Фриман Филипп

Юлий Цезарь

Предисловие

Однажды в конце занятия со своими студентами, которым, как помнится, я читал лекцию по латинской грамматике, я заметил, что внимание слушателей рассеивается и они то и дело поглядывают на окна, за которыми во дворе свободные от занятий студенты, пользуясь превосходной погодой, получают удовольствие от игры в «летучие тарелки». Решив вернуть утраченные позиции, я посчитал разумным отступить от наскучившей аудитории темы и задал вопрос из римской истории:

— Кто из вас слышал о Юлии Цезаре? — Все подняли руку, и я задал новый вопрос: — И что же вы о нем знаете?

Наступило длительное молчание, после чего одна из студенток произнесла:

— Его, кажется, закололи кинжалом. Об этом упоминает Шекспир, чье творчество мы изучали в школе.

— А когда убили Юлия Цезаря?

Студенты разом уперлись взглядами в свои столы, словно намереваясь проверить их состояние, затем один из них поднял голову и неуверенно произнес:

— Кажется, это случилось в мартовские иды.

— Превосходно. — Я, как всегда, не упустил подвернувшуюся возможность похвалить сообразительного студента. — Юлия Цезаря убили римские сенаторы. Это случилось в Помпеевой курии в мартовские иды, а точнее — 15 марта. А что вы еще знаете о Юлии Цезаре?

Снова наступило молчание, после чего мне неуверенно сообщили:

— Кажется, Цезарь был эпилептиком, а еще, когда он появлялся на свет, его матери сделали кесарево сечение.

— Вы правы только частично, — пояснил я. — Юлий Цезарь действительно страдал эпилепсией, а что касается кесарева сечения, то это — досужие выдумки.

Оставшееся до конца занятия время я посвятил рассказу о жизни Юлия Цезаря. Я рассказал о том, что Цезарь родился в бедной, но знатной семье, о том, что он пренебрег повелением диктатора Суллы развестись со своей женой, хотя отказ подчиниться грозил ему, по меньшей мере, опалой, о том, как Цезарь однажды попал в руки пиратов, и, наконец, рассказал о его карьере — карьере волевого и властолюбивого человека, ставшего политиком, полководцем, законодателем и верховным понтификом. Упомянул я и о том, что мы обязаны Цезарю юлианским календарем, которым с небольшим изменением пользуемся поныне.

Когда после занятия я покинул аудиторию, то в коридоре услышал, как один студент говорит другому:

— Я и понятия не имел, что Цезарь был таким выдающимся человеком.

Неизменно приятно слышать, когда студенты обсуждают преподнесенный им на занятиях материал и проявляют довольство, узнав нечто новое.

Вернувшись в свой кабинет, я подумал о том, что не только мои студенты, но и многие люди мало что знают о жизни Юлия Цезаря.

О Юлии Цезаре бытуют разные мнения. Некоторые считают его одним из величайших героев в истории человечества, другие — одним из величайших злодеев. Данте наделил Цезаря блаженной жизнью среди благочестивых язычников, а его убийц, Брута и Кассия, поместил в ад, в самое его пекло. Марк Твен с присущей ему иронией написал, что Цезарь воевал с варварами не потому, что они досаждали римлянам, а по причине того, что он «возжелал захватить их земли и даровать блага римской цивилизации вдовам и сиротам». А вот Шекспир восхвалял как Цезаря, так и заговорщиков, убивших его.

Современные ученые расходятся в оценке Юлия Цезаря. Одни считают его справедливым правителем, отличным от диктаторов двадцатого века; другие относятся к нему с неприязнью, считают Цезаря человеком, обрекшим на смерть большое количество людей и заменившим магистратуры императорской властью. В своей книге я не собираюсь ни восхвалять Юлия Цезаря, ни приравнивать его к известным тиранам, я просто хочу рассказать о нем, чтобы желающие смогли побольше узнать об этом примечательном человеке и окунуться во времена его жизни.

Я в неоплатном долгу перед теми, кто помог мне написать и издать эту книгу. Прежде всего, выражаю глубокую благодарность профессорам Техасского и Гарвардского университетов, которые любезно предоставили мне необходимые сведения о жизни Древнего Рима. При работе над книгой меня вдохновлял и поддерживал мой собственный институт, Лютер-колледж, расположенный на живописных холмах на северо-востоке Айовы. При подготовке книги к изданию мне оказали большую помощь Жуэль Дельбурго, Боб Бендер и Иоханна Лай. Я также весьма признателен Джейни Ли из «Хани Дизайне», сделавшей мне замечательный сайт и предоставившей в мое распоряжение фотографии римского Форума. Благодарю за неоценимую помощь сотрудников библиотек Гарвардского университета и Бодуен-колледжа. Конечно, я также весьма признателен своей многострадальной жене Алисон, которой пришлось выслушивать бесконечные разговоры о римской политике, весталках и структуре галльских племен. Особо выражаю благодарность своим студентам, которые помогли мне увидеть классический мир незашоренными глазами. Их энтузиазм неизменно способствовал мне в работе.

Хронологическая таблица

Годы до н. э.

753 Основание Рима.

Около 500 Римляне обретают государственную независимость в форме республики.

390 Разграбление Рима галлами.

264-241 Первая Пуническая война.

218-202 Вторая Пуническая война. Вторжение Ганнибала в Италию.

196-146 Третья Пуническая война. Разрушение Карфагена.

133 Тиберия Гракха избирают народным трибуном.

121 Убийство Гая Гракха.

107 Мария избирают консулом.

105 Кимвры и тевтоны наносят римлянам поражение.

100 13 июля родился Юлий Цезарь.

91 Начало Итальянской войны.

88 Поход Суллы на Рим.

87 Цезаря избирают жрецом Юпитера.

84 Цезарь женится на Корнелии.

81-79 Диктатура Суллы в Риме.

80 Цезарь служит в Азии, получает в награду дубовый венок.

75 Цезарь попадает в руки пиратов.

73-71 Восстание Спартака.

69 Цезарь произносит похвальные речи над Юлией (женой Мария) и Корнелией во время их похорон.

67 Цезарь женится на Помпее.

63 Цицерона избирают консулом. Заговор Катилины. Цезаря избирают верховным понтификом.

62 Обвинение Клодия в святотатстве. Цезарь разводится с Помпеей.

61 Цезарь управляет Дальней Испанией.

60 Заключен Первый триумвират.

59 Цезаря избирают консулом. Помпей женится на Юлии. Цезарь женится на Кальпурнии.

58 Начало Галльской войны.

57 Цезарь воюет с бельгами.

56 Цезарь воюет с венетами.

55 Цезарь переправляется через Рейн. Первая экспедиция в Британию.

54 Вторая экспедиция в Британию. Смерть Юлии.

Восстание Амбиорика.

53 Красса убивают в Парфии.

52 Клодия убивают в Риме. Восстание Верцингеторига в Галлии.

51 Конец Галльской войны.

50 Курион предотвращает сложение власти Цезарем.

49 Цезарь переходит Рубикон.

48 Цезарь наносит поражение Помпею при Фарсале, отправляется в Египет.

47 Цезарь одерживает победу над Фарнаком при Зеле и высаживается в Африке.

46 Самоубийство Катона. Возвратившись в Рим, Цезарь справляет блестящие триумфы. Он становится диктатором на десять лет.

45 Цезарь кладет конец вооруженному сопротивлению сил Помпея в Испании. Становится пожизненным диктатором.

44 Цезаря убивают в мартовские иды.

42 Брут и Кассий терпят поражение при Филиппах.

31 Октавий побеждает Антония и Клеопатру.

Пролог

НА БЕРЕГУ РУБИКОНА

Холодный зимний дождь поливал прибрежные горы. Дождевые воды собирались в поток, скатывавшийся мимо пустовавших пастушьих хижин в узкую береговую равнину и пополнявший собою впадавшую в море реку. Из года в год в течение нескольких тысяч лет путники, оставив Северную Италию, шли берегом Адриатики вдоль подножия заснеженных Альп и подходили к этой реке, чтобы ее пересечь и оказаться в теплых краях. Летом в засуху эта река превращалась в маленький ручеек, а в зимнюю пору становилась широкой и полноводной.

В ненастный январский день 49 года Гай Юлий Цезарь сидел на берегу Рубикона и смотрел на юг в сторону Рима. Последние восемь лет Цезарь вел упорную и зачастую жестокую войну в Галлии, чтобы присоединить эту обширную местность к Риму. Военная кампания увенчалась успехом. Он не только покорил населявшие Галлию кельтские племена, но и дал ясно понять германцам, что им лучше держаться своей собственной территории и не помышлять о захвате земель по другую сторону Рейна. Кампания обернулась и богатой военной добычей, сделавшей Цезаря весьма состоятельным человеком. Богатства, военные победы, безупречная родословная и государственный ум были достаточны для того, чтобы вселить страх в политических противников Цезаря. Эти самозваные защитники Римской республики десятилетиями боролись против ненавистных им реформ, в которых Рим нуждался больше всего. Консерваторы-оптиматы, возглавлявшиеся неукротимым Катоном, стремились управлять обширными землями, простиравшимися от Сирии до Испании, как и прежде, в угоду небольшому числу семейств, словно Рим до сих пор был небольшим поселением, окруженным семью холмами. Власть, дальновидность и амбициозность Юлия Цезаря являлись для них угрозой, с которой они раньше не сталкивались, и потому оптиматы были полны решимости разделаться с Цезарем, чего бы это ни стоило.

Цезарь делал все возможное, чтобы избежать гражданской войны. Когда политические противники предложили отстранить его от командования римскими легионами в Галлии и предать суду в Риме, Цезарь переиграл их и избежал прямой конфронтации. Когда предводитель его малонадежных союзников полководец Помпей вместе с безответственными сенаторами допустили в Риме хаос, сопровождавшийся поджогами на Форуме, Цезарь не стал вмешиваться в драматические события и сенат провозгласил Помпея диктатором. Когда Катон и его союзники потребовали от Цезаря отправить два легиона на борьбу с неуступчивыми парфянами, он подчинился, хотя солдаты остались в Италии служить Помпею. Цезарь даже предложил, чтобы избежать конфронтации, распустить свою армию, если Помпей сделает то же самое, но сенат отклонил все его мирные предложения, оскорбил его представителей и принял постановление, в котором Цезарю предлагалось отдаться в руки его коварных противников.

И вот теперь в начале нового года Цезарь находился на берегу Рубикона, реки, отделявшей Цизальпинскую Галлию (провинцию, которой он управлял) от Италии. Он оставил в своей провинции большую часть своей армии, приведя к Рубикону лишь один легион. Но если он переправится через реку даже с одним легионом, все равно это будет означать, что он выступил против Рима.

Цезарь провел день в близлежащем городе — присутствовал при упражнениях гладиаторов, а затем трапезничал вместе со своими друзьями. После захода солнца Цезарь поднялся из-за стола и попросил гостей подождать его. Вместе с наиболее преданными друзьями он сел в наемную повозку, в которой добрался до Рубикона. На берегу быстрой теперь реки он остановился, раздумывая, на какой шаг он отваживается. Он вспомнил недавний сон, который не предвещал ему ничего хорошего, если он выступит против Рима. Цезарь заколебался, обдумывая свой дерзостный замысел, склоняясь то к одному, то к другому решению. Затем он поделился сомнениями с присутствовавшими друзьями. Все остановились на том, что если Цезарь перейдет Рубикон, то этим принесет Риму великие бедствия, но если Цезарь станет бездействовать, то это приведет к его собственному падению.

Наконец Цезарь, преисполнившись уверенности в успехе своего предприятия, подошел к самому берегу и, воскликнув во всеуслышание: «Жребий брошен!», ступил в ледяной поток.

Галлия времен Юлия Цезаря

Глава первая

ЮНЫЕ ГОДЫ

Когда пираты потребовали у Цезаря выкуп в двадцать талантов, он рассмеялся, заявив, что они не знают, кого захватили в плен, и сам предложил дать им пятьдесят талантов.

Плутарх[1]

В начале второго века н. э. римский писатель Светоний написал знаменитый труд «Жизнь двенадцати Цезарей», в котором привел биографии римских правителей от Юлия Цезаря и Августа до Калигулы, Клавдия и Домициана. К сожалению, начало этого сочинения до нас не дошло (будучи утраченным, вероятно, в Средневековье), а текст, который сохранился до наших дней, начинается словами annum agens sextum decimum («На шестнадцатом году жизни…»). Стоит заметить, что мало известно и о детстве многих других именитых людей, оставивших значительный след в истории, к примеру таких, как Сократ, Жанна д'Арк и даже Авраам Линкольн. Обычно трудно предположить, что тот или иной ребенок прославится, и потому сведения от таком человеке становятся достоянием публики, когда человек этот становится взрослым.

Однако, к счастью, нам известно довольно многое о том историческом фоне, на котором Юлий Цезарь взрослел и воспитывался. То время было богато историческими событиями, и античные авторы, такие как Цицерон и Светоний, описали эти события в своих сочинениях, поэтому о реалиях, в которых взрослел Юлий Цезарь, известно больше, чем об исторической обстановке, сопутствовавшей детству и юности многих других известных людей, живших позже него.

Семья Юлиев вела свое происхождение от легендарного Юла (Аскания), сына троянского героя Энея и правнука богини Венеры, но, несмотря на свою родовитость, Юлии долгое время в римских властных структурах были на второстепенных ролях. У всех Юлиев к концу второго столетия ничего не было за душой, кроме своего безупречного имени, как, к примеру, у вельмож викторианской эпохи, давно продавших свое последнее фамильное серебро. Только после того как Юлия, тетка Юлия Цезаря, вышла замуж за Гая Мария, неродовитого, но богатого и амбициозного римского полководца, положение семьи пошло в гору. Отец Юлия Цезаря сочетался браком с Аврелией, дочерью Котты, бывшего консула из богатой семьи. Аврелия была умной и образованной женщиной, пекшейся о карьере и благосостоянии сына.

РОДОСЛОВНАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ

Цезаря, когда он добился успехов в жизни, почитали как бога, но рождение его (а случилось это в сотом году) было самым обыкновенным. То, что он появился на свет благодаря кесареву сечению, которое сделали его матери, всего-навсего миф, возникший из происхождения его имени. Кроме того, в римском фольклоре бытовало суждение, что ребенка, родившегося в результате хирургического вмешательства, ожидает великое будущее. В стародавние времена женщина, которой делали кесарево сечение, в большинстве случаев умирала, и потому, вероятно, могло считаться, что она жертвует собой ради жизни ребенка и наделяет его необыкновенными силами. Аврелия, мать Юлия Цезаря, после того как его родила, прожила еще почти пятьдесят лет, так что роды эти, по всей вероятности, прошли без существенных осложнений. В римской истории кесарево сечение производилось на умерших роженицах (иногда удавалось таким путем извлечь еще живого младенца) или в тех случаях, когда спасти роженицу не представлялось возможным.

В результате кесарева сечения появились на свет Сципион Африканский и некоторые другие известные римляне, включая предка Юлия Цезаря. Этот предок, согласно некоторым античным источникам, был causes (извлечен при рождении через разрез тела матери). По этой причине человек этот получил прозвище Цезарь, которое затем перешло ко всем представителям рода Юлиев. Согласно другим источникам, имя Цезарь возникло по той причине, что у одного из предков Юлия Цезаря были длинные гладкие волосы (caesaries).

Согласно римским обычаям, Юлий Цезарь получил имя отца. Как многие римляне, занятые политическими и военными предприятиями, отец Юлия Цезаря бывал дома нечасто, и Цезарь взрослел, встречаясь с отцом лишь от случая к случаю. В девяностые годы отец Цезаря занимал высокую должность в магистратуре, а затем служил в Азии. В 85 году, когда Цезарь достиг зрелого возраста и отцу надлежало бы заняться его воспитанием, он неожиданно умер в Пизе, находясь на военной службе. У Цезаря было две сестры, обе — Юлии. У одной из них была дочь по имени Атия, которая стала матерью будущего императора Августа.

И в городах, и в селениях сердцем римского общества являлась семья. Она состояла из отца, матери, сыновей, незамужних дочерей и всех других домочадцев, включая слуг. Старший мужчина как paterfamilias (глава семьи) был в доме полновластным хозяином. Он мог предать смерти свою жену и продать в рабство детей, но этому обычно препятствовала община, и проявления деспотизма такого рода случались редко. Согласно римским законам, женщины были неправоспособны вести самостоятельно какие-либо дела, им было положено находиться под постоянным контролем сначала отца, а затем — мужа. Правда, практика не всегда согласовывалась с теорией. По крайней мере, у себя дома женщины вели хозяйство по своему усмотрению, и лишь некоторые мужья по своему неразумию вмешивались в этот процесс. А вот получить развод женщине было несложно, при этом после развода ей возвращалось ее приданое. Детская смертность от различных болезней в Древнем Риме была высокой; кроме того, нередко от нежелательных новорожденных детей (особенно девочек) избавлялись, унеся такого младенца в горы и там оставив.

Несколько родственных римских семей составляли gens (род). Каждый член рода наследовал родовое имя. Так, в имени Гай Юлий Цезарь Гай — персональное имя, Юлий — родовое имя, а Цезарь — прозвище. Прозвище переходило от отца к сыну и не характеризовало конкретного человека, хотя при своем зарождении несло специфическую нагрузку. К примеру, Брут значит «Глупый», Насон — «Носатый», а Цицерон — «Горох».

С древних времен римское общество делилось на имущих и неимущих. Семьи знатного рода, такие как Юлии, Фабии и Корнелии, именовались патрициями, а простые люди звались плебеями или плебсом. Плебеи, правда, были людьми свободными, часто владели небольшим участком земли и занимались собственным делом, но без надежды подняться до патрицианских высот. Большинство патрициев и плебеев считали такое размежевание общества общепринятым и естественным.

Плебей извлекал для себя определенную выгоду, если становился клиентом патриция. Система клиент — патрон в римском обществе была одной из наиважнейших. Если плебей становился клиентом патриция, он был обязан оказывать ему политическую поддержку, а иногда и служить в его войске. Патриции, привлекая к себе клиентов, поднимали свою репутацию и, в свою очередь, воздавали клиентам тем, что брали их под свое покровительство, оказывали им материальную помощь, а также поддерживали при решении насущных проблем общины. Отношения между патронами и клиентами, хотя и не имели легального основания, были взаимовыгодными и редко разлаживались. Римлянин мог оставить свою жену, продать свой голос покупщику, предложившему наивысшую цену, но отношения между клиентом и патроном считались священными.

Несмотря на тесные связи между клиентами и патронами, в раннереспубликанский период Римского государства между ними случались серьезные разногласия. Невыполнение патрициями своих обязательств и недовольство плебеев проводившимися политическими реформами вынуждали последних организовываться, чтобы бороться с нововведениями, а экономический спад в пятом веке привел к проявлению плебеями крайнего недовольства. Большинство патрициев выдержало случившийся кризис, а вот многие плебеи оказались в долгах, а некоторые даже попали в рабство своим кредиторам. С течением времени римлянам приходилось служить в войсках все дальше и дальше от домашнего очага. Когда Рим контролировал лишь небольшой район вокруг города, военная служба надолго не отвлекала людей от работы на ферме. Однако после завоевания Римом Центральной Италии плебеям, служившим в армии, приходилось находиться вдали от дома. Без рабочих рук небольшие фермы прекращали свое существование.

Чтобы добиться уступок от стоявших у власти патрициев, плебеи придумали хитроумный маневр. В 494 году они все вместе организованно покинули город и обосновались на близлежащем холме. Патриции оказались в затруднительном положении: работать и обслуживать их стало некому. Тогда сенат послал в лагерь плебеев Meнения Агриппу, уважаемого купца. Встретившись с плебеями, Агриппа рассказал им римскую притчу о желудке и конечностях человека. Однажды конечности человека устали кормить желудок и решили не давать ему пищу, пока он не смекнет, что зависит от остальных частей тела. Однако из-за того, что желудок оставался пустым, тело ослабело. Тогда конечности человека сообразили, что желудок также является существенной частью тела. Плебеи поняли притчу и пообещали вернуться в Рим, как только патриции предоставят существенные уступки в правах. В следующем столетии плебеи еще четырежды уходили из города, когда дело доходило до их притеснения, и каждый раз добивались обретения новых гражданских прав.

Со временем ситуация изменилась. Некоторые плебеи разбогатели, а некоторые патриции, наоборот, обеднели, и им оставалось гордиться лишь своим знатным именем. Разбогатевшие плебеи стали объединяться с теми патрициями, которые все еще имели приличный достаток и политическое влияние. Патриции вместе с верхушкой плебеев образовали новый социально привилегированный класс — нобилитет, который стал так же стремиться к власти, как и давешние патриции. Однако основная масса плебеев до власти не допускалась и продолжала роптать, в то время как обедневшие старые патрицианские семьи, такие как семья Юлиев, мечтали о лучших днях.

Юлий Цезарь родился и рос в Субуре, предместье Рима, находившемся неподалеку от Форума. Субура была бедным районом, главным образом населенным торговцами, проститутками и мигрантами, в число которых входило множество иудеев. Похоже, что, несмотря на обретенные связи с высокопоставленными людьми, у родителей Цезаря просто не было денег, чтобы поселиться на престижном Палатинском холме.

Юлий Цезарь, вероятно, рос в маленьком домике, втиснутом между таверной и мясной лавкой. Как и многие нынешние строения в Риме, дом, в котором жил Цезарь, выходил фасадом во двор, являя улице лишь входную деревянную дверь. На нижнем этаже подобных домов обычно располагались небольшие торговые помещения, отделенные от остальной части дома. Посетителей, приходивших в дом Цезаря, встречал слуга, который провожал их в жилые помещения дома через vestibulum (вестибюль), предназначавшийся для хранения верхней одежды и обуви. Слуга также мыл ноги каждому гостю, ибо римские улицы были грязными да еще и усеянными испражнениями животных. В центре дома находился открытый атрий, часто с небольшим прудом в центре. Вокруг атрия располагались спальни, кухня и кладовые. Для естественных отправлений пользовались горшками, которые слуги опорожняли в ближайшем отхожем месте. Верхние комнаты дома занимали хозяева. Ходить за покупками далеко было не надо. Все, начиная со свежеиспеченного хлеба и колбасы и заканчивая экзотической парфюмерией из Аравии, можно было купить рядом с домом. Юлий Цезарь, должно быть, жил окруженный всевозможными запахами и разноязычной речью. Кроме латыни в Субуре можно было услышать греческую, арамийскую, галльскую и коптскую речь и еще множество всяких наречий, на которых изъяснялась разношерстная публика.

Важной частью жизни Юлия Цезаря являлась религия, но тогдашнее поклонение божествам значительно отличалось от нынешнего отправления религиозных обрядов. Римляне почитали numina (духов), обитавших в полях и домах, но их божественная природа им была не ясна. Кроме того, по верованиям римлян, существовали домашние божества penates (пенаты) и lares (лары), охранявшие домашний очаг и семью. Божества эти были благожелательными, но могли причинить и вред, если их сердили или забывали о них. В каждом римском доме имелся ларарий, стоявший в нише особый шкаф, считавшийся местом почитания лар, пенатов и других богов, охранявших дом и семью. В ларарии для этих богов оставляли еду со стола семьи. Римские домашние божества успешно сосуществовали с персонифицированными богами: Вестой, богиней домашнего очага, Янусом, богом дверей, Юпитером, богом дождя, и Марсом, божеством плодородия. В отличие от нынешних верующих, римляне не придерживались определенных символов веры и вероучения — имело значение лишь личное отношение к божествам. Милость богов можно было снискать принесением им в жертву какого-либо животного и получить взамен должное воздаяние. Такое соприкосновение с божествами имело деловую основу, не окрашенную эмоциями. Обращаясь к богу, римлянин говорил: «Dout des» («Воздаю тебе, а ты воздай мне»). К другим верованиям, пришедшим в римские земли, местные жители относились с неодобрением.

Римская государственная религия произошла из отправлений домашних религиозных обрядов. Возведенные в Риме храмы, перенявшие архитектуру этрусков и греков, представляли собою по существу большие домашние места поклонения. Римский государственный культ позаимствовал домашних семенных духов и превратил их в богов, изменив или расширив их полномочия. Марс из бога плодородия превратился в бога войны, Янус стал божеством городских ворот, Юпитер превратился в верховного бога. На Форуме воздвигли храм Весты, ставшей богиней очага римской общины.

Появились специальные религиозные должности, такие как авгуры и фламины. Авгуры (римские жрецы) улавливали поданные божеством знаки и их толковали. Фламины были жрецами определенного бога. Среди них выделялись flamen dialis (фламин Юпитера) flamen martialis (фламин Марса) и flamen quirinalis (фламин Квирина; впоследствии под именем Квирина почитался вошедший в число богов основатель Рима Ромул). Высшие религиозные должности занимали только представители знати. Правда, всем фламинам запрещалось заниматься политикой. Центральное место в римском государственном культе занимали pontifices (понтифики), которые давали свое заключение относительно всех сакральных деяний и предприятий, чтобы обеспечить согласие с божествами, и тем самым могли (в отличие от авгуров и фламинов) осуществлять свое влияние на политику. Коллегию понтификов возглавлял верховный понтифик, имевший титул «главный мостостроитель», позднее легализованный римским папой. Юлий Цезарь при своем возвышении занимал должность фламина Юпитера, а затем стал верховным понтификом.

Жрецами Весты были девственные весталки, отбиравшиеся из знатных семейств, которые в течение тридцати лет должны были исполнять жреческие обязанности: поддерживать в храме вечный огонь и выпекать специальные хлебцы для религиозных празднеств и церемоний. В храме Весты предметов поклонения было мало, отсутствовала даже статуя этой богини, но зато — что выглядит достаточно странным — имелось изображение возбужденного фаллоса. Весталки пользовались исключительными почестями и привилегиями, ибо блюли строгий обет целомудрия, но они не были изолированы от римского общества и даже принимали участие в вечеринках. Однако если они теряли обязательную для них девственность, их зарывали живыми в землю. По истечении службы в храме весталки могли выйти замуж, но пользовались этим правом немногие.

Отец Цезаря дома бывал нечасто, и потому образованием и воспитанием сына занималась Аврелия, на время откладывая хозяйственные дела, надзор за слугами и перебранки с соседями. Жизнь римской женщины не ограничивалась условностями, как жизнь гречанки. В Афинах во времена Платона жизнь, как молодой девушки, так и замужней женщины, протекала почти исключительно дома. Гречанки не имели практического доступа к образованию и общественной жизни. В Риме женщины занимали более уважаемое и свободное положение. На римских улицах неизменно сновали женщины, отправившиеся за покупками или в гости. Женщины посещали театры, спортивные состязания и даже суды. Бедные римлянки трудились вместе со своими мужьями на фермах и в лавках, но и зажиточные женщины не вели праздную жизнь. Они были хорошо образованы, их участие в общественной жизни было обычным явлением, с мужьями они вели себя раскрепощенно, свободно, смело высказывая собственные суждения. В Греции практиковались сампосии — пирушки, в которых участвовали только мужчины; в Риме женщины садились за стол вместе с мужчинами и принимали участие в разговоре.

Девушки обычно выходили замуж, когда им было около двадцати, за мужчин старше себя. Церемония бракосочетания была простой и веселой. Жених, придя в дом невесты, брал ее за правую руку и произносил обет верности. Затем приносилась в жертву свинья, после чего гости кричали: «Feliciter!» («Желаем счастья!») После этого следовало торжественное застолье. Брачный обряд считался полностью завершенным, когда муж переносил жену через порог их нового дома, чтобы предотвратить разлады в семейной жизни. Однако и в позднереспубликанские времена, похоже, не все мужчины отваживались на подобную ношу. В 131 году Метелл Македонский, выступая в сенате и обращаясь к неженатым мужчинам, произнес такие слова:

Если бы мы могли жить без жены, то, конечно, были бы избавлены от неприятностей и стеснений. Однако природой предрешено, что хотя с женщинами жить нелегко, обойтись без них невозможно. Поэтому в вопросах семьи и брака мы должны исходить из наших долгосрочных потребностей, а не жить в безмятежности сегодняшним днем.

Основной целью женитьбы являлось продолжение рода, и большинство римлян в конечном счете обременяли себя семейными узами. Однако можно предположить, что многие римляне были счастливы в браке. Об этом свидетельствуют установленные на кладбищах памятники умершим женам с надписями, исполненными подлинной скорби безутешных мужей. И все же разводы и повторные браки по финансовым и политическим соображениям были не редкостью. А вот родители Цезаря оставались друг с другом до кончины отца.

Когда Цезарю было несколько дней, он был официально принят в семью, что засвидетельствовал совершенный lustratio (религиозный обряд очищения). Согласно принятому в Риме закону, отец мог отказаться от любого младенца с физическим недостатком, но был обязан принять в семью всех родившихся мальчиков (если они здоровы) и, по меньшей мере, одну новорожденную девочку. Больные и внебрачные дети нередко обрекались на смерть. Однако это не значит, что римляне не любили детей. В те времена детская смертность была большой, и многие римские семьи стремились завести как можно больше детей также за счет приемышей, оставшихся без родителей. Семья Аврелии, растившей сына и двух дочерей, по римским меркам считалась маленькой.

Юлий Цезарь рос в окружении женщин, которые присматривали за ним. В Риме бытовали телесные наказания, но детям было чем утешить себя. Младенцы тешились погремушками, в том числе зверьками из дерева, набитыми камушками. Сестры Цезаря играли в тряпичные куклы, располагавшиеся в кукольных домиках, обставленных мебелью им под стать. В распоряжении Цезаря были чучела различных животных, мечи, обручи, качели, настольные игры.

Образование в Риме было сугубо частным и не имело четкой организационной структуры. Римские дети посещали частную школу или занимались дома с учителем. Во времена Юлия Цезаря система среднего образования представляла собою в целом копию эллинистической системы, но не являлась государственным институтом. В семь лет дети начинали заниматься с ludi magister (школьным учителем), который обучал их греческой и латинской грамматике, арифметике и письму. Учителями часто являлись образованные вольноотпущенники, державшие частную школу. Такая школа, вероятно, имелась и в Субуре, но Цезарь и его сестры занимались с домашним учителем. Дети, не имевшие такую возможность, вставали с восходом солнца и шли заниматься в школу. Бумаги в те времена еще не было, а папирус был дорог, поэтому дети писали на деревянных табличках, скрепленных в виде тетради. Эти таблички были покрыты слоем воска, что позволяло наносить на них буквы стилем, другой конец которого был сплющен и служил для стирания написанного. На уроке учитель поддерживал дисциплину розгами.

В двенадцатилетнем возрасте, на средней ступени образования дети начинали изучать литературу, в особенности поэзию. Предпочтение отдавалось «Илиаде» и «Одиссее» Гомера, но также изучались и римские авторы, такие как Квинт Энний и Ливий Андроник. За средней ступенью (когда детям исполнялось пятнадцать-шестнадцать лет) следовало высшее образование, заключавшееся прежде всего в изучении риторики. Искусство красноречия при отсутствии в те времена иных средств массовой коммуникации имело большое значение, являясь наиболее действенным способом добиться авторитета и политического успеха. Учащиеся изучали речи известных ораторов, а затем составляли свои, посвященные реальным или вымышленным событиям. В искусстве риторики особенное значение придавалось произнесению речи, ее структуре, стилистической форме, использованию свидетельских показаний. Речь следовало произнести наизусть, не пользуясь записями.

Учащимся часто предлагалось произнести речь, посвященную историческому событию, — к примеру, речь Ганнибала, адресованную солдатам, собиравшимся перейти через Альпы. Составлялись речи и на житейские темы. Например, до учащихся доводилась такая история: некий римлянин силой лишил невинности двух девиц, и обе подали на него жалобу в суд. Одна девица хотела, чтобы суд обязал этого человека жениться на ней, а другая требовала предать его смерти. Учащимся предлагалось произнести речь перед судьями.

Цезарь изучал те же науки, но только дома. Его учителем был Марк Антоний Гнифон, получивший образование в Александрии Египетской. Он был известным авторитетом в латыни и греческом языке. Цезарь заучивал наизусть множество текстов, включая законы Двенадцати таблиц, ставшие основой римского права. В юности Цезарь и сам занимался писательством. Известно о его сочинениях — «Похвала Геркулесу», трагедия «Эдип», «Собрание изречений», — но издать их запретил Август по неизвестным причинам. До нас дошли стихотворные строки Цезаря, в которых он сравнивает римского комедиографа Теренция со знаменитым греческим писателем Менандром. Стихи эти несовершенны, возможно, они были написаны Цезарем в качестве школьного упражнения, но они говорят о том, что Цезарь проявлял интерес к поэзии и сохранил его на всю свою жизнь.

Также и ты, о полу-Менандр, стоишь по заслугам

Выше всех остальных, любитель чистейшего слога.

Если бы к нежным твоим стихам прибавилась сила,

Чтобы полны они были таким же комическим духом,

Как и у греков, и ты не терялся бы, с ними равняясь!

Этого ты и лишен, и об этом я плачу, Теренций[2].

Составной частью образования в Риме также являлось физическое воспитание юношей, но оно отличалось от греческой системы занятия спортом. Греческие юноши занимались спортом в гимнасиях, где упражнялись в обнаженном виде. Физическое воспитание римских юношей напоминало начальную военную подготовку. Их учили обращаться с оружием, верховой езде, плаванию (умение плавать спасло жизнь Юлию Цезарю во время его похода в Египет). Цезарь был прекрасным наездником: он умел, отведя руки назад и сложив их за спиной, поднять неоседланную лошадь в галоп.

Детство Цезаря проходило в смутное время. Автономные италийские племена, в течение многих лет представлявшие римлянам вспомогательные войска (но мало что взамен получавшие), начали выражать открытое недовольство, грозя уничтожить римскую власть. Некоторые римские политики, оценив неожиданную опасность, попытались пойти италийским племенам на уступки, чтобы предотвратить гражданскую войну. В 91 году (когда Цезарю было девять) Марк Ливий Друз, чей отец был главным противником каких-либо реформ, неожиданно предложил предоставить италийцам гражданские права. Однако сенат большинством голосов отклонил это непристойное предложение, а самого Друза вскоре убили.

Смерть Друза переполнила чашу терпения италийцев, стремившихся к достойному положению в обществе. Марсы подняли восстание в центральной части Апеннинского полуострова, самниты — в горах на юге. Разгоревшееся противостояние можно сравнить с Гражданской войной в Америке. Как все гражданские войны, борьба Рима с италийскими племенами носила жестокий, бесчеловечный характер. Однако италийцы на юге в составе 10 000 человек были хорошо обученными солдатами, которых возглавляли искусные полководцы. Сенат поначалу отнесся с пренебрежением к военному выступлению малокультурных и неотесанных самнитов и марсов, но италийцы неожиданно добились крупных успехов, захватив Помпеи и несколько других городов на побережье Неаполитанского залива. Сенат пренебрег услугами дяди Цезаря Мария, который десятилетием раньше спас Италию от набега германцев, и назначил командовать римскими силами на южном театре военных действий Суллу, бывшего легата Мария. Однако положение римлян все ухудшалось, и в 89 году сенат принял закон о предоставлении гражданства тем италийцам, которые сложат оружие. Но италийцы быстро сообразили, что новую избирательную систему, предусмотренную законом, сведут на нет недобросовестные политики, а потому закон вызвал скорее враждебность, чем одобрение.

В конце концов римский полководец Помпей Страбон (отец Помпея, будущего союзника, а затем и противника Цезаря) нанес поражение италийцам в Центральной Италии, а затем дошел со своими войсками до Адриатики, совершив переход, сравнимый с будущим маршем Шермана к морю[3]. Наконец Сулла в 88 году путем карательных мер сломил сопротивление италийцев. После установления мира италийцы разошлись по домам, а через несколько лет им были предоставлены права римских граждан. Итальянская (Союзническая) война стала одной из наиболее разорительных в римской истории.

После окончания Итальянской войны сенат назначил Суллу командующим войсками в войне против понтийского царя Митридата VI, угрожавшего римскому владычеству на Востоке. Воспользовавшись хаосом, вызванным Итальянской войной, Митридат вторгся в римскую провинцию Азия и устроил резню, истребив 80 000 италийцев и римлян. Местные жители, обремененные большими налогами, которые с них взимал Рим, не стали горевать по погибшим. Митридат быстро дошел до Греции, провозгласив себя освободителем и защитником эллинистического мира от жестокого Рима.

В это время, когда Рим нуждался в единстве, народный трибун Сульпиций Руф, пренебрегая этой необходимостью, использовал своих громил на Форуме и вынудил сенат заменить Суллу на Мария. Однако Сулла не захотел попасть под власть своего прежнего командира. Поспешив в лагерь к своим бывшим солдатам, стоявшим лагерем поблизости от Неаполя, он повел их на Рим и одержал победу над марианцами. Впервые в римской истории римский полководец захватил Рим. Потерпев поражение, Марий бежал в Африку как изгнанник, а Сулла, вернув себе свои полномочия, отправился на войну с Митридатом.

Однако, захватив Рим, Сулла создал опасный прецедент. После его отъезда в войска консул Корнелий Цинна, один из лидеров популяров, отказался признать его верховенство. Изгнанный Суллой, он собрал войско из недовольных, включая Мария и его сторонников, и двинул его на Рим. Сенат обратился за помощью к Помпею Страбону, но Помпей проявил нерешительность и вскоре скончался. В 87 году Рим сдался войскам Цинны и Мария, надеясь на лучшее. Однако дядя Цезаря Марий жестоко расправился с оптиматами, своими политическими противниками. Сенаторов ловили как уголовных преступников, хладнокровно их убивали, а их головы водружали на Форуме на шесты. Подобной резни в Риме еще не было никогда.

При виде разбросанных по улицам и попираемых ногами обезглавленных трупов никто уже не испытывал жалости, но лишь страх и трепет… [Марианцы] убивали хозяев в их домах, бесчестили детей и насиловали жен[4].

Жестокость Мария привела в негодование даже Цинну, и он приказал подчиненным ему войскам обуздать марианцев. В начале 86 года семидесятилетний Марий скончался. После его кончины Цинна стал фактически единовластным римским правителем. Он пользовался поддержкой городского плебса и всаднического сословия. Цинна укрепил пошатнувшуюся финансовую систему и стабилизировал экономику. В Риме наступило мирное время, но каждый хорошо знал, что вскоре вернется Сулла, приведя с собой победоносную армию.

Придя к власти, Цинна и Марий занялись чисткой должностных лиц. Одной из жертв этой кампании стал Корнелий Мерула, фламин Юпитера. Освободившуюся должность мог занять лишь человек знатного рода, из патрицианской семьи. Должность эта, хотя и была почетной, но, наряду с привилегиями, ей сопутствовали условности и тягостные запреты, уходившие корнями в глубину римской истории. Фламин Юпитера занимал эту должность пожизненно и не мог уехать из Рима более чем на несколько дней. Он освобождался от клятв, ему разрешалось бывать в сенате, но ему запрещалось ездить на лошади. Кроме того, он был обязан носить остроконечный колпак и не иметь ни одного узла на одежде. Его женой могла быть только патрицианка, также обремененная определенными обязанностями, запретами и условностями. Брак этот расторгнуть было нельзя.

Однако одно дело отстранить от должности неугодного человека и вовсе другое — найти ему стоящую замену. Не каждый согласится отречься от мирской жизни да еще опутать себя обременительными запретами. И тут Цинна вспомнил о Цезаре, племяннике Мария. Цезарь происходил из знатного рода и был еще юн, чтобы воспротивиться предложению. Как Цезарь воспринял сделанное ему предложение, неизвестно, но, по всей вероятности, оно его не прельстило, ибо разрушало его мечты о политической и военной карьере.

Семья Цезаря к тому времени подыскала ему невесту из богатой семьи. Однако Коссуция — так звали эту девицу — не являлась патрицианкой и потому не могла стать женой фламина Юпитера. Тогда Цезарь расторг помолвку с Коссуцией и, уже назначенный на высокую должность, женился на Корнелии, дочери Цинны. Говорят, что он женился на ней по любви, но родство с Цинной связало его с популярами, что могло обернуться смертельной опасностью после возвращения Суллы в случае его победы на Цинной.

Перед тем как Цезарь женился и стал фламином, он официально вступил во взрослую жизнь, получив права гражданина, что сопроводилось облачением в toga virilis (тогу, которую носили юноши с 16 лет). В этом году умер его отец, и Цезарь стал главой дома.

Тем временем Сулла воевал на Востоке с Митридатом VI. В 87 году Сулла вторгся со своим войском в Грецию и год спустя взял Афины. Затем он направился в Македонию, после чего, переправившись через Босфор, вступил в Малую Азию. Митридат вскоре уразумел, что следует смириться с потерями, и заключил с Суллой мир, подписанный в местечке близ Трои. Митридат согласился больше не притязать на римские территории, передать свой флот Сулле и выплатить солидную контрибуцию. Впоследствии Рим признал права Митридата на Понтийское царство, которое стало его союзником. Сулла мог бы окончательно разгромить войска Митридата и захватить его земли, но при этом и его собственные войска понесли бы значительные потери. Сулле же нужны были люди, чтобы, вернувшись в Рим, свергнуть Цинну. Поэтому он и заключил мир с Митридатом, после чего повернул войско на запад.

Организовать сопротивление Сулле Цинне не довелось. При подготовке к выступлению против возвращавшегося из Азии Суллы Цинна был убит солдатами, отказавшимися за ним следовать. В 83 году Сулла беспрепятственно высадился в Брундизии. К Сулле тут же присоединились патриции, сумевшие при Марии уцелеть или просто лишившиеся государственных должностей. Среди них оказались Марк Лициний Красс, чьи старший брат и отец стали жертвами Мария, а также Помпей, сын Помпея Страбона, который привел с собой три легиона. Семнадцатилетний Цезарь в то время, конечно, даже думать не мог, что эти двое, Красс и Помпей, будут вместе с ним управлять Римом.

Сулла беспрепятственно прошел через всю Кампанию, затем разбил одно из двух войск, выступивших против него, а второе просто переманил посулами на свою сторону. Сыну Мария удалось собрать еще одно войско, но оно было окружено у Пренесте, городка вблизи Рима. Популяры поняли, что их дело проиграно, и бежали из Рима, но перед этим устроили в городе очередную резню. Сулла взял Рим во второй раз и вскоре разбил остатки сил марианцев в Италии и Испании, после чего по существу стал полновластным правителем Рима.

Резня, которую Сулла устроил в Риме, превзошла по своим масштабам даже расправу Мария со своими политическими противниками. Сулла придумал систему истребления неугодных. В Форуме вывесили списки людей, подлежащих уничтожению, при этом, согласно системе Суллы, всякому исполнителю гарантировалось большое вознаграждение за каждого убиенного, а земли и имущество этого злосчастного человека переходили в собственность государства. Таким образом Сулла не только расправился со своими врагами, но и пополнил государственную казну. Жертвами небывалого произвола стали тысячи человек, причем погибли не только политические противники Суллы, но и просто богатые люди, далекие от политики. Сулла также издал закон, согласно которому детям попавших в злополучные списки людей запрещалось заниматься общественной деятельностью. Кроме Рима Сулла захватил италийские земли своих врагов и раздал их своим соратникам и верным солдатам. Чтобы покончить со всеми установлениями популяров и преодолеть государственный кризис в духе идей оптиматов, Сулла провозгласил себя диктатором. Он вновь передал суды в руки сенаторов, ограничил полномочия народных трибунов и тем самым лишил главной опоры плебеев и популяров. Кроме того, он наделил Северную Италию статусом римской провинции, что позволило разместить там войска на постоянной основе.

Пострадал и Цезарь: его сместили с должности фламина Юпитера. Впрочем, он, вероятно, не сокрушался по этому поводу, но понимал в то же время, что его жизни угрожает нешуточная опасность: ведь он — племянник Мария и зять Цинны. Однако Сулла поначалу отнесся к нему более или менее снисходительно. Он только повелел Цезарю развестись с Корнелией, дочерью Цинны. Подобное повеление Сулла отдал и своим сторонникам (включая Помпея), жены которых состояли в родстве с его политическими противниками. Все подчинились, за исключением Цезаря, который заявил о своем отказе повиноваться, глядя Сулле в глаза. Трудно сказать, что двигало Цезарем: упрямство, смелость или любовь; суть не в этом, а в том, что он не подчинился диктатору. Цезаря тут же включили в список обреченных на смерть.

Цезарь был храбр, но не глуп. Он спешно покинул Рим и отправился в горы на юг Италии. Там он скрывался и, несмотря на мучившую его лихорадку, менял почти каждую ночь убежище, чтобы не попасть в руки приспешников Суллы. Однажды ночью Цезаря все-таки выследили, и он был вынужден откупиться деньгами, отдав последнее. К счастью, у него в Риме были влиятельные друзья и защитники, и он добился помилования с помощью девственных весталок, своего кузена Аврелия Котты и сторонника Суллы Мамерка Лепида. Они постоянно просили Суллу помиловать Цезаря и разрешить ему возвратиться в Рим. Возможно, прельщенный тем, что Цезарь не побоялся его ослушаться, Сулла в конце концов сдался, но произнес пророческие слова:

Ваша победа, получайте его! Но знайте: тот, о чьем спасении вы так стараетесь, когда-нибудь станет погибелью для дела оптиматов, которое мы с вами отстаивали: в одном Цезаре таится много Мариев![5]

Цезарь возвратился к Корнелии, но вскоре все же решил уехать из Рима, где безраздельно властвовал Сулла, и поступить на военную службу. Приняв это решение, он направился к Марку Терму, претору римской провинции Азия, который в то время осаждал Митилену, город на Лесбосе, последний оплот мятежников, поднявших восстание против Рима по подстрекательству Митридата. Терм направил Цезаря в Вифинию, царство на северо-западе Малой Азии, чтобы привести флот, необходимый для штурма города. Вифиния была союзником Рима, и ее царь Никомед был обязан предоставлять Риму посильную военную помощь. Цезарь справился с поручением без видимых затруднений (хотя Никомед обычно неохотно взаимодействовал с Римом), что послужило распространению слухов о том, что Цезарь стал на время возлюбленным Никомеда. Цезарь эти слухи неустанно опровергал, но они преследовали его всю жизнь.

На гомосексуализм в те времена смотрели иначе, чем в наше время. Ни греки, ни римляне не заостряли вопроса о том, кто с кем разделяет ложе. Гомосексуализм не осуждался, позором считалось оказаться в положении того, кого «пользуют». Римляне даже покупали рабов для любовных утех; главным считалось не трезвонить об этом. Однако для свободного человека становиться объектом гомосексуального посягательства считалось недопустимым. Впоследствии политические противники Цезаря реанимировали слухи о его постыдной связи с царем Никомедом. Наконец во время галльского триумфа солдаты Цезаря, шагая за колесницей, среди других насмешливых песенок распевали и такую, получившую широкую известность:

Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря:

Нынче Цезарь торжествует, покоривший Галлию, —

Никомед не торжествует, покоривший Цезаря[6].

Недоброжелатели Цезаря называли его «вифинейской царицей», а Никомеда нарекли прозвищем «paedicator», подразумевая, что Цезарь находился в буквальном смысле под ним. Цезарь клятвенно отвергал постыдное обвинение, но это вызывало лишь новые насмешки и зубоскальство. Чем занимался Цезарь за закрытыми дверьми с Никомедом, установить невозможно, но маловероятно, что он (каковы бы ни были его сексуальные склонности) рисковал своей репутацией ради удовлетворения похоти да еще в месте, где каждый неосторожный поступок предадут гласности.

Возможно, чтобы пресечь постыдное обвинение, Цезарь при штурме Митилены проявил подлинную отвагу. Корабли, которые он привел Терму, были крайне необходимы при штурме города, стоявшего на берегу небольшого острова. Несмотря на отчаянное сопротивление защитников Митилены, римляне взяли город, причем Цезарь сражался в первых рядах. Его личная храбрость и пренебрежение смертельной опасностью станут его отличительными особенностями, где бы в дальнейшем он ни сражался — и в Галлии, и в Британии, и в Египте. Даже когда он стал правителем Рима и мог бы себя поберечь без ущерба для своей репутации, Цезарь на поле брани находился в первых рядах и вел за собой солдат. При взятии Митилены Цезарь получил за свое геройство дубовый венок. Когда он появился в этом венке на празднестве в Риме, все присутствовавшие, включая сенаторов, встали со своих мест в знак признания его несомненных заслуг. Эта слава помогла Цезарю в его политической и военной карьере.

После взятия Митилены Цезарь некоторое время служил в Киликии, римской провинции в Малой Азии, под началом проконсула Сервилия Исаврика. Киликия, чье средиземноморское побережье было изрезано многочисленными скрытыми от неосведомленных глаз бухточками, служила пристанищем для пиратов, которые то и дело атаковали не ожидавшие нападения корабли и пленяли людей с целью выкупа. Сервилий Исаврик вел с ними борьбу, и Цезарь стал участвовать в проводившихся им боевых операциях по уничтожению дерзких пиратов.

В 78 году в Киликии узнали о смерти Суллы, который незадолго до своего ухода из жизни неожиданно сложил с себя властные полномочия и удалился в свое поместье в Кампанию, где стал вести разгульную жизнь. Противники Суллы говорили, что он, как и пресловутый царь Ирод, был съеден живой червями.

Кончина Суллы позволила Цезарю, не опасаясь последствий, вернуться в Рим, где началась очередная борьба за власть, в которой принял участие и консул Марк Лепид, в свое время помогавший Цезарю вернуться из изгнания в Рим. Лепид оставил партию оптиматов и присоединился к движению популяров — не из убеждений, а с целью захватить власть. Лепид предложил Цезарю присоединиться к нему, посулив немалые выгоды. Однако Цезарь, хотя и был в душе популяром, отклонил предложение — его разочаровал как сам вождь, так и задуманное им предприятие. Чутье не подвело Цезаря: заговор Лепида окончился неудачей.

В следующем году Цезарь привлек к суду по обвинению в вымогательстве Гнея Корнелия Долабеллу, бывшего правителя Македонии. Начиная со второго века до нашей эры, со времени, в которое Рим значительно расширил свою территорию, возникла потребность в деловых и честных правителях окраинных территорий. Однако найти таких людей было непросто. Обычно править той или иной присоединенной к Риму провинцией посылали на год лицо, до этого занимавшее высокую должность в римской магистратуре. Однако человек этот использовал, как правило, свое новое положение для быстрого и не требующего особых усилий обогащения, благо, что в управляемой им провинции над ним никто не стоял. Конечно, у глав провинций были обязанности: защищаться от внешних врагов, подавлять смуту, если таковая возникнет, бороться с преступностью, но у них оставалось достаточно времени для того, чтобы заниматься более полезным и приятным трудом — «стричь провинциальных овец». Для этого было немало возможностей — например, при разбирательстве какого-либо дела в суде вынести решение в пользу той стороны, которая предложила большую мзду.

Не только наместники наживались за счет местных жителей, но и предприимчивые богатые римляне, собиравшие налоги в провинциях. В Риме сбором провинциальных налогов государство не занималось, возложив эту акцию на publicani — публиканов, откупщиков, которые вносили в государственную казну определенную сумму как плату за сбор налогов, а затем собирали налоги в провинции. Естественно, что откупщики, часто объединявшиеся в откупные общества, старались собрать как можно больше налогов, чтобы не только выполнить свои обязательства, но и получить прибыль. В провинциях к публиканам относились с такой же ненавистью, как к библейскому мытарю святому Матфею.

Жители территорий, захваченных Римом, получили от присоединения к этому государству и определенные выгоды. Согласно Pax Romana (мирному договору), Рим гарантировал новым провинциям политическую стабильность, принимал меры для развития экономики и торговли, строил дороги, но все эти блага затушевывались произволом властей. Местные жители подавали жалобы в Рим, но те удовлетворялись в редчайших случаях, ибо рассматривались людьми, которые успели погреть в провинции руки или намеревались этим вскоре заняться. К тому же, за исключением опять-таки редких случаев, провинциалы не имели статуса гражданина Римского государства и потому не могли даже мечтать о полноценном партнерстве с римлянами.

Как и многие наместники римских провинций, Долабелла использовал свою власть в собственных интересах. Македонцы решили с ним поквитаться и наняли Цезаря, чтобы он привлек к суду Долабеллу по обвинению в вымогательстве. В те времена в Риме не было профессиональных юристов, и в суде в качестве обвинителя или защитника мог выступить любой заинтересованный в деле образованный человек. Выступление в суде являлось хорошим шансом заявить о себе на политическом поприще, при этом главным считалось произнести эффектную речь и получить одобрение публики, а процесс можно было и проиграть — это большого значения не имело. Сторону Долабеллы в суде держали два известных защитника, включая Котту, кузена Цезаря. Речь Цезаря имела шумный успех и даже получила одобрение выдающегося оратора Марка Туллия Цицерона, находившегося в тот день среди публики.

Подобно дяде Цезаря Марию, Цицерон был homo novus — «новым человеком», выходцем из сословия всадников, сумевшим подняться до правящих слоев римского общества. Но в отличие от Мария, снискавшего известность как полководец и политический деятель, Цицерон обрел имя в риторике, праве и философии. Первое признание Цицерону принесли речи в процессе против Гая Верреса, римского наместника в Сицилии, заслужившего скандальную славу своими злоупотреблениями. Несмотря на влиятельных и богатых друзей и искусного защитника, оратора и юриста Гортензия, Веррес был признан виновным, приговорен к ссылке и возмещению нанесенного им ущерба. Веррес удалился в Южную Галлию (оставшись весьма состоятельным человеком), а Цицерон опубликовал свои судебные речи, что способствовало распространению его славы как непревзойденного мастера римского красноречия.

Несмотря на эффектную речь, Цезарь проиграл судебный процесс. Судьи не решились признать виновным богатого и имеющего влияние Долабеллу, человека своего круга. Однако речь Цезаря запомнилась своей выразительностью, и на следующий год его попросили выступить в суде против пользовавшегося дурной славой Гая Антония, который беззастенчиво обирал греков во время войны с Митридатом. Правонарушения Антония даже по римским меркам превосходили все мыслимое, и, казалось, Цезаря ждет триумф, но по настоянию защитника дело было прекращено. Хотя Цезарь опять проиграл процесс, он прослыл искусным оратором и подающим большие надежды политическим деятелем.

Вскоре в семье Цезаря произошло радостное событие: Корнелия родила первенца — дочь, получившую имя Юлия. Цезарь был хорошим отцом, но и амбициозным, целенаправленным человеком, отчетливо понимавшим, что может выбраться из трущоб и добиться высокого положения, лишь сделав себе имя в политике или на поле брани. Для этого следовало продолжить образование, и Цезарь отправился на Родос, остров в Эгейском море, к Аполлонию Молону, известному греческому учителю красноречия, у которого учился риторике Цицерон. В то время Родос был крупным центром образования, особенно популярным среди знатных представителей римской молодежи. На Родосе можно было прослушать лекции известных греческих философов и ученых, таких как Аполлоний и Посидоний. Учился ли Цезарь у Посидония или хотя бы встречался с ним, неизвестно, но, вероятно, он познакомился с трудами этого философа, историка и писателя, среди которых выделялась «История» (сохранившаяся, к сожалению, лишь фрагментарно). В этом труде Посидоний описал свои впечатления от путешествия по землям, населявшимся в то время кельтскими племенами, познакомив читателей с местными правителями, политиками, воинами, богами, жрецами и тем самым сообщив сведения, которые, надо думать, через двадцать лет пригодились Цезарю, когда он вторгся со своим войском в Галлию.

Цезарю не довелось добраться до Родоса. В начале 75 года его корабль у юго-западных берегов Малой Азии, невдалеке от Милета, захватили пираты. Помимо рабов, которых везли для продажи на невольничий рынок, на корабле оказалось несколько пассажиров из числа римской знати. В Средиземном море пираты еще со времен Гомера представляли серьезную угрозу для мореплавания, но никто не предпринимал решительных и действенных мер, чтобы покончить с морским разбоем. Правда, города очищали близлежащее побережье от пиратских гнездовий, но пираты без труда находили новые скрытые от посторонних глаз бухточки, устраивали там очередные опорные пункты и продолжали беспрепятственно заниматься своим прибыльным ремеслом.

Пираты привыкли, что плененные ими люди дрожат от страха за свою жизнь, молят о милосердии. Цезарь вел себя по-другому — не терял достоинства. Когда пираты потребовали у него выкуп в двадцать талантов, Цезарь рассмеялся, заявив, что они не знают, кого захватили в плен, и сам предложил им пятьдесят талантов. Послав своих людей за деньгами в Милет, он остался среди врагов с одним только другом и двумя слугами. Сорок дней пробыл он у пиратов, разделял с ними их трапезу и без малейшего страха забавлялся и шутил с ними. Он даже позволял себе ночью, если пираты шумели и мешали ему уснуть, посылать к ним слугу, чтобы тот их урезонил. Цезарь писал стихи, декламировал их пиратам и тех, кто не выражал своего восхищения, называл неучами и варварами и нередко обещал их распять, как только освободится, что воспринималось как шутка.

Однако как только Цезарь, заплатив выкуп, обрел свободу, он снарядил в Милете несколько кораблей и отправился поквитаться с пиратами. Операция удалась. Он захватил в плен большую часть пиратов и всю награбленную ими добычу. Заковав их в кандалы, он вместе с ними поплыл в Пергам к Марку Юнку, наместнику римской провинции Азия. Тот в это время пребывал в Вифинии, и Цезарь, заключив пиратов в тюрьму, отправился в этот город, чтобы получить у наместника официальное разрешение на расправу с пиратами. Но Юнк заявил, что займется рассмотрением дела пленников, когда у него будет время. Сообразив, что Юнк собирается поживиться за его счет, продав пиратов на невольничьем рынке, Цезарь поспешил вернуться в Пергам, чтобы опередить людей Юнка и помешать им овладеть пленниками. Вернувшись в Пергам, Цезарь приказал распять всех пиратов, что им часто предсказывал, когда они считали его слова шуткой.

Распятие считалось ужасным и позорнейшим наказанием, обрекавшим осужденного на долгую и мучительную смерть. Этот вид казни римляне переняли, видимо, у пунийцев, но применяли гораздо чаще, хотя полагали, что даже упоминание о распятии недостойно римского гражданина и свободного человека. Распинали в первую очередь рабов и неримлян. Осужденного на распятие сначала истязали бичами, а потом заставляли нести к месту казни тяжелое деревянное крестное древо, носившее название patibulum. На месте казни руки и ноги преступника привязывали к кресту. После этого человека поднимали веревками к вершине вкопанного в землю столба.

Страдания несчастного обычно продолжались несколько дней. Светоний без иронии написал, что Цезарь к захваченным им пиратам проявил милосердие, когда приказал сначала их заколоть и только потом распять.

Цезарь вновь отправился на Родос, но, казалось, судьба против того, чтобы он приобщился мудрости: Митридат опять выступил против Рима, и Цезарь, оставив занятия, спешно отплыл в Малую Азию, чтобы предложить свои услуги местным властям. Невразумительные ответные действия наместника провинции Азия против новой агрессии Митридата побудили не терпевшего нерешимости Цезаря собрать вспомогательный отряд и возглавить сопротивление. Он снова проявил пренебрежение нормами, когда принял решение, что необходимо действовать быстро. Без одобрения сената и правительства провинции Азия Цезарь развернул боевые действия против союзников Митридата и изгнал их из провинции. Позже, в том же году, Цезарь вошел в ближайшее окружение претора Марка Антония (отца будущего легата Цезаря, носившего то же имя, что и отец) и участвовал вместе с ним в борьбе с пиратами в прибрежных водах Малой Азии.

Вскоре двадцатисемилетний Цезарь узнал, что его избрали в Риме понтификом. Коллегия понтификов занимала центральное место в римском государственном культе, осуществляла надзор за другими жреческими коллегиями и даже распространяла свое влияние на политику. Должность понтифика не мешала заниматься политической деятельностью и не препятствовала военной карьере. Должность эта досталась Цезарю после смерти кузена матери Гая Аврелия Котты. Мать Цезаря, воспользовавшись сложившейся ситуацией, походатайствовала за сына, но можно смело сказать, что Цезарь получил престижную должность не только благодаря стараниям матери и закулисным переговорам, но и благодаря своим достижениям и неизменно растущей роли в политической жизни Рима.

Узнав, что его избрали понтификом, он направился в Рим. Добравшись из Малой Азии в Грецию, Цезарь с двумя друзьями и десятью невольниками-гребцами пошел дальше на лодке — к противоположному берегу Адриатики. В Адриатическом море все еще бесчинствовали пираты и, чтобы снова не попасть в плен, Цезарь распорядился плыть только ночью. Когда лодка приблизилась к италийскому берегу, он неожиданно увидал впереди корабельные мачты и повелел экипажу приготовиться к бою.

Награжденный за свои ратные подвиги дубовым венком, Цезарь был полон решимости постоять за себя. Он снял плащ, обнажил кинжал и изготовился убить первого, кто попытается залезть в лодку. Но когда лодка подошла ближе к берегу, Цезарь понял, что он принял за мачты деревья на берегу. Вздохнув полной грудью, Цезарь ступил на берег, чтобы начать долгий переход в Рим.

Глава вторая

ПУТЬ К ВЛАСТИ

В самом Риме Цезарь, благодаря своим красноречивым защитительным речам в судах, добился блестящих успехов, а своей вежливостью и ласковой обходительностью стяжал любовь простонародья, ибо он был более внимателен к каждому, чем можно было ожидать в его возрасте.

Плутарх[7]

Когда Цезарь возвратился в Италию, на юге Апеннинского полуострова рабы подняли восстание против Рима. Возглавил это восстание Спартак, уроженец Фракии, выросший среди кочевников-скотоводов, которые пасли свои стада в предгорьях северных Балкан. Будучи схвачен римлянами, Спартак в числе прочих пленников был выставлен на торги, и Лентул Батиат, державший гладиаторскую школу вблизи Неаполя, купил его, привлеченный атлетическим обликом фракийца. Как и большинство гладиаторов, Спартак был рабом. Тех, кого готовили в гладиаторы, обучали в особых школах, разбросанных по всей Италии; среди этих школ наибольшей известностью пользовались расположенные в окрестностях Везувия. Учитывая опасность, которую представляли собой большие группы рабов, обученных сражаться, эти школы тщательно охранялись.

Если гладиатор доказывал свою пригодность, его выпускали биться в местных состязаниях для развлечения публики. Некоторые гладиаторы носили легкие доспехи и сражались трезубцем и сетью, а другие были вооружены щитами, мечами и кривыми саблями.

Гладиаторы стоили очень дорого, недешево было и их содержание, и потому выступление на арене редко заканчивалось их гибелью. Раненый гладиатор, упав на арену, подымал палец, взывая о милосердии. Судьбу побежденного гладиатора во многом решали зрители, подавая знак большим пальцем руки: поднятый кверху палец требовал смерти побежденного гладиатора, а опущенный вниз — просил его пощадить (в голливудских фильмах о гладиаторах эти знаки толкуются в противоположном значении). Бои гладиаторов широко афишировались, чтобы привлечь максимальное число зрителей.

Вот одна из афиш (первого века н. э.):

Помпеи 31 мая

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ГЛАДИАТОРОВ

ИЗ ТРУППЫ ЭДИЛА АВЛА СВЕТТИЯ ЦЕРТА,

А ТАКЖЕ ТРАВЛЯ ЗВЕРЕЙ

К услугам зрителей — тенты

Но восторга толпы Спартаку было недостаточно. В 73 году ему вместе с семьюдесятью соратниками удалось бежать из школы гладиаторов. Им повезло: за воротами школы стояли повозки с только что привезенным оружием. Вооружившись, гладиаторы отправились в близлежащие горы, где выбрали трех предводителей, включая Спартака и его друга Крикса. К беглецам присоединились окрестные рабы, и вскоре армия Спартака выросла до нескольких тысяч человек.

Сенат послал против восставших рабов одно за другим два войска общей численностью в семь тысяч солдат, рассчитывая быстро разбить неорганизованный сброд, но Спартак и его люди оказались серьезными противниками, обученными и дисциплинированными: они разгромили римлян и едва не захватили одного из легатов. После разгрома римских войск Спартаку подчинилась фактически вся сельская Италия. Ему достало сообразительности понять, что пусть римляне проиграли битву, победа в войне все равно останется за ними. Его план состоял в том, чтобы повести восставших через Альпы, дабы они могли вернуться в свои дома — в Галлию, Фракию и Германию, но его люди предпочли грабить Италию.

Сенат нуждался в энергичном, решительном военачальнике, который смог бы разбить восставших, и такой человек нашелся. Им стал представитель оптиматов Марк Красс, сторонник Суллы и один из богатейших римских патрициев. К нему примкнули и другие знатные люди и среди них — Катон Младший, в будущем — один из непримиримых противников Цезаря. Красс установил в армии жесткую дисциплину и ввел наказание для солдат, проявивших постыдную трусость и самовольно покинувших поле боя. Таких солдат он собирал в группу и на глазах армии каждого десятого предавал смерти.

Тем временем Спартак повернул на юг, чтобы переправиться на Сицилию, где надеялся на поддержку местных рабов, приняв в расчет то, что в недавнем прошлом сицилийские рабы и сами поднимали восстания против Рима, переросшие в войны. Однако переправа на Сицилию сорвалась. Спартака обманули пираты, обещавшие предоставить для переправы свои корабли. Получив деньги, пираты скрылись.

Воспользовавшись сложившимся положением, Красс перегородил путь к отступлению армии Спартака почти сорокамильной земляной стеной со рвом, но Спартак преодолел укрепления. Красс стал опасаться, что Спартак повернет на Рим, но в это время войско рабов охватили противоречия, и оно стало дробиться. В конце концов Красс разбил армию Спартака, а сам Спартак погиб во время решающего сражения. Все же в этом сражении нескольким тысячам соратников Спартака удалось уцелеть, и, спасаясь бегством, они последовали на север, но их перехватило войско Помпея, который провозгласил себя триумфатором, сумевшим разбить восставших, и тем самым присвоил славу Красса себе. Шесть тысяч оставшихся в живых сторонников Спартака были пленены римлянами и распяты на крестах вдоль Аппиевой дороги между Капуей и Римом.

Неизвестно, принимал ли Цезарь участие в подавлении восстания Спартака, но это вполне возможно, ибо, вернувшись в Рим, он был избран на должность военного трибуна, что послужило официальным началом его политической карьеры.

Форма правления Рима была res publica («управление народа»), или современным языком — республика. Управление осуществлялось магистратурой, избиравшейся всеми гражданами, и теоретически даже обычный земледелец мог достичь высот власти. Однако на практике все выборные должности доставались представителям римской элиты, которые ревностно следили за тем, чтобы исполнительная власть неизменно была в их руках.

Важным элементом политической жизни Рима также являлись народные собрания (комиции), выбиравшие магистратов и наделенные законотворческим правом. В работе комиций участвовали только мужчины, но для этого было необходимо присутствовать на собрании. Когда Рим был небольшим государством, проблем с явкой не возникало, но когда Рим расширил свои владения, жители провинций (те, кто являлись полноправными гражданами) по существу были исключены из обсуждения государственных дел. К тому же магистраты делали все возможное для того, чтобы направить то или иное собрание в нужное русло.

В Римской республике существовало три вида народных собраний. Центуриатные комиции, собиравшиеся за городской чертой Рима на Марсовом поле, занимались выбором высших магистратов, объявлением войны и заключением мира, а также судебными разбирательствами в случае апелляции. Трибутные комиции, организованные по трибам, занимались избранием низших магистратов, законотворчеством и судебным разбирательством мелких дел в случае апелляции. Трибы образовывались по территориальному признаку, и все они имели одинаковые права. Из тридцати пяти триб, существовавших во времена Цезаря, четыре были образованы в городе, остальные — в провинциях, и, казалось, провинциальные трибы могли доминировать на собраниях. Однако на практике бедные земледельцы из провинций присутствовали на трибутных комициях лишь от случая к случаю. Наконец, плебейские комиции принимали постановления (плебисциты), которые в 287 году были признаны законом для всех римлян и представляли собой нормальную форму законодательства до конца существования Республики.

Наиболее влиятельной политической силой в Римской республике являлся сенат. В Риме сенат существовал еще при царях, давая царю советы по различным аспектам управления государством. С установлением Республики, наряду с магистратами и народными собраниями, сенат стал существенной составной частью общественной и политической жизни. Сенат, состоявший из трехсот богатых патрициев и плебеев, подготавливал законы для обсуждения их в народном собрании, решал вопросы внешней политики и издавал декреты, которые, хотя и не носили законодательного характера, как правило, исполнялись. Высшие магистраты становились сенаторами пожизненно, если только они не впадали в бедность и не подрывали свою репутацию сомнительными делами.

Магистраты в Римской республике осуществляли высшую гражданскую и военную власть. Многие честолюбивые люди, подобные Цезарю, стремились показать себя на военной службе и подняться до высот исполнительной власти. В Римской республике существовала постепенная очередность продвижения должностных лиц по службе — cursus honorum, имевшая такой вид.

В армию набирались семнадцатилетние юноши, служившие десять лет в полевых условиях. К концу этого срока наиболее показавший себя солдат мог стать военным трибуном (офицером в легионе). Это была первая ступень на карьерной лестнице.

Затем человек с политическими амбициями старался стать квестором. Городские квесторы заведовали казной и отвечали за продовольственное снабжение Рима. Как и все магистраты, квесторы работали безвозмездно, что позволяло стать квестором только людям с достатком. Магистраты избирались, как правило, на один год, что не позволяло им стать настоящим специалистом в той сфере, в которой они работали, и на них то и дело сыпались указания и советы сенаторов.

ИЕРАРХИЯ ДОЛЖНОСТЕЙ

Побывав квестором, способный человек мог быть избран эдилом, в обязанности которого входили надзор за строительством и водоснабжением, а также проведение общественных игр. Такие игры проводились за счет государства, но эдилы, стремившиеся снискать общественное благорасположение и продвинуться по служебной лестнице дальше, добавляли к деньгам из казны свои. Эдилы, стесненные в средствах, могли взять в долг у людей, видевших в них перспективных государственных деятелей, но если эти эдилы не оправдывали ожиданий заимодавцев, да еще не могли вернуть долг, то они надолго попадали в долговую зависимость и лишались надежд на служебное продвижение.

Амбициозный плебей мог быть избран на плебейском собрании одним из десяти народных трибунов, защищавших права плебеев от посягательств патрициев. Важнейшими правами народных трибунов были право вето на любые решения магистратов или сената и право созыва народного собрания.

Следующей ступенью служебной лестницы была должность претора, который имел право командовать одним легионом, вел внешние дела государства и отправлял правосудие. Претор наделялся полнотой власти (империем) и мог выносить смертные приговоры. Магистраты, наделенные такой властью, сопровождались повсюду ликторами. Ликторы носили на левом плече фасции — связанные кожаными ремнями пучки прутьев с воткнутым в них топориком. Фасции служили знаком должностной и карающей власти высших римских магистратов (от фасции произошел термин «фашизм»).

Высшими должностными лицами Римской республики являлись два консула, избиравшиеся на центуриатных комициях сроком на один год. В их руках сосредоточивалась высшая военная и гражданская власть. Во время войны они командовали армиями. В обязанности консулов также входило отправление правосудия и внесение законов для их рассмотрения на народных собраниях. Если полномочия консула близились к завершению, а он вел войну, командуя армией, сенат при желании мог продлить его военные полномочия, наделив его званием проконсула. Хотя обычно консулы работали слаженно, всегда существовала опасность, что они вступят в противоречия, что могло привести к расстройству государственных дел. По окончании срока должности консулы возвращались в сенат, а также могли получить в свое управление какую-либо провинцию или стать цензором. Основным задачами цензоров были проведение ценза и ревизия прежнего списка всадников и сенаторов. Цензор имел право исключать из списка имена и включать в него новые.

При угрозе устоям Римского государства сенат назначал диктатора, должностное лицо с чрезвычайными полномочиями на срок, не превышающий шесть месяцев. Диктатор не мог быть привлечен к ответственности за свои действия после истечения срока своих полномочий. Легендарным римским диктатором был Цинциннат, патриций, склонный к патриархальному образу жизни и занимавшийся обработкой своих полей. В 458 году сенат призвал его принять обязанности диктатора, чтобы спасти от гибели окруженную эвками римскую армию. Цинциннат нехотя согласился, разбил за шестнадцать дней эвков и вернулся домой к своему излюбленному занятию.

Неизвестно, чем занимался Цезарь, став военным трибуном, но можно предположить, что он под началом Красса принимал участие в подавлении восстания Спартака и набрался необходимого военного опыта в борьбе с сильным противником. Это тем более вероятно, ибо Цезарь стал одним из главных сторонников честолюбивого Красса.

После подавления в 71 году восстания Спартака наметилось противостояние между Помпеем и Крассом, которое могло обернуться полномасштабной гражданской войной. Помпей, возвратившись со своей армией из Испании, выразил крайнее недовольство тем обстоятельством, что сенат не оказал ему должной помощи, и потребовал, чтобы его назначили консулом, хотя до этого не занимал никаких должностей, предусмотренных cursus honorum. Помпей также дал ясно понять сенату, что при необходимости он силой возьмет свое и отменит привилегии оптиматов, установленные при правлении Суллы. Оказавшись в затруднительном положении, сенат обратился за помощью к Крассу, имевшему не меньшую армию, чем Помпей. Красс мог одолеть Помпея и стать спасителем Рима, но мог и потерпеть поражение. Взвесив все «за» и «против», Красс пошел с Помпеем на соглашение, и в 70 году их обоих избрали консулами.

Два новых римских магистрата действовали на удивление согласованно, и оба распустили свои войска. Затем Помпей и Красс лишили сенаторов единоличного права судебного разбирательства громких дел, связанных с вымогательством. Теперь такого рода дела стали рассматриваться сенаторами совместно с всадниками, представителями второго сословия. Это нововведение не принесло изменений в судопроизводство провинций, но лишило сенаторов исключительных полномочий. Кроме того, Красс и Помпей восстановили права народных трибунов, урезанные в правление Суллы, им было возвращено право вето на любые решения магистратов или сената. Наконец Красс и Помпей заставили цензоров исключить из списка сенаторов шестьдесят «недостойных» лиц, на самом деле являвшихся их политическими противниками.

Цезарь поддерживал политику Помпея и Красса, тем самым отдав предпочтение популярам. В частности, Цезарь встал на сторону консулов, когда они предложили вернуть все права народным трибунам. Он также поддержал закон об амнистии тех людей, которые являлись сторонниками Лепида, выступившего в 78 году против Рима. При этом Цезарь руководствовался не только политической целесообразностью такого закона и личной заинтересованностью в нем (желанием вернуть в Рим Луция Цинну, брата своей жены), но и присущим ему милосердием, которое он неоднократно проявлял и в дальнейшем, даже по отношению к своим смертельным врагам.

В 69 году Цезарь был избран квестором и получил место в сенате. В должности квестора надлежало заниматься рутинной работой, отвечать за городское водоснабжение и продовольственные поставки. Но Цезарю удалось добиться лучшего назначения: стать пропретором Дальней Испании. Однако перед самым отъездом Цезаря умерла Юлия, его любимая тетка, вдова Мария.

При погребении старых женщин было принято держать надгробную речь. Муж и сын Юлии скончались раньше нее, и организацией похорон с непременной надгробной речью занялся Цезарь. В то время Марий (умерший около пятнадцати лет назад) все еще считался врагом государства, и, казалось, молодому сенатору следовало устроить вдове врага государства скромные похороны. Цезарь поступил по-другому. Утром в день похорон он последовал к месту захоронения Юлии в сопровождении нескольких человек, несших изображение Мария. Такого рода изображения хранились у римлян в атрии дома и использовались обычно при погребении знатных родственников и потомков покойного. Но демонстрировать изображения Мария было запрещено еще Суллой, объявившим его «персоной нон грата». Хотя римские оптиматы все еще считали Мария тираном, потому что этот человек, неоднократно избиравшийся консулом, лишил их существенных привилегий, простой народ хранил о Марии теплые чувства, помня о том, что он спас Рим от северных варваров. К похоронной процессии, возглавлявшейся Цезарем, примкнуло множество ветеранов, служивших в армии Мария. Казалось, сам Марий, восстав из мертвых, шагает в рядах процессии. Если раньше и были сомнения в приверженности Цезаря популярам, то теперь они в полной мере рассеялись. В заключение церемонии Цезарь произнес над покойной похвальную речь с ростральной трибуны, упомянув в этой речи о своих славных предках:

Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, по отцу же к бессмертным богиням: ибо от Анка Марция происходят Марции-цари, имя которых носила ее мать, а от богини Венеры — род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья. Вот почему наш род облечен неприкосновенностью, как цари, которые могуществом превыше всех людей, и благоговением, как боги, которым подвластны и самые цари[8].

Дерзкая речь Цезаря произвела благоприятное впечатление, и он снискал любовь простого народа. Тому было объяснение: мало того что он вырос в Субуре среди плебеев и состоял в родстве с Марием, в свое время популярным в простонародье, так он, как оказалось, еще и потомок царей и самих богов и, надо думать, является человеком, держащим сторону плебса. Было ясно, что Цезарь — человек недюжинных дарований, способный подняться до высшей власти и противостоять оптиматам. Если он своего добьется, простые люди в нем обретут надежного и влиятельного защитника.

Едва Цезарь похоронил свою тетку Юлию, как неожиданно скончалась Корнелия. Он так сильно любил жену, что, рискуя жизнью, отказался по повелению Суллы с ней развестись. Корнелия умерла, оставив Цезарю Юлию, семилетнюю дочь. Цезарь знал, что его карьера зависит от службы в Испании, и ему пришлось оставить Юлию на попечение своей матери.

На похоронах жены Цезарь вновь совершил необычный поступок: он произнес и ей похвальную речь. Держать надгробные речи при погребении старых женщин у римлян было в обычае, в отношении же молодых такого обычая не было, и первым сделал это Цезарь, когда умерла его жена. Правда, на этот раз похоронная церемония была скромной, а вот речь Цезаря произвела на собравшихся яркое впечатление — это была речь человека, говорившего о своей горячо любимой жене, о своей первой любви. Речь Цезаря до наших дней не дошла, но, вероятно, ее содержание похоже на эпитафию, которую некий римлянин посвятил своей почившей жене:

Я состязался с тобой, моя дорогая,

в целомудрии, преданности, скромности и любви,

но неизменно проигрывал.

Желаю каждому такую судьбу.

Если в речи над теткой Юлией Цезарь показал себя человеком, полным чувства собственного достоинства, то в речи на похоронах Корнелии Цезарь проявил иные, более глубокие чувства — любви, нежности и подлинного страдания.

Похоронив Корнелию, Цезарь наконец оказался в Дальней Испании, римской провинции на побережье Атлантики. В обязанности Цезаря входили разъезды по общинам, где он занимался судебными разбирательствами, рассматривал тяжбы между местными жителями, выслушивал жалобы на сборщиков податей и прочие недовольства римской великодержавной политикой. Хотя работа была скучной и утомительной, она дала Цезарю неплохую возможность познакомиться с жизнью отдаленной римской провинции и заслужить репутацию честного и справедливого человека, отстаивающего интересы людей, страдавших от римского произвола. Даже на границе просвещенного мира римскому политику было полезно установить дружеские отношения с местными жителями. Жизненный опыт, приобретенный Цезарем в Дальней Испании, помог ему в будущем.

Однажды Цезарь, находясь по служебным делам в приморском городе Гадесе (бывшей финикийской колонии), отправился на близлежащую Котинуссу, остров, на котором находился храм Геркулеса. Для римлян, как и для греков, Финикия и Карфаген считались находившимися на краю известного мира, но Цезарь был образованным человеком, он знал, что Земля — это шар, и если плыть долго на запад, то в конце концов приплывешь в Китай.

Когда Цезарь вошел в храм Геркулеса, он увидел статую Александра Великого, умершего, когда ему было немногим более тридцати. Цезарю было примерно столько же, и он с неудовольствием подумал о том, что не совершил еще ничего примечательного, тогда как Александр в таком же возрасте уже покорил мир. Цезарь покинул храм в расстроенных чувствах, а ночью его еще более смутил сон — ему привиделось, будто он, как Эдип, сошелся с собственной матерью. Хотя Цезарь не страдал суеверием, он обратился за разъяснением к предсказателю, и тот его успокоил, пояснив, что сон предвещает ему власть над всем миром, как Александру Великому, ибо мать, которую он видел под собой, есть не что иное, как земля, почитаемая родительницей всего живого.

Цезарь уехал из Дальней Испании до истечения срока своих полномочий, ибо, по всей вероятности, осознал, что вдали от столицы он не сможет осуществить свои честолюбивые помыслы. Он отправился в Рим через Северную Италию, где на плодородной равнине По, заселенной четырьмя веками ранее кельтами, располагалось несколько римских колоний. За двадцать лет до появления в этих местах Юлия Цезаря людей, живших южнее По, Рим наделил гражданством, а население Цизальпинской Галлии, находившейся севернее этой реки, не считалось полноправными римлянами.

Ущемление в правах — ситуация для народного возмущения и даже восстания, что однажды привело к Итальянской войне. Цезарь, разумеется, знал об этом и, рассчитывая сделать себе карьеру в качестве популяра, всячески поддерживал недовольных. Путешествуя по Цизальпинской Галлии, Цезарь завязывал многочисленные знакомства, внимательно выслушивал жалобы как горожан, так и земледельцев. В Вероне он, возможно, встречался с Гаем Валерием Катуллом (тогда еще юношей), будущим известным итальянским поэтом. Если Цезарь бывал невдалеке от Мантуи, он вполне мог встретить на проезжей дороге направлявшуюся в город семью, а в ее составе — малолетнего Публия Вергилия Марона, ставшего величайшим римским поэтом-эпиком.

Несмотря на многочисленные контакты с местными жителями, маловероятно, что Цезарь подстрекал их к восстанию. Вооруженное выступление привело бы к вводу в провинцию римского войска и не пошло бы на пользу Цезарю. И все же знакомство с местными жителями ему помогло, когда он набирал армию для войны с Галлией.

В 67 году Цезарь вернулся в Рим и сразу же погрузился в социальную и политическую жизнь столицы. В том же году он женился на Помпее, внучке Луция Суллы, все родственники которой были связаны с оптиматами, его политическими противниками. Быть может, выбор этот был определен желанием Цезаря огородить себя от возможных неприятностей в будущем, а может, он просто влюбился в Помпею и счел странной случайностью жениться на родственнице человека, который пытался его убить.

В том же году Цезарь стал смотрителем Аппиевой дороги, тянувшейся из Рима в Капую и доходившей затем, пересекая Италию, до Брундизия, порта на Адриатике. Аппиева дорога соединяла Рим с богатой Кампанией, а также способствовала связям с Востоком. Когда римская армия направлялась в Египет, Грецию или Азию, она шла по Аппиевой дороге до Брундизия, где садилась на корабли. По этой же дороге армия возвращалась обратно в Рим.

Аппиева дорога была превосходным инженерным сооружением. Она лежала на каменном основании, покоившемся в глубокой канаве; на основании лежал толстый слой гравия, а на гравии — плиты, плотно прижатые друг к другу. Римляне были великими мастерами дорожного дела, неблагоприятные особенности рельефа (горы, болота) их не смущали, и римские дороги выходили прямыми, точно стрела. Эти дороги сохранились две тысячи лет спустя после их возведения от Сирии до Шотландии, где бы римляне их ни строили.

В должности смотрителя Аппиевой дороги Цезарь издержал немало собственных денег, но зато приобрел опыт в инженерном и строительном деле и завязал много полезных знакомств в общинах Южной Италии.

Должность смотрителя Аппиевой дороги не отвлекла Цезаря от участия в политической жизни Рима. В то время пираты хозяйничали почти во всем Средиземном море, что крайне затрудняло торговое судоходство и стало сказываться на недостаче продуктов питания. Римляне постоянно обвиняли сенат в неспособности покончить с морским разбоем, и наконец один из народных трибунов внес законопроект, предлагавший выбрать подходящего человека и наделить его чрезвычайными полномочиями, чтобы раз и навсегда покончить с пиратством. Эти чрезвычайные полномочия предоставляли избранному лицу власть во всем Средиземном море и повсюду на суше на расстоянии пятидесяти миль от берега моря, а также право выбрать из числа сенаторов пятнадцать легатов в качестве подчиненных ему начальников, брать сколько угодно денег из казначейства и снарядить флот из двухсот кораблей. Хотя в законе кандидат на открывавшуюся должность не назывался, было ясно, что его внесение инициировано Помпеем, надеявшимся, что именно ему поручат покончить с пиратами.

При прочтении закона народ принял его с восторгом, но сенаторы его принятию воспротивились, мотивируя тем, что предоставление одному человеку неограниченной власти крайне опасно. Амбициозный человек может этой властью воспользоваться и стать правителем всего Рима. Даже популяры выступали против закона. Исключение составил Цезарь, поддержавший закон. Возможно, он вспомнил о том, как сам побывал в плену у пиратов, но, скорее всего, он руководствовался политическими соображениями. Он полагал, что закон не примут — голос молодого сенатора большого значения не имел, — а вот Помпей и римский народ его заступничество запомнят.

Мнение Цезаря, действительно, не было учтено. Сенаторы дали отпор Помпею, а один из них заявил, что если Помпей желает подражать основателю Рима Ромулу, то ему не избежать его участи. Однако закон все-таки, был принят народным собранием. Один из народных трибунов наложил на него поначалу вето, но затем его быстро снял, когда вето исторгло у раздраженного народа крик такой силы, что пролетавший над Форумом ворон бездыханный упал в толпу.

После утверждения закона Помпей добился принятия нескольких других важных установлений и тем самым намного увеличил свои военные силы. Он выбрал двадцать четыре сенатора в качестве подчиненных себе начальников, снарядил пятьсот кораблей и набрал более ста тысяч солдат. Чтобы выполнить поставленную задачу, Помпей разделил все Средиземное море на тринадцать частей и в каждой части сосредоточил определенное число кораблей во главе с начальником. Корабли начали прочесывать Средиземное море и методично расправляться с пиратами. За сорок дней Помпей покончил с морским разбоем и возвратился в Рим триумфатором к досаде сената, который не мог справиться с этой задачей в течение многих лет.

Успехи Помпея в борьбе с пиратами распалили его честолюбие, и он возжелал большей славы. В 66 году один из народных трибунов, несомненно по инициативе Помпея, внес законопроект о передаче этому полководцу всех провинций и войск в Восточном Средиземноморье. Рим долгое время уделял недостаточное внимание опасности, исходившей от нестабильных режимов в Малой Азии и Сирии. Однако теперь Митридат снова выступил против Рима, а ближневосточные государства, как всегда, враждовали между собой. Риму, особенно всадническому сословию, занимавшемуся коммерцией, была необходима стабильность в этих районах, чтобы использовать их с наибольшей экономической выгодой.

И все же оптиматы в сенате выступили против закона, посчитав, что расширение полномочий является подчинением римской державы произволу одного человека. Однако закон поддержали плебеи и всадники, а также Цезарь и Цицерон, и его в конце концов приняли. После этого Помпей присоединил к своей армии войска, находившиеся под начальством Лукулла, который хотя и вел успешную борьбу с Митридатом, но не смог добиться стабильности в Малой Азии. Помпей окружил армию Митридата у армянской границы и разбил ее наголову. Потерпев поражение, Митридат бежал в Крым, где попытался найти убежище у своего сына Фарнака, а когда тот поднял против отца мятеж, покончил с собой.

Тем временем Помпей вторгся со своей армией на Кавказ, подчинил Риму Армению и горские племена, а затем повернул на юг, чтобы привести в полное повиновение Сирию, где еще сохранялось влияние Селевкидов, а затем присоединить к Риму Набатейское царство, бывшее важным центром караванной торговли, откуда вели пути в Йемен и на юг Аравийского полуострова. Помпей покорил Сирию, а вот до Петры, столицы Набатейского царства, дойти не успел — в Иудее вспыхнула гражданская война, развязанная боровшимися за власть братьями Гирканом и Аристобулом из рода Маккавеев. Помпею пришлось вмешаться в эту междоусобицу. Оба брата обратились к нему за помощью. Помпей взял сторону Гиркана, посчитав его более слабым и более управляемым. Аристобул неохотно согласился с Помпеем, но его сторонники возмутились решением Рима вмешаться во внутренние дела Иудеи, заняли Храмовую гору и три месяца удерживали ее. В конце концов Помпей в еврейскую субботу (священный день отдохновения иудеев) взял штурмом этот опорный пункт и перебил непокорных священнослужителей прямо у алтаря. Он даже взял на себя смелость ступить в Святая Святых Иерусалимского храма, но иудейские ценности оставил на месте.

За три года Помпей присоединил к Риму новые земли, перекроив политическую карту Ближнего Востока без утомительных согласований своих действий с сенатом. В Армении он оставил на царстве Тиграна II, наделив эту страну ролью своеобразного буфера между Римом и Парфией. Покорив Сирию, Помпей сделал ее римской провинцией. Иудея осталась номинально независимым государством, но Помпей урезал ее территорию, оставив в ее составе только Иерусалим, Галилею и несколько прилегающих к ним земель. Затратив лишь небольшие средства римского казначейства, Помпей установил мир в Восточном Средиземноморье (чего эти земли не знали много веков) и принес Риму огромные ценности, не забыв, разумеется, и себя.

Успехи Помпея послужили уроком Цезарю. Оказалось, что без одобрения сената способный и напористый полководец может добиться выдающихся достижений, прославиться на весь Рим и даже войти в историю, а заодно и безмерно обогатиться.

Пока Помпей воевал на Востоке, Цезарь тоже не терял времени даром. В 65 году его избрали эдилом, как и было положено, на один год. В обязанности эдилов входили надзор за строительством, состоянием улиц, храмов и рынков, судебные разбирательства, а также проведение общественных праздников. Эдилы ежегодно устраивали два праздника: семидневный в апреле в честь богини Сибилы и пятнадцатидневный в сентябре в честь Юпитера. На эти праздники отпускались деньги из казначейства, но эдил, стремившийся заслужить всеобщую похвалу и заручиться поддержкой народа в будущем, добавлял к отпущенным деньгам свои. Так поступал и Цезарь, хотя для этого ему приходилось брать в долг. В должности эдила он, не скупясь, украсил Форум и Капитолий. Игры и травлю зверей он устраивал, как совместно с другим эдилом Марком Бибулом (ставшим позднее источником постоянного раздражения Цезаря), так и самостоятельно, поэтому даже их общие траты приносили славу ему одному. Бибул открыто жаловался на то, что их совместную с Цезарем щедрость приписывают одному Цезарю. Вдобавок Цезарь устроил гладиаторские бои, в которых участвовали сто двадцать пар гладиаторов, что привело его политических противников в страх — те опасались, как бы эти бойцы не организовали новую смуту, наподобие восстания Спартака.

В то же время проявилась страсть Цезаря к изысканности и роскоши, которых он был лишен, когда жил в скромном доме в Субуре. Цезарь стал с увлечением собирать ювелирные изделия, статуи и картины старинной работы. За большие деньги он построил виллу близ озера Неми, но она ему не понравилась, и он повелел разрушить ее.

Своими ухищрениями, осуществленными им на посту эдила, Цезарь снискал расположение простого народа и, чтобы утвердить себя в этом признании, позволил себе смелую акцию. Четыре года назад во время похорон своей тетки Юлии он выставил на всеобщее обозрение, к неудовольствию оптиматов, изображения Мария, о котором простой народ хранил теплые чувства. Теперь Цезарь повторил свой ловкий ход, но с еще большим размахом. Вместе со своими соратниками он ночью принес на Капитолий и установил у строившегося храма Юпитера изображения Мария и богинь победы, несущих трофеи; надписи на изображениях повествовали о победах Мария над германцами. Слух об этом быстро распространился по городу, и на Капитолийском холме собралась толпа, чтобы не только посмотреть на необычное представление, но и подивиться смелости Цезаря, которому достались слезы радости и рукоплескания марианцев.

Сенат ответил внеочередным заседанием, на котором с обвинением против Цезаря выступил лидер оптиматов Лутаций Катул, бросив известную фразу: «Итак Цезарь покушается на государство уже не путем подкопа, но с осадными машинами»[9].

Цезарь выступил в свою защиту, сказав, что не думал подрывать государственные устои. Речь Цезаря до нашего времени не дошла, но, вероятно, она была образцом красноречия, ибо даже оптиматы, его противники, убедились в его добрых намерениях. Сторонники Цезаря еще более осмелели и призвали его ни в чем не уступать оптиматам, а оптиматы, хотя Цезарь был всего лишь эдилом, стали считать его человеком, способным взойти на вершину власти.

И все же оптиматы, согласно некоторым источникам, не зря опасались Цезаря. Так, его биограф Светоний повествует о государственном заговоре, в котором участвовал Юлий Цезарь. По словам Светония, в 65 году Публий Автроний и Публий Сулла претендовали на должности консулов, но были уличены в подкупе избирателей, и вместо них консулами избрали Луция Торквата и кузена Цезаря Луция Котту. Тогда Автроний и Сулла решили убить Торквата и Котту во время торжеств по поводу вступления в должность, а власть передать Марку Крассу, который, как было намечено, станет диктатором, а им вернет консульство. Также предполагали, что Цезарь будет назначен начальником конницы. Однако, как добавляет Светоний, Красс то ли из раскаяния, то ли из страха на торжества не явился, а потому и Цезарь не выполнил своей роли — не подал заговорщикам условного знака, призывающего к началу резни (Цезарю надлежало спустить тогу с плеча).

Однако весьма сомнительно, что Цезарь участвовал в заговоре, если тот вообще замышлялся. Светоний, повествуя об этом сговоре, ссылается на историка Танузия Гемина (недоброжелателя Цезаря) и Марка Бибула (соперника Цезаря на политическом поприще). Да и Цицерон, не упускавший возможности нелестно отозваться о Цезаре, ничего не пишет о его участии в заговоре. Цезарь был способен на смелый поступок, но вряд ли он стал бы участвовать в плохо подготовленном предприятии, имевшем целью сместить законную власть, что привело бы к тому же к убийству его кузена. Придет время, и Цезарь выступит против сената и развяжет гражданскую войну, но все, что нам известно о нем, говорит против того, что он мог ввязаться в кровавый заговор. Цезарь в течение многих лет вел себя осмотрительно, постепенно укреплял свою репутацию искусного военного предводителя и здравомыслящего политика, стоящего на стороне популяров, и был не тем человеком, чтобы подвергнуть непредвиденному риску свою карьеру, приняв участие в смуте.

Красс и Цезарь могли подняться к вершинам власти другим путем, не связанным с заговором. В то время Красс, подавивший восстание Спартака, все еще испытывал неприязнь к Помпею, присвоившему себе его славу. Хотя в 70 году оба были избраны консулами, Красс следил с великим неудовольствием за все возрастающей славой Помпея, освободившего от пиратов Средиземное море, одержавшего победу над Митридатом и завоевавшего Ближний Восток. Несмотря на свое богатство, Красс понимал, что для того, чтобы в глазах сената и простого народа сравняться популярностью с Помпеем, следует совершить нечто великое. Такая возможность, по его мнению, предоставлялась в Египте, который Помпей не тронул. Египет в то время уже находился в сфере влияния Римского государства, однако долина Нила сохраняла самостоятельность.

Ко времени Цезаря Египет давно потерял свое былое могущество. Если третье тысячелетие ознаменовалось строительством исполненных величия пирамид, а второе тысячелетие — завоеванием сопредельных и несопредельных земель, в результате чего египетская империя стала простираться от Евфрата до Нубии, то в дальнейшем внутренние раздоры и вторжение иноземцев привели к упадку страны. В четвертом веке Египет завоевал Александр Великий. После смерти царя в Египте утвердилась династия Птолемеев, основанная одним из его полководцев, который сделал Александрию — город Александра — столицей своего царства. По завещанию Птолемея XI, умершего в 80 году, Египет перешел Риму, но сенат совершенно не мог решить, как этим правом воспользоваться. Египтяне сохраняли зыбкую независимость, но александрийцы в конце концов изгнали Птолемея XII Авлета, посчитав его другом и союзником Рима.

Красс решил, что пора сделать Египет римской провинцией, что сулило солидное пополнение римскому казначейству. На то было и основание: Птолемей XI завещал свое царство Риму. Командование в Египте Красс решил возложить на Цезаря, с чем тот с готовностью согласился: отличившись в Египте, он бы значительно повысил свою репутацию и расплатился с накопившимися долгами. Но план не удался из-за противодействия оптиматов, которые, побаиваясь Помпея, не в меньшей степени опасались возвышения Красса и Цезаря. Оптиматам содействовал Цицерон, защищавший всеми силами интересы своего патрона Помпея.

В 64 году, когда Помпей все еще вел военные действия на Востоке, Красс подсчитывал свои все возраставшие барыши, а Цезарь обдумывал путь своего дальнейшего возвышения, заметной фигурой в Риме стал Катон-младший. Получив должность квестора, он стал заведовать казначейством. Прежние квесторы, возглавлявшие казначейство, ограничивались номинальным контролем за работой этого учреждения, полагаясь на профессиональных служителей, но те, намного превосходя их познаниями, скорее сами становились их непосредственными начальниками.

Катон не был типичным квестором. Человек долга и приверженец стоического учения, он, прежде чем взяться за новое для себя дело, изучил все относящиеся к его деятельности законы и положения и расспросил осведомленных людей обо всех частностях и подробностях. Когда Катон появился в стенах казначейства, служители единодушно сочли, что получили в начальники еще одного молодого политика, который не станет вмешиваться в их деятельность, позволявшую им греть на ней руки. Однако они просчитались. Вступив в должность, Катон стал уличать виновных в злоупотреблениях и стяжательстве и учить заблуждающихся по недомыслию и неведению. Тогда служители попросили других квесторов обуздать дотошного и излишне старательного Катона, но те сделать этого не сумели.

Обнаружив, что многие знатные римляне взяли ссуду у казначейства, но и не думают ее возвращать, Катон привлек их к суду, невзирая на их положение в обществе. Также он, обвинив в убийстве, привлек к суду тех, кто во время проскрипций Суллы получал из государственной казны деньги за головы римских граждан. Подсудимых набралось больше количество, и поэтому для разбирательства этих дел пришлось привлечь дополнительных судей, набрав их из бывших эдилов, в число которых вошел и Цезарь. Римлян, нажившихся в правление Суллы на убийствах людей, как правило, презирали, но никто до Катона не решился привлечь их к суду. У Цезаря было мало причин питать к Катону расположение, но его деятельность на посту квестора он одобрил.

Глава третья

ЗАГОВОР

Катилина намеревался не только свергнуть существующий строй, но и уничтожить всякую власть и произвести полный переворот.

Плутарх[10]

Добрые новости поступили на следующий год, когда племянница Цезаря Атия родила мальчика, названного Октавием (будущего императора Августа), но именно события вне семьи позволяют назвать 63 год самым важным и наполненным событиями в ранней политической карьере Цезаря. До этого в течение десяти лет он исполнял обязанности понтифика, члена верховной коллегии жрецов, которая хоть и занимала центральное место в римском государственном культе, имела небольшое политическое влияние. Коллегию эту возглавлял верховный понтифик (эта должность была пожизненной), гораздо более влиятельное лицо. Он осуществлял надзор за фламинами и весталками, издавал установления, касавшиеся религиозной жизни страны, имевшие силу закона, и представлял в сенате понтификов. В его распоряжении была своя резиденция, располагавшаяся на Форуме напротив дома весталок, в которой хранились сакральные раритеты и архив верховных понтификов.

В 63 году умер очередной верховный понтифик, престарелый Квинт Метелл Пий, один из бывших приверженцев Луция Суллы. Верховным понтификом мог стать только государственный человек с безукоризненной репутацией, и претенденты на эту должность нашлись — Квинт Лутаций Катул (поддержавший Цезаря, когда тот выставлял изображения Мария на Капитолийском холме) и Публий Сервилий Исаврийский (бывший римский военачальник в Малой Азии).

Им конкуренцию внезапно составил Цезарь. Казалось, что человеку, не поднявшемуся в своей карьере выше эдила, претендовать на столь высокую и почетную должность является подлинным безрассудством. Но Цезарь не был глупцом. Несомненно, он оценил политическую ситуацию в Риме, тщательно взвесил свои шансы и только после этого решился рискнуть. Уже имея большие долги, он их значительно увеличил — ему нужны были деньги для подкупа избирателей. Чтобы стать верховным понтификом, следовало заручиться поддержкой девяти триб из семнадцати, наделенных правом такого голосования. Получить поддержку городских триб Цезарю было не по карману, поэтому он сделал ставку на небольшие провинциальные трибы. Подкуп избирателей считался обычным делом, главным являлось не попасться на взяткодательстве. С помощью своих приверженцев и агентов Цезарь привлек на свою сторону необходимое число триб, и его соперник Лутаций Катул, опасаясь неясного исхода борьбы, предложил Цезарю крупную сумму денег, если он откажется от соперничества. Цезарь отверг предложение и взял еще большую сумму в долг.

Мать Цезаря хорошо понимала, в каком затруднительном положении он оказался. Если он проиграет выборы, его кредиторы не станут с ним церемониться, и его политическая карьера на этом закончится. В день выборов, прощаясь со своей матерью, которая прослезилась, провожая его до дверей, Цезарь поцеловал ее и сказал: «Сегодня, мать, ты увидишь своего сына либо верховным жрецом, либо изгнанником»[11].

Цезарь выиграл выборы с большим преимуществом, победив даже в трибах, считавшихся оплотом его соперников, и в конце дня явился домой верховным понтификом. Вскоре он перевез всех своих домочадцев вместе с воспоминаниями о тридцатисемилетней жизни в Субуре в свою резиденцию в центре столицы. Риск оправдался — Цезарь стал влиятельным человеком в политической жизни Рима.

Должность верховного понтифика не помешала Юлию Цезарю участвовать в политической жизни Рима. Одним из его ближайших союзников по низвержению насаженной Суллой системы государственного устройства, защищавшей привилегии оптиматов, стал народный трибун Тит Лабиен. Как и Помпей, Лабиен был родом из Пицена, области, расположенной на восточном побережье Италии, и являлся ревностным сторонником полководца, все еще воевавшего на Ближнем Востоке. Пятнадцать лет назад Лабиен служил короткое время вместе с Цезарем в Киликии, когда они под началом Исаврика боролись с пиратами. Лабиен уже сотрудничал с Цезарем, они добились изменения порядка избрания верховного понтифика — если раньше он избирался коллегией понтификов, то теперь стал избираться народным голосованием. Теперь Цезарь и Лабиен стали вынашивать план ущемления власти римской аристократии. Столетием раньше такую попытку делали братья Гракхи, но встретили мощное сопротивление оптиматов и в конце концов были убиты. Такая же участь могла постигнуть и Цезаря. Не одни Цезарь и Лабиен старались урезать привилегии оптиматов. Красс внес закон об аграрной реформе, предусматривавшей новый порядок распределения общественного земельного фонда, но закон отклонили, чему способствовал Цицерон.

Тогда Цезарь и Лабиен избрали другой, необычный путь борьбы с оптиматами. Они обвинили в убийстве престарелого сенатора Гая Рабирия, сторонника оптиматов. В сотом году Рабирий участвовал в убийстве народного трибуна Сатурнина, возглавившего мятеж. Сенат тогда спешно издал декрет, которым поручил Марию покончить с мятежниками, и тот заключил Сатурнина вместе с его сторонниками в тюрьму на Капитолийском холме. Пока сенат решал, что делать с бунтовщиками, толпа, возглавлявшаяся Рабирием, вломилась в тюрьму, и Сатурнин был убит без суда. Сенат закрыл глаза на это бесчинство. И вот теперь спустя почти сорок лет Цезарь и Лабиен обвинили Рабирия в предумышленном убийстве народного трибуна. Разумеется, им не было особого дела до давнишнего преступления — Цезарь и Лабиен решили бросить вызов сенату, издававшему декреты, позволявшие расправляться с римскими гражданами без судебного разбирательства.

Чтобы избежать длительного процесса, который можно было и проиграть, Цезарь и Лабиен настояли на том, чтобы дело Рабирия рассматривал суд, состоящий всего из двух человек, один из которых по жребию выносил приговор. Такой суд существовал в Риме в давние времена, но римляне свято чтили традиции, какими бы древними они ни были, и редко отказывались от них. Цезарь стал на процессе одним из двух судей, ему же выпало и вынести приговор. Рабирий был признан виновным и приговорен к распятию на кресте на Марсовом поле. К счастью для осужденного, согласно той же давней форме судебного разбирательства, вынесенный вердикт можно было обжаловать в центуриатных комициях, что и случилось. Апелляция, по всей вероятности, была бы отклонена, ибо костяк этих комиций составляли плебеи, но Рабирия спас Метелл Целер, приверженец оптиматов. Он знал, что, согласно опять же вековому обычаю, во время сбора центуриатных комиций, формировавшихся из солдат, на Яникульском холме поднимают флаг, свидетельствующий о том, что на город не движется неприятель и собрание может спокойно работать. Так вот, Метелл Целер сорвал работу собрания, опустив флаг. Решив, что Риму угрожает опасность, собрание разошлось, не приняв решения. Дело Рабирия было пересмотрено в обычном суде, и, благодаря Цицерону, защищавшему подсудимого, его оправдали. Тем не менее Цезарь и Лабиен достигли поставленной цели. Сенат понял, как опасно издавать необдуманные декреты, в особенности если они ущемляют права римских граждан. Стоит добавить, что Цезарь вряд ли хотел смерти Рабирия. Даже возможно, что это он надоумил Метелла спустить флаг на Яникульском холме. Главным для Цезаря было завоевать популярность у простого народа.

В том же году Цезарь не раз защищал в суде жителей римских провинций от произвола римской администрации. Так, он выступил в суде обвинителем Марка Юнка, наместника провинции Азия, своего давнего недруга, собиравшегося однажды поживиться за его счет, продав на невольничьем рынке пиратов, плененных Цезарем. На Марка Юнка Цезарю пожаловались вифинийцы, попросившие его отстоять их права в суде. Цезарь не отказался, хотя участие в этом процессе позволяло развязать языки его недругам, не упустившим возможности вытащить на свет божий историю о его предосудительной связи с Никомедом, царем Вифинии. Защита в суде вифинийцев требовала от Цезаря известного мужества.

На суде он сказал: «Испытывая добрые чувства к царю Никомеду и к тем, кто возбудил дело против тебя, Марк Юнк, я не мог не взяться за этот процесс. Своих друзей нельзя оставлять в беде. Поэтому бесчестно отступиться от них, даже если им причинили вред наши семьи»[12].

Цезарь также выступил в суде обвинителем Гая Кальпурния Пизона, который в бытность наместником североитальянской провинции осудил на смерть безвинного галла. Затем Цезарь защищал знатного нумидийца Масинту, пострадавшего от произвола царя Гиемпсала. Во время судебного заседания Цезарь так распалился, что схватил за бороду царского сына Юбу, представлявшего интересы отца. А когда Масинту все же признали царским данником, Цезарь укрыл его в своем доме, а затем тайно увез с собою в Испанию, нажив в Юбе смертельного врага.

В 63 году Цицерона, одного из главных политических противников Цезаря, избрали консулом. Он родился в небольшом городке неподалеку от Рима, происходил из всаднического сословия, а вершин власти достиг благодаря уму, образованности и непревзойденному красноречию. Цицерон не снискал себе славы на поле брани, подобно Марию и Помпею, не был знатного рода, подобно Сулле, и не был богат, как Красс, но когда он выступал на Форуме, послушать его стекалась толпа. Однако своего крупнейшего политического триумфа Цицерон добился во время своего консульства благодаря подавлению заговора Катилины.

Катилина, подобно Цезарю, происходил из древней патрицианской, но бедной семьи. Он вместе с Помпеем и Цицероном служил под началом отца Помпея во время Итальянской войны. Став верным приверженцем Суллы, Катилина составил себе состояние в период сулланских проскрипций. В 68 году после своего преторства был наместником в Африке. В 66 году попытался стать консулом, но потерпел неудачу на выборах — его обвинили во взяточничестве в бытность наместником. Затем его заподозрили в попытке устранить силой избранных консулов, но не нашли тому подтверждения. Поддержанный Крассом, Катилина в 63 году предпринял еще одну попытку стать консулом. Другим кандидатом на эту должность стал Цицерон, но хотя он слыл превосходным оратором и способным администратором, римский нобилитет посчитал неуместным избрание консулом «нового человека». Катилина добился поддержки многих сенаторов, включая Красса и Цезаря, посчитавших, что лучше избрать консулом знатного человека, хотя и не хватающего звезд с неба, но зато контролируемого. Тогда Цицерон начал клеветническую кампанию против своего конкурента, обвинив Катилину в желании ликвидировать республиканские устои Римского государства, что принесло результат: сенаторы поуняли свою кичливость и не стали мешать Цицерону выиграть выборы.

Катилина не сдался. Во время консульства Цицерона в 63 году он снова выдвинул себя в консулы, намереваясь добиться цели в следующем году. На этот раз, чтобы заинтересовать избирателей, он пообещал ликвидировать все задолженности, что привлекло на его сторону имевших большие долги патрициев, земледельцев и неимущие слои городского плебса. Однако против Катилины снова выступил Цицерон, охарактеризовав Катилину как ненадежного человека, представляющего угрозу традиционным устоям Римского государства, чем предопределил провал Катилины на выборах 62 года.

Тогда Катилина приступил к организации заговора, чтобы произвести государственный переворот и уничтожить своих противников во главе с Цицероном. Катилина намеревался собрать крупные силы из доведенных до отчаяния бедняков и недовольных властью членов нобилитета, после чего выступить против Рима в октябре 63 года, предать город огню, расправиться со своими политическими противниками и объявить себя правителем государства. Но Катилина не учел общественных настроений. Хотя недовольных властью было достаточно, мало кто хотел возвратиться в кровавые времена диктатора Суллы.

Платные информаторы Красса быстро узнали о заговоре и сообщили о нем Цицерону в анонимном письме. Цицерон поспешил в сенат и добился введения в городе чрезвычайного положения. На городских стенах появились стражники, следившие за возможным появлением неприятеля. Тем временем Катилина, ни от кого не скрываясь, свободно перемещался по городу и, как ни в чем не бывало, появлялся в сенате. Стали раздаваться недовольные голоса, обвинявшие Цицерона в преднамеренной клевете, — он, де, специально выставил Каталину в дурном свете, чтобы предстать самому защитником государства. Наконец Катилина тайно распорядился, чтобы его сторонники спешно организовали по всей Италии вооруженные выступления против власти. Катилина надеялся, что сенат займется подавлением выступлений, а ему представится выигрышная возможность двинуть свое войско на Рим.

О его планах узнал Цицерон и на очередном заседании сената использовал свое необыкновенное красноречие, чтобы заклеймить заговорщика и предотвратить развитие заговора.

В частности, он сказал: «О Катилина, на благо государству, на беду и на несчастье себе, на погибель тем, кого с тобой соединили всяческие братоубийственные преступления, отправляйся на нечестивую и преступную войну»[13].

Катилина выслушал обвинительную речь Цицерона с полной невозмутимостью, и сенат, не имея прямых доказательств его вины, к великому неудовольствию Цицерона, отпустил Катилину с миром. Однако на следующий день Катилина исчез и вскоре объявился в Этрурии, в своем войске.

Тем временем римские сторонники Катилины, не проявившие его дальновидности, принимали делегации аллоброгов, кельтского племени, населявшего земли на юго-западе от Женевского озера, завоеванные шестьдесят лет назад Римом и ставшие частью Внутренней Галлии, римской провинции. Как и все жители римских провинций, аллоброги страдали от произвола властей и непомерных налогов. Заговорщики решили, что в лице аллоброгов они могут найти союзников и, обрисовав обстановку, предложили им выступить против Рима. Аллоброги пришли в растерянность. Предложение было заманчивым: если Катилина одержит верх и придет к власти, то их, как им обещали, освободят от налогов, к тому же в ходе войны можно и поживиться. Но Катилина может и проиграть. Это допущение перевесило, и галлы рассказали обо всем Цицерону. Консул арестовал заговорщиков и созвал сенат на чрезвычайное заседание. Наконец в декабре даже самые недальновидные сенаторы осознали, что Катилина вместе со своими сторонниками и в самом деле замыслил произвести государственный переворот. Арестованных заговорщиков передали сенаторам, чтобы те их охраняли у себя дома (один заговорщик достался Цезарю).

На следующем заседании сената, на котором рассматривался вопрос о судьбе арестованных заговорщиков, на Цицерона сыпались похвалы, вгонявшие его в краску. Воспользовавшись поднявшейся шумихой, оптиматы решили, что наступило самое время покончить с популярами, обвинив их в участии в заговоре. Нашлись даже свидетельства о контактах Красса и Цезаря с Катилиной, которые надеялись использовать свое влияние в обществе, чтобы помочь заговорщикам. Но Цезарь о перевороте даже не помышлял, а Красс, разумеется, не хотел, чтобы с его многочисленных должников списали долги. Цицерон, хотя и, вероятно, считал, что Цезарь принимал участие в заговоре, не собирался устраивать «охоту на ведьм». Ему нужен был быстрый успех. Заговорщики арестованы, и чем скорее они будут осуждены, тем скорее он сделает себе имя в римской истории и положит конец недовольству тех, кто считает, что «новому человеку» не место у кормила правления.

Цицерон добивался того, чтобы арестованных сторонников Катилины немедля казнили, но ситуация была достаточно щекотливой. Как показал недавний суд над Рабирием, римляне порицают правителей, которые закрывают глаза на то, как осуждают на смерть людей без весомых правовых доказательств их прегрешений. Заговорщиков арестовали, и они больше не представляют угрозы Риму, рассуждал Цицерон, так что могут найтись сердобольные люди, которые воспротивятся смертному приговору.

Цицерону следовало увериться в том, что сенат поддержит его. Впрочем, он в этой поддержке теперь нисколько не сомневался, но все же надумал, чтобы пресечь на корню упреки римлян в свой адрес, сделать краткую запись о заседании, на котором сенат решит участь арестованных заговорщиков, и распространить ее в городе.

На заседании сената Цицерон вкратце обрисовал положение дел, а затем попросил сенаторов высказать свое мнение о наказании заговорщиков. Все (пока очередь не дошла до Цезаря) высказались за самое суровое наказание (ultima poena), подразумевая смертную казнь. Цезарь высказал иное суждение. Выступив с заранее подготовленной речью, он напомнил сенаторам, что решения, которые принимаются во взвинченном состоянии, часто ошибочны. Он также напомнил, как в прошлом сенат принимал решения, руководствуясь благоразумием, а не сиюминутным негодованием, что лишь укрепляло к нему доверие и шло на пользу всему государству.

Далее он сказал: «Отцы сенаторы, никакая казнь не искупит преступления. Но большинство людей помнит только развязку и по отношению к нечестивцам, забыв об их злодеянии, подробно рассуждают только о постигшей их каре, если она была суровей обычной»[14].

Затем Цезарь отдал должное магистратам, державшим речь перед ним, похвалив их за искреннее желание сурово наказать заговорщиков, но в то же время напомнил, что смерть сама по себе не есть наказание, а лишь конец страданиям человека. Кроме того, он заявил, что убивать без суда людей несправедливо и не в обычае римлян, если это не вызвано крайней необходимостью. Если допустить подобное беззаконие, то случай этот может стать чреватым опасностью прецедентом. Консулы, подобные Цицерону, не станут злоупотреблять властью, но в будущем может объявиться тиран, наподобие Суллы, который может использовать прецедент в своих личных бесчестных целях. Цезарь предложил конфисковать собственность заговорщиков, а их самих отправить в италийские города и содержать там под стражей до конца жизни.

Это предложение показалось настолько человеколюбивым и было так убедительно обосновано, что выступавшие после Цезаря стали присоединяться к нему. Они говорили, что если казнить заговорщиков без суда, то это может вызвать недовольство народа и даже бунт. Они также напомнили, что войско Катилины неподалеку от Рима, и если возмущенные несправедливым решением горожане присоединятся к нему, то войско это представит силу, способную помочь Катилине добиться цели.

Консул Силан, выступивший ранее Цезаря, вторично взял слово и поддержал его предложение. Стали отказываться от своего мнения и поддерживать Цезаря и другие высшие магистраты из числа ранее выступавших, включая брата Цезаря Квинта. Однако затем очередь дошла до Катона. Сначала он осудил Силана за непоследовательность, сравнив его с тростинкой, ветром колеблемой, а затем ополчился на Цезаря и даже высказал подозрение, что тот держит сторону заговорщиков. Наконец Катон подчеркнул, что жалость к заговорщикам неуместна.

Обращаясь к сенаторам, он сказал: «Чем непреклоннее будете вы действовать, тем больше они [заговорщики] будут падать духом. Если они усмотрят малейшую вашу слабость, то все, кто преисполнен наглости, немедленно окажутся здесь»[15].

Во время речи Катона Цезарю передали записку. Катон заподозрил неладное и, желая очернить Цезаря, стал открыто обвинять его в тайных связях с заговорщиками и потребовал прочесть записку вслух. Тогда Цезарь передал ее прямо в руки Катону. Это была любовная записка от Сервилии, замужней женщины, с которой у Цезаря был бурный роман. В добавок Сервилия была сводной сестрой Катона, женой непостоянного Силана и матерью юного Брута, будущего убийцы Цезаря. Прочитав письмо, Катон с негодованием швырнул его Цезарю и вернулся к начатой речи.

Своей речью Катон изменил умонастроение сенаторов, и в конце концов было решено казнить заговорщиков. Когда Цезарь выходил из сената, на него неожиданно набросились люди, охранявшие здание, но их знаком удержал Цицерон, после чего проследил, чтобы Цезарь беспрепятственно удалился. Смерть Цезаря, да еще у него на глазах, Цицерону была не на руку.

Заговорщиков осудили на смерть без права обжалования вынесенного решения, и их повели немедля на казнь в Туллианум, находившийся на Форуме. Туллианум, вероятно, раньше служил колодцем, возведенным на роднике. Это было круглое здание с отверстием посредине, ведущим в небольшую темную подземную камеру. Приведя заговорщиков к Туллиануму, их одного за другим опустили в эту камеру смерти, где их ждал carnifex (палач). У Туллианума собралась большая толпа, и когда всех заговорщиков предали смерти, Цицерон крикнул собравшимся: «Они жили!»

После казни Цезарь не появлялся в сенате до конца года, чтобы не заниматься мелкими спорами с оптиматами и сохранить свое политическое лицо. В том же году он победил на выборах претора, готовился вступить в новую должность и подняться на следующую ступень cursus honorum.

Сенат наделил Цицерона титулом pater patriae («отец отечества»), которым он гордился всю жизнь. Однако, к неудовольствию Цицерона, когда очередные народные трибуны приступили к своим обязанностям, некоторые из них обвинили сенат, постановивший казнить заговорщиков, в неправомерных действиях. Да и простой народ выражал открытое недовольство сенаторами, и более всего — Цицероном, а постылого тому Цезаря восхвалял как защитника прав народа. Популяры решили отомстить Цицерону. Когда консул в последний день своих полномочий обратился к сенату с прощальной речью, народный трибун Метелл Непот наложил вето на его выступление. Цицерону пришлось ограничиться несколькими словами. Он успел лишь сказать, что с честью выполнял консульские обязанности и спас город от потрясений.

Вступив в должность претора, Цезарь сразу же занялся государственными делами. В 83 году от пожара пострадал храм Юпитера, но только в 78 году консул Лутаций Катул взялся за восстановление храма, однако работы к тому времени, когда Цезарь стал претором, так и не были доведены до конца. В первый же день своей претуры Цезарь созвал на Форуме народное собрание. В это время выше Форума, на Капитолийском холме, сенаторы праздновали вступление в должность новоизбранных консулов. С холма они увидели большую толпу, внимавшую Цезарю, который, стоя на ораторской трибуне, держал страстную речь. Цезарь горячо возмущался тем, что, несмотря на отпущенные из государственной казны деньги на восстановление храма Юпитера, основы римского благочестия и могущества, храм так и не был восстановлен за целых четырнадцать лет. Он также намекнул, что часть отпущенных денег осела в карманах Катула, после чего предложил передать работы по восстановлению храма Помпею, который вот-вот возвратится в Рим. Собрание восторженно выразило согласие. Но этому решению воспротивились оптиматы. Покинув новоизбранных консулов, они спустились с холма, смешались с толпой, и Лутаций Катул потребовал, чтобы ему немедленно дали слово. Цезарь не мог отказать старшему оптимату, но на трибуну его не пустил. Он не забыл, что Катул возмущался его поступком, когда он всенародно демонстрировал изображения Мария, а потом противоречил ему в сенате, когда рассматривалось дело арестованных заговорщиков. Из-за сопротивления оптиматов Цезарю не удалось утвердить свое предложение, однако он дал им ясно понять, что, вступив в должность претора и получив полноту власти, позволяющую при необходимости использовать силу, он стал человеком, с которым следует непременно считаться.

В том же году Цезарь продолжил свою борьбу с оптиматами, поддержав народного трибуна Метелла Непота, который на деньги Помпея подготавливал его возвращение в Рим. Тогда армия Катилины еще представляла собой существенную угрозу, и Непот подготовил закон, наделявший Помпея широкими полномочиями, позволявшими ему разбить армию заговорщиков и восстановить порядок в Италии. Сенат уже имел дело с амбициозными устремлениями Помпея и решил на этот раз его урезонить. Это было опасно — у Помпея была огромная армия, и при желании он мог двинуть ее на Рим. Но Катон и его сподвижники-оптиматы уже имели дело с Помпеем и хорошо его изучили. Помпей жаждал славы величайшего полководца в римской истории, но, в отличие от Суллы и Мария, не стремился установить кровавую тиранию.

Однако планам Непота не суждено было сбыться. На Форум, куда он созвал собрание для утверждения закона, неожиданно явился Катон со своим приятелем, народным трибуном Минуцием Термом. Перед входом в храм Кастора и Поллукса сидели Непот и Цезарь, окруженные гладиаторами, а передними толпились люди, пришедшие на собрание. Протиснувшись сквозь толпу, Катон насмешливо спросил Цезаря, не затем ли он привел сюда гладиаторов, чтобы не допустить его на собрание. Даже популяры симпатизировали Катону за смелость и криками попросили его остаться. Цезарь пришел в замешательство, что случалось с ним редко, и не помешал Катону сесть между ним и Непотом. Толпа с интересом ждала, что произойдет дальше.

Непот дал знак своему помощнику, чтобы тот зачитал законопроект, но тут поднялся Катон и твердо произнес: «Вето!» Помощник растерялся, и тогда Непот стал сам зачитывать подготовленный документ. Катон выхватил его и порвал. Непот стал читать текст по памяти, но ему зажал рот рукой Терм. По знаку Непота, гладиаторы обнажили мечи, откуда-то взялись люди с дубинками, поднялся шум, толпа стала спешно рассеиваться, удалился и Цезарь. Однако Катон не дрогнул, хотя его и побили, и все же Мурена, сенатор, которого Катон, было дело, обвинял в лихоимстве, накинул на него свою тогу и увел в храм.

Цезарь и Непот переоценили свои возможности. В городе начались беспорядки, и сенат наделил консулов властью любыми средствами положить им конец. Непот спешно покинул город, отправившись в стан Помпея, а Цезарь, осознав, что он позволил по недомыслию собранию популяров вылиться в беспорядки, снял преторскую тогу, распустил ликторов, его охранявших, и засел дома. Но Цезарь умел оборачивать даже незавидную ситуацию в свою пользу. Когда на следующий день у его дома собралась толпа популяров, предложивших ему свою помощь, чтобы восстановить его в должности, Цезарь отказался от их заступничества и попросил мирно разойтись по домам. Сенат оценил это благоразумие, покончившее с беспорядками в городе, спешно пригласил Цезаря в курию, выразил ему благодарность, отменил прежний указ и восстановил Цезаря в должности. Катон, у которого, верно, еще не прошли синяки, должно быть, признал, что Цезарь — единственный человек, который едва не вызвал в городе бунт, но тем не менее заслужил похвалу сената.

Вернув благорасположение сената, Цезарь успешно продолжил свою работу в должности претора. Однако вскоре он снова попал в неприятное положение. После разгрома в бою армии Катилины уцелевшие в сражении заговорщики были выслежены и переданы следователю Новию Нигру. Когда он приступил к расследованию, к нему явился Луций Веттий, доносчик сената, проникший в ряды заговорщиков, и поставил его в известность, что Цезарь является сообщником Катилины, и даже обещал представить собственноручное письмо Цезаря главе заговорщиков. Однако Цезарь сумел себя защитить. Он сообщил сенату, что не только не участвовал в заговорах, но и передал все сведения о нем, которые дошли до него, Цицерону, и консул подтвердил слова Цезаря. Сенат высказался за доверие Цезарю, и Цезарь, воспользовавшись своей властью, конфисковал имущество Веттия и бросил его в тюрьму вместе со следователем Новием, принявшим жалобу на старшего по должности.

Вскоре у Цезаря произошла неприятность и в личной жизни. В Риме ежегодно устраивалось торжество в честь Бона Деа (Доброй богини), сестры или жены Фавна, в котором участвовали лишь женщины. Торжество по традиции проводилось в доме высшего магистрата. В прошлом — 63 году — праздник устраивался в доме консула Цицерона, теперь — в доме Цезаря. Не только римляне, но и некоторые другие народы Средиземноморья практиковали подобное торжество. Мужчины объясняли такой обычай желанием женщин предаться разгулу, однако на самом деле этот праздник давал женщинам исключительную возможность собраться вместе и отдохнуть от утомительного надзора мужчин. В такой день женщины украшали дом виноградными лозами, пели и танцевали, а также пили вино, называя его «молоком», ибо древнеримский закон строго осуждал женщин, употреблявших хмельное. Жена Цезаря Помпея, конечно, присутствовала на празднестве вместе с другими римскими матронами.

В день праздника Аврелия еще утром обратилась к Цезарю с просьбой повелеть всем мужчинам покинуть дом, а затем выставила и его самого. Когда праздник был в самом разгаре, служанка Аврелии заметила незнакомую женщину, державшуюся в тени. Она стала приглашать ее принять участие в играх и, несмотря на сопротивление незнакомки, повлекла ее к остальным, спрашивая, кто она и откуда. Ей в конце концов ответили странным голосом, и служанка сообразила, что имеет дело с мужчиной, и подняла крик. Аврелия прекратила совершение таинств, приказала запереть двери и начала обходить со светильником весь дом в поисках святотатца. Наконец его обнаружили и вытолкали в три шеи.

Женщины, разойдясь по домам, рассказали своим мужьям о случившемся, и слух о невиданном святотатстве распространился по Риму. Святотатцем оказался Публий Клодий Пульхр, заносчивый и самонадеянный молодой человек из знатной семьи, то ли влюбленный в Помпею, жену Цезаря, то ли просто хотевший из честолюбия ее соблазнить. Так или иначе, он переоделся арфисткой и с помощью доверенной служанки Помпеи проник в ее дом. Римляне решили, что Клодий совершил неслыханное кощунство и повинен не только перед оскорбленными им, но и перед городом и богами. Клодию припомнили и прочие совершенные им беспутства и даже возможную преступную связь со своими сестрами. Однако Клодий пользовался известностью у городских популяров, ибо стоял на их стороне и вел непримиримую борьбу с оптиматами.

Цезарь тотчас же развелся с Помпеей, хотя ее вина не была доказана, а когда его спросили, почему он пошел на это, он ответил, что на его жену не должна падать даже тень подозрения. Даже если Цезарь любил Помпею, он не мог допустить, чтобы его политические противники потешались над ним как над обманутым мужем. Но он не стал сводить счеты и с Клодием, ибо не хотел лишиться поддержки городских популяров, считавших Клодия борцом с оптиматами. Цезарь счел, что несмотря на распутство, Клодий сможет ему пригодиться в будущем. Преторство Цезаря подходило к концу, он собирался стать наместником Дальней Испании и потому предоставил право привлечь к суду Клодия Цицерону и его соратникам по сенату.

В то время когда Цезарь готовился уехать в Испанию, Помпей, шесть лет проведя на полях сражений, триумфально завершил военные действия на Востоке, присоединив к Риму новые земли. К всеобщему удивлению и к немалому довольству сената, Помпей, закончив кампанию, распустил свою армию и направился в Рим в сопровождении только небольшой свиты, как будто возвращался из обычного путешествия. Он мог бы подобно Сулле ввести свое войско в Рим, стать диктатором и расправиться со своими политическими противниками. Красс, опасавшийся именно этого, когда Помпей только высадился в Брундизии, взял с собой детей, деньги и уехал из Рима. Однако Помпей о диктаторстве даже не помышлял. Он рассчитывал войти в Рим триумфатором, после чего заняться политической деятельностью и добиться руководящей роли в сенате. В случае неудачи Помпей сумел бы опять собрать войско из верных ему солдат, но такого намерения у него не было.

После того как Помпей прибыл в Рим, он предложил принять два закона — о присоединении к Риму завоеванных территорий и о предоставлении отличившимся в боях ветеранам земельных наделов. Сенат ответил бесконечными процедурными проволочками, и тогда Помпей внес законопроекты в народное собрание, но оптиматы с помощью своих сторонников их заблокировали. Помпей ответил презрительным безразличием и свои предложения отозвал, надеясь их провести, когда ситуация изменится к лучшему. Сулла никогда не смирился бы с поражением, а Помпей отступил, но только на время.

Когда Помпей направлялся из Брундизия в Рим, Цезарь спешил в Испанию. Перед отъездом, так как он не сумел прийти к соглашению со своими заимодавцами, ему пришлось обратиться за помощью к Крассу, самому богатому римлянину. Крассу нужна были сила и энергия Цезаря для возможной борьбы с Помпеем, поэтому он удовлетворил требования наиболее настойчивых кредиторов Цезаря и дал ему возможность уехать.

Рассказывают, что когда он перевалил через Альпы и проезжал мимо невзрачной деревушки с убогими домиками, один из спутников Цезаря со смехом спросил у него, неужели и в этих мрачных краях существует борьба за власть и влияние в обществе, на что Цезарь ответил (уподобившись Сатане из поэмы Мильтона «Потерянный рай»[16]): «Я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме»[17].

Деятельность Цезаря в Дальней Испании явилась прологом его будущего завоевания Галлии. Цезарь знал, что его политическая карьера зависит от успехов в Испании, и понимал, что его свершения помогут ему не только претендовать на пост консула, но и расплатиться с многочисленными долгами. Цезарь начал с того, что повелел лузитанцам, населявшим Герминианские горы, занимавшимся скотоводством и промышлявшим также разбоем, покинуть их горные поселения и отправиться на равнину, где и осесть. Цезарь знал, что лузитанцы не подчинятся, но отказ их даст ему повод для вооруженного выступления. Так и случилось, и Цезарь двинул свою армию в горы. Лузитанцы надеялись разбить армию Цезаря так же легко, как и предыдущие выступавшие против них войска римлян, возглавлявшиеся бездарными полководцами. Когда римляне приблизились к расположению лузитанцев, те пустили на римлян свои стада, рассчитывая, что римляне удовлетворятся легкой добычей, погонят стада в свой лагерь, и тогда их можно застать врасплох и разбить. Но Цезарь прибыл в Испанию не за овцами. Его легионы быстро сломили сопротивление лузитанцев, которым пришлось отступить к побережью Атлантики. Там оставшиеся в живых лузитанцы в спешке переправились на ближайший остров. Цезарь отправил по их следам небольшой отряд, предоставив солдатам несколько имевшихся у него лодок. Римляне стали высаживаться у мола, но они не учли важного обстоятельства: в Средиземном море во время прилива вода поднимается лишь на несколько дюймов, а в Атлантике — на несколько футов, да и прибывает стремительно. Римляне оказались в воде, и островитяне их без труда перебили. Тогда Цезарь послал в Гадес за кораблями, а когда те подошли, переправился со своим войском на остров и добил лузитанцев. Затем Цезарь повел свой флот к северо-западному побережью Испании, населенному каллаиками, ранее не подвластными римлянам. Когда флот Цезаря появился у Бригантия, города каллаиков, те сдались без боя.

Достигнув успехов в делах военных, Цезарь занялся делами гражданскими, и тоже небезуспешно. Он быстро установил согласие в городах и уладил бесконечные споры между римскими кредиторами и испанскими должниками. Цезарь не мог ущемить права римских всадников, ссужавших деньги испанцам, и потому не стал воплощать в жизнь план Катилины, обещавшего аннулировать все долги. Вместо этого он предписал, чтобы каждый должник отдавал из своих ежегодных доходов заимодавцам две трети, пока таким образом долг не будет погашен.

В Дальней Испании Цезарь наконец-то разбогател. Позднеклассические историки (правда, многие из которых относились к Цезарю негативно) писали, что он наложил огромную контрибуцию на испанские города, а некоторые просто разграбил. Так ли было в действительности, сказать затруднительно, но не вызывает сомнения, что Цезарь в Дальней Испании нажил немалые деньги и дал к тому же обогатиться своим солдатам, которые провозгласили его императором, то есть полководцем, одержавшим много славных побед. Стоит также отметить, что в Испании Цезарь познакомился со многими влиятельными людьми, включая Луция Корнелия Бальба, уроженца испанского Гадеса. Несколько лет до этого Бальб служил у Помпея и благодаря его помощи обрел статус римского гражданина; со временем Бальб станет весьма полезным Цезарю человеком.

Ранней весной следующего года Цезарь направился в Рим, где надеялся быть избранным консулом. Но Цезарь заслуживал и триумфа, торжества в честь победоносного полководца, которое считалось высшей честью военачальника. Триумф мог состояться только по инициативе сената, но там задавали тон оптиматы, которые Цезаря ненавидели. Они знали, что триумф лишь упрочит его известность среди простого народа. Но несмотря на враждебное отношение к Цезарю, оптиматы не могли не признать его военных заслуг и потому не решились отказать ему в торжестве.

Каждый триумф открывался шествием, которое начиналось на Марсовом поле и, пройдя через весь город к Форуму, заканчивалось у Капитолия. Шествие возглавляли высшие магистраты, за ними несли военные трофеи, и только потом следовал сам триумфатор в пурпурной тоге в сопровождении ликторов. Триумфатор стоял на богато украшенной колеснице, запряженной четырьмя лошадьми. За ним следовали воевавшие под его началом солдаты и захваченные в сражениях пленные. Во время торжества не забывали о верховенстве богов. Рядом с триумфатором в колеснице неизменно стоял слуга, который время от времени шептал ему на ухо: «Помни, ты смертен». Достигнув Капитолия, триумфатор приносил жертву Юпитеру.

Однако неожиданно оказалось, что добиться и триумфа, и консульства Цезарю нереально. Лицам, домогающимся триумфа, надлежало оставаться вне Рима, а ищущим консульства — присутствовать в городе. Цезарь вернулся как раз во время консульских выборов и, не желая поступиться триумфом, обратился с просьбой в сенат, чтобы для него сделали исключение и разрешили домогаться консульской должности, оставаясь за пределами города. Сенат склонялся к тому, чтобы удовлетворить просьбу Цезаря, однако Катон выступил против, настаивая на соблюдении закона, а чтобы затянуть рассмотрение просьбы Цезаря, произнес речь, которая продолжалась до конца заседания. На следующий день заседания не планировалось, и Катон, не желавший консульства Цезаря, посчитал, что он своего добился: теперь Цезарь сможет добиваться должности консула лишь на следующий год, а за год может случиться всякое.

Катон просчитался. На следующий день Цезарь, облачившись в белую тогу, вышел из своего лагеря, разбитого на Марсовом поле, и направился в город, вызвав всеобщее удивление. Никто не ожидал, что Цезарь откажется от триумфа, великой чести, но Цезарь в очередной раз показал и друзьям, и противникам, что он необычный, исключительный человек.

На должность второго консула 59 года претендовал оптимат Бибул, давний противник Цезаря, который вместе с ним избирался и эдилом, и претором. Еще одним соискателем консульства был Луций Лукцей, богатый, но менее влиятельный человек. Чтобы не иметь дела в будущем с оптиматом Бибулом, Цезарь предложил Луцию действовать сообща: Луций на свои деньги станет подкупать избирателей, заявляя при этом, что он добивается консульства вместе с Цезарем и деньги — от них двоих. Такое сотрудничество шло на пользу обоим: Цезарь склонял на свою сторону избирателей на деньги своего компаньона, а Луций использовал в своих целях имя популярного Цезаря.

Узнав о союзе Цезаря с Луцием, оптиматы приняли ответные меры. Они нисколько не сомневались, что Цезарь добьется консульства, но не могли допустить, чтобы напарником Цезаря стал человек, который будет его поддерживать. Им нужен был человек, который станет противодействовать Цезарю, блокируя его популистские предложения. Оптиматы поставили на Бибула и даже наделили его деньгами для широкого подкупа избирателей. Эту незаконную акцию удостоверил Катон, заявив, что подкуп совершается в интересах республики.

Оптиматы также подумывали о том, чем Цезарь займется после истечения срока своих консульских полномочий. Обычно отслужившего свой срок консула назначали наместником богатой провинции, но чтобы помешать Цезарю осуществить еще в большей мере свои политические амбиции, сенат принял закон, который предписал консулам 59 года после пребывания в этой должности заняться надзором за пастбищами и лесными угодьями. Для такой работы не требовались войска.

Консулами избрали Цезаря и Бибула. Став консулом, Цезарь болезненно осознал, что после истечения срока своих полномочий он может потерять политическое влияние в обществе — ведь оптиматы стремятся любой ценой расстроить его военную и политическую карьеру, недаром они провели закон, согласно которому его ждет жалкая участь: надзирать за состоянием пастбищ. Цезарю нужны были люди, которые смогли бы помочь ему одолеть оптиматов. Но кто начнет вместе с ним нелегкую изнурительную борьбу? Первым кандидатом в союзники стал Помпей. Когда он был легатом у Суллы, сенаторы за его спиной смеялись над выскочкой из Пицена, но не смогли ему помешать стать полководцем. Однако несмотря на свои многочисленные победы над неприятелем, Помпей, возвратившись в Рим, не смог провести в сенате свои предложения. Ему самому был нужен союзник, и Цезарь предложил свои услуги Помпею.

Еще одним союзником Цезарь решил сделать Красса, которого, как и Помпея, сенат считал выскочкой, недостойным власти. Однако привлечь на свою сторону Помпея и Красса вкупе было нелегким делом: те недолюбливали друг друга, а оптиматы делали все возможное для того, чтобы они оставались в натянутых отношениях. И все же Цезарь, благодаря своей проницательности и умению играть на человеческих слабостях, сумел сплотить для общего дела людей, долго осуждавших друг друга. Цезарь также сделал попытку заручиться содействием Цицерона, но бывший спаситель республики сначала взял время на размышления, а потом предложение отклонил. Он посчитал более важным соблюдать стратегический нейтралитет, чтобы не нарушать гармонического согласия различных политических группировок. Но это согласие было только в воображении Цицерона.

Однако и без содействия Цицерона Цезарь добился цели: три человека — прославленный полководец, самый богатый человек в Риме и искушенный политик — заключили триумвират (союз трех мужей), поставивший себе целью прийти к управлению государством. Они торжественно поклялись, что не станут соперничать друг с другом. Первый триумвират состоялся, а оптиматы даже ведать не ведали, с какой силой им придется столкнуться.

Глава четвертая

КОНСУЛ

Цезарь был человеком мягкого нрава, доброжелательным, его было трудно вывести из себя, но тем не менее большинству своих недругов он наносил ответный удар… Он сводил счеты со многими своими врагами, не давая им в этом случае знать о себе.

Дион Кассий[18]

Для римлянина Цезарь был необычно высок, а для южанина удивительно светлокож. Лучшим в его внешности были глаза — большие, черные, выразительные. Цезарь дотошно следил за своей наружностью и даже выщипывал волосы на теле. Портила его только лысина. Чтобы скрыть этот огорчительный недостаток, он зачесывал волосы с темени на лоб, а когда получил право носить лавровый венок, то неизменно им пользовался, но не по причине гордости и тщеславия, а для того, чтобы скрыть свой дефект. Лысина же не мешала ему одерживать многочисленные победы на бранном поле любви. Он был любовником многих прекрасных и знатных женщин, но больше всего он любил Сервилию, сводную сестру Катона и мать Брута. Некоторые историки задаются вопросом: не был ли Цезарь отцом своего убийцы? Но это весьма сомнительно: когда Брут родился, Цезарю было всего лишь пятнадцать лет.

Цезарь отличался слабым телосложением, страдал головными болями и эпилептическими припадками. В стародавние времена считалось, что падучая болезнь — своеобразное проявление божественной или даже дьявольской одержимости. В Евангелиях от Матфея и Марка рассказывается о том, как Иисус «изгнал беса» из человека, страдавшего падучей болезнью. До зрелого возраста Цезарь не страдал эпилептическими припадками, но они стали случаться во время военной службы.

Однако он не использовал свою болезненность как предлог для изнеженной жизни, но, сделав средством исцеления военную службу, старался беспрестанными переходами, скудным питанием, постоянным пребыванием под открытым небом и лишениями победить свою слабость и укрепить свое тело[19].

Когда Цезарь боролся за право стать консулом, он на здоровье не жаловался. Заключив тайный союз с Помпеем и Крассом, Цезарь искал и других союзников среди членов сената и магистратов, которые помогли бы ему противостоять оптиматам. Более всего Цезарь нуждался в сотрудничестве с народным трибуном, который бы использовал вето, не допуская принятия нежелательных Цезарю решений его противников, и который бы ему помогал проводить законы, им подготовленные, в народном собрании. Цезарь не собирался отступать от традиции, согласно которой все нововведения сначала рассматривались сенатом, но он знал, что в сенате он своего не добьется. Если он хочет, чтобы его предложения обрели силу закона, то следует, минуя сенат, рассматривать их в народном собрании в присутствии преданного трибуна. И такой человек нашелся. Им стал народный трибун Публий Ватиний, но его преданность обошлась Цезарю очень дорого. Впоследствии Цицерон говорил: «Ватиний ничего не делает даром».

По вступлении в должность Цезарь, как и ранее Цицерон, повелел протоколировать сенатские заседания и ход народных собраний, после чего эти записи обнародовать. Теперь ни оптиматы, ни популяры не могли утаить своего отношения к злободневным вопросам и были принуждены высказываться и действовать, как если бы за ними наблюдал весь народ.

Римские консулы ежемесячно сменяли друг друга на посту главного должностного лица, и когда консул обретал этот пост, его сопровождали ликторы с фасциями, знаком высшей государственной власти. Цезарь восстановил древний обычай, чтобы в те месяцы, когда фасции находились не у него, перед ним всюду ходил посыльный, а ликторы (хотя и без фасций) шли сзади. Эту небольшую, но важную акцию римляне по достоинству оценили, но Цезарь вскоре уразумел, что оптиматы отнеслись к ней равнодушно и задеть их он не сумел.

Вступив в должность консула, Цезарь внес в сенат законопроект о земле, пустившись в тяжкое предприятие, которое до него оказывалось не по зубам многим политикам-реформистам. Но ни один из его предшественников не подготовил столь тщательно разработанного и безупречно обоснованного законопроекта. В те дни столица Римского государства была более чем когда-либо наводнена безземельными крестьянами и отставными солдатами, включая ветеранов Помпея, которые истощали государственную казну и создавали в городе опасную нестабильность.

Выступая в сенате, Цезарь рассудительно объяснил, что в Риме станет гораздо спокойнее, если этих нуждающихся людей вместе с их семьями переселить на земли, принадлежащие государству в пределах Италии. Цезарь особо оговорил, что его предложение не распространяется на общественные земли Кампании, приносящие солидный доход как казне, так и отдельным сенаторам. Далее он предложил создать из всех слоев римского населения земельный комитет, который станет претворять закон в жизнь. Цезарь также растолковал, что все нынешние землевладельцы будут признаны собственниками без необходимости утомительного и долгого оформления документов. Ни одного человека не лишат земли принудительно. Вся лишняя земля будет куплена государством только в том случае, если владелец захочет ее продать. Расходы на покупку земли государство покроет за счет налогов и податей с побежденных Помпеем средиземноморских народов. Проведение закона не будет стоить Риму ни одного денария.

Познакомив сенаторов с законопроектом, Цезарь попросил их высказать замечания, пообещав, что внесет в документ разумные изменения. Сенаторы не нашли серьезных изъянов в предложении Цезаря, но не спешили одобрить законопроект, хотя он и сулил немалые выгоды. Сенаторы понимали, что если они примут предложение Цезаря, то его популярность в народе еще более возрастет. Раздались голоса, предлагавшие голосование отложить. Их поддержал Катон, разразившийся длинной речью, и вскоре стало понятно, что он намеревается говорить до конца заседания. Поступок Катона вывел Цезаря из себя: нобилитет отвергает лучший земельный закон в римской истории только лишь для того, чтобы сохранить неразумное статус-кво. Разгневанный Цезарь повелел одному из ликторов силой препроводить Катона в тюрьму. Как консул он имел право так поступить, но он явно погорячился. Воспользовавшись оплошностью Цезаря, оптиматы из солидарности демонстративно направились вместе с Катоном в тюрьму. Даже умеренные сенаторы возмутились беспрецедентным нарушением протокола и покинули заседание. Когда Цезарь спросил Марка Петрея, почему он уходит, тот ответил: «Я лучше посижу с Катоном в тюрьме, чем останусь с тобой».

Осознав свой просчет, Цезарь приказал Катона освободить — сделать из него мученика он хотел меньше всего. И все же Цезарь извлек и пользу из неудачной попытки провести законопроект о земле в сенате. Он сообщил сенаторам, что раз они не хотят с ним сотрудничать, то теперь он станет обсуждать свое предложение напрямую с римским народом.

На народном собрании Цезарь рассказал о своем законопроекте, а потом попросил высказаться Бибула, но тот лишь скупо проговорил, что не намечает нововведений в текущем году. Тогда Цезарь обратился к собравшимся, чтобы те принудили Бибула одобрить законопроект. «Закон не принять, — крикнул Цезарь, — если Бибул его не одобрит». Собравшиеся Бибула не убедили. «Закон не пройдет, даже если вы все за его принятие», — в сердцах сказал он и покинул собрание.

Тогда Цезарь попросил Помпея и Красса высказать свое мнение о законе. Они поднялись на ораторскую трибуну и встали с Цезарем рядом. Помпей был особенно заинтересован в законе, предоставлявшем землю его заслуженным ветеранам, и потому объявил собравшимся, что он станет с мечом в руках защищать реформиста Цезаря от нападок обструкционистов-сенаторов. Толпа, в которой было немало людей, воевавших под началом знаменитого полководца, ответила восторженным ревом. Красс поддержал Цезаря и Помпея. На народном собрании присутствовал и Катон, который внезапно уразумел, что Цезарь под носом у оптиматов создал беспрецедентный союз, объединившись с двумя наиболее могущественными людьми, поддержка которых сведет на нет усилия изобразить Цезаря опасным и достойным порицания человеком, собравшимся подорвать устои Римского государства. Цезарь стал лидером влиятельной группы, которую поддерживает народ, и без того его отличавший.

Когда оптиматы пришли к тягостной мысли, что вопиющий триумвират, создание которого они непростительно проморгали, может провести любые законы, они предприняли ответные меры, возложив их осуществление на Бибула. Одной из обязанностей консула являлось установление праздничных дней, о чем население извещалось заранее. В такие дни народные собрания не проводились. Так вот, Бибул намеревался во всеуслышание объявить праздничными все дни до конца года и тем самым лишить триумвират легальной возможности проводить подготовленные законы в народном собрании.

Однако затея Бибула не удалась. Чтобы объявить о своем решении, он в сопровождении ликторов и нескольких оптиматов, возглавляемых неугомонным Катоном, явился на Форум, где Цезарь намеревался провести земельный закон в народном собрании. Собравшаяся толпа из уважения к консулу расступилась, но тот, еще не дойдя до трибуны, стал упрекать Цезаря в самоуправстве. Толпа возмутилась, на Бибула и его спутников посыпались оскорбления, вылившиеся в физическое насилие: на голову Бибула опрокинули корзину с навозом и сломали фасции его ликторов. Помятый и грязный, Бибул поспешно удалился вместе со своей свитой.

Бибул пожаловался сенату на неслыханные оскорбительные действия Цезаря, унизившие высшее должностное лицо. Однако сенат не стал сводить счеты с триумвиратом, чью сторону принял римский народ. Это привело Бибула в такое отчаяние, что он засел дома и не показывался на публике до конца своих консульских полномочий. С этого времени Цезарь стал единоличным правителем в государстве. Некоторые острословы, оформляя деловые бумаги, даже помечали их в шутку не консульством Цезаря и Бибула, а консульством Юлия и Цезаря, обозначая таким образом одного человека двумя именами. В то время в народе был популярен такой стишок:

В консульство Цезаря то, а не в консульство

Бибула было:

В консульство Бибула, друг, не было впрямь ничего[20].

Когда закон, на принятие которого Цезарь потратил немало сил, стал использоваться на практике, оказалось, что для всех нуждающихся земли не хватает. Тогда Цезарь провел новый закон, согласно которому подлежали распределению между римскими гражданами общественные земли Кампании, до этого исключенные из такого процесса. Естественно, патриции были весьма недовольны тем, что земли, приносившие им немалый доход, передавались плебеям, но в целом для Римского государства закон был несомненно полезен — наделенные землей люди разъехались и стали вести собственные хозяйства, что не только повысило их жизненный уровень, но и способствовало стабилизации всего государства. Чтобы в дальнейшем его инициативы не отменили, Цезарь внес в последний закон о земле статью, обязавшую всех будущих кандидатов на должность консула клятвенно обещать, что они, в случае их избрания, не станут принимать законы, противоречащие уложениям Цезаря.

Пользуясь тем, что Бибул демонстративно отстранился от дел, а оптиматы притихли, Цезарь вместе со своими сподвижниками начал осуществлять намеченную программу. Правда, некоторые почины триумвирата преследовали своекорыстные цели, но все же многие законы, принятые в консульство Цезаря, давно дожидались своего часа.

Помпей возвратился в Рим два года тому назад, но до сих пор земли, завоеванные им на Востоке, официально не были включены в состав Римского государства. А такая необходимость была. Вблизи захваченных Помпеем земель находилось Парфянское царство. Простиравшееся от Месопотамии до Китая, это царство представляло собой грозную военную силу, способную одолеть римские легионы. Парфяне уже не раз вторгались в Армению, находившуюся невдалеке от римских земель. Не стоило забывать и о том, что четыре века назад парфяне завоевали Малую Азию, Сирию и Египет, после чего вторглись в Грецию. Оставлять восточносредиземноморские земли недостаточно защищенными перед лицом парфянской угрозы было крайне опасно.

Помпей принес мир в Малую Азию и заключил важное соглашение с Тиграном, царем Армении, наделив эту страну ролью своеобразного буфера между Римом и Парфией. Изгнав из Сирии Селевкидов, Помпей объявил эту страну римской провинцией. Теперь эти страны вместе с униженной Иудеей могли сформировать восточную границу Римского государства, простирающуюся от Черного моря до Аравийского полуострова, но для этого было необходимо официально включить земли, завоеванные Помпеем, в состав государства.

На заседании сената единственным противником этой акции явился престарелый Лукулл, бывший проконсул в Азии, успевший там нажить состояние. Когда он стал критиковать предложенный законопроект, Цезарь резко его оборвал, стал перечислять преступления, совершенные этим бывшим проконсулом на Востоке, а затем дал ясно понять, что если Лукулл не закроет рот, его отдадут под суд. Перепугавшийся Лукулл упал перед Цезарем на колени и стал молить о пощаде. Это неприятное зрелище привело Цезаря в замешательство: он всего лишь хотел, чтобы Лукулл прекратил свои злостные измышления, а о его раболепстве даже не помышлял. В конце концов закон приняли, а сцена низкопоклонства надолго запечатлелась в памяти ошеломленных сенаторов.

Когда греческий историк Геродот назвал Египет «подарком Нила», он подразумевал, что самая протяженная река в мире подарила бесплодной пустыне небывалое плодородие, о котором другие цивилизации могут только мечтать. Плодородный ил, приносившийся рекой из Центральной Африки и удобрявший египетскую равнину во время ежегодных разливов, приносил сказочные доходы местным правителям еще в те времена, когда прародители римлян ютились в убогих хижинах на берегах Тибра.

Римляне обладали достаточными силами для того, чтобы покорить Египет еще несколько десятилетий назад, но, должно быть, богатые подношения Птолемеев римской аристократии препятствовали этой экспансии. К тому же Египет, в представлении римлян, являл собою страну, непохожую на другие. Греция, Испания и Сицилия имели схожие с Римом климатические условия и обладали во многом сходной культурой, и, вероятно, сама возможность отправиться в страну таинственных пирамид и взирать на многовековые руины вызывала долгое время у римлян священный трепет.

Шесть лет назад Цезарь и Красс, видимо, не ощущая этого трепета, предлагали сенату присоединить к Риму Египет. Ту инициативу сенат отклонил, и теперь Цезарь, став консулом, счел необходимым снова вернуться к египетскому вопросу. Однако на этот раз он не стал предлагать сделать Египет римской провинцией, хотя юридически такая возможность была: египетский царь Птолемей XI, умерший в 80 году, завещал свое государство Риму. После него египетским царем стал Птолемей XII, непопулярный правитель, державшийся у власти благодаря тесным коммерческим связям с Римом и подкупу римских должностных лиц. Цезарь убедил сенат узаконить власть этого египетского царя. Такое решение Цезаря было частично вызвано тем, что он не хотел в деятельный период своей карьеры заниматься аннексией огромного государства, а частично и, видно, главным образом тем, что он вместе с Помпеем получал от Птолемея XII огромные взятки.

Цезарь также провел закон о налогах, собиравшихся в римской провинции Азия. Несколько лет назад римские откупные общества неосмотрительно переоценили сумму налоговых сборов, которую они надеялись получить в этой провинции. Когда они обнаружили, что не смогут внести в государственную казну то количество денег, которое обязались, они попросили сенат уменьшить эту сумму на одну треть. Красс, естественно, поддержал тогда эту просьбу, ибо вложил немалые капиталы в работу откупщиков. Однако оппозиция, возглавлявшаяся Катоном, прошение отклонила, и откупщики остались должны римскому казначейству большую сумму. Эта задолженность сохранилась до консульства Цезаря, и он, чтобы сгладить финансовые проблемы откупщиков, в законодательном порядке значительно уменьшил их долг. Конечно, этот закон не улучшил положение налогоплательщиков, изнывавших под бременем непосильных налогов, но зато позволил подняться на ноги откупным обществам и заинтересовать их инвесторов. Цезарь провел этот закон не случайно: он и сам вкладывал деньги в работу откупщиков, но более всего он стремился поддержать всадников, для которых откуп налогов с провинций был одним из главных занятий. Законы, проведенные Цезарем, принесли пользу Римскому государству, но оптиматы отнеслись к ним неприязненно. Цицерон в письме к Аттику, своему другу, писал: «Нам всем следует опасаться Цезаря. Он превращается в тирана».

К началу лета 59 года Помпей добился желанных целей — завоеванные им земли были официально присоединены к Римскому государству, а его ветеранов за верную службу наделили землей. Цезарь понял, что отныне Помпей, удовлетворивший свои желания, может оставить триумвират. Считая это вполне возможным, Цезарь решил привязать к себе Помпея путем, который в дальнейшем стал обычным в средневековой Европе. Он предложил в жены Помпею Юлию, свою двадцатилетнюю дочь, хотя полководец был старше ее едва не на тридцать лет. Мало того, Юлия была обручена с верным приверженцем Цезаря, Сервилием Цепионом, и собиралась выйти за него замуж через несколько дней. Цезарь ценил Цепиона, но Помпей был ему нужен гораздо больше. Чтобы унять негодование Цепиона, полководец предложил ему в жены свою дочь Помпею. Хотя Юлия вышла замуж скоропалительно, говорят, что она была счастлива в браке. Сам Цезарь вскоре женился на Кальпурнии, дочери Луция Пизона, которого провел в консулы на следующий год. Это вызвало гнев Катона, посчитавшего возмутительным, что люди добывают власть в государстве с помощью женщин.

Весной 59 года был отдан под суд Гай Антоний, обвиненный в должностных преступлениях, совершенных им несколько лет назад в бытность наместником Македонии. До этого, в 63 году, он в паре с Цицероном был консулом, и прославленный оратор взялся защищать своего бывшего партнера в суде. Цезарь, Помпей и Красс не воспротивились вмешательству Цицерона, но защитник, выступая в суде, отклонившись от сути разбиравшегося вопроса, неожиданно обрушился с критикой на проводившуюся триумвиратом политику. Речь Цицерона не сохранились, но, по свидетельству очевидцев, она была достаточно резкой. Будучи консулом, Цезарь старался не задевать Цицерона и относился к нему с уважением, которого заслуживал «спаситель отечества». Однако когда Цицерон, к удовольствию оптиматов, начал гневно упрекать Цезаря в якобы совершенных им промахах, консул почувствовал себя оскорбленным. Цезарь отличался мягким и незлопамятным нравом, но на удар мог ответить ударом. И он нашел способ досадить Цицерону, благо возможность для этого подвернулась.

Смертельным противником Цицерона был Публий Клодий, три года назад уличенный в неслыханном святотатстве во время праздника в честь Доброй богини. Цицерон привлек к суду своего противника, но Клодий вышел сухим из воды. В свою очередь Клодий старался при первой возможности навредить Цицерону, опускаясь до клеветы. Клодий, непримиримый враг оптиматов, стремился стать народным трибуном и для этого предпринял в прошлом году беспрецедентную попытку перевестись из патрициев в плебеи. Патриции гордились своим древним происхождением, но для Клодия, человека без предрассудков, происхождение значения не имело. Главным для него была политическая карьера. Однако попытка Клодия провалилась из-за противодействия оптиматов.

Но теперь положение изменилось — сторону Клодия принял Цезарь. Распалившись гневом на Цицерона, он решил ему досадить, осуществив желание Клодия, хотя оно было почти что невыполнимым. И все же вопрос можно было решить, но для этого следовало признать Клодия сыном плебея. Но и это было непросто, чтобы придать ему новый гражданский статус, надо было провести такое решение в двух инстанциях — на коллегии понтификов и в comitia curiata (куриатной комиции). Однако Цезарь как верховный понтифик быстро преодолел тупое недоумение подвластных ему жрецов, а затем в тот же день собрал всех своих ликторов в количестве тридцати человек на специально созванные куриатные комиции. В итоге Публий Клодий, которому было около сорока лет, был признан двадцатилетним плебеем по имени Публий Фонтий. Конечно, Цезарь пустился в аферу, шитую белыми нитками, но все же он преуспел и, вопреки римским установлениям, придал Клодию новый гражданский статус, потратив на это всего один день. Бывший патриций почти сразу начал избирательную кампанию, выдвинув себя в народные трибуны.

Хотя Цезарь и преподал урок Цицерону, он не хотел оскорбить человека, которого искренно уважал, а Помпей предостерег Клодия от использования трибунской власти для нападок на Цицерона, своего друга. Цезарь, Помпей и Красс полагали, что Клодий должен быть им благодарен и станет полезен в борьбе с оптиматами, но Клодий всегда слушал только себя.

Во времена консульства Цезаря жители римских провинций жестоко страдали от произвола римской администрации, эксплуатации и непомерных налогов. Дальновидные римляне понимали, что ни одна империя, имеющая огромную территорию и миллионное население, не может преуспевать, если ее ресурсы приносят пользу всего лишь небольшому числу людей. Цезарь решил покончить с таким положением, но не из сочувствия к угнетенным аборигенам провинции, а потому что отчетливо понимал, что государство придет в упадок, если не сможет использовать должным образом свой огромный потенциал.

В 59 году Цезарь провел закон lex Julia de repetundis — закон Юлия о злоупотреблениях римских магистратов в провинциях. Этот закон, тщательно разработанный, содержал больше сотни статей, установивших детальный порядок администрирования в провинциях и предусматривавших судебное преследование взяточников и бесчестных правителей. Полный текст закона не сохранился, но Цицерон назвал его justissima atque optima («лучшим и наиболее справедливым»), и даже Катон не нашел в нем изъянов. Однако питая к Цезарю антипатию, Катон, когда речь заходила об этом юридическом акте — законе Юлия, — никогда не прибавлял к нему имя Цезаря. Этот закон оказался столь эффективным и тщательно разработанным, что он использовался на всем протяжении существования Римского государства, а в дальнейшем — и в Византии.

Хотя Цезарь разработал прекрасный закон, да еще и на далекую перспективу, сам он не снискал расположения оптиматов и отчетливо понимал, что с прекращением консульских полномочий он лишится и неприкосновенности личности. С начала нового года Катон и его союзники могут перейти в наступление. Не исключена возможность того, что его отдадут под суд, обвинив в преступлениях, какие можно только придумать, чтобы наказать за недопустимую дерзость и расстроить его политическую карьеру. Да и Бибул может выйти из тени и заявить, что все законы Цезаря недействительны, ибо приняты в дни, провозглашенные праздниками, а в такие дни следует поклоняться богам, а не заниматься законотворчеством. Конечно, никто не поверит в то, что Цезарь совершил святотатство и нанес обиду богам, но если Бибул и впрямь выступит с таким заявлением, то суд, придерживаясь буквы закона, может признать все нововведения Цезаря незаконными.

Цезарь проводил законы минуя сенат, а в некоторых случаях даже использовал силу для достижения цели. Его сторонники такие действия одобряли, утверждая, что в ином случае в государстве возникнет хаос в угоду традициям. Рим Цинцинната и Сципиона больше не существует, и оптиматам пора это понять. Республика, учрежденная Ромулом, успешно существовала в те дни, когда римляне жили в убогих хижинах на берегах Тибра. С тех пор положение коренным образом изменилось. Теперь Рим — огромное государство, а сенат все еще пытается им управлять как феодальным поместьем, не считаясь с тем фактом, что главной силой в стране стали честолюбивые полководцы, возглавляющие профессиональную армию. Будущие вожди типа Суллы, Мария и Помпея вполне смогут обойтись без сената, если сенаторы не поймут, что для стабилизации государства необходимы реформы, удовлетворяющие современным реалиям. Цезарь уже издал ряд законов — порой болезненных, — но они явно необходимы и являются лишь началом реформ. Надо установить в Риме новый конституционный образ правления, иначе в государстве установится тирания во главе с жестокими полководцами.

Цезарь стал задумываться о том, как ему после прекращения консульских полномочий избежать судебных преследований и продолжить политическую карьеру. Лучшим вариантом сохранения неприкосновенности личности и возможности и дальше громко заявлять о себе, принося пользу стране, он счел должность наместника перспективной пограничной провинции (перспектива стать куратором лесных угодий и пастбищ, как ему предписал сенат, Цезаря не прельстила). Такая должность позволит ему расширить территорию государства, обрести военную славу и нажить деньги для дальнейшей политической деятельности. Современник Цезаря Саллюстий писал о нем: «Он беспредельно жаждал огромной власти, мечтал о предводительстве армией, о победоносных сражениях, в которых его таланты могли бы засверкать новыми гранями». Но чтобы начать войну, надо было определить, с кем воевать. Восточносредиземноморские страны уже покорил Помпей, далее на востоке лежала Парфия, но Цезарь рассудительно заключил, что война с этим царством для него станет последней. Завоевать Египет заманчиво, но Цезарь заключил с Птолемеем мир, а перспектива отправиться вверх по Нилу, чтобы покорить Нубию, а за ней Эфиопию, представлялась неясной. Испания уже была завоевана, непокоренными оставались лишь бедные горские племена. Наконец Цезарь пришел к суждению, что славы можно добиться только за Альпами.

Во времена Цезаря северная граница Римского государства простиралась от Пиренеев до Черного моря, проходя через Южную Галлию, Альпы, Македонию, Фракию. Севернее лежали земли галльских, дакских и германских племен, а еще севернее — легендарные Британские острова. Но Цезарь не мог без веской причины начать войну против какого-либо северного соседа и отправиться в военный поход от городских ворот Рима. Ему сначала было необходимо получить в наместничество провинцию, граничащую с землями галлов, даков или германцев, а затем подождать, когда пограничное племя совершит набег на римскую территорию, что случалось нередко. Вот тогда он будет обязан дать отпор неприятелю, а если он вторгнется в его земли, то такое случается на войне сплошь и рядом.

Цезарь решил, что лучше всего выбрать себе в управление Цизальпинскую Галлию. Эта провинция, находившаяся в плодородной долине По, своими ресурсами и благоприятным географическим положением сулила ему триумфы. Оттуда вели прямые пути и в Галлию, и в Дакию, и в Германию. Немаловажным было и то, что Цизальпинская Галлия располагалась неподалеку от Рима и являлась не только прекрасным плацдармом для нападения на заальпийские земли, но и местом, откуда можно следить за происходившими в Риме событиями. Эту провинцию Цезарь знал хорошо и имел немало друзей среди романизированных кельтов и римских колонистов в Милане и Вероне. Цизальпинская Галлия была густо населена, и Цезарь надеялся рекрутировать в свою армию немало людей, способных носить оружие.

Поздней весной 59 года народный трибун Ватиний, получивший изрядную мзду от Цезаря, представил народному собранию законопроект о предоставлении Цезарю в управление сроком на пять лет Цизальпинскую Галлию и Иллирию, провинцию на восточном побережье Адриатического моря. Помпей поддержал законопроект, и его провели минуя строптивый сенат. Вскоре стараниями Помпея Цезарю предоставили в управление еще и Трансальпийскую Галлию, расположенную на северном побережье Средиземного моря, известную как просто Провинция. К северу от Провинции лежала не побежденная Римом Косматая Галлия, и Цезарь решил первым делом напасть на нее.

Обширные галльские земли, простиравшиеся к северу от Провинции до Атлантики и Английского канала, были необычайно богаты и являлись местом постоянных междоусобиц. Одним из наиболее могущественных галльских племен были эдуи, долгое время находившиеся с Римом в дружеских отношениях. Эдуи вели ожесточенную борьбу за господство в Галлии с секванами, нанявшими на свою службу германцев во главе с царем Ариовистом. Однако, наняв германцев, секваны допустили явный просчет: Ариовист не только разбил эдуев, но и занял треть территории нанявших его секванов. Тогда эдуи послали в Рим делегацию во главе с друидом Дивитиаком просить о помощи. Но их опередили посланцы Ариовиста, которые с помощью Цезаря заручились поддержкой Рима. После этого Ариовист потребовал от секванов освободить еще одну треть земель для германских переселенцев. Германцы, перешедшие через Рейн, стали угрожать не только эдуям, но и всем галльским племенам в регионе. Гельветы, жившие к северу от Женевского озера, чтобы избежать германской угрозы, стали помышлять о переселении на римскую территорию. К удовлетворению Цезаря, сенат неожиданно осознал, что в Провинцию могут вторгнуться галлы, а вслед за ними — германцы. Цезарь понял, что ему подворачивается возможность продемонстрировать римлянам, что он может одерживать такие же блистательные победы, как и его дядя Марий. Римляне знали, что галльские и германские племена и раньше вторгались на территорию Римского государства. В 390 году Рим захватили галлы, а вторжение тевтонов и кимбров было еще на памяти современников Цезаря, и он старался поддерживать страх в народе перед новой угрозой вторжения неприятеля. Впрочем, угроза Риму и вправду существовала.

Получив должность наместника трех римских провинций, Цезарь перед отъездом из Рима не удержался и похвалился перед сенатом, что он достиг своей цели, несмотря на противодействие и недовольство противников, и что теперь-то он «их всех оседлает»[21].

Вскоре был раскрыт заговор против Помпея, в котором заподозрили участие Цезаря, хотя его причастность к этому заговору представляется совершенно невероятной — Помпей был союзником Цезаря. Тем не менее оптиматы делали все возможное для того, чтобы очернить консула.

В декабре 59 года Клодий, избранный народным трибуном, провел закон о бесплатной раздаче хлеба городскому плебсу. Плебеи города Рима провозгласили его своим вождем и организатором, и их поддержка помогла Клодию добиться в следующем году изгнания своего главного противника — Цицерона. Цезарь недолюбливал Клодия, но, должно быть, он в душе его похвалил, когда 31 декабря после того, как он, оставляя пост консула, произнес свою прощальную речь, Клодий наложил «вето» на аналогичную речь Бибула. Однако политические интриги вскоре перестали Цезаря занимать: пришло известие, что гельветы подошли к границам Провинции, угрожая вторжением, и Цезарь, попрощавшись с семьей, уехал из Рима, чтобы пуститься в самое трудное предприятие в своей жизни.

Глава пятая

ГАЛЛИЯ

Галлия по всей своей совокупности разделяется на три части. В одной из них живут бельги, в другой — аквитаны, в третьей — те племена, которые на их собственном языке называются кельтами, а на нашем — галлами.

Цезарь[22]

В стародавние времена в горах Центральной Европы жили люди, называвшие себя кельтами. Они говорили на языке, близком к греческому, латыни, санскриту, но вели своеобразную жизнь. У кельтов не было ни государства, ни городов, ни монументальных храмов, ни книг. Зато кельты были искусными бесстрашными воинами и славились превосходным оружием. Примерно в середине первого тысячелетия до нашей эры, когда Афины вели Персидские войны, а Рим избавлялся от владычества этрусских царей, кельты, оставив Альпы, устремились в иные европейские земли и даже в Азию. Одно из кельтских племен добралось до Испании, где смешалось с коренным населением, в результате чего произошли кельтиберы. Другие кельтские племена двинулись в Галлию, Британию и Ирландию, а иные — в Северную Италию, Богемию, Трансильванию и на север Балкан. Эти кельты-кочевники в 279 году разрушили святилище Аполлона в греческих Дельфах, и приблизительно в то же время еще тысяча кельтов перебрались в Малую Азию, где и осели и на протяжении столетий были известны как «несмысленные Галаты»[23], по Новому Завету. Галатов и других наемников-кельтов часто заманивали на службу в армии Сирии и Египта.

Во времена Цезаря кельты, населявшие Испанию и Италию, находились под полным контролем Рима, а кельты, населявшие Галлию севернее Провинции и Британские острова, сохраняли самостоятельность. По словам Цезаря, Галлия состояла из трех частей, но фактически — из пяти. Первую часть составляла Цизальпинская Галлия, располагавшаяся в плодородной долине По. Населяли ее, главным образом, кельты. Эти галлы (так римляне звали кельтов) говорили на том же языке и поклонялись тем же богам, что и их родичи, жившие на берегах Луары и Сены. Итальянские галлы попали в подчинение Риму за столетие до времен Юлия Цезаря, и, хотя они приобщились к римской цивилизации, в душе оставались кельтами. Второй частью Галлии являлась Провинция. Она начиналась у Пиренеев и через Массалию, Альпы и Рону доходила до Женевского озера. Провинцию населяли тектосаги, воконтии и аллоброги, постепенно привыкавшие к зависимости от Рима и перенимавшие нравы и обычаи римлян.

Оставшиеся три части Галлии — где воины сражались, как было заведено исстари, и где друиды приносили человеческие жертвы богам — лежали за средиземноморским водоразделом, к северу и западу от него. Аквитания, местность к северу от Пиренеев и вдоль реки Гаронна до современного Бордо, представляла собой сравнительно небольшую, но весьма богатую область, населенную элусатами и тарусатами. Севернее Гаронны и Центрального массива (одного из горных массивов нынешней Франции) находилась четвертая и самая большая часть Галлии, занимавшая обширную территорию, доходившую на севере до Сены, на востоке до Рейна, а на западе до Атлантики. Ее населяли наиболее организованные галльские племена. Арверны, эдуи, секваны, гельветы жили на востоке и юге, карнуты — в районе Шартра, венеты — в Бретани, парисии — вокруг Лутеции (нынешнего Парижа).

В сотнях милях к северу от Провинции находилась легендарная земля бельгов — пятая и последняя часть Галлии, населенная наиболее неуступчивыми и суровыми племенами. Нервии, ремы и треверы жили в лесах и долинах Северной Франции, Рейнской земли, Люксембурга, Нидерландов и Бельгии. С севера на юг и с востока на запад непокоренные земли Галлии простирались более чем на пятьсот миль, вмещая в себя быстрые реки, непроходимые болота, густые леса и студеные горы.

В Риме издавна ходили рассказы о галлах, передававшиеся купцами, успешно торговавшими с ними. Центром этой торговли была Массалия. Кельтские товары — янтарь, олово, золото и рабы — поступали не только в Рим, но и в Германию, Францию, Британию и Ирландию. За несколько десятилетий до времен Цезаря римские купцы даже начали создавать постоянные торговые пункты на землях кельтских племен. Эти торговые пункты обычно размещались в укрепленных поселениях кельтов, известных как оппидумы. Из этих оппидумов, таких как Алесия у эдуев и Герговия у авернов, галльские вожди управляли своими народами.

Большинство галлов были обычными земледельцами, а вот верхи, элита галльских племен, представляли собою бесстрашных воинов, бившихся со своими врагами, пожалуй, в манере греческих героев под Троей. Для галльских воинов честь и бесстрашие были первостепенными. Они сражались с противником с напускной храбростью нередко обнаженными, чтобы устрашить неприятеля, и видели в войне притягательную возможность покрыть себя неувядаемой славой и украсить свои жилища головами врагов.

Большинство галлов жили в небольших деревнях, занимаясь скотоводством и земледелием. Их дома, построенные из дерева, были прямоугольными или круглыми. Для обогрева и приготовления пищи предназначался один и тот же очаг, дымоходом которому служило проделанное в крыше отверстие. Женщины, главным образом, занимались домашним хозяйством и воспитывали детей, но все же пользовались большей свободой, чем гречанки и римлянки. Галлы славились своим превосходным оружием, и римляне даже переняли их меч gladius, от которого произошло слово «гладиатор».

Галлы придерживались многобожия и поклонялись большому числу богов, как греки и римляне. Из богов они больше всего почитали Луга («Сияющего»), которого Цезарь в своем сочинении отождествляет с Меркурием. Лугу поклонялись не только в Галлии, но и в других населенных кельтами странах. В Ирландии Лугу был посвящен ежегодный праздник Лугназад. Галлы также поклонялись Беленосу (богу врачевания), Матроне (богине-матери), Цернунну («Рогатому») и Эпоне, богине, изображавшейся стоящей у лошади или сидящей на ней.

Галлы приносили жертвы богам, в храмах по всей Галии и в малых святилищах в деревнях и лесах. Жертвоприношениями занимались друиды, каста кельтских жрецов, известных также в Британии и Ирландии. Античные авторы, недружелюбно относившиеся к друидам, обвиняли их в приношении в жертву богам людей. Однако на самом деле археологические данные доказывают, что человеческие жертвоприношения случались на самом деле, но были, как и у римлян, крайне редки и вызывались чрезвычайными обстоятельствами. Друиды, по словам Цезаря, учились своему ремеслу до двадцати лет и истово верили в реинкарнацию (переселение души) и почитались во всем галльском мире. Бывало, на поле боя они вставали между противниками и одним словом могли отвратить намечавшееся сражение. Как и кельтские певцы и слагатели песен bardoi (барды), друиды служили делу объединения вечно враждовавших племен.

Галлы-гельветы долгое время жили в благодатной долине, окаймленной Женевским озером на западе, горами Юра — на севере, Рейном — на востоке и Альпами с Монбланом — на юге. Гельветы постоянно воевали с германскими племенами, вторгавшимися на их территорию, но, благодаря превосходству в численности и своему воинскому искусству, давали противнику полновесный отпор. Однако в шестидесятых годах терпение гельветов иссякло — беспрерывные стычки с германцами допекли даже самых бесстрашных воинов. Появились и трудности с продовольствием, численность населения постоянно росла, а долина не могла всех прокормить.

В 61 году Оргеториг, один из вождей гельветов, предложил своим соплеменникам переселиться на запад, к Атлантике. Правда, в тех краях жило другое галльское племя, сантоны, но Оргеториг уверил своих людей, что им, имеющим опыт борьбы с германскими варварами, не составит труда заставить сантонов уступить им часть своей территории. Гельветы дружно одобрили предложение Оргеторига, но переселение решили отложить на два года, чтобы за это время запастись продовольствием, необходимым для долгого путешествия. Они также решили пригласить отправиться вместе с ними к Атлантике соседние кельтские племена, включая бойев, вытесненных из Восточной Европы даками и германцами. Гельветы также намеревались за время подготовки к походу уладить отношения с жившими на западе эдуями и секванами, чтобы те беспрепятственно пропустили их через свою территорию.

Однако у Оргеторига были и личные планы, которые от соплеменников он утаил. Оргеториг пользовался у гельветов авторитетом, но мечтал о гораздо большем — о царском величии. Он надеялся заключить союз с эдуями и секванами и с их помощью подчинить себе все кельтские племена. Под предлогом переговоров о предоставлении гельветам беспрепятственного прохода на запад, Оргеториг встретился с вождями эдуев и секванов и сговорился с ними захватить всю Галлию.

Одним из вождей эдуев в те времена был Думнориг, брат друида Дивитиака, сторонника дружеских связей с Римом и посла своего народа в Вечном городе. Но, в отличие от своего брата, Думнориг презирал Рим, и когда Оргеториг предложил ему заключить союз, он не долго думая согласился, посчитал, что теперь он сумеет остановить римское проникновение в Галлию да еще подняться во власти. Эдуи вместе с гельветами и секванами смогут занять всю Галлию и образовать единое государство, простирающееся от Альп до Атлантики. Подобно Цезарю, Помпею и Крассу, Думнориг и Оргеториг заключили тайный союз, а чтобы его упрочить, Думнориг отдал в жены Оргеторигу свою дочь.

Однако все тайное становится явным. Другие вожди гельветов узнали о намерениях Оргеторига и заключили его в кандалы. Оргеториг предстал перед судом, но его сторонники устроили в суде беспорядки и освободили своего предводителя. Старейшины гельветов возмутились нарушением давней традиции и стали собирать воинов, чтобы захватить Оргеторига, но он внезапно ушел из жизни. Одни говорили, что он покончил с собой, но большинство посчитало, что Оргеториг стал жертвой коварного умысла.

Несмотря на смерть Оргеторига и тайные переговоры, которые он вел с вождем эдуев Думноригом, гельветы не изменили решения переселиться к Атлантике. Они запаслись продуктами и повозками, необходимыми для долгого путешествия, и положили перед походом сжечь все свои деревни и укрепленные пункты, чтобы ни у кого не возникло желания вернуться назад, если переход окажется трудным. Гельветы решили отправиться в путь 28 марта 58 года — к тому времени в долине должен был сойти снег.

К месту переселения вело два пути. Первый вел на северо-запад, пролегал по ущелью Юры, а затем — по земле секванов. Однако ущелье было предельно узким и позволяло повозкам двигаться по нему лишь цепочкой; кроме того, его могли перекрыть враги, сочетая эту угрозу с нападением сверху. Другой путь простирался на юго-запад и вел к земле аллоброгов, живших у Женевского озера. Старейшины посчитали этот путь предпочтительным, хотя, двигаясь по нему, предстояло переправиться через Рону и — что наиболее неприятно — ступить на римскую территорию, ведь аллоброги жили теперь в Провинции, земле, попавшей под владычество Рима. Гельветы надеялись, что они смогут уговорить аллоброгов разрешить им пройти к Атлантике по северному краю Провинции. Если аллоброги не согласятся, то — гельветы были уверены — они добьются желаемого силой оружия.

Во времена Цезаря война сводилась к кровавым поединкам, в которых мужчины рубили, кололи и в конце концов убивали своих противников. Также она была обычной, естественной частью жизни. Если какой-то город располагал прибыльными угодьями или иными материальными ценностями, всегда находился враг, желавший присвоить эти богатства. Если какой-то правитель ощущал слабость соседа, он стремился захватить его земли или заставить служить себе, сделав подначальным союзником. Если какой-то народ хотел сохранить независимость, ему следовало иметь сильную армию. В этом смысле римляне походили на греков, германцев, кельтов да и на другие народы древности, но, в отличие от них, они создали армию, способную покорить целый мир.

Истоки легендарных побед римской армии лежали в ее прекрасной организации и восприимчивости к прогрессивным нововведениям. Римляне соблюдали верность даже таким традициям и обычаям, истоки которых были давно забыты, но они быстро учились новым методам ведения боя и легко отказывались от устаревших правил и норм. Стоило парфянам в сражении с римлянами успешно использовать новый вид копья, и все римские кузницы получили заказ на изготовление такого оружия. Но то, что в итоге обеспечило римлянам непобедимость, было не оружие и не опытные полководцы (римские полководцы, как и политики, были, в сущности, любителями), а римскоий дух и умение биться единым целым. Гомер воспевал героев-индивидуалистов, бросавших друг другу вызов под стенами Трои, а римская армия представляла собой военную машину.

Во времена Республики римское войско было нерегулярным и набиралось из граждан, стремившихся защитить свои земли от неприятеля и воспользоваться военной добычей. Основой римского войска являлась пехота. Ее составляли люди, способные обеспечить себя оружием и доспехами. Каждый пехотинец поверх туники надевал металлический панцирь. Его особыми видами были кольчуга и чешуйчатый панцирь, но они стоили дорого и по карману были не всем. Голову воина покрывал подбитый мягкой подкладкой шлем с шеломником или без него, иногда украшенный плюмажем. Ноги от лодыжки до колен защищали поножи.

Каждый пехотинец был вооружен несколькими пилумами — копьями более шести футов длиной с зазубренным наконечником. Пилумы могли использоваться как метательное оружие, но чаще их применяли для нанесения удара по подвернувшемуся противнику. Если при ударе пилум не пробивал щит, то обычно ломался и в щите застревал, затрудняя свободу маневра, что позволяло нанести новый удар резервным пилумом. Пехотинцы также использовали в качестве наступательного оружия прямой или кривой обоюдоострый меч. Воины также применяли в бою надевавшийся на левую руку щит, весивший около двадцати фунтов. Он служил не только для обороны — им можно было нанести удар по противнику и свалить его наземь.

Основным подразделением римской армии был легион, насчитывавший от четырех до шести тысяч пехотинцев. Легион состоял из тридцати манипул, располагавшихся на поле боя в шахматном порядке. Просветы между манипулами давали римскому войску прекрасные возможности для маневра. Манипулы состояли из двух центурий (по сто человек в каждой) и являлись низшими тактическими единицами в легионе. Командовал манипулой центурион.

Боевой порядок легиона состоял из трех линий, по десять манипул в каждой. Первую линию составляли гастаты (копьеносцы), молодые солдаты, первыми вступавшие в бой. Вторую линию образовывали принципы (первоначально составлявшие первый боевой строй), люди зрелого возраста. Третью линию составляли триарии, наиболее опытные солдаты, зачастую решавшие исход боя. В состав легиона также входили конница и вспомогательные войска. Такая структура армии сохранялась до последних дней Римской республики.

В середине марта перед самым отъездом в Галлию Цезарь получил сведения о приближении гельветов к границам Провинции. В то время Клодий, погрузившись в политические интриги, занимался изгнанием Цицерона, но Цезарю было не до политики. Получив тревожные сведения, он двинулся скорым маршем в Провинцию. Проезжая через Трансальпийскую Галлию, он произвел усиленный набор в армию, ибо в Провинции стоял лишь один легион. Прибыв в Женеву, город на севере области аллоброгов, Цезарь повелел разрушить мост через Рону.

Цезарь жаждал побед на полях сражений, чтобы прославиться и упрочить свое влияние в политической жизни Рима. И вот возможность показать себя в деле представилась, да еще вполне правомерная. Двигаясь по Провинции, гельветы несомненно вызовут беспорядки и вряд ли удержатся от грабежа и насилия, а оказавшись в юго-западной Галлии, представят нескончаемую опасность для пограничных центров Провинции, таких как Толоса (нынешняя Тулуза). Кроме того, земли, с которых ушли гельветы, очевидно займут германские племена, а они гораздо опаснее. Кроме того, Цезарь помнил, что пятьдесят лет назад гельветы разбили римскую армию и провели ее под ярмо. Гельветы заслужили возмездия.

Как только гельветы узнали о прибытии Цезаря, они отправили к нему для переговоров двух высокородных людей. Послы заявили, что гельветы не собираются воевать с римлянами, а только просят соизволения пройти маршем через Провинцию. Цезарь ответил, что ему необходимо время, чтобы подумать, и предложил послам явиться за ответом 13 апреля. Разумеется, Цезарь уже принял решение, о котором он умолчал, но он хотел выиграть время, чтобы дождаться подхода к Женеве римского войска и возвести задуманный им оборонительный вал, который и был вскоре построен. Он простирался от Юры до Женевского озера, имея протяженность около девятнадцати миль и высоту около шестнадцати футов. Перед валом был вырыт ров, а сам вал снабжен опорными пунктами. В будущем римляне возведут подобный вал на рубежах Англии и Шотландии, который получит название Адрианова.

Когда в назначенный день гельветы явились на встречу с Цезарем, то замерли в изумлении при виде грозной стены высотой в три человеческих роста, протянувшейся через всю равнину. Лишь месяц назад путь казался простым и безопасным, а теперь этот римский выскочка посмел преградить дорогу десяткам тысяч галльских воинов. Цезарь сообщил то, что уже было ясно само собой — он отклоняет их просьбу, а если они все-таки попытаются проникнуть на римскую территорию, то остановит их силой. Но гельветы не собирались отказаться от своего замысла и стали искать в возведенной римлянами стене слабые пункты, однако таковых не нашлось. Римляне также пресекли все попытки гельветов переправиться через Рону на лодках.

Тогда гельветы решили идти к Атлантике через земли секванов. Но секваны могли преградить им путь — в ущелье Юры сделать это было нетрудно, — и потому гельветы посчитали необходимым сначала с ними договориться. Но и секваны отказали гельветам, опасаясь беспорядков и нежелательных столкновений. Тогда гельветы обратились к вождю эдуев Думноригу с просьбой посодействовать им и взять на себя переговоры с секванами. Думнориг, находившийся в дружеских отношениях с обоими племенами, с готовностью согласился, посчитав, что если выступит посредником между враждебными племенами, то этим укрепит свой престиж и влияние на народы Восточной Галлии. Думнориг добился у секванов разрешения для гельветов на проход через их страну, оговорив, что обе стороны предварительно, во избежание взаимных враждебных действий, обменяются несколькими заложниками, жизнь которых будет зависеть от соблюдения соглашения: гельветы обязуются мирно пройти по земле секванов, а секваны — не чинить им препятствий.

Цезарь вскоре узнал о новых планах гельветов и понял, что перед ним встала проблема, гораздо более сложная, чем отражение попыток противника преодолеть защитную стену. Если гельветы проникнут в Центральную Галлию, они могут устроить там крупные беспорядки, которые представят угрозу Провинции и дестабилизируют положение во всей Галлии, чем могут воспользоваться германские племена. Но для отражения возникшей угрозы у Цезаря недоставало войск, и он, оставив за себя руководить обороной легата Лабиена, своего старого товарища по оружию, отправился в Северную Италию. Там он вывел из зимнего лагеря три легиона и набрал еще два из местного населения. У Цезаря не было времени идти маршем вдоль средиземноморского побережья, а потом вверх по Роне до земли аллоброгов, поэтому он повел свои войска через Альпы, что не пришло бы в голову ни одному другому полководцу. В Альпах путь Цезарю попытались преградить дикие горские племена, но были разбиты наголову. Перевалив через Альпы, армия Цезаря спустилась в долину Роны. Трудный поход пошел солдатам на пользу, особенно молодым. Они поверили не только в своего командира, но и в свои силы.

Когда Цезарь вел свою армию из Италии в Галлию, гельветы, успевшие пройти через землю секванов, уже пребывали на территории, принадлежавшей эдуям. Как и предполагалось, гельветы не удержались от грабежей и насилия, что побудило вождей эдуев направить посольство к Цезарю с просьбой о помощи. Эдуи давно находились с Римом в дружеских отношениях и помогали римлянам в свое время в войне с аллоброгами и арвернами (племенем в Южной Галлии) и потому не без основания рассчитывали на помощь. Гельветы, как утверждали эдуи, опустошали их земли, уводили в рабство детей и чинили беспорядки на границе с Провинцией.

Такая информация, как и сама просьба эдуев, была Цезарю на руку. Появился прекрасный повод для вторжения в Галлию: официальная просьба о помощи союзнику Римского государства. И в самом деле, даже политические противники Цезаря не стали ему мешать. Более того, если бы он не начал наступательных действий, его бы обвинили в невыполнении обязанностей наместника римских провинций в Галлии. Даже эдуй Думнориг оказался доволен сложившейся обстановкой: римское вторжение в Галлию породит в стране хаос, из которого он постарается извлечь наибольшую выгоду для расширения своей власти.

Оставив долину Роны, войска Цезаря дошли до земли эдуев, а когда приблизились к Соне, Цезарь узнал от разведчиков, что воины гельветов вместе с семьями переправляются через эту реку по сооруженному ими мосту из связанных между собой плотов. Галлы отнюдь не славились своими инженерными навыками, а потому им понадобилось на сооружение этого моста двадцать дней упорных трудов. Цезарь наблюдал издалека, дожидаясь, пока три четверти сил противника переправятся через Сону, после чего римляне атаковали. Мост перекрыли, чтобы не допустить подмоги с берега, а затем легионы обрушились на галлов на восточном берегу и принялись убивать беспощадно. Многие гельветы были убиты на месте, некоторым, израненным и изможденным, удалось укрыться в лесах. Галлы, наблюдавшие за разгоревшимся боем с западного берега Соны, посчитали нападение трусливым и бесчестным, но Цезаря не интересовали взгляды противника на соблюдение кодекса чести на поле боя. Главным для него являлась победа любыми средствами. Он неизменно проявлял к своим противникам милосердие, но только к тем, кого одолел.

Убив и рассеяв около четверти гельветов, Цезарь устремился в погоню за остальными, которые уже ушли на северо-запад, в самое сердце владения эдуев. Гельветы, чтобы переправиться через Сону, построили мост за двадцать дней. Римляне же обошлись свего одним днем. Обескураженные такой изобретательностью противника, а также потерей части своего войска и опасаясь преследовавших их римлян, гельветы направили к Цезарю для мирных переговоров старейшину Дивикона, который пятьдесят лет назад участвовал в битве, закончившейся разгромом римского войска.

Встретившись с Цезарем, Дивикон сообщил ему, что если римляне прекратят военные действия и согласятся на мир, то гельветы готовы осесть в любой части Галлии, которую им предложат для проживания. Далее Дивикон сказал Цезарю, что если римляне продолжат войну, то Цезарь должен прежде всего понять, что он одолел часть войска гельветов лишь потому, что переправившиеся через реку гельветы не могли прийти на помощь своим. Дивикон кичливо добавил, что гельветы научились у своих предков тому, чтобы в сражениях полагаться только на храбрость и не прибегать к хитростям и уловкам. Они сокрушили римское войско пятьдесят лет назад, и им по силам повторить свой успех.

Внимательно выслушав Дивикона, Цезарь ответил ему, что знает о давнишней победе гельветов над римским войском, но с тех пор положение изменилось, и римляне способны поквитаться с гельветами. Далее Цезарь сказал, что не может удовлетворить просьбу гельветов, ибо соседству с ними не обрадуется ни одно галльское племя: своими грабежами в земле эдуев гельветы дискредитировали себя. Цезарь затем добавил, что он великодушный, незлопамятный человек и разрешит гельветам возвратиться на их исконные земли, если они оставят ему заложников, удостоверив тем самым свою готовность вести в дальнейшем мирную жизнь, а также возместят эдуям убытки, им нанесенные. Как и ожидал Цезарь, Дивикон пришел в ярость. Он процедил, что гельветы приучены брать заложников, а не жертвовать ими. С этими словами он покинул римский лагерь.

Получив отказ Цезаря, гельветы не утратили присутствия духа: хотя они и потеряли часть войска, они все еще значительно превосходили противника в численности. Принимая во внимание это важное обстоятельство, Цезарь не вступил с противником в бой, а лишь шел за гельветами по пятам, углубляясь следом за ними в земли эдуев. Римляне, ведя боевые действия, бывало, прибегали к помощи конницы, набиравшейся у союзников, и Цезарь, воспользовавшись этой полезной практикой, набрал в Провинции и в землях эдуев четыре тысячи конников. Командиром конницы Цезарь назначил Думнорига, ничего не зная о том, что тот некоторое время назад вел тайные переговоры с гельветами. Конница пошла впереди римского войска, и Думнориг, вопреки указаниям Цезаря, напал на арьергард неприятеля, да еще в невыгодной для себя диспозиции. В результате гельветы нанесли Думноригу поражение, располагая меньшими силами. Это сражение подняло боевой дух гельветов и вселило надежды на успех в будущем.

Тем временем у Цезаря возникли трудности с продовольствием. Он ежедневно требовал у эдуев поставок хлеба, ими обещанных. Однако дело не двигалось. Эдуи сначала ссылались на то, что из-за холодной погоды хлеб еще не созрел на полях, а затем стали изо дня в день обещать, что хлеб вот-вот подвезут. Наконец Цезарь понял, что его водят за нос, и созвал совещание, пригласив эдуйских вождей, включая своего друга Дивитиака и его брата Думнорига. Среди приглашенных был также Лиск, в то время избранный на год верховный правитель племени. Он сообщил Цезарю, что делает все возможное для того, чтобы поставить римлянам хлеб, но среди эдуев имеются люди, которые этому энергично препятствуют, утверждая, что если эдуи помогут Цезарю осилить гельветов, то римляне после этого завоюют всю Галлию.

Цезарь заподозрил в срыве поставок хлеба Думнорига. Закрыв совещание, Цезарь отпустил всех, кроме Дивитиака, и стал расспрашивать его о Думнориге. Дивитиак мялся — он не хотел предавать своего брата, — но из его слов все же можно было понять, что Думнориг враждебно настроен к римлянам и хочет стать единоличным властелином эдуев. Дивитиак добавил, что Думнориг весьма популярен в народе, который видит в нем своего защитника от произвола верхов. Цезарь вызвал к себе Думнорига и огорошил его, сказав, что знает все о его тайных намерениях. Любой другой полководец предал бы смерти Думнорига, но Цезарь из уважения к его брату ограничился тем, что приставил к заговорщику стражу, чтобы знать, что он делает и с кем разговаривает.

В связи с нехваткой продуктов питания положение римской армии с каждым днем ухудшалось, и потому Цезарь решил как можно скорее дать гельветам сражение, в котором он смог бы одолеть неприятеля не числом, а умением. И такая возможность вскоре представилась. Цезарю доложили, что гельветы остановились у подножия горы в восьми милях от его лагеря. Если бы часть армии Цезаря смогла бы занять эту гору, а остальная часть его армии — зайти в тыл противнику, то можно было бы разбить неприятеля в одном крупном сражении. План был хорош, но он требовал быстроты и секретности. Придерживаясь этого плана, Цезарь ночью передал Лабиену два легиона и приказал занять гору, подойдя к этой возвышенности с противоположной от лагеря противника стороны. Соблюдая полную тишину, восемь тысяч солдат поднялись на гору и увидали внизу костры неприятеля.

Тем временем к Лабиену, по распоряжению Цезаря, отправился ветеран Публий Консидий, чтобы узнать, готовы ли к бою занявшие гору римляне. Вскоре Консидий вернулся и, к великой досаде Цезаря, доложил, что на горе не римляне, а гельветы. Тогда Цезарь отвел свои главные силы на небольшую возвышенность, ожидая нападения неприятеля. Неожиданно от Лабиена прискакал нарочный, чтобы узнать, почему Цезарь не атакует противника, ибо Лабиен, согласно полученному приказу, ничего не предпринимал до наступления главных сил. Оказалось, что Консидий ошибся: принял римские легионы за войско противника. Однако время было потеряно — гельветы свернули лагерь и ушли далеко на север. К чести Цезаря, в «Галльской войне» он не умалчивает о допущенных им ошибках. Впрочем, промахи допускают даже лучшие полководцы.

Цезарь оказался в чрезвычайно тяжелой ситуации: припасов в войсках оставалось лишь на двое суток, вдобавок воины увидели, что их командир упустил прекрасную возможность одержать победу. Гордостью можно было пренебречь, однако провиант следовало отыскать как можно скорее. Единственно возможным выглядел набег на расположенный в двадцати милях севернее город Бибракте, столицу эдуев. Это огромная крепость господствовала над окрестными землями, а зерна в ней было запасено достаточно, чтобы прокормить римлян в течение многих недель. И потому Цезарь прекратил преследование гельветов и повел своих людей к Бибракте. Гельветы узнали об изменении плана Цезаря почти незамедлительно, от галльских дезертиров, которые решили, что дело римлян проиграно. Гельветам уже было известно о поражении Цезаря в предыдущую ночь, и потому они вообразили, что противник их устрашился и его можно разбить. Придя к этой мысли, гельветы повернули назад и начали нападать на арьергард римского войска, направлявшегося к Бибракте. Тогда Цезарь направил конницу, чтобы сдержать нападение неприятеля, а сам в это время занял ближайший холм, разместив четыре легиона на его склонах, а два вместе со вспомогательными отрядами и обозом — на вершине возвышенности. Гельветы, рассеяв римскую конницу, перешли в наступление. Они знали, что римляне измучены длительным переходом, страдают от голода, а также и то, что в их войске немало молодых, неопытных солдат, бывших земледельцев из Северной Италии и Провинции. Сами же гельветы, одержавшие ряд побед над германцами, считали себя грозной, могучей силой. Они презирали римлян и жаждали им отомстить за недавнее поражение.

Цезаря ожидало первое значительное сражение в его жизни. Большого боевого опыта в то время он еще не имел. В Дальней Испании он, правда, воевал с лузитанцами, а совсем недавно у Соны разбил часть войска гельветов. Но то были незначительные сражения, не требовавшие особого полководческого искусства. Теперь же ему предстояло сразиться с огромной неприятельской армией и на него давил груз ответственности за жизни тысяч своих солдат. Перед боем Цезарь, прежде всего, приказал увести своего коня, дав понять, что он разделит участь солдат вне зависимости от исхода сражения. У Цезаря была редкая лошадь — с копытами, расчлененными, как пальцы. Когда она родилась, гадатели предсказали ее хозяину власть над всем миром. Цезарь ее бережно выходил и объездил — других седоков лошадь не подпускала. Впоследствии Цезарь поставил ей статую перед храмом Венеры. Отослав своего коня, Цезарь произнес перед солдатами речь, воодушевив их на бой.

Гельветам не слишком хотелось сражаться с противником, обосновавшимся на холме, но они настолько превосходили римлян числом, что не сомневались в своей победе. Однако, к их удивлению, они увидали, что римляне движутся им навстречу, спускаясь с возвышенности. Когда до гельветов оставалось несколько ярдов, римляне с высоты метнули в них копья. Несколько гельветов упали, но большинство копий застряло в деревянных щитах. Римляне повторили удар. Копья застревали в щитах, а когда острие загибалось, то их нельзя было вытянуть, и многие гельветы, лишившись свободы маневра, побросали свои щиты, оставив тело незащищенным, что в ближайшем бою дало римлянам весомое преимущество.

Под натиском римлян гельветы начали отходить, отступая к находившемуся позади них другому холму. Римляне выиграли первую часть сражения, а затем их наступление замедлилось, ибо теперь им приходилось двигаться в гору. Затем положение римлян осложнилось еще больше: по их правому флангу внезапно ударили бойи и другие находившиеся в резерве союзники отступавших гельветов. Однако римляне не дрогнули и успешно повели бой на два фронта. В конце концов после долгого боя римляне прорвали оборону гельветов и овладели их лагерем. Римляне взяли в плен сына и нескольких дочерей Оргеторига, но половина армии гельветов сумела уйти, направившись на север к лингонам, надеясь найти пристанище у этого племени. Цезарь не стал их преследовать: римлянам предстояло похоронить погибших в бою и оказать помощь раненым, и потому он временно ограничился тем, что послал к лингонам гонцов с письменным повелением не оказывать гельветам никакой помощи, пригрозив, что тех, кто окажет им помощь, он будет рассматривать как врагов наравне с гельветами. Через три дня римляне возобновили преследование противника.

Гельветы наконец поняли, что им римлян не одолеть, и отправили к Цезарю делегацию просить мира. Встретившись с ним, гельветы упали к его ногам, взывая о милосердии и рассказывая о том, что у них кончилось продовольствие. Цезарь пошел им навстречу, сказав, что прекратит боевые действия и наделит гельветов продовольствием и зерном, если они вернутся на свои исконные земли и станут защищать Галлию от вторжения германских племен. Цезарь также потребовал у гельветов немедля сложить оружие и оставить ему заложников, удостоверив тем самым свою готовность вести в дальнейшем мирную жизнь. Гельветы приняли ультиматум и вернулись в свой лагерь. Однако ночью около шести тысяч гельветов тайно ушли из лагеря и направились к Рейну искать прибежище у германцев, опасаясь, что если они сложат оружие, римляне их немедленно перебьют. Однако римлянам удалось перехватить беглецов. К одним и тем же повинным людям Цезарь не проявлял милосердия дважды и приказал с пленными беглецами поступать как с врагами.

Среди трофеев, захваченных во вражеском лагере, оказались таблички, написанные греческими буквами. Друидам запрещалось записывать свои жреческие секреты, но простые галлы, употребляя этрусский, римский или греческий алфавит, широко использовали письмо для самых различных целей: от бытовых записей, заклинаний и любовных посланий до эпитафий. Особое внимание Цезаря привлекли таблички с переписью гельветов и их союзников, снявшихся со своих мест и отправившихся в поход. Таких оказалось более трехсот тысяч, включая детей, стариков и женщин. Цезарь приказал произвести новую перепись — домой, к Женевскому озеру, возвращалась лишь треть.

Цезарь одержал первую большую победу над неприятелем и мог сообщить сенату, что Северной Италии и Провинции гельветы больше не угрожают. По традиции, пленные, захваченные в бою, доставались одержавшему победу военачальнику, и Цезарь мог выручить немалые деньги, продав их работорговцам, сопровождавшим в походе армию. Но не одни римляне были довольны разгромом гельветов. Цезарь пишет, что после того как гельветы признали свое поражение, у него в лагере собрались представители большинства галльских племен, которые выразили ему свою благодарность за победу над безжалостными гельветами, жившими на своих землях в полном благополучии и покинувшими их со злодейской целью подчинить всю Галлию своей власти, а затем из множества доставшихся им земель выбрать себе для жительства самую плодородную, а все остальные галльские племена сделать своими данниками. В то же время вожди галльских племен считали, что Рим не заинтересован в захвате земель севернее Провинции, а римские войска вошли в Галлию лишь для того, чтобы покарать алчных гельветов, после чего они вернутся в свои лагеря.

Придя к убеждению, что римляне не стремятся к завоеванию их земель, собравшиеся в лагере Цезаря вожди галльских племен попросили у него дозволения поговорить об общем положении в Галлии. Поклявшись кельтским богам, что не разгласят содержание разговора, они поручили говорить от их имени эдую Дивитиаку. Он рассказал Цезарю, что два галльских племени, секваны и арверны, договорились с германцами установить власть над всей Галлией и попросили Ариовиста, вождя германцев, вторгнуться в земли эдуев и их союзников. Воспользовавшись этим потворством, примерно пятнадцать тысяч германцев перешли Рейн, но когда этим грубым варварам полюбились галльские земли, их число значительно увеличилось и теперь превышает сто тысяч. Ариовист принудил многие галльские племена предоставить ему заложников, которых он обещал предать лютой смерти в случае возмущения галлов. Теперь ежегодно в галльские земли переселяются все новые и новые варвары, и вскоре германцы могут занять всю Галлию. Многие галльские племена уже подумывают о том, чтобы последовать примеру гельветов и попытаться переселиться в Западную Европу, но это приведет к нестабильности в регионе, ведь поток беженцев может хлынуть и в римские земли. Сложившимся положением недовольны даже секваны, инициировавшие вторжение варваров. Единственная надежда на римлян, которым по силам изгнать германцев.

Выслушав Дивитиака, Цезарь задумался и решил, что ситуация крайне благоприятна. К нему, как к представителю Рима, обратились за помощью вожди не одного галльского племени, что случалось и раньше, а целого ряда галльских племен, что открывает перед ним превосходную перспективу. Теперь он сможет осуществить мечту своей жизни.

После беседы с вождями галльских племен Цезарь отправил в Рим донесение, в котором обосновал насущную надобность борьбы с германцами в Галлии, подчеркнув, что при рассмотрении вопроса об интервенции не стоит принимать во внимание то обстоятельство, что галльские земли, занятые германцами, находятся вдалеке от римских границ. Далее Цезарь назвал три причины, понуждающие начать военные действия против германских варваров. Во-первых, римлян о помощи попросили галльские племена, включая эдуев, давних союзников Римского государства. Во-вторых, германцы заполучили силой заложников из дружественных Риму галльских племен, жизни которых угрожает нешуточная опасность, что при величии Рима является позором для государства. Наконец, в-третьих — и что самое главное, — на галльские земли переселились около ста тысяч германцев, и недалек час, когда эти варвары — по примеру тевтонов и кимбров — начнут угрожать Провинции и даже Италии. Если германцам не помешать, они в скором времени могут оказаться у ворот Рима.

В своем донесении Цезарь благоразумно не коснулся того, что в его консульство вождь германцев Ариовист получил титул царя и друга Римского государства. Конечно, в этом послании Цезарь преследовал личные интересы, но в то же время он был абсолютно прав, говоря о германской угрозе Риму. Германские племена не раз вторгались в сопредельные земли, устремляясь на юг. Превосходя противника в численности и в военном искусстве, они изгнали кельтов из Южной Германии и теперь угрожали Галлии. Если бы они вознамерились вторгнуться в Северную Италию, им бы даже Альпы не стали помехой. Но если бы Цезарь сумел остановить их у Рейна, то Рим смог бы долгие годы чувствовать себя в безопасности.

Германские племена, населявшие Северную Европу, представляли для римлян загадку. Если не считать краткие сведения, которые время от времени предоставляли купцы и путешественники, первое описание германских племен дал Цезарь. Как и галлы, германцы не считали себя единым народом и жили отдельными племенами, нередко враждовавшими между собой. Германцы мало уделяли внимания земледелию, а больше промышляли охотой. Они были храбрыми свирепыми воинами, не употреблявшими вина, которое делает человека неспособным выносить трудности и лишения. Германцы с детства закаляли себя, купаясь в холодных реках. Они были замечательными наездниками, и, по их понятиям, не было ничего позорнее и трусливее, чем пользоваться седлом. Тех, кто предавал свой народ или выказывал трусость на поле боя, казнили по решению племенного совета — вешали на дереве или топили в болоте.

Германские племена возглавляли вожди, но реальная власть принадлежала военачальникам, таким как Ариовист, которые делились добычей с воинами. Германцы поклонялись многим богам и веровали в гадания, прерогативу жриц. Жрица брала ветку, срубленную с плодового дерева, очищала ее от коры, нарезала на плашки, наносила на них особые знаки и кидала затем на белоснежную ткань. После этого жрица трижды вынимала по одной плашке и толковала грядущее в соответствии с нанесенными на них знаками. Если гадание сулило удачу, германцы занимались намеченным предприятием, а если предсказание оказывалось плохим, то предприятие — и даже сражение — непременно откладывали.

Прежде чем начать военные действия против германских племен, Цезарь решил поговорить с Ариовистом и письменно предложил ему встретиться в каком-либо месте, одинаково удаленном от них обоих. Однако Ариовист ответил в послании, что если Цезарь хочет с ним встретиться, то он должен приехать в лагерь германцев. Ариовист также надменно добавил, что Цезарю не должно быть дела до той части галльских земель, которую германцы завоевали. Возмущенный ответом Ариовиста, Цезарь потребовал от него прекратить переселение германцев за Рейн, вернуть галлам заложников и впредь не воевать с галльскими племенами. Цезарь добавил, что в случае невыполнения этого ультиматума римляне будут вынуждены защитить интересы галлов силой оружия. Ариовист выполнить требования Цезаря категорически отказался. В своем очередном послании он заметил, что римляне, завоевав какую-либо новую землю, распоряжаются ею не по чужому наказу, а по своему усмотрению, и потому не имеют права вмешиваться в чужие дела. Дело Цезаря — управлять римской Провинцией, а если же он выступит в защиту покоренных германцами галльских племен, то он тогда убедится, что значит храбрость непобедимых германцев, и получит жестокий урок.

Когда Цезарь получил этот ответ, ему сообщили, что германское племя гарудов опустошает земли эдуев и треверов (еще одного галльского племени), а, кроме того, большое число германцев подошло к восточному берегу Рейна с намерением переправиться через реку. Второе сообщение особенно встревожило Цезаря: если новый поток германцев пополнит ряды противника, то справиться с войсками Ариовиста станет нелегким делом. Придя к этой мысли, Цезарь со всей поспешностью обеспечил свою армию продовольствием и двинулся к галльскому городу-крепости Весонтиону (современному Безонсону), лежавшему на половине пути до ставки Ариовиста. Весонтион считали богатым городом, а при сложившихся обстоятельствах он имел важное стратегическое значение, и Цезарь не без основания опасался, что Ариовист захватит город раньше его. Поэтому Цезарь двинулся к Весонтиону ускоренным маршем и, заняв город, поставил в нем гарнизон.

Из Весонтиона Цезарь двинулся дальше к Рейну, навстречу Ариовисту. Дорога пролегала через густые леса, куда солнце почти что не проникало. У походных костров разговоры вертелись вокруг германцев. Те немногие, которым случалось их видеть, с ужасом рассказывали о том, что германцы — высоченные люди, закаленные в боях варвары изумительной храбрости, да еще и настолько свирепые, что их взгляд невозможно выдержать. Наслушавшись этих рассказов, молодые люди из знатных римских семей, которых Цезарь взял с собой, стали просить у него дозволения уехать домой по неотложным делам. Вскоре и простые солдаты поддались страху, а за ними — даже центурионы и начальники конницы. Те, которые не хотели казаться трусливыми, говорили, что они опасаются не германцев, а труднопроходимых лесов, отделяющих римлян от неприятеля, а также сбоев в поступлении провианта. Среди солдат пошел даже ропот: не двигаться дальше, несмотря на приказ.

Цезарь оценил обстановку в армии как взрывоопасную. Если он потеряет контроль над войском, его карьера как полководца закончится, и оптиматы не упустят возможности поднять его на смех. Поразмышляв, Цезарь созвал военный совет, вызвав к себе только центурионов, составлявших костяк римской армии. Центурионы определяли порядок в лагере и на марше, а в бою — что самое главное — неизменно находились в первых рядах. Цезарь знал, что если он сумеет укрепить боевой дух командиров центурий, то и все войско воспрянет духом.

Открыв военный совет, Цезарь прежде всего сказал, что не дело солдат спрашивать и раздумывать, с какой целью и куда их ведут, а их дело — повиноваться и выполнять приказы своего полководца. Он напомнил центурионам, что они римские воины, солдаты величайшей армии в мире. Далее он сказал, что Ариовист, ранее усердно домогавшийся дружбы с Римом, как только удостоверится в справедливости предъявляемых ему требований, скорее всего, обуздает свои амбиции и пойдет на существенные уступки. Но даже если он начнет военные действия, с какой стати его бояться? Римлянам уже приходилось сражаться с германцами, и Марий в свое время разбил даже большую германскую армию. Далее Цезарь напомнил, что они и сами недавно наголову разбили гельветов, а гельветы не раз брали верх над германцами. Согласившись с тем, что германцы в конце концов одолели галлов, Цезарь растолковал, что они одержали победу над утомленным долгой войной противником, да и победили не столько храбростью, сколько хитрым расчетом. С римлянами германцам не справиться. В заключение Цезарь сказал, что он принял решение сняться с лагеря в ближайшую ночь и отправиться дальше навстречу Ариовисту. Те, в ком трусость сильнее чувства чести и долга, могут за ним не следовать. Цезарь добавил, что в крайнем случае он выступит с одним Десятым легионом, в храбрости которого нисколько не сомневается, и даже такими малыми силами одолеет германцев. Десятому легиону Цезарь особенно доверял.

Центурионы довели слова Цезаря до солдат, и настроение в войске коренным образом изменилось. Все, как один, принялись уверять, что их колебания были неправильно истолкованы и что сами они в действительности безраздельно доверяют своему полководцу. Приняв это нехитрое оправдание, Цезарь посчитал инцидент исчерпанным. В ту же ночь римляне снялись с лагеря и всем войском двинулись дальше. Все же Цезарь, чтобы избежать повторения неуместного волнения в войске, теперь повел армию не по лесу, а по открытой, не вызывающей страха местности, хотя этим и удлинил путь на пятьдесят миль.

На седьмой день пути римляне оказались невдалеке от расположения войск германцев. На этот раз Ариовист сам предложил Цезарю встретиться, но через своих посланцев оговорил обязательное условие: оба должны явиться на встречу только в сопровождении конницы, а если Цезарь возьмет с собой пехотинцев, то переговоры не состоятся. Требование Ариовиста было понятно, он знал, что в римской коннице служат галлы, а они не станут ложиться костьми за римского полководца. Цезарь не хотел сорвать встречу и вместе с тем не решался доверить свою жизнь галльской коннице, поэтому он посадил на лошадей галлов солдат Десятого легиона, чтобы иметь при себе самую преданную охрану.

Место встречи находилось на открытой равнине, почти на одинаковом расстоянии от лагерей германцев и римлян. Ариовист, прежде чем встретиться с Цезарем, через своих посланцев потребовал, чтобы они оба беседовали верхом и чтобы каждый взял с собой на переговоры не более десяти человек. Когда переговоры наконец начались, Цезарь повторил свои требования, ранее предъявленные Ариовисту в послании: прекратить переселение германцев за Рейн, вернуть галлам заложников и впредь не воевать с галльскими племенами. Ариовист высокомерно ответил, что он действует по законам войны и в той части Галлии, которую захватил, продолжит политику, сообразную его собственным планам и устремлениям, а если Цезарь станет ему препятствовать, то вопрос разрешится на поле боя. Ариовист с усмешкой добавил, что ему доподлинно известно о том, что римские оптиматы не станут расстраиваться, если армия Цезаря будет побеждена, а он сам погибнет в бою.

Если Ариовист своим неожиданным сообщением хотел смутить Цезаря, то ему это не удалось. Цезарь продолжал настаивать на выполнении своих требований, если германцы хотят остаться на галльской земле. В это время с края долины, где расположилась римская конница, сопровождавшая Цезаря, прискакал посыльный и доложил, что германцы то и дело бросают в римлян камни и копья. Цезарь отдал приказ не отвечать на провокацию неприятеля, после чего прервал переговоры с Ариовистом и вернулся в свой лагерь.

Два дня спустя Ариовист письменно предложил Цезарю встретиться еще раз или прислать в лагерь германцев для продолжения незавершенных переговоров своих доверенных лиц. Посчитав целесообразным продолжить переговоры, Цезарь направил к Ариовисту двух человек, поручив им отстаивать предъявленные противнику требования и узнать, что нового надумал Ариовист. Однако как только посланцы Цезаря прибыли во вражеский лагерь, Ариовист объявил их лазутчиками и приказал заковать.

Враждебные действия неприятеля приняли очевидный характер, и Цезарь удивлялся тому, что Ариовист, несмотря на то, что германцы значительно превосходят числом римскую армию, не отваживается на большое решительное сражение.

К тому времени германцы разбили свой лагерь в двух милях западнее расположения римлян и угрожали перерезать пути подвоза римлянам продовольствия, поставлявшегося галльскими племенами. Армия Цезаря оказалась между войском германцев и Рейном, занимая незавидное положение, которым бы Цезарь непременно воспользовался, будь он на месте Ариовиста. Однако Цезарь не боялся противника и ежедневно в течение пяти дней выводил из лагеря свою армию, чтобы дать Ариовисту сражение, но германцы завязывали только конные стычки. Нерешительность противника была непонятна.

На шестой день Цезарь решил обойти позиции неприятеля и разбить у него в тылу вспомогательный лагерь во избежание срыва поставок продуктов питания. Приняв такое решение, Цезарь двинулся к месту нового лагеря в боевом порядке тремя линиями. Как только римляне дошли до нужного места, их атаковала германская конница, но Цезарь не изменил своего намерения и приказал первой и второй линиям отражать атаки противника, а третьей — возводить лагерь. Построив вспомогательный лагерь, Цезарь оставил в нем два легиона, а остальные четыре отвел назад в главный лагерь. Операция, осуществленная Цезарем, принесла ему несомненную выгоду: германцы оказались между вражескими лагерями.

На следующий день германцы двинули часть своих сил на штурм нового лагеря, но все их атаки были отбиты, и после захода солнца Ариовист отвел свои войска назад в лагерь. Наконец Цезарь узнал, почему неприятель уклоняется от решительного сражения. По словам захваченных в бою пленных, по существующему у германцев обычаю, жрицы перед крупным сражением определяют гаданием, выгодно его дать или нет; и вот теперь жрицы определили, что германцам не суждено победить, если они дадут решительное сражение до новолуния. Выслушав это объяснение, Цезарь решил незамедлительно воспользоваться полученной информацией.

На следующий день он оставил достаточное прикрытие обоих своих лагерей, а все остальное войско построил в три линии и вплотную подошел к позициям неприятеля, намереваясь заставить германцев наконец принять бой, невзирая на плохое предвестие, распознанное их жрицами. Ариовист вывел свое войско из лагеря, но, вероятно, каждый германец испытывал немалое беспокойство, зная, что ему предстоит сражаться вопреки воле богов.

Трудно сказать, какие чувства обуревали германцев, но они бросились на противника так стремительно, что римляне не успели пустить в ход свои копья. И все-таки римляне их отбросили, обнажили мечи и повели рукопашный бой. Но вскоре германцы по своему обыкновению выстроились фалангой и, прикрываясь щитами, стали теснить противника. Однако среди римлян нашлись смельчаки, которые стали бросаться на германское построение, оттягивать руками щиты и наносить удары по противнику сверху. Бой шел с переменным успехом, но в это время молодой Публий Красс (сын товарища Цезаря по триумвирату) двинул в бой резервную линию и начал теснить германцев.

В конце концов германцы были разбиты и стали беспорядочно отступать к Рейну. Некоторым германцам, включая Ариовиста, удалось переправиться на другой берег реки, но большинство погибли под ударами римских конников или утонули, не в силах добраться до противоположного берега. Во время бегства погибли обе жены и одна из дочерей германского предводителя. Во главе конницы отступавших германцев преследовал Цезарь. На пути к Рейну он неожиданно увидал одного из своих посланцев (задержанного в лагере неприятеля), которого его сторожа тащили во время бегства на трех цепях. Эта встреча и освобождение пленника доставили Цезарю не меньшее удовольствие, чем одержанная победа. Освобожденный римлянин рассказал, что германцы собирались сжечь его на костре, но его от смерти спасло гадание, трижды повелевшее отложить казнь на более благоприятное время.

Когда известие о разгроме войска Ариовиста проникло за Рейн, германцы, жившие вдоль его восточного берега и давно питавшие ненависть к этому кичливому и самонадеянному вождю, стали добивать его воинов, уцелевших в сражении с римлянами.

Таким образом, Цезарь за одно лето одержал две блистательные победы, взяв верх над гельветами и германцами. Это было замечательным достижением, небывалым в римской истории, а для Цезаря — лишь началом свершения его грандиозных планов.

Галлы, союзники Цезаря, проникнувшись к нему благодарностью за спасение от нашествия чужеземцев, вознамерились проводить его армию до Провинции, оказывая ей всяческую поддержку, но Цезарь, к их удивлению, повел войско на зимние квартиры к секванам. Наконец галлы осознали невероятное: римский лагерь в глубине их территории мог служить лишь одному назначению — дальнейшему продвижению римлян в глубь Галлии.

Глава шестая

БЕЛЬГИ

Враги при ничтожной надежде на спасение проявили необыкновенную храбрость: как только падали их первые ряды, следующие шли по трупам павших и сражались, стоя на них.

Цезарь[24]

Победив германцев и разместив легионы в зимних лагерях Центральной Галлии, Цезарь возвратился в свою провинцию в Северной Италии. Наместнику провинции, даже если он вел боевые действия за пределами Римского государства, полагалось хотя бы часть года проводить в местности, назначенной ему в управление. В провинции всегда находились государственные дела: контроль за общественными работами, рассмотрение всевозможных петиций, судебные разбирательства. Правда, Цезарь, и когда находился в Галлии, не забывал о своих обязанностях и решал многие безотлагательные дела с помощью своих секретарей и посланцев. Даже в походе, сидя на коне, Цезарь диктовал деловые письма писцу. Для доверительных сообщений своим друзьям и приверженцам Цезарь использовал тайнопись, переставляя определенным образом буквы. Но некоторые вопросы можно было решить лишь на месте.

В то время главным лицом на римской политической сцене стал бывший патриций, а теперь народный трибун Публий Клодий. Еще до отъезда Цезаря в Галлию Клодий провел закон о бесплатной раздаче хлеба городскому плебсу. Раньше при распределении хлеба учитывались интересы лишь самых бедных слоев римского населения — им хлеб продавался по низким ценам; теперь же, согласно закону Клодия, все городские плебеи, составлявшие большую часть местных жителей, обрели право получать хлеб бесплатно, в результате чего существенная доля городского бюджета пошла на покрытие непредусмотренных в нем расходов. Закон Клодия явился с его стороны очевидной уловкой завоевать популярность в народе, но тем не менее она удалась. Плебеи провозгласили его своим вождем и организатором, и, опираясь на поддержку простого народа, Клодий приступил к выполнению своих сумасбродных планов.

Первые месяцы своего трибуната Клодий придерживался линии популяров, а затем стал осуществлять свои личные планы, стремясь свести счеты со своими врагами. Сначала Клодий добился изгнания Цицерона, обвинив его в незаконной расправе с участниками заговора Катилины. Не ограничившись этим, он разрушил дом Цицерона, а на его месте выстроил храм Свободы. Затем Клодий с согласия Цезаря разработал искусный план удаления с римской политической сцены оптимата Катона. Когда Клодий был юношей, его, как и Цезаря, похитили сицилийские пираты, потребовав за него большой выкуп. Клодий в довольно непререкаемой форме попросил правителя Кипра заплатить за него пиратам, но тот отказался. Когда Клодий обрел наконец свободу, он поклялся отомстить несговорчивому правителю. И вот, став народным трибуном, Клодий провел в народном собрании закон об аннексии Кипра, оговорив в документе, что курировать захват Кипра станет Катон, наделяемый для этого чрезвычайными полномочиями. Это был удар в спину Катону, являвшемуся главным противником предоставления кому-либо неограниченной власти. Отказ Катона означал бы пренебрежение им волей народа, поэтому, скрепя сердце, он согласился с тягостным назначением и отбыл на Кипр.

Но вскоре Клодий лишился поддержки Цезаря, когда попытался организовать убийство Помпея. Дело кончилось тем, что Помпей, опасаясь за свою жизнь, перестал выходить из дома. Воспользовавшись сложившейся ситуацией, оптиматы попытались склонить Помпея разорвать свои взаимоотношения с Цезарем и даже посоветовали ему расторгнуть брак с Юлией, но Помпей отказался, ограничившись тем, что поддержал оптиматов, боровшихся за возвращение Цицерона, заклятого врага Клодия.

Однако Цезаря вскоре стало заботить не политическое противостояние в Риме, а положение в Галлии. Пока его армия находилась на зимних квартирах в Центральной Галлии, племена бельгов в Северной Франции, Нидерландах и Бельгии вынашивали дерзкие планы по разгрому римского войска. Бельги рассудительно заключили, что раз римляне завоевали Южную Галлию и недаром остановились в Центральной Галлии, то они в скором времени доберутся и до северных земель галлов. Лучше не теряя времени дать отпор римлянам, а не ждать, когда они завоюют все земли южнее Сены. Бельгов подстрекали к активным военным действиям бежавшие из Центральной Галлии знатные галлы, недовольные тем, что римляне помешали их планам возглавить местные племена. Многие из несостоявшихся, но возможных правителей обычно даже были довольны существовавшей веками затаенной борьбой между галльскими племенами и использовали любую возможность, чтобы столкнуть их между собой и на фоне этой борьбы добиться желанной власти. Но Рим путал все карты. Если римляне захватят власть в Галлии, то контроль за естественными богатствами и людскими ресурсами перейдет от вождей племен к римским наместникам. Однако некоторые галлы, такие как Дивитиак полагали, что, если галльские земли станут частью Римского государства, то их соплеменники смогут приобщиться к римской культуре, а сами они смогут извлечь для себя немалую выгоду. Конечно, придется пожертвовать независимостью, но римляне всегда вознаграждают именитых людей, которые с ними плодотворно сотрудничают. Однако бельги составляли группу племен, которым не было дела до римской цивилизации. За единственным исключением, бельгийские племена были готовы сразиться с римлянами.

Вести о бельгийских приготовлениях настигли Цезаря в Северной Италии ранней весной, и он, втайне и за собственный счет, начал набирать и обучать два новых легиона из галлов, проживавших в долине По. Галльская натура новобранцев проявлялась во всем, даже в языке. Одна группа из Северной Италии даже выбрала прозвище «алауда» («жаворонок») в качестве имени своего легиона. В начале лета Цезарь направил эти легионы в Центральную Галлию, где они присоединились к стоявшим там шести ветеранским легионам. Сам Цезарь вскоре последовал за солдатами и принял командование в пору, когда только-только начало созревать зерно. Никто из современников не заметил — а Цезарь об этом не упомянул, — что его войско из восьми легионов двое превышало численность, установленную сенатом для галльской армии. Поскольку Цезарь оплачивал половину содержания солдат из собственных средств, воины, конечно, были больше преданны лично Цезарю, чем Риму. Будучи кельтами по рождению и воспитанию, новобранцы из Северной Италии носили лучшее римское вооружение и усердно обучались римской тактике и дисциплине. Они с гордостью называли себя римлянами и рассчитывали, что однажды Цезарь вознаградит их, даровав им римское гражданство.

Прибыв в войско, Цезарь двинул свои легионы на север к границам Бельгии. От сенонов, живших с бельгами по соседству, он узнал, что бельги действительно готовятся к войне с римлянами. Раньше бельгийские племена если и воевали, то только между собой, а сейчас все говорило о том, что они решили объединиться, чтобы выступить против римлян единым фронтом. Такое положение не могло не тревожить Цезаря, и он весьма обрадовался, когда к нему явилась делегация ремов, могущественного бельгийского племени, проживавшего в районе современного Реймса. Вожди ремов, еще зимой посовещавшись между собой, пришли к заключению, что римляне являются грозной силой, с которой бельгам не справиться, и потому предложили Цезарю свою помощь в борьбе с другими бельгийскими племенами. Ремы пообещали римлянам предоставить вспомогательные отряды, постоянно снабжать их хлебом и другими продуктами, а чтобы уверить римлян в своей несомненной преданности, передать им заложников. Цезарь с радостью принял предложение ремов, иметь союзников в предстоящей трудной войне — великое дело.

От ремов Цезарь узнал, что бельги ранее жили на восточном берегу Рейна, но затем в поисках лучшей доли ушли из Германии и обосновались на новых, более тучных землях, а прежних обитателей — галлов изгнали. Бельги гордятся тем, что только они одни не дали вторгнуться в свою страну тевтонам и кимбрам. Среди бельгов первое место по численности, храбрости и влиянию в обществе принадлежит белловакам. Они могут выставить против римлян сто тысяч солдат, но при этом настаивают на верховном руководстве войной. Другие бельгийские племена их поддерживают. Нервии могут выставить пятьдесят тысяч солдат, морины, калеты и атребаты — по десять тысяч. Даже суессионы, соседи и друзья ремов, решили присоединиться к создающейся коалиции и выставить пятьдесят тысяч солдат.

Получив нужную информацию и отпустив ремов, Цезарь призвал к себе эдуя Дивитиака и, объяснив ему, насколько важно и для римлян и для эдуев разъединить неприятельские войска, повелел ему силами его войска вторгнуться в страну белловаков и опустошить их поля. Цезарь надеялся, что, понеся такие потери, белловаки выйдут из вражеской коалиции. В скором времени Цезарю доложили, что бельги стянули все войска в одно место и уже двигаются навстречу римскому войску. Тогда Цезарь спешно перевел свою армию через Эну, реку, протекавшую по самой границе ремов, и там на холме разбил лагерь. Этим самым Цезарь обезопасил свой тыл. На берегу реки, оставленном армией, он приказал возвести укрепление, чтобы прикрывать мост, по которому римлянам должны были подвозить продовольствие.

В лагере на берегу Эны римляне стали ждать неприятеля. Однако бельги решили сначала взять город ремов Бибракт, находившийся в восьми милях от расположения римлян. Подойдя к городу, они приступили к штурму. Бельги использовали следующий способ осады неприятельских городов. Приблизившись к городским стенам, они принимались забрасывать защитников города камнями и копьями, а когда те, не выдержав такого обстрела, покидали свои посты, бельги, прикрываясь щитами, высоко поднятыми над головой, приближались к стене и пытались ее подрыть, а городские ворота поджечь. И на этот раз бельги не отступили от сложившейся практики. Штурм Бибракта продолжался до вечера, но все же ремам удалось устоять. Однако комендант города известил Цезаря, что если ему не окажут помощь, то дольше он держаться не сможет.

Римляне по меньшей мере в пять раз уступали в численности противнику, и Цезарь счел невозможным дать сражение бельгам в неблагоприятных условиях. Поэтому он послал ремам состоявших у него в армии балеарских пращников и критских стрелков из лука, способных поражать цели с дальнего расстояния. Пращники и стрелки пришли в Бибракт ночью и одним своим появлением подняли дух защитников города, а на следующий день они блеснули своим искусством. Бельги, находившиеся, как они полагали, на безопасном расстоянии от противника, внезапно услышали странный свист и стали один за другим падать наземь. Пращники использовали в бою куски свинца и гладкие камни, невидимые в полете и способные свалить с ног человека, даже если попадали ему в защищенное место. Большой урон бельгам нанесли и стрелки из лука. Понеся значительные потери во время этой странной и смертоносной атаки, бельги оставили мысль о захвате города и двинулись по направлению к лагерю Цезаря, по пути опустошая поля и сжигая деревни ремов.

Бельги разбили лагерь на широкой возвышенности за узким болотом в двух милях от расположения римских войск. Глядя на костры бельгов, можно было понять, что лагерь их тянется на восемь с лишним миль в ширину. Бесчисленные костры приводили в смятение, к тому же было известно о бесстрашии и свирепости бельгов, и Цезарь засомневался, сможет ли он своими сравнительно малыми силами одолеть неприятеля в открытом бою.

Последующие несколько дней боевые действия между римлянами и бельгами ограничивались конными стычками, которые показали, что враг не так грозен, как римлянам представлялось. Цезарь не хотел подвергать излишнему риску своих людей, но он знал, что, находясь в лагере, бельгов не одолеть, поэтому он принял решение дать неприятелю решительное сражение, предварительно к нему подготовившись. По обоим склонам холма, на котором стоял его лагерь, Цезарь провел по фронту поперечные рвы, чтобы нивелировать при атаке противника его превосходство в численности. На концах этих рвов, чтобы прикрыть в бою фланги, Цезарь установил артиллерию — баллисты и скорпионы. Жуткие скорпионы были весьма эффективны и представляли собой, если упрощенно, большие луки, способные метать тяжелые стрелы на дальние расстояния с существенной пробивной силой. Что касается баллист, каменные снаряды которых легко обезглавливали человека, то их поставили у рвов, хотя обычно такие машины применялись при осаде городов. Подготовившись таким образом, Цезарь выстроил на холме свое войско.

Бельги также вышли из лагеря и приготовились к бою. Между войсками находилось небольшое болото, но никто не спешил его первым переходить. Римляне, готовые к бою, ждали, когда бельги начнут переправу через болото, чтобы, воспользовавшись их затруднениями, атаковать неприятеля. Однако бельги так и не двинулись с места, и Цезарь отвел свою армию назад в лагерь. Рисковать Цезарь не собирался, но его удручило то, что и бельги не стали лезть на рожон.

Однако как только Цезарь отвел армию в лагерь, бельги скрытно направились к реке Эна, намереваясь переправиться через реку, взять римское укрепление, возведенное на ее берегу, и напасть на римское войско с тыла. Получив это известие, Цезарь перевел по мосту всю свою конницу, стрелков из лука и пращников. К этому времени бельги начали переходить реку вброд, но их попытка застать римлян врасплох успехом не увенчалась. На бельгов, переправлявшихся через реку, стрелки из лука и пращники обрушили град стрел и камней, а тех, кто перешел через реку, перебила римская конница, успевавшая действовать на обоих берегах Эны.

Не сумев застать римлян врасплох и потерпев поражение у реки, бельги вернулись в свой лагерь. Там они созвали собрание и, исходя из того, что римлян не вовлечь в бой на открытом месте, где их можно было бы взять числом, постановили разойтись по домам и ждать, что предпримет противник. Бельги также решили вновь собрать армию, если римляне нападут на какое-либо бельгийское племя. К такому решению привело еще и то обстоятельство, что бельги узнали о приближении эдуев к земле белловаков. Ночью бельги свернули лагерь и с неимоверным шумом и криками выступили в поход, похожий на бегство. Цезарь не понимал причины этого отступления, опасался засады и потому держал свое войско в лагере. На рассвете Цезарю доложили, что бельги действительно отступают, и тогда он приказал коннице преследовать неприятеля. Бельгийский арьергард оказал яростное сопротивление, но большинство бельгов, прикрывавших отступление армии, пало на поле боя.

Находясь в войсках, Цезарь постоянно повышал боевую готовность своих солдат и поднимал их боевой дух. В римской армии не было полководца строже и требовательнее, но солдаты тем не менее следовали за ним с неизменным энтузиазмом и непрестанной верой в победу. Он никогда не принимал во внимание происхождение своих воинов, для него все были равны — и аристократы, и простолюдины. Цезарь ценил солдат только за мужество и неустрашимость в бою. На сходках он не прибегал к обращению milites («воины»), а употреблял слово соmmilitons («товарищи»). В мирное время он не держал солдат в строгости, закрывал глаза на незначительные проступки. Заботясь о внешнем виде солдат, он награждал их оружием, украшенным накладным серебром и золотом. Но когда армия находилась на марше, Цезарь требовал от солдат беспрекословного повиновения и порядка. Дезертиров и бунтовщиков он жестоко наказывал. Во время кампании Цезарь обычно не говорил о часе выступления армии и тем держал солдат в постоянной готовности, а иногда поднимал войско в поход без всякой сиюминутной военной надобности, а лишь для того, чтобы повысить выносливость и закаленность солдат. А вот после большой победы Цезарь отпускал солдат в город и обычно при этом хвастался, что его солдаты не промах и среди благовоний.

Впрочем, после отступления бельгов у римлян не было времени отдыхать. Противник все еще значительно превосходил их числом и мог застать их врасплох, если они потеряют бдительность. Оценив обстановку, Цезарь повел свою армию вниз по Эне к крепости суессионов Новиодуну (современному Суассону), предполагая быстро взять ее штурмом, ибо, как ему доложили, гарнизон крепости был весьма малочислен. Однако, подойдя к крепости, Цезарь, к своему удивлению, увидал, что она окружена высокой стеной и глубоким рвом. Тогда он разбил у крепости лагерь, а на следующий день послал солдат в лес заготовлять материал для постройки сооружений, необходимых для штурма крепости. Затем за дело принялись плотники. Они построили крытые подвижные галереи и подвижные башни для обстрела стен из метательных машин. Тем временем другие легионеры засыпали ров вокруг крепости. Осадные сооружения, доселе небывалые в Галлии, и быстрота, с которой их возвели, произвели на суессионов такое сильное впечатление, что они отправили к Цезарю делегацию, заявившую о капитуляции города, и, по ходатайству ремов, были помилованы. Впрочем, Цезарь и без ходатайства со стороны проявлял милосердие к людям, сдавшимся добровольно, и позволял им продолжать привычную жизнь. Но если Цезаря вынуждали захватить город силой, то он поступал с его жителями по законам войны.

Цезарь был крайне доволен тем, что не пришлось овладевать крепостью штурмом. Римская армия была достаточно сильна для того, чтобы взять любой город, но для этого порой требовались недели, а Цезарь не хотел терять время в летнюю пору, благоприятную для кампании. Кроме того, любая осада неизбежно сопровождалась и собственными потерями. Правда, после взятия города в результате сражения победители разживались максимально осуществимой добычей, включая большое число рабов, но и из мирной капитуляции Цезарь неизменно извлекал выгоду, обкладывая данью да и налогами местное население.

Далее Цезарь направился в страну белловаков, находившуюся по соседству с Английским каналом. Белловаки были наиболее многочисленным племенем из всех бельгийских племен и считались искусными воинами, но с римлянами, как оказалось, теперь сражаться не собирались. Когда Цезарь находился в пяти милях от Братуспантия, крепости белловаков, к нему из города вышли старцы. Они сообщили, что белловаки отдаются на волю Цезаря, и взывали к милосердию. Когда римляне подошли к крепостным стенам и стали разбивать лагерь, с просьбой о милосердии к ним также обратились белловакские женщины, вышедшие из города вместе с детьми.

За белловаков вступился Дивитиак. Он сообщил, что это бельгийское племя всегда было дружественно эдуям, а изменило им и выступило против римлян только по подстрекательству своих недальновидных вождей, которые, осознав, какую беду они навлекли на своих соплеменников, бежали в Британию, оставив на милосердие Цезаря старцев, детей и женщин. Цезарь принял капитуляцию города, повелев белловакам сложить оружие и предоставить ему заложников, удостоверив тем самым свою готовность вести мирную жизнь. Так Цезарь за один день, да еще без кровопролития, подчинил себе самое многочисленное бельгийское племя.

Покорив белловаков, Цезарь двинулся дальше, к стране нервиев, наиболее грозному из всех бельгийских племен. Подобно древним спартанцам, они вели аскетический образ жизни, соблюдали постоянную боевую готовность, а во время боевых действий — строжайшую дисциплину. Нервии не пускали к себе купцов, полагая, что ввозимые ими вино и предметы роскоши изнеживают душу и притупляют отвагу. Нервии осуждали эдуев, ремов и белловаков за бесславную сдачу на милость Цезаря и клялись, что сами на уступки римлянам не пойдут.

Как доложили Цезарю, войско нервиев в ожидании римской армии стояло лагерем, укрывшись в лесу, на южном берегу Самбры вместе со своими соседями атребатами и виромандуями, решившимися после длительных уговоров присоединиться к нервиям. Нервии и их союзники также ожидали подхода войска адуатуков, которые уже находились в пути. Старцы, дети и женщины всех этих племен укрылись в надежном месте среди болот, недоступном для неприятеля. Цезарь знал, что ему противостоит грозное войско, но не предвидел ловушки.

Цезаря сопровождали в походе многие из ранее сдавшихся ему бельгов. Как впоследствии выяснилось, некоторые из этих людей перебежали ночью к нервиям, рассказали им о порядке движения римских войск и, обратив внимание на то обстоятельство, что все римские легионы разобщены между собою обозом, предложили нервиям внезапно напасть на первый легион неприятеля, пока остальные легионы еще далеко, и разграбить обоз, что остановит наступление Цезаря.

Цезарь положил разбить лагерь на возвышении у реки, подальше от леса, но, приближаясь к реке, он изменил порядок следования на марше: теперь впереди шли шесть легионов, за ними следовал обоз всего войска, а замыкали колонну два недавно набранных легиона, прикрывавшие обоз с тыла. Нервии обманулись в своем ожидании, но это их не смутило. Как только римляне силами шести легионов, прибывших к реке первыми, стали разбивать лагерь, нервии под покровом деревьев приблизились к берегу и напали на римлян, застав их врасплох. Построиться в боевой порядок у римлян не было времени, и каждый принял бой там, где стоял.

Как пишет Цезарь в «Галльской войне», ему в создавшемся положении пришлось заняться несколькими делами одновременно: дать сигнал трубой, отозвать солдат от шанцевых работ, построить всех в боевой порядок, ободрить солдат и дать общий сигнал к контратаке. Нападение нервиев и их союзников было столь неожиданным и стремительным, что римская армия была бы непременно разбита, если бы не регулярная боевая подготовка солдат и не опыт, полученный ими в предыдущих боях. У Цезаря не было времени собирать офицеров и вырабатывать план сражения, поэтому каждый легат действовал по своему усмотрению, возглавив легионеров, оказавшихся рядом с ним. С неимоверным трудом римляне на своем левом фланге отбросили виромандуев и атребатов, но на правом фланге против них действовали нервии. Они прорвались к римскому лагерю и грозили окружить римское войско.

Тогда Цезарь направился к своему правому флангу, спешился и прошел в первые ряды.

Там он лично поздоровался с каждым центурионом и, ободрив солдат, приказал им идти в атаку, а манипулы раздвинуть, чтобы легче можно было действовать мечами. Его появление внушило солдатам надежду и вернуло мужество[25].

Появление Цезаря в первых рядах сражавшихся воодушевило легионеров, и вскоре опасность окружения римлян была ликвидирована. Тем временем к месту сражения подошли два легиона, которые в арьергарде прикрывали обоз. Они немедля вступили в бой и овладели лагерем неприятеля. С появлением этих двух легионов положение изменилось, римляне перешли в наступление, в котором участвовали даже раненые солдаты. Инициатива перешла к римлянам, но нервии ожесточенно сопротивлялись: как только их первые ряды падали, на их месте возникали другие, чтобы тут же упасть и пополнить собой все возраставшее перед римлянами жуткое нагромождение из мертвых и раненых. Уцелевшие нервии, стоя на этом нагромождении, метали в римлян, словно с горы, копья своих погибших товарищей или перехватывали пущенные в них копья и пускали их назад в римлян.

Сражение завершилось полной победой армии Цезаря. Описывая его, Цезарь упоминает о беспримерной отваге своих солдат, попавших в начале боя в тяжелое положение, но и не умалчивает о собственных промахах, приведших к этому положению. После боя в лагерь Цезаря пришли старцы из числа тех, кто укрывался в болотах. Они сказали ему, что хорошо понимают, что нервии заслуживают лишь кары, и все же молят о милосердии. По их словам, из шестидесяти тысяч нервийских воинов в живых осталось только пятьсот, а из шестисот их вождей — только трое. Дальнейшие события показали, что нервиев в живых осталось намного больше, но все же не вызывает сомнения, что в сражении с римлянами они понесли значительные потери. По законам войны Цезарю следовало убить оставшихся в живых неприятельских воинов, а женщин и детей продать в рабство. Цезарь поступил по-другому — он проявил милосердие к побежденным нервиям и отпустил их домой, а их соседям повелел их не трогать, пригрозив по праву сильного наказать в случае ослушания.

Адуатуки, собиравшиеся выступить против римлян на стороне нервиев, узнав об их поражении, с полпути вернулись домой к западному берегу Рейна. Там, оставив все свои поселения, они собрались в хорошо защищенной крепости, окруженной с трех сторон неприступными скалами, а с четвертой — высокой двойной стеной. Адуатуки происходили от тевтонов и кимбров, которые пятьдесят лет назад после набега на северные римские земли, теснимые войском Мария, оставили на западном берегу Рейна награбленное имущество, которое не смогли унести в свои земли, а с ним — шеститысячный гарнизон для его охраны. Потомки этих людей и стали адуатуками. Приближаясь к крепости неприятеля, Цезарь, наверное, ощущал, что творит историю, продолжая дело своего знаменитого дяди Мария, разбившего тевтонов и кимбров. Теперь Цезарю предстояло покончить с адуатуками, посмевшими вслед за своими предками выступить против Рима.

Подойдя к крепости, Цезарь окружил ее валом, разместив в промежутках вала на небольшом расстоянии друг от друга несколько укреплений и отрезал тем самым адуатукам пути отхода от города. Затем римляне на безопасном расстоянии от крепости неприятеля стали строить подвижную башню. Наблюдая за ее постройкой, адуатуки, уверенные в том, что такую махину не подвести к крепостной стене, смеялись и издевались над римлянами. Но как только они увидели, что эта башня действительно движется и приближается к их стенам, это необычайное зрелище так поразило их, что они отправили к Цезарю делегацию, оповестившую о сдаче адуатуков.

Адуатуки попросили лишь об одном: не лишать их оружия, чтобы они могли защититься от враждебно настроенных к ним соседних племен. Цезарь ответил, что готов помиловать их народ, но только после сдачи всего оружия. Адуатуки в конце концов согласились выполнить это требование и сбросили оружие с крепостной стены в ров, находившийся перед городом. Однако, как вскоре выяснилось, они сдали не все оружие. Опасаясь, что римляне на следующий день их перебьют, адуатуки ранним утром открыли ворота и попытались скрыться из города, рассчитывая на то, что римляне, уверившись в капитуляции неприятеля, ослабили бдительность. Однако застать римлян врасплох адуатукам не удалось, и в завязавшемся сражении они потеряли убитыми почти четыре тысячи человек. Оставшиеся в живых скрылись в крепости. Но это адуатукам не помогло. Римляне тараном взломали ворота и взяли город. Пятьдесят три тысячи человек, включая детей и женщин, захваченных римлянами, Цезарь продал работорговцам, сопровождавшим в походе римскую армию. Теперь последним потомкам тевтонов и кимбров предстояло до конца своих дней работать в полях и каменоломнях средиземноморского мира. Цезарь не оказывал милосердия дважды.

После того как Цезарь разбил нервиев, он послал двенадцатый легион под командованием Сервия Гальбы в Альпы на перевал Сен-Бернар, чтобы очистить его от горцев, обложивших римских торговцев огромной пошлиной, а порой и угрожавших их жизни. Кроме того, Цезарь имел в виду, что перевал Сен-Бернар имеет стратегическое значение, и если взять его под контроль, то римляне получат короткий путь из Северной Италии в Центральную Галлию.

Гальба быстро преодолел сопротивление горцев, навязавших римлянам незначительные бои, после чего остался зимовать с войском в селении Октодуре поблизости от Монблана и Маттергорна. Селение это примерно на две равные части разделяла река. Одну его часть Гальба уступил галлам, а на другой разбил зимний лагерь, укрепив его валом и рвом. Через несколько дней Гальбе, к его великому удивлению, доложили, что все местные жители ушли из селения, а господствующие высоты заняты горцами, составлявшими огромное полчище. Оказалось, что эти люди — воины живших неподалеку галльских племен. Эти галлы решили, что римляне не удовлетворятся контролем над перевалом, а попытаются отторгнуть их земли и присоединить к соседней Провинции. Намного превосходя римлян числом, горцы сочли, что без труда справятся с неприятелем.

Римляне оказались в весьма затруднительном положении. Все высоты, окружавшие лагерь, были заняты вооруженными галлами, и не представлялось возможности ни получить подкрепление, ни подвезти провиант. Вскоре галлы перешли к решительным действиям, начали осыпать римский лагерь камнями и копьями, а затем всеми силами устремились в атаку. Римляне встретили противника на валу, но галлы значительно превосходили их в численности, и потому даже раненые защитники лагеря не выходили из боя, держась из последних сил. Вскоре положение римлян стало критическим — галлы начали ломать вал и засыпать ров.

Тогда центурион Секстий Бакул предложил Гальбе единственный выход из положения — перейти в неожиданную атаку и прорвать фронт противника, полагаясь, однако, исключительно на свою храбрость. Предложение было принято. Все солдаты вышли из боя и отошли на время за вал. Затем по сигналу Гальбы римляне открыли все имевшиеся ворота и бросились в стремительную атаку. Для галлов это стало такой неожиданностью, что они начали беспорядочно отступать, а затем обратились в бегство. Разбив неприятеля, потерявшего около десяти тысяч убитыми, римляне вернулись с победой в лагерь. Приняв во внимание собственные потери и трудности с подвозом продуктов питания, Гальба решил, что дальше искушать судьбу незачем. На следующий день он сжег селение галлов и отправился с войском на зимовку в Провинцию.

В «Галльской войне» Цезарь пишет, что после победы над бельгами (одержанной летом 57 года) он послал Публия Красса, одного из своих легатов, в Нормандию и Бретань покорить племена, жившие на побережье Атлантики. Вернувшись, Красс доложил, что венеты, осисмы и другие приморские племена признали власть Рима. Цезарь пишет об этом кратко, поскольку последующие события явственно показали, что победа Красса над приморскими племенами была вовсе не окончательной.

Тем не менее Цезарь уведомил сенат, что им покорены все галльские племена, и даже германцы, живущие по другую сторону Рейна, прислали к нему делегации с признанием власти Рима. Вскоре Цезарь отвел свои легионы на зимние квартиры в Западную и Центральную Галлию, а сам стал готовиться к поездке в Италию и Иллирию, уверенный в том, что завоевание Галлии в полной мере завершено. Даже политические противники Цезаря оценили его победы, и сенат постановил по этому случаю провести в Риме пятнадцатидневный молебен — отличие, которое до сих пор никому не выпадало на долю. Также составилось почти единодушное мнение, которое поддержал Цицерон, что Цезарь своими победами искупил свои прегрешения, когда в свое консульство предпринимал неправомерные действия.

Однако победы Цезаря в Риме приветствовали не все, в том числе и Помпей. Он постепенно дистанцировался от Цезаря, но хотя и не примкнул к оптиматам, стал прислушиваться к их политическим заявлениям. Катон и его сторонники делали все возможное для того, чтобы Помпей порвал с Цезарем. Главной причиной недовольства Помпея являлась обыкновенная зависть. Он отчетливо понимал, что из него не вышел политик, да он и никогда особенно не стремился к политическому влиянию в обществе, но зато неизменно гордился своими полководческими успехами, и сыпавшиеся на Цезаря похвалы его до крайности уязвляли, тем более что, как казалось Помпею, о его собственных ни с чем не сравнимых победах все позабыли. Помпей стал нелестно высказываться о Цезаре и даже склонять сенат не обнародовать его донесения о победах, намекая в то же время на то, что Цезаря в Галлии следует заменить, давая понять при этом, что эту ношу он готов взять на себя. Сенаторы благосклонно выслушивали Помпея и добавляли, что нужен противовес все возрастающей власти Цезаря.

В сентябре 57 года в Риме возникли большие трудности с поставками хлеба. Тогда сенат, по предложению Цицерона, возложил на Помпея организацию этих поставок, наделив его на пять лет чрезвычайными полномочиями. Как и десятилетием раньше, когда Помпей возглавил борьбу с пиратами, он снова получил полномочия, превышающие власть наместников римских провинций — на этот раз превосходящие и власть Цезаря. Многие сенаторы не любили Помпея, но они смирились с его назначением, ибо Цезаря не любили гораздо больше.

Однако через несколько месяцев Помпей, к своему неудовольствию, уяснил, что на поддержку сената ему рассчитывать особенно не приходится. Помпей попытался склонить сенат принять закон о предоставлении ему права вернуть на царство Птолемея XII, изгнанного из Александрии его политическими противниками. Птолемей, обосновавшийся в Риме, пытался богатыми подношениями склонить сенаторов на свою сторону и даже нанял людей, поручив им убить посланцев александрийских политиков, прибывших в Рим, чтобы изложить собственную позицию, понудившую их изгнать Птолемея. Египетский вопрос требовал разрешения, и сенат, его обсудив, решил отказать Помпею. Сенаторы положили, что если к его неограниченным полномочиям в деле обеспечения Рима хлебом придать командование войсками, необходимыми для возвращения Птолемея на египетский трон, то Помпей превратится в фактического владыку Средиземноморья. Помпей воспринял отказ с презрительным недовольством, а вскоре он обнаружил, что его жизни угрожает опасность, и стал выходить из дома только в сопровождении вооруженной охраны.

Цезарь, находившийся в Цизальпинской Галлии, не только был в курсе происходивших в Риме событий, но и влиял всеми силами на политическую жизнь государства. Благодаря захваченной в Галлии военной добыче и продаже рабов он нажил огромное состояние и теперь финансировал избирательные кампании потенциальных народных трибунов и других магистратов, обязавшихся поддерживать политику Цезаря. Он также сумел вдохнуть новую жизнь в созданной им, Помпеем и Крассом триумвират. Зимой 57 года он пригласил своих партнеров в Цизальпинскую Галлию и встретился сначала в Равенне с Крассом, а затем в Луке с Помпеем. Цезарь убедил и того и другого продолжить взаимовыгодное сотрудничество. Договорились, что Красс и Помпей станут консулами в 55 году и продолжат совместно с Цезарем борьбу с оптиматами и с теми, кто их поддерживает, включая Цицерона. Также договорились о том, что после своего консульства Красс и Помпей станут наместниками провинций, а Цезарь продолжит покорение Галлии, а в 48 году, когда это станет юридически правомочным, снова займет должность консула. Согласившись с таким решением, Помпей вскоре уведомил Цицерона, что тот, если хочет, может и дальше бороться с Цезарем, но только на свой страх и риск.

Цицерон хотя был гордым и независимым человеком, но не забывал о собственной безопасности, поэтому, выступая в сенате, он, подавив свою гордость, предложил для обеспечения безопасности Рима продлить полномочия Цезаря в Галлии до окончательного завершения боевых действий. Кроме того, на том же заседании было предложено выделить Цезарю необходимые деньги на содержание набранных им новых легионов. Оба предложения были приняты, несмотря на бурные возражения оптиматов.

Большую часть зимы Цезарь провел в Северной Италии, а затем переехал в Иллирию, которая была в его управлении помимо Цизальпинской Галлии и Провинции. Когда он воевал с галлами, в Иллирии стояли у власти назначенные им люди, но наместничество в Провинции требовало и его собственного присутствия. Иллирия, располагавшаяся на восточном берегу Адриатики, в свое время служила базой пиратам и своеобразным буфером между Римом и Македонией, но после присоединения ее к Риму в ней установилась мирная жизнь. Добиваясь наместничества в Иллирии, Цезарь считал, что эта провинция послужит ему удобным плацдармом для вторжения в Дакию, но пока о Дакии он не думал.

Ранней весной 56 года, когда Цезарь находился в Иллирии, он получил неприятное донесение. Публий Красс, ранее уверивший Цезаря, что он подчинил в Западной Галлии все приморские племена, теперь сообщал ему, что галлы из тех самых племен задержали его посланцев. Красс разбил зимний лагерь на северном берегу Луары, недалеко от впадения этой реки в Атлантический океан. Испытывая трудности с провиантом, он отправил своих легатов реквизировать продовольствие у соседних племен, включая венетов. Однако невзирая на то, что венеты представили Крассу своих заложников и уверили его в своей покорности Риму, теперь они внезапно сочли, что римское господство их не устраивает. Они отправили в римский лагерь своих посланцев, и те заявили, что вернут Крассу его людей, если он вернет венетам заложников. Венеты этим не ограничились. Они склонили на свою сторону другие приморские племена и стали готовиться к войне с Римом.

Венеты, в отличие от галльских племен, которых Цезарь одолел в короткое время, могли вести с римлянами длительную войну. Они были превосходными мореходами, вели торговлю с Британией и не опасались ходить по бурным водам Атлантики. В случае опасности они могли беспрепятственно перебраться из одного порта в другой. Венеты знали, что на суше им римлян не одолеть, а вот на море рассчитывали на заведомые победы.

Получив донесение молодого Красса, Цезарь приказал строить военные корабли на Луаре, а в Провинции набрать опытных моряков, лоцманов и гребцов. Быстро закончив дела в Иллирии, Цезарь в начале лета поспешил в войско.

Венеты узнали о скором подходе кораблей неприятеля и стали приводить в боевую готовность свой флот. Кроме того, они привлекли на свою сторону венеллов Нормандии, бельгийские племена моринов и менапиев и даже выходцев из Британии. Венеты знали о мощи римского войска, но были уверены, что на море одолеют противника, не знакомого с навигационными особенностями местного мореплавания, а также самонадеянно полагали, что по окончании лета, когда у римлян закончится продовольствие, те отправятся восвояси. Все крепости венетов располагались на обрывистых мысах, далеко уходивших в море; атаковать их с суши представлялось делом нелегким, а с моря — не зная режима приливо-отливного течения — и вовсе делом крайне тяжелым. Готовясь к войне, венеты стянули свои корабли к месту боевых действий, укрепили свои города и запаслись продовольствием.

В «Галльской войне» Цезарь, рассуждая о причинах вооруженных выступлений приморских племен против Рима, пишет: «Люди от природы стремятся к свободе и ненавидят рабство»[26]. Но римляне никогда не говорили о том, что они несут свободу или лучшую жизнь народам, чьи земли собираются присоединить к своему государству. Наоборот, они не скрывали, что новые земли им нужны для наращивания собственного могущества и богатства, для безопасности метрополии, а если они и несли классическую культуру порабощенным народам, то лишь для того, чтобы легче править провинциями. Цезарь признавал, что приморские племена сражаются с римлянами за свою независимость, но тем не менее без колебаний с ними боролся, чтобы подчинить Риму.

Узнав, что приморские племена готовятся к войне с Римом, Цезарь пришел к суждению, что и другие галльские племена могут их поддержать, подняв восстание против римлян. Чтобы не допустить широкого выступления галлов, Цезарь послал Лабиена к Рейну держать в повиновении бельгов и воспрепятствовать новому переходу германцев на левый берег этой реки. Затем он приказал Публию Крассу отправиться в Аквитанию, чтобы не допустить восстания местных племен, а легата Квинта Титурия Сабина с тремя легионами отправил в Нормандию, в земли венеллов, чтобы подавить их вооруженное выступление. Наконец руководителем строительства кораблей на Луаре Цезарь назначил Децима Брута (это не тот Брут, который в 44 году участвовал в убийстве Юлия Цезаря, хотя и Децим Брут, обязанный Цезарю своими отличиями, тоже был замешан в его убийстве).

Децим Брут энергично взялся за дело, и когда Цезарь пришел на Луару со своим войском, включавшим набранных в Провинции моряков, флот был построен. Двумя веками до этого, во время Первой Пунической войны, римлянам приходилось сражаться на море, но тогда их противники карфагеняне имели корабли, сходные с римскими, и применяли схожую тактику. Выступив против венетов, Цезарь столкнулся с весьма необычной тактикой неприятеля. Венеты, укрывшись в крепости, спокойно наблюдали за приготовлениями римского войска, собиравшегося ее штурмовать. Но когда к крепостной стене приближались осадные подвижные башни, венеты садились на свои корабли и шли к другой крепости. Не имея ни малейшего представления о прибрежных рифах и отмелях, римляне не могли их преследовать.

В отличие от римских судов, построенных для плавания в спокойных и глубоких водах Средиземного моря, корабли венетов имели горизонтальный киль, а с ним и небольшую осадку. Это позволяло венетам не бояться рифов и мелководья и легче переносить бурю. Кроме того, корабли венетов были высокими, и это вызывало большие трудности для зацепления их баграми при абордаже. Римляне строили на своих кораблях небольшие башни, но и они не достигали бортов неприятельских кораблей и к тому же уменьшали остойчивость. Корабли венетов, изготовленные из дуба, были настолько прочными, что римлянам не помогал и таран, который приводил к повреждению лишь собственных кораблей. На паруса венеты пускали не парусину, а тонкую дубленую кожу, на их взгляд, более пригодную для того, чтобы противостоять сильным ветрам. Но и у их кораблей был существенный недостаток: на них не было весел, и они в полной мере зависели от наличия ветра.

К концу лета Цезарь взял несколько неприятельских крепостей, но когда римляне в них вошли, там всякий раз не оказывалось ни одного человека. Наконец Цезарь решил дать морской бой венетам вблизи побережья. Навстречу римскому флоту, которым командовал Децим Брут, вышли более двухсот неприятельских кораблей. Условия боя благоприятствовали венетам, и они рассчитывали на решительную победу. Цезарь наблюдал за боем с утеса, уподобившись персидскому царю Ксерксу, наблюдавшему за сражением своих кораблей с греческим флотом при Саламине.

В начале боя венеты, пользуясь тем, что их корабли были намного выше, обрушили на противника град копий и стрел. Однако римляне вступили в бой с неприятелем, подготовившись. На каждом их корабле имелись диковинные приспособления — острые серпы на шестах. Сблизившись с неприятельским кораблем, римляне, вооружившись шестами, цепляли канаты, которыми реи крепились к мачтам, притягивали их к своему кораблю и начинали грести, отваливая от корабля неприятеля. Канаты рвались, реи падали, и корабли венетов, лишенные парусов, становились неуправляемыми. После этого римляне брали такой корабль на абордаж, пользуясь абордажными лестницами. Морской бой продолжался до вечера, и венеты в конце концов обратились в бегство. Но тут внезапно установилось безветрие. Корабли венетов лишились хода, и большинство из них были захвачены римлянами. Лишь немногим с наступлением ночи удалось скрыться.

Потеряв флот и не в силах бороться с римлянами на суше, венеты прекратили сопротивление и сдались Цезарю. Но если они рассчитывали на его милосердие, то явно просчитались. Исходя из того, что венеты и их союзники задержали посланцев Красса — людей, которые во все времена и у всех народов считались священными, — Цезарь решил покарать венетов. Он приказал их вождей предать смертной казни, а остальных продал в рабство.

В то время, когда Цезарь воевал в Бретани с венетами, его легат Тибурий Сабин противостоял венеллам в Нормандии. К венеллам присоединились соседние племена, после того как там перебили своих вождей, отказавшихся выступить против Рима. По словам Цезаря, часть этих людей отстаивала свою независимость, но основную массу составляли головорезы, которым представился случай поживиться чужим добром, да еще земледельцы, которым наскучила однообразная сельская жизнь.

Сабин разбил хорошо укрепленный лагерь на высоком длинном холме, но от боя с неприятелем уклонялся. Венеллы и их союзники стояли лагерем в двух милях от римлян, и вот они стали изо дня в день приближаться к римским позициям и язвительно насмехаться над трусостью неприятеля. В конце концов римляне стали выказывать явное недовольство нерешительностью Сабина, но легат действовал по разработанному им плану. Укрепив за собой репутацию труса, Сабин нашел в своем вспомогательном войске одного ловкого галла и, пообещав ему большое вознаграждение, склонил перейти к венеллам, проинструктировав, что им сообщить. Этот галл, оказавшись в стане врага и прикинувшись перебежчиком, охарактеризовал Сабина как труса и сообщил, что римляне собираются вот-вот сняться с лагеря и отправиться в Бретань к Цезарю, воюющему с венетами. Венеллы решили, что нельзя упустить такого благоприятного случая и следует разбить римлян, пока они не ушли. Утром, набрав хворосту, чтобы засыпать им римские рвы, венеллы и их союзники бегом направились к римскому лагерю, чтобы достать неподготовленных к бою римлян врасплох. Но к тому времени, когда они достигли римского лагеря, они изрядно устали, поднимаясь с ношей вверх по холму.

Когда противник подошел к самому лагерю, Сабин дал сигнал к бою, к которому легионеры неуклонно стремились, и римляне напали на неприятеля сразу с двух ворот. Эта атака застала врага врасплох. Уставшие противники римлян не выдержали даже первого натиска и позорно бежали. Венеллы и их союзники потерпели сокрушительное поражение и немедля признали власть Рима.

Цезарь заметил по этому поводу: «Насколько галлы бодро и решительно начинают войну, настолько же они слабохарактерны и нестойки в перенесении неудач»[27].

Когда Тибурий Сабин и Цезарь воевали с галльскими племенами в Нормандии и Бретани, молодой Красс вел борьбу с галлами в Аквитании вблизи Пиренейских гор. Римляне уже не раз вторгались в Аквитанию из Провинции, но неизменно отступали под натиском неприятеля. На этот раз Красс решил добиться победы и дал бой коннице сотиатов, племени, жившему поблизости от нынешнего Бордо. Разбив конницу сотиатов, Красс приступил к осаде их города, используя подвижные галереи и башни. Сотиаты, среди которых имелось множество рудокопов, попытались сделать подкоп под вал римского лагеря, чтобы застать врасплох неприятеля. Но когда эта попытка не удалась, сотиаты сдались на милость противника.

Покорив сотиатов, Красс двинулся в сторону вокатов и тарусатов, набравших в свои войска искусных в военном деле наемников, служивших ранее под знаменами мятежного римлянина Сертория, укрепившегося в свое время в Испании и воевавшего с видными римскими полководцами. Однако наемники вокатам и тарусатам не помогли, и Красс завоевал всю Аквитанию.

Одолев венеллов и их союзников, Цезарь выступил против моринов и менапиев, живших на приморском побережье современной Голландии. Эти галльские племена, уразумев, что другие галлы в открытом бою с противником потерпели полное поражение, укрылись со всем своим достоянием в непроходимых лесах и болотах. Римляне пытались до них добраться, но всякий раз неудачно: они попадали в засаду, несли потери, а морины и менапии уходили все дальше в лес. Цезарь приказал вырубать леса, но на исходе лета погода резко испортилась, начались дожди, и работы были прекращены. Покорение моринов и менапиев Цезарь отложил до лучших времен, ограничившись уничтожением их селений и опустошением их полей. После этого Цезарь разместил все свои легионы на зимних квартирах, главным образом на завоеванных территориях, и обязал покоренные племена кормить их всю зиму.

За три летние кампании Цезарь завоевал обширные территории: на востоке от Женевского озера до Северного моря, на севере от Бельгии до Бретани, на юге от Луары до Пиренеев. Если кто из римлян или из галлов и сомневался в возможностях Цезаря, то он эти сомнения опроверг. Незавоеванной осталась лишь Центральная Галлия, но теперь она была опоясана покоренными землями, и Цезарь считал, что не завоеванные им земли добровольно признают власть Рима, а если этого не случится, то его легионы и там наведут порядок, угодный Римскому государству.

Глава седьмая

БРИТАНИЯ

О, каким приятным было для меня твое письмо из Британии! Меня страшил Океан, страшили берега острова… У тебя, я вижу, есть превосходная тема для описания. Какая перед тобой местность, какая природа, какие нравы, какие племена, какие битвы и, наконец, какой император!

Цицерон своему брату Квинту[28]

Осенью 56 года Цезарь приехал в Цизальпинскую Галлию как для того, чтобы заняться наместническими делами, так и с целью быть в курсе происходящих в Риме событий. Катон, как и прежде, питал к Цезарю ненависть, но теперь, к своей досаде, не мог обличать человека, снискавшего славу в Галлии, и потому избрал другой путь. В сентябре 56 года Катон привлек к суду Луция Бальба, верного сторонника Цезаря, обвинив его в том, что он в свое время неправомерно, при пособничестве Помпея, обрел статус римского гражданина. Обвинение было вздорным, надуманным, но в римской политической практике привычно прибегали к нападкам на незначительное лицо, чтобы очернить его покровителя и своего заклятого недруга, которому приходилось тратить время и силы как для защиты своего приверженца, так и своего доброго имени. На этот раз Цезарю, Помпею и Крассу пришлось прибегнуть к помощи Цицерона. После длительных уговоров они уломали признанного оратора, и тот выиграл процесс, доказав невиновность Бальба.

Затем Красс и Помпей, заручившись поддержкой Цезаря, решили добиться совместного консульства на 55 год. Однако оптиматы снова продемонстрировали, что могут создать препоны планам триумвирата. Корнелий Марцеллин, один из консулов 56 года, объявил, что Помпей и Красс нарушают закон, вербуя себе сторонников до официального начала избирательной кампании, и потому не могут претендовать на избрание консулами. Если Помпей и Красс и преступили закон, то нарушение это было весьма незначительным, но Марцеллин, пользуясь своей властью, решил помешать планам триумвирата. Тогда Красс и Помпей, несомненно по тайному соглашению с Цезарем, подкупили одного из народных трибунов, и тот наложил вето на всю избирательную кампанию. На сей счет римская конституция устанавливала interregnum (промежуточное правление, междуцарствие), за которым следовали новые выборы; эти выборы состоялись в 55 году, после того как истекли консульские полномочия Корнелия Марцеллина. Триумвират получил несколько месяцев для того, чтобы выработать стратегию противодействия оптиматам.

В январе 55 года Катон попытался провести в консулы Луция Домиция Агенобарба (Рыжебородого), ярого оптимата и своего родственника. Однако накануне дня выборов, когда Домиций и его окружение занимались агитацией населения, Помпей подослал к ним вооруженных людей, которые убили факелоносца, нанесли рану Катону, а остальных обратили в бегство. На следующий день в Рим по приказу Цезаря вступили войска под предводительством молодого Публия Красса, и сотни солдат отдали свои голоса за сторонников Цезаря, обеспечив им победу на выборах. Получив должность консулов, Красс и Помпей стали оказывать существенное влияние на выборы других магистратов. Когда народ хотел выбрать Катона претором, Помпей распустил собрание под предлогом неблагоприятных знамений. Вместо Катона подкупленные центурии выбрали претором Публия Ватиния, сторонника Помпея.

Помпей и Красс и в дальнейшем стали пользоваться своим положением. По их указанию народный трибун Требоний провел закон, согласно которому Помпею и Крассу, по истечении их консульских полномочий, предоставлялись в управление на пять лет первому — Испания, а второму — Сирия. Катон, разумеется, пытался противодействовать, но подкупы нужных лиц, а то и угрозы решили вопрос в пользу членов триумвирата. Наместничество в Испании не предоставляло Помпею возможности для новых завоеваний, а вот Крассу, обретшему боевой опыт при подавлении восстания Спартака, но мечтавшему о воинской славе Цезаря и Помпея, наместничество в Сирии предоставляло возможность ведения войны против парфян. Красс и Помпей также провели закон о продлении полномочий Цезаря в Галлии еще на пять лет. Несмотря на успехи триумвирата, в 54 году одним из консулов был избран Домиций Агенобарб.

Эней и его сын Юл приходят в Италию (Британский музей)

Гай Марий, дядя Юлия Цезаря, избиравшийся семь раз консулом (Глиптотека, Мюнхен)

Руины Римского Форума

Храм Весты на Римском Форуме, святилище девственных весталок, служивших под началом Юлия Цезаря в бытность его великим понтификом

Бронзовая статуя пехотинца во времена Цезаря (Британский музей)

Бронзовая фигура ликтора, охранника высших магистратов (Британский музей)

Юлий Цезарь (Национальная галерея Каподимонте, Неаполь)

Помпей, зять Цезаря и его товарищ по триумвирату, ставший впоследствии его главным военным противником (Новая глиптотека Карлсберга, Копенгаген)

Красс, самый богатый человек в Риме и товарищ Цезаря и Помпея по триумвирату (Лувр, Париж)

Цицерон, самый известный римский оратор (музей Капитолино, Рим)

Монета ремов, бельгийского племени (Британский музей)

Римский серебряный денарий с изображением галльского воина и кельтской боевой колесницы (Британский музей)

Голова женщины, напоминающей Клеопатру, египетскую царицу и возлюбленную Цезаря (Британский музей)

Кольцо с изображением Марка Антония, легата Цезаря (Британский музей)

«Смерть Катона в Утике» кисти Шарля Лe Бруна (Музей изящных искусств, Аррас, Франция)

Октавий, внучатый племянник Цезаря, ставший императором Августом (Британский музей)

«Смерть Юлия Цезаря» кисти Винченцо Камучини (Национальная галерея Каподимонте, Неаполь)

Находясь в Цизальпинской Галлии, Цезарь получил донесение, в котором говорилось о том, что два германских племени — тенктеры и усипеты — перешли Рейн недалеко от его впадения в море, спасаясь от свебов, которые регулярно нападали на них, мешая вести мирную жизнь. По свидетельству Цезаря, свебы являлись наиболее многочисленным и самым воинственным племенем из всех германских племен. Большую часть времени они уделяли охоте и физическим упражнениям и в конце концов так закаляли себя, что даже в холодное время года купались и носили лишь короткие шкуры, оставляющие открытой значительную часть тела. Питались они, главным образом, мясом и молоком, вина не употребляли. Свебы являлись для Цезаря источником постоянного беспокойства и раздражения со времени его конфликта с Ариовистом, царем свебов. Теперь же тенктеры и усипеты, теснимые свебами, переправившись через Рейн, угрожали в поисках лучшей жизни устремиться на юг и вторгнуться в Центральную Галлию.

Цезарь поспешил в войско, размещенное на зимних квартирах, располагавшихся наиболее близко к району, в который вторглись германские племена. Прибыв в войско, Цезарь вызвал к себе галльских вождей и пообещал им оказать помощь в борьбе с усипетами и тенктерами, но в то же время и предостерег от предательства, ибо до него дошли слухи, что некоторые галльские племена собираются вступить в сговор с германцами, чтобы совместно выступить против Рима. После этого Цезарь забрал у галлов их конницу, присоединил ее к своим легионам и двинулся навстречу германцам.

Вскоре к Цезарю прибыли послы тенктеров и усипетов. Они заявили, что не собираются воевать с римлянами, но если на них нападут, они от боя не уклонятся, ибо по унаследованному от предков обычаю дают отпор всякому, кто на них нападет, а не взывают о милосердии. Далее послы добавили, что тенктеры и усипеты уступают лишь одним свебам, которых не могут осилить даже бессмертные боги. Послы также дали понять, что их племена на свои земли за Рейном возвращаться не собираются, и попросили Цезаря отвести им земли для проживания или оставить за ними те, которыми они овладели силой оружия.

Четырьмя веками позже римляне, по всей вероятности, согласились бы с таким предложением: во времена империи они охотно селили дружественные им племена на своих границах, чтобы те противостояли врагам, угрожавшим Римскому государству. Однако Цезарь на компромисс не пошел. Как и гельветам три года назад, он заявил тенктерам и усипетам, что в Галлии нет места для их поселения, и предложил им осесть на земле убиев за Рейном, пообещав выступить против свебов совместно с их войском. Послы ответили, что обсудят предложение Цезаря с соплеменниками и дадут ему ответ через три дня, а на это время попросили его не продвигаться вперед. Цезарь ответил, что ждать не согласен. По имевшимся у него сведениям тенктеры и усипеты несколько дней назад послали за продовольствием большой конный отряд. Теперь, как рассудил Цезарь, они ожидают его возвращения и именно с этой целью стремятся к отсрочке.

На следующий день Цезарь двинулся по направлению к лагерю тенктеров и усипетов. На марше его остановили те же послы. Они сообщили Цезарю, что их соплеменники обсуждают по-деловому вопрос переселения на земли убиев, но им необходимо кое-что уточнить, и потому просят Цезаря не двигаться дальше. Цезарь оценил эту просьбу как хитрость, направленную на то, чтобы выиграть необходимое время, но тем не менее согласился продвинуться дальше не более чем на четыре мили. В авангарде римского войска шла конница, не опасавшаяся нападения неприятеля. Безмятежность обернулась потерями. На римлян внезапно напали конники тенктеров и усипетов. Они, по своему обыкновению, спешились, нанесли колотые ранения лошадям неприятеля и заставили застигнутых врасплох римлян отбиваться в пешем строю. В этом бою римские конники понесли большие потери, включая двух знатных галлов, которых Цезарь считал своими друзьями.

Узнав о коварном нападении на свою конницу, Цезарь решил, что больше милосердия не проявит. И тут весьма кстати к нему опять явились послы тенктеров и усипетов. Они стали просить извинения за нападение на римскую конницу, пояснив, что их люди завязали сражение по своему недомыслию и вопреки просьбе вождей. После этого пояснения послы стали просить о новой отсрочке. Цезарь распорядился взять их под стражу. После этого он построил войско в три линии и быстро дошел до лагеря неприятеля. Римляне, и раньше враждебно настроенные к германцам, а теперь возмущенные их неслыханным вероломством, стремились как можно скорее их наказать, а сам Цезарь решил так проучить противника, чтобы навеки отбить охоту у других германских племен переселяться на другую сторону Рейна.

На этот раз тенктеры и усипеты не ожидали внезапного нападения. Они попытались сопротивляться, но затем начали беспорядочно отступать, увлекая за собой находившихся с ними в лагере старцев, детей и женщин. Некоторым из них удалось добраться до Рейна, но в конце концов и они погибли, не справившись с сильным течением.

Разбив тенктеров и усипетов, Цезарь решил переправиться через Рейн. В «Галльской войне» это решение он объясняет тремя причинами. Во-первых, он собирался внушить германцам, взявшим за правило перекочевывать в Галлию, что и римляне в состоянии перейти через Рейн, а значит, и наказать строптивые племена, живущие, как им кажется, в безопасности. Во-вторых, в бою с усипетами и тенктерами на их стороне не участвовал большой конный отряд, отправленный неприятелем за добычей и провиантом и не успевший вернуться к началу боя. Эти конники после поражения своих соплеменников укрылись за Рейном в стране сугамбров. Цезарь послал к сугамбрам гонцов с требованием немедленной выдачи этих конников, но получил жесткий отказ. Сугамбры ему ответили, что власть Рима кончается рекой Рейном, а если Цезарь считает несправедливым вторжение германских племен в подчиненную ему Галлию, то с какой стати он желает присвоить себе права командовать зарейнскими племенами? Отказ был вполне обоснованным, но он Цезаря не устроил. Кроме того, у Цезаря официально попросили защиты убии, зарейнское племя, притеснявшееся воинственными и жестокими свебами. Убии рассказали о том, что победами над германскими племенами римляне стяжали себе громкую славу, и высказали суждение, что лишь одна дружба с римским народом станет гарантом их безопасности.

Но у Цезаря была еще и другая причина переправиться через Рейн, о которой он в своем сочинении умолчал. Несомненно, Цезарь считал, что его вторжение в германские земли вызовет в Риме впечатляющий общественный резонанс. В течение долгого времени — с той злосчастной поры, когда тевтоны и кимбры вторглись в Италию — римляне считали германцев безжалостными и жестокими варварами и с ужасом ожидали их нового вторжения в свои земли. Однако никто до Цезаря даже не помышлял о войне с германцами на их территории. Цезарь не собирался присоединять германские земли к Риму, но полагал, что если он переправится через Рейн, то несомненно войдет в историю. Кроме того, для дерзкого предприятия Цезаря было и крайне подходящее время: год консульства Помпея и Красса, его партнеров по триумвирату.

Убии предложили Цезарю свои лодки, чтобы переправиться через Рейн, однако он не хотел полагаться на ненадежных союзников, посчитал такую переправу небезопасной и не соответствующей достоинству римской армии. Поэтому он решил возвести через Рейн мост и соорудить таким образом переправу, которая, очевидно, произведет на германцев сильное впечатление и заставит увериться в мощи римлян. Римляне и раньше строили мосты через реки, но только не через такие большие. В месте, где Цезарь собрался построить мост, ширина реки составляла 800 футов, а наибольшая глубина — 25 футов. Когда Цезарь шел по пятам гельветов, римляне возвели мост через Сону всего лишь за один день, а теперь, как заявили ему мостостроители, на постройку моста потребуется три-четыре недели.

Без сомнения, мостостроители не приняли во внимание инженерное искусство самого Цезаря и его необыкновенный талант приводить в исполнение самые невероятные замыслы. Его солдаты отправились в лес, подходивший к их лагерю, разбитому поблизости от современного Кобленца, и стали валить деревья, необходимые для строительства. Обработанные деревья доставлялись на берег реки к плотам, снабженным лебедками и подъемными механизмами. А мост был построен следующим образом. Бревна нужной длины, заостренные снизу, соединялись друг с другом попарно на расстоянии двух футов, после чего вколачивались в дно бабами, но не перпендикулярно, а наискось с уклоном в сторону течения реки. Против каждой из таких пар вбивалось на расстоянии сорока футов от них по другой паре бревен, тоже соединенных друг с другом, но поставленных против течения. Все пары, установленные друг против друга, соединялись сверху поперечными балками, устилавшимися сверху продольными брусьями, на которые накладывался настил. Выше по течению, на некотором расстоянии от моста, римляне установили защитный барьер из свай на тот случай, если германцы вздумают пустить по течению бревна или деревья, чтобы разрушить мост.

Работы по постройке моста продолжались ежедневно с утра до позднего вечера. С другого берега Рейна за работой следили разведчики свебов, которые, конечно, не преминули сообщить своим предводителям о небывалом строительстве. А мост римляне возвели всего лишь за десять дней, а не за три-четыре недели, как первоначально предполагалось. Когда работы закончились, Цезарь оставил у моста охранение и повел войско в земли германцев.

Однако он не намеревался вести с ними продолжительную войну, а хотел лишь их устрашить и в этом намерении полностью преуспел. Сугамбры поспешно оставили свои земли и укрылись в глухих лесах, и Цезарь ограничился тем, что приказал сжечь их селения и скосить хлеб. Затем он пообещал помощь убиям на случай нападения свебов. От них он узнал, что даже неустрашимые свебы укрыли в лесах жен и детей, а также все движимое имущество, а сами собрались в одном месте, чтобы дождаться прихода римлян и дать им решительное сражение. Но Цезарь уже добился того, ради чего переправился через Рейн: нагнал на германцев страху, покарал сугамбров и избавил убиев от посягательств со стороны. Поэтому после трехнедельного пребывания в землях германцев он возвратился в Галлию, снеся построенный мост.

В конце лета 55 года Цезарь решил еще более ошеломить Рим — предпринять военный поход в Британию. По словам Цезаря, он собирался расправиться с теми бриттами, которые помогали галлам воевать с римлянами, а также собрать всевозможные сведения о Британии, которые смогут в будущем пригодиться при вероятном завоевании этой страны. В искренности Цезаря можно не сомневаться, но все же допустимо предположить, что, задумав поход в Британию, он преследовал еще одну немаловажную цель: еще более возвеличить себя. Разве Катон и его сторонники-оптиматы смогут соперничать с человеком, водившим войско в страну, столь же неизвестную и таинственную, как обратная сторона луны?

В отличие от германцев и галлов, давно освоивших путь в Британию, римлянам эта страна была почти неизвестна, а некоторые из них и вовсе считали, что это — мифическая, реально не существующая страна. Поэтому прежде чем отправиться в таинственную Британию, Цезарь пригласил к себе галльских купцов, чтобы навести о ней справки, но они оказались знакомы лишь с морским побережьем, лежавшим напротив Галлии.

Цезарь не мог дознаться от них, как велик остров, какие народности его населяют и насколько они многочисленны, какова их боевая опытность и каковы учреждения, наконец, какие гавани в состоянии вместить более или менее значительный флот[29].

В том, что римляне не имели сведений о Британии, не было ничего удивительного: народы Средиземноморья считали, что эта страна находится на краю света. До Цезаря лишь отдельные путешественники и торговые гости посещали Британию, держа путь в эту страну через Галлию и Английский канал или добираясь до нее морем, обогнув Испанию, Галлию и опять же перейдя Английский канал. Оба пути были длительными и трудными. Цезарю был известен, по крайней мере, один такой путешественник — живший во времена Александра Великого грек Пифей из Массалии, совершивший путешествие в Британию и Ирландию и, возможно, побывавший еще и в Исландии. Из трудов Пифея Цезарь знал, что бритты называют свою страну Альбионом (в переводе с кельтского — «горный остров»), но в его время остров этот именовали Британией (что значит «страна покрашенных людей»).

Не располагая достаточной информацией о Британии, Цезарь перед походом в эту страну послал туда своего сподвижника Гая Волусена, поручив ему найти подходящие гавани для римского флота. Однако Волусен, достигнув Британии, не решился сойти на берег и ограничился наблюдением, о результатах которого и доложил по возвращении Цезарю. Цезарь также послал в Британию знатного галла Коммия, выходца из племени атребатов, умного и храброго человека, не раз имевшего дело с бриттами и, казалось, пользовавшегося их уважением. Цезарь поручил Коммию склонить бриттов признать без борьбы владычество Рима, объяснив им все выгоды от нового государственного устройства. Однако как только Коммий сошел с корабля, бритты схватили его и заключили в оковы.

Несмотря на эти осечки, Цезарь не стал терять время и привел свое войско на берег моря в район современной Булони, куда уже подошла часть кораблей, предназначенных для перехода в Британию. Остальные корабли, на которых Цезарь планировал перевезти конницу, из-за неблагоприятного ветра задержавшись в пути. Однако в районе сборного пункта погода стояла благоприятная, и Цезарь, решив этим воспользоваться, отплыл в Британию лишь с пехотой в составе двух легионов, отдав приказ коннице отправиться вслед за ним, как только подойдут необходимые корабли.

Подойдя к берегам Британии, римляне, верно, полюбовались бы белыми утесами Дувра, если бы эти утесы не были усеяны британскими воинами. Определив, что высадка в этом месте во всех отношениях неудобна, Цезарь повел свой флот вдоль британского побережья и наконец подошел к открытой и ровной местности. Все это время бритты по берегу преследовали вражеский флот и теперь с оружием в руках ждали высадки римлян.

Римские корабли, имевшие значительную осадку, не имели возможности подойти к самому берегу и смогли встать на якорь только на глубоких местах. Когда римляне с первого корабля попрыгали в воду, их встретила британская конница при поддержке невиданных римлянами доселе боевых колесниц. Обремененные тяжелым вооружением и боровшиеся с прибоем, римляне, стоя по грудь в воде, не смогли преодолеть сопротивление бриттов. Тогда Цезарь распорядился, чтобы имевшиеся в составе римского флота легкие корабли зашли в незащищенный фланг неприятеля и начали обстреливать бриттов камнями, стрелами и метательными снарядами. Эта атака ослабила натиск бриттов, но римляне, большая часть которых все еще находилась на своих кораблях, не решались оставить борт. И тут знаменосец Десятого легиона обратился с мольбой к богам, а затем крикнул солдатам: «Прыгайте, солдаты, если не хотите предать орла[30] врагам, а я во всяком случае исполню свой долг перед республикой и императором!»[31] С этим громким призывом он бросился с корабля и пошел со знаменем на врагов. Утратить знамя считалось величайшим позором, и потому все солдаты спрыгнули с кораблей и, преодолевая сопротивление бриттов, стали прокладывать путь к берегу. Однако это было непросто. Римляне не могли держать строй, и каждый сражался сам по себе. И все же после нескольких часов рукопашного боя легионеры достигли берега. Там, построившись в линию, они стали наконец теснить бриттов, и те в конце концов обратились в бегство.

Когда Цезарь, наблюдавший за боем с ближайшего к берегу корабля, ступил наконец на сушу, он увидел душераздирающую картину: повсюду в воде, вперемешку с врагами, лежали убитые римляне, на которых методично накатывались волны прибоя. Немало оказалось и раненых. Если бы у Цезаря была конница, таких огромных потерь можно было бы избежать.

Разбитые бритты отчетливо понимали, что не смогут вести с римлянами продолжительную войну, поэтому их вожди пришли к Цезарю с просьбой о мире, пояснив, что нападение на римское войско спровоцировала толпа, не внявшая советам вождей. В доказательство своих мирных намерений бритты вернули римлянам целого и невредимого Коммия. Если бы у Цезаря была целая армия и в достатке продовольственных припасов, он, вероятно, взял бы ближайший город и, в нем укрепившись, стал бы планировать дальнейшее продвижение в глубь страны. Однако положение, в котором он оказался, не позволяло развить успех. Корабли с конницей так и не подошли, продовольствия было мало, и к тому же приближалась зима. Поэтому Цезарь заявил бриттам, что прощает их необдуманность, и потребовал лишь заложников.

На четвертый день пребывания в недружественной Британии римляне увидали на горизонте отставшие от них корабли, перевозившие конницу. Однако внезапно поднялась страшная буря, и корабли разметало. Одни понесло обратно, к галльскому берегу, а другие — на запад. Этим последним удалось встать на якорь у берега, но и на якоре их так бросало из стороны в сторону, что их кормчии, во избежание кораблекрушения, предпочли, несмотря на темную ночь, уйти в открытое море и вернуться на материк.

Пострадали и корабли, на которых Цезарь пришел в Британию. Легкие корабли, вытащенные на берег, заливало волнами, а стоявшие на якоре тяжелые корабли бросало бурей в разные стороны, в результате чего большинство кораблей разбилось, а другие, лишившись якорей и снастей, сделались непригодными к плаванию. Утром, когда буря утихомирилась, римляне высыпали на берег и стали взирать с неподдельным ужасом на останки своего флота. И в самом деле, положение казалось катастрофическим: флот был единственной связью с материком, и потому рисовалась ужасная перспектива — голодная продолжительная зима в окружении враждебных племен.

Бедственное положение римлян незамеченным не осталось, и бритты начали тайно снова собирать войско, в то время как их вожди продолжали уверять Цезаря в своей верности и покорности. Однако заложников бритты так и не предоставили, ссылаясь на то, что те задерживаются в пути. Несомненно, бритты решили, что справятся с двумя поредевшими легионами неприятеля и навсегда отобьют у римлян охоту вторгаться в Британию.

Тем временем римляне не сидели без дела. Они ежедневно свозили в лагерь хлеб с окрестных полей, а с кораблей, получивших особенно тяжелые повреждения, снимали дерево и уцелевшие снасти и пускали их на починку судов, которые можно было отремонтировать. Несколько кораблей, не утративших мореходности, Цезарь направил в Галлию за корабельной оснасткой и продовольствием. Через несколько дней Цезарь пришел к радужной мысли, что у него все же будет достаточно кораблей, чтобы вернуться на материк.

Но вот однажды, когда часть римских солдат была занята жатвой на дальнем поле, на них внезапно напали конники при поддержке боевых колесниц. Нападение — по необычно большому облаку пыли — заметили римские караульные, несшие службу на валу лагеря, и Цезарь спешно выступил с войском в направлении облака.

Пока Цезарь вел свое войско на помощь застигнутым врасплох римлянам, те, как могли, отбивались от конников и боевых колесниц. Эти колесницы по-особенному использовались в бою. Сначала они окружали противника и большей частью расстраивали неприятельские ряды одним страшным видом коней и стуком колес. Затем они вклинивались во вражеские ряды, и бритты, их наполнявшие, соскакивали на землю и дрались пешими. Тем временем возницы выводили колесницы из боя и располагали их так, чтобы воины на тот случай, если их будет теснить противник, могли легко отступить к своим. По словам Цезаря, в подобном сражении достигается большая подвижность конницы в соединении с устойчивостью пехоты. Цезарь добавляет, что бритты, благодаря тренировкам, достигли большого искусства в езде и управлении колесницами. Они могли на всем скаку останавливать лошадей, быстро их поворачивать, вскакивать на дышло, становиться на ярмо и с него спрыгивать в колесницу.

Все эти маневры и необычный способ сражения привели застигнутых врасплох римлян в сильное замешательство, и Цезарь весьма кстати подоспел к ним на помощь. Увидев, что к римлянам подошло подкрепление, бритты покинули поле боя и скрылись в лесу. Цезарь вернулся с войском в свой лагерь, а бритты, разослав гонцов во все стороны, стали собирать войско, чтобы изгнать неприятеля из Британии. Затем в течение нескольких дней дул сильный разрушительный ветер, удерживавший и римлян, и бриттов в лагере. Но стоило погоде улучшиться, бритты, собравшие многочисленную пехоту и конницу, двинулись на позиции неприятеля. Их наступление закончилось неудачей. Бритты не смогли устоять перед встречным натиском римлян и бросились наутек. В тот же день к Цезарю пришли послы бриттов с просьбой о мире. Они обязались прислать вдвое больше заложников, чем ранее обещали. Цезарь уже не верил их обещаниям и счел разумным не задерживаться в Британии, чтобы не подвергать свое войско опасностям плавания в наступавший период непогоды на море. В скором времени уцелевшие корабли были починены, и Цезарь с войском вернулся в Галлию. Получив его донесение, сенат, закрыв глаза на большие потери, понесенные в Британии, постановил по случаю возвращения войска с края земли провести двадцатидневный молебен.

Не все римляне радовались достижениям Цезаря. Когда в Риме отмечали его победы, Катон, выступая в сенате, обвинил Цезаря в том, что тот вызвал недовольство богов своим коварным нападением на тенктеров и усипетов во время перемирия с ними, и потому Цезарь должен быть выдан германцам для наказания. Речь эта имела чисто политическую направленность: Катону до германцев не было дела, он просто хотел принизить успехи Цезаря в глазах простого народа. К тому же он знал, что Цезаря легко вывести из себя, и при случае извлекал из этого пользу.

И в самом деле, Цезарь ответил сенату раздраженным письмом, полным запальчивых и необдуманных обвинений против Катона. Тот словно того и ждал. Когда письма Цезаря зачитали в сенате, Катон поднялся и без запальчивости, будто заранее обдумав каждое слово, обосновал, что все выдвинутые против него обвинения не более чем голословная брань и мальчишеские нападки. Затем он глубокомысленно заявил, что римлянам, если они в здравом уме, следует опасаться не германцев, галлов и бриттов, а амбициозных замыслов Цезаря. Речь Катона произвела сильное впечатление, и даже сторонники Цезаря пожалели, что он своим безрассудным письмом дал повод для политической провокации. Впрочем, сенат не принял никакого решения, осуждавшего Цезаря, но Катон своим выступлением сумел умалить его славу.

Тем временем Цезарь, находясь в Галлии, готовился к новому походу в Британию, намеченному им на следующее лето. Определив причины своей относительной неудачи, Цезарь был полон решимости поквитаться с вероломными бриттами. Он не мог допустить, чтобы бритты самонадеянно полагали, что им ничего не стоит отразить вторжение римлян. Кроме того, он собирался пресечь поддержку бриттами галлов при выступлении тех против Рима.

Цезарь учел, что в его первую заморскую экспедицию римские корабли не удовлетворяли условиям плавания в бурных северных водах с прибрежными рифами. Поэтому он приказал легатам, поставленным во главе легионов, построить за зиму новые корабли, исполнив при этом его указания. А Цезарь повелел сделать корабли ниже и шире существовавших, чтобы быстрее производить погрузку и выгрузку и брать на борт больше груза, особенно лошадей. Он также предложил уменьшить осадку судов, чтобы они могли приближаться к берегу в условиях мелководья, и распорядился, чтобы новые корабли ходили как на веслах, так и под парусом. Цезарь не собирался снова столкнуться с трудностями, которые возникли на море при борьбе с бриттами и венетами.

Поручив своим легионам строить новые корабли, Цезарь отправился в Цизальпинскую Галлию исполнять наместнические обязанности в провинции, являвшейся его политической вотчиной и неизменно поставлявшей ему солдат. Там он узнал, что Иллирия, другая его провинция, подвергается на границе опустошительным набегам пирустов, альпийского племени. Чтобы пресечь эти набеги, которые могли привести к войне и помешать новому походу в Британию, Цезарь немедля прибыл в Иллирию, в район, подвергавшийся набегам пирустов. Там он вызвал к себе вождей этого альпийского племени и пригрозил им войной, если они не прекратят агрессивные действия и не выплатят репарацию за причиненный ущерб. Репутация Цезаря была настолько высокой, что пирусты ни минуты не колебались и заявили, что прекратят вторгаться в Иллирию, возместят все убытки, а также предоставят заложников, чтобы удостоверить свою покорность.

Вскоре Цезаря постигли и личные неприятности. Он давно состоял в дружеских отношениях с семьей поэта Катулла, проживавшей в Вероне, и, когда бывал в этом городе, неизменно останавливался в их доме. Сам Катулл сменил Верону на Рим, где приобрел поэтическую известность и вращался в литературных кругах. В то время Катулл тяжко переживал разрыв с Клодией (воспетой им под именем Лесбия), прекрасной, но легкомысленной замужней сестрой народного трибуна Публия Клодия. Мало того, что Катулл был отвергнут возлюбленной, он также не преуспел и на государственной службе, в недавнюю бытность служа у наместника Вифинии. Так вот, несчастный Катулл подвергся нападкам давно враждовавшего с ним бесталанного поэта Мамурры, обогатившегося на службе у Цезаря — сначала в Галлии, а затем и в Британии. Оскорбленный Катулл ответил Мамурре стихами. Обличая существовавшие постыдные нравы, он написал:

Кто видеть это может, кто терпеть готов?

Лишь плут, подлец бесстыдный, продувной игрок!

В руках Мамурры все богатства Галлии,

Все, чем богата дальняя Британия[32].

Однако Катулл этим не ограничился. В следующей сатире он высмеял не только Мамурру, но и его покровителя Цезаря:

В чудной дружбе два подлых негодяя:

Кот Мамурра и с ним похабник Цезарь[33].

Семья Катулла была шокирована этим стихотворением, в котором он оскорбил их давнего друга. Стихи эти, разумеется, возмутили и Цезаря, тем более что они напоминали о прегрешении, в котором его не раз обвиняли: интимной связи с царем Никомедом. Однако Цезарь не держал долго зла на поэта, стихами которого, как правило, восхищался. Когда Катулл по настоянию своего отца принес Цезарю извинения, Цезарь в тот же день пригласил его отобедать, а с семьей его продолжил поддерживать обычные дружеские отношения.

К этому времени у Цезаря улучшились отношения с Цицероном. Во время кампании в Галлии и Британии Цезарь обменивался с ним письмами, а Цицерон присылал ему даже свои стихи, которые Цезарь приравнивал к произведениям лучших греческих авторов. Брат Цицерона Квинт служил легатом у Цезаря. Он также был не чужд литературных занятий и перевел на латинский пьесы Софокла.

Весной 54 года Цезарь вновь проявил свой литературный талант, написав несохранившуюся работу «Об аналогии» — произведение, в котором советовал ораторам и писателям использовать простой и ясный язык и не злоупотреблять витиеватыми выражениями. В дошедшем до нас отрывке из этой работы Цезарь пишет: «Избегайте незнакомых и причудливых слов так же, как мореход избегает рифы». Говорят, что Цезарь сочинил эту работу на марше, и порой диктовал ее текст писцу, сидя в седле. Также свидетельствуют, что Цезарь посвятил это произведение с искренним восхищением — и, возможно, с долей иронии — многоречивому Цицерону.

В начале лета 54 года Цезарь приехал на Английский канал и с удовлетворением увидал, что его флот почти готов к выходу в море, чтобы отплыть в Британию. Его люди построили двадцать восемь военных и шестьсот транспортных кораблей, способных вместить более двадцати тысяч солдат. Цезарь вызвал в свой лагерь вождей галльских племен, пообещавших поставить римлянам конницу и вспомогательные отряды. Со всей Галлии в лагерь Цезаря стекались люди, надеявшиеся поживиться в предстоящей войне. Из всех галльских племен лишь треверы, жившие на границе с Германией, отказались участвовать в экспедиции Цезаря.

Отказ треверов Цезаря не устроил. Их конница была в Галлии лучшей, но самое главное — он не мог оставить в своем тылу племя, грозившее выступить против Рима. Исходя из этих соображений, Цезарь с войском отправился в земли треверов. В этом племени боролись за власть Кингеториг и Индутиомар. Когда Цезарь появился у треверов, к нему пришел Кингеториг и поручился за то, что он сам и его сторонники покоряются Цезарю и готовы выполнить его волю. А вот Индутиомар, укрыв старцев, детей и женщин в Арденнском лесу, стал стягивать конницу и пехоту, чтобы дать сражение Цезарю. Однако другие вожди треверов Индутиомара не поддержали и принялись один за другим просить Цезаря за себя, раз уж нельзя помочь всему племени. Тогда Индутиомар, из боязни быть покинутым всеми, также смирился с положением дел. Цезарь сохранил ему жизнь — оказав милость, о которой он впоследствии пожалел — и назначил правителем племени Кингеторига.

Вернувшись на побережье, Цезарь стал приготовляться к отплытию. В его лагерь съехались вожди всех галльских племен. Тех, в чьей преданности Цезарь не сомневался, он счел разумным оставить в Галлии, а остальных взять с собой, опасаясь, что они, воспользовавшись его отъездом в Британию, поднимут восстание. Цезарь считал особенно нужным держать при себе Думнорига, одного из вождей эдуев, который еще во время Галльской войны приносил ему одни неприятности. Думнориг был храбрым и влиятельным человеком и только ждал случая, чтобы расширить свои властные полномочия. Однако Думнориг отправиться за море намерения не имел и стал допекать Цезаря просьбами оставить его в Галлии. Он говорил, что не может уехать по религиозным причинам, и добавлял, что не переносит морскую качку. Цезарь стоял на своем. Тогда Думнориг стал распространять слух, что Цезарь не зря забирает с собой галльских вождей — он собирается убить их в Британии, ибо страшится разделаться с ними на глазах галлов.

Дождавшись подходящей погоды, Цезарь приказал пехоте и коннице садиться на корабли. Воспользовавшись поднявшейся суетой, Думнориг со своим войском тайно покинул лагерь и отправился в свои земли. Узнав об этом, Цезарь послал погоню, приказав своим конникам вернуть Думнорига в лагерь или убить, если он окажет сопротивление. Конники догнали Думнорига и, окружив, предложили сдаться. Он отказался и перед смертью воскликнул: «Я свободный человек и гражданин свободного государства!»[34]

Вскоре клич этот охватит всю Галлию.

Цезарь отплыл под вечер при легком юго-западном ветре, но после полуночи внезапно наступил штиль, и корабли понесло течением на восток. Когда рассвело, Цезарь увидел Британию на западном горизонте и приказал усиленно грести к берегу. Около полудня флот достиг того места, где римляне высаживались в первую экспедицию. На этот раз берег был пуст, неприятеля видно не было. Оставив часть войска сооружать лагерь и охранять корабли, Цезарь двинулся в глубь страны. Пройдя несколько миль, Цезарь дошел до места, на котором несколько столетий спустя возведут Кентербери, и наконец заметил неприятельские войска. На этот раз противник повел себя осторожнее. Бритты силами конницы и боевых колесниц завязывали незначительные бои, после чего укрывались в густом лесу. Опасаясь засады, Цезарь запретил преследовать неприятеля и приказал разбить лагерь, намереваясь двинуться дальше на следующий день.

Однако на следующий день Цезарю сообщили, что ночью на море поднялась сильная буря и большинство его кораблей получили тяжелые повреждения. Цезарь вернулся в лагерь на берегу и приказал вытащить все уцелевшие корабли на сушу. Потом он написал в Галлию Лабиену, чтобы тот срочно прислал ему кораблестроителей и необходимые материалы для ремонта судов. Затем римляне по распоряжению Цезаря за десять дней возвели вокруг лагеря и вытащенных на берег судов надежное укрепление, способное выдержать как нападение неприятеля, так и разгул стихии.

Оставив в лагере гарнизон, Цезарь вернулся в оставленное им место, а затем двинулся дальше к реке Темесис (нынешней Темзе). Он знал, что за ней на западе (в районе современного Лондона) находится крепость предводителя бриттов Кассивеллауна, объединившего под своей властью все южные племена. Бороться с объединенными силами бриттов представлялось нелегким делом, но Цезарь твердо решил преодолеть сопротивление неприятеля до наступления холодов.

В «Галльской войне» Цезарь на этом месте на время прекращает повествование о боевых действиях своего войска, делает отступление и, проявляя талант этнографа, рассказывает читателям о Британии. Несмотря на сухость изложения материала, он несомненно был интересен римлянам, которые об этой стране имели весьма смутное представление. Цезарь до первого похода в Британию и сам о ней почти ничего не знал, но за время двух экспедиций сумел собрать о стране определенную информацию.

Цезарь начинает рассказ о Британии с описания ее населения:

Внутренняя часть Британии населена племенами, которые, на основании древних преданий, считают себя туземцами, а приморские — выходцами из Бельгийской Галлии, переправившимися для грабежей и войны[35].

Далее Цезарь указывает, что южные бритты имели культурные связи с галлами. И это согласовывается с действительностью. Древнеанглийский язык, предтеча валлийскому, явился вариантом кельтского языка, распространенного в Галлии. По свидетельству археологов, для жителей Северной Галлии и Южной Британии тех времен характерны одни и те же обычаи, одежда, оружие и даже ремесла. Галлы и бритты торговали между собой. Галлы поставляли в Британию главным образом вина, а бритты экспортировали зерно, скот, охотничьих собак и рабов. Можно с уверенностью сказать, что если Цезарь перед своим первым походом в Британию почти ничего не знал об этой стране, то жители Южной Британии имели о Риме изрядное представление.

Хотя Цезарь был только в юго-восточной части Британии, он пишет, что этот остров имеет треугольную форму, и указывает приблизительную длину всей береговой линии. Цезарь также свидетельствует, что климат в Британии мягче, чем в Галлии, ибо зимой не так холодно (благодаря Гольфстриму, о котором в те времена не имели понятия). Он также отмечает, что летние ночи на острове немного короче, чем на материке, что удалось установить с помощью клепсидры (водяных часов).

Цезарь приводит сведения и об обычаях бриттов. Они не едят зайцев, кур и гусей, считая это грехом. Цезарь, возможно, прав, ибо кельтская мифология полна рассказов о священных животных, а Боудикка, царица одного из британских племен, жившая столетием позже Цезаря, перед каждым сражением выпускала на волю зайца, что являлось составной частью гадания. Все британские воины красятся вайдой, придающей их телу голубой цвет, что призвано устрашить в бою неприятеля. Бритты живут общинами, и у мужчин общие жены. На этот раз Цезарь, по всей вероятности, ошибается. Он, возможно, не разобрался в укладе жизни общин или специально, чтобы заинтересовать римских читателей, наделил скандальными нравами первобытных заморских варваров. Наконец, Цезарь рассказывает о том, что на западе от Британии находится еще один больший остров — Иберния, и тем самым одним из первых приводит сведения об Ирландии.

Цезарь продолжал двигаться навстречу противнику, чтобы дать ему решительное сражение. Однако бритты от сражения уклонялись и навязывали римлянам лишь мелкие стычки, стараясь при этом завлечь неприятеля в густой лес. Однажды, когда римляне занимались укреплением лагеря, бритты напали на сторожевые посты и нанесли римлянам ощутимый урон. Бриттов отбросили лишь тогда, когда к римлянам подошло подкрепление. Цезарю досаждала необычная тактика неприятеля. Бритты никогда не сражались большим числом, а действовали маленькими отрядами и на большом расстоянии друг от друга, вынуждая римлян распылять силы. Легионеров учили сражаться на поле боя, вести осаду и штурмовать крепости, а не участвовать в нескольких мелких стычках одновременно. Наконец Цезарь подошел к Темзе в районе современного Лондона. От местных жителей он узнал, что эту реку можно перейти лишь в одном месте, и то с трудом.

Когда Цезарь подошел к Темзе, на другом берегу реки стояли большие неприятельские отряды. В воде, как Цезарь узнал от пленных, были вбиты острые колья, чтобы затруднить римлянам переправу. Приближался сезон осенних штормов на море, и Цезарь не мог тратить драгоценное время на постройку моста, а лодок для переправы явно недоставало. Тогда Цезарь решил перейти реку вброд. Несмотря на то что солдаты оказались в воде по шею, они так быстро направились к противоположному берегу, что привели бриттов в смятение, и те пустились бежать.

Кассивеллаун все еще оставался командиром большого соединения, но после того, как римляне беспрепятственно переправились на северный берег Темзы (и оказались, вероятно, в районе современного аэропорта Хитроу), его положение пошатнулось. Вожди южных племен, притеснявшихся Кассивеллауном, стали приходить в лагерь Цезаря и просить мира. Иные знатные бритты искали у него покровительства. Так, к нему пришел Мандубракий, сын царя триноваттов, одного из самых сильных британских племен. Оказалось, что Кассивеллаун убил отца Мандубракия, а сам Мандубракий спасся поспешным бегство. И вот теперь этот знатный бритт обратился к Цезарю с просьбой вернуть ему царство, пообещав в свою очередь предоставить заложников и продукты питания в количестве, достаточном для того, чтобы прокормить римскую армию в течение срока, определенного Цезарем. Цезарь милостиво согласился.

Из разговоров с вождями бриттов Цезарь узнал, что ставка Кассивеллауна находится в хорошо укрепленной крепости, окруженной болотами и лесами. Римляне атаковали ее с двух сторон и в конце концов разбили противника. Правда, Кассивеллаун сумел бежать, а затем, чтобы восстановить свой престиж, отправил своих послов в Кантий (современное графство Кент), поручив им от его имени повелеть подчиненным ему вождям уничтожить флот Цезаря. Бритты напали на римский лагерь, но были разбиты. Узнав об очередном поражении, Кассивеллаун послал атребата Коммия просить у Цезаря мира. К тому времени Цезарь получил донесение о волнениях в Галлии. Следовало срочно возвращаться на континент, и потому Цезарь заключил с Кассивеллауном мир, получив от него заложников и повелев оставить в покое триновантов и Мандубракия.

Кроме своего войска, следовало переправить на континент большое число заложников и рабов, а кораблей не хватало, и поэтому Цезарь решил переправить всех этих людей двумя партиями. Прежде чем покинуть Британию, Цезарь определил размер ежегодной дани, которую бритты должны выплачивать Риму. Вероятно, он также предупредил бриттов, что в случае неполучения этой дани он вернется в Британию и накажет виновных, а то и завоюет весь остров. Однако случилось так, что римляне снова высадились в Британии только в середине следующего столетия.

Вернувшись в Галлию, Цезарь был вынужден расквартировать свои легионы на зиму в большем количестве областей, чем обычно, к чему вынудил вызванный засухой неурожай зерновых. Такое рассредоточение легионов не позволяло им в случае надобности прийти друг другу на помощь, но другого выхода у Цезаря не было. Волнения, о которых ему донесли, начались у карнутов, племени, обитавшем в Центральной Галлии. Карнуты убили Тазгетия, своего царя и союзника Цезаря. Опасаясь, что беспорядки в стане карнутов могут распространиться и вылиться во всеобщее восстание галлов, Цезарь решил остаться на зиму в Галлии.

Осенью 54 года Цезаря постигло личное горе. Как только он возвратился в Галлию, ему вручили письмо, в котором сообщалось, что дочь его Юлия скончалась при родах. Юлия родила дочь, но ребенок пережил мать лишь на несколько дней. Цезаря потрясла потеря любимой дочери. Безутешен был и Помпей, потерявший жену. В память о Юлии Цезарь устроил в Риме гладиаторские бои — небывалая честь для женщины. Несмотря на возражения оптиматов, Юлию по требованию народа похоронили на Марсовом поле. Сторонники Цезаря, равно как и его политические противники, посчитали — одни, опасаясь, а другие надеясь, — что после кончины Юлии союз между Помпеем и Цезарем распадется, а значит, придет конец и триумвирату.

Глава восьмая

ВЕРЦИНГЕТОРИГ

Так велико было согласие всей Галлии в деле завоевания свободы и восстановления прежней воинской славы, что галлов не прельщали ни милости Рима, ни дружба с Цезарем, и они телом и душой отдавались войне.

Цезарь[36]

Цезарь не зря принял решение зимовать в Цизальпинской Галлии. Вскоре он получил донесение о восстании эбуронов, небольшого бельгийского племени, обитавшего в районе реки Маас. Сообщение Цезаря удивило, ибо эбуроны считались дружественным народом, и их вождь Амбиориг был многим обязан Цезарю за его милости. Цезарь расквартировал в стране эбуронов несколько тысяч своих солдат, которыми командовали легаты Сабин и Котта. Амбиориг, разумеется, не был рад кормить дополнительно огромное число ртов, но, как казалось, с готовностью согласился и добросовестно выполнял свои обязательства.

И вот эбуроны неожиданно взбунтовались. События развивались следующим образом. В то время, когда римляне уже обжили свой лагерь, к Амбиоригу явился вождь треверов Индутиомар, который годом раньше выступил против римлян, но был прощен Цезарем. Униженный Индутиомар искал поддержку у вождей соседних племен, чтобы снова выступить против римлян, и неожиданно нашел понимание у, казалось, миролюбивого Амбиорига, который на самом деле был хитрым и предприимчивым человеком. Амбиориг разработал искусный план уничтожения римлян, стоявших лагерем на его территории, и надеялся, что его активные действия приведут к восстанию во всей Галлии.

И вот, когда римляне однажды рубили лес, эбуроны на них внезапно напали, а затем большим отрядом подошли к римскому лагерю и принялись его штурмовать. Римляне быстро отбили внезапное нападение, и эбуроны бежали. Однако поражение Амбиорига не смутило, и он продолжил действовать согласно своему плану.

На переговорах с римлянами он заявил, что напал на их лагерь не по своей воле, а по принуждению соплеменников, которых понудили начать боевые действия против римлян другие галльские племена, договорившиеся между собой одновременно напасть на все римские лагеря, чтобы ни один легион не мог прийти на помощь другому. Кроме того, Амбиориг сообщил римлянам, что большой отряд наемных германцев уже переправился через Рейн и через два дня будет здесь. После этого Амбиориг предложил римлянам, пока есть такая возможность, оставить свои позиции и дойти до лагеря Квинта Туллия Цицерона или до лагеря Лабиена, пообещав беспрепятственно пропустить их по своей территории и подчеркнув, что в случае такого исхода он исполнит долг перед своим племенем, освободив его от постоя, и отблагодарит Цезаря, сохранив ему его легионы за ранее оказанные услуги.

Чтобы обсудить возникшее положение, Сабин и Котта созвали военный совет, на который пригласили военных трибунов и старших центурионов. Все сошлись только в одном: эбуроны, незначительный и слабый народ, не могли осмелиться начать войну с римлянами без поддержки извне. Затем мнения разошлись. Одни римляне во главе с Коттой считали, что до распоряжения Цезаря покинуть лагерь непозволительно. У них большое сильное войско, продуктов питания хватит на зиму, а лагерь так хорошо укреплен, что выдержит любую осаду, даже если в ней примут участие германские варвары. Другие римляне, возглавлявшиеся Сабином, настаивали на том, чтобы сняться с лагеря и уйти, пока предоставляется такая возможность. Если свебы перешли Рейн, то они вскоре подойдут к лагерю и, несомненно, возьмут его, несмотря на все укрепления. Кроме того, Цезарь находится далеко, и ждать его распоряжений бессмысленно. Надо действовать по своему усмотрению и побыстрей уходить.

Посыпались взаимные обвинения. Сабин укорял Котту в том, что тот из упрямства хочет погубить все римское войско, а Котта парировал тем, что Сабин принимает ответственное решение по совету врага, преследующего свои коварные цели. Споры затянулись до полуночи, и в конце концов верх взял Сабин. Всю ночь солдаты собирались в дорогу, а утром выступили из лагеря длинной колонной и с огромным обозом, разместив в нем добычу за четыре года войны. Они были убеждены в своей безопасности, которую им гарантировал Амбиориг, исходя из дружеских побуждений.

Пройдя две мили, римляне оказались в узкой лощине и тут внезапно подверглись нападению эбуронов. Они напали на римлян с двух противоположных сторон, воспрепятствовав отступлению из лощины. Сабин растерялся и стал отдавать разноречивые приказания. Иначе повел себя Котта. Он построил легионеров в каре, что при других обстоятельствах было бы разумным решением, но в узкой лощине это привело только к скученности, и эбуроны, оккупировавшие высоты, стали поражать римлян копьями и снарядами из пращи. Утомившиеся римляне несли большие потери, Котта был ранен пращой в лицо, но продолжал командовать.

Сабин же совершил величайшую глупость: прибегнув к услугам парламентера, договорился о встрече с Амбиоригом. Последний согласился, при условии, что Сабин и его командиры сложат оружие, прежде чем подойти к вождю эбуронов. Сбин велел своим людям подчиниться, и те неохотно повиновались. Амбиориг встретил легата и его людей радушной улыбкой и распростертыми объятиями — а затем дал знак убить их всех. Вскоре погиб и Котта, но он сражался до последнего вздоха. Когда наконец сгустились сумерки, немногочисленные уцелевшие римляне устроили совет, а потом убили друг друга, чтобы не попасть в руки галлов. Из всего римского войска спаслись лишь несколько человек, которые сумели ускользнуть из жуткой долины смерти, где остались лежать тела тысяч их товарищей. После блужданий по лесам и болотам они добрались до лагеря Лабиена и принесли известие о случившемся, и тот отправил донесение Цезарю, сообщив о сокрушительном поражении римлян.

Разбив войско Сабина и Котты, Амбиориг отправился к адуатукам и нервиям и, рассказав им о поражении римлян, уговорил их не упустить случая обрести независимость и отомстить захватчикам за насилие и причиненный ущерб. Вскоре к эбуронам, адуатукам и нервиям присоединились войска других бельгийских племен, и объединенная армия, состоявшая из шестидесяти тысяч солдат, внезапно подошла к зимнему лагерю Квинта Туллия Цицерона, находившегося в Северной Галлии. Окружив лагерь, бельги пошли на штурм. Римляне поспешно сбежались к оружию, заняли вал и сумели сдержать первый натиск противника.

Цицерон показал себя грамотным командиром и искусным организатором, сумев силами нескольких тысяч легионеров противостоять неприятелю, имевшему десятикратный численный перевес. В течение ночи римляне изготовили более ста деревянных башен, углубили ров вокруг лагеря и укрепили места, недостаточно защищенные.

Далее в течение нескольких дней события повторялись: бельги пытались овладеть лагерем неприятеля, а римляне успешно отбивали атаки. Обе стороны несли большие потери, но на действия бельгов, имевших большое преимущество в численности, эти потери существенно не влияли, а вот даже раненым римлянам приходилось сражаться дальше. Сам Цицерон, несмотря на плохое самочувствие, не давал себе отдыха даже ночью, и его приходилось уговаривать отдохнуть.

Наконец вожди бельгов решили обмануть Цицерона тем же способом, каким Амбиоригу удалось ввести в обман римлян, стоявших лагерем на его территории (о судьбе войска Сабина и Котты Цицерон ничего не знал). Добившись с Цицероном переговоров, бельги сообщили ему, что по всей Галлии поднялось восстание против Рима, а на помощь войскам, осаждающим его лагерь, идет большой отряд наемных германцев, которые уже переправились через Рейн. Далее они заявили, что преследуют лишь одну цель: освободить свою территорию от дополнительных ртов, ибо бельги еле сводят концы с концами. Наконец, они предложили римлянам добровольно уйти на юг, пообещав беспрепятственно пропустить их по своей территории. Цицерон наотрез отказался от предложения, заявив в свою очередь, что не привык выполнять условия вооруженных врагов, а если им угодно сложить оружие, то, возможно, Цезарь проявит к ним милосердие.

Обманувшись в своих ожиданиях, бельги, воспользовавшись познаниями, заимствованными у римлян в ходе предыдущих сражений, и навыком пленных, окружили римский лагерь высоким валом и построили несколько маневренных башен. Однажды бельги, воспользовавшись ветром, дувшим в сторону римского лагеря, стали с возведенного ими вала метать из пращей раскаленные глиняные шары, чтобы поджечь соломенные крыши жилищ, расположенных в лагере. Они рассчитывали, что римляне станут тушить пожар и ослабят свои оборонительные позиции. Пожар действительно разгорелся, но римляне свои посты не оставили и отбили очередную атаку противника. Затем бельги стали подвигать свои башни к валу римского лагеря, но римляне заставили их отступить. А когда одна башня все же подошла к самому валу, римляне жестами и ехидными возгласами стали приглашать бельгов пожаловать в укрепление, но желающих не нашлось.

В составе римского войска были два безрассудно храбрых центуриона, Пуллион и Ворен, постоянно стремившихся превзойти друг друга в бою. И вот однажды в самый разгар сражения они стали подтрунивать друг над другом, обвиняя один другого в неумеренной осторожности. Дело кончилось тем, что оба вышли из лагеря и бросились на врагов. В этом бою, в котором Пуллион и Ворен поразили немало бельгов, они, несмотря на собственное соперничество, не раз приходили друг другу на выручку. Пуллион и Ворен со славой вернулись в лагерь, и невозможно было решить, кто из них храбрее.

Цицерон неоднократно пытался оповестить о своем тяжелом положении Цезаря, но все его гонцы попадали в руки врагов, и те на глазах у римлян подвергали их мучительной казни. Тогда находившийся в римском лагере знатный нервий по имени Вертикон предложил Цицерону направить к Цезарю одного из своих рабов, пояснив, что раб этот — галл, и потому не должен вызвать у противника подозрений. Цицерон согласился, но из предосторожности написал Цезарю на греческом языке. Пообещав своему рабу свободу и большую награду, Вертикон отправил его в дорогу. Раб привязал письмо к метательному копью и беспрепятственно прошел через позиции бельгов.

Цезарь стоял лагерем в Самаробриве, городе амбионов в Центральной Галлии. Получив донесение Цицерона, Цезарь во главе двух легионов направился ускоренным маршем на помощь осажденному лагерю. Чтобы воодушевить Цицерона, Цезарь направил к нему с письмом галльского конника. Оно тоже было написано на греческом языке. Но этот галл не решился подъехать к воротам римского лагеря и, привязав письмо к метательному копью, метнул его через вал. Копье случайно воткнулось в башню, и римляне заметили его только на третий день. Цицерон не замедлил собрать солдат и прочитал им полученное письмо, в котором говорилось о скором подходе двух легионов Цезаря. Сообщение воодушевило солдат и придало им новые силы.

Приблизившись к лагерю неприятеля, Цезарь понял, что придется иметь дело с противником, намного превосходящим его войско числом, и потому отступил. Он отвлек осаждавших бельгов от Цицерона чередой обманных маневров и мнимых отступлений и в итоге заманил галльское войско на такую позицию, где преимуществом владели уже римляне. Позднее в тот же день ворота лагеря Квинта Цицерона распахнулись, и в них вступили воины Цезаря. Среди легионеров Цицерона не нашлось ни единого, кто не был бы ранен, но они встретили Цезаря как подобает, парадным строем. Цезарь же сказал, что не встречал более доблестных воинов, и лично наградил многих из них за проявленное мужество.

В лагере Цицерона Цезарь узнал о гибели солдат Сабина и Котты. Эта весть настолько его опечалила, что он прибегнул к традиционному римскому обычаю скорби по ближайшим друзьям — перестал стричь волосы и бороду. Всем, кто его видел и кто слышал пару-тройку оброненных им фраз, было ясно, что сам Амбиориг и все племя, предавшее римлян и погубившее тысячи жизней, заплатит страшную цену за свои деяния.

Оставшиеся несколько недель 53 года и первые месяцы года следующего Цезарь провел в подготовке карательной кампании. Никто не помышлял даже о кратком возвращении в Северную Италию, поскольку в Галлии было множество дел. Цезарь вернул Квинта Цицерона и его потрепанное подразделение в Самаробриву и начал набирать новых рекрутов из Северной Италии на замену тем, которые погибли вместе с Сабином. Вскоре в Галлию пришли три новых легиона, один из которых он на время позаимствовал у Помпея. Это более чем восполнило утраты, понесенные в боях с эбуронами; общая численность войска Цезаря теперь составляла десять легионов, или приблизительно пятьдесят тысяч солдат. Затем Цезарь вызвал к себе вождей всех галльских племен, чтобы добиться их покорности. Однако к нему явились не все вожди, что в глазах Цезаря было равносильно объявлению войны. Он знал, что о разгроме войск Сабина и Котты говорят во всей Галлии, равно как и о том, что даже вожди галльских племен, явившиеся к нему, стали тайно сговариваться о совместных действиях против римлян. В глазах Цезаря, ни одно галльское племя не могло считаться надежным, за исключением эдуев и ремов, которых он всегда отличал особым вниманием — одних за их давнюю и неизменную верность Риму, других — за недавние услуги в войне с галлами.

В эту зиму произошло и одно радостное событие: Лабиен разбил войско Индутиомара, вождя треверов и давнего врага Цезаря. После того как Индутиомар побудил эбуронов во главе с Амбиоригом напасть на лагерь Сабина и Котты, он вернулся к своим соплеменникам и тайно созвал военный совет со скрытой целью избавиться от ненавистного Кингеторига, назначенного Цезарем предводителем племени. Согласно обычаю, на такие советы все воины приходили в полном вооружении, а тот, кто являлся самым последним, подвергался публичному наказанию, вплоть до смерти. Кингеториг на совет вообще не явился, и Индутиомар заочно приговорил его к смерти.

Утвердившись во власти в племени, Индутиомар стал готовиться к выступлению против римлян. Ему удалось привлечь на свою сторону соседние племена, после чего он решил пополнить свои ряды воинственными германцами. Но эта попытка не имела успеха: германцы наотрез отказались присоединиться к нему. Однако и без германцев Индутиомар набрал немалое войско и направился к зимнему лагерю Лабиена, решив одержать победу над одним из наиболее известных римских военачальников и тем стяжать себе среди галлов великую славу.

Подойдя к лагерю Лабиена, Индутиомар не решился на штурм, и его солдаты ограничивались периодическим обстрелом римского лагеря метательными копьями и снарядами из пращи. Они были уверены, что римляне их боятся, и то и дело, приблизившись к валу лагеря, громко насмехались над ними.

Лабиен, стоявший в хорошо укрепленном лагере, не опасался противника, но, уступая треверам и их союзникам в численности, ждал подходящего часа, чтобы разбить неприятеля. Он не выпускал легионеров из лагеря и всячески старался укрепить врага в его представлении о трусости римлян.

И вот однажды, когда Индутиомар и его солдаты, вдоволь поиздевавшись над римлянами под стенами их лагеря, отправились неорганизованной толпой восвояси, Лабиен выпустил из ворот всю свою конницу со строжайшим приказом убить Индутиомара. Распоряжение это увенчалось успехом: конники отсекли Индутиомара от его войска, покончили с ним и привезли голову его в лагерь. Потеряв своего предводителя, треверы и их союзники прекратили военные действия и направились в свои земли.

Цезарь начал карательную кампанию ранней весной 53 года и во главе четырех легионов вторгся в земли нервиев, решив поквитаться с ними за коварное нападение на лагерь Квинта Туллия Цицерона. Цезарь опустошил поля этого племени, отобрал у них скот и пленил большое число людей. Затем он вторгся в страну сенонов, вождь которых Аккон подстрекал своих соплеменников к выступлению против Рима. Появление римского войска было столь неожиданным, что сеноны не оказали никакого сопротивления и запросили помилования. За сенонов вступились эдуи, под покровительством которых они издавна состояли, и это спасло их земли от разорения. Цезарь запросил у них лишь заложников, поручив надзор за ними эдуям. Запросили мира у Цезаря и карнуты, жившие по соседству с сенонами. За это племя вступились ремы, и Цезарь, спешивший двинуться на восток, снова удовлетворился заложниками.

После этого Цезарь покорил менапиев — племя, жившее в дельте Рейна. Менапии никогда не посылали к Цезарю своих представителей с просьбой о мире, а когда римское войско оказывалось вблизи их земель, они забирали свое имущество и укрывались в болотах. И теперь они поступали так же. Однако римляне проложили гати через болота, и менапии признали власть Рима.

Тем временем треверы, оправившись от нанесенного им поражения, снова стали угрожать лагерю Лабиена, но Лабиен и на этот раз их разбил, дав треверам сражение в неблагоприятных для них условиях. После этого родственники Индутиомара оставили свое племя, бежав из страны, и к власти опять пришел Кингеториг, ставленник Цезаря. К треверам, когда они еще только намеревались ударить по лагерю Лабиена, хотели присоединиться германцы, но, услышав об их поражении, вернулись домой.

Узнав о планах германцев, Цезарь пришел в неистовство: германцы не усвоили преподанного им римлянами урока, и их опять потянуло помогать галлам в их борьбе против Рима. И Цезарь решил преподать им новый урок. Он подошел с войском к Рейну и, переправившись через вновь построенный мост, разорил ближайшие земли. Через несколько дней Цезарь вернулся в Галлию, переправившись на западный берег Рейна по построенному мосту, только на этот раз его не разрушил, а оставил рядом с ним сильное охранение, дав понять варварам, что он немедля вернется, если они попытаются снова вторгнуться в Галлию.

Затем уже летом 53 года Цезарь решил разделаться с эбуронами, которые во главе со своим вождем Амбиоригом разбили, заманив в западню, войска Сабина и Котты. На этот раз Цезарь счел нужным воспользоваться услугами галлов и объявил, что отдает им земли эбуронов на разграбление. Хотя галлы ненавидели римлян, они не стали упускать случая поживиться чужим добром, зная, что эбуронам оказать большое сопротивление не по силам. И вот в страну эбуронов со всей Галлии устремились тысячи любителей легкой наживы. К началу осени они, уподобившись саранче, опустошили все земли этого племени, а людей обратили в рабство. Племя эбуронов перестало существовать. Но только, к великому сожалению Цезаря, ни галлы, ни римляне не смогли найти и пленить Амбиорига. Он бесследно исчез, и Цезарь больше о нем никогда не слышал.

Завершив карательную кампанию, Цезарь в стране дружественных ремов устроил суд над вождями сенонов и карнутов, поднявшими свои племена на борьбу с Римом. Аккон, главный организатор этого вооруженного выступления был приговорен к fustuarium — жестокой разновидности римской казни. На глазах галльских вождей его забили дубинками. Покарав непокорных, Цезарь решил, что в Галлии отныне водворится спокойствие, а сами галлы мало-помалу приобщатся к римской культуре и римскому государственному устройству.

Разместив на хорошо укрепленных зимних квартирах все легионы, Цезарь отправился в Цизальпинскую Галлию. После двухлетнего отсутствия настала пора заняться делами провинции и исполнить обязанности в Риме, которыми он доселе пренебрегал. Он надеялся, что Галлия наконец утихомирена, однако уязвленные галльские вожди, возвращавшиеся домой после казни Аккона, имели собственное представление о том, как они смогут ужиться с римлянами.

Когда Цезарь приехал в Цизальпинскую Галлию и оказался сравнительно недалеко от Рима, у него снова появилась возможность следить за политической жизнью столицы Римского государства. Правда, даже находясь в Британии или Галлии, Цезарь старался быть в курсе происходивших в Риме событий, но теперь он получал свежую информацию. К нему приезжали его сторонники, да и другие знатные римляне, которые рассказывали ему не только о политической жизни Рима, но и о возведении новых зданий, строительство которых финансировал Цезарь за счет военной добычи.

Одним из наиболее значительных зданий, построенных за счет Цезаря, стала новая базилика Юлия, возведенная в юго-западной части Форума между храмами Сатурна и Кастора и Поллукса. Обычно римская базилика представляла собою большое здание вытянутой прямоугольной формы, разделенное на несколько продольных нефов рядами столбов или колонн; здание заканчивалось полукруглой апсидой (базилики стали предшественницами большинства христианских церквей). Базилики имели широкое назначение: там торговали, проводили судебные заседания, устраивали собрания. Базилика, построенная по начинанию Цезаря, являлась величественным строением в триста футов длиной с великолепным декором и полом, устланным мрамором. По замыслу Цезаря, ей надлежало стать центром деловой и общественной жизни римского Форума и служить постоянным напоминанием о его небывалой щедрости. Цезарь также намеревался возвести новый форум на северо-западе Капитолия, но его строительство отложили на несколько лет.

Но Цезаря, разумеется, больше всего интересовала политическая ситуация в Риме, осложненная лично для него тем, что в мае 53 года в Месопотамии погиб Красс, один из членов триумвирата. После своего консульства Красс в 55 году получил в управление Сирию, а в 53 году он вторгся со своим войском в Парфию, решив, подобно Цезарю и Помпею, стяжать себе военную славу.

Войско Красса состояло главным образом из пехоты (насчитывавшей около тридцати тысяч солдат), которой был придан небольшой отряд галльской конницы под командованием Публия, сына Красса, до этого служившего легатом у Цезаря. С этим войском Красс намеревался взять Селевкию, город на Тигре в северо-восточной Месопотамии, находившийся вблизи нынешнего Багдада. Чтобы сократить путь до города, Красс повел своих солдат по степи и неожиданно наткнулся на десятитысячное войско парфян — сплошь конных лучников. Хорошо обученная парфянская конница быстро разгромила пехоту Красса и его небольшой отряд галльских конников. Красс и его сын Публий погибли в бою, а уцелевшая часть римского войска отступила на свою территорию. Смерть Красса явилась бесславной кончиной именитого человека, стяжавшего известность не только своим богатством, но и службой у Суллы, подавлением восстания Спартака и долгой активностью на римской политической сцене. Смерть Красса, последовавшая вскоре после кончины Юлии, еще больше ослабила взаимные связи Цезаря и Помпея, что предоставило оптиматам шанс положить конец нежелательному партнерству наиболее могущественных в Риме людей.

Такая возможность вскоре представилась, после того как в Риме вспыхнули беспорядки, вызванные убийством Публия Клодия. Известный демагог и бывший патриций Клодий в январе 52 года, возвращаясь с охраной в Рим по Аппиевой дороге, случайно повстречался со своим заклятым врагом Милоном, который, подобно Клодию, стремился завоевать популярность у простого народа. Милона также сопровождала охрана, в которую входили два гладиатора. Повстречавшись (а встреча произошла у храма Доброй богини), Милон и Клодий обменялись колкими фразами и поехали бы дальше, каждый своей дорогой, но их охранники повздорили между собой. В завязавшейся драке один из гладиаторов угодил копьем в плечо Клодию, и тот поспешил за помощью в оказавшуюся неподалеку гостиницу. Милон рассудил, что раненый Клодий доставит ему множество неприятностей, и повелел охранникам расправиться с ним. Клодия стащили с кровати, убили, а тело его бросили на дороге. Так Клодий, совершивший некогда святотатство на празднике в честь Доброй богини, окончил свой земной путь у подножия ее храма.

Узнав об убийстве Клодия, его сторонники учинили в Риме несусветные беспорядки и даже пошли на поджог сената. Беспорядки вылились в бунт. Сенат поручил Помпею восстановить спокойствие в городе, и Катон выдвинул этого известного полководца на должность консула без товарища. После того как Помпея избрали на этот пост, он начал собирать войско на подавление народного бунта. Тем временем Цицерон взялся защищать Милона в суде, несмотря на то, что этот политик доставлял ему в течение долгого времени одни неприятности.

После избрания Помпея консулом без товарища оптиматы стали прилагать все усилия, чтобы порвать его связи с Цезарем, и для начала провели в сенате закон, обязывающий кандидатов на государственные посты в избирательную кампанию непременно быть в Риме, что мешало Цезарю баллотироваться на должность консула.

Цезарь попытался упрочить свои связи с Помпеем и предложил ему в жены свою внучатую племянницу Октавию (сестру будущего императора Августа), но Помпей предпочел жениться на дочери Квинта Метелла Сципиона, одного из политических противников Цезаря. Однако Помпей с Цезарем не порвал и продолжил поддерживать с ним товарищеские отношения. В то же время он завидовал его военным успехам и хотел ему показать, кто в Риме настоящий хозяин. Разрыв между Помпеем и Цезарем мог привести к гражданской войне, поставив этих двух полководцев по разные стороны фронта, но такого исхода ни один из них не хотел. Положение обоих — Помпея в Риме, а Цезаря в Галлии — было прочным и не предвещало в ближайшем будущем неприятностей, но тем не менее они стали относиться друг к другу со все возрастающим недоверием.

О беспорядках в Риме и о пошатнувшемся политическим положении Цезаря проведали в Галлии, и галльские вожди, собравшись на тайное совещание, посчитали, что Цезарь станет теперь заниматься внутренними делами своей страны, и даже предположили, что его политические противники могут добиться его отзыва из Галлии, а также и то, что раздоры в Риме могут обернуться гражданской войной, и тогда уж наверняка и Риму, да и самому Цезарю в частности, будет не до положения в Галлии. Исходя из этих соображений, галлы решили, что настал подходящий момент избавиться от владычества Рима и обрести независимость.

Первыми решились выступить против Рима карнуты. В Кенабе они перебили римских торговцев, поселившихся в этом городе, и разграбили их имущество. То, что карнуты рискнули выступить против Рима, вероятно, можно объяснить тем, что их страна считалась центром всей Галлии и в ней находилось освященное место, в котором ежегодно в определенное время собирались друиды, пользовавшиеся у галлов большим влиянием. Друиды, не желавшие потерять своей власти, могли поднять против Рима всю Галлию.

Слухи о происшедших в Кенабе событиях дошли до других галльских племен, в том числе до арвернов, большого племени, жившего севернее Провинции за центральным массивом Альп. В конце второго столетия арверны признали господство Рима и с тех пор регулярно пополняли своими конниками римские вспомогательные войска и неизменно присутствовали на созывавшихся римлянами военных советах. Знать арвернов жила в полном благополучии и приобщилась к культуре, неведомой другим галльским племенам. Арверны были консервативными осмотрительными людьми и старались сохранить с Римом давно установившиеся, привычные отношения. Призывы других племен подняться на борьбу с Римом они всегда отклоняли.

И вот теперь среди арвернов нашелся дерзкий предприимчивый человек, отчаянный воин, не разделявший мирных настроений своего племени. Его звали Верцингеториг. Его отец был некогда вождем племени, но за свое стремление к неограниченной власти был убит соплеменниками. По некоторым сведениям, Верцингеториг некоторое время служил у Цезаря, но теперь он решил воспользоваться подходящим моментом и поднять восстание против римлян. Верцингеториг стал набирать в своем племени жаждущих славы воинов и воспламенять их возможностью покончить с римским господством. Однако его дядя Гобаннитион и другие вожди арвернов воспротивились его замыслами и изгнали его из страны.

Но Верцингеториг не успокоился. Он собрал немалое войско из бедноты, изгнал из своей страны оскорбивших его вождей и распространил клич о широком наборе воинов в свою армию, которая должна принести всем галлам свободу и независимость. О поддержке Верцингеторига заявили многие племена, и в его армию стали стекаться воины со всей Галлии. Пользуясь своей властью, он обязал поддержавшие его племена поставлять ему лошадей, продовольствие и оружие по введенной им разнарядке. Верцингеториг вскоре уразумел, что в его разнородной армии следует ввести строжайшую дисциплину. Исходя из этих соображений, он приказал совершивших тяжкие преступления предавать смертной казни, а солдатам, совершившим незначительные проступки, обрезать уши или выкалывать один глаз и в таком виде отправлять в свои земли, чтобы наказанные служили уроком для остальных и своей понесенной карой внушали им страх.

Узнав об этих событиях, Цезарь, несмотря на зимнее время, направился с имевшимся у него небольшим войском в Провинцию, решив, что соперничество с Помпеем и попытки сената уменьшить его политическое влияние таят для него меньше бед, чем восстание в Галлии. Однако прибыв в Провинцию, Цезарь оказался в большом затруднении, раздумывая над тем, как соединиться со своими главными силами, расквартированными на севере. Если вызвать легионы в Провинцию, то их несомненно атакуют на марше, если же поспешить к армии самому, то в такое время было бы явной неосторожностью доверить свою личную безопасность даже тем галлам, которые с виду поддерживают его.

Тем временем Верцингеториг измыслил, как удержать Цезаря с его войском в Провинции. Он направился с большей частью своего войска на север, а другую часть войска под командованием своего первого помощника Луктерия направил на юг, в Провинцию, повелев ему дойти при возможности до Средиземного моря. Луктерий, подойдя к границам Провинции, уговорил несколько небольших галльских племен присоединиться к нему, а затем вторгся на римскую территорию. Верцингеториг не собрался освобождать населявшие эти земли галльские племена, он просто хотел вынудить Цезаря задержаться в Провинции, и его план удался. Луктерий не дошел до Средиземного моря, но, вторгнувшись со своим диким войском в Провинцию, посеял панику среди местного населения.

Цезарю пришлось организовывать оборону. Он построил в Провинции линию укреплений и поставил в наиболее уязвимых местах свои гарнизоны. Эти меры остановили Луктерия, поскольку он счел опасным пробиваться дальше на юг сквозь полосу укреплений. В конце концов Луктерия оттеснили, он ушел из Провинции, и Цезарь решил немедля идти на север на соединение со своими главными силами. Но только со своим малым войском он мог натолкнуться на армию Верцингеторига, а с ней он бы не справился, несмотря на все свое воинское искусство.

Тогда Цезарь принял решение, которое мог принять только он. Цезарь решил идти через Центральный массив, который в это суровое время года был покрыт очень глубоким снегом и считался непроходимым.

Однако напряженной работой солдат снеговые массы в шесть футов высотой были очищены и, таким образом, были открыты пути, по которым Цезарь дошел до страны арвернов. Эти галлы были застигнуты врасплох, так как за Севеннами [Центральным массивом] они чувствовали себя как за каменной стеной[37].

Дойдя до страны арвернов, Цезарь приказал своей коннице совершить набеги на земли этого племени и нагнать страху на неприятеля. После этого Цезарь через земли дружественных эдуев двинулся в край лингонов, где были расквартированы два его легиона. Появление Цезаря в этом лагере вызвало великое удивление: никто и думать не мог, что он отважится в зимнюю пору перевалить через Центральный массив. Соединившись с двумя легионами, Цезарь велел и остальным своим легионам присоединиться к нему. Когда у Цезаря набралось пятьдесят тысяч солдат, начались трудности с продовольствием. Цезарь понимал, что эдуям такое войско не прокормить, и потому даже они могут поднять восстание. Поэтому он решил захватить ближайшие города неприятеля и переложить на их жителей прокормление римлян. К тому же, как Цезарь рассудительно заключил, взятие вражеских городов деморализует восставших галлов и подорвет престиж их вождя.

Приняв такое решение, Цезарь двинулся к городу сенонов Веллаунодуну и начал его осаду. Рассудив, что сопротивление бесполезно, сеноны капитулировали и предоставили римлянам большое число заложников, продовольствие и всех имевшихся вьючных животных. Два дня спустя Цезарь подошел с войском к Кенабу, городу на Луаре, где карнуты убили римских купцов. Карнуты даже не попытались просить у Цезаря милосердия, ибо знали, что на пощаду им рассчитывать не приходится. Поэтому они попытались ночью бежать из города по мосту. Однако Цезарь предвидел такой исход и укрыл поблизости от моста два легиона. Когда карнуты открыли городские ворота и начали переправу, солдаты смяли карнутов, ворвались в город и истребили все население. На следующее утро римляне разграбили город, а потом сровняли его с землей.

Затем Цезарь приступил к осаде Новиодуна, города битуригов. Местные жители, узнав о судьбе карнутов, немедля капитулировали. Цезарь послал в город центурионов с несколькими солдатами для изъятия продовольствия. Однако вскоре кто-то из битуригов с крепостной стены города заметил приближавшуюся конницу Верцингеторига — как выяснилось, авангард его войска. Битуриги прониклись надеждой на вызволение, подняли боевой клич и попытались закрыть городские ворота. Центурионы, занимавшиеся изъятием продовольствия, почувствовали неладное и благополучно вернулись в лагерь. Надежды битуригов на вызволение не сбылись. Конники Цезаря встретили неприятеля, галлы не выдержали их натиска и с большими потерями отступили к своим главным силам. После этого Цезарь ввел свое войско в город, и битуриги запросили пощады. В «Галльской войне» Цезарь не пишет о том, как он поступил с битуригами, но можно твердо предположить, что во второй раз он не пошел на уступки.

К концу зимы 52 года Цезарь захватил три неприятельских города, но Верцингеториг, несмотря на понесенные неудачи, не прекратил боевые действия и избрал новый своеобразный путь борьбы с римлянами. На военном совете стоявших на его стороне галльских вождей он предложил сжечь все находившиеся в районе боевых действий галльские города, деревни и фермы, с тем чтобы лишить римлян продуктов питания. В этом случае римляне либо не вынесут голода и уйдут, либо станут в поисках провианта посылать в разные стороны продовольственные отряды, которые можно будет легко уничтожить.

Верцингеториг, обращаясь к вождям, закончил свою речь такими словами: «Если это вам покажется тяжелым и огорчительным, то, несомненно, гораздо тяжелее увод в рабство детей и жен и истребление вас самих, — а это неизбежная участь побежденных»[38].

Вожди племен согласились с Верцингеторигом и лишь попросили поблажку для Аварика, главного города битуригов, одного из самых прекрасных городов во всей Галлии. Нашлись и другие доводы: Аварик почти со всех сторон окружен рекой и болотами и доступен лишь в одном, узком месте, которое легко защитить. Верцингеториг сначала противился, но в конце концов уступил.

Подойдя к Аварику, Цезарь быстро определил, что этот город не походит на города, которые приходилось штурмовать ранее. К городу вел всего лишь один узкий подход, но за ним высилась крепостная стена. Поразмыслив, Цезарь приказал возвести у крепостной стены насыпь шириной в триста футов и высотой в восемьдесят футов с покатым склоном в противоположную сторону от стены, а также построить крытые галереи и подвижные башни. Около месяца римляне строили эту насыпь под постоянными холодными ливнями, да еще почти впроголодь, ибо едва ли не все продовольственные отряды возвращались ни с чем, да еще понеся немалый урон. Видя, что его солдаты терпят немыслимые лишения, Цезарь им говорил, что готов отказаться от штурма города, но они все, как один, просили не делать этого, ибо сочли бы для себя великим позором оставить начатую осаду.

Наконец, по прошествии двадцати пяти дней, насыпь построили, и она почти достигла высоты городской стены. Когда эта работа была закончена, выдалась ночь с проливным дождем; последний согнал с крепостной стены почти всех галльских часовых, кроме, разве что, самых бдительных. Цезарь решил, что настало время для штурма. По его приказу легионеры вооружились, поднялись по склону на насыпь и пробили брешь в крепостной стене, преодолев сопротивление застигнутого врасплох неприятеля. Захватив город, римляне, памятуя о своих многодневных лишениях, перебили почти все население. Из сорока тысяч жителей Аварика лишь несколько сотен, сумевших бежать из города, добрались до лагеря Верцингеторига.

В Аварике нашлись большие запасы хлеба и прочего провианта, которых, как определил Цезарь, хватит на целый месяц. Как ни странно, но падение этого города лишь укрепило влияние Верцингеторига, поскольку галлы сочли, что он был совершенно прав, когда предлагал сжечь и Аварик. К Верцингеторигу стали присоединяться все новые и новые племена.

Взяв Аварик, Цезарь решил развить наступление, но его неожиданно отвлекли распри среди эдуев. Этим племенем всегда управлял один человек, избиравшийся на год, а теперь после только что проведенных выборов, на которых голоса разделились, сразу двое — Кот и Конвиктолитав — громогласно оспаривали избрание друг друга. У обоих нашлись сторонники: Кота поддерживала родовитая знать, а Конвиктолитава — друиды. Не в силах самим унять распри, эдуи обратились за помощью к Цезарю. В другое время он не стал бы вмешиваться во внутренние дела галльского племени, на сейчас это племя снабжало его армию продовольствием и он не мог допустить в нем междоусобицу. В то же время Цезарь осознавал, что если он примет сторону одного из претендентов на верховную власть, то другой, а с ним и его сторонники могут переметнуться к Верцингеторигу. В конце концов Цезарь решил, что не стоит себе наживать врагов в лице могущественных друидов, и потому привел к власти Конвиктолитава, но при этом устроил дело настолько тонко, что не обидел и Кота.

Уладив таким образом нелегкое дело, Цезарь посоветовал эдуям забыть все споры и распри и обязал передать ему свою конницу и десять тысяч обученных пехотинцев для пополнения вспомогательных войск. Затем Цезарь разделил свою армию на две части: четыре легиона он передал Лабиену для усмирения галлов, поднявших восстание в районе нынешнего Парижа, а сам с шестью легионами направился к городу Герговии, вотчине Верцингеторига. Герговия располагалась на западном берегу реки Элавер (ныне Алье). Когда Цезарь после пятидневного марша подошел к Элаверу, то увидел на другом берегу лагерь Верцингеторига, а также, к своему неудовольствию, обнаружил, что все мосты разрушены неприятелем, а перейти вброд полноводную реку нет никакой возможности. Тогда Цезарь разбил свой лагерь в лесистой местности напротив одного из снесенных мостов. На следующий день Цезарь остался в лагере с двумя легионами, укрытыми под пологом леса, а остальной части войска вместе с обозом приказал двинуться вверх по Элаверу, на юг. Верцингеториг решил, что Цезарь пошел на юг в поисках переправы, и последовал за ним по другому берегу Элавера. Когда галлы ушли, Цезарь приказал возвести новый мост на уцелевших сваях разрушенного моста. Когда работа была закончена, Цезарь перевел два своих легиона на другой берег реки, выбрал место для лагеря и вызвал к себе назад остальные войска. Когда Верцингеториг узнал, что римляне его провели, он, чтобы не быть втянутым в бой в неблагоприятных условиях, увел войско в Герговию.

Когда Цезарь подошел к этому городу, то обнаружил, что он находится на высоком плато с крутыми, а то и отвесными склонами. Взять этот город штурмом казалось немыслимым, а вести длительную осаду в то время, когда многие галльские племена поднялись на борьбу за свою свободу, Цезарь не мог. У подножия плато находился холм, занятый галлами, и Цезарь решил его захватить, чтобы затруднить неприятелю подвоз продовольствия и воды. Ночью, прежде чем из города пришла помощь противнику, Цезарь силами двух легионов захватил этот холм, а в последующие дни устроил там малый лагерь и провел от него к своему главному лагерю ров достаточной глубины, чтобы передвигаться по нему в полный рост.

Добившись этого относительного успеха, Цезарь получил донесение, извещавшее, что неожиданно взбунтовались эдуи, казалось бы, дружественный народ. Оставив оба лагеря под надежной охраной, Цезарь со своими главными силами пошел усмирять эдуев. Пройдя ускоренным маршем больше двадцати миль и оказавшись в земле мятежного племени, он быстро окружил войско эдуев, однако приказал их не трогать. Когда эдуи запросили пощады, Цезарь пошел им навстречу, ибо посчитал нужным, чтобы они приняли его сторону. Эдуи поклялись в верности Риму и присоединились к армии Цезаря, направившейся обратно к Герговии.

Вернувшись, Цезарь отправился инспектировать малый лагерь. Оттуда он заметил, что высоты между занятым римлянами холмом и видневшимся вдали городом, раньше кишевшие неприятельскими солдатами, теперь опустели. Цезарь решил захватить эти высоты, чтобы окончательно перекрыть пути подвоза противнику продовольствия. Придя к этой мысли, Цезарь посадил на обозных лошадей и мулов погонщиков в шлемах, чтобы они приняли вид настоящих всадников, и приказал им разъезжать на виду у противника. Притупив таким образом бдительность галлов, Цезарь перевел из большого лагеря в малый часть своей армии и приказал солдатам взять неприятельские высоты, но дальше не двигаться и даже не пытаться штурмовать город. Римляне быстро взяли неприятельские высоты, но этот успех их так окрылил, что они бросились преследовать отступавшего неприятеля, дошли до городских стен и, в предвкушении богатой добычи, вознамерились штурмовать город. Нескольким легионерам даже удалось взобраться на стену, но их тут же отбросили. На римлян посыпался град метательных копий и снарядов, пущенных из пращи. Неподготовленная попытка взять город закончилась крахом. Римляне потеряли около семисот человек, включая сорок шесть ветеранов.

На следующее утро Цезарь созвал легионеров на сходку и отчитал их за безрассудство и пыл, подчеркнув, что их своеволие свело на нет все достигнутые успехи, да еще упрочило положение Верцингеторига, которому после поражения римлян станет легче вербовать новых сторонников. От солдата, заключил Цезарь, требуются не только мужество и отвага, но и повиновение и строжайшая дисциплина. Но Цезарь, как рассудительный и дальновидный военачальник, не забыл и ободрить поникших было солдат и посоветовал не приписывать поражение римлян храбрости неприятеля.

В последующие несколько дней римляне взяли верх над противником в нескольких небольших конных сражениях. Решив, что им приняты наглядные меры для принижения галльского хвастовства и укрепления боевого духа своих солдат, Цезарь свернул оба лагеря и направился в земли эдуев.

Эдуи к этому времени, несмотря на изъявление покорности Риму, перешли на сторону Верцингеторига. В Новиодуне[39] они перебили живших в этом городе римлян, разграбили их имущество, а также выпустили на свободу заложников, за которыми надзирали по повелению Цезаря. После этого, не надеясь удержать Новиодун, эдуи вывезли из него все продовольственные запасы, а сам город сожгли.

Галлы считали, что, потерпев поражение под Герговией, Цезарь уйдет в Провинцию, на римскую территорию, но он посчитал своим долгом подавить восстание в Галлии и повел войско к Луаре. От таяния снегов вода в реке поднялась, но римлянам все же удалось найти брод. Чтобы уменьшить силу течения, Цезарь перегородил реку конницей, и солдаты по горло в воде, держа оружие над головой, перебрались на другой берег.

В это время вожди восставших галльских племен собрались в Бибракте, городе эдуев. Они вознамерились взять на себя верховное руководство войной. Дело решилось голосованием, главнокомандующим признали Верцингеторига. Чтобы вынудить римлян уйти из Галлии, он предложил отрезать противника от всех пунктов снабжения и снова вторгнуться в пределы Провинции.

Продвигаясь вперед, Цезарь отчетливо понимал, что, если в ближайшие дни он не переломит неблагоприятную ситуацию, ему придется уйти в Провинцию, да еще уповать на то, что Верцингеториг не вторгнется со своим войском в Италию. Несомненно, в этом случае оптиматы, возглавляемые Катоном, отстранят его от командования войсками, найдут повод для травли или отправят его в изгнание.

Верцингеториг, понимая, в какое трудное положение попал Цезарь, решил раз и навсегда с ним покончить. Когда римляне находились на марше в районе нынешнего Дижона, на них внезапно напали спустившиеся с холмов конники неприятеля. Атака была столь неожиданной, что Цезарь не успел выстроить войско в линии. Галлы были настолько убеждены в конечной победе, что перед атакой торжественно поклялись проскакать по два раза сквозь неприятельскую колонну. Однако римлянам удалось сначала организовать оборону, а потом и перейти в контратаку. В конце концов римская конница заняла господствующие высоты, и галлы, опасаясь, что попадут в окружение, начали отступать, а затем обратились в бегство. Цезарь одержал неожиданную победу как раз тогда, когда она была нужнее всего.

Верцингеториг, потерпев поражение, по существу незначительное, был тем не менее настолько ошеломлен, что совершил гибельную ошибку: увел свое войско в находившуюся поблизости Алесию, город мандубиев, окруженный реками и холмами. Подойдя к этому городу, Цезарь приказал окружить его сплошной линией укреплений (окружностью в десять миль). И вот галлы с крепостной стены города стали со страхом и удивлением наблюдать, как римляне возводят вокруг Алесии двенадцатифутовый вал. Но римляне этим не ограничились: с обеих сторон возведенного ими вала они вырыли глубокие рвы, а в них вбили заостренные сверху колья, получившие название «могильных столбов». Наконец, всю эту линию укреплений римляне опоясали караульными башнями в восьмидесяти футах одна от другой. Но Цезарь не удовольствовался и этим. Он приказал возвести еще один — внешний двенадцатимильный оборонительный вал на случай подхода со стороны войск неприятеля. Свой лагерь Цезарь разместил между валами.

Цезарь не зря возвел внешний вал. Еще когда Алесия не была полностью опоясана римскими укреплениями, Верцингеториг послал гонцов в державшие его сторону галльские племена с просьбой о срочной помощи, а помощь такая ему была крайне нужна, ибо продуктов питания оставалось только на тридцать дней. Галльские племена пошли навстречу Верцингеторигу, и к Алесии двинулась огромная армия. Верцингеториг, теперь уже окруженный со всех сторон, об этом не знал и, когда продовольствие в городе почти закончилось, собрал военный совет. На совете были высказаны различные мнения: одни предлагали сдаться, другие стояли на том, чтобы сделать вылазку, пока еще сохранились силы, а арверн Критогнат даже предложил ввести людоедство за счет людей, признанных по своему возрасту непригодными для войны. Верцингеториг принял другое решение: он направил всех неспособных носить оружие, включая детей и женщин, в лагерь противника просить у Цезаря милосердия. Когда эти люди подошли к римскому лагерю, они принялись умолять взять их в рабство, но только накормить. Однако Цезарь отправил их восвояси.

В это тяжелое время для осажденных к Алесии наконец, подошла армия галлов, состоявшая из солдат различных племен, державших сторону поникшего было Верцингеторига. Разбив лагерь, галлы устремились на штурм внешнего вала римлян. В то же время солдаты Верцингеторига высыпали из города и атаковали внутренний вал. Сражаться на два фронта — дело нелегкое, но все же после долгого и кровопролитного боя римляне в конце концов одолели противника: оставшиеся в живых солдаты Верцингеторига скрылись за городскими стенами, а галлы, атаковавшие внешний вал римлян, не выдержав натиск конницы неприятеля, отступили к своему лагерю, понеся большие потери. Цезарь в этом бою сражался в первых рядах и даже потерял меч. (Впоследствии он видел этот меч в храме арвернов. Друзья Цезаря предложили его забрать, но он оставил меч в храме как напоминание о своей славной победе.)

Отдохнув один день, солдаты Верцингеторига снова пошли на штурм римского лагеря, используя штурмовые лестницы и багры, чтобы взобраться на вал. Однако римляне опять взяли верх над противником. В этом бою отличился легат Марк Антоний, будущий член второго триумвирата.

Потерпев еще одно поражение, Верцингеториг решил взять реванш. К этому времени он узнал, что в линии укреплений противника имеется уязвимое место: на северной стороне римского лагеря тянется небольшой горный кряж, на котором римляне не сумели возвести оборонительный вал. Стянув под покровом ночи к этому месту свои войска, Верцингеториг утром бросил их в наступление. В то же время армия галлов, прибывшая на помощь Верцингеторигу, выступила из своего лагеря и пошла на штурм внешнего вала. Атаку войска Верцингеторига римляне успешно отбили, а вот галлы стали римлян теснить. В разгар боя Цезарь, надев пурпурный плащ, знак своего отличия, появился в первых рядах своей армии. Римляне воспрянули духом и в конце концов одолели противника.

На следующее утро Верцингеториг собрал оставшихся в живых воинов и заявил, что покорится их выбору: удовлетворить неприятеля своей смертью или предаться ему живым. Галлы направили к Цезарю своих представителей. Он приказал им сложить оружие, а вождей явиться к нему. Верцингеториг приехал к Цезарю на коне. Спешившись, он преклонил перед ним колени, но если он рассчитывал на милосердие Цезаря, который однажды назвал его своим другом, то он просчитался. Цезарь взял в рабство всех защитников Алесии, кроме эдуев и арвернов, которых он пощадил из политических предпосылок. Что касается Верцингеторига, то его доставили в Рим, где он провел в тюрьме долгие шесть лет, после чего во время триумфа Цезаря был казнен.

В честь победы римлян при Алесии в Риме, к раздражению недовольных успехом Цезаря оптиматов, провели двенадцатидневный молебен. Однако разгром войска Верцингеторига не положил конец Галльской войне — некоторые наиболее непримиримые галльские племена все еще продолжали борьбу за свою независимость. На севере Галлии белловаки вели борьбу с римлянами в течение всего 51 года, но в конце концов были разбиты и признали власть Рима. Покорились Риму и атребаты. Их вождь Коммий сдался Марку Антонию, получив обещание, что его пощадят.

На юге Галлии отказавшиеся признать власть Рима кадурки укрылись в Укселлодуне, городе, защищенном со всех сторон отвесными скалами. Кадурки уповали на то, что Цезарь по истечении срока своих полномочий вскоре уйдет из Галлии, и надеялись продержаться до этого времени. Однако Цезарь обманул их надежды, осушив единственный источник и лишив крепость воды. Горожане капитулировали и предались на милость Цезаря. Однако на сей раз он решил примерно наказать непокорных, в назидание прочим галльским бунтовщикам: всех, кто сражался против Цезаря в Укселлодуне, пощадили, однако отрубили им обе руки. Пусть война в Галлии закончилась, но до конца своих дней увечные жители Укселлодуна будут служить живым напоминанием о том, что милосердие Цезаря имеет свои границы.

Глава девятая

РУБИКОН

Когда я вижу, как тщательно уложены у Цезаря волосы и как он почесывает голову одним пальцем, мне всегда кажется, что этот человек не может замышлять такое преступление, как ниспровержение римского государственного строя.

Цицерон[40]

В 51 году Галльская война, длившаяся почти восемь лет, наконец завершилась. Позднее историк Тацит язвительно скажет, что римляне, превратив Галлию в выжженную пустыню, даровали ей мир и спокойствие. Во время войны римляне разрушили множество городов, на большой территории вырубили леса, опустошили поля, продали в рабство сотни тысяч людей. Количество уничтоженных галлов трудно установить; по оценке самого Цезаря это число превышает миллион человек, и, вероятно, он не далек от истины.

Цезарь объяснял завоевание Галлии просто: нестабильность в этой стране несет Риму нешуточную угрозу. Единственный способ гарантировать безопасность средиземноморской цивилизации заключается в усмирении Галлии и превращении Рейна в барьер против германского движения на восток. Такое решение казавшегося злободневным вопроса одобряли многие римляне. После того как Цезарь отвел угрозу вторжения северных варваров, и горожане, и земледельцы вздохнули свободно и не проливали слез по погибшим врагам. Даже оптиматы, осуждавшие завоевания Цезаря, так поступали лишь потому, что их раздражали его дальнейшее возвышение и не в меру возросшее личное состояние. Никто из них даже не помышлял вернуть галлам их земли.

Галльская война (не станем обсуждать ее справедливость) принесла римлянам небывало большие приобретения. К Риму отошла огромная территория от Рейна до побережья Атлантики. Превратив эти земли в провинции, Цезарь наложил на них ежегодный налог в размере десяти миллионов денариев (средний заработок римского мастерового в то время равнялся одному денарию в день).

За время войны Цезарь нажил такое огромное состояние, что за свои деньги возвел множество великолепных построек не только в Италии, но и в римских провинциях. С не меньшим усердием он привлекал к себе средиземноморских правителей: одним он посылал в подарок тысячи пленников, другим отправлял на помощь войска без одобрения сената и народных собраний. В Галлии он собрал столько золота, что распродавал его в Италии за половинную стоимость. Но наибольшим достоянием Цезаря была его могучая армия. Он не сумел завоевать благоволения знати, его власть держалась на расположении к нему простого народа и на преданности солдат, которых он набирал в свое войско на фермах и в небольших городках.

Цезарь, ведя боевые действия в Галлии, по своим полномочиям разительно отличался от других римских военачальников, которым приходилось возглавлять армию. Никто из них, за исключением, возможно, Помпея, не пользовался такой независимостью, как Цезарь. За Альпами он являлся настоящим царем, не стесненным политическими интригами и римскими институтами власти. Его слово было законом. Но после окончания Галльской войны перед ним замаячила мрачная перспектива снова окунуться в политические интриги и играть незавидную роль на сцене республиканского Рима. В Риме стали опасливо поговаривать о возможности гражданской войны.

Цезарь отчетливо понимал, что как только он лишится наместничества, а с ним и командования войсками, он подвергнется судебным преследованиям за неправомерные действия, совершенные им во время своего консульства. Катон не раз клятвенно заявлял, что привлечет его к суду тотчас, как только он распустит свои войска. Цезарь надеялся, что, согласно закону, принятому два года назад, он останется наместником римских провинций до 48 года, а в 48 году во второй раз станет консулом. Однако оптиматы провели в сенате другой закон, обязывающий кандидатов на государственные посты в избирательную кампанию непременно быть в Риме. Но Цезарю было ясно, что как только он окажется в Риме, его привлекут немедля к суду и он не сможет баллотироваться на пост консула.

Однако бороться с Цезарем, пока он возглавлял огромную армию, оптиматы были не в состоянии. Противостоять ему мог только Помпей, имевший войска в Испании и Италии. Хотя оптиматы его ненавидели всего лишь немногим меньше, чем Цезаря, они понимали, что он — единственный человек, который может им послужить. А когда Помпей одолеет Цезаря, то тогда, как надеялись оптиматы, можно будет расправиться и с Помпеем и вернуть в свои руки всю полноту власти в республике.

Оставшееся время 51 года Цезарь занимался государственным строительством Галлии, намереваясь придать ей статус римской провинции, а также вознаграждением тех, кто оказывал ему помощь в войне. Тем галлам, которые ему верно служили, он выделил большие участки земли, конфискованные у побежденных врагов, передал им часть военной добычи и наделил этих людей высшими должностями. В дальнейшем знатные галлы приобщились к римским обычаям и культуре и даже нанимали владеющих латынью учителей для обучения своих отпрысков. Римляне не одобряли жертвоприношения божествам, культивировавшиеся друидами, но если галлы вовремя платили налоги и не доставляли хлопот, то на эти обряды закрывали глаза. Галлы стали служить в римской армии за пределами родины, а в Галлии обосновались римские землевладельцы, управители и купцы. Галлы на протяжении столетий, считавшие себя исключительно эдуями, гельветами или венетами, сохранили племенные связи, но со временем стали считать себя прежде всего римлянами.

Находясь в Галлии, Цезарь следил за политической обстановкой в Риме. В то время Катон нацеливался стать консулом, однако избрали Марка Марцелла, правда, не меньшего врага Цезаря. Эта враждебность имела свою причину: Цезарь однажды попытался отнять у Марцелла жену — Октавию, свою внучатую племянницу, — чтобы выдать ее за Помпея, потерявшего Юлию. Поначалу, однако, Цезарь нанес удар, прибегнув к вполне современной пропагандистской уловке. Как требовал закон, он уже отправил в сенат отчет о галльских походах, но теперь представил публике отредактированную версию этого отчета в форме воспоминаний.

В 51 году Цезарь выпустил в свет свое сочинение «Галльская война». Эта книга, написанная ясным и простым языком, в которой подробно и ярко рассказывалось о кровопролитных сражениях с варварами и о беспримерной отваге римлян, произвела большое впечатление на читателей. И, разумеется, эта книга подняла престиж Цезаря на еще большую высоту: ведь это он обезопасил римский народ от вторжения диких германцев и галлов. Даже Цицерон оценил книгу Цезаря как превосходный исторический материал.

Оптиматы не могли похвастаться подобными достижениями и занялись политическими интригами, чтобы склонить на свою сторону римский электорат. Марцелл посчитал, что раз Цезарь завершил войну в Галлии, его армию следует распустить, а в Галлию отправить его преемника. Не довольствуясь этим, Марцелл решил пошатнуть и положение Цезаря в Цизальпинской Галлии и, руководствуясь этим соображением, потребовал лишить незаконно полученных прав гражданства жителей Нового Кома, колонии, основанной Цезарем на берегах озера Комо. Когда в Рим прибыл один из членов совета этой колонии, Марцелл даже подверг его наказанию розгами, после чего язвительно произнес: «Это тебе в знак того, что ты не римский гражданин. Отправляйся теперь домой и покажи рубцы Цезарю»[41].

Оптиматы хорошо понимали, что Цезарь хочет дать одинаковые с римлянами права жителям тех провинций, которые доказали свою преданность Риму, и в этом равноправии он видит будущее Римского государства. Закон о лишении прав гражданства жителей Нового Кома Марцелл не провел, ибо один из народных трибунов, получив мзду от Цезаря, наложил на это предложение вето. Цезарю было ясно, что оптиматы выступают не против его починов, а только против него самого. Но Цезарь, поднявшийся из захолустной Субуры до высот высшей государственной власти, не собирался уступать оптиматам. Он полагал, что завоевание Галлии превратило его в первое лицо Рима, и не хотел подчиниться сенату, подобно Помпею, вернувшемуся в Рим после окончания восточной кампании.

Цезарь говорил: «Теперь, когда я стал первым человеком в государстве, меня не так легко столкнуть с первого места на второе, как потом со второго места на последнее»[42].

Однако он по-прежнему отказывался в открытую выступать против сената.

Оптиматы продолжали оказывать воздействие на Помпея, принуждая его отказаться от сотрудничества с ненавистным им Цезарем, но прославленный полководец упорствовал. Правда, он дал понять, что отберет у Цезаря два легиона, которые он ему одолжил два года назад. Тем временем оптиматы также делали все возможное для того, чтобы отстранить Цезаря от наместничества во всех римских провинциях, отданных ему в управление, а также от командования войсками, прежде чем он станет претендовать на новое консульство. Когда Помпея спросили, что он предпримет, если Цезарь постарается удержать командование войсками, он раздраженно ответил: «Как вы думаете, что я предприму, если мой сын захочет ударить меня палкой?»[43] Этот ответ воодушевил оптиматов, посчитавших, что недалек час, когда Помпей перейдет на их сторону.

Однако римский сенат состоял не только из оптиматов и сторонников Цезаря. Многие сенаторы придерживались умеренных взглядов. Эти сенаторы приветствовали завоевания Цезаря, но помнили, что он в свое консульство совершал неправомерные действия вопреки обычаям и законам. Теперь эти люди стали бояться, что Цезарь, непомерно возвысившийся во власти, посягнет на устои Римской республики, ибо враждебные действия оптиматов могут толкнуть его и его приверженцев-популяров на вооруженное выступление. Может, лучше, чтобы разрядить обстановку, поручить Цезарю или Помпею начать новую кампанию против Парфянского царства? Начались переговоры с Цезарем и Помпеем, но когда предложение это получило огласку, оно привело лишь к обоюдному возмущению, поскольку оба прославленных полководца не захотели предоставить сопернику лишний раз отличиться и обрести новую славу.

Цезарю стало ясно, что его борьба с оптиматами скорее разрешится силой оружия, а не путем переговоров и взаимных уступок. Цезарь не стремился к войне, но не по причине того, что хотел разрешить назревший конфликт мирными средствами, а лишь потому, что отчетливо понимал, что если дело дойдет до военного столкновения, ему придется сражаться с войсками Помпея, намного превосходящими численностью его собственные войска. Но если ему навяжут войну, к ней следует подготовиться. Цезарь перевел из Галлии в Северную Италию несколько тысяч солдат под предлогом защиты провинции от набегов иллирийских разбойников. Он также удвоил жалованье солдатам и дал каждому по рабу, а затем произвел новый рекрутский набор, несмотря на то, что военные действия в Галлии завершились.

Цезарь занимался и вербовкой сторонников среди римских политиков и за девять миллионов денариев нашел себе защитника в лице консула Луция Эмилия Павла, который крайне нуждался в деньгах для завершения строительства базилики. Но перетянуть на свою сторону другого консула Гая Марцелла, двоюродного брата предыдущего консула, Цезарь не смог.

Цезарь также переманил на свою сторону одного из народных трибунов Гая Сербония Куриона, такого же отчаянного и сумасбродного человека, как Клодий. После убийства Клодия Курион даже женился на его вдове Флавии. Он был политическим противником популяров, но Цезарь использовал в своих интересах то, что Курион влез в чудовищные долги из-за своего расточительства, отягощенного тем, что он устроил пышные погребальные игры в память о почившем отце, а для их проведения построил амфитеатр, только на его возведение потратив круглую сумму. Цезарь предложил Куриону оплатить все его долги, если он перейдет на его сторону. Тот с радостью согласился, да и Цезарь не прогадал: Курион стал оказывать ему существенные услуги.

Весной 50 года Бибул, давний противник Цезаря и его товарищ по консульству 59 года, а ныне наместник Сирии, запросил у сената два дополнительных легиона для отражения набегов парфян на сирийскую территорию. Помпей великодушно согласился отправить в Сирию один из своих легионов, если Цезарь поступит так же. Однако согласившись помочь Бибулу, Помпей намеревался ему отправить один из тех двух легионов, которые он в свое время одолжил Цезарю для ведения войны в Галлии. Таким образом, получалось, что армия Цезаря уменьшится на два легиона, а численность войска Помпея не сократится. К удивлению многих римских политиков, Цезарь не стал противиться такому раскладу, и умеренные сенаторы посчитали, что он стремится не допустить военного конфликта с Помпеем. Однако положение в Сирии вскоре изменилось в лучшую сторону, и Бибулу не потребовались дополнительные войска. Но вместо того, чтобы вернуть Цезарю легионы, Гай Марцелл настоял на том, чтобы они остались в Италии под командованием Помпея. Тогда Цезарь восполнил свои потери еще одним рекрутским набором.

Ведя борьбу с оптиматами, Цезарь стремился заручиться поддержкой сенаторов, державшихся умеренных взглядов. Следуя этой направленности, он посодействовал Цицерону, который в то время был наместником Киликии. Цицерону, сугубо гражданскому человеку, удалось одержать несколько второстепенных побед над вторгнувшимися в Киликию парфянами и горскими племенами. Однако сам Цицерон воспринял эти победы как значимые и, возомнив о себе как о недюжинном полководце, обратился к сенату с просьбой, чтобы ему по возвращении в Рим позволили устроить малый триумф. Оптиматы посчитали, что Цицерон не заслуживает триумфа, но Цезарь с помощью популяров провел закон, удовлетворивший домогательство Цицерона. Добившись успеха, Цезарь сообщил Цицерону, что это он поддержал его (предварительно поздравив его в письме с одержанными победами).

Не дремали и оптиматы. Гай Марцелл предложил провести закон о замене Цезаря другими наместниками в провинциях, находившихся под его управлением. Как следствие, Цезарь лишился бы и командования войсками. Однако Цезарь подготовился к такому повороту событий, и, по его указанию, Курион, выступая в сенате, одобрил законопроект Марцелла, но с существенным добавлением: единовременно с Цезарем должен прекратить свои полномочия и Помпей, оставив наместничество и командование войсками. Курион пояснил, что один полководец с огромной армией опаснее двух. Если войска останутся единственно у Помпея, то он из защитника Римского государства может превратиться в диктатора.

Умеренные сенаторы, выслушав дополнение Куриона, разразились аплодисментами, но закон с его дополнением не прошел, ибо ему воспротивились оптиматы. Предложив обоюдный отказ от командования войсками, Цезарь шел на известный риск, но он был уверен, что справится с оптиматами и без войска — на политическом поприще. Обсуждение законопроекта продолжалось несколько дней, но всякий раз, когда Гай Марцелл предлагал принять свой закон, Курион отвечал неизменным вето. Когда же Курион ставил на голосование свое предложение, оно не набирало нужного числа голосов из-за противодействия оптиматов. Наконец Марцелл предложил компромисс — оставить Цезарю наместничество в провинциях и командование войсками до ноября 50 года. Цезаря такой компромисс не устроил. Он мог занять должность консула только в 48 году, а с ноября 50 года у его противников оказалось бы достаточно времени для того, чтобы его, лишившегося наместничества и войска, предать давно запланированному суду и тем самым лишить возможности домогаться должности консула. Наконец Марцелл, убедившись в бесплодности своих действий, оставил попытки провести свой закон. Таким образом, Цезарь и Курион одержали победу над оптиматами — по крайней мере, на время.

В июле Цезарю исполнилось пятьдесят, но он по-прежнему был полон сил и энергии. К неудовольствию оптиматов, он помог своему легату Марку Антонию получить должность авгура, а затем поспособствовал его избранию народным трибуном.

Тем же летом Цезарь вернулся в Цизальпинскую Галлию и совершил поездку по этой провинции, вербуя себе сторонников для возможной борьбы с сенатом. Он понимал, что, если дело дойдет до вооруженного столкновения с Помпеем и оптиматами, ему потребуются большие людские ресурсы и крепкий, надежный тыл. Куда бы Цезарь ни приезжал, ему везде устраивали пышную встречу: его приветствовала восторженная толпа, городские ворота украшались гирляндами и цветами, на площадях устанавливались пиршественные столы, ломившиеся от напитков и угощений. Объехав Цизальпинскую Галлию, Цезарь направился в свое войско, чтобы подготовиться к возможной гражданской войне.

Осенью 50 года в Италии то и дело говорили о том, что вскоре Помпей и Цезарь начнут воевать друг с другом.

Цицерон в письме своему приятелю Аттику из Афин сообщил, что Цезарь с четырьмя легионами движется к границам Италии. В то же время сторонники Помпея рассказывали о том, что в войсках Цезаря зреет недовольство своим полководцем, который собирается осуществить свои честолюбивые замыслы путем новой, теперь гражданской войны. Все эти суждения были далеки от действительности. Цезарь по-прежнему пребывал в Галлии, а его солдаты оставались ему верны и по его первому слову были готовы последовать за ним даже в преисподнюю.

Тем временем Помпей возвращался в Рим из Неаполя, поправившись после тяжелой болезни. По пути его следования ему устраивали не менее пышные встречи, чем Цезарю в Галлии. Уверившись в любви простого народа, Помпей проникался все большим высокомерием и, веря в свое могущество, дошел до такого пренебрежения к Цезарю, что высмеивал всех, кто страшился возможной войны. Он был убежден, что легко пополнит свое войско до численности, необходимой для разгрома противника. Помпей говорил: «Стоит мне только топнуть ногой в любом месте Италии, как тотчас же из-под земли появится и пешее, и конное войско»[44].

Зимой 50 года вероятность гражданской войны возросла. Цезарь продолжил готовить свое войско к войне, хотя и стремился ее избежать. Помпей и оптиматы не собирались идти на уступки Цезарю, особенно после того, как на их сторону перешел легат Цезаря Лабиен, ревностно служивший ему, а теперь посчитавший, что Цезарю Помпея не одолеть. Цезарь превратил Лабиена в такого богатого и известного человека, что тот в конечном счете уверовал, что победа над Галлией добыта не только Цезарем, но и им самим в равной мере. Возможно, переход Лабиена в лагерь Помпея в некоторой степени объяснялся и тем, что он, как и Помпей, родился и провел юность в Пицене, и на этом землячестве могли сыграть оптиматы. Но вне зависимости от поводов, склонивших Лабиена перейти на сторону оптиматов, Помпей обзавелся весьма искусным военачальником, знакомым со стратегией и тактикой Цезаря, которые тот использовал на войне. Цезарь отнесся к поступку Лабиена терпимо: после его отъезда отправил ему вдогонку его деньги и нажитое имущество.

Тем временем вернувшийся в Рим из Греции Цицерон, выражавший взгляды наиболее умеренных римских политиков, предпринимал отчаянные попытки уладить назревший конфликт мирными средствами. В середине декабря 50 года в письме Аттику он сообщил:

Происходящие события в государстве пугают меня. Насколько я знаю, почти каждый стоит на том, чтобы удовлетворить притязания Цезаря и тем самым не допустить гражданской войны. Цезарь, безусловно, наглец, но многого он не просит[45].

Хотя Цицерон и считал, что следует любой ценой сохранить мир в государстве, он тем не менее полагал, что если дело дойдет до вооруженного столкновения, то для сохранности республиканского строя и своей личной политической безопасности ему придется присоединиться к Помпею. Такого же мнения придерживались и умеренные сенаторы. Они стремились уладить злободневный конфликт, но если бы их принудили определиться, они бы присоединились к Помпею, чтобы не допустить низвержения республиканского строя и повторения кровавой резни, устроенной в свое время Цинной и Марием. Да и большинство римлян, власть предержащих или просто богатых, в случае гражданской войны поддержали бы оптиматов.

В декабре 50 года появилась возможность для компромисса. Курион провел в сенате закон об одновременном роспуске войск Цезаря и Помпея. Оптиматы во главе с Гаем Марцеллом при обсуждении этого документа бурно протестовали, понимая, что лишатся шанса сокрушить Цезаря, но в конце концов закон приняли подавляющим большинством голосов (370 — «за», 22 — «против»).

Однако оптиматы не собирались сдаваться. Гай Марцелл заявил сенаторам, что Цезарь с десятью легионами, перевалив через Альпы, движется к Италии. После этого Марцелл, сопровождаемый оптиматами, пошел через Форум за городскую черту к Помпею и приказал ему выступить на защиту Римского государства, не только пользуясь имевшимися у него двумя легионами, но и набирая новое войско. Помпей согласился, хотя приказ Марцелла противоречил только что принятому закону.

На самом деле Цезарь в то время был в Цизальпинской Галлии, где находился лишь один его легион. Цезарь надеялся избежать гражданской войны, но при необходимости был готов дать оптиматам вооруженный отпор. В конце декабря, определив, что положение к лучшему не меняется, он двинул свое войско к Равенне, городу, находившемуся неподалеку от Рубикона, реки, стекавшей со склонов гор. Одновременно Цезарь распорядился, чтобы два его легиона, квартировавшие в Галлии, двинулись к границам Италии и чтобы три его легиона, стоявшие лагерем в Южной Галлии, поддерживали боевую готовность.

В начале января 49 года Цезарь направил в сенат письмо, в котором он перечислил все свои начинания, совершенные им за время своей карьеры на благо Республики. Затем он выразил согласие оставить командование войсками одновременно с Помпеем, однако оговорил, что сделает такой шаг только после того, как его изберут консулом. В случае непринятия его требований Цезарь заявил о своей готовности постоять за себя, используя для этого средства, которые посчитает необходимыми.

Даже умеренные сенаторы, пораженные дерзостью Цезаря, расценили его письмо как объявление войны государству. Лишь немногие посчитали, что Цезарь просто запугивает сенат, но и их оскорбила его непочтительность к этому руководящему органу. После нескольких дней бурных дебатов сенаторы объявили Цезаря врагом государства. Неправомерный приказ Марцелла Помпею обрел законную силу. Затем консулы повелели сторонникам Цезаря, включая Марка Антония, покинуть сенат. Антоний, возмутившись, яростно заявил, что они нарушают неприкосновенность трибуна. Когда его силой выдворяли из курии, он призывал богов быть свидетелями, что его оскорбляют, а сенаторов осыпал угрозами и проклятиями. Антоний и Курион немедленно покинули Рим и отправились к Цезарю.

Спасти положение попытался вернувшийся в Италию Цицерон. Он вел переговоры то с оптиматами, то с людьми Цезаря, стараясь найти решение, устраивающее и тех и других. В конце концов представители Цезаря сообщили, что он готов из всей своей армии оставить у себя только два легиона, а из провинций, находящихся под его управлением, — только Цизальпинскую Галлию. Когда Помпей это предложение отклонил, Цезарь снова сделал уступку: он согласился оставить у себя только один легион, а из провинций одну Иллирию. Казалось, стороны могут прийти к соглашению, но Катон во всеуслышание заявил, что Помпей совершит ошибку, если согласится с предложением Цезаря, который хочет его обмануть. Переговоры прекратились, а с ними исчезла и последняя возможность разрешить кризис мирным путем.

Цезарь понял, что теперь Помпей станет собирать армию, чтобы вторгнуться в Цизальпинскую Галлию. Однако собрать крупные силы непросто. На это потребуется немалое время. Но когда Помпей эту армию соберет, одолеть его будет до крайности трудно. Исходя из этих соображений Цезарь принял решение, на которое не дерзнул бы ни один другой римский военачальник: вторгнуться в Италию силами всего лишь одного легиона. Неожиданность — вот на что рассчитывал Цезарь. Он полагал, что оптиматам и в голову не придет, что он начнет военные действия теми малыми силами, что были у него под рукой. К тому же он рассудил, что неожиданное вторжение его войска в Италию вызовет в стране панику, сенат повергнет в смятение, а Помпея заставит бежать из Рима.

Вечером 10 января 49 года Цезарь со своим войском подошел к Рубикону, реке, по которой проходила граница его провинции. Весь этот день он провел у всех на виду, занимаясь обыденными делами, чтобы не предоставить возможности соглядатаям, состоявшим на службе у оптиматов, узнать о его намерениях. Подойдя к Рубикону, Цезарь помедлил, раздумывая, на какой шаг он отваживается. Он знал, что если перейдет эту реку, повернуть вспять он не сможет. И все же Цезарь не изменил своего решения. Переход через Рубикон послужил началом гражданской войны.

Глава десятая

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Счастье во всем играет большую роль, особенно же в делах войны.

Цезарь[46]

Никто в Риме не ожидал, что Цезарь перейдет границу Италии, располагая лишь одним легионом. Однако, несмотря на малую численность своих войск, Цезарь быстро продвигался на юг, в результате чего, как он и предполагал, сенат пришел в замешательство, а в Риме началась паника. Первым городом, занятым Цезарем, стал Аримин, располагавшийся в Северной Умбрии на Адриатическом море в десяти милях от Рубикона (ныне Римини). В отличие от Суллы, в свое время осаждавшего Аримин около месяца, Цезарь вошел в город без боя.

В Аримине к Цезарю присоединился бежавший из Рима народный трибун Марк Антоний. Цезарь воспользовался его появлением, чтобы поднять боевой дух солдат и оправдать свое предприятие. На сходке, представив его солдатам, он разразился пламенной речью, рассказав им о том, что Антоний — неприкосновенный народный трибун, силой выгнанный оптиматами из сената. Даже Сулла, презиравший простых людей, страстно говорил Цезарь, никогда не посягал на права народных трибунов. Разве можно допустить, чтобы небольшая группа аристократов, не сделавшая ничего для благосостояния государства, попирала вековые традиции и лишала народ права голоса? В конце речи Цезарь, разрывая на себе тогу, со слезами в уголках глаз, просил солдат защитить от врагов доброе имя и честь полководца, под началом которого они в течение долгих девяти лет выиграли немало сражений и покорили всю Галлию.

Цезарь разыграл прекрасный спектакль. Солдаты с горячностью заявили ему, что готовы следовать за ним, куда бы он их ни повел, чтобы защитить его честь и законные права народных трибунов. Возможно, на энтузиазм солдат несколько повлияли слухи о том, что Цезарь собирается даровать им всадническое достоинство, но несомненно, что и без этого они ради него готовы были на все. И это неудивительно. Цезарь этих людей, бывших земледельцев, поднял из нищеты, наделив их деньгами, о которых они у себя на родине не могли и мечтать, а также научил их совершать невозможное. Солдаты разбили войско Ариовиста, одолели германцев, совершили морской переход в Британию, неведомую страну, победили Верцингеторига и завоевали всю Галлию. Теперь им предоставлялась возможность защитить честь и достоинство своего полководца, а также покрыть себя новой славой, не говоря о новой добыче.

Тем временем Рим погрузился в хаос. В город из окрестных селений хлынул поток напуганных беженцев, усугубляя панику горожан. На улицах буйствовала толпа, власти бездействовали. Пошли слухи, что в стране происходят разные чудеса: выпал кровавый дождь, храмы подверглись ударам молний, на статуях богов выступил пот, и, к удивлению всех, родил мул. Все это, по общему мнению, сулило зловещие перемены.

Оптиматы обвинили Помпея в преступном бездействии, позволившем Цезарю перейти Рубикон. Помпея спрашивали, где его войско и насколько оно многочисленно. Ему даже издевательски предложили топнуть ногой и вывести из-под земли обещанные им легионы. В конце концов оптиматы решили бежать из Рима на юг Италии, чтобы там собрать силы для борьбы с Цезарем или переправиться в Грецию, чтобы затем, подобно Луцию Сулле, собрав необходимую армию, очистить Италию от мятежников.

Войска Помпея намного превышали числом армию Цезаря, но они были разбросаны по стране (включая провинции), и оптиматы были уверены, что когда Помпей соберет эти войска воедино, он разобьет Цезаря точно так, как в свое время Сулла разбил Цинну и Мария. А пока Помпей заявил, что удерживать Рим не имеет смысла и, собравшись покинуть город, велел всем сенаторам следовать за собой, предупредив, что будет считать всякого, кто останется, приверженцем Цезаря. После того как Помпей и его сторонники отправились по Аппиевой дороге на юг, оставшиеся в Риме горожане и беженцы ожидали со страхом того, что же произойдет, когда в Рим войдет Цезарь.

Перед тем как бежать из Рима, Помпей послал к Цезарю двух своих представителей. Как пишет Цезарь, они доставили личное послание Помпея, в котором тот выражал сожаление своему бывшему тестю по поводу того, что дела приняли столь дурной оборот. Помпей утверждал, что его недавние действия не являются выступлением лично против Цезаря, а есть лишь меры, предпринятые им в исполнение его заветного желания служить Республике — желания, каковое всегда значило для него больше прочих. А потому и Цезарю не следует ставить собственную гордыню выше благополучия Рима, пусть даже с ним, как он верит, обошлись несправедливо. Помпей призывал Цезаря проявить здравомыслие и не позволить его уязвленному честолюбию вовлечь Рим в гражданскую войну.

Цезарь ответил Помпею пространным письмом, в котором оповестил, что он неизменно ставит интересы Республики выше собственных интересов, но в создавшемся положении отстаивает не только свое доброе имя, но и права римских граждан. Тем не менее Цезарь сделал конкретные предложения. Он согласился вывести свои войска из Италии, если Помпей сделает то же самое и удалится со своим войском в Испанию. После этого у сената и народных собраний появится возможность урегулировать государственные дела в спокойной деловой обстановке. Цезарь также посчитал нужным встретиться с Помпеем наедине, чтобы без римских политиков обсудить все детали будущих действий обеих сторон.

По свидетельству Цицерона, послание Цезаря поступило в лагерь Помпея 23 января. Он написал ответ, на который оказали влияние оптиматы. Под их давлением он уведомил Цезаря, что согласен удалиться со своим войском в Испанию, но лишь после того, как Цезарь вернется в Галлию и распустит свои войска, а пока этого не случится, он продолжит набор в свою армию. От встречи с Цезарем Помпей отказался.

Этот ответ Цезаря, разумеется, не устроил. А вот Цицерон посчитал, что ему следовало согласиться с Помпеем. В письме Аттику Цицерон написал, что если Цезарь отвергнет поступившее ему предложение, «он будет безумнейшим, особенно после того, как он бесстыднейшим образом выдвинул свои дерзкие требования».

На этом переговоры между Помпеем и Цезарем прекратились.

Убедившись, что переговоры с Помпеем успехом не увенчались, Цезарь послал Марка Антония занять Арретий, город в Этрурии, а сам двинулся с войском дальше на юг вдоль берегов Адриатики. В начале февраля Цезарь без боя вошел в Пицен, нанеся удар по самолюбию неуступчивого Помпея, ибо город этот был его родиной. Не оказали сопротивления и другие североитальянские города. В Игувии, городе в Умбрии, Терм, легат Помпея, решил дать отпор войскам Цезаря, но когда осознал, что горожане на стороне неприятеля, вывел свои когорты из города и бежал. Пришлось бежать и помпеянцу Аттию Вару, стоявшему с тремя когортами в Ауксиме, после того как члены городского совета решительно заявили ему, что не могут мириться с тем, чтобы перед таким заслуженным и покрытым славой полководцем, как Цезарь, были заперты городские ворота. Вступив в Ауксим, Цезарь поблагодарил жителей города и обещал помнить об их заслуге.

В это время Помпей находился вблизи Неаполя, стараясь сплотить сенаторов, набрать войско из местных земледельцев и даже рекрутировать гладиаторов из близлежавшей гладиаторской школы. Однако дело не двигалось, и Помпей вскоре понял, что удержать Италию он не сможет, и потому следует как можно быстрее перебраться в Брундизий, а оттуда переправиться в Грецию. Помпей был уверен, что возьмет верх над Цезарем и освободит Италию от мятежников, как только наберет армию, числом превосходящую войско Цезаря. Однако не все сенаторы поддерживали Помпея; многие полагали, что недопустимо оставить Италию даже на время. Тем не менее Помпей приказал свертывать лагерь.

Тем временем войско Цезаря продолжало продвигаться на юг. Около Цингула Цезаря догнал легион, стоявший до этого лагерем в Галлии. Жители этого города добровольно открыли ворота Цезарю и пообещали исполнить все его требования, что доставило ему особое удовольствие — ведь Цингул за счет военной добычи выстроил Лабиен, бывший его сподвижник, перешедший в лагерь Помпея.

Одним из наиболее непримиримых противников Цезаря являлся Луций Домиций Агенобарб, неизменно завидовавший победам своего недруга в Галлии. Семьдесят лет назад дед Домиция разбил арвернов и аллоброгов, и Домиций Агенобарб считал земли этих племен своими наследственными владениями. Сенат намеревался сделать Домиция наместником Галлии, но Цезарь, перейдя Рубикон, помешал его честолюбивым стремлениям. И хотя Цезарь обходил его, что называется, на каждом шагу, Домиций не оставлял своих попыток, пусть даже прочие оптиматы бежали в Грецию. Суля богатые награды, он набрал довольно многочисленное войско из пелигнов и поклонявшихся змеям марсиев с гор Центральной Италии. Он находился в Корфинии, городе в ста милях восточнее Рима. Помпей приказал Домицию уйти с войском в Брундизий, но тот отказался. Когда войска Цезаря подступили к Корфинию, солдаты Домиция ломали мост через реку, чтобы затруднить подступы к городу. В завязавшемся сражении передовой отряд Цезаря отбросил противника от моста, и неприятельские солдаты укрылись в городе. Цезарь переправил через реку свои легионы и у стен города разбил лагерь. Вскоре армия Цезаря пополнилась еще одним легионом, подошедшим из Галлии, а также вспомогательными отрядами из нескольких тысяч галлов и тремястами всадниками, которых прислал правитель кельтов Норика в Восточных Альпах.

Домиций был достаточно искушенным военачальником, чтобы вскоре понять, что ему не справиться с Цезарем. Тем не менее он собрал на городской площади сходку и нацелил солдат на защиту города, уведомив их, что Помпей скоро придет на помощь. На самом деле Помпей ему в помощи отказал и снова предложил ему оставить Корфиний, если есть такая возможность, чтобы сохранить войско. Однако Домиций упустил время для отступления: Цезарь успел взять город в кольцо. По Плутарху, Домиций, осознав свое ужасное положение, потребовал у своего врача яд и выпил его, желая покончить с собой. Но потом он стал сожалеть о своем поспешном поступке, сообразив, что мог попытаться бежать из города или, на худой конец, сдаться Цезарю. Однако врач успокоил его, заверив, что дал ему вместо яда снотворное.

Придя к мысли, что увести из Корфиния все свое войско нет никакой возможности, Домиций решил скрыться из города только в сопровождении нескольких офицеров. Однако о его намерении узнали солдаты. Устроив вечером сходку, они решили, что им нет никакого резона сражаться с Цезарем, если их командиры замыслили спастись бегством. Придя к такому решению, солдаты ночью ворвались в апартаменты Домиция, взяли его под стражу, а к Цезарю послали своих представителей с заявлением, что они готовы открыть ворота и выдать Домиция.

Такой поворот событий был Цезарю на руку, но он не стал торопиться, боясь, как бы его солдаты, вступив в город ночью, не начали его грабить. Цезарь хотел, чтобы его воспринимали не как захватчика, а как вождя, уважающего закон и порядок. Домиций и его советники провели бессонную ночь. Они полагали, что Цезарь, как в свое время Сулла, побежденных не пощадит. Некоторые даже помышляли наложить на себя руки.

Утром, по распоряжению Цезаря, к нему привели сенаторов, военных трибунов и римских всадников. Все они полагали, что пришел их последний час, и потому удивились, когда Цезарь стал разговаривать с ними не как безжалостный обвинитель, а скорее, как строгий отец с провинившимися детьми. Наконец они и вовсе остолбенели, когда услышали, что Цезарь дарует им свободу. Они решили, что Цезарь играет с ними, как кошка с мышкой, но он, заметив их озадаченность, повторил, что всех отпускает, и они при желании даже могут присоединиться к Помпею. Цезарь мог конфисковать в Корфинии деньги, отпущенные Помпеем Домицию для выплаты жалованья солдатам, но он не взял ни сестерция — грабителем он прослыть не хотел. Включив солдат Домиция в свое войско (и отпустив на все четыре стороны их командиров), Цезарь пошел к Брундизию.

Слухи о милосердии Цезаря, как он и предполагал, распространились по всей Италии. Цицерон 1 марта в письме Аттику написал:

Ты видишь, что за человек появился в государстве, сколь деятельный, сколь бдительный, сколь подготовленный? Клянусь, если он никого не казнит и ни у кого ничего не отнимет, то те, кто его чрезвычайно боялись, будут чрезвычайно любить его[47].

Цезарь хотел подойти к Брундизию раньше Помпея, чтобы помешать своему противнику уйти из этого порта в Грецию, но из Неаполя до Брундизия было гораздо ближе, чем из Корфиния, и как ни быстро двигалось войско Цезаря, когда оно подошло к Брундизию, Цезарь увидал на крепостной стене города дозорных Помпея.

Помпей к этому времени отправил в Грецию половину своих солдат, намереваясь, когда корабли вернутся, отплыть в эту страну с другой половиной войска. У Цезаря было всего несколько кораблей, и атаковать город с моря он возможности не имел. Тогда Цезарь решил перекрыть выход из гавани, чтобы помешать Помпею бежать. По его распоряжению, солдаты начали возводить в горловине гавани дамбу, сваливая в воду с противоположных берегов горловины строительный материал. Однако перекрыть дамбой всю горловину возможности не было вследствие большой глубины в ее середине, поэтому в этом глубоком месте солдаты установили плоты в тридцать квадратных футов, соединенные друг с другом и с дамбой. Каждый плот, чтобы его не качало, стоял на четырех якорях, а на каждом четвертом плоту солдаты установили по башне с метательными машинами, чтобы защитить всю конструкцию от неприятельских кораблей.

Помпей тоже не сидел сложа руки. Он захватил стоявшие в гавани местные торговые корабли и также установил на них башни с метательными машинами, чтобы прервать построенное Цезарем заграждение. Началась перестрелка. Ежедневно враждовавшие стороны обстреливали друг друга стрелами, камнями и метательными снарядами.

Несмотря на эти военные действия, Цезарь не отказался от мирных переговоров. Он полагал, что на встрече с Помпеем они смогут прийти к соглашению, не умаляющему власть и достоинство каждого. Цезарь послал к Помпею своего представителя. Вернувшись, тот сообщил, что Помпей отказался встретиться с Цезарем, поскольку оба консула отбыли в Грецию, а у него самого на переговоры нет полномочий.

На девятый день безуспешной осады города из Греции возвратились суда, чтобы перевезти в эту страну вторую половину войска Помпея. Заграждение из плотов они преодолели без большого труда. С приходом кораблей Помпей стал приготовляться к отъезду. На случай возможного штурма города во время отплытия Помпей приказал заложить ворота, а на улицах вырыть поперечные рвы и вбить в них заостренные колья, а перед самым отплытием он послал на крепостную стену стрелков из лука и пращников на случай неожиданной атаки противника и распорядился отозвать их с постов по условленному сигналу после посадки всех других солдат на суда. Заграждение из плотов снова не стало серьезной помехой для кораблей, и Помпей благополучно отплыл.

После того как Помпей оставил Италию, Цезарь, казалось бы, стал ее единовластным правителем. Но это была только видимость. У Помпея по-прежнему оставалась огромная армия, хотя и разбросанная по различным контролировавшимся Римом районам. Особенно крупная группировка Помпея находилась в Испании. В распоряжении этого войска был большой флот, и оно имело возможность в любое время высадиться в Италии. Но хуже всего было то, что власть Цезаря не была легитимной. Большинство сенаторов удалилось вместе с Помпеем в Грецию, а те немногие, что остались в Италии (как, например, Цицерон), соблюдали нейтралитет, и Цезарь не мог обрести даже видимость законной государственной власти. Хотя он и завоевал всю Италию, он оставался мятежником.

Овладев Брундизием, Цезарь распорядился собрать все имевшиеся в Галлии и Италии корабли, чтобы иметь возможность переправиться в Грецию, но он знал, что это мероприятие займет несколько месяцев. Но он также отчетливо понимал, что нельзя покидать Италию, поскольку в страну могут вторгнуться легионы Помпея, находившиеся в Испании. Поэтому Цезарь оставил план немедленного преследования Помпея и решил отправиться сначала в Испанию. Однако прежде он отправил свои войска на Сардинию и Сицилию, чтобы изгнать оттуда солдат Помпея и запастись на этих островах продовольствием.

В то время Сицилией управлял Марк Катон, злейший враг Цезаря. Катон полагал, что Помпей разобьет войска Цезаря, и был до крайности возмущен его отплытием в Грецию, тем более что Помпей до этого уверенно утверждал, что его войска наготове и им по силам одолеть неприятеля. Когда к Сицилии подошел флот, возглавлявшийся легатом Цезаря Курионом, с двумя легионами на борту, Катон бежал с острова, проклиная Помпея.

Тем временем Цезарь продвигался по Аппиевой дороге, намереваясь перед походом в Испанию навести в Риме порядок. По дороге в столицу Цезарь решил встретиться с Цицероном в его поместье близ Формий, находившихся неподалеку от Рима. Последнее время Цезарь обменивался с ним письмами, стараясь убедить Цицерона перейти на свою сторону. Цицерон в то время был не у дел, но он по-прежнему пользовался огромным авторитетом, и Цезарь считал, что если такой влиятельный человек присоединится к нему, то его примеру последуют и другие именитые люди.

В начале марта Цезарь писал Цицерону:

Я надеюсь, что вскоре буду в твоих краях, и прошу дать мне возможность повидаться с тобой, чтобы воспользоваться помощью и советами такого влиятельного и известного человека, как ты[48].

На Цицерона произвело глубокое впечатление проявленное Цезарем милосердие к побежденным врагам после взятия Корфиния. Узнав об этой реакции Цицерона, Цезарь ему написал:

Ты прав, я ни от чего так не далек, как от жестокости. Милосердие же ублаготворяет меня, и я рад, что ты одобряешь такие мои поступки. И поверь, меня не волнует, что люди, которых я отпустил, готовы снова пойти на меня войной. Каждый должен руководиться своей собственной совестью[49].

В конце марта Цезарь и Цицерон встретились после многолетнего перерыва. Хотя Цезарь и полагал, что всякий должен действовать исходя из своей собственной совести, он все же очень хотел, чтобы влиятельный Цицерон взял его сторону.

Однако Цицерон не одобрил действия Цезаря, предостерег от дальнейшей войны с Помпеем и рекомендовал признать законную власть сената. Цезарь своего не добился. А что касается Цицерона, то он решил присоединиться к Помпею, рассудив, что лишь этот, хотя и сбежавший от Цезаря, полководец может предотвратить крушение республиканского строя.

Первого апреля 49 года Цезарь впервые за последние девять лет прибыл в Рим. Он никогда не упоминает о встрече с Кальпурнией, но это естественно: в его времена считалось бестактным писать о своей жене. Приехав в Рим, Цезарь созвал сенат, но на его заседании присутствовали немногие (большинство сенаторов уехали из Рима вместе с Помпеем), о чем Цезарь также предпочел умолчать. В своей речи он перечислил все оскорбления, нанесенные ему оптиматами, упомянул о попрании теми же оптиматами прав народных трибунов и рассказал о своем стремлении к миру. Затем он предложил сенаторам управлять государством сообща с ним, заявив, что если они откажутся, он будет властвовать самолично. В заключение своей речи Цезарь высказал пожелание отправить к Помпею нескольких человек для ведения мирных переговоров. Это предложение было одобрено, однако желающих войти в состав делегации не нашлось.

Таким образом, оставшиеся в Риме сенаторы не оказали Цезарю необходимую помощь, но в открытую против него выступил лишь один человек — народный трибун Луций Метелл, ставленник оптиматов. Когда Цезарь пришел к римскому казначейству забрать деньги для жалованья солдатам, Метелл встал у дверей и преградил ему путь. Цезарь попал в неловкое положение, ведь он неизменно аттестовался как защитник прав народных трибунов. Однако выхода не было: Цезарю нужны были деньги, и он заявил Метеллу, что расправится с ним, если тот его не пропустит. Метелл отошел в сторону: он свое дело сделал. Цезарь забрал в казначействе пятнадцать тысяч золотых слитков, тридцать тысяч серебряных и миллион медных монет. Пренебрежением к трибуну и захватом государственных денег он оставил дурное впечатление в Риме, потеряв в мнении простого народа, который до того его неизменно поддерживал. По пути в Испанию Цезарь встал у Массалии, города на берегу Средиземного моря. Массалия была основана греками и являлась крупным торговым центром, которому Цезарь (впрочем, как и Помпей) в прошлом оказывал покровительство, и поэтому он рассчитывал на радушный прием. Однако, к его удивлению, городские ворота оказались закрытыми, а на крепостной стене виднелись солдаты. Цезарь потребовал объяснений, и массалийцы пояснили ему, что хотя они его весьма почитают, но не желают вмешиваться во внутренние дела Римского государства и потому соблюдают нейтралитет в конфликте между двумя римскими партиями.

Цезарь не поверил объяснениям массалийцев и посчитал, что они просто-напросто полагают, что ему не взять верх над Помпеем. И он не ошибся. Когда в Массалию приплыл Демиций Агенобарб (которого Цезарь, вступив в Корфиний, по своему великодушию, отпустил), старейшины города устроили ему радушный прием.

Массалия представляла собой хорошо укрепленный город, и оставить его у себя в тылу Цезарь не мог. В то же время он понимал, что осада Массалии займет долгое время. Поэтому он поручил Децимию Бруту командовать флотом, а легату Гаю Требонию оставил три легиона, поставив перед ними задачу овладеть городом. Сам же Цезарь отправился дальше — в Испанию.

Цезарь во всеуслышание заявил, что, отправляясь в Испанию, он идет на войско без полководца, а потом вернется к полководцу без войска. Он ошибся в обоих случаях. Войсками Помпея в Испании командовали Луций Афраний и Марк Петрей, искусные, видавшие виды военачальники, а Помпей за то время, что Цезарь находился в Испании, значительно увеличил численность своего войска в Греции. Что касается Испании, Цезарь был заком с этой провинцией — в 69 году он был квестором в Дальней Испании, а восемь лет спустя занимал должность наместника. А вот с Ближней Испанией, в которой стояли теперь вражеские войска, он был мало знаком.

Поздней весной 49 года Цезарь перевалил через Пиренейские горы, подошел к реке Сикорис, на другом берегу которой находился город Илерда (неподалеку от нынешней Барселоны, ныне Лерида). На том же берегу находился лагерь Афрания и Петрея, располагавших пятью легионами и вспомогательным войском из местных жителей. Цезарь имел примерно такое же количество пехотинцев, а вот его конница значительно превосходила числом конницу неприятеля. В конницу Цезаря входили многие знатные галлы, которых он включил в свое войско, поскольку не рисковал оставить их у себя в тылу. Видимо, Цезарю не внушали безоговорочного доверия и собственные солдаты, ибо он значительно повысил им жалованье, заняв деньги у центурионов и военных трибунов. Этим он вдвойне выиграл: займом он привязал к себе офицеров, а щедростью купил расположение солдат.

Переправившись на западный берег Сикориса, Цезарь разбил свой лагерь неподалеку от стана противника. В скором времени обнаружилось, что лошадям на этом месте не прокормиться, и потому пришлось посылать солдат за кормом для лошадей на другой берег реки, что было сопряжено с риском наткнуться на неприятеля. Вскоре положение осложнилось: паводком снесло наиболее близкий мост через реку. К тому же на фуражиров стали нападать вражеские солдаты. Цезарь решил, что пора покончить с противником, дав ему решительное сражение, но Петрей и Афраний вызов не принимали. Когда Цезарь распорядился овладеть высоким холмом, стратегически важным пунктом, находившимся между городом и неприятельским лагерем, и направил туда войска, их атаковали легионы противника. После пятичасового сражения войска Цезаря отступили. Солдаты Цезаря дотоле одержали немало славных побед над превосходившими их числом, но необученными военному делу галлами, а вот, столкнувшись с хорошо обученным и организованным войском своих соотечественников, им уступили. В этом бою войско Цезаря потеряло убитыми семьдесят человек, в том числе одного из лучших центурионов; шестьсот человек получили ранения. Противник тоже понес большие потери, но зато солдаты Помпея воочию убедились, что можно не только сражаться с Цезарем, но и взять над ним верх.

Когда известие о постигшей Цезаря неудаче докатилось до Рима, многие сенаторы, соблюдавшие прежде нейтралитет, заявили о своей поддержке Помпея. Мало кто верил, что Цезарь одолеет его. И в самом деле, за те шесть месяцев, что прошли с того времени, когда Цезарь перешел Рубикон, он не преумножил сторонников, не сумел взять Массалию и не смог одолеть неприятеля под Илердой.

Вскоре положение Цезаря ухудшилось еще больше. Вода в Сикорисе вышла из берегов и снесла оставшиеся мосты, отрезав войска от подвоза из Галлии и Италии провианта и фуража. Но Цезарь неизменно справлялся с возникавшими трудностями. Когда он находился в Британии, ему довелось видеть кельтские лодки, киль и ребра которых изготовляли из дерева, а корпус плели из прутьев и обтягивали кожей. Такие лодки были не только остойчивыми, но и вместительными, да и построить их было нетрудно. Построив целую флотилию таких лодок, Цезарь доставил их на подводах на берег Сикориса в место, находившееся в двадцати милях от лагеря, где река была менее полноводной. Потом он переправил на другой берег реки легион и начал с двух сторон наводить мост, который через два дня был готов. Подвоз провианта и фуража был восстановлен.

Построив мост, Цезарь этим не ограничился. Он нашел у реки, неподалеку от лагеря, удобное место и распорядился вырыть отводные канавы шириной в тридцать футов, чтобы, когда работы будут закончены, на реке наладился брод и появилась возможность переправляться через Сикорис, не делая сорокамильного крюка.

В то же время Цезарь склонил несколько местных иберийских племен взять его сторону. Иберийцы около тридцати лет назад поддержали мятеж римского полководца Квинта Сертория, установившего в Ближней Испании независимый от Рима режим. Победить Сертория тогда удалось лишь Помпею. И вот теперь иберийцы посчитали Цезаря человеком, схожим с Серторием, который может уменьшить их притеснение со стороны римских властей.

Ситуация изменилась, и Афраний с Петреем решили уйти на юг, чтобы сражаться с Цезарем в более благоприятных условиях. Для этого им было необходимо переправиться на восточный берег Сикориса. По распоряжению своих командиров, солдаты навели через реку понтонный мост, а переправившись на другой берег, его снесли. Цезарь выступил следом за неприятелем. В результате рытья отводных канав вода в Сикорисе несколько спала, и Цезарь решился на переправу. Наиболее слабых солдат, у которых не хватило бы решительности и сил перейти быструю реку вброд по горло в воде, он оставил охранять лагерь, а остальных повел к броду. Конники переправились через реку без большого труда, а чтобы помочь пехотинцам, Цезарь поставил в реке вверх и вниз по течению большое количество вьючных животных. Все же нескольких солдат унесло течением, но им помогли выбраться из воды; никто не погиб. Затем в результате быстрого марша по найденному укороченному пути Цезарь зашел во фронт неприятеля и отрезал его от пути подвоза провианта и фуража.

Капитуляция войск Афрания и Петрея теперь стала лишь делом времени, но Цезарь не хотел лишней крови. Он не собирался истреблять вражеских воинов (таких же римлян, как и его собственные солдаты) без вящей необходимости. Если он проявит к ним милосердие, его авторитет среди простого народа значительно возрастет, а если он устроит кровавую бойню, его посчитают тираном, стремящимся добиться успеха любыми средствами. Однако солдаты, вероятно, узнав о настроениях Цезаря, мыслили по-другому. Они считали, что его милосердие лишит их причитавшейся им военной добычи. Некоторые солдаты даже говорили друг другу, что если Цезарь не поведет их немедля в бой, то они не станут сражаться даже тогда, когда он повелит.

Однако вскоре ситуация изменилась самым неожиданным образом. Солдаты Афрания и Петрея стали подходить к лагерю Цезаря и вызывать для беседы своих знакомых и земляков, а в беседах выражать сожаление, что вступили в войско Помпея. Затем и солдаты Цезаря стали наведываться в лагерь противника для дружеских встреч со своими знакомыми. Вскоре стало казаться, что два лагеря стали единым целым, и солдаты Цезаря поняли, почему их полководец не жаждет довести дело до кровопролитного боя — ведь солдаты Афрания и Петрея также являлись римлянами.

Петрей, узнав о недопустимых встречах своих подчиненных с вражескими солдатами, до крайности возмутился и приказал схватить всех людей Цезаря, находившихся в данное время в лагере, и казнить. Затем он стал обходить манипулы и заклинать солдат не предавать интересы Республики и продолжить сражаться с Цезарем, бунтовщиком и мятежником, каким бы милосердным он ни казался. Но видно, его страстные речи не произвели должного действия, ибо солдаты укрыли в своих палатках гостей, а ночью помогли им уйти из лагеря. Цезарь, в отличие от Петрея, не противился общению своих подчиненных с неприятельскими солдатами, ибо многие из этих солдат, придя в его лагерь, в нем оставались и присягали ему на верность.

Цезарь более не стремился дать противнику решительное сражение, поскольку считал, что неприятель капитулирует. И он не ошибся. После того как у противника кончилось продовольствие, в лагерь Цезаря явился Афраний и заявил: «Мы в полной мере выполнили свой долг… и признаем себя побежденными. Все, что мы просим — если Цезарь, с присущим ему милосердием, сочтет это возможным, — не прибегать к крайне суровой каре для нас»[50]. Конечно, Цезарь приветствовал такой исход дела. Он распустил войска Афрания и Петрея, а солдат, пожелавших присоединиться к нему, включил в свою армию.

Затем Цезарь направился к побережью Атлантики, пообещав проявить милосердие ко всем помпеянцам, кто сложит оружие. Узнав о приближении войска Цезаря, Марк Теренций Варрон, легат Помпея, правивший по его поручению в Дальней Испании, счел сопротивление бесполезным и передал власть в этой римской провинции Цезарю. Цезарь ответил тем, что наделил жителей Гадеса, богатого торгового города, римским гражданством. Правда, в своих записках о Гражданской войне Цезарь умалчивает о том, что за предоставление упомянутой привилегии он получил большой куш.

Таким образом, Цезарь за время немногим более месяца покончил с находившимися в Испании войсками Помпея. Но Помпея это не очень обеспокоило. К концу лета 49 года он собрал в Греции огромную армию, способную, как он полагал, расправиться с Цезарем. К тому же на его стороне были высшие римские магистраты.

Пока Цезарь сражался в Испании, Демиций Брут и Требоний осаждали Массалию. Брут атаковал стоявшие в гавани массалийские корабли, но неприятель отбил атаку. Требоний пытался взять Массалию с суши и тоже не преуспел. Время шло, но положение не менялось. Наконец Помпей послал на помощь осажденному городу несколько кораблей, укрепив уверенность массалийцев в конечном успехе. Здесь уместно привести слова Цезаря:

Людям свойственен недостаток: неожиданное известие им внушает чрезмерный страх или слишком большую самоуверенность[51].

После того как пришли корабли Помпея, массалийцы стали слишком самоуверенны и поплатились за это. Брут разбил массалийский флот, усиленный кораблями Помпея, а Требоний проломил крепостную стену. Осознав, что в Массалию вот-вот ворвутся неприятельские солдаты, массалийцы, все до одного безоружные, высыпали из города и стали просить Требония воспрепятствовать его разграблению. Но Требоний даже не собирался отдать город на разграбление только о том и помышлявшим солдатам, поскольку получил от Цезаря строгий приказ: в случае капитуляции неприятеля не бесчинствовать. (Цезарь боялся, что разграбление Массалии, одного из центров средиземноморской торговли, подорвет его репутацию.) Узнав о запрете Цезаря, солдаты стали роптать. Но Цезарь, придя в Массалию, подтвердил свой приказ. Приняв капитуляцию города, он повелел сдать все оружие, конфисковать все корабли и изъял деньги из местного казначейства. Но он не тронул ни одного частного дома, никого не убил и не забрал в рабство детей и женщин.

Оставив в Массалии в качестве гарнизона два своих легиона, Цезарь пошел обратно в Италию.

В Плаценции, городе на реке По в Цизальпинской Галлии, солдаты Цезаря, подстрекаемые солдатами Девятого легиона, неожиданно взбунтовались, требуя повышения жалованья. Недовольство это проистекало из недостаточности военной добычи, захваченной ими во время боевых действий в Испании. Солдаты говорили друг другу, что они храбро сражались, взяли несколько городов, но Цезарь всякий раз проявлял к поверженному противнику непонятное милосердие. Солдаты жаждали золота, женщин, рабов, а не милости к побежденным.

Взятие Плаценции многое говорит о психологии лидерства, как его понимал Цезарь. Об этом бунте Цезарь в своих записках умалчивает — несомненно, он не желал останавливаться на недовольстве собственных последователей — и сведения о нем почерпнуты из других литературных источников. Бунт в войске поставил Цезаря в трудное положение. Он вел гражданскую войну с противником, обладавшим значительными ресурсами. Всем, что Цезарь мог противопоставить Помпею и сенату, была его армия. Лишись он этой опоры, война была бы завершена, и солдаты об этом знали. Поэтому они ожидали, что им пойдут на уступки; в противном случае они могли бы самовольно разойтись по домам. С их точки зрения, увеличение жалованья являлось разумным и обоснованным настоянием: они рисковали жизнью, сражаясь за Цезаря.

Многие полководцы на месте Цезаря собрали бы зачинщиков бунта и попытались бы достичь компромисса. Цезарь поступил по-другому. Он собрал войско на сходку и обратился к солдатам с речью, в которой отметил, что всегда ставил нужды солдат выше своих собственных интересов и неизменно выполнял обещания. Неужели, спрашивал он, солдаты на самом деле хотят опустошить свою родину наподобие Галлии? Неужели они считают себя лучше своих противников, таких же римлян, как и они? Обращаясь к солдатам далее, Цезарь сделал упор на том, что они сражаются за правое дело и не должны походить на варваров, воюющих только ради наживы. Армия не может существовать без неукоснительной дисциплины. В конце речи Цезарь вынес вердикт. Согласно этому приговору, Девятый легион, положивший начало бунту, подлежал расформированию, а каждый десятый солдат этого легиона должен был быть казнен.

За Девятый легион вступилась вся армия. Признавая вину солдат этого легиона, Цезарю говорили, что это подразделение служило ему верой и правдой в течение многих лет. Цезарь согласился проявить милосердие, но потребовал выдать ему зачинщиков бунта, двенадцать человек из которых он предаст казни, сообразуясь со жребием. Он так и поступил, при этом помиловав, как он посчитал, одного невинного человека, а вместо него предал казни центуриона, который своей неуступчивостью ему особенно досаждал. На этом волнения прекратились, и армия Цезаря стала приготовляться к походу против войска Помпея.

В то же время Цезаря известили о поражении его флота в Адриатическом море. Тем флотом командовал Долабелла, зять Цицерона. Он завязал бой с кораблями Помпея, но противник заставил его бежать. Ему на выручку поспешил брат Марка Антония, Гай, но он не только не помог Долабелле, но и был принужден высадиться вместе со своим войском на небольшой островок у побережья Иллирии. Вскоре солдаты Гая начали голодать. Нескольким его людям удалось добраться до материка на плотах, а Гай вместе с оставшимися солдатами был вынужден сдаться.

Но самой большой неудачей, постигшей Цезаря в первые месяцы Гражданской войны, стал разгром его войска в Северной Африке. Тем войском, состоявшим из трех легионов, командовал бывший народный трибун Курион. Поначалу дела у него шли хорошо. Он легко овладел Сицилией, которой управлял Марк Катон, заставив этого злейшего врага Цезаря второпях бежать с острова. Затем Курион высадился в Северной Африке, в месте, где ныне расположен Тунис. Он собирался одолеть войско Аттия Вара, которого Цезарь изгнал из Италии. Курион видел себя новым Сципионом Африканским, побеждающим Ганнибала, но вместо этого обнаружил, что сражается не только против Вара, но и против безжалостного нумидийского царя Юбы. Царь хорошо запомнил, как Цезарь унизил его несколько лет назад, публично оттаскав за бороду на суде в Риме. И теперь у него появилась возможность отомстить за оскорбление.

Едва разбив лагерь на побережье, Курион столкнулся с враждебностью местных жителей. Они отравили источник с пресной водой, и воины Куриона стали страдать желудочными болезнями. Но, несмотря на недомогание, солдаты Куриона наголову разбили войско Аттия Вара. Вскоре после этого боя Курион получил донесение о том, что поблизости стоит отряд Юбы. Однако вместо небольшого отряда Курион столкнулся с огромным войском. Уставшие и изможденные после болезни воины Куриона были окружены и почти все погибли. Лишь немногим во главе с легатом Ацинием Поллионом удалось добраться до своих кораблей и бежать в Сицилию. Сам Курион храбро сражался, но погиб в неравном бою. Его голову Юба забрал себе, тем самым отомстив Цезарю за свое унижение.

Цезарь не мог себе позволить сокрушаться по поводу потерь на Адриатике и в Африке, покуда Помпей с немыслимой скоростью наращивает численность своей армии в Греции. Если не выступить как можно скорее, Помпей непременно вторгнется в Италию. На исходе 49 года Цезарь, правда, получил добрую весть: его сторонники в Риме провозгласили Цезаря диктатором. Получив эту официальную должность, Цезарь мог теперь смело приступить к реорганизации государства и действовать решительно. Римляне опасались, что Цезарь, войдя в столицу, может, уподобившись Сулле, заняться расправой со своими политическими противниками. Но Цезарю, который хотя по пути в Брундизий и остановился на одиннадцать дней в столице, было не до сведения счетов с врагами.

В Риме, охваченном распрями, не хватало продуктов питания, финансовая система была подорвана: упало кредитование, прекратилась уплата долгов. Цезарь провел в Риме всего одиннадцать дней, но за это время успел наладить систему управления и расчетов. Прежде всего он провозгласил себя консулом на текущий год, чтобы иметь возможность продолжать войну хотя бы на подобии законного основания. В свои товарищи по должности Цезарь выбрал Публия Сервилия Исавра, некогда сторонника Катона и сына бывшего помощника Цезаря в сражениях с пиратами. После этого он издал вереницу декретов, начав с декрета о распределении зерна голодающему населению. Затем он назначил губернаторов в западные провинции, нумидийского царя Юбу объявил врагом Римского государства за убийство Куриона, возвратил гражданские права детям лиц, объявленных Суллой врагами Рима. Также Цезарь позаботился о своих сторонниках в Цизальпинской Галлии, объявив, что люди, живущие по обоим берегам По, отныне и навсегда признаются римскими гражданами. Оставаясь великим понтификом, Цезарь еще устроил в Риме грандиозный праздник Юпитера, не справлявшийся в предыдущий год из-за политических потрясений; тем самым он предоставил возможность жителям города отрешиться от повседневных забот.

Сторонники Цезаря из числа обедневших всадников и другие обремененные долгами знатные люди предвкушали последний декрет — об аннулировании долгов. Однако вместо того чтобы избавить государство от долгов (и окончательно разрушить и без того едва живую финансовую систему), Цезарь провел вполне разумный закон, который снижал процент по ссудам до довоенного уровня. Кредиторы кричали, что это несправедливо, зато экономике меры Цезаря несомненно пошли на пользу.

Что важнее всего, Цезарь не уподобился Сулле, составлявшему списки своих врагов, подлежавших уничтожению, — не покарал ни одного человека и даже не предал проклятию ни Помпея, ни его окружение. Горожане и враги диктатора в Греции равно были потрясены тем, что он не ищет мести.

Проведя в Риме менее двух недель, Цезарь до крайности удивил как своих сторонников, так и недругов отказом от единоличной власти диктатора и, сознательно подражая Цинциннату, показал, что принял единоличную власть ради того, чтобы сложить ее, когда миссия была выполнена. Он, конечно, не собирался снова вернуться к землепашеству, но, став консулом и имея за спиной многочисленное войско, мог позволить себе красивый жест. Правда, покидая студеным декабрем Рим в направлении Брундизия, Цезарь знал, что лишь немногие верят, будто он вернется сюда живым. За морем его ожидал Помпей.

Глава одиннадцатая

ПОМПЕЙ

Если не во всем бывает удача, то на помощь судьбе должна приходить личная энергия.

Цезарь[52]

Пока Цезарь в 49 году воевал в Италии, Галлии и Испании, Помпей в Греции собирал боевые силы и в итоге сформировал огромную армию из людей разных национальностей, своим многообразием напоминавшую армию Александра Великого.

Сухопутная армия Помпея состояла из девяти легионов: пять легионов составляли римские граждане, три были набраны в Малой Азии, а один — на Крите и в Македонии. Кроме того, в армию входили многочисленные вспомогательные войска, набранные в Греции, Малой Азии, Сирии, Африке, Галатии и Армении. Эти войска составляли греки, евреи, арабы, галлы, германцы, финикийцы и египтяне. В армию Помпея также входили несколько тысяч стрелков из лука и пращников, выходцев с Крита, а также семь тысяч конников. Кроме того, Помпей ожидал подхода из Сирии еще двух легионов, которыми командовал Квинт Метелл Сципион.

Сформировал Помпей и огромный флот, состоявший из шестисот кораблей, набранных в Малой Азии, Греции, Сирии и Северной Африке, включая семьдесят кораблей, присланных Клеопатрой. Флотом Помпея командовал Марк Кальпурний Бибул, давний враг Цезаря и его товарищ по первому консульству.

У Помпея не было недостатка в провианте и фураже, да и в денежных средствах тоже. Он планировал разместить свою армию на зимних квартирах в Диррахии, иллирийском городе на восточном берегу Адриатики с тем, чтобы весной переправиться через море и высадиться в Италии.

У Цезаря была меньшая армия: одиннадцать легионов, тысяча конников и всего несколько кораблей. К тому же его солдаты были измотаны многочисленными сражениями и бесконечными переходами. Продовольствия было в обрез, а жалованье выплачивалось крайне нерегулярно. Наконец холодная осень в Италии после пребывания в Галлии и Испании вредно отозвалась на здоровье солдат. Победу в войне Цезарь связывал со своей высадкой в Греции и нанесением Помпею неожиданного удара, с тем, чтобы помешать тому высадиться с огромным войском в Италии. Но теперь он столкнулся с необходимостью зазимовать в Брундизии, вместе со своими утомленными, больными и голодными солдатами. За морем же люди Помпея грелись у костров и питались в достатке, пока их командир и его сторонники-оптиматы ждали весны, чтобы отплыть в Италию и уничтожить Цезаря.

Оказываясь в затруднительном положении, Цезарь часто предпринимал необычный, неожиданный шаг. Не изменил он себе и на этот раз. Зимой никто не отваживался выйти в бурное море, навигация в Адриатике открывалась только весной. Но Цезарь решил поступить по-своему: переправиться в Грецию в январе. Он был уверен, что Бибулу, командующему флотом Помпея, и в голову не придет, что противник отважится на переправу зимой, тем более что он знал: у Цезаря недостаточно кораблей.

Прибыв в Брундизий, Цезарь созвал на сходку солдат и сообщил, что принял решение немедленно переправиться в Грецию, а также потребовал от солдат оставить в Италии своих рабов и поклажу, чтобы корабли могли взять на борт побольше людей. Все солдаты единодушно вскричали, что его дело приказывать: все, что он ни прикажет, они исполнят неукоснительно. 4 января 48 года (приблизительно через год после того, как Цезарь перешел Рубикон) он с семью легионами вышел в море, оставив остальную часть войска в Брундизии дожидаться возвращения кораблей.

На следующий день Цезарь, благополучно избежав шторма на море, высадился на пустынном греческом берегу незаметно для неприятеля. Помпей в то время двигался к Диррахию, и Цезарю удалось захватить несколько деревень, находившихся к югу от этого города. Диррахий располагался у западной оконечности Эгнатиевой дороги, ведущей через Балканские горы к Эгинию. Когда Помпей узнал о высадке Цезаря и о его марше к Диррахию, он ускорил продвижение своего войска, опередил Цезаря и разбил лагерь на берегу реки Апс вблизи этого города. В «Гражданской войне» Цезарь пишет — это утверждение вызывает сомнения — о том, что когда солдаты Помпея узнали о приближении грозного неприятеля, в войске началась паника, которую остановил Лабиен, сумевший сплотить солдат и поднять их боевой дух.

Цезарь разбил свой лагерь на другом берегу Апса. Противники не спешили предпринимать активные действия. Помпей соблюдал осторожность, не принимая во внимание наставления оптиматов без промедления атаковать неприятеля, и предпочитал дожидаться оплошности Цезаря, а тот избегал сражения, дожидаясь оставшихся в Италии легионов, за которыми послал корабли в Брундизий. Однако Бибул, коривший себя за то, что просмотрел переправу Цезаря в Грецию, решил не повторять досадной ошибки и блокировал своим флотом подходы к лагерю неприятеля. Когда корабли с солдатами на борту вышли из Брундизия в море, они не смогли пробиться к лагерю Цезаря и повернули обратно, при этом один корабль был захвачен Бибулом, который распорядился его поджечь со всеми людьми на его борту. Вскоре Бибул, не жалевший себя и проводивший все время в море, простудился и умер.

Не дождавшись застрявшего в Италии войска, Цезарь в который раз попытался вступить в переговоры с Помпеем. Цезарь подготовил послание и направил с ним в неприятельский лагерь Луция Вибуллия Руфа. Тот состоял раньше главным механиком войска Помпея, но попал в плен под Корфинием, а после того как Цезарь отпустил его на свободу, опять попал к нему в плен, но только теперь в Испании. Руф пользовался у Помпея влиянием, поэтому выбор Цезаря и пал на него.

Пора, писал Цезарь, утишить наш гнев и отложить в сторону оружие. Римляне более всего на свете желают, чтобы противники прекратили сражаться. Поскольку Цезарь владел Римом и ему подчинялись магистраты, он мог использовать в своих интересах стремление римлян к миру, инициатором которого являлся. Без армии Катон и его сторонники вынуждены будут прекратить сопротивление и сдаться Цезарю.

Когда Руф явился к Помпею и начал зачитывать послание Цезаря, Помпей оборвал его и гневно проговорил: «Зачем мне жизнь, зачем мне гражданские права, если я ими буду обязан милости Цезаря?»[53]

Цезарь, конечно, предполагал, что Помпей отвергнет его мирные предложения, но в то же время, несомненно, считал, что, в очередной раз предложив мир Помпею, он выиграет в общественном мнении.

Но Цезарь не оставил попыток добиться мирного соглашения. Лагеря Цезаря и Помпея разделял только Апс, и солдаты этих вражеских лагерей часто приходили к реке и разговаривали друг с другом. Воспользовавшись этим, Цезарь послал своего легата Публия Ватиния на берег реки, чтобы тот попытался склонить неприятельских солдат к миру, даже если их командиры этого не хотят. Ватиний, превосходный оратор, использовал все свое красноречие для достижения цели. Ему ответили, что на следующий день к реке для переговоров придут полномочные представители. И вот назавтра при стечении большого числа людей с обеих сторон переговоры действительно начались. Ватиний призывал к миру, но тогда из неприятельских рядов выступил Лабиен и стал ему возражать. Во время этого разговора в стоявших у самой воды людей Цезаря с другого берега Апса вдруг полетели копья. Ватиний не пострадал (солдаты прикрыли его щитами), но многие были ранены. Встреча закончилась гневным восклицанием Лабиена: «Перестаньте говорить о примирении. Никакого мира у нас быть не может, пока нам не доставят головы Цезаря!» Цезарь исчерпал все возможности для достижения мирного соглашения, а для сражения с неприятелем у него не хватало войск. Об оставленных в Брундизии легионах не было ни слуху ни духу, и он начал было подумывать, что их командиры умышленно тянут время или вовсе решили его оставить.

Наконец однажды вечером после ужина Цезарь сказал своим сотрапезникам, что устал и отправляется спать, а сам тайком переоделся рабом и отправился в устье Апса, чтобы нанять корабль и отправиться самому за своими войсками, оставшимися в Брундизии.

Найдя двенадцативесельное суденышко, он сказал капитану (вероятно, контрабандисту), что его послал Цезарь со срочным письмом в Брундизий. Но капитан отказался пуститься в плавание ночью, когда с запада задувает почти что шторм, а у побережья полно кораблей Помпея. Дело решили деньги, и капитан вывел в море свое суденышко.

Он не обманывал Цезаря: с запада то и дело налетал яростный ветер, грозивший пустить корабль ко дну. Наконец капитан, не в силах совладать со стихией, приказал гребцам повернуть корабль назад. Услыхав это, Цезарь взял капитана за руку и сказал: «Вперед, любезный, смелей, не бойся ничего: ты везешь Цезаря и его счастье»[54].

Корабль снова пошел на запад, но вскоре волны стали его захлестывать, а грести стало невмоготу. Цезарь, хотя и с большой неохотой, согласился повернуть назад. Когда он возвратился в лагерь, солдаты толпой вышли ему навстречу, упрекая его за то, что он отправился в опасное путешествие, и наконец заявили, что одолеют войско Помпея и без оставшихся в Брундизии легионов.

В один из апрельских дней Цезарю доложили, что на западном горизонте показались долгожданные корабли (под командованием Марка Антония). До этого Цезарю все-таки удалось переслать в Брундизий приказ о немедленной отправке к нему оставшихся в этом городе легионов вне зависимости от погоды на море. Но когда корабли были уже видны, их снесло к северу внезапно поднявшимся южным ветром, и они причалили к берегу в сорока милях от лагеря Цезаря, а один из кораблей с двумястами новобранцами на борту отстал от флотилии и ночью остановился на якоре, как оказалось, у берега, занятого противником. Новобранцам с отставшего корабля пообещали сохранить жизнь, если они сдадутся, а когда они высадились на берег и сложили оружие, их всех истребили. По-другому поступил Цезарь, когда ему в руки попали моряки-помпеянцы, преследовавшие на шестнадцати кораблях флотилию Марка Антония. Все эти корабли ночью наскочили на скалы рядом с лагерем Цезаря. Часть экипажей этих судов утонула, а другая была снята со скал солдатами Цезаря. Так вот, он помиловал всех спасенных и отпустил восвояси.

Когда к Цезарю присоединились легионы Марка Антония, он переместил свой лагерь в другое место: между позициями Помпея и Диррахием, отрезав тем самым противнику пути подвоза по суше провианта и фуража. Впрочем, Помпей не испытывал трудностей с кормом для лошадей. Его лагерь, расположенный на возвышенности, окружали луга, где лошади легко находили себе пропитание, да и лежащие за этими лугами холмы были покрыты сочной травой. Чтобы лишить лошадей этих пастбищ и заодно отсечь осажденных от впадающих в море ручьев с питьевой водой, Цезарь решил возвести вокруг лагеря неприятеля сплошную линию оборонительных укреплений, соединив естественные холмы с насыпными земляными валами. Такая кольцевая линия укреплений могла бы иметь, как рассудил Цезарь, и политическое значение. Если именитый полководец Помпей, завоеватель Востока, окажется окруженным войском мятежников, то это не только подорвет его репутацию в стане его сторонников, но и обесславит у иноземных народов.

И Цезарь возвел кольцевую линию укреплений длиною в шестнадцать миль без особых попыток Помпея помешать такому строительству. Зато Помпей построил вокруг своего и так хорошо укрепленного лагеря собственный оборонительный вал, в результате чего между неприятельскими редутами образовалась, как сейчас говорят, нейтральная полоса. Как писал Цезарь, «при таком характере войны обе стороны изобретали и новые способы ее ведения»[55]. Так, когда помпеянцы определяли по сторожевым огням, что солдаты Цезаря стоят в карауле у укреплений, они незаметно подкрадывались и осыпали неприятеля стрелами, а затем поспешно возвращались к своим. Наученные этим опытом, солдаты Цезаря стали зажигать ложные огни, а когда помпеянцы приближались к этому месту, то внезапно со стороны нападали на них. Такие мелкие стычки продолжались до начала июля.

Все это время солдаты Цезаря страдали от недостатка питания. Они даже отыскали особый корень, называвшийся «хара», и стали делать из него подобие хлеба. Чтобы противник не злорадствовал по поводу нехватки в лагере Цезаря продуктов питания, они однажды подошли к лагерю и, перебросив через вал несколько таких хлебцев, крикнули, что пока они станут выкапывать корень «хару», который произрастает вокруг в несметном количестве, они не прекратят осады Помпея. Когда Помпею принесли несколько таких хлебцев, он раздраженно сказал, что если солдаты Цезаря питаются такой дрянью, то они, должно быть, животные, а не люди.

В то же время помпеянцы не страдали от голода: продукты питания поставлялись в лагерь Помпея по морю. А вот воды не хватало. Цезарь либо отвел все впадающие в море ручьи, либо перекрыл их плотинами, и помпеянцам приходилось копать колодцы, но в жаркую погоду эти источники быстро пересыхали. Не хватало и корма для лошадей.

Между тем военное положение не менялось: неприятель по-прежнему окружал лагерь Помпея со всех сторон, за исключением выхода в море. Мелкие стычки с противником ничего не давали. В лагере Помпея стало зреть недовольство. Начали раздаваться раздраженные голоса: тот ли человек возглавляет армию? Узнав от перебежчиков о настроениях в неприятельском лагере, Цезарь написал письмо Цицерону (в то время находившемуся с Помпеем), в котором предложил влиятельному политику принять его сторону, пообещав ему высокую должность в своем правительстве. Цицерон предложение отклонил.

Положение в противостоянии неприятельских лагерей изменилось, когда Помпей узнал о слабостях в обороне противника. Информацию ему предоставили перебежчики — братья Равкилл и Эг. Это были знатные галлы, выплачивавшие, по поручению Цезаря, жалованье своим соотечественникам. Так вот, эти галлы стали часть этих денег утаивать и присваивать их себе. Цезарь узнал об этом, но посчитал то время неподходящим для наказания и ограничился порицанием. Однако Равкилл и Эг, посчитав, что Цезарь лишь отложил расправу, сочли за лучшее переметнуться к Помпею.

Воспользовавшись полученной информацией, Помпей в начале июля атаковал укрепления Цезаря сразу в нескольких местах. Прорвать оборону противника Помпею не удалось, но войско Цезаря понесло большие потери. Защитники одного из редутов доложили Цезