, сопляк! Ты все равно расскажешь нам все! Разница лишь в том, останешься ты жить дальше или уже через пару часов ляжешь в этот снег! Я буду отрезать тебе пальцы. Сперва на ногах. Медленно. Тупым ножом. Мизинец. Ты помнишь, как выглядит твой мизинец? Там такой маленький ноготок. Вот его я вырежу в первую очередь. Острие моего грязного тупого ножа будет ковыряться в кровавой ране, а эти два джентльмена не дадут тебе вырваться. Ты слышишь меня?!

– А-а-а! – заорал пилот, пытаясь отвернуть голову.

Лускус снова заговорил. Теперь он четко структурировал фразы:

– Выбор: живой и уходишь с нами! Или: муки, боль, унижение и смерть! Выбирай! Быстро! Быстро! Цендорж!

Монгол, точно всю жизнь этим занимался, споро подскочил к пилоту и кожаным ремнем начал скручивать ему руки за спиной. Лускус отступил на шаг, и парень кулем осел в снег. Безумными глазами он смотрел на своих спасителей, вдруг превратившихся в жестоких монстров, совершенно одурев от всего происходящего. Из приоткрытого рта вырывались нечленораздельные звуки.

Лускус с самой зловещей ухмылкой, на которую только был способен, медленно вытащил из ножен кривой нож, а из-за пазухи – точильный камень.

– Нож обязательно должен быть тупым. Так больнее, – сверля пленника единственным глазом, назидательно произнес он и принялся тупить лезвие, громко ширкая точилом по черной бронзе.

Клим припомнил, что в читанных им книгах и виденных в объемнике фильмах на допросах обычно разворачивалось действо под названием «злой следователь – добрый следователь». Пока одноглазый усиливал психологический прессинг, выразительно описывая, что испытает в самое ближайшее время пилот, Елисеев присел на корточки рядом с пленником и негромко сказал самым доброжелательным тоном:

– Ну и зачем тебе все это? Ты же молодой, девушки тебя любят небось. Ты смотри – все еще можно остановить. Он, пока крови не увидел, более-менее вменяем. И потом – ну ты же умный парень! Да, тебе не повезло – авария и все такое. Но это судьба, с ней спорить бесполезно. С другой стороны – тебе повезло. Ты выжил, ты дышишь, думаешь, а не лежишь замерзшим трупом в этом круглом гробу. Так зачем тебе сейчас совершать самоубийство? Пойми – тут не действуют ни законы Федерации, ни вашей этой Великой Коалиции. Мы сами по себе. У нас есть города и поселки, фермы, дороги, заводы. Армия своя есть. Хочешь – будешь служить. Вся планета в твоем распоряжении. Ответь на наши вопросы – и будешь жить.

– Я… – проблеял пилот. – Я… не могу… Присяга… Я…

– А в присяге разве хоть слово было о службе на планете с альтернативными физическими законами? – буднично спросил Клим.

Парень дернулся, вывернул голову и посмотрел Елисееву в глаза.

– Аль… альтернативными?

– Конечно! Медея – это такой… как бы экспериментальный мир. И тут нам, нормальным людям – ведь ты же нормальный человек! – приходится играть по новым правилам. Понимаешь?

– Да что ты его уговариваешь! – взревел Лускус, отбрасывая точило. – На куски порежу!

– А-а-а!! – в ужасе заорал пленник, зажмурившись и меся ногами снег.

– Имя? – крикнул ему в ухо Елисеев. – Имя, звание?

Лускус провел острием ножа по бледной щеке пилота.

– Реддер! Шон Реддер! – провизжал тот. – Пощадите!

– Звание? – снова крикнул Клим.

– Лейтенант Объединенного флота Великой Коалиции!

– Должность?

– Флай-испытатель!

– Выпить хочешь?

И наступила тишина…

Цендорж, отвернувшись, хихикал в кулак. Лускус, тяжело усевшись в снег рядом с всхлипывающим флай-испытателем Шоном Реддером, хлопнул его по плечу.

– А ты говоришь – конвенция…

Елисеев принес фляжку с самогоном, настоянным на листьях горчатки. Пленнику развязали руки, сунули долбленый деревянный стаканчик. Он прятал глаза, но выпил без раздумий.

– Надо дожимать! – шепнул Лускус Климу. Тот кивнул в ответ и обратился к шумно задышавшему пилоту:

– Поздравляю! Шон, дружище, ты же только что родился во второй раз! Понимаешь? Вот ты летел над этими горами, летел… Кстати, как называется твоя леталка?

– SR-12, опытная модель, – ответил пленник, по-прежнему глядя в сторону.

– А попроще?

– Турболет. Мы их так прозвали…

Клим тревожно переглянулся с Лускусом. «Мы», «их» – стало быть, на планете есть целая военно-воздушная база грейтов.

– Так вот, летел ты над горами, горя не знал и вдруг трах-бах…

– Нет, не вдруг! – неожиданно вскинулся пилот. – Я еще перед вылетом говорил Биззи – старшему технику нашему, – у меня предчувствие плохое. А она не поверила. Машина, говорит, в порядке. Все, говорит, в норме. Ну а когда над материком уже шли, мой второй номер, Хорни, по переговорной трубе докладывает: «В четвертом двигательном задымление!» Я…

– Друг ситный, погоди-ка… – Лускус расправил на коленях вытатуированную на куске тонко выделанной кожи карту. – Откуда ты, говоришь, вылетел?

Уже изрядно захмелевший пилот попытался отстраниться, но Елисеев снова наполнил стаканчик, сунул ему в вялые пальцы.

– Давай! И я с тобой приму. Ну, за нового гражданина Свободной Медеи…

– Тут у вас нету… – отдышавшись после крепкого самогона, просипел пилот, тыча пальцем в карту.

– Чего нету? – насторожился Лускус.

– Островов в океане нету. И вообще… каменный век… Ха, да вы ж как дикари вообще!

– Ну да, – спокойно подтвердил Клим. – Дикари. Здорово же! Ты разве пацаном не мечтал – лук, арбалет, мечи, копья. Жаренное на огне мясо. Мясо?

– Ну… – нетрезво кивнул пилот.

– Эх, парень, тебе неслыханно повезло! Считай, что ты в аттракционе «мечты сбываются». А много вас здесь?

Неожиданно воцарилось молчание. Пленник зачерпнул горсть снега, пожевал, вытер рукавом мокрое лицо и выдохнул:

– Много…

* * *

Пилот говорил почти час. Все это время Елисеев подливал ему самогона, так что в итоге речь пленника стала совсем несвязной, и он, уронив голову на грудь, пьяно засопел. Лускус, делавший по ходу заметки в блокноте, велел Цендоржу уложить парня спать и не спускать с него глаз. Монгол подхватил пилота под мышки и поволок в палатку. Клим кусал губы и смотрел на багровый закат. Лускус, перечитывая свои записи, выругался. То, что они только что услышали, было настоящим шоком.

Со слов пленника выходило, что вот уже полгода, как на большом острове, находящемся в трех с лишним тысячах километров к северу от материка, находится база экспедиционного корпуса Великой Коалиции. На базе развернуты промышленные мощности, цеха по сборке специально разработанного для условий Медеи вооружения, ремонтные мастерские, верфь, фабрика стрелкового оружия и комбинат по производству этанола. Все это, а также не менее пяти тысяч военнослужащих и еще столько же гражданских специалистов было доставлено на Медею опять же специальным скоростным военным транспортом, построенным с использованием технологии «туман». Грейты поставили на орбите гравитационные стационары и выставили на острове нестандартный, «широкий» портал, через который в кратчайшие сроки на поверхность опустили оборудование, жилые комплексы и людей. Все это время в системе Эос «болтался», как выразился пилот, патрульный рейдер Федерации, но он ничего не обнаружил.

– Как же они точные координаты получили? – с сомнением покачал головой Лускус. – Для большого портала нужно иметь на почве работающие маркеры нанорельефа, а в наших условиях это нонсенс…

– И ничего не нонсенс! У нас были! – с жаром выкрикнул пилот. – Были координаты! Там, на острове, робинзон жил. Ха-ха, настоящий, в шкурах. Он единственный выжил из экипажа. Десантный бот сюда упал, давно, в войну еще… Вы что, мне не верите?!

– Верим, верим, – успокоил пилота Клим.

Тот глотнул прямо из фляги и продолжил рассказ…

Турболет, который он испытывал, как выяснилось, был довольно большим летательным аппаратом, построенным по принципу «летающее крыло» и имевшим два выступающих вперед автономных отсека для пилотов.

– Так вот что такое «рогатый треугольник», – пробормотал Лускус, делая пометку в блокноте.

Пленник рассказал, что в случае угрозы или аварийной ситуации пилот мог катапультироваться вместе с отсеком, у которого в воздухе разворачивался ротационный парашют, три изогнутые металлические лопасти, позволяющие совершить мягкую посадку без угрозы для жизни пилота.

– Не знаю, почему они не вышли, – горячился пилот, описывая катастрофу своего турболета. – Когда накрылся двигатель, мы пошли на снижение и развернулись. А потом был взрыв… Я скомандовал второму катапультироваться и дернул рычаг. Турболет горел. Я видел, как он упал. Это километрах в трех отсюда к востоку. И Хорни там… лежит. Он не смог спастись…

Клим спросил, сколько и какой техники имеется сейчас на базе. По словам пленника, в распоряжении грейтов имелось все, что нужно для успешного ведения победоносной и отнюдь не маленькой войны. Во-первых, три большие десантные баржи, работающие на этаноле. Во-вторых, бронемашины – пленник употребил непонятную Елисееву аббревиатуру БМП, но Лускус кивнул понимающе. В-третьих, один маленький разведывательный турболет, что совершает регулярные вылеты к побережью. В-четвертых, пять «рогатых» турболетов достраивались в сборочном цеху, они будут готовы через три месяца. Ну и в-пятых – танки.

– Настоящие, старинные танки! – Пилот, возбужденно размахивал руками, пытаясь описать их. – Я такие только по объемнику видел или на картинках. Им, говорят, двигатели переделали под спирт и заслали сюда.

– Много танков-то? – спросил Лускус. Пленник не ответил, требовательно протянув руку со стаканчиком. Клим набулькал ему на два пальца, кинул кусочек льда. Влив в себя самогон, пилот утер рукавом выступившие слезы и только тогда ответил:

– Много. Десятков семь-восемь, где-то так…

И вот теперь Лускус угрюмо смотрел на Елисеева, а Клим смотрел на закат. Оба понимали: танки – это вторжение. Пьяный пилот спал. Цендорж приглядывал за ним, положив винтовку на колени.

– Ох, и идиоты же мы! – неожиданно зло даже не сказал, а выкрикнул Клим.

– В смысле? – вопросительно выгнул бровь Лускус.

– Спирт! Это же так просто – двигатель на спирту. По типу дизеля, без искры. А в качестве стартера можно использовать маленькую паровую машину. Эх, вроде вот голова Шерхель, да и китаец этот, Чжао Жэнь, тоже не дурак, а как зациклились на паре – и всё.

– Меня другое волнует – когда они начнут? – Лускус поднялся, сбил с сапога снег. – Турболеты эти – они, я так понимаю, вроде штурмовиков. Этот говорил: «На бреющем, из пулеметов, а потом бомбы». А войска будут перебрасывать морем, на десантных баржах. Значит, должны искать места для высадки, исследовать побережье.

– Так вот почему пропадают рыбаки! – Елисеев повернул злое лицо к Лускусу. – Они уже ищут, понимаешь? Они уже готовы начать!

– Значит, все, кончилась наша экспедиция. Цендорж! Сворачивай лагерь. Клим – по возможности уберись тут, присыпь наши… раскопки. Я схожу на скалы, гляну, что там, внизу. Может, оттуда сподручнее спускаться будет. Все, через час выходим.

* * *

К полуночи они прошли около трех километров. Не проспавшийся пилот, на которого навьючили палатку, всю дорогу ныл, ругался, требовал освободить его от переноски тяжестей, снова начал поминать конвенцию, а потом озлобился и замолчал.

На ночлег расположились в изножье ледника, у скального выступа. Палатку поставили среди камней, в затишке. Клим растопил в котелке кусок слежавшегося снега, Цендорж заварил листья чайкофского. Выпив по кружке отвара, путники легли спать. В палатке было тесно – пилота положили в средину, не столько из-за заботы о его здоровье, сколько из опасения. Лускус перед сном шепнул Елисееву:

– Что-то не нравится мне его настроение. Как бы не загнул наш летун салазки…

Одноглазый как в воду глядел. На рассвете, когда все спали самым сладким, заревым сном, пленник осторожно выбрался из палатки и бросился бежать вдоль скал. Он был уверен, что сможет уйти. Ночью изрядно подморозило, и рыхлый снег сковало плотной коркой наста. Но громкий хруст выдал беглеца. Проснувшийся Цендорж выскочил из палатки, увидел в трех сотнях метров ниже по склону бегущего человека и сразу открыл стрельбу, истратив четыре драгоценных патрона. Выбравшийся на выстрелы Лускус с матюками отобрал у монгола винтовку, повел длинным стволом, прикидывая упреждение, и нажал на спусковой крючок. Грохот выстрела слился с отчаянным криком Клима:

– Не стреляй!

Пилот дернулся, запнулся, его повело в сторону, и спустя несколько секунд он упал на снег лицом вниз и остался лежать без движения.

– Зачем? – рявкнул Елисеев в лицо Лускусу. – Куда бы он тут делся?

– У нас нет времени за ним гоняться, – спокойно ответил одноглазый, закидывая винтовку за плечо. – Цендорж, собирай манатки. Пойду гляну, может, жив еще… Клим, ты со мной?

Когда они подошли к пленнику, тот сумел перевернуться на спину и теперь лежал, глядя в небо. На бледной щеке темнела струйка крови, вытекшая из приоткрытого рта.

Лускус присел, потрогал жилку на шее.

– Пульс есть, но слабый. Я ему под левую лопатку целился. Не жилец, в общем.

– Зачем ты его? – спросил Клим, наклоняясь над умирающим. Тот неожиданно выгнулся, заскреб ногами, захрипел так, что изо рта вылетели кровавые брызги.

– Да пойми ты, сержант! – Лускус схватил Клима за рукав, дернул, разворачивая к себе лицом. – Его же ищут! И его, и их этот «рогатый» турболет. Ты забыл – он говорил, что разведывательная леталка у них на ходу? Ищут – и наверняка найдут. Если бы мы его отпустили сейчас, вероятность того, что на него наткнулась бы поисковая команда, была бы весьма высокой.

– Ну и что? – равнодушно пожал плечами Елисеев.

– Если грейты узнают, что мы в курсе относительно их базы и этого долбанного экспедиционного корпуса, они начнут высадку немедленно, пока мы не успели подготовиться. А так…

– Но они все равно увидят следы возле «трубы».

– Не увидят. Смотри, какие тучи ползут с юга. Скоро начнется снегопад и все завалит. В общем, перестань хандрить. У нас огромные проблемы, а ты тут развел гуманизм, как мать Тереза. Все, Клим, все. Закапываем труп и уходим.

Елисеев посмотрел на дергающееся тело пилота.

– Он еще живой.

– Да, – кивнул Лускус и коротким, слитным движением выхватил звенч и вонзил его в грудь пленника. – Теперь мертвый. Рой яму.

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Идем вниз. Настроение поганое. Вторая экспедиция по поиску объекта «Зеро» закончилась неожиданно быстро и трагично. Но самое ужасное, что впереди нас, скорее всего, ожидает война, самая настоящая. Тотальная. Война на уничтожение. На ее фоне стычки со снейкерами действительно кажутся детской возней. Старый стэлмен был прав, когда говорил, что мы не понимаем разницы.

Танки. Авиация. Наверняка дальнобойная артиллерия. Пилот турболета про нее не говорил, но, скорее всего, командование грейтов перебросило сюда и пушки. И главное – сотни, тысячи закованных в керамлитовую броню пехотинцев, вооруженных винтовками, пулеметами, ракетометами и из чего там еще убивали в Великом и двадцать первом веках?..

Что мы сможем противопоставить этой армаде? Панцирников с алебардами? Прыгунью кавалерию? Стрелков с арбалетами? Паровые пушки, стреляющие на семьсот шагов? Бронепаровики, развивающие скорость тридцать пять километров в час? Стим-спиты, влекомые упряжками прыгунов?

Смешно…

Лускус, похоже, понимает всю тяжесть нашего положения еще лучше меня. Он практически ничего не говорит, только все время гонит нас, хотя мы и так летим, как на крыльях, побросав все лишнее и не нужное, вплоть до палатки.

Погода стоит мерзкая – постоянно идет мокрый снег, шквалистый ветер валит с ног. В этой ледяной и плотной, как ожившей кисель, мгле, очень трудно двигаться и еще труднее сохранять правильное направление. Единственный ориентир, который непогода не может у нас отнять, – рельеф местности. Мы движемся вниз по склону. Все время вниз и вниз. Наши прыгуны остались у стэлменов, и, прежде чем мы выйдем на равнину, нужно будет забрать их. Кроме того, я хочу поговорить с Лускусом и отправить его в Фербис на пузыре. Да, одноглазый говорил, что у стэлменов на исходе запас одорокомпонентов для управления пузырем в условиях Медеи и они берегут свой аппарат для ухода на Звездную Тропу. Но ситуация такова, что придется рискнуть. А вдруг вторжение уже началось? Вдруг танки грейтов уже утюжат улицы города, с лязгом ползут по виа Аксельбантов, где в доме под островерхой крышей моя Медея в ужасе забилась в угол кровати, не в силах понять, что происходит?

Нет, прочь, прочь эти мысли! Я пугаю сам себя. Надо сосредоточится на текущем моменте, тем паче что он – хуже не придумаешь.

Вероятность того, что мы выйдем к тому месту, откуда начался горный этап нашей экспедиции, пугающе мала. Скажу больше – я уверен в обратном. Похоже, мы заблудились. До утра еще несколько часов. Мы переждем их в снежной пещере, а утром двинемся дальше – вниз.

* * *

Снежный буран всю ночь ярился на плече грузной безымянной горы, завалил сугробами перевалы. Он навел обманчиво толстые мосты над трещинами в леднике и похоронил скальные расщелины, расставив западни и ловушки не хуже опытного охотника. К утру непогода унялась, пузатые тучи уползли на восток, и лучи Эос озарили белую пустыню, вспыхнувшую мириадами разноцветных искорок.

Выбравшись из-под снега, отрядники огляделись.

– Гора теперь на юго-западе. А была вон там, южнее. – Лускус насупился. – Мы уклонились к востоку. Надо возвращаться.

– Нет, надо идти вниз! – Клим умылся снегом, продел голову в ремень винтовки. – Цендорж, ты как?

– Вниз! – коротко пролаял монгол.

– А у нас что, с этого момента воцарилась демократия? – вкрадчиво произнес Лускус, выбираясь из снежной каши.

– Тогда давай разделимся, – нарочито не замечая «вкрадчивости» в голосе одноглазого, сказал Елисеев. – Ты пойдешь по своему маршруту, мы – как решили. Кто первый доберется до прыгунов, не будет ждать и отправится в Фербис. Так окажется быстрее…

– Хорошо, – неожиданно согласился Лускус и, утопая в снегу, двинулся туда, откуда они вчера пришли. Клим и Цендорж некоторое время смотрели ему в след, потом собрались и пошли вниз по склону.

Туман, держащийся в долине, постепенно расползся, стало видно зеленеющие холмы, темную курчавость рощ и поблескивающие ниточки речушек. Лускус догнал их к полудню. Не глядя в глаза Климу, он проворчал:

– Горе одному, один не воин…

И встал в арьергарде маленького отряда.

Постепенно идти стало легче – слой снега под ногами истончился, появились каменистые проплешины. На коротком привале они пожевали копченого мяса, выпили воды. Сам собой затеялся разговор о грядущей войне. Клим поделился своими опасениями. Цендорж поддержал его:

– Война – плохо.

Одноглазый неожиданно сказал:

– Незадолго до того, как мы выступили в этот поход, я получил информационную записку из департамента нашего общего друга Панкратова. – Лускус дернул щекой, словно бы сгоняя с лица насекомое. – Записка секретная. В ней приведен список преступлений и правонарушений, совершенных за последние два месяца, и для сравнения – совершенных за два месяца до того. Рост валообразный. В разы. Понятно, господа хорошие? А вы говорите… Война! Она очищает от скверны. Если хотите, это подарок судьбы. Общество снова сплотится. Понятно?

Клим вскочил, взмахнул рукой:

– Да ты… Ты понимаешь, что говоришь? Общество сплотится? А то, что погибнут тысячи, – это как?! У всего есть своя цена. Можем ли мы заплатить вот такую цену за эту самую сплоченность? Отвечай!

Но Лускус не успел ничего сказать. Цендорж, тоже поднявшийся на ноги, указал в долину:

– Юрта! Там монголы!

Несколько мгновений они вглядывались в темнеющее на фоне зелени долины пятнышко, а потом со всех ног бросились вниз. Каждый понимал – раз здесь есть кочевье, стало быть, есть и прыгуны, на которых можно быстро добраться до меднодорожной магистрали. Неприятный разговор о войне сам собой закончился, но Елисеев запомнил слова одноглазого канцлера…

* * *

Там, где бескрайняя равнина, окаймленная с запада отрогами Одинокого хребта, подходит к хребту Экваториальному, протянулась цепь невысоких холмов, заросших густой и сочной травой. Кое-где в буро-зеленое травяное море врезались скальные гряды, но на их горячие от лучей Эос склоны еще не ступала нога человека – люди на Медее вот уже почти четыре года заняты совсем другими делами, главным из которых была война.

В глубокой долинке, закрытой со всех сторон покатыми лбами холмов, стояла полуденная тишь. Небольшая юрта, покрытая прыгуньими шкурами, загон, в котором сквозь дрожащее марево можно было угадать с десяток овец и столько же спящих прыгунов. На шесте неподвижно висел толстый хвост аллимота – отпугивать злых духов.

Тишина и покой царили над долинкой. Попискивали в зарослях шуршуны. Струйка сизого дыма колыхалась над юртой, незаметно растворяясь в темном небе. Спали животные, спали после сытного обеда и люди – те, кому спится.

Старый Шебше-Эдей, стараясь не шуметь, откинул меховой полог и выбрался из юрты. Кутая сгорбленные плечи в видавший виды стеганный халат, привезенный еще с Земли, монгол мелкими шажками двинулся по склону холма в сторону гор.

Старость пришла, как осенний ветер. Иссушила кожу, сделав ее тонкой, словно бумага, выстудила нутро. Там поселился холод, и теперь Шебше-Эдей все время мерз. Этот озноб, то и дело сотрясавший его худое тело, не давал спать. Внучка, красавица Жаргал, жалела деда, всегда старалась угодить ему, подложить кусок побольше, налить чаю послаще, накрыть одеялом потеплее. Шебше-Эдей улыбнулся. Жаргал хорошая. Пусть нет у нее теперь мужа, но с его смертью горе не пришло в их семью. Есть дети, четверо правнуков, все как на подбор, бойкие черноголовые крепыши. Он и сам когда-то был таким. Есть прыгуны и величайшая ценность – овцы, которые, если все пойдет так, как надо, не дадут малышам голодать и нуждаться.

Детям нельзя голодать. Они должны расти, быть сильными и смелыми. А его, Шебше-Эдея, жизнь катится вниз, как колесо с горы.

Он чувствовал старость в себе, как чувствуют болезнь. Старость была безжалостной и ненасытной, как степной волк. Она пожирала все – память, мысли, слова. Ее добычей становился весь мир Шебше-Эдея, и по мере того, как старость насыщалась, этот мир становился все меньше и меньше. Монгол знал – очень скоро волк старости пожрет его полностью, а то, что останется – сморщенная кожаная кукла с костями, ломкими, как гнилые палки, – его правнуки отдадут, согласно обычаю, в пищу зверям и птицам. Так закончится жизнь.

Зной тихо звенел. В эту пору весь мир казался уснувшим. На севере, в неоглядной степной дали, марево размазало горизонт, и казалось, что у тверди нет земной границы и она сливается с небом, в котором сияла Зоряная звезда. На юге, над пиками далеких гор, курился легкий туман, предвещающий ненастье, но Шебше-Эдей знал – оно случится не сейчас, а дней через пять-шесть, когда из-за хребта придут облака. В пропасти неба тихо перекликались птицы.

Поднявшись на холм, Шебше-Эдей прошел еще немного и опустился на рыжую жесткую траву, вытянув гудящие ноги. Забрав колючие стебли в ладони, он замер, устремив взгляд в никуда.

Монгол не жалел о прожитых годах. Пусть злая судьба с корнем выдрала весь его род и множество других родов, пусть она зашвырнула их на самый край мироздания, но в конечном итоге смилостивилась, и в черную чашу страданий щедро полился пахучий кумыс благополучия.

Война закончилась. Люди перестали охотиться друг на друга, точно хищные звери. Внук Шебше-Эдея, Цендорж из рода Табын, стал большим человеком и не забывает родню. Пройдет время – и все изменится. По равнинам планеты будут бродить тучные стада, в предгорьях встанут могучие крепости, а у подножия их стен зашумят пестрые базары. Люди будут жить, растить детей, как это делали их пращуры, и пращуры их пращуров.

Но покой никак не хотел поселиться в сердце старого монгола. И виной тому была новая родина, этот странный мир, в котором солнце не поднимается в зенит, не бывает снега и не работают даже карманные фонарики.

Небо побелело от жары. Старик вздохнул. Ему не нравилось это небо. На Земле, в родных и знакомых с детства степях, он всегда знал, что бездонная синева над головой – это глаза сотен поколений предков, неотрывно следящих за живущими, за их делами и деяниями.

Здесь же небо было – и его не было. Шебше-Эдей хотел, но не мог выразить свое отношение к небу по-другому. Слова не шли на ум, их уже сожрал волк старости, и монгол тяжело вздыхал, понимая это.

Впрочем, слов еще хватало, чтобы сказать про другое. Когда раньше, дома, на Земле, Шебше-Эдей садился вот так на бугор в степи, зажимая в кулаках пучки травы, он знал, что держит землю за шерсть и таким образом держится на ее плоской необъятной спине. Он чувствовал, как земля дышит, как бьется где-то глубоко под ним ее огромное горячее сердце. И в такие мгновения Шебше-Эдей становился частью земли, как были ее частью муравьи и ящерицы, сурки и лисы, дзейрены и овцы.

Теперь, сидя на чужой земле, старик понимал только одно – он похож на муху, на докучливого овода, который уселся на лошадиный круп. Что будет через мгновение? Лошадь фыркнет, по ее атласной коже пробежит дрожь, и длинный хвост хлестнет по крылатому созданию, которое погибнет, даже не успев испугаться.

Гладкая, как шелковый платок, степь неожиданно потемнела – с востока по ней быстро, «на махах», шел отряд всадников, человек сорок, не меньше. С тех пор как монголы откочевали с побережья сюда, к горам, еще никто не тревожил покой маленького кочевья. Шебше-Эдей уводил свою семью тайно, ночью – он беспокоился за овец. Соседи, горбоносые темнолицые бедуины, кочевавшие в трех дневных переходах от бухты, на берегах которой в ту пору стояла юрта монголов, зарились на овец. И когда перехожий человек принес дурную весть – якобы десяток мужчин на прыгунах идут к юрте, чтобы угнать овец, старик решил уходить.

Переход был трудным – не хватало воды, овцы и прыгуны отказывались есть незнакомую траву, а в довершение всех бед заболел младший правнук, Сохон Оол. Но в итоге боги оказались милостивы к Шебше-Эдею – долгий путь закончился, мальчик выздоровел, скот отъелся на склонах холмов, и жизнь вошла в привычную колею. Старик ждал удобного случая, чтобы послать весточку внуку Цендоржу, и вот, кажется, такой случай представился.

Всадники приближались. В груди старого монгола шевельнулась тревога – уже очень не похожи были погоняющие прыгунов люди на торговцев или пастухов. Те передвигаются по степи неспешно, берегут силы – и свои, и животных. Эти же, подняв ушастых скакунов на задние лапы, нахлестывали их так, словно за ними гнались злые духи.

Старик крепко зажмурил глаза – ему вдруг захотелось, чтобы незваные гости не заметили юрты, чтобы их судьба не коснулась судьбы семьи Шебше-Эдея. Он представил, как всадники вихрем мчатся мимо долинки и уносятся на крепких ногах своих скакунов прочь.

– Прочь, прочь! – прохрипел Шебше-Эдей и открыл глаза. Отряд уже въехал в прогал между холмами и теперь приближался к кочевью. Монгол поднялся на ноги и засеменил вниз по склону, туда, где в надежно укрытой от дыхания гор долинке стояла его юрта, а в ней мирно спали правнуки…

* * *

Цендорж теперь все время бежал впереди и криками подгонял Лускуса и Елисеева. Прошел час или даже больше. Стало ощутимо теплее, и пришлось снять меховые куртки. Зона вечных снегов осталась далеко позади, а между скалами призывно зеленело степное море. Клим прикинул расстояние – до юрты им оставалось не больше трех километров.

Отряд всадников, гнавших прыгунов наметом, они заметили, когда те уже въехали в долину.

– Кто бы это мог быть? – пробормотал Лускус, но вопрос повис в воздухе – ответа на него у Клима не было. Цендорж убежал далеко вперед. Он сбросил теплую одежду и рюкзак, оставив при себе только пулевую винтовку и пару ручных гранат в заплечной сумке. Елисееву подумалось, что он так спешит не только из-за встречи с земляками. Неизвестный отряд мог угрожать кочевью, и Цендорж почувствовал это. Лускус, видимо, был солидарен с монголом. Он тоже перешел на бег, освободившись от поклажи. Клим выругался и снял винтовку с предохранителя. «Кажется, – сказал он себе, – дело пахнет стрельбой».

Всадники добрались до жилища и спешились. Из юрты им навстречу вышла женщина, а следом за ней – несколько ребятишек, мал мала меньше. Елисеев отчетливо видел их, черноголовых, жмущихся к матери. Детей напугали незнакомые люди, которые по-хозяйски принялись ворошить вывешенные на просушку шкуры, заглядывать в узлы и тюки под навесом. Еще Клим заметил старика – согнутого возрастом, опирающегося на палку старого монгола в синем халате, ковыляющего к юрте по склону холма.

И тут в загоне за юртой отчаянно заблеяла овца. Такой полный ужаса, пронзительный крик животное может издать только перед смертью. Крик заметался по долине, отражаясь от травяных склонов, и его тут же подхватили другие овцы и прыгуны.

– Не надо! – заорал Клим, увидев, как хохочущие находчики волокут за задние ноги тушу убитой овцы. Женщина бросилась на них с кулаками, но получила удар в живот и упала. Один из всадников несколько раз ударил ее ногой, потом воровато оглянулся и сорвал с шеи то ли бусы, то ли ожерелье. Плачущие дети бросились в юрту. Следом за ними вошли несколько человек.

Цендорж и Лускус ничего этого не видели. Они спустились к подножию горы, и юрту от них скрыл небольшой холм. Одноглазый на бегу повернул красное, злое лицо, махнул рукой – мол, давай быстрее. Клим, скрипя зубами, вскинул винтовку к плечу, прицелился и тут же опустил оружие – слишком далеко, не попасть…

Перед глазами Елисеева, то ли от жары, то ли от усталости, заплясали красные точки. Он увидел, как старик что-то гневно кричит, размахивая суковатой палкой, и падает в высокую траву с арбалетным болтом в груди. Как зарезанных овец привязывают к седлам. Как, коротко блеснув на солнце, звенч одного из всадников косо падает на ползущую к юрте женщину и та, сжавшись, замирает. Как от юрты начинает валить дым, и из нее выбегают люди, несущие одеяла и какие-то мешки.

«Дети! Где же дети?» – полыхнуло в голове. Детей не было видно. Юрта уже горела вся. Всадники запрыгивали на своих скакунов. Человек в черной долгополой куртке повелительным жестом указал на горы, повел рукой вдоль них на запад. «Уходят», – понял Клим, сменил направление и огромными прыжками помчался наперерез.

Но его опередил Цендорж, выскочивший на вершину холма. Монгол не тратил зря время и сразу открыл огонь по плотной массе всадников. Несколько секунд спустя к нему присоединился и Лускус. Пулевые винтовки загрохотали, и эхо от выстрелов запрыгало по долине.

Отряд противника тут же разделился. Три десятка всадников погнали прыгунов прямо на выстрелы, стремясь как можно скорее добраться до засевших на холме стрелков. Семь человек во главе с вожаком рванулись к горному склону, намереваясь прорваться и уйти вдоль хребта.

«Эти – мои», – подумал Клим, задыхаясь. Он рассчитал все верно – когда прыгуны находчиков обогнут холм и окажутся в ложбине, он будет в ста метрах выше по склону. С такой дистанции пулевая винтовка бьет наверняка. Только бы Цендорж и Лускус продержались, только бы устояли! Перебив группу прорыва, он придет им на помощь…

Но бой с самого начала пошел по другому сценарию. Атакующие холм всадники не стали зря подставлять себя под пули. Рассыпавшись, они нахлестывали прыгунов, окружая вершину. Стало ясно, что это не просто степные бандиты из бывших фермеров, а умелые и опытные бойцы, которые будут сражаться насмерть.

Клим добежал до округлого серого камня, вросшего в склон, привалился к его горячей бочине и закашлялся. Надо было успокоиться и восстановить дыхание, но мысль о том, что сейчас на холме, под ливнем арбалетных болтов гибнут друзья, ярила Клима и не давала сосредоточиться.

Вожак и его охрана, не оглядываясь, гнали прыгунов. «Тварь какая! – подумал Елисеев. – Видать, важная птица, раз его так берегут. Ну ничего, сейчас ты у меня вспомнишь, что такое сила притяжения!»

Уложив ствол винтовки на камень, Клим прицелился в шею прыгуну, на котором восседал вожак. Прыгун был крупный, светло-палевый, молодой и сильный. Такой может идти на задних лапах «широким шагом» весь день и не устать. На секунду в глубине души Елисеева возникла жалость к неповинному ни в каких грехах животному, но тут же перед глазами встала пылающая юрта, свернувшаяся клубком мертвая женщина, падающий в траву старик, и Клим плавно потянул спуск.

Винтовка грохнула, и прыгун вожака, «сбившись с ноги», полетел на землю. Клим уже выцелил следующую жертву и снова попал. Он не стрелял в людей – на фоне крупных туш прыгунов их тела были малы, а значит, возникал риск не попасть. Рисковать же Елисеев не мог и бил по скакунам, бил, как в тире, спокойно и расчетливо. Он стрелял и в промежутках между выстрелами слушал – стреляют ли на холме. Пальба там не утихала, и Клим радовался этой грозной музыке, для многих находчиков ставшей похоронным маршем.

Спешив шестерых из семи всадников, Елисеев вынужден был сменить позицию – к великому удивлению Клима, у вожака оказалось такое же, как и у него самого, оружие. Спрятавшись за труп прыгуна, человек в длиннополой крутке выстрелил дважды – и оба раза пули выбили каменную крошку совсем рядом с головой Елисеева.

Гадать, откуда у врага пулевая винтовка и не тот ли это ствол, из которого по Климу уже стреляли во время памятного налета на поезд, времени не было. Съехав с камня на животе, Елисеев упал в траву и откатился в сторону. Телохранители вожака пошли в атаку, подняв арбалеты. Клим практически машинально, без злобы, застрелил троих и поменял обойму. Его сейчас более всего занимал последний оставшийся в живых прыгун, что спокойно опустил голову к земле и жевал траву в стороне от боя.

Понеся потери, нападавшие тоже залегли и принялись осыпать то место, где, по их мнению, находился Елисеев, градом болтов. Вероятность того, что один из них мог попасть в цель, была высока, и Клим, разозлившись, открыл ураганный огонь, благо патронов хватало.

Он отвлекся буквально на несколько мгновений, потеряв из виду и пасущегося прыгуна, и главаря бандитов, по-прежнему отлеживающегося за тушей убитого животного. Болты перестали свистеть в воздухе. Елисеев приподнял голову, и его бросило в жар – по траве, придерживая одной рукой винтовку, к прыгуну бежал человек. Теперь он был без шляпы, и Клим ясно различил на гладко выбритом черепе рисунок, изображавший паука с красными пятнышками на черном брюхе.

– Каракурт! – взревел Клим, вскакивая на ноги. Он бежал и стрелял, не видя ничего вокруг, кроме этой лоснящейся от пота головы и этого мерзкого паука. И когда ему под ноги попался тяжелый арбалет, выпавший из мертвых рук своего хозяина, Клим не сразу понял, что все – он проиграл. Пролетев несколько метров, он сильно ударился, но винтовки из рук не выпустил и сразу же вскочил, хотя голова гудела, а во рту ощущался солоноватый вкус крови.

Каракурт уже сидел в седле. Победно вскинув руку, он ударил зверя пятками, поднимая его на дыбы, и погнал прочь. Клим наудачу выстрелил несколько раз вслед и, конечно, не попал…

Впору было упасть в сухую траву и завыть от злости и обиды, но на холме все так же грохотали винтовки Цендоржа и Лускуса. Все противники Елисеева были мертвы, и он, прихрамывая, побежал к долине, на ходу набивая в запасную обойму патроны.

* * *

Шебше-Эдей умирал долго. Тяжелая бронзовая стрела пробила ему грудь, и старый монгол чувствовал ее острие рядом с сердцем. Он лежал на спине, и чужое бирюзовое небо с каждым вздохом качалось над ним, как потолок юрты качается над колыбелью младенца. Степь звенела голосами насекомых, шумела травами, над ней раскатывались птичьи трели. Потом звуки исчезли, осталось только небо и царапающая боль за ребрами.

«Я буду первым монголом, который уходит в это небо», – подумал Шебше-Эдей. Тут же пришла другая мысль – нет, не первым. Здесь, на этой чужой земле, погибли уже сотни его соплеменников. «Значит, я не буду одинок там, наверху. Мы поднимемся высоко-высоко, сядем на небесный стол и станем смотреть на наших детей, внуков и правнуков». Мысль о правнуках отозвалась болью – что стало с ними, спавшими в юрте вместе со своей матерью? Живы ли они? «Я скоро это узнаю», – подумал старик, и это была его последняя мысль. Он закрыл глаза, из сухого горла вылетел клекот, подобный тому, что издает раненый коршун. Шебше-Эдей вытянулся, скрюченные пальцы набрали полные горсти травы. Он так и не увидел, как набежавший со стороны гор Елисеев атаковал осаждавших холм находчиков; как те, заметавшись под перекрестным огнем, рванулись к собранным коногонами у подножия холма прыгунам; как на помощь всадникам сыпанули из кустов невесть откуда подошедшие пешие бойцы; как внук Цендорж, бросив винтовку, взял в каждую руку по гранате и побежал вниз по склону; как грянули один за другим два взрыва и черный дым повис над долиной, точно грозовая туча…

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Мы вернулись. Вдвоем. Цендорж Табын, мой друг и помощник, человек, не раз спасавший мне жизнь, погиб в бою с отрядом снейкеров. Он погиб, а я… Я упустил Каракурта, проклятого голландца, выродка Ван Варенберга. Лиссаж со своей бригадой преследовал его банду две недели, загоняя в горы. Так получилось, что остатки банды – первыми верховые на прыгунах, а затем и пешие, что так некстати вмешались в бой у холма – вышли на становище старого Шебше-Эдея и его внучки Жаргал. Это их смерть я видел с горного склона, а в юрте сгорели заживо племянники Цендоржа. Он отомстил, забрав с собой не менее полутора десятков врагов. С гранатами в руках Цендорж атаковал людей Каракурта и подорвал себя вместе с ними. Нас от смерти спас подоспевший эскадрон нармильцев во главе с премьер-майором. Была жаркая рубка, и снейкеры полегли практически все, но пока жив Каракурт и этот загадочный Бигбрасса, месть не будет полной. То, что не суждено сделать Цендоржу, сделаю я. Теперь это мое дело, мой долг.

К сожалению, я не могу сейчас же начать охоту на снейкеров. Прямо там, в безвестной пригорной долине, мы сели на прыгунов и в сопровождении конвойного десятка нармильцев скорым маршем, обогнав обоз с ранеными, двинулись в Фербис. Лиссаж получил недвусмысленный приказ от Лускуса – устроить «степной террор» и покончить с бандитизмом на Медее.

Нам же предстоит создавать полноценные вооруженные силы, которые могут оказать реальное сопротивление экспедиционному корпусу Великой Коалиции. Над колонией нависла опасность. Прибыв в Фербис, Лускус уже через час собрал секретное совещание, на котором было решено ускоренными темпами начать постройку военной техники и в разы увеличить выпуск оружия. Приказы и директивы посыпались, как из рога изобилия. На побережье разворачивается сеть наблюдательных постов, создается Корпус пограничной стражи. В степь и к горам отправлены так называемые «наблюдательные отряды», по сути являвшиеся контрдиверсионными группами. Перед этими людьми, которых готовил и инструктировал Панкратов, стоял целый спектр задач – от фиксирования случаев пролета над нашей территорией разведывательного турболета противника до выявления и уничтожения вражеской агентуры.

Дабы избежать паники и пораженческих настроений, население решили пока не информировать о надвигающейся опасности. Я предложил отправить депеши на Лимес Шерхелю и Лапину, а также в Горную республику – в любом случае это наши союзники и они должны знать правду. Большинство министров поддержали меня, но тут вмешался Лускус. Его тяжелое канцлерское вето перевесило все наши голоса.

– В данной ситуации, – поясняя свое решение, сказал одноглазый, – я выступаю в роли древнего и весьма эффективного инструмента, именуемого бритвой Оккама. Когда придет время, все обо всем узнают…

Итак, мы снова на перепутье. Поиски объекта «Зеро» опять откладываются. Надо готовиться к худшему. На мне разработка комплекса мер по мобилизации населения и кураторство выполнения военных заказов заводами Металлургической корпорации Фербиса. Причем не совсем понятно, чем нужно заниматься в первую, а чем во вторую очередь.

Медея, когда я рассказал ей обо всем, только вздохнула и сказала:

– Череде наших бед не видно конца. Это, наверное, наказание нам всем за те грехи, что мы совершили раньше.

Я не стал с ней спорить, да и какой мужчина будет спорить со своей женой, готовящейся через пару недель родить? Но если начистоту, то какие грехи были у маленьких племянников Цендоржа? А у сотен и тысяч других детишек, по воле злой судьбы и чьему-то распоряжению оказавшихся на этой планете?

Нет, дело не в грехах. Мы не более грешники, чем все остальные люди. Скорее все, это, все, что происходит вокруг, – испытание. А раз так, то у нас только два пути: сдаться или победить. Уверен, что никто из колонистов не выберет первое. Стало быть, у нас есть шанс…

* * *

Огромное здание Металлургической корпорации, ныне всецело принадлежащей бывшему императору Сычеву, находилось на главной площади Фербиса. Помпезный фасад украшали колонны из черной бронзы. Широкую лестницу охраняли два начищенных до блеска латунных льва с оскаленными пастями. По углам здания виднелись высокие основания поворотных кругов, на которых во время войны стояли ракетные станки. У дверей застыли похожие на статуи охранники с парадными алебардами в руках.

Клим легко взбежал по лестнице, небрежно помахал медной пластинкой удостоверения и шагнул в распахнутую дверь. Длинный коридор, украшенный барельефами и картинами, просторный холл, стойка ресепшен, невнятное лицо с фальшивой улыбкой; снова лестница, еще один пост охраны, опять коридор, по которому, как мальки на мелководье, снуют донельзя озабоченные люди в черно-белой корпоративной униформе, – и табличка «Главный управляющий Металлургической корпорации». Толкнув тяжелую литую дверь, Клим шагнул в кабинет – и улыбнулся.

– Приветствую, дружище! Я и не знал, что ты теперь тут.

Сулеймен Нахаби, в недавнем прошлом командир отдельного батальона «Наср», здорово потрепавшего тылы свободников во время обороны Лимеса, широко улыбнулся, показав белоснежные зубы под черной полоской щегольских усиков. Поднявшись из-за широченного стола, украшенного гербами корпорации, он радушно шагнул навстречу, пожал Климу руку, усадил в кресло на гнутых ножках.

– Господин Елисеев! Разрешите от лица нашей корпорации выразить вам заверения в совершенном почтении. Как вы поживаете? Как здоровье вашей драгоценной супруги?

Несколько растерявшись, Клим засмеялся:

– Брось, старик! Заработался?

– Прошу меня простить, – еще шире улыбнулся Нахаби, наливая в высокий бокал пенящийся лимонад из плодов кислинки. – Наша компания еще довольно молода, но мы уже чтим традиции, одна из которых предписывает всем служащим быть максимально вежливыми с посетителями.

– Вот те и на! – присвистнул Клим. – А если я не посетитель? Если я просто зашел проведать старого друга и соратника Сулеймена Нахаби?

Улыбка сирийца стала и вовсе безбрежной, как рассвет над океаном.

– Я всего лишь скромный клерк и не вправе менять уложение Металлургической корпорации. Не сочтите за бестактность, но я обязан проинформировать вас, господин Елисеев, что наши правила запрещают разговоры личного характера на рабочем месте. Еще раз прошу меня извинить, но не могли бы вы перейти к цели вашего визита?

Посмотрев в совершенно оловянные глаза Нахаби, Клим нахмурился. Он понял, что сириец не шутит. Бывший командир батальона «Наср» и в самом деле стал главным управляющим корпорации Сыча. Этаким классическим ответственным работником, хитрым, прагматичным и уверенным в себе. Оглядев кабинет – литье, эстампы, двенадцать трубок пневмопочтового терминала, портрет Сыча на стене, Елисеев кивнул:

– Хорошо, Сулеймен. Цель моя такова: Временное правительство и лично Государственный канцлер уполномочили меня сделать крупный и очень срочный заказ.

– Разрешите узнать более конкретно – о каком заказе идет речь? – Нахаби нагнулся над столом, своей позой выражая самую высшую степень заинтересованности.

– Заказ военный. Бронепаровики, ракеты и пусковые станки, паровые пушки, парометные стим-спиты, трактора, арбалеты, вооружение и доспехи. Количество указано в приложении к договору, который я готов вам представить. Кроме того, мы хотели бы арендовать ваше конструкторское бюро со всем персоналом для разработки новых видов вооружения.

Клим перевел дух и добавил:

– Грядет война, Сулеймен. Большая война.

Сириец если и удивился, то не подал виду. Правда, улыбка на его гладко выбритом лице чуть поблекла, но голос звучал по-прежнему ровно.

– Мне очень радостно осознавать, что наша скромная компания заслужила высокую честь удостоиться внимания членов Временного правительства и лично господина Государственного канцлера, да продлит Аллах его дни! Но, к великому сожалению, я вынужден проинформировать вас, господин Елисеев, что в настоящий момент все производящие мощности нашей корпорации полностью загружены, а на очереди стоит еще несколько весьма объемных и уже оплаченных, подчеркиваю это особо, товарных партий.

Клим почувствовал, что начинает злиться. Он понимал, что не ослышался – это усатый болван только что дал понять, что заводы Фербиса не собираются делать технику и оружие для отражения десанта грейтов.

Перемена в настроении Елисеева не укрылась от глаз Нахаби. Он снова поднялся и, выпятив грудь, шагнул из-за стола.

– Конечно же, мои слова не могут не иметь фактического подтверждения, поэтому рискну отнять у вас, уважаемый господин Елисеев, несколько минут, дабы ознакомить вас с текущими делами корпорации.

Произнося эту трескучую речь, главный управляющий отдернул расшитую золотыми вензелями Сыча портьеру, и Клим увидел разграфленный лист бумаги, прикрепленный к стене. Сириец тем временем взял в руки указку и принялся водить ею по столбцам и ячейкам таблицы, сопровождая свои действия пояснениями:

– Вот заказ от президента общества швей-надомниц госпожи Золотовски. Триста пятьдесят швейных машинок оригинальной конструкции, разработанных нашими инженерами. Срок выполнения – два месяца. Половина этого времени уже прошла, первые изделия отгружены заказчику. А это партия пассажирских отсеков для велорикш нового дизайна, заказанных Гильдией перевозчиков Фербиса. Прошу обратить внимание на количество – сто двенадцать штук. Мы только приступили к выполнению. Далее: партия новых, особо надежных дверей, заказчик – строительная компания «Кельма». Накладки из бериллиевой бронзы, врезные замки с секретом, впервые на Медее – оптические глазки с панорамным обзором. Согласно договору, весь заказ включает в себя более восьмисот изделий. План выполнения разделен на три партии, первая находится в производстве. Кроме того, для этой же компании мы изготавливаем строительные инструменты, водопроводные трубы и фурнитуру. Так, это мелочь, это тоже… Да, вот еще один весьма срочный и крупный заказ, от Департамента по благоустройству Фербиса, подписан городским головой, то бишь мэром столицы господином Дисданом. Шестьсот сорок метров литых перил для городских парков и бульваров, с балясинами и раздвижными калитками. И наконец, в производстве находятся двенадцать паровых грузовиков-рудовозов для внутренних нужд корпорации.

– Сулеймен, ты что, дурак? – спокойно спросил Клим, закинув ногу на ногу. Такое вот ледяное спокойствие всегда приходило к нему, когда он был взбешен сверх всякой меры.

Сириец замер, потом аккуратно отложил указку, задернул портьеру и повернулся. Он был на голову выше Клима, и на эту же самую голову шире в плечах. Ледяным тоном он произнес:

– Я бы настоятельно рекомендовал вам, господин Елисеев, воздержаться от оскорблений работников Металлургической корпорации, находящихся при исполнении своих служебных обязанностей.

В голосе Нахаби отчетливо лязгал металл. Клим оттолкнул кресло. Теперь они стояли друг против друга, сжав кулаки.

– Швейные машинки? Пассажирские отсеки? Фурнитура? Балясины? – Елисеев говорил тихо, катая по скулам желваки. – Ты что, не понимаешь? Война! Будет война! Всю эту мишуру – к черту!

Главный управляющий овладел собой. Он отступил назад, уселся за стол и вновь натянул свою сверкающую улыбку.

– Боюсь, уважаемый господин Елисеев, что ничем не смогу вам помочь. Если у вас все, позвольте мне вернуться к работе.

И тут на Клима накатило. Волна бешенства захлестнула его, и он выдал сирийцу все, что думает по поводу его лично, Металлургической корпорации вообще, и ее владельца Сычева – в частности.

Улыбка сползла с лица Нахаби. Он рванул торчащий из стены рычаг, и где-то за дверью звонко залился колокольчик. Послышался топот, на пороге возникли несколько запыхавшихся охранников.

– Господин главный управляющий? – вопросительно прорычал один из них, тиская рукоять звенча.

– Прошу вас, помогите господину Елисееву покинуть здание, он слабо ориентируется, – небрежно бросил сириец.

Клим замер. В ушах звенело. Твердая рука осторожно, но сильно взяла его под локоть.

– Тогда… – прошептал Елисеев, резко развернулся и вырвал локоть. – Тогда! – уже громко выкрикнул он прямо в оловянные глаза Сулеймена Нахаби. – Я имею полномочия перевести вашу сраную корпорацию в прямое управление Временного правительства! Все, кто будет чинить препятствия, саботировать либо оказывать прямое неповиновение, будут немедленно уволены и отданы под суд!

Тянущиеся к Климу руки немедленно отдернулись. Сириец встал, судорожно сглотнул.

– Я… мне… погорячился я… – сдавленно просипел он. – Мы постараемся… нужно все обсудить… Вы свободны, господа.

Стражники немедленно убрались. Клим подошел к столу, наклонился над съежившимся Нахаби и сказал:

– Завтра утром все производственные мощности корпорации начнут работу над правительственным заказом. Ведь так?

– Но господин Сычев… – промямлил главный управляющий.

– Это ваши проблемы, – отрезал Клим. – Повторяю: завтра утром. Все бумаги и представители правительственных структур прибудут к вам в восемь ноль-ноль. Вопросы есть?

Вопросов не было. Клим отшвырнул с дороги изящное кресло и, не прощаясь, покинул кабинет.

* * *

Гул голосов. Он похож на шум степных трав. Когда сильный ветер обрушивается с гор, зеленая грива начинает шуметь, и этот звук забивает все прочие. В нем тонут и звонкие голоса птиц, и посвист сусликов, и топот лошадиных копыт. Бескрайнее травяное море бушует, накатываясь на острова холмов; седые полосы ковыля у их подножия, точно сорванная с гребней пена, гнутся к самой земле. Единственное, что противится гулу волнующегося степного океана, – колокольцы, подвешенные к шеям верблюдов. Они тревожно звенят на ветру, и их звон, тонкий, как струна, вплетается в торжествующий гимн ветра, как голос девушки вплетается в песнь, исполняемую мужчинами.

Цендорж Табын слышал степь. В кромешной тьме, находясь на дне какой-то бесконечно глубокой, душной и тесной ямы, он вдруг осознал, что слышит. Потом, спустя несколько минут, а может быть, и лет, пришло новое знание – он жив. Степь гудела, звенели колокольцы. Цендорж вдохнул – и его тело прошила острая боль. Он не почувствовал привычных запахов степи – пряного аромата трав, сквашенного молока, лошадиного пота, верблюжьего навоза и овечьей шерсти.

«Наверное, в яме нет запахов, – подумал монгол и тут же обрадовался тому, что может размышлять. – Мне надо выбираться отсюда. Люди, погонщики верблюдов, могут уйти, и тогда я останусь один». – Это была вторая мысль. Цендорж никогда не думал просто так, ради пустой траты времени. Раз надо выбираться – значит, он выберется. Пошевелившись, Цендорж застонал. Боль снова набросилась на него, ужалив сразу и в ноги, и в руки, и в грудь, и в лицо. Тогда он закричал, но крик умер, съеденный темнотой. Наверное, любой другой человек на его месте сдался бы, оставил все как есть, покорился воле ямы и тьмы. Но Цендорж знал: жизнь – это вечная борьба, вечное преодоление себя. Если не бороться, умрешь. Так жили его предки, так жили предки предков. Так жил и так будет жить он сам.

Его дед, старый Шебше-Эдей, говорил: «Монгол – частица Вселенной. Все населяющие ее существа делают то, что должны делать. Вселенная дарит нам жизнь и долг. Мы должны следовать ему. Так течет жизнь. Помни об этом!»

Стиснув зубы, Цендорж рывком сел и снова закричал. Тысячи свирепых таежных пчел накинулись на него, безжалостно жаля беззащитное тело. Тысячи раскаленных ножей вонзились в него, терзая плоть. Но пока человек жив – он должен завершать начатое. И Цендорж негнущимися пальцами принялся сдирать с лица душную, липкую тьму, мешающую ему дышать и кричать.

Тьма сопротивлялась. Тьма не желала сдаваться. Она распадалась на длинные трескучие полосы, она опутывала руки и шею, она лезла в рот и нос. Цендорж разозлился. Злость отогнала боль, злость вселилась в пальцы и принялась сражаться с тьмой. Она была единственным союзником монгола, но этот союзник оказался могучим и бесстрашным. И тьма сдалась. С треском лопнула она, разлетаясь в невесомые волокна, и в глаза Цендоржу ударил ослепительный свет. Его крик вырвался наружу, но не утонул в шуме ярящегося ветра, наоборот, он усилился, стал громче и глубже. Уйдя в пространство, он тут же вернулся и окружил монгола гудящим коконом.

Свет заливал все вокруг, мешая смотреть и видеть. Цендорж решил, что он слишком долго находился в яме. Он закрыл глаза – веки отозвались вспышкой боли – и замер, отдыхая. И тут до него долетел голос. Человек спрашивал его. Говорил с ним. Он был совсем рядом, потому что слова его звучали негромко, но гул травяного океана не заглушал их.

– Ты кто? – спрашивал человек.

– Ты приляг, – говорил человек.

– Тебе нельзя, – переживал человек.

– Сейчас придет санитар, – предупреждал человек.

Цендорж вновь открыл глаза. И сквозь кровавую пелену увидел…

Высокий закопченный потолок. Очень высокий, в пять человеческих ростов. Повсюду – нары, нары, нары. Трехэтажные, массивные, они заполняли собой огромный зал, теряясь в дымной дали. Повсюду горели огни – факелы, масляные лампы, коптилки, свечи. И везде были люди. Много, очень много людей. Они лежали и сидели на нарах, они бродили по проходам, они переносили других людей, мыли пол, разговаривали, смеялись, пели, плакали, кричали, играли в кости, размахивали руками – люди, люди, люди… Цендорж снова закрыл глаза.

– Эй, парень! Да ты в себе ли? – Человек, который уже говорил с ним, задал еще один вопрос. Его голос шел откуда-то сбоку, но монгол не стал тратить силы, чтобы повернуться и посмотреть. Он, с трудом разлепив губы, просто ответил:

– Да-а…

– Заговорил! – Голос человека восторженно взвился к самому потолку. – Ты зачем, дурило, повязку сорвал? У тебя ж вся морда в кровище!

– Где… я? – прохрипел Цендорж.

– Знамо дело где – в госпитале. Ты чего ж, не помнишь ничего?

– Не-ет…

– Ну, тут я тебе не помощник. Третьего дня обоз с равнины пришел, а откуда – не знаю. Вот санитар придет – он тебе все обскажет. Понимаешь?

– Да-а… – И Цендорж, ухватившись за холодную стойку нар, поднялся на ноги.

– Э-э! Ты куда? Нельзя тебе! Мужики, держи негра! Убьется же! – Голос за спиной снова взлетел, и ему ответили десятки других голосов:

– Стой! Стой, парень! Остановись! Санитар! Браток! Держи!

Крепкие руки осторожно прикоснулись к Цендоржу, подхватили под локти. Над ухом зазвучал новый голос, успокаивающий жужжащий басок.

– Ты чего это удумал? Тебе лежать надо. Ожоги у тебя. Сильные. Зачем повязку содрал? У вас в Африке что, не знают – бинты снимать нельзя.

– Во-во! Я ему: «Ты куда?» – а он орет и прет, как аллимот, напропалую, – верещал в стороне тот, первый голос.

– Тебя звать-то как? – проурчал басок.

– Це… Цендорж… Цендорж Табын! – ответил монгол и вздрогнул. Он вспомнил. В тот момент, когда до его слуха донеслось его собственное имя, в голове точно взорвалась зажигательная граната, мгновенно высветившая все, что произошло с ним: пропавшая родня; дед, старый Шебше-Эдей; сестра Жаргал, племянники; отряд всадников; чужие люди в долине; бой, скоротечный и беспощадный; захлебывающийся лай винтовки; новые враги, посыпавшиеся из кустов; две гранаты в руке, взрыв – боль и тьма…

Басок все продолжал и продолжал.

– Ну, вот и славно. Имя помнишь – уже хорошо. Подпалило тебя здорово. Контузия опять же. Тебе мало что месяц лежать надо. Зачем встал? Доктор увидит – ругаться будет. Сейчас укол сделаем… Ты из Эфиопии, что ли?

– Я – монгол! – громко ответил Цендорж, открыл глаза и сильно оттолкнул держащего его санитара. К боли он уже привык и не стал кричать, когда она обрушилась на него.

Вокруг стояли несколько человек, все в серых халатах из полосатки. В глаза бросались вываренные до снежной белизны бинты. Санитар, невысокий, пузатый, но при этом очень широкоплечий, нахмурив кустистые брови, неодобрительно смотрел на Цендоржа.

– Ты что это, а? Буянить? Смотри – свяжем!

– Я – монгол! – повторил Цендорж и добавил: – Мне надо уходить…

– Куда ты пойдешь? – закричало сразу несколько раненых. – Ты на себя посмотри, чудило! У тебя же кожи нет! Ты же обугленный весь, как головешка!

– Значит, я – Черный монгол, – с достоинством ответил им Цендорж и, оттолкнув санитара, шагнул к проходу между рядами нар. Он вдруг понял, что ему предстоит и что для этого нужно делать.

Вокруг закричали. На Цендоржа навалились всерьез, пытаясь остановить. Но он, выставив вперед страшные, покрытые струпьями и сукровицей руки, шел и шел вперед, расталкивая раненых. Возникла сутолока, от криков закладывало уши. Многие, не понимая, что происходит, не имея сил подняться, тоже начинали кричать, внося еще большую неразбериху в общую сумятицу.

Цендорж добрался до выхода из заводского склада, спешно переделанного под госпиталь, ударил ногой в дверь и оказался на заполненном повозками и людьми просторном дворе. Не оборачиваясь и не отвечая на вопросы, он двинулся к воротам. На ум ему пришла старая песня о Черном монголе, и Цендорж запел:

Враги пришли в степи. Убили мать и отца.

Убили жену и детей. Угнали скот. Юрту сожгли.

Монгол был далеко. Охотился на дзейренов.

Ночью приехал туда, откуда уехал.

Пепел нашел монгол там, где стояла юрта.

Лишь вечное синее небо смотрело на то, как

Плакал одинокий монгол и умывался пеплом.

Черным стало лицо. Черными стали руки.

И стало черным сердце у потерявшего все.

На черном степном камне монгол заточил свой меч.

На черном своем коне уехал он в черную ночь.

Черная злая месть вычернила нутро.

Черными стали мысли. Черною стала кровь.

И меч в сильных руках тоже покрылся тьмой.

Множество черных лет скитался Черный монгол.

Множество черных лет искал он своих врагов.

Давно их нет средь живых. Кости изгрызли волки.

Ветер унес черепа в чужие пески пустынь.

Но в черном сердце живет, как прежде, черная месть.

И вечную песню о крови поет на скаку черный меч.

Где бродишь ты, Черный монгол?

Тебе не вернуться назад.

Там черный пепел лежит и воют ночные псы.

Покуда черная кровь камнем не станет в жилах,

Будет Черный монгол искать своих врагов.

Цендорж вышел на пыльную дорогу. На стражников, пытавшихся его остановить, он не обратил никакого внимания. Дорога вела к заводским воротам. За крышами цехов и дымящими трубами виднелись башни и крыши Фербиса. Зоряная звезда била в глаза.

– Покуда черная кровь камнем не станет в жилах, будет Черный монгол искать своих врагов, – повторил Цендорж последнюю строчку, сошел с дороги и двинулся на северо-восток – к океану…

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Мы опоздали. Точнее, нас опередили. Всего две недели назад мы начали подготовку к отражению нападения грейтов. Заводы Фербиса перешли на военное положение и приступили к выпуску продукции для нужд обороны. Естественно, толком еще ничего не было сделано. И вот случилось…

Часов в десять утра с побережья примчался на паровом трицикле пограничник, совсем еще молодой парень с неумело перевязанной головой, весь покрытый пылью. Когда его привели, мы сидели у Лускуса, обсуждали план строительства укреплений в прибрежной полосе. Пограничник шатался и просил пить. Ему дали воды. В один глоток выхлестав кружку, он тяжело рухнул на стул и выдал:

– В Косицыной бухте высадился десант!

Лускус пододвинул к нему карту:

– Показывай! Где это?

Оказалось – совсем рядом, буквально в двухстах тридцати километрах от города.

– Там заливчик такой… извилистый, – ухватившись рукой за край стола, хрипел парень. – Горушки по берегу невысокие. Лесок. Живут там… жили. Семей пять. Не рыбаки, так просто, люди. Мы берег патрулировали. С Элвином вдвоем. На холм поднялись, смотрим – на отмели, здоровенная такая… как труба, но очень, очень большая. И в носу ворота открыты. Из ворот машины выезжают на гусеницах. С длинными пушками. Мы три заметили. И солдаты вокруг, много. Сотни три. Все в серой броне, я такую по объемнику видел, когда маленьким был, еще до всего… И шлемы у них круглые. И оружие.

– Какое? – неожиданно громко выкрикнул Лускус. Он сунул руку за шкаф, вытащил пулевую винтовку и положил ее на стол, поверх карты. – Похоже?

Пограничник пошевелил запекшимися губами и кивнул.

– Похоже. Только вот эта штука… – Его грязный палец ткнулся в магазин. – У ихних прямая и покороче.

– Дальше что было? – спросил я.

– Мы на заставу хотели сразу, доложить. Но они… – Парень скривился, в его голубых глазах заблестели слезы. – Засада там была, за деревьями. Прямо рядом с нами. Как палить начали… Эти штуки так бьют! Бах, бах, бах! В Элвина несколько раз попали, в голову и в живот. Он за рулем сидел. Сразу умер. Я сперва лег за колесо, арбалет зарядил. Потом думаю – чего тут ловить? Элвина столкнул, в седло прыгнул. Хорошо, пары мы держали под клапан. В общем, давление я дал и ходу. В меня тоже стреляли… Крыло пробили у трицикла. А потом по голове как даст! До сих пор слева ничего не вижу. Можно мне еще воды?

Лускус щедро налил из графина в пустую кружку и подтолкнул ее пограничнику.

– Потерпи, браток. Сейчас мы тебя отпустим. В госпиталь поедешь. Ты молодец, герой, можно сказать. Медаль получишь…

– А что застава? – Я отодвинул винтовку, всмотрелся в карту. Красная звездочка, обозначающая пост береговой стражи, прилепилась совсем близко к голубой загогулине Косицыной бухты.

– Я хотел заехать. – Парень уронил вновь опустевшую кружку и скривился. – Там ребята, командир наш, Зарбон. А когда увидел дым, желтый, сигнальный, понял, что у них тоже… Не знаю, может, и нет уже никого. В общем, я сразу в Фербис погнал. Хорошо, что утром все случилось, у трицикла полный бак воды и топлива вдоволь, аж до Крайней гряды хватило. Там заправился – и к вам.

– Ясно. – Лускус встал, сунул винтовку за шкаф и вызвал секретаршу: – Хелен! Бойца Корпуса пограничной стражи… Э-э-э, а как тебя зовут, браток?

– Вильям. Вильям О’Нийл, – еле слышно прошептал парень. Он уже едва держался на стуле.

– Так, быстро: Вильяма О’Нийла в госпиталь. Экстренное заседание Временного правительства – через двадцать минут. Опоздавших не ждем. Все!

* * *

Заседание прошло в авральном темпе. Лускус коротко ввел присутствующих в курс дела, сообщив, что на одном из островов в Северном океане существует военная база Великой Коалиции, с которой на побережье высажен десант. Затем он объявил военное положение и всеобщую мобилизацию. Министры зашушукались, тревожно переглядываясь. Наконец секонд-министр Теодор Бойц, пригладив бороду, поинтересовался, насколько вообще оправданы такие экстренные и чрезвычайные меры.

– Мы не знаем, какие цели преследует противник, какова его численность и какими возможностями в плане военной мощи он располагает, – ответил Лускус. – Однако Гермесских соглашений никто не отменял, и весьма возможно, что высаженный десант – начало большой кампании по установлению контроля над планетой. Если это так, а мы обязаны быть готовыми к самому худшему сценарию, то нас ожидает война на уничтожение. В силу уникальных физических условий Медеи инспекторская проверка от Международной Комиссии контроля за Гермесскими соглашениями оперативно прибыть на планету не может. Таким образом, у грейтов есть время, чтобы провести тотальную зачистку Медеи от колонистов и замести следы. В общем, господа министры, Отечество в опасности.

– Э-э-э, уважаемый господин канцлер, – подал голос министр финансов Зиновий Фаннис, – Насколько мне известно, в Фербисе сейчас нет боеспособных частей – вы сами неделю назад отправили господина Панкратова во главе формирований народной милиции на восток. Но, я так понимаю, вы все же собираетесь нанести удар по десанту… э-э-э, противника. Каким образом это предполагается сделать?

Лускус прищурил свой единственный глаз и с плохо скрытой иронией сказал:

– Уважаемый господин Фаннис, в сложившейся ситуации нам, увы, придется вернуться к практике формирования народного ополчения. Надеюсь, вы не станете утверждать, что нынешние мирные граждане Свободной Медеи не имеют никакого представления о том, что такое оружие и как им пользоваться.

– Да, но… – Министр финансов, худой и лысый, закашлялся, прижимая ко рту платок, но Клим почувствовал – это просто попытка взять паузу, чтобы подобрать контраргументы. Однако спорить с Лускусом в данном вопросе было бессмысленно. Большинство мужчин, да и женщин, проживающих сейчас в Фербисе и его окрестностях, еще полгода назад участвовали в войне. Зиновий Фаннис спрятал платок в карман и выкинул последний козырь: – А вам не кажется, господин канцлер, что прежде чем начинать боевые действия, неплохо было бы попытаться вступить с предполагаемым противником в переговоры? Ваши выкладки базируются на ваших же предположениях. Между тем мы все цивилизованные люди, неужели мы не договоримся?

Лускус разозлился.

– Мы не собираемся «начинать боевые действия», господин Фаннис! – гаркнул он. – Их уже начал противник. Наши пограничные заставы на побережье уничтожены. Это первое. И второе: это вы, господин бывший финансовый инспектор Космического флота Великой Коалиции, цивилизованный человек. Ведь это вы и ваши коллеги цивилизованно профинансировали Церерскую бойню, да? Мы же люди дикие, практически варвары. Но на нас напали, и мы ответим варварски – ударом на удар. И имейте в виду – военное положение подразумевает скорую и жестокую кару за любое пособничество врагу. Даже задержку выполнения приказа я буду рассматривать как такое пособничество. Доведите это до своих подчиненных. Всех, кстати, касается! На этом наше заседание объявляю законченным. Время не ждет. Сегодня к ночи мы должны, нет, обязаны сформировать корпус народного ополчения численностью не менее десяти, а лучше пятнадцати тысяч человек. Все, господа, идите, работайте…

И страшное колесо военного положения завертелось!

На страницах срочного тиража «Вестника Фербиса», отпечатанного за два часа, еще не успела просохнуть типографская краска, как уже весь город знал – война! Десятки курьеров бегали по городу, расклеивая газету в наиболее людных местах. В указе Временного правительства «О мобилизации» всем мужчинам не моложе двадцати и не старше сорока пяти лет предписывалось до восемнадцати ноль-ноль явиться на мобилизационный пункт, по возможности имея при себе оружие и «средства личной защиты». Исключение делалось только для занятых на военном производстве. Женщины могли участвовать в ополчении в качестве волонтерок.

Мобпункты разворачивались прямо на улицах. Нестройные колонны ополченцев уже тянулись к северной окраине Фербиса, где Лускус лично формировал батальоны будущего корпуса. Своим заместителем он назначил Кислицына, поручив ему создать артиллерийскую бригаду и ракетный дивизион.

Клима одноглазый канцлер отправил на заводы – реквизировать все имеющееся на складах вооружение и технику. Во избежание ненужных проблем Елисеев взял с собой резервный взвод нармильцев, охранявших Дом правительства. Это было единственное оставшееся в городе военизированное подразделение.

Чжао Жэнь, которого Клим не видел целую вечность, практически не изменился, только седины прибавилось. Странно высокий для китайца, худой, смуглолицый, он приветливо улыбался, прижимая руки к груди.

– Мы уже все знаем, господин Елисеев. Наши сотрудники готовят ракетные станки и стим-спиты к отправке. Кроме того, у нас есть четыре бронепаровика на ходу.

– Годится. – Клим поставил галочки напротив соответствующих строк в блокноте.

– Будете ли вы использовать карьерные самосвалы? – поинтересовался Чжао Жэнь. – Кроме прочего, у нас имеется полторы сотни велорикш без кузовов – не понадобятся ли они вам?

«А он все-таки толковый мужик», – подумал Клим и ответил:

– Нет, рикши и грузовики оставьте. А главное: заводы должны работать. Боюсь, в ближайшее время нам понадобится очень много самого современного оружия. Вы понимаете меня, господин Жэнь?

– Правительственный заказ уже принят к исполнению, – часто закивал китаец. – Не волнуйтесь, сделаем все возможное.

– Боюсь, придется сделать и невозможное… – пробормотал Елисеев и отправился принимать технику на пыльный заводской двор.

Установившаяся в последние два дня ясная погода к вечеру стала сдавать свои позиции. С запада натянуло низкие косматые тучи, и закатная Эос выкрасила их зловещим пурпурным цветом. Перегнав бронепаровики к месту формирования ополчения, Клим на секунду замер, пораженный трагической величественностью закатного неба. Но долго любоваться страшноватой красотой не было времени, на заводе его ждал обоз с ракетными станками.

Уже стемнело, когда понукаемые повозчиками прыгуны дотащили громоздкие станки и возы с ракетами на окраину Фербиса. Здесь горело множество факелов, отряды ополченцев, поблескивая оружием, гигантскими гусеницами уползали в ночь. Над нестройными рядами плыла старинная песня добровольцев, от слов которой Клима передернуло:

Мой товарищ, в смертельной агонии

Не зови понапрасну друзей.

Дай-ка лучше согрею ладони я

Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони, ты не маленький,

Ты не ранен, ты просто убит.

Дай на память сниму с тебя валенки.

Нам еще наступать предстоит…[1]

Всего ополчение насчитывало двенадцать тысяч человек – Лускус посчитал, что на первом этапе этого должно хватить. Совершенно охрипший, он только досадливо поморщился, когда Клим доложил ему о выполнении задания.

– Медленно, медленно, Елисеев! Мы уже выступили! Я отправил бронепаровики в авангард. У нас не хватает прыгунов, чтобы двигать повозки с парометами. Займись!

– Где ж я возьму прыгунов? – растерялся Клим. – Их же неделю надо по фермам собирать…

– А черт! Ладно, покатим на руках. – Лускус уселся на складной стул, поманил порученца с картой: – Значит, смотри – мы отправили два десятка разведывательных групп, частично на трициклах, частично верхами. Они идут широким веером по направлению к побережью. Мне кажется, что грейты не будут сидеть на своем плацдарме. Скорее всего, они попытаются продвинуться в глубь нашей территории по направлению к Фербису. Я бы, по крайней мере, сделал именно так. Во встречном бою против танков на равнине у нас нет никаких шансов. Поэтому крайне важно вовремя обнаружить противника и подготовить оборонительные сооружения. Подбери несколько сотен человек покрепче, обеспечь лопатами и прочим шанцевым снаряжением. В общем, мне нужен инженерно-саперный батальон, чтобы быстро создать земляные укрепления. Понял?

– Так точно! – Клим козырнул. – Один вопрос…

– Ну?

– Я слабо представляю себе, что такое танк, но мне кажется, что уничтожить его из стим-спита или с помощью наших ракет нереально. Остается только огонь, какая-нибудь горючая смесь.

Лускус сверкнул глазом, ткнул пальцем куда-то в темноту:

– Уже. Я реквизировал весь запас крепкого спиртного в городе. Почти тысяча бутылок. Три сотни из личного погреба Сыча. Про «коктейль Молотова» слыхал? В общем, это пока единственное, чем мы можем похвастаться…

– Не вылакают дорогой? – нахмурился Клим.

Лускус коротко рассмеялся:

– А я баб поставил в охранение. Сами не пьющие и другим не дадут. Так что все в порядке.

Часть третья

Лето. Осень. 2208 год

Городок Купервиль возник как-то сам собой. Два года тому назад сюда, на вытянутый дугой лесистый холм у небольшого озерка, прибыл с Лимеса колонист Том Снарки с домочадцами и десятком прибившихся к нему за время долгого пути по Великой равнине лихих молодцов без роду и племени.

Место Тому понравилось. Остановив прыгунов, он спрыгнул с воза, упершись крепкими ногами в коричневую землю, и сказал:

– Здесь и будем жить.

Так появился Купервиль. Вначале, конечно, это было совсем маленькое поселение, но уже через год весь лес на холме оказался вырублен, а его склоны усыпали разномастные домишки поселенцев. Они шли и ехали в Купервиль со всей равнины, как когда-то на далекой олд-мамми их предки. Все дело было в том, что в окрестностях городка в изобилии произрастал белолист, пупырчатые клубни которого годились в пищу. По вкусу они напоминали смесь земного картофеля и репы. Том Снарки быстро смекнул, что к чему, объявил всю землю в окрестностях своей собственностью и стал сдавать ее приезжим в аренду за совсем, казалось, смехотворную плату – десятую часть урожая.

Белолист растет быстро, давая по пять урожаев в год. Очень скоро Том из простого колониста превратился в мистера Снарки, хозяина собственного бизнеса по продаже клубней белолиста. Двадцать обозов уходили из Купервиля в конце каждого третьего месяца в Фербис, где на столичном торжище менеджеры Тома сбывали товар по хорошей цене. Поселение росло и превратилось в настоящий город, с мэрией, гелиографической станцией, судом, полицейским участком, салуном и тремя лавками. Надо ли говорить, что владельцем этих лавок, а так же мэром, главным судьей и хозяином салуна был Том Снарки. Префектом полиции купервильцы не без некоторого нажима выбрали Бартоломью Хэнкса, долговязого малого с заячьей губой. И только приезжих удивлял тот факт, что он приходился Тому зятем.

Война никак не изменила жизнь в Купервиле. Конечно, Тому пришлось заплатить немалый «ракетный» налог, после чего он поднял арендную плату за землю; конечно, два десятка охочих до драки парней ушли в армию императора Сычева, чтобы уже никогда не вернуться домой, но в целом городок сумел избежать военных ужасов.

И когда из столицы пришла весть о добровольном отречении императора, Том огладил седую бородку и спокойно сказал:

– Ну и ладно. Империи всегда воюют. А нам, простым людям, лучше, когда мир.

С приходом к власти Временного правительства над мэрией сменился флаг. Поменяла текст и вывеска над полицейским участком. Теперь каждый проходящий или проезжающий мимо мог прочесть, что здесь располагается «опорный пункт народной милиции Свободной Медеи». И опять же никто в городке не стал оспаривать тот факт, что главным нармильцем в Купервиле стал все тот же Заяц Хэнкс.

Ранним сырым утром по западной дороге в город вошел босой человек в лохмотьях. Голова его была замотана грязной рубашкой. Подол закрывал лицо, и, чтобы смотреть, человек проделал в нем две дыры.

На улицах Купервиля царило безлюдье. Арендаторы уже уехали на поля – наступило время сева белолиста. Их домочадцы старались не выходить без нужды из домов, под секущий холодный дождь. Мокрые стены домов, мокрые крыши, лужи посреди главной улицы Элизабет-стрит, названной в честь матери Тома Снарки.

Начальник опорного пункта народной милиции Бартоломью Хэнкс поежился, поплотнее запахивая длиннополую форменную куртку. Он сидел в плетеном кресле на крыльце пункта, вытянув длинные мосластые ноги, и лениво обозревал промокший городок, пожевывая стебель утешника. Взгляд Хэнкса неизменно возвращался в одну точку, находящуюся в конце улицы. Там, призывно белея длинной вывеской, располагался салун «Прыгуний хвост». Кружка браги, рюмка крепкого, как удар кулака в челюсть, виски, который получается у тестя раз от разу все лучше, фирменный жареный прыгуний хвост – что еще нужно мужчине в такой промозглый денек?

Вся беда заключалась в том, что Том строго-настрого запретил Барту появляться в салуне до полуденного колокола. Главный нармилец вздохнул. Когда он женился на дочери Снарки, в глубине его души жила уверенность, что вскоре все, что создал, построил и нажил Том, достанется ему. Но прошло уже два года, а старик только крепче сжимал в красных пудовых кулачищах вожжи, которыми он управлял Купервилем.

Мимо Хэнкса странной, деревянной походкой прошел не менее странный человек с намотанным на голову тряпьем. Человек был чужим. Нармилец опустил ноги с перил, на всякий случай проверил, заряжен ли табельный арбалет, и окликнул незнакомца. Тот никак не отреагировал, продолжая шлепать по лужам с прямолинейностью автомата.

Несколько секунд Хэнкс раздумывал, стоит ли выходить под дождь, чтобы догнать чужака, но лень в итоге победила служебный долг, и Барт снова уселся в кресло, сдавив зубами уже порядком измочаленный стебель.

Том Снарки, усевшись за стойкой, собственноручно протирал гордость заведения «Прыгуний хвост» – стеклянные бокалы, изготовленные по специальному заказу в Фербисе, мрачно напевая себе под нос старую песню звездной пехоты:

Оборону занимай, парни!

Слева девять, не зевай, Барни.

Справа восемь, лучемет!

Эй, прицел вернее, Тод.

Нас апостол Петр на небе ждет.

Нынешний год выдался дождливым, и первый урожай клубней белолиста был хуже обычного. Если так пойдет дальше, придется поднимать арендную плату. Том сплюнул в медную бадью с помоями и исподлобья огляделся. В большом зале салуна гуляли сквозняки. Длинные столы пустовали, лишь у окна сидел, откинувшись на спинку стула, почтальон Гаррет, смакующий свежую брагу. Он уже успел с утра пораньше съездить на трицикле за сорок три мили, в Дебер-хом, где проходила меднодорожная магистраль. Том гонял почтаря не по пустой прихоти. Он хотел, чтобы у Купервиля была собственная ветка пути, и бомбардировал министерство путей сообщения заявками. Ответа пока не было.

Скрипнули низкие дверцы бэт-вингс, и на пороге появился оборванец с замотанным лицом. «Чужак, – бросив быстрый взгляд на раннего гостя, сразу понял Том. – Из паломников, что ли? Нет, не похож. Человек из степи? Может быть… Хотя нет, не может. Мы договаривались с Парисом, что связь через почтаря. Парис хоть и снейкер, но парень с головой. Стало быть, это просто бродяга. Как бы заразу какую не занес…»

Чужак тем временем постоял на пороге и шагнул к стойке.

– Заказывать будешь? – холодно осведомился Том, отставляя в сторону очередной протертый бокал. – Если нет, то лучше уходи. У нас тут бизнес. Непогоду можешь переждать на прыгушнях, там, в конце улицы.

– Воды, – без голоса выдохнул оборванец.

Том хмыкнул, ковшом плеснул из бака в латунную кружку и со стуком поставил посудину на стойку.

– Пей и убирайся. Мне некогда.

Незнакомец медленно, с достоинством поднял кружку. Том обратил внимание, что кисти его рук тоже обмотаны грязным тряпьем. Опустив два пальца в кружку, бродяга смочил их и сделал быстрое движение, разбрызгивая воду над собой. Гаррет, отложив нож, с интересом посмотрел на него.

«Точно больной. И с головой не в порядке», – решил Том и звякнул колокольчиком. В поварне два его помощника, Сэм Кривые Зубы и Мерфи Три Косточки, разделывали тушу молодой альбы для жаркого. Оба – молодцы хоть куда, и выставить из заведения нищеброда для них было сущим пустяком. Конечно, это мог сделать и сам Том, но он брезговал прикоснуться к грязной одежде оборванца.

Приподняв тряпку с дырами для глаз, бродяга осушил кружку и поставил ее на стойку. Громко топая, из двери позади стойки появились Сэм и Мерфи, оба в белых фартуках, испачканных кровью.

– Хозяин? – беловолосый Сэм, детина с огромными волосатыми ручищами, вопросительно посмотрел на Тома. Мерфи, лысый негр почти двухметрового роста, молча сопел у него за спиной. Снарки недовольно дернул плечом, глазами указал на застывшего оборванца, мол, разберитесь.

– Э, слышь, придурок… А ну-ка вали отсюда! – пробасил Кривые Зубы, угрожающе нависнув над бродягой. Три Косточки вразвалочку обошел стойку, на ходу вытирая клешнястые черные руки о фартук.

– Мне надо. Говорить. Один вопрос, – еле слышно произнес оборванец, не двигаясь с места. – Потом уйду.

– Мне с тобой говорить не о чем, – спокойно сказал ему Том. – Мы тебя знать не знаем и знать не хотим. Убирайся! Это было последнее предупреждение…

Бродяга вздохнул. Сэм протянул руку, намереваясь взять его за шиворот. В следующую секунду замотанный в тряпье человек вдруг взорвался серией еле уловимых движений. Подхватив высокий барный табурет, он ударил Сэма с такой силой, что тот без звука рухнул на дощатый пол. От удара табурет разлетелся на части. В руке бродяги осталась длинная толстая ножка, которой он, быстро развернувшись, несколько раз приложил Мерфи. Гигант не ожидал такого поворота событий и отправился в нокаут.

Потрясенный Том сунул руку под стойку, нашаривая рукоять бронзовой палицы. Барные табуреты он заказывал у плотника в соседнем поселке и мог дать руку на отсечение, что они были сработаны на совесть. Если этот доходяга сумел вот так за здорового живешь разбить один о голову человека, значит, дело плохо…

С угрожающим рычанием, от которого прыгуны припадали на брюхо, а люди бледнели и теряли дар речи, Том перемахнул стойку, краем глаза заметив, что почтальон Гаррет так и сидит за столиком с раззявленным ртом и выпученными глазами.

«Дурень, мог бы и за полицией побежать», – с неудовольствием подумал Том, обрушивая увесистую шипастую палицу на голову бродяги. Тот даже не попытался уклониться. Он шагнул навстречу собственной верной гибели, но в самый последний момент присел, вытянув перемотанные тряпками руки. Палица со свистом пролетела мимо, и в ту же секунду Том почувствовал, как его шею сжало, точно тисками.

Хозяин Купервиля захрипел, пытаясь освободиться, начал заваливаться на спину, попробовал стряхнуть с себя бродягу, но тот повис на Снарки, как питбуль на быке, все сильнее стискивая его горло.

– А-а… Гр… Г-а-р-р-р… – Том закричал, обращаясь к дураку Гаррету, но вместо крика из изломанной глотки вылетели лишь хрипы и какое-то бульканье. С грохотом разметав толстые ноги в подкованных бериллиевой бронзой башмаках, Том рухнул рядом с телом Сэма, под которым уже расползлось кровавое пятно. Бродяга зашипел, как кот, вжал седую голову Снарки в пол, и угасающее сознание Тома успело зафиксировать бешено горящие сквозь дыры в тряпье глаза. Потом пришла темнота и тишина…

Гаррет, у которого от всего произошедшего случился самый настоящий столбняк, наконец-то сообразил, что теперь страшный бродяга примется за него. Других живых людей в «Прыгуньем хвосте» попросту не осталось. Почтарь вскочил, со страхом обнаружив, что обмочился, и рванулся к двери, но бродяга, только что сидевший верхом на несчастном Томе Снарки, в мгновение ока оказался на пути Гаррета.

– Сиди, – просвистел он таким голосом, как будто это его сейчас душили. – Говорить!

Подняв трясущиеся руки, Гаррет вернулся за стол, плюхнувшись на мокрый стул. Только что убивший троих оборванец уселся напротив, с жадностью выхлебал брагу из кружки почтальона прямо через грязную ткань, отчего на полотне появилось красно-бурое пятно, похожее на чудовищный окровавленный рот.

– Мне нужны люди. У них на теле змея, – мокро сипел он из-под этого рта. – Ты знаешь. Вы все знаете.

– Клянусь господом… – тонким голосом выкрикнул Гаррет. – Я всего лишь почтальон. Почтарь. Письма ношу, гелиограммы доставляю. Понимаете?

Оборванец точным движением подхватил лежащий на тарелке с солеными крендельками нож и мгновенно пригвоздил руку Гаррета к столу. Почтарь секунду смотрел на свои белые, шевелящиеся, как лапки паука, пальцы, на нож, пробивший тыльную сторону кисти, на кровь, обильно выступившую из-под лезвия, а потом заверещал, как подстреленный прыгун.

– Тихо! Ты сказал ложь. Еще одна ложь – и будет твоя смерть, – не повышая голоса, произнес незнакомец. – Где люди со змеей?

– Я… О господи! Я покажу. Покажу! О! – Гаррет задергался, ухватился свободной рукой за рукоять ножа, пытаясь вытащить его, но не смог.

Спустя несколько минут бледный почтарь и незнакомец уже сидели в седлах трицикла. Затарахтел двигатель, длинная труба выпустила струю черного дыма, и экипаж, сорвавшись с места, понесся по улице, разбрызгивая лужи.

Бартоломью Хэнкс, которому уже осточертело сидеть на крыльце участка, как раз набрался решимости сходить в «Прыгуний хвост» и поговорить с тестем касательно выпить и закусить. Подтянув высокие кожаные сапоги, он спустился по ступеням и вышел под дождь, щуря круглые светлые глаза. Тут-то ему и попался навстречу трицикл почтаря. Нармилец подивился той скорости, с которой несся трехколесный паровик, но потом разглядел за спиной Гаррета давешнего оборванца в тряпье и сказал себе: «Не твоего ума это дело, Барт. Раз Том Снарки отправил этого человека с почтальоном, значит, так надо».

И перешагивая лужи, Хэнкс двинулся к «Прыгуньему хвосту», проговаривая про себя те слова, которые он скажет тестю и которые, как надеялся страж порядка, принесут ему долгожданную выпивку…

* * *

Ночью пошел дождь, к рассвету он усилился и превратился в настоящий ливень. Дорога набухла, а множество ног, колес и прыгуньих лап мгновенно расквасили ее до состояния селевого потока. Ополчение двигалось на северо-запад, молчаливое и настороженное. Звякало оружие, сочно чавкала под ногами грязь. Люди почти не разговаривали – они устали, промокли и мечтали об отдыхе. Наконец Лускус, ехавший в штабной повозке, скомандовал остановку.

– От разведки – никаких данных. За ночь мы прошли меньше тридцати километров. Но дальше лезть вслепую нельзя, – сказал он, разминая затекшие ноги.

– Неплохо было бы покормить народ. – Клим, честно отшагавший всю ночь вместе со своими саперами, уселся на передок и принялся снимать грязные сапоги.

– Покормим, – кивнул Лускус и тут же заорал кому-то: – Ты охранение выставил? Нет?! Так какого хрена ты там топчешься?!

Мокрые прыгуны тоскливо ревели, вытягивая толстые шеи. По крыше штабной палатки стучал дождь. Из Фербиса примчался на трицикле нарочный с пакетом от Теодора Бойца. Канцлер как раз собрал батальонных командиров на военный совет. Секонд-министр писал, что выслал обоз с топливом и два батальона добровольцев, сформированных уже после выхода ополчения.

– Ну хорошо. – Лускус кинул послание и конверт в костер. – Будем считать, что хоть какой-то резерв у нас имеется. Теперь по настоящему моменту. Хреново все, господа командиры! Я бы даже сказал – очень хреново.

– Дождь же, – подал голос начальник артиллерии корпуса Кислицын. – Льет и льет, сука. Ракетчики жалуются – запальные трубки отсырели. Где я их буду сушить, на огне, что ли?

– Тьфу ты! – Лускус выругался. – Чего ты лезешь со своими трубками? Думаешь, один такой? В первую голову меня тревожит потеря темпа. Да, господа, именно потеря темпа. Мы планировали покрыть отделяющие нас от побережья две сотни километров за три дня и две ночи. Одна ночь уже прошла. Если так будет продолжаться дальше, мы не доберемся до океана и за пять дней. Что успеет предпринять противник за это время, страшно представить. Предложения есть?

Клим все то время, пока Лускус говорил, прокручивал в голове различные варианты. В итоге их осталось только два, о чем он и сообщил остальным.

– Дождь, судя по всему, зарядил минимум на неделю. Стало быть, дальше будет еще хуже. Вариант первый: мы оставляем все тяжелое вооружение и создаем укрепленный район где-то в этих местах. Всех прыгунов ставим под седло. Летучие кавалерийские отряды идут вперед, проводя разведку боем, вступают в контакт с противником и отходят, заманивая его за собой – прямо на наши позиции. Плюсы очевидны, и о них нет нужды говорить, но есть и минус – мы слишком далеко и ничего не знаем о противнике.

Одноглазый покивал, Кислицын склонился над картой, что-то измеряя курвиметром. Остальные командиры переглядывались, но молчали.

– Второй вариант… – Клим замялся. – Ну, собственно, это даже и не вариант, а лишь попытка выжать хоть что-то из нынешнего нашего положения. Чтобы войска могли перемещаться быстрее, нужно опять же разделить их на три части. Пусть пехота возьмет «на горб» запас продовольствия и воды и двигается по степи параллельно дороге. Там почва связана корнями трав и не так расползается под ногами. Обозы с топливом и всевозможным имуществом мы отодвинем в арьергард, оставив на каждую телегу по одному прыгуну. Всех высвобожденных прыгунов запряжем в ракетные станки и повозки с парометами. Выигрыш в скорости, как мне кажется, очевиден.

– А если в темноте вдруг наткнемся? Побьют всех… – подал голос широколицый бровастый Ташим Кади, в миру старшина гильдии осветителей, человек в Фербисе уважаемый и авторитетный.

– Он прав! – быстро проговорил Толя Кислицын и, размахивая руками, продолжил: – Пехота в стороне, топливо для парометов в обозе. Понадобится как минимум полчаса, чтобы подтянуть одно и скоординировать действия других. За это время от нашей артиллерии и ракет останется мокрое место.

– Мокрое место уже сейчас имеет место, – невесело скаламбурил Лускус, намекая на дождь. – Думаю, нам нужно объединить оба предложения Елисеева в одно. Сделаем так: вышлем вперед еще несколько разведгрупп. Усилим боевое охранение на марше. Разделимся и двинем вперед. Через пятьдесят километров, на Поющих увалах, и встанем. Все, отцы-командиры, два часа людям на отдых – и марш-марш!

* * *

Весь следующий день ополчение упрямо двигалось на север. Когда обозначилась конкретная цель похода, люди повеселели. Поющие увалы – это вам не дикий океанский берег невесть в какой глуши. Кто-то на увалах бывал, кто-то слышал о них от друзей или знакомых.

– Место смешное, – горячо растолковывал товарищам скуластый ополченец, то и дело поправляя на плече тяжелую алебарду. – Песок там. Вокруг степь, трава, а там – песок. Бо-ольшие такие горки, подковами выгнутые. И когда тихо, слышно, как ветер песчинки перебирает – как будто поет женщина. Шепотом, еле слышно. Сперва аж оторопь берет – страшно! А потом ничего, даже успокаивает. Мы на этих увалах три дня стояли в прошлом году, прыгунов ловили в Ручейной балке. В общем, ничего местечко, не хуже прочих. Но жить там я бы не стал.

Клим слышал рассказ скуластого и сразу вспомнил «голос Медеи», который он давным-давно услышал в шуме дождя, перед тем как хрустальные черви напали на колонистов. Это было давно. Это было далеко отсюда. Но в душе уже зародилось нехорошее предчувствие, и Клим впервые взглянул на их поход глазами стороннего наблюдателя: двенадцать тысяч средневековых латников, пусть и при поддержке парометных стим-спитов, бронепаровиков и неуправляемых ракет, пытаются на равных потягаться с технологиями как минимум XXI века, а как максимум – самыми современными. Да если бы у грейтов имелся всего один танк образца 2010 года, какой-нибудь «Абрамс» или «Т-2000», шансов у ополчения не было. Танков же этих, судя по всему, у них никак не менее трех, да несколько сотен подготовленных бойцов с пулевым оружием, против которых ополченцы могут выставить всего три винтовки. В общем, у ацтеков, противостоящих Кортесу, шансов было в разы больше…

К вечеру дождь несколько ослабел, зато стало ощутимо холоднее. Люди кутались в кожаные плащи, неплохо защищавшие от влаги, но не спасавшие от холода. Уставшая пехота сбавила шаг. До Поющих увалов между тем ополчению осталось никак не меньше десяти километров.

Лускус пошел вдоль колонны, подбадривая своих бойцов:

– Шире шаг! Плететесь, как беременные прыгунихи! Эй, кто голосистый – запевай!

Некоторое время бойцы продолжали идти молча, но вот где-то в голове неровного строя послышался надтреснутый, высокий голос:

Всего лишь час дают на артобстрел.

Всего лишь час пехоте передышки.

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому – до ордена, ну, а кому – до «вышки».

Клим знал эту песню. Ее автор Владимир Высоцкий жил в Великом веке и написал немало вот таких – простых и в то же время поднимающих из глубины души что-то горячее и злое строк.

За этот час не пишем ни строки.

Молись богам войны – артиллеристам!

Ведь мы ж не просто так, мы – штрафники.

Нам не писать: «Считайте коммунистом».

Перед атакой – водку? Вот мура!

Свое отпили мы еще в гражданку.

Поэтому мы не кричим «ура!»,

Со смертью мы играемся в молчанку.

Песню подхватили, и над серой угрюмой массой, над частоколом копий и алебард поплыли хриплые голоса.

Считает враг – морально мы слабы.

За ним и лес, и города сожжены.

Вы лучше лес рубите на гробы —

В прорыв идут штрафные батальоны!

– Штрафные батальоны… Вот оно как. – Лускус, поравнявшись с Елисеевым, оттер с лица дождевые капли, зашагал рядом. – Сдается мне, дружище Клим, что наше ополчение вот так, прямо с марша, скоро присоединится к самой большой в истории армии.

– Это к какой же? – удивился Клим.

– К армии мертвецов, – глухо ответил Лускус и, не оглядываясь, быстро пошел к повозкам…

* * *

– Эй, Скиф! Погляди-ка – мне кажется, или по дороге кто-то едет?

– Где?

– На повороте, возле белой скалы, похожей на отрубленную голову.

– Да, точно. Трехколесник. Летит, словно его черти гонят. Погоди, Шон, а это не почтарь из Купервиля? Слюнявый Гаррет? Э?

– Точно, он. Глаза у меня уже не видят так остро, как прежде, но больше некому. И за каким же бесом его несет? Брасса Парис ясно сказал этому жирному борову Снарки – без нужды не светить наше логово.

Тот, кого напарник по дозору назвал Шоном, крепкий мужчина лет пятидесяти, корявый в движениях, словно погрузочный биобот, кряхтя, поднялся с влажного камня и начал спускаться вниз. Молодой смуглый Скиф, хищно прищурив глаза, заряжал арбалеты, время от времени поглядывая на приближающийся трицикл.

Здесь, на самой окраине Кустолесья, люди Силы и Воли держали постоянный пост – для связи с сочувствующими им жителями равнины. Кроме того, с вершины высокой Дозорной скалы хорошо просматривалась дорога, ведущая с запада на восток, и если проклятый одноглазый вздумал бы двинуть войска в Кустолесье с этой стороны, ему не удалось бы застать людей Силы и Воли врасплох.

Дождь, несколько дней отравлявший жизнь дозорным, наконец-то перестал. Тучи все еще ползли по небу, их низкие серые туши плыли на юг. На смену им с севера надвигалась полоса чистого неба, и дальние холмы в лучах Зоряной звезды уже заблестели мокрыми головами.

Шон вывел из-за скалы оседланного прыгуна, привычным движением забросил кряжистое тело в седло и ускакал в сторону зарослей, начинающихся в полумиле от Дозорной скалы. Скиф остался «в догляде», в любую секунду готовый подпалить укрытый от дождя под кожаным пологом фитиль сигнальной ракеты. Впрочем, в этот раз опасаться было нечего – снейкеры хорошо знали почтаря Гаррета, прозванного Слюнявым за вечно мокрые губы.

Скиф, положив перед собой три заряженных арбалета, сел на камень и, покусывая травинку, стал ждать. Вскоре до его ушей донеслось тарахтение трицикла, а потом он без труда разглядел, что в этот раз почтарь приехал к Дозорной скале не один. Это поначалу несколько смутило Скифа, и он переложил один из арбалетов себе на колени. Но, присмотревшись, дозорный расслабился – вряд ли замотанный в мокрое тряпье человек, сидевший позади Гаррета, мог угрожать людям Силы и Воли. Тут же Скиф почувствовал злость – тупой почтарь привез чужака, а раз так, то должен поплатиться за свое безрассудство. Брасса Парис, дад снейкеров Кустолесья, конечно же, не спустит это дело на тормозах.

– Быть Слюнявому поротым! – пробормотал Скиф и засмеялся, оскалив мелкие желтые зубы.

Тем временем трицикл достиг подножия скалы и остановился. Наступила тишина, нарушаемая только посвистами птиц. Гаррет, привстав и крепко ухватившись за руль, прокричал тонким голосом:

– Сила и Воля!

Его спутник сидел неподвижно, как куль, безучастный ко всему. Скиф выругался и поднялся во весь рост.

– Сила и Воля! Кого это ты притащил, почтарь? Ты что, забыл – чужие не могут быть в наших землях без разрешения дада?

Гаррет что-то забормотал, неуклюже слезая с трицикла. Скифу бросилась в глаза бурая повязка на его правой руке. Второй седок экипажа тоже спрыгнул с подножки на землю. Дозорный вздрогнул – на него взглянула пугающая тряпичная маска с дырами вместо глаз и размазанным красным ртом.

– Что ты там мямлишь, Гаррет? – крикнул Скиф, поднимая арбалет. – Скажи своему приятелю, чтобы не двигался, иначе я пристрелю его. Стойте оба, где стоите, пока не приедет дад!

– Скиф, стреляй! Стреляй же! – вдруг завопил почтарь и бросился в сторону, зачем-то прикрывая голову руками. Снейкер нахмурился, уперся плечом в вырез приклада, ловя выемкой прицела уродливую маску. И тут случилось необъяснимое: незнакомец, вместо того чтобы попытаться убежать, стремительно рванулся прямо на скалу, быстро-быстро перебирая босыми ногами.

Скиф выстрелил – болт прошел в двух пядях от головы человека в маске. Выкрикнув ругательство, дозорный отшвырнул разряженный арбалет, схватился за другой. Выстрел! Тугая тетива хлопнула, но ловкий уродец опять избежал заслуженной – Скиф уже в это не сомневался – смерти, чуть отклонившись в сторону.

Третий арбалет, тяжелый, пружинной конструкции, Скиф поднял медленно, и так же не торопясь прицелился. В самом деле, спешить было некуда. Незнакомец, видимо, сумасшедший, добежал до скалы и принялся карабкаться на нее, совершенно не заботясь о том, что теперь он – идеальная мишень для засевшего наверху стрелка.

– Слышь, тряпочник! – перед тем как выстрелить, Скиф решил на всякий случай кое-что уточнить. – Ты сейчас умрешь. Скажи перед смертью – кто ты и что тебе надо?

– Мне нужно убить вас всех, – глухо ответил незнакомец, одолевший уже половину подъема.

– Хорошее желание, – засмеялся Скиф, стоя прямо над обреченным на смерть человеком. – Самое главное – выполнимое. Ну, прощай, не знаю уж, как тебя там звали…

И снейкер нажал на скобу. Пружина зазвенела. Черный болт длиной в локоть мелькнул в воздухе… И выбил каменное крошево над плечом незнакомца!

– Проклятие! – Скиф от неожиданности растерялся. Он был хорошим стрелком, едва ли не самым лучшим в отряде, и промахнуться с пяти метров, стреляя сверху вниз, при хорошем обзоре и полном отсутствии ветра, не мог никак. Но – промахнулся!

– Все, тварь, теперь я тебя не просто убью! Я порежу тебя на куски, сволочь тряпичная! – скрежетал зубами дозорный, заряжая арбалет. Тугая пружина никак не хотела заходить в паз ореха, Скиф злился и раз за разом промахивался. Наконец оружие было готово к стрельбе. Сплюнув, снейкер поднял арбалет, сделал шаг к краю скалы…

Последнее, что он увидел в своей жизни, были черные от ненависти глаза в вырезах тряпичной маски. Умудрившийся подняться едва ли не по отвесному склону человек схватил Скифа за руку, сжимавшую арбалет, и дернул на себя. Дозорный вскрикнул и сломанной куклой полетел вниз, ударяясь о камни.

* * *

Дад Парис трясся в седле, угрюмо озирая окрестности. Впереди маячила, то и дело скрываемая зарослями, широкая спина Шона. Мокрые ветки задевали Париса, и он сквозь зубы ругался. Вожак кустолесских людей Силы и Воли был зол. Злоба поселилась в нем с самого утра, когда нарочный привез послание из Берлоги, от самого Хэда. Бигбрасса, как любил называть себя Хэд, в своей обычной витиеватой манере приказывал даду Кустолесья готовиться к «событиям, по происошествию которых мы будем иметь возможность покрыть себя великой славой». Парис должен был собрать всех своих людей в единый кулак, подготовить оружие, продовольствие, достаточное количество прыгунов и быть готовым по первому сигналу выступить на…

А вот на кого собирался обрушить свои конные сотни Бигбрасса, Парис не знал. Не знал – и злился, потому что чувствовал тут подвох, какую-то неясную тревогу, которая могла в будущем обернуться крупными неприятностями, такими крупными, по сравнению с которыми недавний неудачный налет на поезд покажется детской шалостью. В том налете отряд Париса потерял двадцать четыре бойца. В грядущей же заварухе он мог полечь весь, до последнего человека. Дад Кустолесья ощущал угрозу, исходящую от письма Хэда.

– Ну не Фербис же ты собрался штурмовать?.. – бормотал Парис, коленями сжимая бока прыгуна, чтобы повернуть скакуна в нужный просвет между зарослями. Снейкер понимал, что Бигбрасса вряд ли отважится на открытое противостояние с властями – это с одной стороны. С другой, поговаривали, что у него появились хорошие друзья где-то за большой водой, которые помогают людям Силы и Воли оружием и снаряжением. Кто эти самые «друзья», Парис не знал, но в его отряде имелись две пулевые винтовки, переданные из Берлоги. Значит, в их борьбе есть еще одна заинтересованная сторона.

Когда началась война между новоявленной империей и теми колонистами, которые подчинялись власти коменданта колонии, Парис был простым солдатом в имперской армии. После первых же боев он понял, что запросто может погибнуть от клинка или стрелы вчерашних товарищей по несчастью – и дезертировал. Густые заросли Кустолесья представлялись ему идеальным убежищем. Отсюда можно было делать набеги на соседние деревни, брать еду, одежду, женщин – и снова уходить в непролазные дебри. Слух о грозном и безжалостном Парисе вскоре разлетелся далеко окрест, и к нему потянулись люди, такие же, как он сам, дезертиры, бродяги и недовольные властями колонисты. Так Парис стал дадом, главарем небольшого поначалу отряда лихих молодцов, признающих только одну власть – власть силы.

Война громыхала где-то на востоке, а в Кустолесье царил Парис, ставший кем-то наподобие местного правителя. Теперь поселяне добровольно жертвовали ему прыгунов, шкуры, пригоняли в заранее обговоренные места повозки с продовольствием. Дошло до того, что к нему стали обращаться с просьбами рассудить тот или иной спор, как к судье.

Потом в Фербисе спохватились, и оттуда прибыл хорошо вооруженный карательный отряд – навести порядок и вернуть эти земли под длань императора. Людям Париса пришлось несладко. В ходе бесконечных стычек его отряд уменьшился наполовину. Уйдя в самое сердце Кустолесья, дад затаился, выжидая. И дождался – война закончилась, император отрекся, каратели ушли, а на Великих равнинах появилась новая грозная сила – снейкеры, люди Силы и Воли во главе с загадочным Бигбрассой, или, как его именовали бывшие желторобники, Хэдом. В один прекрасный день прибывший от него эмиссар разыскал Париса в чащобах Кустолесья и предложил вступить в ряды снейкеров.

– Мы за Силу и Волю для каждого, – говорил он обросшим отрядникам Париса. – Этот мир достался нам по воле судьбы таким, какой он есть. Не будем же гневить ее, станем под стать этой планете – самими собой.

Слова эти пришлись по вкусу даду и его бойцам. Черную татуировку в виде змеи, кусающей свой хвост, на груди каждого новоявленного снейкера подкрепила клятва бороться против «узурпаторов, присвоивших себе власть над нашей новой Родиной». Отряд Париса влился в степное воинство Бигбрассы. Отныне он действовал строго в соответствии с приказами из Берлоги, как снейкеры прозвали ставку своего вожака, расположенную где-то в отрогах Экваториального хребта. Сам Парис никогда не видел Бигбрассу, знал только, что он был важным чином в администрации колонии, потом покинул ее и ныне вел свою войну, войну за право каждого быть самим собой.

Война эта шла ни шатко ни валко. Группы снейкеров, заранее изучив местность и подготовившись, налетали на городки и поселки, убивали нармильцев, представителей власти, жгли мэрии и префектуры, громили склады и станции меднодорожной магистрали, совершали набеги на поезда. В ответ Временное правительство усилило гарнизоны и выдвинуло в степь две бригады нармильцев под командованием самого министра внутренних дел и по совместительству начальника народной милиции Панкратова. Поначалу ему удалось нанести серьезный урон силам Бигбрассы. В сражении у Волосатой гряды люди Силы и Воли потеряли три с лишним сотни всадников и вынуждены были отступить, рассыпавшись по Великой равнине.

Отряд Париса не участвовал в том гибельном сражении. Хэд поручил даду Кустолесья создать «узел напряженности на коммуникациях противника», и парни Париса совершали налет за налетом на гелиографические станции, поезда, торговые караваны, поселения в окрестностях «своих» земель.

Парис понимал – долго так продолжаться не может. Однажды в Кустолесье войдет крупное подразделение нармильцев и выкурит его парней из зарослей. Сражаться в чистом поле они не смогут, останется одно – уходить на юго-восток, искать в бескрайней степи Бигбрассу. Еще, конечно, можно сдаться на милость победителя, но Парис не питал никаких иллюзий относительно судьбы тех, кто сложит оружие. Уж очень недобрую память он и его люди оставили по себе в каждой деревне, в каждом поселке, на каждой станции Кустолесья.

И вот теперь новый приказ от Хэда. «Тяжеловато становится быть человеком Силы и Воли», – подумал Парис и усмехнулся этой своей мысли. Снейкеры сами говорят – мол, мы должны быть такими, какие есть. Он, дад Парис, не нарушит эту заповедь. Когда прижмет, он соберет верных людей – и уйдет. В этом его сила, такова его воля.

– Эй, Шон! – Приняв нелегкое решение, Парис несколько приободрился и окликнул дозорного. – Далеко еще?

– С милю, не больше, дад, – флегматично пожал квадратными плечами Шон. – Ума не приложу, чего это Слюнявому понадобилось…

– Вот и не прикладывай, – жестко сказал Парис, недовольно морщась. С Томом Снарки у него были давние и вполне дружеские связи. Мэр Купервиля не только снабжал дада продовольствием и прыгунами, он еще и сбывал по своим каналам добычу, захваченную снейкерами в других местах. Бизнес этот оба держали в тайне, связь осуществлялась через почтаря. То, что Том прислал Гаррета в не договорное время, насторожило Париса. Именно поэтому он самолично поехал к Дозорной скале выяснить, в чем дело.

Вскоре над покрытыми мокрой листвой верхушками кустов показалась грязновато-белая туша Дозорной скалы.

– Прибыли, – закряхтел Шон. – И куда это бездельник Скиф запропастился? Должен же на вершине быть…

Дад усмехнулся. Понятно, что Скиф, вместо того чтобы нести караульную службу, сидит сейчас у подножия скалы и треплется с почтарем. Тот небось выпивку привез, стеблей утешника…

Звонкий удар пружины арбалета на мгновение заставил Париса растеряться. Шон уже валился на спину. Черный болт пробил его лобастую голову насквозь, точно в ней не было костей.

«Стреляли почти в упор», – сообразил дад Кустолесья, скатился с прыгуна и по-паучьи уполз в заросли.

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Ополчение встало на Поющих увалах. Мы роем траншеи, капониры, отсыпаем валы и брустверы. Проклятый дождь достал, как говорится, хуже горькой редьки. Все раздражены и очень устали. В сапогах хлюпает, одежда сырая. Обсушиться, поспать в тепле – негде. Среди ополченцев царит уныние.

Кавалерийские эскадроны сформированы, но без данных от разведки Лускус не решился отправлять их в степь. Заканчивается третий день нашего похода. Грейты себя никак не проявляют. Тревожит полное отсутствие сведений от разведгрупп. Не могли же все они пропасть бесследно? Впрочем, противник может оказаться намного хитрее нас, а учитывая его превосходство в вооружении, мы рискуем вообще не дождаться наших разведчиков.

Среди ополченцев много простуженных. Мы с Кислицыным убедили Лускуса выдать людям по сто граммов спирта на человека. Есть проверенный способ избавиться от простуды: в кружку с алкоголем кладешь толченые стебли краснолиста, настаиваешь минут пять и пьешь залпом. Продирает до кишок. Краснолиста вокруг полно. Проблема в другом: для многих подождать пять минут – из разряда невозможного.

Ближе к полуночи Лускус снова собрал военный совет. Оказалось – вернулись разведчики, причем сразу две группы. Сведения они принесли неутешительные. Грейты оборудуют побережье в Косицыной бухте под военную базу. В спешном порядке строятся пирсы, из доставленных на баржах конструкций собираются ангары. Три танка греют моторы на подходе к базе, а по степи разъезжают юркие колесные бронемашины с крупнокалиберными пулеметами. Разведчики несколько раз слышали звуки выстрелов. По их прикидкам, грейты контролируют участок территории примерно пять на десять километров. От их передовых постов до Поющих увалов по прямой километров тридцать пять.

Что и говорить, наш, а точнее, мой план после получения разведданных затрещал по всем швам. Неучтенный фактор в виде быстроходных колесных бронемашин смешал нам все карты. Прыгунам и трициклам не уйти от такого врага, зато грейтовские броневики легко выйдут из-под нашего обстрела, и стало быть, подбить их практически невозможно. Нужно срочно что-то менять…

* * *

Ночной военный совет не продлился и получаса, когда дозорные сообщили, что в пяти километрах к северу замечена бронемашина грейтов.

– Спят они, – тяжело дыша, доложил боец, роняя дождевые капли на разосланную карту. – Один снаружи сторожит, остальные внутри. Рассвета ждут.

– Будем брать! – радостно потер ладони Лускус. План созрел мгновенно и, собственно, не сильно отличался от того, что накануне предложил Елисеев – заманить броневик в долинку между лесом и оврагом, перекрыть пути отступления стеной разрывов и заманить грейтов в ловушку. Ловушку эту должны были выкопать саперы Клима, и они работали всю ночь, отрыв длинную канаву двухметровой глубины. Теперь все гадали – клюнет противник на приманку, возьмется преследовать отряд всадников или уберется восвояси?

Два десятка прыгунов готовились уйти в степь. Всадники, угрюмые и сосредоточенные, проверяли сбрую и седла, успокаивали своих скакунов, почесывая их между длинных ушей. Прыгуны, словно догадываясь, что их ждет, доверчиво клали мохнатые морды на плечи людей, заглядывали в глаза и фыркали, разбрызгивая дождевые капли.

– Ну все, парни. С Богом! – Лускус дал отмашку, и отряд двинулся в серую мглу, перфорированную дождевыми росчерками. Клим, весь перемазанный желтой глиной, выскочил из хода сообщения, посмотрел вслед удаляющимся силуэтам всадников.

– Думаешь, получится?

– У нас нет другого выхода, – ответил Лускус. – Мы обязаны победить.

– Обязаны. Слово какое-то мерзкое. Похоже на «обвязаны». – Клим невесело усмехнулся. – Обвязаны, связаны, перевязаны, увязаны. Как груз. Как мешки на складе.

Одноглазый серьезно посмотрел на Елисеева:

– Ты эти шуточки брось. Не надо, понял?

– Да понял я, понял! – озлился Клим. – Надоело просто. Ковыряемся тут, как куры в навозе. Перегорают люди. Вначале порыв был, потом ждали, терпели. А терпелка, она не бесконечная.

– Ладно, все, все. – Лускус поднял руки. – Идите, готовьтесь. Парометчики пусть держат давление, топливо не экономить – завтра должен обоз подойти.

Клим кивнул и спрыгнул в траншею. Она шла через вершину самого западного из увалов, спускалась в низинку, поднималась по пологому склону и заканчивалась в широком и глубоком капонире, где техники уже заканчивали монтаж пусковых станков для ракет. Толя Кислицын, взобравшись на кучу свежевырытой земли, обозревал окрестности, вертя в руках угломер. Клим, передав приказ Лускуса относительно стим-спитов, тоже взобрался наверх.

Перед ним лежала травянистая плосковина, ограниченная с севера едва заметными возвышенностями, поросшими лесом, а с юго-запада глубоким оврагом. С востока равнину запирали увалы, на которых обустроили свои позиции ополченцы. На западе, там, куда ушел отряд всадников, имелось узкое горло, полоса ровной земли между лесом и оврагом, метров в семьдесят шириной. От капонира ракетчиков до нее было не меньше полутора километров.

Кислицын покосился на Клима, вытянул руку с угломером, большим пальцем передвинул бегунок, прокричал полученную цифру наводчикам.

– Ну, как думаешь, получится? – не выдержал Елисеев, не заметив, что повторяется.

Весело глянув на него, Кислицын сунул угломер под мышку.

– Не бздэ, Клим Олегович, все путем! Когда коробочка войдет в зону обстрела, первый и пятый станки закроют проход. Бить будем бегло, с постоянного угла. Ну не дураки же они – соваться под огонь? По-любому вперед двинутся. Я думаю, будут пытаться обойти увалы по краю, возле леса. Саперы твои не подкачают?

– Да саперы-то как раз все как положено сделали. – Клим откинул капюшон, смахнул воду со лба. – Черт, дождь… Разверзлись хляби небесные… Меня другое волнует – а ну как они попрут с другой стороны?

– Ну, а чего волноваться? – резонно спросил Кислицын. И сам же себе ответил: – Будем бить на поражение. Или размолотим в труху, или свалим в овраг.

– Вот тот и оно, что в овраг… – Елисеев не договорил, сбежал с земляной горки и поспешил на край увалов, туда, где его саперный батальон заканчивал маскировку отрытого накануне «поимочного рва».

Томительно тянулись минуты ожидания. Все так же моросил дождь, все то же низкое серое небо висело над головой. Клим расхаживал по краю траншеи, бросая тревожные взгляды на долину. Пахло травяной прелью, землей и дымом. Ополченцы, попрятавшись под навесы и в наскоро сооруженные блиндажи, вяло переговаривались, и над увалами висел еле слышный гул множества голосов.

Неожиданно вдали приглушенно ударил пулемет.

– Идут, идут! – закричали сразу несколько человек. Клим прищурился, впившись глазами в сизую дождевую дымку. Там уже мелькали вытянутые фигурки всадников. Их было мало, куда как меньше двадцати. Прыгуны шли наметом, на задних лапах, высоко держа ушастые головы. Вот они прошли горловину, вот вынеслись в долину и помчались вдоль леса – прямо на замаскированный ров. А следом за ними показался подпрыгивающий на ухабах покатый силуэт бронетранспортера. Клим спрыгнул в траншею и, вытягивая шею, старался не потерять грейтов из виду. Он все еще боялся поверить в удачу.

Снова застучал пулемет, на башенке бронемашины заплясало злое пламя. Один из прыгунов, точно споткнувшись, полетел на землю. Грузная туша несколько раз перевернулась и замерла. Всадник, вылетевший из седла, так и остался лежать на земле без движений.

– Попали, твари! Эх, нам бы сейчас пару импульсаторов! – загомонили в траншее.

– Ага, «макаби» или «блэкхорст» было бы неплохо! – отчетливо проговорил кто-то из следивших за броневиком бойцов. Клим еле заметно улыбнулся – говоривший явно воевал на стороне грейтов, «макаби» и «блэкхорст» были самыми распространенными типами тяжелых пехотных импульсаторов в войсках Великой Коалиции. Теперь эти люди были искренне готовы биться со своими за право жить на Медее.

Между тем в долине разворачивалась настоящая трагедия, одна из тысяч тех военных трагедий, когда люди жертвовали собой ради победы. Пулемет бронетранспортера бил теперь беспрерывно. Стрелок умудрялся давать очередь за очередью из несущейся на полном ходу машины и раз за разом попадал. На мокрой траве лежали уже семь трупов прыгунов, а рядом – их мертвые всадники.

– Пора! – крикнул невидимый из траншеи Кислицын, и тот час же пронзительно засвистело пламя в запальных трубках. Клим знал – ракетчики сушили их на себе, прятали под одеждой, берегли как зеницу ока. И вот пришло время пустить запалы в дело.

С низким воем из капонира взмыла первая ракета, сразу же следом за ней поднялась вторая, потом еще и еще. Этот тип ракет, называемых среди бойцов «тромбонами», был разработан сравнительно недавно и свободники не успели использовать их при штурме Лимеса. «Тромбоны» отличались удлиненным корпусом, повышенной точностью стрельбы и завидным поражающим эффектом.

В горловине долины взметнулись взрывы, от грохота заложило уши. Едкий запах сгорающего ракетного топлива поплыл над увалами. Клим почувствовал во рту кислый привкус и сплюнул под ноги, в жидкую грязь.

Всего пятеро всадников уходили теперь от броневика. Они почти достигли возвышения, и им оставалось только взлететь по пологому склону и перевалить ложбинку между увалами, чтобы спастись.

Но грейты тоже не отставали. После первых разрывов их пулемет прекратил стрельбу, но бронетранспортер ни на йоту не сбросил скорость, продолжая мчаться прямо на «поимочный ров».

Кислицын выпустил еще несколько ракет, постепенно перенося огонь ближе и ближе к бронемашине. До замаскированного ветками и охапками срезанной травы рва оставалось не более двух десятков метров. Клим сжал кулаки – ну!

Неожиданно бронетранспортер на полном ходу резко свернул, едва не перевернувшись. Пулеметчик выпустил вслед уходящим за увалы всадникам последнюю очередь, и машина, не снижая скорости, понеслась вдоль линии обороны – прямо к оврагу.

– Подсказали им, что ли?! – с досадой вскрикнул кто-то. Клим выматерился и побежал, пригибаясь, по траншее, расталкивая бойцов. Еще две ракеты взлетели в воздух, ударив в землю прямо перед броневиком. Но грейты не обратили на это никакого внимания, продолжая мчаться навстречу неминуемой гибели.

– Да они же не знают про овраг! – азартно хлопая себя по бедрам, выпалил Лускус, едва Елисеев ворвался на командный пункт. – Смотри, смотри, сейчас сковырнутся!

И точно – бронированная машина, пестрая от камуфляжных пятен, на полном ходу проломилась через чахлый кустарник и с маху ухнула вниз. Взвыл и захлебнулся двигатель. Из оврага несколько мгновений слышался лязг металла, грохот и скрежет, а потом все затихло, и черный жирный дым поплыл в низкое небо…

* * *

Когда стемнело, Лускус с Елисеевым обошли позиции. Бойцы готовились к завтрашнему бою. В том, что он будет, никто не сомневался. Людьми овладела мрачная готовность к неизбежному. Никто не спал. Ополченцы вповалку лежали под растянутыми полотняными навесами, жались в ниши, вырытые в стенках траншей, и переговаривались вполголоса. Напрасно Лускус втолковывал им, что нужно отдохнуть и восстановить силы.

– Не спится, командир, – неизменно отвечали из темноты усталые голоса. – Вот завтра поломаем грейтам хребтину – тогда и выспимся.

За позициями ракетчиков, там, где были установлены стим-спиты, Клим услыхал дребезжание медянки. Инструмент этот, придуманный тут, на Медее, напоминал стэлменовское «звездное банджо» – выгнутый из меди барабан резонатора, короткий гриф и струны, сплетенные из жестких волос с гривы аллимота. Под немудреный мотив несколько человек пели:

Джон Боттом славный был портной,

Его весь Рэстон знал.

Кроил он складно, прочно шил

И дорого не брал.

В опрятном домике он жил

С любимою женой

И то иглой, то утюгом

Работал день деньской.

Заказы Боттому несли

Порой издалека.

Была привинчена к дверям

Чугунная рука.

– Вот уж не думал, что кто-то еще помнит Ходасевича, – пробормотал под нос Лускус.

Клим удивился. Он сам неплохо разбирался в поэзии, знал, что большим любителем стихов был покойный Игорь Макаров. Но звучащие в темноте строки оказались для Елисеева внове. И больше всего он поразился, что их опознал всегда суровый и жесткий одноглазый канцлер.

Ополченцы между тем продолжали повествование о нелегкой судьбе Джона Боттома:

…Взял Боттом карточку жены

Да прядь ее волос,

И через день на континент

Его корабль увез.

Сражался храбро Джон, как все,

Как долг и честь велят,

А в ночь на третье февраля

Попал в него снаряд.

Осколок грудь ему пробил,

Он умер в ту же ночь,

И руку правую его

Снесло снарядом прочь.

Германцы, выбив наших вон,

Нахлынули в окоп,

И Джона утром унесли

И положили в гроб.

И руку мертвую нашли

Оттуда за версту

И положили на груди…

Одна беда – не ту.

Рука-то плотничья была,

В мозолях. Бедный Джон!

В такой руке держать иглу

Никак не смог бы он.

– Да уж, вряд ли такие песни укрепляют боевой дух. – Лускус решительно полез из траншеи, намереваясь остановить поющих, но Клим ухватил его за рукав.

– Погоди! Пусть поют…

А голоса стали сильнее, зазвенели в тишине:

…И возмутилася тогда

Его душа в раю:

«К чему мне плотничья рука?

Отдайте мне мою!

Я ею двадцать лет кроил

И на любой фасон!

На ней колечко с бирюзой,

Я без нее не Джон!

Пускай я грешник и злодей,

А плотник был святой, —

Но невозможно мне никак

Лежать с его рукой!»

Так на блаженных высотах

Все сокрушался Джон,

Но хором ангельской хвалы

Был голос заглушен.

А между тем его жене

Полковник написал,

Что Джон сражался как герой

И без вести пропал.

– Тьфу ты! – Лускус выругался. – Ты, если хочешь, наслаждайся этой панихидой, а я пошел спать.

И он действительно ушел, громко чавкая сапогами по раскисшей глине. Клим остался и, привалившись к холодной бочине ракетного станка, дослушал финал:

…Все это видел Джон с небес

И возроптал опять.

И пред апостолом Петром

Решился он предстать.

И так сказал: «Апостол Петр,

Слыхал я стороной,

Что сходят мертвые к живым

Полночною порой.

Так приоткрой свои врата,

Дай мне хоть как-нибудь

Явиться призраком жене

И только ей шепнуть,

Что это я, что это я,

Не кто-нибудь, а Джон

Под безымянною плитой

В аббатстве погребен.

Что это я, что это я

Лежу в гробу глухом —

Со мной постылая рука,

Земля во рту моем».

Ключи встряхнул апостол Петр

И строго молвил так:

«То – души грешные. Тебе ж —

Никак нельзя, никак».

И молча, с дикою тоской

Пошел Джон Боттом прочь,

И все томится он с тех пор,

И рай ему не в мочь.

В селеньи света дух его

Суров и омрачен,

И на торжественный свой гроб

Смотреть не хочет он…

* * *

Ночью загорелся лес. Сперва часовые заметили небольшие язычки пламени на северной опушке, но спустя пару часов над деревьями уже гудело оранжевое сильное пламя настоящего верхового пожара. Проснувшиеся ополченцы тревожно переглядывались, Лускус сидел на своем КП мрачнее тучи. С рассветом Клим взял с собой пять человек и сходил на разведку. К этому моменту пламя добралось уже до южной части леса. Здесь росли в основном трескуны – высокие ветвистые деревья с ломкими тонкими ветвями, густо усаженными узкими листьями. Колонисты использовали листву трескунов для приготовления смазочного масла – другой смазки на Медее не было.

Из-за этого масла, содержащегося в листьях, трескуны горели, как спички, даже вновь начавшийся дождь не смог остановить пожар. Над лесом бушевали огненные вихри, пламя закручивалось в исполинские спирали и гудело так, словно там стартовала эскадрилья тяжелых орбитальных штурмовиков. Даже в траншеях ощущался сильный жар, бойцы кашляли от едкого дыма.

К обеду на месте еще вчера густых зарослей лежала обширная сырая гарь, над которой торчали редкие обугленные стволы. Теперь позиция ополчения была открыта для атаки с побережья. Дым, смешавшись с туманом, затянул долину сизой пеленой. Лускус ходил вдоль траншеи злой и ругался на трех языках, время от времени поглядывая в бинокль на выгоревший лес.

Высланные на юг дозорные группы вскоре вернулись и принесли неутешительные известия – не менее десятка бронемашин при поддержке пехоты двигаются к Поющим увалам. И самое главное – позади их атакующих порядков ползут два танка. Судя по всему, грейты решили покончить с противником одним ударом.

– Есть время жить, есть время умирать, – глухо выговорил одноглазый, выслушав командира дозорных. – Готовьтесь, дело будет жарким…

– Если ракетами подбить броневики, а пехоту пострелять из парометов, то с танками уж как-нибудь справимся, – решительно заявил Кислицын.

– Вот именно: «если», «как-нибудь», – скривился Лускус. – И отступить уже не успеем, догонят в степи и подавят гусеницами.

– Надо минировать долину. – Клим вытянул руку. – Возле тех кустов, у края леса… бывшего леса, на пепелище и ближе сюда, перед рвом. Тогда останется три прохода, которые можно пристрелять заранее. У нас, по моим подсчетам, на все про все есть два часа…

– Херовый ты счетовод, – буркнул Лускус, отрываясь от бинокля. – Нету у нас уже ничего. На, смотри…

Клим взял мокрый бинокль, приложил к глазам. Дальний край долины, затканный сеткой дождя, словно прыгнул вперед, и он ясно разглядел за переплетением кустов темный качающийся бронетранспортер.

Кислицын охнул и побежал к своим ракетчикам, получив в спину четкий приказ – подпустить поближе, стрелять наверняка, ракеты беречь. Клим пошел по траншеям, разъясняя бойцам, как им себя вести в предстоящем бою.

– Головы зря не высовывайте. Пулевая винтовка прицельно бьет на тысячу шагов. У них композитная защита на теле и керамлитовые шлемы, поэтому стрелой тут мало что сделаешь, если только под мышку попасть. Больше используйте гранаты. Против пехоты это – самое оно. Подпускаете ближе, и сразу несколько человек бросают. Если бронетранспортер или танк дойдет до траншеи – кидайтесь на дно и ждите. Корма у этих машин уязвимее, чем лобовуха. В корме двигатель. Сейчас принесут бутылки с горючей смесью. Предупреждаю – она ядовитая. Увижу, что кто-то отхлебнул, посчитаю за членовредительство и дезертирство с поля боя. Все ясно?

Елисеев понимал, что все эти его наставления через какое-то время, когда засвистят первые пули, мгновенно обесценятся, и в силу вступят иные правила, правила боя. Но пока четкие, спокойно растолкованные инструкции успокаивали ополченцев, внушали им уверенность. Большего было и не надо, ибо нет ничего хуже для солдата, чем обессиливающий страх перед врагом. От такого страха до паники, до оставленных позиций и неприкрытой спины товарища один только шаг. Клим знал: если этот шаг будет сделан, через день бронемашины грейтов будут в Фербисе…

* * *

– Навались! Ну, еще немного! Давай, мать вашу!! – надсаживаясь, орал Кислицын, вместе с остальными ракетчиками выволакивая тяжелый пусковой станок на прямую наводку. Мокрая глина скользила под сапогами, воздух стонал и выл на разные голоса. Время от времени кто-нибудь из бойцов молча падал, получив в спину или под ребра пулю, но остальные только крепче стискивали зубы и продолжали тащить неповоротливую конструкцию из капонира.

Саперы Елисеева пришли на помощь ракетчикам как раз вовремя – у Кислицына осталось совсем мало людей. Совместными усилиями станок под дружный рев ополченцев выволокли на взлобок увала. Зарядная команда уже несла ракету, несла бегом, потому что в этот момент каждый понимал – промедление смерти подобно.

Бой, длившийся не менее часа, начался, как и положено, с пристрелки. Шесть бронемашин, выкатившись на пожарище, дали несколько коротких очередей – на брустверах траншеи взметнулись фонтанчики грязи. В ответ Кислицын выпустил ракету, которая с воем ушла вверх и упала в стороне, не причинив противнику никакого урона. Затем ракетчики открыли беглый огонь, и пожарище исчезло за сплошной стеной разрывов. Когда дым и поднятый взрывами пепел немного рассеялись, в траншеях послышались радостные крики:

– Подбили! Один готов!

Действительно, одна бронемашина грейтов, накренившись и отвернув в сторону пулемет, замерла меж обугленных стволов. Остальные продолжали двигаться вперед, изредка постреливая. На стим-спитах, расставленных позади траншей, свистели сапуны – орудия были готовы к бою, но противник еще не вошел в зону поражения.

В сизой мгле, окутывавшей долину, замелькали силуэты пехотинцев. Их было не так уж и много, две с небольшим сотни, но Клим знал – каждый грейт вооружен пулевой винтовкой и способен в открытом бою уничтожить едва ли не сотню ополченцев.

Бронетранспортеры постепенно приближались. Ракетчики Кислицына снова дали залп. На этот раз они не стали бить по площадям, а сосредоточили огонь на крайней правой машине. Ракеты легли кучно, но ни одна из них не причинила бронетранспортеру видимого урона.

Прибежавший Кислицын чуть не плача бил себя кулаком в грудь:

– Они маневрируют! Мы упреждение берем, а попасть не можем. Эх, если бы ракеты были управляемые…

– Вытаскивай станок на прямую, – процедил сквозь зубы Лускус, не отрываясь от бинокля.

– Э? – не понял вначале Кислицын. Потом его мокрое лицо озарила улыбка. – Ага! Мы сейчас! Сделаем!

Но едва ракетчики появились на вершине увала, волоча громоздкий ракетный станок, как все бронетранспортеры противника разом открыли ураганную стрельбу, прибавив скорость. Людей вокруг станка выкосило в считаные секунды, но им на смену из капонира и траншеи бежали новые добровольцы.

Одна из двигавшихся на левом фланге машин, громко рыча двигателем и разбрасывая рубчатыми колесами грязь, продвинулась вперед и вошла в зону досягаемости парометных стим-спитов. Лускус даже не успел дать команду «Огонь!». Все шестнадцать орудий слитно рявкнули, и на бронетранспортер обрушился шквал огня. Люди в траншеях пригнулись – в воздухе засвистели осколки. Машина грейтов уже стояла, объятая пламенем. Отвалился люк в боковине, и на шипящую мокрую траву вывалился полыхающий человек. Он сумел еще подняться на ноги, сделал несколько шагов, но упал и замер. Следом за этим в башне бронетранспортера с громкими хлопками начали рваться патроны.

Командиры оставшихся восьми машин сбросили скорость, решив благоразумно не соваться под снаряды стим-спитов. И тут с выставленного на увале станка сорвалась первая ракета. Она пронзительно взвыла, в сыром воздухе повис плотный дымный след, и тут же еще один бронетранспортер исчез в огненном облаке.

– Попадание! – радостно вскрикнул Клим, следивший за ракетчиками.

– Теперь дело пойдет! – повернул к нему оскаленное лицо Кислицын.

Вторая ракета ушла вдаль, взорвавшись где-то в вязкой туманной мути, там, где еле угадывалась редкая цепь пехотинцев. Зато третья угодила прямо под днище второго слева бронетранспортера, разворотив ему весь передок.

Оставшиеся на ходу шесть машин начали отходить, огрызаясь очередями. Ополченцы обрадованно закричали, над траншеями взвились сотни звенчей, и победный звон клинков поплыл над долиной, которую все сильнее заволакивало туманом.

– Тихо! – заорал Лускус, приставив ко рту медный раструб. – Не расслабляться! Сейчас пойдет пехота. Берегите головы!

И пехота пошла. Возможно, в кабинах бронетранспортеров тоже сидели не новички в военном деле, просто у них не было навыков управления архаичными машинами. Но командиры штурмовых групп, атаковавших позиции ополчения, сразу дали понять, что они хорошо знают, что такое война.

Разделившись на отряды по пять-семь человек, грейты короткими перебежками двигались вперед, умело используя в качестве укрытий кусты, обгорелые стволы деревьев, неприметные складки местности. Очень быстро противник приблизился к траншеям и начал обстрел, не давая ополченцам ни вздохнуть, ни охнуть.

Вытащенный с таким трудом наверх ракетный станок пришлось оставить: грейты били прицельно, и, судя по всему, проблем с патронами у них не было. Появились первые убитые и среди расчетов стим-спитов. Кислицын выпустил несколько ракет по навесной траектории, стараясь накрыть противника, но больших успехов это не принесло. Залегшая вражеская пехота оказалась малоуязвимой целью.

Между тем грейты ползком, медленно, но приближались к траншеям.

– Гранаты готовьте! – скомандовал Лускус и передернул затвор свой винтовки. В бою накоротке у врага было неоспоримое преимущество. Значит, этого боя нельзя было допустить ни в коем случае.

Грейты как-то незаметно приблизились на полторы сотни метров. Защитники траншей теперь отчетливо видели, как то тут, то там из травы возникала темная фигура с винтовкой в руках и, совершив короткую перебежку, падала, взметая брызги, чтобы спустя секунду начать стрелять. Лускус отдал приказ парометчикам, и над долиной вновь поплыло знакомое Климу «Ф-ф-ф-ш-ш-банг-банг! Ф-ф-ф-ш-ш-банг-банг! Ф-ф-ф-ш-ш-банг-банг!».

Длинные, в пол-локтя, снаряды стим-спитов, начиненные взрывчаткой напополам с рублеными бронзовыми стрежнями, лопались с оглушительным грохотом, осыпая все вокруг смертоносным градом осколков. Теперь положение грейтов стало затруднительным – под ураганным огнем они вынуждены были вжиматься в землю. Их движение приостановилось, над бруствером траншеи перестали гудеть пули.

Долго держаться под парометными залпами противник не мог – и их командир отдал приказ задействовать еще не виденное на Медее оружие. Несколько грейтов, поблескивая мокрыми шлемами, одновременно поднялись на разных участках, и припав на одно колено, выстрелил по стим-спитам из переносных ракетных комплексов. Огненные стрелы прошили воздух. Орудия ополченцев сразу же замолчали, послышались крики раненых. И тут грейты пошли в атаку.

Стремительным броском они преодолели отделявшее их от траншеи пространство, на бегу стреляя из винтовок длинными очередями.

– Гранаты! – заорал Лускус в рупор. По рядам ополчения прокатился слитный треск кресал – бойцы поджигали фитили. Захлопали арбалеты, но даже тяжелые бронебойные стрелы не могли пробить композитную защиту грейтов. Кто-то бросил подожженную бутылку со спиртом. Синеватое пламя свернулось в дрожащий шар, опалило ополченцам лица – и бессильно погасло. И тогда в дело пошли гранаты. Множество рубчатых шаров взлетело в воздух, цепи пехоты противника утонули в дымных клубах разрывов, но было поздно – враг ворвался в траншеи.

Началась беспорядочная, страшная в своей ожесточенности свалка. Грейты стреляли в упор, их пули пробивали сразу несколько тел, но ополченцы не дрогнули. С проклятиями, руганью, криками они бросались на одного врага впятером, всемером, вдесятером, валили грейтов в жидкую грязь на дне траншеи – и добивали топорами, копьями, звенчами, а иногда и голыми руками.

Клим со своей винтовкой оборонял капонир ракетчиков, экономно всаживая пулю за пулей в прорвавшихся сюда пехотинцев грейтов. Толя Кислицын одну за другой бросал гранаты, поджигая фитили от крохотного костерка, разведенного в земляной нише. Его бойцы ушли в траншеи, увязли в побоище, оставив ракеты и пусковые станки без присмотра.

Во всеобщем многоголосом вое, грохоте выстрелов, стонах умирающих никто не услышал шума моторов – воспользовавшись сумятицей, шесть уцелевших бронетранспортеров на предельной скорости двигались к увалам, чтобы поддержать атаку пехоты. Клим заметил их случайно – и предостерегающе вскрикнул.

– Паромет! – крикнул Климу в ухо Кислицын, указывая окровавленной грязной рукой на уткнувшее стволы в землю орудие позади капонира.

Елисеев обернулся. Он увидел, что расчет стим-спита выбит начисто, но портативный котел исправно дымит в окопчике и сапун на кожухе позванивает от нетерпения, сигнализируя, что давление в норме и орудие готово к стрельбе.

– Давай, я прикрою! – кивнул Клим командиру ракетчиков и в упор разрядил винтовку в набежавшего на него грейта.

Кислицын по-обезьяньи вскарабкался по скользкому склону капонира, на мгновение обернул перекошенное лицо в сторону долины, откуда неслись бронетранспортеры, и уселся в кресло стрелка.

– Ф-ф-ф-ш-ш-банг-банг! Ф-ф-ф-ш-ш-банг-банг!! – Климу показалось, что застоявшееся орудие едва не подпрыгивает от нетерпения, слитно выплевывая снаряд за снарядом. Кислицын оказался умелым стрелком, а может быть, бушевавший в крови адреналин отключил его нервную систему, дав возможность спокойно брать прицел и посылать снаряды в цель.

За какие-нибудь тридцать-сорок секунд Толя поджег три бронетранспортера. Экипажи оставшихся, не выдержав огневого натиска, отвернули свои машины и укатили в туман.

И вдруг стало тихо. Нет, конечно же, до абсолютной тишины, властвующей над степью, когда рядом нет человека, было далеко, но стихли выстрелы, перестал лязгать и звенеть металл, и даже крики раненых зазвучали как-то приглушенно.

Уцелевшие пехотинцы грейтов, человек сорок, бежали прочь от увалов, закинув винтовки за спину. Их не преследовали.

– Командирам взводов доложить о потерях! – прогремел над траншеей усиленный медью голос Лускуса.

– Живой, черт! – улыбнулся Клим и тут же выругался – у него лопнула кожа на губе.

Подошел покрытый копотью Кислицын, бросил за вал капонира парометный снаряд.

– Представляешь – левый ствол заклинило. На снаряде наплыв. Вернемся в Фербис, набью литейщикам морду!

– Всем? – тяжело дыша, спросил Клим.

– Ага, – очень серьезно ответил Толя. Они некоторое время смотрели друг на друга, а потом захохотали и без сил повалились в грязь.

…Потери оказались не просто ощутимыми, а едва ли не фатальными. Погиб каждый третий ополченец из тех, кто несколько дней назад покинул Фербис. Кроме того, почти две тысячи человек имели тяжелые ранения, и им требовалась срочная и желательно квалифицированная медицинская помощь. Лускус распорядился в спешном порядке подготовить обоз для раненых и отправить его как можно скорее.

Осматривая позиции, Елисеев увидел в грязи у одного из разбитых стим-спитов исковерканную медянку, ту самую, под аккомпанемент которой накануне так и оставшиеся неизвестными ополченцы пели тоскливую балладу про Джона Боттона. Скорее всего, среди застывших в лужах тел были и певцы, и слушатели. Все они теперь оказались там же, где и герой песни, и, возможно, тоже обращались к хранителю райских врат с просьбой отпустить их хоть на мгновение назад – повидаться с женами, детьми, родней и друзьями…

– Что будем делать, командир? – спросил Клим у одноглазого, когда они спустя час собрались на развороченном, залитом кровью КП. – Грейтов мы пощипали, конечно, но для дальнейшего наступления на побережье у нас просто нет сил. Осталось три десятка ракет. Уцелел всего один паромет.

– Зато мы захватили около сотни винтовок! – встрял Кислицын, прихлебывая из кружки обжигающего чайкофского.

– Патронов едва хватит для половины, – буркнул Лускус, барабаня пальцами по трофейному грейтовскому шлему, нахлобученному на колено. – Да и людей придется учить, как из них стрелять, как обслуживать… Нет, надо признать, мужики, провалили мы все дело. Я уже послал гонца за подкреплением, но когда еще оно сюда дочапает…

– Там! Там!! – Задыхаясь, на КП ворвался перепуганный разведчик, один из посланных накануне выяснить обстановку на другом конце долины. – Там такое…

– Танки пошли? – спокойно, даже несколько равнодушно спросил Лускус, не поворачивая головы.

– Ага. Огромные, тяжелые, земля трясется. И ползут, и ползут! – Разведчик всхлипнул.

– Понятно. Иди, солдат, успокойся. Перекуси чего-нибудь, выпей, что ли… – Лускус поднялся, отшвырнул полированный шлем в грязь. – Расходитесь, господа, по местам. Шоу маст гоу он, мать его…

* * *

Из колышущейся мглистой стены тумана на позиции ополченцев наплывал утробный, пугающий гул. Люди переглядывались, но испуга в глазах не было. После двух отбитых атак, после отчаянной рубки бойцы приободрились. Климу было знакомо это чувство, это ощущение, когда кажется, что ты можешь все, ты всемогущ, силен и нет на свете такой преграды, которую ты бы не смог преодолеть.

Но жизнь – жестокая штука, и она преподносит неприятные сюрпризы именно в моменты вот такого вот торжества. Это правило действовало всегда. Сработало оно и теперь, в забытой всеми богами и их пророками долинке, на далекой от всех спейс-трасс планетке, несущейся сквозь космический холод и мрак в бесконечность.

Елисееву вдруг очень захотелось записать это. В конце концов, приговоренные к смерти во все времена имели право на последнее желание. Его желание было таким – оставить после себя вот эту мысль. Пусть его сын, когда вырастет, прочитает письмо от отца, и, возможно, в его будущей жизни мудрый совет родителя поможет ему избежать тех ошибок, которых предостаточно наделал сам Клим.

«Это пустое, – прошептал внутренний голос. – Чужие ошибки, как известно, никогда никого ничему не научили». Клим немедленно послал внутренний голос куда подальше. Пробравшись к капониру, он вырвал из блокнота листок, пристроил его на колене и, сильно согнувшись, чтобы косо падающая с небес морось не попадала на бумагу, начал писать.

Рокот танковых двигателей стал тем временем отчетливее, и в унисон ему ощутимо начала подрагивать земля под ногами. Письмо получилось сумбурным, и самое главное, первые строки: «Милая моя Медея…» никак не вязались с этой уже казавшейся Климу белибердой про жизнь и неприятные сюрпризы. Но написанного пером, как известно, не вырубить топором. Сплюнув в лужу, Елисеев подобрал стреляную гильзу от винтовочного патрона, скрутил полоску бумаги в трубочку, засунул ее в кисло пахнущую гильзу и зубами заплющил так, чтобы внутрь не добралась влага.

Оставалось только запрятать послание, чтобы во время боя оно уцелело и те, кто тоже уцелеет, доставили его Медее. Повертев гильзу в руках, Клим в итоге не нашел ничего лучше, как сунуть ее во внутренний карман куртки. И тут по траншее прокатился многоголосый приглушенный не то стон, не то крик – из тумана появился приземистый силуэт первого танка, ползущий посредине долины. Второй двигался чуть позади и метрах в пятидесяти левее.

– Приготовились! – Толя Кислицын, выбравшись на вал капонира, обернулся к ракетчикам. – Первый, второй и четвертый станки – поджигай! Третий – бить по дальнему. Коновалов, с упреждением не намудри!

У третьего станка, того самого, что был выставлен на прямую наводку, неподвижно застыл наводчик Аристарх Коновалов, чуткими пальцами подкручивая микрометрический винт. Длинные блестящие тела ракет, покрытые дождевыми каплями, казалось, дрожали от нетерпения, готовые сорваться с направляющих и унестись в волглую пелену.

Идущий первым танк на ходу выстрелил, чуть присев и окутавшись облаком мелких брызг. Эхо выстрела кануло в туман, а прямо посреди траншеи вырос огромный грязевой куст взрыва, забрызгавший ополченцев мокрой глиной. Клим, инстинктивно присев, вскочил и вытянул шею, пытаясь рассмотреть последствия. Ему удалось увидеть только большую воронку, перерубившую траншею пополам, и мертвые тела, лежащие вокруг.

– Да, это не пулеметики… – зло прошипел Кислицын.

– Анатолий, давай! – прогремел над увалами голос Лускуса, усиленный медью. Кислицын взмахнул рукой, и ракеты с понизительным свистом, слившимся в единый многоголосый вой, ушли к цели.

Коновалов не подвел, дальний танк сразу же скрылся в пламени. Остальные ракеты обрушились на ближнюю машину, и будь это тот же бронетранспортер, остались бы от него рожки да ножки. Но когда дым от разрывов рассеялся, ополченцы в едином порыве разочарованно вскрикнули – оба танка, целые и невредимые, продолжали ползти вперед.

– Бутылки готовьте… – загремел медью одноглазый со своего КП. Окончание фразы утонуло в грохоте – танки открыли беглый огонь по позициям ракетчиков. Третий станок сразу же разворотило, наводчик и обслуга успели укрыться в капонире. Кислицын, спрыгнув с вала, сидел теперь внизу, рядом с Климом, и бессильно матерился.

Порядком искорежив рельеф увалов, танкисты грейтов сделали передышку. Их машины подползли к траншеям так близко, что стали видны витки уложенного на передке стального троса. Елисеев, высунув голову меж куч свежей земли, во все глаза разглядывал бронированных монстров прошлого.

Танки были выкрашены в темно-серый цвет. Приплюснутые тяжелые башни, длинные хоботы пушек, опущенные к самой земле фальшборта, закрывающие гусеницы, и множество черных коробочек, тесно облепивших и башни, и корпуса машин. Что это и зачем, Клим не знал, хотя догадывался, что, скорее всего, коробочки служили дополнительной защитой, своеобразными бронежилетами, надетыми на танки.

Из траншеи выметнулись несколько темных фигур с зажигательными бутылками в руках. Секунду помешкав, они, пригибаясь к мокрой траве, двумя группами устремились навстречу танкам. Сейчас же на башнях расцвели трепещущие оранжевые цветы, и до слуха Клима долетел злобный клекот пулеметных очередей. Бойцы попадали в траву, но их продвижение не остановилось. По тому, как колышутся метелки седокроя и соцветия полосатки, становилось понятно, что эти отчаянные люди ползут вперед.

А потом, один за одним, они поднимались. И бросали бутылки. И падали, срезанные пулями…

Дальний от Клима танк все же загорелся. Спирт полыхал почти бесцветным пламенем, но по тому, как дрожит воздух над серой громадой, становилось ясно, что он весь в огне. Тем не менее танк продолжил движение. Другая машина практически не пострадала от отчаянной атаки ополченцев. Резко прибавив ходу, она устремилась прямо на капонир, не переставая поливать траншею из пулеметов.

– Ракеты уносите! – заорал Клим Кислицыну. – Туда, за увалы. Он же подавит все!

– А ты? – Толя рванул Елисеева за рукав.

– Я попробую… – Клим не договорил, вынимая из сумки, почти утонувшей в грязи, одну за одной три бутылки со спиртом.

Ракетчики, взвалив на плечи десяток оставшихся ракет, как муравьи, потащили их прочь от обреченных позиций. То, что обреченных, Клим понял уже давно. Танки им не остановить. Ракеты, стим-спит, бутылки с этилом – для прущих на них стальных черепах это ничто. Как там говорится – «что слону дробина»? Вот так и есть.

Елисеев сидел на сырой глине, сам весь мокрый, и тискал в руках холодные бутылки. Была, была одна надежда – у танков, насколько он помнил из книг, есть какие-то «смотровые щели». Если бросить бутылку удачно и горящий спирт затечет в такую щель, то дело, считай, сделано. Надо только попасть…

Неожиданно на ум Климу пришли строчки Глеба Горбовского. Этого поэта любил и ценил его отец. Дома у Елисеевых была антикварная бумажная книга, черная, с серым корешком. Отец часто читал из нее вслух. Раньше Клим помнил много стихов Горбовского, но потом они как-то стерлись, ушли, канули в безднах памяти – и вот теперь возникли из небытия:

Я тоже падал глазами в землю.

Поодаль – падаль в канавах пахла.

И вырубались, как рощи, семьи

Со мною рядом – единым махом.

И часто люди в меня стреляли.

И я был зайцем на поле боя.

И, как деревни, глаза пылали,

Не понимая, что же такое

Случилось в мире. Запахло мясом…

Запахло дымом… А мухи – гуще.

А люди на два разбились класса:

На убивающих и – живущих…

Как там дальше, Клим не вспомнил, да в сущности это было и неважно. А точнее, у него просто не осталось времени: повернув башню и дважды выстрелив из пушки по КП Лускуса, танк взревел и вполз на увал. До наваленных перед капониром земляных гряд ему оставалось каких-нибудь десять метров.

– Ну, пора! – решил Клим. Он вытащил затычку из самой большой бутылки, пропитал спиртом заранее нарезанные полоски материи, быстро хлебнул из горлышка и закашлялся, судорожно хватая ртом воздух. Потом Клим заправил мокрые лоскуты под пробки, вытащил кресало и запалил самодельные фитили.

Под ним затряслась земля, над рыжей глиной появился черный зрак пушечного ствола. От рева танкового двигателя заложило уши. Бросив короткий взгляд на уходящую к КП траншею, Елисеев увидел, как там ворочается среди груд земли второй танк.

– А-а-а!! – заорал Клим, вскакивая на ноги. Темная громада танка оказалась совсем близко, буквально в двух шагах. Он ясно разглядел и загадочные коробочки, и оспины на серой броне, и ствол пулемета, направленный, казалось, прямо ему в грудь, и те самые смотровые щели, узкие прорези в металле, надежно закрытые тонированным и наверняка пуленепробиваемым стеклом.

– Мать твою! – в отчаянии выкрикнул Клим. Бутылки сверкающими рыбинами улетели навстречу грядущему аутодафе и беззвучно разлетелись, разбившись о броню. Остро запахло химической, удушливой гарью. Танк прыгнул вперед, пытаясь раздавить дерзкого человечишку, осмелившегося бросить вызов королю сражений прошлого. Клим опрокинулся навзничь и полетел вниз, на дно капонира, с головой окунувшись в жидкую грязь.

Танк навис над ним ревущим кровожадным чудовищем. И тут даже сквозь его забивший собой все иные звуки рев Елисеев услышал тонкий, едва ли не за гранью человеческого восприятия, свист. Он нарастал, нарастал, и вдруг все вокруг встало на дыбы. Мокрая земля и небо с темными тучами поменялись местами раз, другой, третий, потом откуда-то возник танк со странно скрюченной пушкой и развороченной кормой, и он тоже кувыркался, косо летел куда-то, и сам Клим летел, летел – в темноту, в вечную, космическую ночь…

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Наверное, я пробыл без сознания несколько минут, но мне они показались годами. Потом мрак рассеялся, и жиденький свет пасмурного неба хлынул в глаза. В голове шумело, руки и ноги казались ватными, сильно тошнило. Я лежал на краю капонира, весь заляпанный грязью. Танк, едва не убивший меня, съехал на дно, опрокинув крайний ракетный станок. Позади его башни торчали обугленные, искореженные куски металла. Потом, когда нам удалось открыть люк, выяснилось, что экипаж погиб от динамического удара. Боекомплект не сдетонировал чудом. Если бы это произошло, я совершенно точно погиб бы, потому что находился слишком близко.

Пишу так в полной уверенности. Дело в том, что во втором танке снаряды взорвались. Бронированную коробку буквально вывернуло наизнанку, многотонная башня отлетела на тридцать семь шагов. Бойцы в траншее, когда из тумана вылетел первый огромный снаряд и ударил в «мой» танк, буквально онемели от неожиданности, а когда разнесло второй танк, ополченцы радостно завопили – у нас появился пока еще неизвестный, но очень грозный союзник.

Вскоре из туманной мглы показался и он сам. Утробно рокоча, с востока на поле боя выползла огромная тупоносая конструкция, окутанная дымом и паром. Это чудовище размерами самое малое вчетверо превосходило танки грейтов. Оно двигалось медленно, а впереди, в паре сотен метров, шло несколько одетых в кожаные комбинезоны и блестящие шлемы корректировщиков, связанных с машиной длинными переговорными шлангами.

Я стоял на оплывшем вале капонира и разглядывал удивительный аппарат. Из-за клубящейся завесы пара выглядывали то высокие дымовые трубы в задней части, то показывался треугольный передок, то выпуклый борт с часто посаженными заклепками, то косо торчащий над корпусом ствол невероятно калибра. На вал лезли ракетчики, прибежали ополченцы из обоза.

– Я не сплю? – ошарашенно спросил у меня вставший рядом Толя Кислицын.

– Если спишь, то сон нам снится один и тот же, – ответил я.

Рукотворный монстр остановился, издав такое шипение, что многие присели, зажимая уши. Сырой ветер, задувший со стороны сгоревшего леса, развеял пар, и мы увидели, как в борту откинулся люк, наружу выбрались несколько человек и направились к нам.

Увязая в грязи, расталкивая бойцов, пришел Лускус с винтовкой на изготовку. Он, прищурив свой единственный глаз, вскинул бинокль и удовлетворенно хмыкнул:

– Ну, молодца! Но как он узнал?

– Кто? Кто узнал? – закричали вокруг, а я всмотрелся в долговязую фигуру, вышагивавшую впереди наших спасителей. Коричневая кожа, краги, шлем с очками, щегольский стек в правой руке – и гордо задранная рыжая борода. Сомнений быть не могло. Невероятным образом в наше противостояние с грейтами вмешался Зигфрид Шерхель верхом на невозможном паровом чудовище.

Немец еще на подходе к увалам отсалютовал нам стеком. Ополченцы разразились криками и встретили команду Шерхеля шквалом аплодисментов.

– Ну, здравствуйте, герр Зигфрид! – несколько церемонно поприветствовал его Лускус.

– И вам не хворать, герр Лускус, – улыбнувшись, коротко поклонился немец, после чего повернул голову к нам: – Герр Елисеев… Герр Анатолий Кислицын, если не ошибаюсь? В общем, господа, я рад, что успел вовремя.

– А уж мы-то как рады! – подхватил Лускус, пожал протянутую Шерхелем руку и кивнул в сторону курившейся струйками пара машины. – Черт возьми, что это за хреновина?

– Всего лишь мой маленький купфербюгельайзен! – с довольной улыбкой сытого кота ответил немец.

– То есть? – Толя Кислицын обрисовал руками в воздухе какие-то округлые контуры. – Попонятнее можно?

– О, конечно. Это медный утюг. Небольшой утюжок на паровой подушке, вооруженный ракетным минометом конструкции вашего покорного слуги! – И Зигфрид снова коротко поклонился.

Мне, признаться, уже несколько надоело его кривляние. Я слишком хорошо запомнил нашу предыдущую встречу там, на Лимесе, и те слова, которые бросил мне в лицо немец. С другой стороны, Шерхель сегодня действительно спас всех, и меня в том числе.

– А как работает этот купер… бугель… В общем, эта штука? – не отставал от Зигфрида Кислицын. Ополченцы заинтересованно приумолкли.

– Погоди, Анатолий! – оборвал его Лускус и обратился к немцу: – Откуда вы вообще узнали про вторжение?

– У меня свои источники информации, – туманно ответил Шерхель и тут же, отбросив наконец наигранную важность, зачастил, словно стим-спит: – Еле успели! Почти двести прыгунов запрягли, тащили наш утюг две недели. Шасси по дороге стерли, но добрались.

– Ты, друг любезный, на денек бы раньше поспел – мы бы тебя и утюг твой обратно на руках понесли, – проворчал кто-то из бойцов.

Зигфрид дернулся, сдвинул брови:

– Большие потери?

Лускус молча махнул рукой. Все помрачнели, враз вспомнив, что сражение с грейтами еще не закончено.

– Так! – Лускус вскинул уже изрядно помятый рупор, с которым не расставался: – Бойцам – отдых. Командирам выделить людей в дальнее охранение. Гостей накормить, помочь с обслуживанием купферн… В общем, утюга!

Опустив рупор, он хлопнул Шерхеля по кожаному плечу, кивнул нам с Кислицыным:

– Ну а вас прошу на мой командный пункт. Подкрепимся, чем Медея послала…

* * *

Под навесом, за импровизированным столом, сложенным из снарядных ящиков, расселись командиры ополчения и люди с Лимеса. Закуски были самые немудреные. Главным блюдом выступало солдатское рагу, приготовленное кашеварами согласно древнему правилу полевой кухни: «кидай в котел все подряд, чтобы ложка стояла; все полезно, что в рот полезло». Шерхель прохаживался в сторонке, чавкая глиной и бросая заинтересованные взгляды на большую бутыль со спиртом, водруженную посреди стола. Лускус отдавал последние распоряжения разведчикам, уходившим к побережью.

– Герр Шерхель, – окликнул немца Толя Кислицын. – Пока суд да дело, может, расскажешь, на чем твой утюг ходит? Это ведь такая махина! Ее небось сланцами или тем более дровами и с места не сдвинуть, а?

Сидящие за столом дружно загомонили, поддерживая ракетчика. Всем было интересно узнать о смертоносной и чудной машине, явившейся подобно джину из сказки и спасшей ополчение от гибели.

Шерхель улыбнулся, откашлялся и начал говорить:

– Если вы помните, господа, мы получали газ для нашего дирижабля, нагревая сланцы в больших медных шарах без доступа воздуха. Петр Янович, светлая ему память, называл это сухой перегонкой. Вообще же такой процесс химики именуют пиролизом. – Шерхель попытался изобразить рукой в воздухе нечто большое и округлое. – Мне повезло, я познакомился с женщиной, пожилой, очень степенной женщиной, фрау Линдой Асмолсон, которая когда-то в молодости преподавала химию. Она, конечно же, многое забыла, но кое-какие азы этой весьма замысловатой науки ей все же удалось преподать мне.

– Герр Зигфрид, не тяните, – едва ли не взмолился Кислицын.

– Гут, камрад Анатолий, – кивнул немец. – Итак, пиролиз. Там есть свои хитрости, но главное – температура. Я поставил ряд опытов и выяснил, что помещенный в герметичный сосуд сланец, нагретый до четырехсот градусов, испускает аммиак. Но если добавить к толченому сланцу воду, кое-что еще и нагреть эту смесь до восьми сотен градусов, на выходе мы получаем большой спектр разнообразных веществ, начиная с кокса, смол и закачивая горючим газом с резким углеводородистым запахом. Ну а самое важное – «жидкий уголь». Конечно, никакой это не уголь, по составу это, видимо, сложная смесь высоко окисленных углеводородов. Однако мои арбайтеры прозвали полученное топливо именно так – за черный цвет и весьма активную «горючесть». Конечно, будь мы на Земле, я бы провел полный химический анализ здешних сланцев, с тем чтобы подобрать наиболее эффективные способы химической переработки. Пока же приходится буквально тыкаться носом, действовать вслепую.

– Пиролиз… «Жидкий уголь»… – задумчиво бормотал Лускус, подбрасывая и ловя трофейный пистолет. – Паровая турбина… Что ж, это меняет дело. Теперь, пожалуй, можно и за авиацию взяться, а? Что скажете, коллеги?

Клим пожал плечами. Он думал о другом…

Налили. Выпили. Тост был коротким: «За победу!» Вторую пили не чокаясь. Никто не задавал вопросов, никто не произносил пафосных слов. Усталые мужчины просто опустили глаза и молча влили в себя спирт. Стук пустых кружек о снарядные ящики прозвучал как прощальный салют по всем погибшим.

После страшного боя, после стольких смертей человек приходит в себя медленно, а иногда не приходит вовсе. Современные средства военной психокоррекции на Медее отсутствовали, и в ход пошел извечный спутник всех армий во все времена – алкоголь. Спирт постепенно брал свое, зажигая глаза и развязывая языки. За столом возник разговор, потом другой, третий, и вот уже все говорили, не слушая друг друга, размахивали руками, обсуждая минувшее и будущие сражения.

Клим поднялся и вышел из-под навеса. В траншее было пусто. Бойцы ополчения расположились на изрытых взрывами склонах увалов, вокруг костров. По распоряжению Лускуса им тоже выдали по сто граммов спирта на брата, и теперь со всех сторон доносились возбужденные голоса, вскрики, песни. Елисеев знал – скоро все это закончится. Выплеснув эмоции, разрядившись, люди уснут и утром будут готовы вновь идти и сражаться.

Где-то зарокотал барабан, и под его ритм хриплый голос запел, чеканя слова:

Как закроют срока для нас,

И опять в перехлест дорог.

Ну, последний отбойник – пас.

Под амнистией мы, корешок.

Эй, начальничек, не томи,

А скажи, где маманя ждет.

На, возьми у меня взаймы.

Я ж богатенький и не жмот…

Песня оборвалась, и человек пьяно рявкнул:

– Эх, где же ты, моя гитара, биметалловые струны?..

За спиной послышались шаги. Не оборачиваясь, Клим сказал:

– Спасибо, Зиг. Если бы не ты…

– Не за что, – усмехнулся немец. – Но не воображай, что я растаял и буду благодарить в ответ.

– Когда я отправлял вам с Прохором сообщение, я просто выполнял свой долг перед колонистами! – выпалил Клим.

– Это можно расценить и как спасение собственной шкуры, – сварливо отозвался Шерхель.

– Ну ты и сволочь! – задохнулся от возмущения Елисеев. – Чтоб ты знал – я нарушил прямой приказ канцлера.

– Ну и дурак. Ваш канцлер тоже дурак. Мы и так знали о грейтах. Если бы не это, не успели бы вовремя. – Немец фыркнул. – Шайсе, когда же вы поймете, что знания нельзя узурпировать и выкладывать на стол, как козырь – только в выгодных для себя случаях.

Клим не нашелся, что ответить.

– Воображение важнее знания, – заявил после нескольких секунд молчания Шерхель и тут же спросил: – Знаешь, кто сказал?

– Гитлер? – с вызовом ответил вопросом на вопрос Клим.

– Альберт Эйнштейн! – Зигфрид постучал себя по голове собранными в щепоть пальцами. – Совсем ты… заруководился. Ладно, пошли к столу. А то еще ваши отцы-командиры пришьют тебе государственную измену за тет-а-тет с великим и ужасным Бешеным немцем, ха-ха!

Елисеев отметил про себя, что «великий и ужасный» Зигфрид произнес безо всякой иронии. Они вернулись под навес, выпили. Постепенно командиры подразделений начали расходиться – завтра утром ополчение выступало на север, громить базу грейтов на побережье.

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

С высокой сопки в бинокль захваченная грейтами бухта просматривалась вся, от края до края. Если бы у нас были дальнобойные орудия, участь противника оказалась бы незавидной. Однако даже самые лучшие ракеты, изготовленные на заводах Фербиса, не могут отсюда поразить позиции врага. Ракетный миномет Шерхеля бьет всего лишь на два километра, правда, его создатель утверждает, что в ближайшее время дальнобойность будет доведена до пяти. Но в любом случае паровой бугель немца вряд ли забрался бы по крутым склонам на вершину.

Надо отдать должное командованию грейтов – они оценили свои ошибки и подготовились к обороне. Линии окопов, спирали колючей проволоки, долговременные огневые точки, вкопанные в землю бронемашины и танк, установленный на высотке, господствующей над прибрежной равниной. Взять плацдарм с налета нечего было и думать.

Дождь, неделю ливший без продыху, наконец-то перестал. С океана потянул теплый ветер, разогнавший надоевшие тучи. Брызнули лучи Зоряной звезды. Из Фербиса пришло подкрепление – три бронепаровика, вооруженных парометными стим-спитами, и полторы тысячи человек. Они привели обоз с ракетами и снарядами к парометам. Лускус приказал ополчению построиться.

Грязные, промокшие, усталые, люди кое-как выровняли ряды. Угрюмое молчание царило над нашим воинством. На левом фланге пыхтел, задрав в небеса ствол миномета, исполинский бугель. Облаченные в кожу арбайтеры Шерхеля, единственные из всех, глядели весело. Они верили в своего командира, верили в мощь и силу пышущего жаром медного чудовища, созданного их руками и умом дерзкого немца.

Взобравшись на башню броневика, Лускус оглядел ополчение и заговорил, постепенно повышая голос:

– Граждане свободной Медеи! Друзья! Братья! Наступил час решительной битвы. Мы пришли на эту землю, чтобы обрести здесь новый дом, новую Родину. Злой рок довлел над нами, слепые силы природы противостояли нам. Мироздание списало нас в утиль, в мусор, в сыть для хрустальных червей. Но мы – люди! И мы сумели выжить, сумели взять судьбу под уздцы и повести ее туда, куда нам было нужно. Скажу больше: братоубийственная война, в которой нет и не может быть победителей, едва не погубила нас, но вновь восторжествовал разум, и мы избавились от кровавого наваждения. Настали мирные дни. Дни, когда мы стали строить дома и бросать в землю семя, закладывая фундамент благополучной жизни для наших детей и внуков. Они, конечно же, будут счастливее нас. И каждый из нас сделает все, чтобы их счастье стало реальностью.

Но оказалось, что испытания наши не закончились…

Лускус на секунду замолчал, переводя дух, потом снова заорал так, что на шее вздулись жилы:

– Братья! Недобрый ветер принес на эти берега хорошо вооруженного и умелого врага. Когда-то многие из вас были жителями государств Великой Коалиции. И я знаю – некоторые сегодня думают так: вот пришли наши, зачем с ними воевать? Подумаешь, на планете сменится власть. Нам-то что? Законы Великой Коалиции не хуже нынешних законов. Штык, то есть звенч, – в землю и будем ждать. Так вот, именно этим людям я хочу сказать: не надейтесь! Несколько дней назад, когда десант противника высаживался в бухте, на ее берегах раскинулась вольная рыбачья деревня. Я специально навел справки – все, абсолютно все мужчины этой деревни в прошлом не просто являлись гражданами Великой Коалиции, но и служили в армии, участвовали в войне. Враг не пощадил никого. Были расстреляны не только мужчины, но и старики, женщины, дети… Зачем это было сделано? Враг боялся, что кто-то из жителей деревни разнесет слух о высадке. Не нужно быть великим полководцем, чтобы понять – грейты готовили внезапное нападение на нас. Их целями являются не только Фербис с его заводами, но и окрестные поселки и деревни.

Я уже говорил, но повторю еще раз: у нас нет иной доли, кроме той, которая нам досталась. Крепко подумайте об этом. Подумайте и решите, что вам ближе – сдаться на милость победителя в надежде, что вас не расстреляют, как тех несчастных, чьи тела закопаны вон там, за холмами, или с оружием в руках доказать, что вы – хозяева нашей планеты.

– Кажется, раньше это называлось нейролингвистическим программированием, – пробормотал стоящий рядом со мной Шерхель.

Лускус между тем уже ревел, как аллимот, потрясая руками:

– Наша новая Родина оказалась милостива к нам. Да, да, милостива! Вспомните, в скольких семьях за эти года родились дети? Вспомните и о том, могли ли ваши женщины рожать там, в других мирах? Могли ли вы сами иметь детей? Так неужели же мы просто так отдадим кому-то планету, сделавшую нам такой сказочный подарок? Неужели же ради наших детей мы не разобьем врага?

– Врага-а-а-а-а!! – раскатилось над шевелящимся строем.

– Ради детей! – Лускус выхватил звенч и воздел его, указывая клинком в зенит.

– Ради детей!!! – завопили ополченцы, и над их головами засверкали в лучах Эос тысячи звенчей. Тревожный, пугающий звон фосфорной бронзы поплыл над курящейся паром равниной, над просыхающей травой, над холмами и зарослями.

– Вперед! – Потрясая мечом, Лускус повернулся лицом к океану. – Смерть им!

– Смерть!! – подхватили ополченцы. Люди стронулись с места, побежали.

– С ума он сошел, что ли? – растерянно вскрикнул Кислицын. Шерхель выругался по-немецки и бросился к бугелю. Я, честно говоря, все еще не верил, что Лускус вот так, на самом пике душевного подъема, не поймешь чьего, то ли его личного, то ли всего ополчения, кинет наши войска в бой.

Он кинул. Зарокотал и поехал бронепаровик, покачиваясь на кочках, завизжали пришпоренные прыгуны. Кричали люди, звенела бронза. Ополчение свободной Медеи пошло на штурм укреплений грейтов. На отчаянный, лобовой штурм, в котором победить можно только в одном случае – если отбросить вообще всякий страх, забыть о том, что ты человек, забыть себя ради общего дела, общей победы…

* * *

Это была страшная битва. Бойцы ополчения бежали на окопы грейтов безо всякого строя, одной сплошной, объятой яростью массой. Раскрытые в крике рты, искаженные злобой лица. Побросав копья, топоры, алебарды, арбалеты, люди сжимали в руках звенчи и лезли вперед с упорством, достойным великих сражений прошлого.

Танк грейтов дважды выстрелил – в гуще наступающих ополченцев встали кусты взрывов, полетели окровавленные тела, оторванные руки, ноги, головы. Дробно застучали пулеметы, выкашивая передние ряды атакующих. Но им на смену бросались новые бойцы, мгновенно заполняя собой образовавшиеся бреши в наступающих порядках. Гулко ухнул миномет бугеля. Шерхель воспользовался тем, что грейты сосредоточили огонь на пехоте, и его монстр подполз совсем близко, умело используя складки местности для маневрирования.

Первая мина ударила рядом с танком, вторая выбила дыру в скале. Повернув башню, танк выстрелил по бугелю, но тут военная удача улыбнулась немцу – грейтовский наводчик промахнулся, вдребезги разнеся тендер с «жидким углем». Позади бугеля вспыхнуло пламя, несколько арбайтеров из боевого охранения машины схватились за лопаты, пытаясь потушить горящее топливо. В трубу миномета загрузили снаряд, и Зигфрид сам встал к прицелу, зашевелил губами, высчитывая угол стрельбы.

– Фаер! – рявкнул он, и по пояс голый минометчик дернул шнур. Третья мина взмыла в воздух, засвистел реактивный двигатель, и танк скрылся в дымном облаке.

Никто из атакующих не обратил на это внимания. Люди не искали облегчения для себя: они шли победить или умереть, и все их внимание было сосредоточено на засевшем за спиралями Бруно противнике. Из окопов часто били винтовки, отчаянно грохотали пулеметы грейтовских бронемашин.

Три бронепаровика, двигаясь на самом острие атаки, с ходу ударили из стим-спитов. Первый залп лег перед позициями противника, второй разметал, разнес, порвал на куски колючую проволоку. Грейты перенесли пулеметный огонь на паровики и скоро подбили два из них. Третий, на котором балансировал, потрясая звенчем, Лускус, пер в самое пекло, окруженный толпой ополченцев.

Одноглазый казался заговоренным. Пули и осколки свистели вокруг него, вокруг падали люди, в броневик попала и разворотила котел реактивная граната, выпущенная из переносного ракетомета, но канцлера даже не задело. Он легко спрыгнул с башни замершей машины и рванулся вперед, увлекая за собой бойцов.

Сотню трофейных винтовок, захваченных у грейтов накануне, нападавшие практически не использовали – для них не было патронов, враги расстреляли почти весь свой боезапас во время штурма позиций ополченцев. Несколько выстрелов, сделанных из атакующих порядков, на картину боя никак не повлияли. У грейтов было подавляющее преимущество в огне. Они убивали ополченцев десятками, не неся вообще никаких потерь. Но скоро это соотношение должно было кардинально измениться – нападавшие прорвались вплотную к траншеям.

Неожиданно из облаков прямо над укреплениями грейтов вынырнул летательный аппарат. Короткий фюзеляж, широкие крылья, два двигателя, колпак кабины.

– Леталка! Леталка! – закричали ополченцы. Аппарат снизился и на бреющим полете пошел над атакующими. В носовой части заплясали сдвоенные огоньки, и по людям хлестнула пулеметная очередь. Елисеев поднял винтовку и тут же опустил ее. С его позиции до турболета было метров триста – не попасть. Свистя двигателями, леталка грейтов шла над самой гущей ополчения, и люди заметались, пытаясь укрыться от падающей с неба смерти. Клим увидел, как Лускус, опершись спиной о покатый борт подбитого бронепаровика, вскинул винтовку и повел стволом следом за турболетом грейтов. Аппарат был прямо над ним.

Выстрел! Второй! Третий!

Турболет начал набирать высоту, но вдруг, словно споткнувшись, завалился на крыло и, описав пологую дугу, упал в океан, подняв тучу брызг. Ополченцы радостным ревом приветствовали его гибель и с удвоенной яростью бросились вперед.

Клим во главе своих саперов атаковал правый фланг укреплений. Он, пожалуй, единственный из всех не вынул звенч, полагаясь больше на пулевую винтовку. До окопов оставалось буквально два десятка шагов. Уже ясно различались лица грейтов, спешно надевающих защитные керамлитовые шлемы. Несколько раз ударил миномет бугеля. От пулеметных пуль стонал воздух. Сорвав с плеч куртку, Клим набросил ее на блестящие спирали колючки, заорал своим:

– Делай, как я!

В считаные секунды саперы продрались через заграждения, теряя людей, рывком преодолели несколько метров, отделявших их от окопов, – и началась ожесточенная рукопашная схватка, в которой побеждает не сильный и умелый, а злой и беспощадный.

Защитное снаряжение грейтов поначалу оказалось не по зубам клинкам звенчей, но ополченцы не растерялись. В ход пошли колья, доски, приклады выдранных из рук врага винтовок. Атакующие забивали грейтов, как когда-то, в эпоху Гуситских войн, чешские крестьяне, не имевшие оружия, чтобы пробить рыцарские доспехи, забивали латников цепами и кузнечными молотами.

В центре Лускус тоже прорвался через проволоку, но на левом фланге еще трещали пулеметами две последние бронемашины грейтов, до которых не доставали ракетные мины бугеля. Противник, оставляя заваленные трупами траншеи, начал отходить туда, под защиту ураганного огня своих броневиков.

– Круши! Даешь победу! – потрясая окровавленным звенчем, кричал Лускус, пробиваясь вперед. Пуля пробила ему бедро, но он не обращал на это ранение никакого внимания. За ним шли, как за отцом. В огонь – так в огонь, на смерть – так на смерть.

Бронемашины забросали гранатами. На прижатых к скалам грейтов навалились со всех сторон, и противник понял – все, дальше сопротивляться бессмысленно. Побросав винтовки, грейты подняли руки. В горячке боя ополченцы едва не перебили сдавшихся, и Лускус с трудом сумел остановить своих бойцов.

Пока шла бойня в траншеях, от бревенчатого пирса отвалила, оставляя сизый выхлоп, длинная самоходная баржа. На ее палубе было черно от шлемов – не менее сотни грейтов пытались бежать со страшного берега.

– Уходят! Уходят!! – закричали ополченцы. Кто-то, высокий, в висящей лохмотьями одежде, подхватил трубу ракетомета, брошенную в траншее, привычным движением откинул планку прицела. Припав на одно колено, боец выстрелил – из ходовой рубки баржи брызнули осколки, вверх взметнулся длинный язык пламени. Ополченцы разразились радостными криками.

– Пленных раздеть, разоружить, охранять как зеницу ока! – распоряжался Лускус, пока санитарка бинтовала ему ногу. – Если хоть один волос… расстреляю!

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Почему мы победили? Я второй день раздумываю над этим. Да, у нас был перевес в живой силе, но это вряд ли сыграло свою роль. Индейцы в Мексике тоже имели численное превосходство над отрядом Кортеса, да еще какое. Но в результате горстка конквистадоров разгромила огромное государство и подчинила Испанской короне территории, куда более обширные, нежели метрополия.

Мы, конечно, не ацтеки. Но подавляющая огневая мощь грейтов в любом случае должна была свести на нет все наши усилия. Танки и бронемашины могли пройти через наши позиции, как шило сквозь воск. Пройти – и через несколько часов достичь Фербиса.

Пехота противника так же имела все возможности устроить нам кровавую баню – под свинцовым ливнем у нас не было бы никаких шансов. И тем не менее победили – мы.

Наверное, все дело в том, что у нас, жителей и невольных пленников Медеи, другая психология. Уже другая. Мы все теперь немножко не люди двадцать третьего века. Мы – другие. То ли регрессировавшие до уровня наших предков, то ли ушедшие по пути пси-развития куда-то в сторону. Это не так явно проявляется в мирное время, но война безжалостно обнажила нашу «инаковость».

Мы воюем, чтобы победить. У нас нет и не может быть никакой другой цели. Так воевали в Великом веке. Даже полный мрачного пафоса лозунг «Победа или смерть!» нам не подходит. Умереть легко, но никто из нас не имеет права просто погибнуть в бою. Нам нужна только победа. Именно с этой мыслью, даже не мыслью, а неким невысказанным желанием, сидящим в подкорке, в подсознании, ополченцы выходили на смертное поле.

А грейты проводили войсковую операцию на одной из планет, входящих в сферу интересов Великой Коалиции. Их солдаты просто делали свою работу. Тяжелую, опасную, но все же – работу. Они – работали. Мы – сражались. Сравните два этих слова. В одном живет тупой, безразличный к результатам своего труда «раб», в другом бьется древнее слово «рать», сильное, буйное. Кровавое.

Да, наши потери огромны. И если считать в человеческих жизнях, у противника над нами серьезное превосходство. Но по-другому мы бы не смогли одолеть врага. Если отделение грейтов получает приказ занять некую высоту и в процессе выдвижения к ней попадает под обстрел, то согласно уставу, отходит, вызывая подкрепление и стратолеты. Мы не имеем такой возможности. Наша сила в ярости. Только с ее помощью нам удалось справиться с хрустальными червями, и теперь она вновь пришла нам на помощь. Думаю, что и в будущем мы без нее не справимся.

Нас ждет остров в океане. Седьмой остров, как его называют грейты. Там их база. Там их основные силы. Через три месяца будут готовы «рогатые» турболеты, постройка которых была приостановлена после крушения экспериментального экземпляра. Теперь, после разгрома десанта, командование островной базы форсирует работу над штурмовиками. Об этом нам рассказал пленный грейтовский полковник, командующий высадкой. Он не стал валять дурака, выложил все быстро и четко, понимая, что цацкаться с ним никто не станет. Лускус допросил других пленных, сличил показания – все сходились в одном: три месяца.

Три месяца. Через три месяца будет поздно. Стало быть, мы обязаны успеть…

* * *

Ранним погожим утром на Вьючной площади Каменного форта было многолюдно. Не менее сотни человек, по большей части женщины, собрались у большого колодца – набрать воды, а заодно и узнать последние новости. Утренние ароматы пробуждающегося города плыли над площадью, создавая неповторимое амбре, в котором смешались запах дыма от разжигаемых очагов, вонь прыгуньего навоза, кислая гарь кузнечных горнов, миазмы кожевенных мастерских и пряное духмянье цветущих трав, принесенное ветром из бескрайней степи.

Ревели запряженные в возы с товаром прыгуны – торговцы спешили к своим прилавкам; протяжно и раскатисто прозвучал гудок прибывшего на станцию поезда. Стая черных чаек, потревоженная гудком, поднялась с водонапорной башни, с криками покружилась над крышами Каменного форта и улетела на городскую свалку.

Звеня цепью, женщины переливали воду из бронзовой бадьи в кожаные ведра, но не спешили расходиться. Все ждали старую Гликерью, которая мыла полы в комендатуре и пребывала в курсе всего, что происходит на Великой равнине. Туда, в неоглядные дали, месяц с небольшим назад бывший комендант Каменного форта премьер-майор Лиссаж увел эскадроны нармильцев, среди которых было немало мужчин из Каменного форта – ловить Бигбрассу. Вчера среди горожан молнией пронеслась весть – из степи прибыл гонец. И вот теперь жены и дочери ушедших собрались, чтобы узнать хоть что-то о судьбах своих близких.

Гликерья появилась, когда толпа у колодца уже отравилась слухами и сплетнями настолько, что дело едва не дошло до драки. Разгоряченные спорами женщины обступили старуху, и самая бойкая, рыжая Зайнаб с Магистральной улицы, спросила, заглянув в выцветшие глазки Гликерьи:

– Ну? Знаешь чего? Был гонец?

– Был, был, – закивала та повязанной черным платком головой. – Мне бы водички, девоньки…

– Да будет, будет тебе вода, – закричали сразу несколько женщин. – Рассказывай, не томи!

Старуха оглядела напряженные лица, окружившие ее со всех сторон, и прошамкала беззубым ртом:

– Нету больше змеевников. Совсем нету! Только заслуги большой нашего премьер-майора тут никакой. Вывел он, значит, войско свое в степь и пошел к югу, к горам. Это гонец так сказывал, а я за дверью слушала. Долго шли они, а план был такой – поймать кого из змеевников да и выведать, где же ихнее логово. Едут, значит, наши молодцы по степи, а врага все нет как нет. Они уж и разведку посылали, и пастухов спрашивали – все без толку. И так цельный месяц…

– Бабка Гликерья, не тяни душу! – перебила говорившую какая-то молодица с серьгами-колокольчиками. – Мужиков-то наших много побили?

На женщину зашикали. Старуха пожевала фиолетовыми губами, неодобрительно зыркнула из-под седых бровей, но, понимая, что такое любопытство вовсе не праздно, что болит сердце у обступивших ее за мужей, отцов и братьев, проглотила обиду и продолжила говорить:

– Ты, девка, имей терпеж, иначе царства небесного не дождешься. Я ж ясно толкую – нету змеевников. Стало быть, и сражения не было. Все живы, все здоровы. Назад идут. Вот как.

Общий вздох облегчения пронесся над площадью. Новость тут же принялись передавать дальше, и до тех, кому не хватило места у колодца, она дошла в причудливом, едва ли не сказочном виде – мол, то ли отравились все змеевники, то ли друг друга порезали, то ли сгинули в ледяных ущельях Экваториального хребта.

Один из немногих на площади мужчин, шорник Байнак, высокий, плечистый, но не попавший в народную милицию из-за покалеченной ноги, пробрался сквозь тесные женские ряды и тронул старуху за плечо:

– Уважаемая, а как так получилось? Может, отошли они, бандиты-то эти? Рассеялись, чтобы потом в тыл нашим ударить?

– Да вы ж дослушайте, торопыги! – рассердилась бабка Гликерья. – Гонец сказывал, что от фермеров тамошних известно стало – напали на змеевников какие-то люди. Вроде бы из Кустолесья они пришли. А вел их, и это верно, потому как видели это люди, атаман кустолесский, по имени Парис. Только он не по своей воле вел – его Тряпочник заставил, вот как!

– Тряпочник! Тряпочник! – Это имя полетело над площадью. Женщины произносили его вполголоса, с испуганными лицами. Еще бы! Кто не знает страшную то ли сказку, то ли быль про бесстрашного человека, у которого нет лица, а вместо него висит грязная тряпка с дырами для глаз. Будто бы бандиты-змеевники убили всех его родных, а самого искалечили да бросили умирать. И явилась к умирающему Матушка Мария, и сказала: «Срок твой еще не пришел! Иди и покарай убийц. Не место им на нашей земле!» С тех пор немало подвигов совершил Тряпочник, истребляя бандитов по всей Великой равнине. То здесь, то там дозорные десятки нармильцев натыкались на сожженные лагеря змеевников и их разоренные схроны. Врагов своих Тряпочник не щадил, убивал всех, и старых душегубов, и молодых дурней, что утянулись в степь, прельстившись легким бандитским достатком да лихой воровской славой. Тряпочником пугали непослушных детей. Пословицы про него по степи пошли, одна другой страшнее: «Тряпочник под корень рубит», «У Тряпочника лица нет, а рук в избытке». Когда кто-то пытался сжулить, объегорить другого, люди говорили: «А ну Тряпочник судить придет? Он не простит».

Понятное дело – сокрушить степную вольницу змеевников в одиночку не под силу никому. Имелось у загадочного мстителя и свое войско не войско, отряд не отряд, но две-три сотни отчаянных рубак, все больше из числа пастухов и фермеров, настрадавшихся от бандитов, ушли в степь и объединились вокруг Тряпочника. Однако и с этой армией нечего было и думать сражаться с Бигбрассой – тот выводил на бой свыше тысячи всадников.

Теперь люди слушали бабку Гликерью, затаив дыхание.

– Кустолесский-то атаман, он все тропочки секретные знал. Тряпочник его связал и рот заткнул, чтобы своим он, значит, не крикнул. Ночью подобрались они к лагерю змеевников, доглядных тишком побили и давай по палаткам шарить. Гонец сказывал – почти всех во сне зарезали. А как до укрывища Бигбрассы добрались, тут уж его злодейцы, те, что в чешуйчатых бронях ходят, тревогу подняли. И случилось там побоище такое, что страх просто. Всех звеевников перебили люди Тряпочника – и сами смерть приняли. Я слышала, как гонец про это рассказывал: «Мертвые, – говорит, – лежат там валом, и вал этот выше дома двухэтажного. А Бигбрасса поверх всех!» Вот какое дело великое свершилось, вот какое избавление нам пришло…

Несколько секунд на площади стояла тишина. Ошарашенные услышанным люди молчали, а потом чей-то пронзительный вскрик прорезал воздух:

– Хвала Матушке Марии! Хвала берегине нашей!

Тут же все подхватили этот отчаянный вопль, и над городом зазвучало многоголосье:

– Хвала берегине! Хвала!!!

Жители Каменного форта, как и обитатели других городков и селений, разбросанных вдоль меднодорожной магистрали по Великой равнине, чтили Матушку Марию, называя ее «первой святой земли нашей». К ученью Юного пророка относились здесь без почтения, справедливо считая его вредным и даже «придуманным для змеевников и всякого ворья». И в едва ли не чудодейственном избавлении от бандитской напасти каменнофортцы сразу углядели вмешательство покровительницы всех простых и честных колонистов Матушки Марии, берегини Медеи. Дело было сделано. Снейкеры перестали представлять опасность, на степных дорогах отныне стало спокойно, и люди вернулись к своим повседневным заботам. Зазвенела бадья, зажурчали струи воды. Переговариваясь, женщины расходились по домам, неся своим близким удивительные вести.

К бабке Гликерье, которой заботливые руки Зайнаб уже наполнили два медных высоких ведерка, подошел Байнак. Шорнику не давал покоя один вопрос, и, отчаянно хромая, он догнал старушку, почтительно поклонился:

– Уважаемая, позвольте отнять у вас еще несколько минут вашего, без сомнения, драгоценного времени…

– Ну, чего тебе? – Поставив ведра в пыль, женщина выпрямилась и холодно посмотрела на Байнака.

– А что случилось с Тряпочником? Неужели же он тоже погиб? И если погиб, то кто он? Чье лицо скрывалось за тряпкой?

Старуха усмехнулась:

– Ты, парень, больно много хочешь. Не говорил гонец про такое. Может, и лежит Тряпочник среди прочих мертвяков. Только без тряпки кто его за Тряпочника посчитает-то? А может, ушел в степи, навстречу своей судьбе. Не думаю я, что всех змеевников под корень извели, стало быть, обет его не выполнен…

– Какой обет? – удивился шорник.

– Старые люди поговаривают, – доверительно произнесла бабка Гликерья, снова берясь за дужки ведер, – что был Тряпочник в командовании, в войну за Лимес стоял и тысячи людей ему подчинялись. А когда, значит, убили змеевники семью его, дал он обет святой – истребить их всех. Вот как!

И оставив Байнака одного посреди улицы, старуха поковыляла прочь…

* * *

Десантно-штурмовые взводы – главная ударная сила войск Великой Коалиции. Лучшие из лучших. Элита, обученная самому сложному из военных искусств – искусству побеждать.

Тихая ночь или залитый солнцем полдень – неважно. Зеленоватая Церера или кирпично-красный Арест – не имеет значения. Мирный город на райском побережье в тропиках Артемиды или укрепрайон меж засыпанных полярными снегами горных хребтов Гермеса – никакой разницы.

Когда враг не ждет, когда враг спит, когда враг расслаблен и беды не чует – под вой и грохот начавшейся орбитальной штурмовки, на секунды позже обрушившихся на планету ракет, гравитационных и импульсных ударов валятся из-за границ атмосферы на голову противнику десантные боты.

Горе тем, кто познал на себе мощь бойцов ДШВ! Стены огня, свист осколков, вспышки плазмометов – и смерть, смерть, смерть… Залитые поверх обычной брони «активным» кераметом толщиной в три метра, десантные боты врастают в землю, песок, скалы, и их боевые комплексы начинают методично обстреливать все вокруг. Враг отвечает, враг бьет на поражение, но три метра активной защиты – это вам не силовое поле! Поглощая любые энергетические импульсы, керамет «съедает» их, превращая в световые вспышки. Конечно, слой активной брони истончается, но правильно вставший десантный бот способен выдержать одно попадание протонной бомбы, куда уж круче… Единственное оружие, способное разрушить его, – гравитационный бич, но на поверхности планеты использовать его может только смертник.

Отработав по обнаруженным огневым точкам противника, на секунду смолкают импульсаторы и излучатели бота, чтобы дать возможность катапультам выплюнуть в лицо врагу тридцать капсул с десантниками.

Разлетаясь веером, капсулы еще в воздухе обнаруживают врага и раскрываются, подобно цветку, выпуская наружу совершенную машину убийства – десантника-штурмовика, сидящего внутри ИБМ, «ибэма», индивидуальной боевой машины.

Ноги человека тут усилены биопластовыми мускулами, руки заменены манипуляторами, глаза – оптико-квантовой системой, видящей во всех диапазонах спектра, и тремя различными радарами, мозг – бортовым компом с элементами искина.

Поэтому против десантника в ибэме, вооруженного импульсатором, ракетами, плазмометом и двумя излучателями, способными ослепить электронику врага в радиусе двадцати километров, не выстоит никто. А когда таких монстров тридцать – участь противника предрешена. Десант вгрызается в планету, словно клещ – в тело, и начинает расширять плацдарм, уничтожая все вокруг.

Так было и в старину – самые умелые, сильные, опытные и безжалостные воины врубались в стену вражеских щитов, орудуя двуручными мечами или секирами, чтобы пробить брешь в обороне, а уж за ними следом устремлялись простые латники, закрепляя успех.

Так происходит и поныне – когда десант «встал» на поверхности, взломав оборону, ему на смену идет планетарная пехота, рабочая лошадка войны. Тупоносые транспорты садятся прямо на взорванные укрепления, и еще не успевает погаснуть пламя посадочных двигателей, как откидываются аппарели, лопаются диафрагмы боевых отсеков, и десятки бронированных чудовищ МБМ, многофункциональных боевых машин, лезут в стороны, раздвигая границы захваченного региона.

Поливая все вокруг себя огнем, гася электромагнитными импульсами глаза и уши систем обороны противника, эмбээм звездой смерти расходятся от точки высадки, сбрасывая на ходу планетарную пехоту.

Закованная в боевые скафандры, вооруженная до зубов, пехота зачищает местность, давя отдельные очаги сопротивления. Десантники к этому моменту уже отдыхают в кают-компаниях ботов. Они выполнили свою работу, и выполнили ее хорошо, потому что штурмовку планеты нельзя сделать плохо. Враг либо уничтожен, либо нет, третьего не дано.

А на плацдарм уже опускаются корабли инженерной поддержки и начинается рутинная работа по созданию базы, установке стационарных боевых систем, строительству линий обороны, космодрома и узлов связи и обнаружения. Так происходит захват планеты. Точнее, именно так его описывают корреспонденты в своих сетевых газетенках, и таким захват показывают в новостях.

А на деле…

Лейтенант Даниэль Нугуяки сплюнул в сухую траву, покрывавшую обширную плосковину, посреди которой уродливым горбом застыл наполовину зарывшийся в землю десантный бот Р-17.

Р-17 был жалок… От кераметовой защиты остались лишь редкие зеленовато-серые нашлепки. Обожженная посадочной плазмой обшивка, пепелище вокруг. Кольцо «дырокола» не пострадало, но левого атмосферного двигателя бот лишился и оттого выглядел кособоким.

Из восьми посадочных опор не вышли все четыре левые, могучая вмятина все с той же многострадальной левой стороны сделала невозможным использование капсульных катапульт и боевых комплексов левого борта.

Но это все были семечки. Никто из уцелевших дэшэвэшников не подозревал, что когда с крейсера федералов по ним хлестнул гравитационный бич, «дырокол» пострадал куда серьезнее, чем показалось на первый взгляд.

Да, он сумел сработать, вывел их из-под нового, наверняка смертельного удара и выбросил бот Р-17 на орбиту этой забытой всеми и вся планетки, что кружится вокруг такой же забытой звезды на окраине Галактики. Но потом «дырокол», как и положено, сдох, а вот ожить, накопив энергию для нового прокола пространства, он уже не сможет никогда…

– Твою в три-богу-душу-раздраенную-мать! – с чувством выругался лейтенант, вспомнив, во что превратилась начинка громоздкого энергоблока «дырокола». Пленники. Теперь они – пленники этой планеты, и, возможно, навсегда. Только знает об этом пока лишь он один. Вот такие пироги…

– Командир! – Из-за кучи земли, вывороченной покореженным ботом, появилась монументальная фигура сержанта Брега. – Чего сидишь? Жрать айда!

И сержант скрылся за обожженной обшивкой. Даниэль зло усмехнулся: «Хороша дисциплина и субординация! Мать его, герой Цереры! Ведет себя так, как будто не я, а он тут командир!»

Лейтенант встал, взвалил на плечо тяжелый ракетомет и побрел к боту. Пожрать и вправду нужно. Пожрать и подумать о том, как быть дальше…

За трапезой, уныло жуя пайковые консервы, уцелевшие десантники молчали. Даниэль украдкой разглядывал их, прикидывая, что от кого можно ожидать.

Свой взвод лейтенант Даниэль Нугуяки фактически не знал. Мало того, и о специфике десантных операций он знал либо с чужих слов, либо по тренажерам и мнемофильмам.

Офицеров планетарной пехоты стали назначать командирами в десантно-штурмовые взвода сравнительно недавно, после неудачных высадок на Церере, Артемиде и Урании, когда полег весь цвет десантного корпуса. Выйти из этого растянувшегося в три недели бесконечных боев ада живым удалось немногим офицерам – противник применил ловушки совершенно нового типа плюс какие-то сканеры, что позволяли вычислить и выбить командиров десантно-штурмовых групп в первые минуты боя.

Сержант Брегг получил за Цереру «Галактическую звезду», пожизненный пенсион после выхода в отставку, а вот лейтенантские птички – увы, пролетели мимо.

Поэтому первое, что услышал Даниэль, войдя в кубрик Р-17 еще на базе, было: «Ну вот, дождались. И нам счастье привалило – пешехода в командиры навьючили!»

Выстроив взвод, лейтенант тогда, не стесняясь в выражениях, максимально доходчиво втолковал десантникам, кто он для них теперь такой. Но закрепить урок не получилось – взвыли сирены, и по полной боевой Р-17 отвалил от базового корабля, устремившись вниз, в сияющую бездну атмосферы Аппо.

«Там-то все и решится!» – успел подумать Даниэль, но тут из атмосферного сияния вышел вражеский крейсер типа «Изумруд», с ходу стоптал два звена орбитальных штурмовиков, а потом начал щелкать гравитационным бичом десантные боты, как фокусман бутылки в цирке.

Р-8 и Р-21 раскололись под ударами невидимой смерти на части, Р-11 разметало бесшумным в вакууме взрывом, Р-9 потерял кольцо «дырокола», Р-23 впечатало в базовый корабль, «грейтматер», как его звали десантники.

Гравитационный бич – страшное оружие, и «грейтматер», огрызнувшись ракетами «корабль-корабль», ушла в «дыру», напоследок передав по закрытому каналу оставшимся ботам координаты точки сбора.

Лейтенант Нугуяки, сидя в командирской капсуле, успел ввести их на пульте управления «дыроколом», но тут бич настиг и Р-17, бот потряс страшный удар, мгновенно вырубилась вся электроника, а в голове у лейтенанта точно взорвалась протонная бомба…

Итог – окраина Галактики, орбита ПЗТ, планеты земного типа. Словно вторя номеру бота, семнадцать трупов на борту, неудачная посадка – и никакой перспективы выбраться отсюда. Ситуацию «веселее» придумать сложно…

Потому-то Даниэль и приглядывался к своим бойцам. Нужно, очень нужно было, причем в самые кротчайшие сроки, понять, как себя вести, что делать…

Итак, тринадцать человек. Семеро мужчин, шестеро женщин. Разжалованных офицеров нет. Выслужившихся штрафников – тоже. Новичков нет, кроме самого командира. Из младшего состава в наличии сержант Брегг, орден «Галактическая звезда», медаль «Пламя» второй степени, командир второго отделения; и ефрейтор Синь-Янь, медаль «Мужество», внештатный медик-биолог. Остальные – рядовые. Среди них тоже есть награжденные, но Даниэль не помнил, кто, чем и за что. Ясно одно – взвод бывал в переделках, взвод сработан, спаян кровью и смертью. И он, лейтенант Даниэль Нугуяки, здесь – чужой. Возможно, и стал бы своим после первого же боя, но боя не получилось, получилось истребление и бегство. И неработающий «дырокол»…

– Лейт, подай-ка тубу с соком! – рядовой Мак-Дэвис самым фамильярным образом нарушил размышления Нугуяки.

«Соку тебе?» – злорадно ощерился про себя Даниэль, небрежно взял полуторалитровый баллон и вдруг с силой швырнул прямо в конопатое лицо:

– Держи!

Мак-Дэвис успел-таки поймать тубу, но уже лежа на спине, впечатанный упаковкой сока в пол кубрика. За столом заржали.

– Когда обращаешься к старшему по званию с просьбой и прибавляешь «сэр», прочнее сидишь на заднице, Мак-Дэв! – не отрываясь от тарелки, пророкотал сержант Брегг. За столом заржали сильнее.

– Прошу прощения… Сэр! В следующий раз… – выцедил сквозь зубы Мак-Дэвис, поднимаясь с пола.

– Надеюсь, в следующий раз ты дотянешься до сока сам, рядовой, – отрезал лейтенант и тут же мысленно обругал себя – не так надо было ответить, не так!..

Первым выбравшись из-за стола, Даниэль бросил:

– Десять минут перекур, и будет общее собрание. Не построение, а собрание, всем ясно? На воздухе…

Молчание было ему ответом…

Разговора по душам не получилось – сержант Брегг с ходу взял быка за рога:

– Лейтенант, то, что положение наше паршивое, ясно и так. Гайс-гёс говорят – надо чинить передатчик. Ты как, кумекаешь в этом деле?

«Когда обращаешься к старшему по званию с просьбой и прибавляешь «сэр», прочнее сидишь на заднице», – едва не сказал Даниэль и тут же понял, что чуть было не процитировал сержанту его собственное высказывание.

– Я попробую, – наконец выдавил из себя Нугуяки. Помолчав, он уже более уверенным тоном добавил: – Поскольку мы остаемся боевой единицей войск Великой Коалиции, приказываю установить круглосуточное дежурство с обязательным наблюдением за ночным небом. Сержант Брегг! Провести опись имущества, продуктов и вооружения. Назначить старшего по кухне. Выделить пару бойцов для дальней разведки. Все свободны.

– Прошу прощения, сэр, но вряд ли все эти меры нам помогут, – вкрадчиво произнес Брегг, оглядев десантников. – Мы – десантура, а не пешеходы. С кухней и продуктами – тут мы согласны, верно, гайс-гёс? Вот оружие – чего его описывать, оно все по табелю. И дежурства эти ночные – к чему? Передатчик надо чинить.

– Надо, надо чинить, – поддержали сержанта несколько голосов.

Даниэль стиснул зубы. Только что его заместитель оспорил решение своего командира и взвод согласился с ним. Это было если не преступлением, то как минимум нарушением устава. Но где тот устав и где они? Нугуяки поднялся и пошел к боту. В одном этот краснорожий скотина-сержант прав – чем скорее он починит передатчик, тем быстрее они попадут туда, где есть устав, закон и армейский порядок…

Ночью Даниэлю не спалось. Его терзал стыд. Он, боевой офицер, не смог привести в чувства, «поставить на линеечку», как это называлось у них в училище, собственных солдат. А виноват во всем сержант Брегг. Если бы его не было… И тут на ум лейтенанту пришел старый фильм, когда-то виденный в объемнике. Называлась эта постановка «Осколок раковины» и рассказывала о событиях, произошедших в XIX веке. Сюжет, простой и незамысловатый, в основе своей имел крушение шикарной яхты, на которой отдыхала кучка богатых бездельников, всячески игнорировавших требования капитана выполнять морские правила безопасности. В итоге шторм, незакрытые иллюминаторы, затонувшая яхта и необитаемый остров, на котором два десятка выживших мужчин и женщин, включая капитана, пытались как-то выжить.

Капитан, согласно морскому уложению, должен был стать главным среди оказавшихся на острове, но один из богачей, наглый и привыкший приказывать нувориш, постоянно, что называется, «перетягивал на себя одеяло», оспаривая старшинство капитана. Закончилось все гибелью одного из пассажиров, и тогда капитан ночью, когда все уснули, осколком крупной раковины, подобранной днем на пляже, перерезал смутьяну горло. Смерть неформального лидера повергла потерпевших кораблекрушение в шок, началось самодеятельное «следствие», а капитан тем временем вернул себе право приказывать и сумел сохранить жизни остальных. Фильм заканчивался тем, что спустя много лет один из пассажиров яхты, тот самый, что был главным «сыщиком», приходит к седому капитану, выкладывает на стол осколок раковины и говорит, что понял все довольно быстро, но промолчал, потому что согласен с капитаном – ради жизни организма зараженную его часть нужно отсекать безо всякой жалости. В темноте сжав рукоять виброножа, лейтенант Нугуяки растянул толстые губы в улыбке – теперь он знал, что нужно делать…

Как ни странно, убить сержанта оказалось нетрудно. Дэшэвэшники привыкли воевать в ибэмах, они славились быстротой реакции и умением быстро оценивать ситуацию и принимать решения в условиях боя, да еще и под воздействием стимуляторов. В остальном, как выяснилось, они, в общем-то, не сильно отличались от обычных вояк Великой Коалиции, армейского стада гайс-гёс, в чем-то туповатого и по-солдатски беспечного.

Когда корабельные часы показали полночь, местное светило лишь немного опустилось к горизонту, явно не собираясь закатываться «за рамочку». Сержант Брегг «отбил» взвод, а сам отправился спать, как он выразился, «на воздух», к скале. Причиной тому была ефрейтор Синь-Янь, сиреневой тенью скользнувшая в легких сумерках к кустарнику, за которым расположился сержант. Однако после полуночи расположившийся в спальнике у правого борта бота лейтенант не без удовольствия услышал, как девушка возвратилась обратно в корабль. Видимо, миловидная десантесса за ужином не солгала, когда заявила, что настоящее удовлетворение она получает только если переспит с женщиной, и две ее приятельницы, сестры Фалькони, весело засмеялись, кивками подтверждая слова Синь-Янь.

Светило низко висело над горизонтом. Густой туман скрадывал расстояние, образуя таинственный полумрак. Сержант Брегг спал, разметавшись поверх спального мешка. Нугуяки на четвереньках подполз к нему и без раздумий воткнул нож в горло. Подождав в стороне, пока закончится агония, лейтенант старательно разворотил рану, чтобы свалить смерть Брегга на какое-нибудь местное дикое животное, вложил окровавленный вибронож в руку сержанта, инсценируя защиту, перевернул труп на живот и вернулся к боту.

Утром десантники хватились Брегга и вскоре нашли его труп. Началась настоящая паника, и тут уж Даниэль проявил себя. Все его приказы теперь исполнялись безропотно. Было установлено ночное дежурство, Мак-Дэвис и еще один рядовой, Кушья-Ван, отправились на разведку, вооружившись до зубов. Вздохнув с облегчением, лейтенант взялся за починку передатчика. Целую неделю он ковырялся в его разноцветных потрохах, и за это время среди успокоившихся десантников снова начались брожения. Выяснилось, что земля, на которую упал бот, – остров. Мак-Дэвис исследовал окрестности, облазил скалы и заявил, что не видел ни одного зверя крупнее крысы.

– Тут что-то не чисто! – кричал он в кубрике, намекая, что загадка смерти Брегга решается не так легко. Следующим вечером Нугуяки подкараулил горластого рядового за Отхожим камнем. Биорегенератор в боте давно вышел из строя, и теперь робинзоны поневоле справляли естественные надобности в стороне от бота, над специально вырытой ямой. Даниэль ударом приклада тяжелого штурмового импульсатора «Макаби» перебил Мак-Дэвису позвоночник, и тот умер лицом в нечистотах. После этого случая, так же списанного на местную враждебную фауну, по нужде десантники ходили только парами, прикрывая друг друга.

Передатчик удалось починить спустя девять недель после аварии. До этого момента удалось дожить ефрейтору Синь-Янь, сестрам Фалькони и увальню Натти Яалаю. Он-то первым и заметил, что лейтенант не в себе. Посылая координаты места падения бота, Нугуяки постоянно твердил что-то про осколок раковины и хирургию. Яалай сообщил о своих догадках Синь-Янь, и они вместе начали наблюдать за своим командиром. Вскоре открылась страшная правда – лейтенант мало того что спятил, он в бреду еще и разговаривал с погибшими, прося у них прощения за то, что ему пришлось убить их.

Вооружившись, четверо десантников попытались схватить опасного безумца, но тот был начеку, и в итоге к исходу дня на острове появились четыре новые могилы. Лейтенант Нугуяки заботливо ухаживал за ними, а в сумерках смотрел на звезды и улыбался. Он был доволен – все пораженные заразой органы ампутированы.

Время шло. Запасов продовольствия хватило на год с лишним. К тому моменту, как еда закончилась, лейтенант приноровился охотиться на местных грызунов и глушить гранатами рыбу в заливчике. Он давно потерял счет времени, но не чувствовал себя одиноким. В его голове писались нескончаемые мемуары, состоящие из множества глав – по количеству прожитых им дней. Описывая таким образом все, что приходится делать на острове, Нугуяки развлекался. Ему нечего было тревожиться – координаты отправлены, климат мягок, с пищей проблем тоже не возникает. В один прекрасный день сдохли все электроприборы, но лейтенант не особенно удивился. Сдохли и сдохли – значит, время пришло.

Когда за холмами опустился стационарный армейский портал и рекогносцировочные группы войск Великой Коалиции начали обследовать остров, получивший кодовое обозначение «Седьмой», лейтенант Даниэль Нугуяки вел полурастительное существование. Он практически разучился говорить, и единственные слова, которых удалось от него добиться, были: «осколок раковины»…

* * *

Над побережьем стояла светлая, лунная, как сказали бы на Земле, ночь. Аконит сиял в звездном небе, шуршали волны, серебряная дорожка убегала к темному горизонту.

– Ты заметил – здешний океан пахнет не так, как на олд-мамми. – Лускус зябко поежился, поплотнее запахнул шерстяной плащ – от воды тянуло сыростью.

– Угу. – Елисеев кивнул. – Странный запах. Сладковатый какой-то. И терпкий в то же время. Так лес должен пахнуть. Джунгли.

– В каком-то смысле океан – тоже джунгли, только подводные. Эх, жаль турболет глубоко лежит. Поднять бы его, скопировать…

Клим повернулся к одноглазому:

– Я так понимаю, наши планы несколько изменились?

– Не то слово, – вздохнул Лускус. – Покоя мне не дают грейтовские леталки. Авиацию нужно создавать. И обсудить все с Шерхелем.

– Думаешь, без него никак? – усмехнулся Елисеев.

– Никак, – уверенно сказал одноглазый. – Зигфрид – человек кризиса. Кризисный созидатель, если угодно. Он как та крыса, которую загнали в угол и которая вдруг начинает показывать чудеса героизма и изобретательности, чтобы спастись.

– Нас всех загнали в угол, – буркнул Клим.

– Ладно, ладно. – Лускус похлопал его по плечу. – Пошли в палатку, все уже в сборе…

– …С этим вторжением нужно кончать! – Лускус расхаживал вдоль стола, едва не задевая головой за прогнувшийся от вечерней росы полотняный верх. – Координаты островной базы у нас есть. Нужно построить корабли и взять базу штурмом. Вопрос: как это сделать?

Члены военного совета задвигались, кто-то кашлянул, скрипнул отодвигаемый стул.

– Позвольте? – Секонд-министр Теодор Бойц поднялся во весь свой небольшой рост, оглядел собравшихся. – Прежде чем мы перейдем к чисто тактической, боевой составляющей, нужно решить одну экономическую проблему. Я так понимаю, создавать военный флот придется в любом случае. Где взять средства? В бюджете нашего государства…

– Господин Бойц, – Лускус поморщился, – я ценю ваше стремление во что бы то ни стало сохранить в неприкосновенности все атрибуты нормальной, мирной жизни нашего общества, но в данном случае ваш вопрос некорректен.

– Не понял? – Круглое личико секонд-министра вытянулось, густые брови поползли на лоб.

– А тут и понимать нечего! – рыкнул Государственный канцлер. – Поймите: нам объявили войну. Точнее, даже не объявили, а просто начали ее. Часть нашей территории оккупирована. Противник высадил десант, мы с трудом и большими потерями отбились. Какой, к чертям собачьим, бюджет?! Все для фронта, все для победы! В государстве военное положение. И если в Металлургической корпорации найдется хоть одна сволочь, которая будет совать нам палки в колеса, то я не раздумывая отдам приказ расстрелять мерзавца за саботаж!

– Я… Я понял. – Бойц покраснел и тяжело опустился на свое место.

– Нужно делать самолеты, – глядя в пол, проговорил Шерхель.

Клим едва не подпрыгнул на месте от неожиданности, нашел глазами Лускуса, но тот лишь хитро улыбался. Все повернулись к немцу, и он, не вставая, продолжил:

– У противника, насколько я в курсе, есть танки. У танков – пушки. Кроме того, пленные показали: на острове имеется несколько самоходных артиллерийских установок большого калибра. Наши корабли будут расстреляны на подходе к острову. Мы можем победить, только имея превосходство в воздухе. Принципиальных преград на пути создания летательных аппаратов я не вижу.

– Да, но что за самолет вы предлагаете построить? – спросил кто-то из министров. – У нас есть два вида топлива, которые по энергоотдаче существенно превосходят и сланец, и дрова – спирт и «жидкий уголь», разработанный вами. Для какого типа летательного аппарата они подходят?

– Мы можем сделать легкий биплан с паротурбинным двигателем под спирт. Такая машина будет летать со скоростью до двухсот километров в час и брать не менее полутонны полезной нагрузки, в данном случае речь идет о бомбах, – ответил немец.

«Ах ты хитрец, – подумал Елисеев, молча рисуя на листе бумаги круги и квадраты. – У тебя наверняка уже имелся проект, но производственных мощностей Лимеса не хватало, чтобы осилить его самостоятельно. И в лице Лускуса ты нашел союзника. А ведь какие слова говорил! «Ваш канцлер – дурак»! Впрочем, самолет – это, конечно, здорово. Это прорыв…»

За столом между тем вовсю шел спор. Кто-то доказывал, что предложенный Шерхелем аппарат вообще невозможен, кто-то поддерживал немца. Зазвучали авиационные термины: «угол атаки», «подъемная сила», «элероны», «плоскости»…

Бам! Тяжелая ладонь Лускуса ударила по столу. Разговоры сразу смолкли. Государственный канцлер несколько мгновений молчал, потом проговорил, глядя в сторону:

– Предложение герра Шерхеля считаю важным и нужным. Авиация у нас будет. Это первое. Второе: как мы доставим самолеты к острову? Своим ходом, я так понимаю, они не долетят – от материка базу противника отделяют тысячи и тысячи километров.

Люди переглядывались. Шерхель что-то вычитывал, шевеля губами. Тогда Клим поднялся и сказал:

– Все просто. Два больших корабля. На один погрузим самолеты, способные взлетать и садиться на воду. Второй вооружим минометами и ракетами. Он будет защищать первый корабль в том случае, если грейты попытаются атаковать нас на воде.

– Авианосец! – воскликнул Лускус, поднимая палец. – Конечно же, авианосец! И монитор охранения!

– И крейсер! – рявкнул Шерхель. – Крейсер с минометами, торпедами, ракетами и стим-спитами.

– Боюсь, три корабля мы не потянем, – с сомнением покачал головой Теодор Бойц.

– Нет, будет крейсер. «Мардер», – упрямо гнул свою линию немец. – Вдруг у противника есть корабли береговой охраны? А катера у него есть наверняка. С ними нужно бороться. Без крейсера никак.

– Крейсер так крейсер, – кивнул Лускус. – Итак, господа, будем заканчивать. Нас ждет большая работа. Нужно построить судоверфь, авиазавод, фабрику по выработке этанола и оптимизировать работу уже имеющихся производств. Кислицын! Примешь командование над силами береговой обороны. Мы возвращаемся в Фербис…

Все поднялись с мест, двинулись к выходу, переговариваясь. В этот момент полог палатки распахнулся и внутрь, задев плечом подвешенную на шесте лампу, вбежал парнишка в забрызганной грязью кожанке. Клим сразу узнал его – Вильям О’Нийл, тот самый пограничник, что принес весть о высадке десанта.

– Срочная депеша для Государственного канцлера из министерства Внутренних дел! – звонко крикнул О’Нийл, сделал секундную паузу, улыбнулся, нашел Клима глазами и добавил уже менее официальным голосом: – А также сообщение для господина Елисеева! Клим Олегович, у вас родилась дочь! Рост пятьдесят два сантиметра, вес – три шестьсот. Госпожа Медея Елисеева чувствует себя хорошо. Поздравляю!

Клим некоторое время ошарашенно смотрел на посыльного, с трудом понимая услышанное. К известию о рождении ребенка он был готов, но в реальности мозаика сложилась совсем не так, как ожидал Елисеев.

«Дочь? Как – дочь? Ведь должен был родиться…» – Мысли в голове Клима, что называется, и путались, и рвались. А вокруг бурлил радостный людской водоворот, сыпались поздравления, дружеские похлопывания, пожелания для новой гражданки свободной Медеи и ее родителей.

– Что, друг Клим Олегович, остолбенел от счастья? – расхохотался Лускус, протиснувшись сквозь военсоветовцев с полной кружкой разведенного спирта: – Ну-ка, давай! До дна! Чтобы ножки бегали, ручки хватали, глазки смотрели, ушки слышали и ротик улыбался!

– И все остальное функционировало! – завопил Толя Кислицын, размахивая невесть откуда взявшимися бутылками.

Обведя потеплевшим взглядом столпившихся людей, Клим шумно выдохнул и под аплодисменты в один глоток влил в себя спирт.

– Я это… Спасибо… Мне бы… домой…

– Конечно, давай. – Лускус поманил к себе О’Нийла. – Не устал? Отвезешь?

– Так точно! – Парнишка вытянулся в струнку. – Двадцать минут на заправку – и мы выезжаем.

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Она такая маленькая… Крохотные пальчики, которые пока умеют только сжиматься в не менее крохотные кулачки. Маленький ротик, издающий время от времени странные звуки – нечто среднее между мяуканьем котенка и поскуливанием щенка. Еле заметные бровки, реснички и глаза – удивленные, круглые глаза, которым предстоит увидеть столько нового и неизвестного. Я постараюсь сделать все для того, чтобы они видели только хорошее.

Мы назвали девочку Астреей – это имя самой, пожалуй, счастливой богини греческого пантеона. Конечно, можно было бы по традиции подобрать имя в честь бабушки, но по странному стечению обстоятельств и мою мать, и мать Медеи звали Аннами. Не буду углубляться в детали, но этот вариант мы даже не обсуждали. С Астреей греки связывали золотой век. Надеюсь, что когда наша малютка подрастет, на Медее тоже наступят счастливые времена.

Я счастлив. Часами сижу я ночью и слушаю, как маленькая Астя тихонько сопит во сне рядом с Медеей. Тетушка Басима иногда заходит в спальню, жестами показывает мне, чтобы я тоже ложился, что она, если что, подойдет к малышке, но я только улыбаюсь в ответ. Если бы можно было, я бы длил это удивительное состояние блаженства, которое охватывает меня возле моих жены и дочери, вечно.

Но увы – за ночью приходит день, а с ним множество проблем и забот. Мы строим флот. Мы создаем авиацию. Мы готовимся сражаться. Масса неотложных дел лавиной накатывает на нас, и мы безропотно разгребаем эти завалы.

Плавильные печи Фербиса пылают, как адские топки, но их мощностей не хватает, и рядом спешно строятся дополнительные. Строятся прямо под открытым небом – времени возводить цеха нет. Все производство, все линии переведены на выполнение военного заказа. Флот и авиация, авиация и флот – эти слова сегодня на устах у каждого.

Трудности, с которыми мы столкнулись, иной раз кажутся непреодолимыми. В первую очередь это касается кораблей. Поначалу инженеры Чжао Жэня и Шерхеля спроектировали действительно мощные и быстроходные суда, но в результате практической реализации от этих проектов остались рожки да ножки. К примеру, авианосец, названный «Матушка Мария», превратился в семидесятиметровое плоскодонное корыто с высоченной дозорной мачтой в носовой части и кормовым краном для выгрузки гидропланов из трюма. Силовая установка – котлы на «жидком угле» и паровая турбина – по расчетам должна давать скорость в десять узлов, хотя я подозреваю, что в итоге не будет и восьми. Монитор охранения «Петр Желтовский», по сути, точно такое же корыто, на котором смонтированы пусковые станки для ракет, дальнобойные минометы конструкции Шерхеля и паровые пушки ближнего боя. Скорость у монитора будет еще ниже – из-за большой массы. На настоящий боевой корабль более-менее обещает быть похожим только крейсер с жутковатым названием «Мардер». Конечно, по земным меркам, никакой это не крейсер, а в лучшем случае корабль сопровождения – сорок семь метров длиной, две паротурбины, минометы, ракеты, пушки. Но по крайней мере уже готовая машина «Мардера» на испытаниях дала мощность, достаточную, чтобы крейсер развивал четырнадцать с половиной узлов. Это пока наш наивысший и наилучший показатель, самые высокие технологии, вершина хай-тека по-медейски.

С самолетом дело обстоит несколько лучше. Уже готов и даже испытан планер. Несущие плоскости его обтянуты кожей, фюзеляж собран из клеенной фанеры, которую делают из каменной сосны. Аэродинамической трубы у нас нет, и поэтому макет будущей «грозы воздуха» попросту подняли на Малый Клык и столкнули с трехсотметровой высоты. Испытания прошли на удивление успешно – планер пролетел более километра и приземлился на крышу пакгауза, причем сел он ровно, не скапотировал. Теперь дело за двигателем. Шерхель трудится над его созданием и уверяет, что через две недели первый, опытный образец будет готов.

Корабли собирают на верфи, спешно основанной у Гремячей скалы, в ста восьмидесяти километрах к северу от Фербиса. Там же, в прибрежных холмах, встали тридцатиметровые сверкающие медью купола перегонного завода, на котором производятся этанол и «жидкий уголь». Тошнотворный запах, смесь сивухи и сероводорода, в безветренные дни висит над верфями. День и ночь по дороге, ведущей к океану, ползут караваны с сырьем для завода и деталями будущих «пенителей морей». Кили и шпангоуты уже готовы, сейчас идет облицовка бортов и одновременно монтаж котлов, трубин и трюмного оборудования. В качестве транспорта мы используем все, что может ездить – от гужевых повозок и велорикш до шестиколесных паровых рудовозов.

Кстати говоря, о руде. Ее катастрофически не хватает. Копи на юге Одинокого хребта выдают план, но мы не успеваем доставлять глыбы самородной меди к печам – те пожирают их с ненасытностью вулканов. Лускус бросил на рудоперевозки Панкартова – и ситуация понемногу начала исправляться.

За этот сумасшедший месяц, прошедший после победы над десантом грейтов, произошло еще одно событие, о котором я не могу не написать.

Цендорж… Мы все уже давно похоронили монгола и мысленно попрощались с ним навеки. Но мой бывший ординарец неожиданно подал о себе весть буквально с того света, и какую весть!

Десять дней назад от Лиссажа пришло сообщение – со снейкерами покончено. Все детали француз сообщил лично канцлеру в секретном письме. Я в тот день распределял рабочих по стапельным командам, зарывшись в личные дела колонистов буквально по самую макушку. Лускус вошел ко мне в кабинет и молча положил на стол грязную тряпку с двумя прорезями. Тряпка вся побурела от крови и выглядела как обрывок рубашки давно убитого человека.

– Что это? – спросил я.

– Это носил на лице тот, кого на Великой равнине называли Тряпочником, – ответил одноглазый. – Лиссаж сообщил мне, что именно Тряпочник со своим отрядом сделал то, чего не смогли наши нармильцы. Он уничтожил снейкеров.

– И что?

– Лучше прочти сам. – Лускус протянул желтоватый лист бумаги.

Лиссаж писал: «Тщательный осмотр места боя и максимально возможные усилия по опознанию тел погибших позволили выяснить, что человека, именуемого Тряпочником, среди них нет. Опознаны двенадцать бывших руководителей Корпуса безопасности колонии, занимавшие, судя по доспехам, высшие руководящие посты в формированиях снейкеров, а именно…»

Далее шел список имен и фамилий, среди которых оказалось немало знакомых. Но мне сразу бросился в глаза номер шестой – «Иеремия Борчик». Стало быть, и этот дезертир нашел пристанище среди снейкеров.

«Однако, – писал далее француз, – кто именно из них был так называемым Бигбрассой, пока не выяснено. Мне так же показалось важным сообщить Государственному канцлеру следующее: утром следующего после боя, в котором были истреблены снейкеры, дня на дороге, ведущей к Экваториальному хребту, был задержан мужчина в рваной окровавленной одежде, весь покрытый шрамами от ожогов. Лицо неизвестного, согласно донесению патрульных, – сплошная запекшаяся корка. На вопросы задержанный либо не отвечает, либо произносит непонятную фразу, а именно: «Покуда черная кровь камнем не станет в жилах, будет Черный монгол искать своих врагов». На ночь задержанный был помещен под стражу в землянку, но утром выяснилось, что он бежал. В землянке обнаружена тряпка с прорезями (приложена к рапорту) и надпись на и-лингве, сделанная чем-то острым: «Цендорж Табын ихсан». Для расшифровки надписи мною были привлечены знатоки восточных языков, которые сообщили, что понятие «исхан» у разных народов трактуется по-разному – и как «мертвец», и как «одержимый». Что же касается тряпки, то все раненые, обнаруженные на месте боя, опознали ее как ту, что носил на своем лице Тряпочник».

Далее Лиссаж докладывал о профилактических мерах, предпринятых им для того, чтобы в степи вновь не появились какие-нибудь последователи снейкеров, и просил разрешения отправить группу для ареста Юного пророка, учение которого «носит явно деструктивный характер и в условиях военного положения может стать осложняющим фактором».

– Прочитал? – Лускус тяжело оперся о стол, вздохнул. – Рано мы его похоронили, Клим Олегович. Торопились, мать-перемать… А он живой был! Обожженный – помнишь вторую гранату? Зажигательная была, все сходится – но живой! Видимо, в неразберихе после того боя его вместе с другими ранеными отправили в госпиталь. А он ушел оттуда. Ушел – и взялся за снейкеров. И теперь, я так понимаю, жив Цендорж. Я уже дал указания Лиссажу во что бы то ни стало найти его и доставить в Фербис.

Я молчал и смотрел на бурую тряпку, лежащую на столе, а в голове рефреном звучало: «Покуда черная кровь камнем не станет в жилах, будет Черный монгол искать своих врагов…»

* * *

Эос слепым пятном плавилась в клубах едкой оранжевой пыли. По дороге, проложенной вдоль Одинокого хребта, нескончаемой вереницей грохотали грузовики с рудой.

Конструкция их была проста и аскетична. Открытая кабина с навесом из циновки. Топка, котел, дымовая труба, тендер с дровами, литой ковш и шесть огромных, в два человеческих роста, шипастых ходовых колес. Опрокидывание ковша и выгрузка груза осуществлялись с помощью специальной лебедки, установленной на рудном дворе. В экипаж грузовика входили два человека, кочегар-мужчина и водитель-женщина.

– Ты почему рулить только баб набрал? – поинтересовался у Панкратова Клим, когда впервые увидел, кто сидит за рычагами грузовиков.

– Не просто баб, а баб русских. Они лучше подходят. Спокойные, терпеливые, выносливые. И без жеребячеств всяких ненужных. У меня дед историк, он рассказывал, что в Великом веке, в тридцатых еще годах, когда много машин появилось, все водители были мужчинами. Ну, и ездили они так… не по правилам, а по своим, неписаным законам. По понятиям. Тогда в России… нет, в СССР, много чего строили. На стройках работали заключенные, и среди шоферов их было немало. Знаешь песню: «Есть по Чуйскому тракту дорога»?

Клим кивнул, слышал, мол.

– Вот. Помнишь, так один водитель другому говорит – догони меня. И они начинают гоняться…

– Так там же как раз женщина была. Рая на зеленом… не помню, на зеленой, в общем, машине.

– Это неважно. Я про другое: у мужиков, не у му-ужчи-ин, заметь, а у мужиков, эти самые дорожные понятия в крови. Что такое правила дорожного движения с точки зрения мужика? Закон! А как мужик относится к закону? С пренебрежением, презрением и легкой опаской. Он предпочитает ездить по понятиям. Дед говорил, что раньше соблюдать правила было равносильно «сотрудничеству с администрацией»…

– Это что такое?

– Не знаю точно, но смысл такой – если ты сотрудничаешь с администрацией, значит, уже как бы и не мужик. И в шоферской иерархии будешь на последних ролях, там слово специальное было… Чушка? Чумка? Ну, как-то так, короче.

– А бабы тут при чем?

– Э, не спеши. Сейчас объясню. В средине Великого века научно-технический прогресс дошел до быта и освободил женщину от домашнего рабства. Это не мои слова, это у деда в книжках так написано. И женщина села за руль. И сразу началась конфронтация между водителями-мужчинами и водителями-женщинами. Родилось множество мифов. Ну, типа «женщина за рулем – обезьяна с гранатой», и так далее. Это при том, что по статистике женщины создавали в разы меньше аварийных ситуаций, были более дисциплинированными и аккуратными. А все почему?

– Почему?

– Очень просто! Бабам все эти уголовные понятия и замеры длины достоинства, которые обожают мужики, оказались до фонаря. Они ездили по правилам. Они соблюдали правила. Ну, в основной своей массе, естественно. Вот, собственно, и объяснение. Понял?

– Ну, в общих чертах. – Елисеев усмехнулся. – А как с планом? Справляются?

– С перевыполнением идем! – довольно оскалил зубы Панкратов, и тут же, углядев какой-то непорядок в ревущей дымной каше из людей и грузовиков, рванул туда, на ходу заорав в блестящий рупор:

– Куда?! Стой! Лебедку своротишь! Убью!!

С рудного двора Елисеев отправился на завод – нужно было проверить, как идет подготовка листовой бронзы для корабельных бортов. Как ни странно, но теперь это входило в прямые его обязанности, ибо на последнем расширенном заседании Временного правительства с легкой руки секонд-министра Теодора Бойца Елисеев стал ни много ни мало, а Командующим флотом свободной Медеи.

– Среди колонистов нет ни одного человека, хотя бы косвенно связанного с морским делом. У вас же даже в фамилии звучит море. Значит, вам и быть главным флотоводцем. – Толстенький Бойц довольно потер пухлые ладони. И сколько Клим ни убеждал собравшихся в своей полной непригодности, сколько ни доказывал, что он все завалит и испортит, кандидатура его была утверждена единогласно.

– Ничего, Клим Олегович, справишься, – ободряюще похлопал его по плечу Лускус после заседания.

– Бред какой-то! – фыркнул Клим. – И главное – море, говорят, в фамилии звучит! Ели-сее-в. Тьфу, идиотизм на марше. Чего ты смеешься? Какой из меня моряк? Тут корабли надо строить, экипаж подбирать, плавать… или как там у них на флоте говорят? Ходить?

– Не у них, – хитро прищурил глаз Лускус. – У вас. Теперь так говорят у вас, господин адмирал!

Клим махнул рукой и ушел формировать штаб флота. В тот же день он отдал приказ мобилизовать рыбаков по всему побережью и сформировать из них команды для трех судов. Семьи будущих моряков отныне должны были получать продовольственный паек за государственный счет.

– Я не подпишу этого! – кричал секонд-министр, брызгая слюной. – Вы создаете опасный прецедент…

– Хорошо, тогда я подаю в отставку, – спокойно ответил ему Клим. – А чтобы уж наверняка, еще и застрелюсь. Ну, так как?

Бойц вздохнул, пробормотал:

– Шантажист.

И поставил свою подпись. Флот свободной Медеи начал обретать зримые, материальные черты…

Как водится, одна проблема обязательно тащит за собой другую, та, в свою очередь, – третью, четвертую, пятую, и так чуть ли не до бесконечности. Елисееву поначалу пришлось решать массу вопросов, казалось бы, с флотом вовсе никак не связанных. Денно и нощно пропадал он на заводе, сидел с инженерами в конструкторском бюро, ездил на рудники, на верфи, домой забегая буквально на пару минут – сменить рубашку да поцеловать жену и дочку.

Его домом стало тряское седло трицикла, основной пищей – крепчайший чайкофский. Клим разучился нормально разговаривать, теперь он все время орал, перемежая слова руганью. Иной раз приходилось пускать в ход кулаки, частенько командующий несуществующим еще флотом сам брался за топор, кувалду, подставлял наравне со всеми плечо под литую пирсовую сваю или наваливался грудью на паровой заклепщик. Он похудел, почернел лицом и оброс густой бородой. Рыбаки-матросы и мастеровые на верфях называли его «наш адмирал» и уверяли всех остальных, что Клим дал клятву, святой обет Матушке Марии – не бриться, пока корабли не будут спущены на воду.

Так прошло два месяца. За это время удалось сделать, по сути, невозможное – все три «корыта», как Клим называл про себя флот, обрели латунно-бронзовую плоть и стали явью. Конечно, предстояло еще установить на них вооружение, подготовить все внутренние помещения, и главное – отладить ходовые установки, но в общем и целом самая трудоемкая часть работ оказалась позади. Корпуса кораблей покачивались на воде «у стенки», и, стоя на наблюдательной площадке «Матушки Марии», Клим вглядывался в далекий северный горизонт, ощущая себя если не Петром Первым, то по крайней мере кем-то из птенцов его гнезда.

Но самые большие сложности начались, когда корабли запустили турбины и начали делать пробные выходы в море. Едва только берег скрывался из виду, как у всех, кто был на борту, наступала самая настоящая дезориентация. Сияющая Эос в небе, бликующий океан вокруг. Потерять землю Клим не боялся, все же Зоряная звезда всегда указывала общее направление на север, но возвращаясь из тридцатикилометровых походов, эскадра обязательно промахивалась мимо пирсов, причем промахивалась на несколько километров. С такой точностью нечего было и думать отыскать в океане Седьмой остров.

Захваченная у противника карта давала точные координаты, но чтобы следовать им, нужны были приборы – компас и прочее навигационное оборудование. Грейты, не мудрствуя, использовали для создания карты спутниковые снимки. Елисеев никак не мог понять принципов наложения координационной сетки. Вся затея с морским походом оказалась под угрозой, о чем Клим и доложил на Военном совете.

Помощь пришла неожиданно. В один прекрасный день на верфи появились стэлмены. Они молча продемонстрировали охране медную пластинку с выбитым кодом Государственного канцлера и потребовали Клима.

Он принял стэлменов на мостике «Мардера». У крейсера были проблемы с центровкой валов, и Елисеев жил на борту корабля третий день, руководя процессом.

Стэлмены поднялись по трапу. Угрюмые, в черных плащах и тяжелых сапогах-гравиходах, на голенищах которых поблескивали потухшие головки индикаторов, они встали перед Климом, и старший выложил на стол небольшой полусферический камень с дугообразными прорезями, из которых торчало пять разноцветных кристаллов.

– Это гравун. Пятерней еще называют. Видишь, тут пять перстов. Три вот эти тебе без надобности, на них не гляди. Два осталось. Самый тонкий – вершак – всегда на ось указывает, и железо ему не помеха. Здесь на нордовую смотрит, а пояс перейдешь – на зюйду покажет. Другой перст светуном зовется. Он на центр массы звезды глядит, всегда, даже если она увалится. Понял?

Клим кивнул, потом спросил:

– А остальные… персты для чего?

Стэлмен недовольно нахмурился.

– Для Звездной Тропы. Там иной раз по нюху вообще ходим, и без гравуна нельзя – в ядро можно попасть. Тебе эти персты без надобности, еще раз говорю. А с вершаком и светуном дальше сам разберешься.

– Спасибо. – Клим протянул стэлмену руку.

– Поводыря благодари, – буркнул тот в ответ и руку не пожал.

Стэлмены спустились с мостика и покинули борт «Мардера». Больше Клим их никогда не видел.

Две бессонные ночи провел он над диковинным прибором звездных бродяг, прежде чем разобрался, как с его помощью ориентироваться в открытом море. Затем по трофейной карте Клим собственноручно проложил курс до Седьмого острова и вздохнул с облегчением – еще одна задача решена.

Приехав в Фербис поинтересоваться, как идет работа над авиационной составляющей их наступательной диады, Клим не застал канцлера в кабинете. Секретарша объяснила, что шеф уехал на завод, где запущен какой-то, как она выразилась, «большой молоток».

Ларчик открылся просто. Едва Елисеев пересек проходную, как тяжелый удар сотряс землю под ногами, в окнах зазвенели стекла. Охрана посмеивалась, глядя, как запыхавшийся адмирал испуганно озирается, пытаясь понять, в чем дело. Оказалось, что Шерхель и Чжао Жэнь запустили паровой молот большой мощности для проковки деталей, от которых требовалась повышенная прочность.

В кузнечном цеху нечем было дышать. В горнах калились бруски нейзильбера и бронзы с низким содержанием олова. Шумно ухали воздуходувки. Рокотал паровик, волокущий приземистые вагонетки. Рабочие, облаченные в одни набедренники, блестели потными плечами, волоча на цепных клещах пышущую жаром поковку. Молот, больше похожий на исполинский столб, зажатый меж двух Г-образных станин, висел в воздухе, готовый обрушиться на заготовку.

– Дава-ай! – истошно заорал кто-то из дымного облака. Клим заметил в стороне, на огороженной перильцами площадке, Лускуса, Шерхеля, Чжао Жэня, Жемчужникова и еще несколько человек. Немец, по обыкновению одетый в кожаный фартук, услышав крик, рванул рычаг. Молот ударил. Брызнули искры, опало пламя в печах. Ощущение было такое, будто где-то совсем рядом взорвался термобарический снаряд.

Едва не оглохнув, Клим перепрыгнул загородку и кивнул на окутанный паром и дымом молот:

– Мощная штука!

– А то! – улыбнулся в ответ Лускус и непонятно пошутил: – Прямо Гронд, молот преисподней…

Китаец и Жемчужников подошли, поздоровались. Шерхель, задрав бороду и демонстративно не глядя в сторону Елисеева, что-то говорил кузнецам.

В цеху снова стало шумно – рабочие меняли заготовку.

– На какой стадии у вас готовность паролета? – прокричал Клим в ухо канцлеру.

– Сегодня премьера! – Лускус показал большой палец. – Кстати, уже пора. У меня тут экипаж, поехали…

* * *

В ангаре собралось человек тридцать – инженеры, техники, рабочие, члены правительства. Паролет стоял на специальных козлах, готовый к испытаниям. Клим обошел его кругом, зачем-то похлопал по решетчатому фюзеляжу. Если бы аппарат увидел кто-нибудь из летчиков прошлого, его ждало бы разочарование. «Стимберд», а именно так нарекли первенца авиапрома Медеи, ничем не походил на грозную боевую машину. Небольшой биплан с обтянутыми проклеенной кожей крыльями, заменяющие шасси баллонеты похожи на деревянные сабо голландских крестьян. Открытая кабина пилота, позади нее уродливый бульб спиртового бака. Решетчатые фермы двойного фюзеляжа, винт между ними. Тросики управления, натянутые вдоль ажурных конструкций паролета, придавали ему вид нелепый и даже жалкий.

– Ну что, пора? – Лускус бросил взгляд на установленные в углу ангара часы, огромное сооружение с тяжелым маятником.

Для первого испытательного полета из отряда пилотов выбрали самого опытного – сухонького, быстрого в движениях непальца Праджури. На Земле он работал в туристическом агентстве, катал охочих до зрелищ и острых ощущений европейцев над Гималаями, пилотируя антикварный двухвинтовой самолет «Ан-24». Более знакомого с авиацией человека под рукой не нашлось. В основном в отряд пилотов набрали молодежь, которая очень хотела, но, увы, совершенно не умела летать на аппаратах вроде «Стимберда». Праджури должен был учить их, но только после того, как научится сам.

Техники залили в бак «Стимберда» спирт. Чтобы избежать нежелательных эксцессов, в него добавляли аммиак. По ангару распространился тошнотворный запах. Загрохотала лебедка, вытаскивающая тележку с паролетом наружу.

– Пойдемте, господа. – Лускус широким жестом пригласил собравшихся к выходу из ангара. – Сейчас наша птичка будет спущена на воду.

– Эх, жаль, шампанского нет, – весело сказал Панкратов. – По древней традиции хорошо бы разбить бутылочку о… о…

– О борт, – договорил за него Елисеев и добавил: – Только, боюсь, как бы от этого «Стимберд» не развалился на части.

В толпе засмеялись. И тут у них за спиной раздался громкий крик:

– Где?! Где он?! Стойте!!!

В ангар вбежал какой-то человек и, не переставая кричать, бросился к паролету. Панкратов нахмурился, сделал знак охране, и путь бегущему заступили двое стражников. Клим прищурился, силясь разглядеть в полумраке личность нарушившего торжество момента.

– Кто это? Что за балаган? – возмущенно переговаривались министры.

Самым зорким оказался, как ни странно, одноглазый Лускус.

– Смотри-ка, не вынесла душа поэта, – хохотнул он. – Прибыл. Боюсь, наш уважаемый Праджури все же не будет первым авиатором Медеи.

– Почему? – удивился Клим.

– Потому что он… – Лускус кивнул на препирающегося со стражниками человека, – не уступит этой чести никому. Да пропусти же! Ему – можно.

Алебарды раздвинулись. По знаку Панкратова рабочий выключил лебедку. Не глядя отбросив плащ в сторону, странный человек торопливым шагом подошел к «Стимберду», на ходу приговаривая:

– Успел… Успел! Трех прыгунов загнал, а успел…

Клим улыбнулся. Шагнул навстречу. Он наконец-то узнал того, кто еще три года назад мечтал возглавить авиацию колонии. Правда, вместо этого лейтенанту ВКС Никите Чернышову пришлось стать Главнокомандующим вооруженными силами Горной республики и на долгое время поселиться там, в уютных зеленых долинах Экваториального хребта. Но вот построен первый самолет, Никита бросил все – и примчался на побережье.

Чернышов ходил вокруг «Стимберда», и его загорелое дочерна лицо сияло от восторга.

– Ты бы хоть поздоровался, господин Главнокомандующий! – ехидно проговорил Лускус. Никита в ответ только махнул рукой – потом, потом! Он трогал растяжки крыльев, водил пальцем по изогнутой плоскости пропеллера, оглаживал медные листы обшивки двигателя. Никита ласкал паролет, как хороший жокей перед скачкой ласкает своего скакуна. Собравшиеся люди терпеливо ждали, неодобрительно переговариваясь между собой.

– Хвост тяжеловат, – наконец сказал Чернышов, отворачиваясь от паролета. – Со взлетом могут быть сложности. Ну да ничего, разберемся! А вот теперь – здравствуйте, коллеги! Прошу меня извинить, но я ждал этого дня почти четыре года…

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Мы выступили. Берег остался позади. Нашу эскадру провожала огромная толпа – рабочие, солдаты, жены и дети уходящих в поход. Медея с малышкой Асти на руках стояла на пирсе и махала платком. Я старался улыбаться, но на душе скреблись кошки. Мы уходили в неизвестность, и никто на этом свете не может сказать, суждено ли нам вернуться.

Со стороны корабли выглядят грозно – и нелепо. Лучи Эос сверкают на бронзовых бортах «Петра Желтовского», толсто дымят высокие трубы «Мардера», высоко в небо возносится наблюдательная мачта «Матушки Марии». Стволы пушек и широкие жерла ракетных минометов похожи на руки, поднятые в прощальных жестах. Мы уходим на север. Мы должны победить – если повезет. Первый же серьезный шторм может потопить эскадру. Первое же точное попадание снаряда из вражеской пушки может разнести любой из кораблей в клочья. Наверное, когда первая звездная экспедиция уходила с орбиты олд-мамми, ее участники испытывали примерно такие же чувства, как мы сейчас. Вся надежда – на фортуну. Как писал Вергилий, «фата виам инвэниунт», или, говоря по-русски, от судьбы не уйдешь. Если бы я верил в Бога, я бы опустился на колени и помолился. Но я верю в человеческие разум и силу, поэтому обойдемся без молитв…

* * *

Над океаном стояла штилевая погода. Эос сияющим яблоком висела в бездне – в этих широтах стоял «вечный день». Слепящая рябь разлилась до горизонта. Флот свободной Медеи шел к Седьмому острову. Свободные от вахты матросы, вчерашние рыбаки и фермеры, по приказу адмирала Клима Елисеева пели, и над волнами неслись слова песни, сложенной в конце двадцать второго века неизвестным автором в концлагере на Аппо:

Когда последний в галактике зэк

Закончит последний срок,

С последних во всей Вселенной ворот

Собьют последний замок…

Последний на все времена конвоир

Бросит «Макаби» в пыль.

И то, что веками сказкой звалось,

Вдруг превратится в быль.

Выпьем, выпьем по полной – до дна!

Свобода всего милей.

Об этом помним и ты, и я

До скончания дней…

На мостике авианосца «Матушка Мария» Клим и командующий военно-воздушными силами Никита Чернышов негромко обсуждали детали предстоящей операции.

– Значит, давай еще раз: когда впередсмотрящий с мачты замечает землю, мы даем сигнал на «Мардер», и крейсер начинает маневр, заходя к острову с востока. – Клим говорил уверенно, водя острием ножа по карте.

– По этому же сигналу монитор движется по прямой, а мы выгружаем паролеты на воду, – подхватил Чернышов. – Первый выстрел с крейсера – и я поднимаю эскадрилью в воздух. Мы заходим на остров и сбрасываем бомбы. «Мардер» обстреливает береговые укрепления, если у грейтов они есть. «Желтовский» поддерживает его огнем и высаживает десант. «Матушка Мария» ходит сзади и в случае чего выступает в роли резервного корабля. Вроде все?

Клим поморщился:

– Все – да не все. Больно уж гладко получается. Впрочем, ладно. Все это – сплошные догадки. Бой покажет. Я другого боюсь – как бы Лускус с Шерхелем не перегрызлись на крейсере. Два командира на один корабль…

– Ну, нас же тоже двое, – рассмеялся Чернышов.

– Положим, командир тут один – я! – немедленно отозвался Елисеев. – Ты же летун – вот и командуй своими орлами, а пока ваши птички стоят в трюме, вы все фактически пассажиры…

– Так вот оно какое, знаменитое флотское чванство! – патетически воздев руки, простонал Никита. – Примерно так же, кстати, к нам, орбитальщикам, относятся экипажи дальняков. Ну да ладно, смех смехом, но неплохо было бы еще раз все просчитать. Так что давай, господин адмирал, поехали.

Вздохнув, Клим снова развернул карту…

* * *

Внезапность – мать победы. Эту старую как сама война истину подтверждали и подтверждают самые различные армии мира. Но Клим и не предполагал, насколько верной она окажется в их случае.

Грейты не просто проиграли битву за остров, фактически они даже не сопротивлялись. Как рассказал им уже после боя командующий базой, трехзвездный генерал по фамилии Краббе, его солдаты оказались полностью деморализованы, едва только из сияющей пустоты океана возник красавец «Мардер» и принялся всаживать мину за миной в береговые постройки. От берега отвалили два скоростных катера, но их накрыл залп из стим-спитов. Минутой спустя в воздухе возникли семь звеньев паролетов, ведомых Чернышовым, и на базу обрушились полутонные бомбы. Третье звено удачно зашло на комбинат, производящий этанол, и огромные емкости со спиртом взорвались, залив танковый парк горящей жидкостью.

– Но самое ужасное, – вздрагивая от пережитого ужаса, говорил Краббе, – Это дымы на горизонте. Мы решили, что на подходе минимум десяток кораблей. Ваши суда чадят, как адские кухни.

Лускус рассмеялся. «Жидкий уголь» действительно при сгорании давал очень много дыма, который в безветренном воздухе сгущался над кораблями в исполинское облако.

Несколько отрядов пехоты из числа групп специального назначения грейтов попытались было оказать сопротивления. Им удалось сбить четыре паролета, и, окажись у них хоть один танк, исход боя оказался бы под вопросом. Но танки, самоходки и бронемашины с треском горели среди спиртового озера, пушки на десантных транспортах были разбиты прямыми попаданиями с «Мардера», а орудия «Петра Желтовского» довершили разгром, раздолбав в пух и прах оружейные склады.

– Мы не ожидали нападения, – все повторял трехзвездный генерал, словно оправдываясь. – По нашим данным, у вас не имелось достаточной индустриальной базы, чтобы построить все это…

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

На рейде Седьмого острова, рядом с полузатопленным катером береговой охраны, дымит трубами «Мардер». Вокруг нашего флагмана снуют катера и лодки. Низкие силуэты авианосца «Матушка Мария» и монитора «Петр Желтовский» отчетливо читаются на траверзе порта, одним своим видом напоминая о кровавой бане, устроенной неприятелю.

Вереницы пленных бредут мимо разрушенных строений базы к пирсу, где их ждут бывшие десантные баржи, превратившиеся в транспорты для перевозки заключенных. В чистое небо поднимаются многочисленные дымы – это догорают казармы и технические постройки базы. Пожары никто не тушит – не хватает людей.

В толпе пленных я заметил сгорбившегося человека, который, несмотря на жаркий день, прятал лицо под капюшоном плаща. Я уже писал, что бывают в жизни моменты, когда ты действуешь по наитию, когда разум отключается и нечто, чему нет названия – не инстинкты же диких предков это, в самом деле! – ведут тебя и заставляют совершать непонятные на первый взгляд, а порой и страшные поступки.

Так и произошло. Сбежав с высокого крыльца штаба, единственной уцелевшей на острове постройки, я, не слушая окрики стражников, вломился в колонну пленных, добрался до человека в плаще и сдернул с его головы капюшон.

Это был Ван Варенберг. Каракурт. Убийца. Преступник. Но прежде всего – мой личный враг. Несколько секунд мы стояли друг против друга и молчали. Голландец презрительно кривил губы в усмешке, я хватал воздух открытым ртом. Потом все – угрюмые лица пленных, черный дым в небе, само небо и сверкающая Эос – для меня словно исчезли. Осталась только эта вот усмешка – и черный паук с красными крапинами, растопыривший неприятно голые лапы на бритом черепе Ван Варенберга. Звенч сам собой оказался у меня в руке, и я принялся рубить этого паука…

Потом была комната в штабе, злой, как черт, Лускус, который орал на меня, как капрал на солдата-первогодка.

– Зачем?! Идиот! Сопляк, тряпка, баба!! – Одноглазый скрипел зубами, пиная стулья. – Живой голландец – лишний козырь в торговле с федералами! Он же военный преступник! То, что он – живой! – очутился на Медее – тоже чье-то преступление! А кроме того, прыгуньи твои мозги, он связывал грейтов и снейкеров! Это через него к ним прибежали пулевые винтовки, понимаешь? Он мог бы сдать нам все оставшиеся контакты, все ниточки этого клубка… Дурень! Ох, Клим, ну ты и дурень, мать твою…

Я даже не пытался оправдываться. Я даже не вспоминал тех, кого убил сам Каракурт и кого убили по его приказу. Я просто молчал и ждал, когда Лускус проорется. Все равно исправить ничего было уже нельзя. И главное – я не испытывал ни малейшего раскаяния. Повторись все – я снова убил бы Ван Варенберга, убил не задумываясь.

Плюнув, одноглазый ушел. Я посидел-посидел, глотнул холодного чайкофского из фляги и тоже выбрался на свежий воздух.

Лускус, наблюдавший за погрузкой оборудования и ящиков с чертежами, захваченными десантом в штабе, покосился на меня и неожиданно с хрустом потянулся.

– Денек-то какой, а? После наших дождей тут прямо курорт. Пойду-ка я пройдусь, разомну ноги…

Легко сбежав с металлического настила, он привычным движением закинул за спину винтовку, жестом остановил порученцев и охрану и двинулся в глубь острова, обходя базу слева. Я некоторое время смотрел ему в спину, потом пошел следом. Одноглазый, как и стэлмены, никогда ничего не делает просто так. Впрочем, он и есть стэлмен, Поводырь, Знающий путь. Стало быть, если Лускуса потащило куда-то – это неспроста. Интуиция – дитя информации…

* * *

– Что, тоже застоялся? – с усмешкой бросил Елисееву канцлер, когда Клим догнал его на поросшем травой склоне. Он полностью овладел собой, и на его лице не осталось и тени бушевавшего полчаса назад гнева.

– Как говорили моряки прошлого: «После плавания нужно попрать ногами твердь земную», – ответил Клим.

Они поднялись на сглаженную временем и ветрами возвышенность, горбом поднимающуюся над бухтой. Отсюда весь остров был как на ладони. Километров семь-восемь в длину, двенадцать в ширину, он напоминал зеленый блин, у южной стороны которого какой-то исполин отъел изрядный кусок.

– Вернемся – всерьез возьмусь за Юного пророка. – Лускус на ходу ударил кулаком в раскрытую ладонь.

– А мне, видимо, придется опять в горы? – поинтересовался Клим.

Одноглазый остановился, в упор посмотрел на него.

– Тебе разве самому не интересно разгадать этот ребус?

– Может быть, и интересно… Но одного интереса тут мало. Устал я, что ли? – Елисеев вздохнул. – Хочу дома пожить, с женой и дочкой. С учебниками опять же недоделано. И Дома Памяти – это же очень важно. Я уверен: если серьезно взяться, если разработать методики и опросить каждого взрослого человека на планете, можно собрать столько знаний!

– На хрена? – спокойно спросил Лускус.

– То есть? – У Клима вытянулось лицо. – Но ведь знания… это… математика, физика, химия, литература, языки…

– Не нужны пастухам и пахарям ни физика, ни химия, – жестко проговорил одноглазый. – Через несколько поколений тут будет чистое Средневековье, а на остовы паровозов и Шерхелевого бугеля люди станут молиться и жертвы им приносить, как великим и могучим богам.

– Но научно-технический прогресс нельзя остановить! – не сдавался Клим. – Всегда найдутся люди, которые захотят пойти дальше…

– Дальше некуда, Клим. Мы достигли вершины этого самого прогресса – в здешних условиях, разумеется. В космос нам не выйти, дистанционные средства связи не выдумать, вычислительные машины не построить, разве что арифмометр. Все, амба. А когда нет пространства для развития, наступает не прогресс, а регресс.

– Откуда ты знаешь? – Клим с досадой нахмурился. – Ведь могут же быть открыты новые источники энергии, новые законы… А вдруг объект «Зеро» поможет? Он-то использует энергию, и если понять, какую…

– Вот видишь, – удовлетворенно кивнул Лускус. – Без него нам никак. А ты говоришь – учебники…

Елисеев понял, что теперь уже он злится. Канцлер снова развернул ситуацию в свою пользу. Это его умение всегда добиваться поставленной цели, без оглядки на средства и затраты, бесило Клима давно, но вот сейчас он вдруг почувствовал, что готов сорваться.

– Ты… Я убил одного убийцу, а ты… Идешь по головам… По трупам! Да, по трупам! – выпалил Клим.

– Я офицер Главного управления разведки Федерации, – просто ответил Лускус и, неожиданно повысив голос, с нажимом заговорил: – У меня задание. И интересы, которыми я руководствуюсь, – это интересы всего человечества, если хочешь знать. Перед ними всё – ничто. Трупы, головы… Эге, а это что такое?

Он оборвал себя на полуслове и вытянул руку, указывая куда-то вперед. Клим невольно посмотрел туда и заметил в полукилометре низкое серое сооружение с полукруглой аркой, притулившееся у небольшого холмика. Ему увиделось что-то очень знакомое в скошенных гранях, темных полосах и прямоугольниках по бокам постройки. И эта арка в задней части так похожая на…

– Сержант Елисеев! – гаркнул Лускус. – Ответьте командному посту. Прямо по курсу корабль противника. Провести опознание!

Клим невольно сжал руки, так, словно в них оказались поручни, нагнулся вперед. Поза «бабушка в окошке», как называли ее визуальщики. Откуда-то всплыли мнемотаблицы с силуэтами кораблей космофлота грейтов. Память сработала безотказно.

– Десантный бот флота Великой Коалиции, серия «Р», действуют с базового корабля, предназначены для доставки десантно-штурмового взвода на поверхность планеты, – единым духом выпалил Клим. – Вооружение: восемь ракетных комплексов «Эскалибур», тяжелые излучатели «Роланд», плазмометы типа «Си-Джи». Три метра активной кераметовой брони высокого уровня поглощения, каждый десантник имеет ИБМ. Один бот подобного типа способен захватить и контролировать плацдарм площадью до ста квадратных километров.

– Браво! Вот это память, аж завидно. Ты в учебке у кого был, у Бурогозова? – Лускус улыбался.

– У него… – кивнул Клим. – Но как эта штуковина попала сюда?

– Пошли, поглядим. – И они едва не бегом бросились вниз по склону, не отрывая глаз от десантного бота, точно он мог исчезнуть, словно мираж.

Бот не исчез. Он слишком сильно врос в землю, слишком велики оказались разрушения, полученные им невесть где и невесть от кого. Изжеванный левый борт. Слетевшие с крепежей люки. Помятая рампа главного отсека. Голая обшивка, на которой не осталось и следа от наслоений несокрушимого керамета. То, что Клим поначалу принял за арку, на самом деле было остатками кольца «дырокола».

Они замерли перед некогда грозной боевой машиной. Припекала Эос. Теплый ветер шумел травой. В бирюзовой бездне над ними кружили клюваны. Бот отбрасывал густую тень, синюю, точно нарисованную на траве гуашью. Из темного проема грузового люка выскочил рыжеватый пушистый шуршун, тревожно пискнул и канул в бурьяне.

– Они тоже упали, – с непонятной самому грустью проговорил Клим. – Садились, но не знали, что энергии внизу нет. Как мы…

Присев на корточки у борта, Лускус кинжалом ковырял землю.

– Да нет, дружище, похоже, эта «коробочка» приковыляла сюда раньше. – Одноглазый выпрямился, отряхнул полы плаща. – Не удивлюсь, если это «подарок» еще со времен большой войны. Уж очень сильно он врос в планету.

– Стало быть, он лежит тут лет пять-шесть?

– Не меньше. Причем часть экипажа, судя по всему, уцелела.

Клим удивленно посмотрел на Лускуса, мол, из чего это следует? Тот молча указал на несколько вытянутых оплывших холмиков в стороне. Каждый холмик венчал поставленный стоймя камень.

– Могилы, – понял Клим. – Выжившие похоронили погибших.

Лускус не ответил – он шагнул внутрь бота, и подошвы его сапог гулко застучали по ребристому металлическому настилу главного отсека.

Есть такое выражение: «мерзость запустения». Именно оно вспомнилось Елисееву, когда следом за одноглазым он вошел в мертвый корабль. Эта самая мерзость царила тут повсюду. Ободранные борта, обрывки кабелей и силовых шин, разбитые, выпотрошенные блоки управления различными системами бота, вывороченные с корнем панели управления. Под ногами хрустело пластиковое крошево. Судя по нетронутому, ровному слою желтоватого мелкого песка, нанесенного ветром через щели в левом борту, внутри бота люди не бывали очень давно.

Клим с Лускусом разбрелись, обшаривая отсеки корабля. Всюду было одно и то же – разруха, пыль, обломки. Потратив почти час и облазив все самые дальние закоулки, они сошлись в главном отсеке и уселись на гнутые поручни боевой рубки передохнуть.

– В силовой полезем? – спросил Клим, задумчиво выцарапывая острием звенча на полу концентрические круги.

– Я бы не рискнул, – покачал головой Лускус. – Излучение – это, брат, не шутки…

– А мы к реактору не пойдем. Там пассивная защита, так что риск минимальный. Осмотрим пост связи – и все. – Клим поднялся, сунул звенч в кольцо на поясе. – Пошли?

Тяжелый люк силового отсека поддался не сразу. Только когда они слитно ударили плечами, прикипевшие «гранаты» с хрустом провернулись, и из темноты дохнуло кислым запахом ржавчины. И тут же они услышали голос. Искаженный шорохом помех, он шел из глубины силового отсека, негромкий, усталый, монотонно повторяя одни и те же неразличимые слова.

– Мать моя… – Лускус вздрогнул, попятился, выставив ствол винтовки. Клим присел в проеме, растерянно обернулся:

– Это?.. Это что?

Одноглазый лязгнул затвором, мягко двинулся вперед, готовый выстрелить в любой момент. В наступившей тишине лишь похрустывал мусор у него под ногами да бубнил что-то неизвестный во мраке.

– Там… Там аппарат дальней связи, – прошептал наконец Клим и зачем-то ткнул пальцем в провал люка.

– Угу. И еще резервный планетарный передатчик. – Лускус нахмурился, приложил палец к губам: – Т-ш-ш-ш! Слушай!

Они замерли, обратившись в слух, но из-за гулкого эха так и не смогли разобрать слова.

– В конец концов, чего мы боимся? – не выдержал Клим.

– Не знаю… – Лускус сделал несколько осторожных шагов и вошел в отсек. Клим поспешил за ним. В темноте тускло вспыхивал индикатор на настенной панели в нише поста связи. Голос стал сильнее, четче, и они наконец разобрали:

– …озова вызывает полковника Грибова. Майор Морозова вызывает полковника Грибова. Важное сообщение. Важное сообщение. Каждый третий час суток с первой по пятую минуту на связи майор Морозова. Всем, кто меня слышит. Всем, кто меня слышит. Передайте полковнику Грибову – его вызывает майор Морозова…

– Ну, вот и все. – Лускус не глядя отставил в сторону винтовку и, на ощупь усаживаясь в кресло перед передатчиком, тихо засмеялся…

Клим тоже присел, использовав в качестве скамейки высокий комингс входного люка. Он никак не мог взять в толк – как Акке удалось заставить заработать передатчик? Это было какое-то чудо, волшебство или… Или ее несокрушимая, стальная воля сумела преодолеть исковерканную физику Медеи?

– Майор Морозова! Полковник Грибов на связи! Повторяю: полковник Грибов на связи! – Голос Лускуса, повторяющий слова, звучал в стальной коробке отсека. Елисееву на мгновение показалось, что он спит и все происходящее ему сниться, настолько отвык за эти годы он от этого привычного когда-то речевого оборота «на связи».

– Полковник! Слышу вас! Слышу вас хорошо! – Голос Акки забился в пыльных полосах акустической панели. – Где вы находитесь? У меня важное сообщение!

– Домина Анна… – Лускус сглотнул. – Как вам удалось? Как и когда вам удалось… включить энергию?

– Сегодня утром, часа два назад. Полковник, это не так важно! Где вы находитесь!? – Клим не столько услышал, сколько почувствовал, как голос Акки зазвенел от нетерпения.

– Я не смогу объяснить. Это остров в океане, далеко на севере.

– Хорошо, тогда так: с какого типа передатчика вы работаете?

– Э… Черт его знает… – Лускус на мгновение растерялся, но быстро взял себя в руки: – В общем, это пост планетарной связи в десантном боте Великой Коалиции.

– Бот серии «Р», – не оборачиваясь, подсказал Клим.

– Да, бот серии «Р». – Послушно повторил одноглазый.

– Нажмите… права… сор… як… – Слова Акки заглушили помехи.

– Не понял! Майор Морозова, повторите! Вас не понял!

– Она говорит, что там справа есть сенсор, включающий маяк, – снова подсказал Елисеев.

– Справа… справа… – Лускус согнулся, обшаривая пульт. – Точно, есть!

– …Вы слышите меня? – Голос Акки снова стал отчетливым. – Пеленг получен. «Наташа» выдала время подлета в тридцать шесть минут. Стартую!

– На чем? – едва ли не хором спросили Елисеев и Лускус.

– У меня УПР. Я… Я нашла Первый посадочный модуль. И еще кое-что… Ждите. Конец связи…

* * *

Из дневника Клима Елисеева:

Эти без малого сорок минут оказались едва ли не самыми длинными в моей жизни. Мы с Лускусом сидели в тени разрушенного десантного бота, смотрели на жестяную полоску океана, отделявшую бирюзовое небо от зеленой шкуры острова, и молчали. Не знаю, как у одноглазого, а у меня наступило вдруг странное опустошение. Так бывает, если ты делаешь тяжелую работу, упираешься, выкладываешься на все сто – а потом оказывается, что все это мартышкин труд, все зря и никому не нужно.

– А потом придет флот, – нарушил наше молчание Лускус. – Вам доставят все необходимое. На планете настроят баз. Приедут научники. Поисками объекта «Зеро» займутся по всем правилам, с использованием мобильных сканеров и прочей машинерии. А меня отзовут, проведут мнемочистку и как не выполнившего задание отправят на пенсию… Финита ля комедия, ребята!

Я ухмыльнулся – оказывается, железный канцлер думал примерно о том же, о чем и я, – и пропел:

– «Конец был прост – пришел тягач. И там был трос. И там был врач…»

– Идет! – перебил меня Лускус, поднимаясь на ноги.

– Тягач? – глуповато пошутил я, оглядывая небо над головой.

Универсальный планетарный разведчик, а по-простому УПР, сверкающей блесткой падал на остров. Аппарат этот, способный делать мезосферные прыжки и развивать в тропосфере планет земного типа скорость до четырех махов, входил в стандартный комплект всех спейсеров, имеющих возможность посадки «на грунт». Естественно, офицеры ВКС проходили курсы пилотирования УПР. Впрочем, с подобной машиной справился бы и ребенок – дружелюбный бортовик, по традиции называемый «Наташей», выполнял пилотажные операции самостоятельно.

Разведчик опустился в десятке метров от останков бота. Я невольно испытал уже подзабытое ощущение восторга от созерцания воплощенной в металле силы и мощи человеческого разума. Будь у нас под рукой хотя бы один УПР, скольких бед удалось бы избежать, сколько проблем решить, сколько жизней спасти!

Следом пришло волнение – сейчас я увижу Акку. Как там у Блока?

Ох, товарищи, родные,

Эту девку я любил…

Ночки черные, хмельные

С этой девкой проводил…

Да, и любил, и проводил. Где все это? Было ли? И надо ли об этом вспоминать?..

Акка легко выпрыгнула из люка и приглашающе махнула нам рукой. Она была облачена в косматую долгополую шубу из серебристого меха неизвестного мне зверя. Седые длинные волосы удивительно гармонировали с ее одеянием.

– Приветствую вас, домина Анна. Вы похожи на снежную валькирию. – Лускус галантно поклонился.

Акка коротко кивнула в ответ. Лицо ее, обветренное, с темными пятнами от обморожений, не выражало никаких эмоций.

– Здравствуй! – Я подошел к УПР, смешался – она не смотрела на меня, лишь тот же легкий кивок.

– Залезайте. – И Акка, ухватившись за скобу, бросила свое тело в провал люка – только взметнулись полы шубы.

Мы забрались внутрь машины и вдохнули тот особый запах, который живет только в кораблях наших Военно-космических сил. У меня перехватило горло – почти четыре года я не был на борту действующей леталки! Лускус, похоже, испытывал те же чувства, хотя и не показывал вида.

С легким шелестом закрылся люк. «Наташа» бархатным голосом поприветствовала нас, справилась о курсе и месте назначения. Акка сказал одно лишь слово:

– Домой.

УПР рванулся ввысь, и мы повисли посреди обзорной сферы, с непривычки ухватившись за подлокотники ложементов. Под нами разверзлась бездна. Седьмой остров зеленой кляксой уползал в сторону, уступая место муарово-синей глади океана.

– Домина Анна, быть может, вы в двух словах объясните, что происходит? – вкрадчивым голосом произнес Лускус.

– Вы все увидите на месте, господин полковник, – холодно ответила Акка. – Впрочем, в двух словах дела обстоят так: мои люди погибли. Колонисты из Первого малого модуля погибли. Давно. Сразу после крушения модуля. Большая часть – при катастрофе, меньшая – во время попытки перевалить горы и выйти в более теплые области планеты…

– Они замерзли? – спросил я.

– Снежные демоны. – Это были первые слова, которые Акка произнесла, обращаясь ко мне. О каких демонах идет речь, я не понял, но переспрашивать не решился.

– Как вам удалось… провернуть эту штуку с электричеством? – Лускус обвел вокруг себя растопыренной пятерней.

Акка помолчала и произнесла то, от чего мне сделалось холодно, несмотря на то что в кабине УПР была вполне комфортная температура.

– Я, если можно так выразиться, обнаружила пульт управления планетой.

Лускус только крякнул. Я тупо смотрел себе под ноги, на плывущий далеко-далеко внизу океан. Мы поднялись уже много выше облаков, на юге, еле различимая, возникла темная полоса материка. «Пульт управления планетой. Вот так вот просто. Планетой можно управлять. Как прыгуном. Как трициклом. Как УПР, черт возьми… Но раз есть пульт, значит, есть и те, кто этим пультом пользуется!» Я едва не сказал последнюю фразу вслух, но вовремя одернул себя. Если Акка не хочет говорить сейчас – а она явно не хочет! – то надо просто набраться терпения…

Весь остальной полет прошел в молчании, только один раз, когда УПР попал в мощный восходящий поток и Акка взяла управление на себя, Лускус вдруг брякнул:

– Кстати, домина Анна, Клима Олеговича можно поздравить – он стал отцом…

Аппарат ухнул вниз, точно телега в яму. «Наташа» прощебетала что-то о коррекции курса, но УПР уже выровнялся. Не знаю, дрогнула ли у Акки рука или в самом деле разведчик попал в вихрь, но ответила она очень спокойно:

– Благодарю за информацию, господин полковник.

УПР пересек линию терминатора и пошел на снижение. Стало темно, и в кабине автоматически зажегся мягкий, рассеянный свет.

– Оденьтесь! – коротко бросила Акка и кивнула на груду пованивающих мехов, сваленных в проходе позади кресел.

Мы с Лускусом послушно принялись натягивать на себя штаны и куртки из грубо выделанных шкур неведомых нам животных.

Внизу теперь плыли заснеженные горы. Я почему-то считал, что основная часть материка Медеи лежит в зоне теплого климата, но выяснилось, что это не так – ледяные гористые пустыни расстилались под брюхом УПР, на многие тысячи километров уходя на юг, к скованному вечными льдами океану.

Первый малый модуль лежал на склоне горы. Мы бы ни за что не заметили его, но Акка ткнула рукой в сторону огромного утеса, полностью покрытого снегом, и сказала:

– Вот модуль. Добраться до грузового отсека было очень сложно.

Разведчик снизился и сел. В открытый люк ворвался ледяной ветер, от которого у меня сразу перехватило дыхание и заслезились глаза. Снег, всюду снег. И бездонное, заполненное звездной пылью небо над головой. На востоке клубились темные тучи. Было очень холодно и довольно светло – снега мягко светились отраженным светом звезд.

– Идите за мной! – сказала Акка, выпрыгивая из кабины УПР.

Мы последовали за нашей провожатой, по колено проваливаясь в снег. Идти оказалось совсем недалеко, каких-нибудь тридцать метров.

Каменистая площадка. Огромная туша неизвестного животного, покрытого уже знакомым нам серебристым мехом. Колоннообразные лапы с полуметровыми когтями, плоская башка, оскаленная пасть, голубоватые зубы-мечи, покрытые инеем, и тусклые остекленевшие глазки.

– Это и есть снежный демон? – спросил Лускус. Акка кивнула.

Я заметил, что с задней части животного ободрана шкура, и невольно содрогнулся, представив, как под холодными звездами одинокая женщина свежевала этого монстра, мастеря себе одежду.

– Осторожно! Стойте здесь! – предупредила нас Акка, указывая под ноги.

Мы остановились. Она сделала несколько шагов, наступая точно на камни, и встала рядом с головой снежного демона.

– Теперь полностью повторите мой путь.

Мы двинулись по камням, стараясь не торопиться.

– Зачем такие предосторожности? – поинтересовался Лускус, когда мы встали рядом с Аккой.

Она в ответ усмехнулась и молча указала куда-то вверх. Я поднял голову и вскрикнул от неожиданности. Мы стояли на дне глубокого каменного колодца. В трех сотнях метров наверху виднелись заснеженные склоны гор и каплеобразный силуэт УПР.

– Какие-то шутки с пространством. Двое последних моих людей разбились здесь, пытаясь пройти, – просто сказала Акка и повела нас в обход туши.

Это было похоже на туннель, стены, пол и потолок которого состояли из шевелящейся мглы. Впереди возникло легкое сияние. Повеяло теплом. Воздух стал сухим, запахло озоном. Акка на ходу скинула шубу прямо на мглистый пол. Я увидел знакомые чешуйчатые доспехи, только теперь они сильно потускнели и на многих пластинах явно виднелись вмятины от ударов.

Мы вошли в огромную пещеру. Впрочем, слово «огромная» тут не уместно – из-за разлитого всюду серебристого тумана понять, на сколько метров или даже километров эта полость простирается в пространстве, оказалось невозможно. Звуки шагов исчезли. Мглистая субстанция словно глотала их. Акка остановилась.

– Это здесь, господа. Перед вами истинный хозяин Медеи. Я называю его – Он. Не знаю почему, быть может, из-за сочетания звуков, но Его устраивает это обращение. Он не живой, но с Ним можно говорить, если настроиться. У меня на это ушло двадцать семь дней…

– Э-э-э… Домина Анна, вы хотите сказать, что это… искин? Причем искин… м-м-м… не наш? – осторожно спросил Лускус, опасливо оглядываясь. Потом он непонятно пробормотал себе под нос: – Значит, никакого Наставника не будет. Жаль…

Пожав плечами, Акка сказала:

– Сейчас я попрошу Его показать вам… В общем, вы все поймете.

Она замерла, и некоторое время ничего не происходило. Потом я почувствовал головокружение. Вдруг туманная пещера исчезла. Я увидел звезды. Они неслись в бесконечной темной пустоте, и меня несло вместе с ними. Понять что-либо в сверкающей круговерти было решительно невозможно. Потом передо мной возник косматый оранжево-желтый шар неизвестной звезды. В ушах зазвенело, настойчиво и как бы раздраженно. Видимо, я должен был что-то сделать, но что? Звон усилился. Звезда ушла куда-то вверх, и мимо меня поплыли планетоиды. Третий из них показался удивительно знакомым.

– Олд-мамми! Земля! – воскликнул я вслух, но не услышал собственного голоса. Звон немедленно прекратился. Перед глазами поплыли знакомые с детства рисунки созвездий. Обе Медведицы, Кассиопея, зодиакальные звери и гады, Гончие Псы, нелепая Гидра… В ушах снова зазвенело. Звездное небо крутилась надо мной до тех пор, пока взгляд не зацепился за Плеяды, которые мой отец называл Стожарами. Звон стих, и вновь вокруг засверкали звезды, мгновенно слившись в серебряные росчерки. «Мы летим к Стожарам», – догадался я и тут же подумал, что такой полет невозможен. Слишком далеко. Даже оснащенные двойными дыроколами спейсеры потратят на путешествие к настолько удаленным галактикам сотни лет.

Словно в подтверждение моих мыслей наш «полет» прервался. Я увидел странное бурое небо, бурые же скалы, тонущие в оранжевом киселе. То здесь, то там сквозь кисель проносились какие-то неясные, расплывчатые тени. Неожиданно между скал взметнулись ввысь каменные башни, тут же обрушились, и на их смену пришли куда более величественные сооружения из металла.

«Он показывает нам историю их цивилизации!» – догадался я. Над остроконечными вершинами башен уже парили какие-то нелепые аппараты, затем иглообразные ракеты пронзили небесный свод и унеслись в чернильный мрак космоса. Вот уже бурую планету окружили рукотворные орбитальные кольца, вот уже странные, бесформенные, окутанные переливающимися силовыми полями звездолеты рванулись прочь от своей колыбели.

А потом пришла смерть. Нечто надвинулось из ниоткуда и принялось пожирать звезду за звездой, заполняя космос разноцветными полосами газа, растянувшимися на десятки световых лет. И тут я увидел объект «Зеро». Точнее, это был не объект. Это было скопище знакомых мне гигантских шаров, объектов «Зеро», висящее в пространстве. Вот вокруг них вспыхнули силовые поля – и шары рванулись в разные стороны, мгновенно пропав из виду. А следом уже наползала бесцветная смерть, и бурая планета исчезла, перестав быть…

Морок закончился так же внезапно, как и наступил. Я увидел Лускуса, Акку, пещеру. В голове теснились сотни вопросов, но одноглазый опередил меня.

– Мы видели сейчас гибель их мира?

– Да. Но перед тем как погибнуть, они разослали по Вселенной сотни капсул, – ответила Акка. – В каждой – миллионы зародышей и все, что нужно для развития этих существ. И аппарат, подобный Ему…

– А как они выглядят? – быстро спросил Лускус.

Акка покачала головой:

– Не знаю. Он не показывает. По большому счету это и неважно. С лица воды не пить. Важно другое. Он должен подготовить планету, оберегать и защищать капсулу. В общем, там много нюансов…

– То есть вы хотите сказать… – начал Лускус, и я вдруг понял, что он очень напуган. Пожалуй, я еще никогда не видел этого человека настолько испугавшимся.

– Из общения с Ним я поняла, что Он вместе со спорой прибыл на Медею пятнадцать земных лет назад и с тех пор выполняет свою задачу. Важный момент: чтобы спора смогла развиваться и дать начало цивилизации, на планете не должно быть разумной жизни. При этом Он не имеет права на убийство разумных существ…

– Угу, а помешать тому, чтобы эти самые разумные существа резали тут друг друга почем зря – этого он не захотел, что ли? – пробурчал Лускус.

– Я спрашивала у Него, – тихо и серьезно ответила Акка. – И Он дал понять, что посчитал наши конфликты проявлениями естественных для нашей цивилизации социальных процессов, что-то вроде коллективной эвтаназии, сопровождающейся ритуальными поединками.

Лускус выпучил единственный глаз – и ничего не сказал.

Акка продолжила:

– Он попытался помешать колонизации Медеи мягко – уничтожил автоматы на орбите, дабы внушить нам, что планета опасна, просканировал спейсеры и изменил элементный состав планетного вещества, исключив широко применяемые у нас металлы и сырье для изготовления синтетических материалов, а когда мы все же начали высадку, отключил электричество. Не спрашивайте меня как. Он не может объяснить, а я – не физик. А когда Елисеев со своими спутниками совершенно случайно нашел спору, Он произвел локальный темпоральный сдвиг, который позволил споре поменять место дислокации, но и тогда не стал никого убивать.

– Стало быть, мы зря искали объект «Зеро», – прошептал Клим.

Акка между тем продолжала:

– Люди с яростным упорством лезли и лезли на эту планету – и в итоге получилось то, что получилось. Пат. Ситуация, из которой нет выхода. Уничтожить разумных существ Он не может. Мало того, Он, следуя своей странной логике, даже воздействовал на нас, изменив наследственные поражения, полученные людьми во время Эпидемии на Земле. Поэтому стерилы смогли иметь детей.

– А как же «пятнуха»? – спросил я.

– Вы же получили возможность добыть вакцину! – несколько раздраженно бросила Акка.

– Ого! Ты… то есть этот наш пострел… – я мотнул головой в сторону серебристого тумана, – и тут поспел? Он что, всемогущ? Мы встретили… Бога?

– Нет, не всемогущ! – в отчаянии крикнула Акка. – К примеру, Он не властен над гравитационными полями, видимо такие технологии были неизвестны его создателям. Ни генерал Жильберт, ни высадка грейтов на остров не состоялись бы, если бы Он мог этому помешать. И вообще, Клим, помолчи!

Видно было, что Акка не хочет говорить со мной о том, что она считает сейчас неважным. Она обращалась к Лускусу, точнее, даже не к Государственному канцлеру Временного правительства Медеи, а к полковнику Главного управления разведки Федерации:

– Поймите, сейчас у Него нет вариантов для разрешения возникшей проблемы, и Он пошел на контакт с первым нашедшим его человеком – со мной. Я долго размышляла и решилась. Но все же я попросила Его включить энергию, чтобы найти вас, господин полковник, и посоветоваться…

– Посоветоваться? – тихо произнес Лускус. – Но вы же сами сказали, что уже приняли решение…

– Да, приняла! Поймите, нам выпал уникальный шанс. Мы сумеем не просто взаимно обогатить друг друга знаниями, мы еще и постараемся понять, как бороться с тем, что убило их цивилизацию! Это очень важно, полковник! Это важнее всех ваших военно-шпионских игрищ…

Акка говорила вдохновенно, и я видел, что она в самом деле приняла решение. Лускус сгорбился, левая рука его нырнула за пазуху.

– Вы уже дали команду на активизацию объекта «Зеро»? – все так же тихо спросил он, делая короткий шаг в сторону.

– Нет, – устало помотала головой Акка. – Для этого мне снова нужно войти в контакт с Ним, а Ему – опять отключить электроэнергию. Он сделает это, как только получит сигнал от меня. Он не может рисковать. Видимо, у Него стоит некий барьер, ограничитель пределов возможной угрозы для капсулы.

– В таком случае, майор Морозова, мне придется вас убить, – просто сказал Лускус и вытащил пистолет, принадлежавший пилоту «рогатого» турболета.

Акка побледнела. Когда она чего-то не понимала или терялась, что, впрочем, бывало крайне редко, она щурила глаза и становилась похожа на девушку с черно-белой фотографии из Музея войн. Эту девушку звали Александра, она жила в Великом веке и застрелила из винтовки с оптическим прицелом 43 немецких солдата. Так вот, сейчас глаза у Акки стали, как у той девушки – холодные и безжалостные.

Лускус поднял руку. Он стоял в двух шагах от меня. Я отчетливо видел пистолет, видел надпись, вытравленные латинские буквы на черном стволе – «SIG – Sauer».

– Полковник Грибов… Максим Афанасьевич! – с нажимом произнесла Акка и беспомощно уронила руки. На меня она не смотрела. Тоскливо тянулись секунды.

– Мне очень жаль, майор, – сказал Лускус и большим пальцем сдвинул какой-то рычажок. Я в этот момент почему-то вспомнил, как Акка однажды назвала меня генавриком. Не генавром, то бишь героем нашего времени, а генавриком…

Наверное, он бы успел выстрелить – все же подготовка у офицеров Главного управления разведки Федерации куда лучше, чем у бывшего сержанта ВКС. Успел, если бы краем своего единственного глаза заметил, что я вытащил звенч. Но я стоял с другой стороны, и Лускус меня не видел…

* * *

Космос – пуст и мертв. Нет, с точки зрения науки он, конечно же, наполнен материей во всех ее агрегатных состояниях. Космос изменчив, неоднороден, в его глубинах полыхают мириады звезд, вокруг них длят свой вечный бег планеты; частицы вещества прошивают его призрачную плоть, мчатся по орбитам кометы и астероиды, вальяжно дрейфуют бескрайние облака газа, звездный ветер колышет космическую пыль, и черные дыры пожирают все, что попадает в зону их притяжения.

Но по человеческим меркам космос – это Великое Ничто, пустыня, царство мрака, враждебное всему живому. Космос – тюрьма, во множестве камер которой ростки жизни навечно заперты за неодолимыми засовами планетарных атмосфер.

Лишь разум хомо сапиенсов, разум, порожденный земной эволюцией, сумел взломать эти засовы. Сквозь пространство и время сыны олд-мамми идут и идут – в бесконечность, раздвигая границы своего мира до самых далеких звезд.

И всюду ищут они не только пригодные для жизни планеты, не только новые знания, но и разум, подобный собственному…

Москва. 2008 год

Примечания

1

Стихи Ионы Дегена.

Content

Сергей Волков
Планета битв

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания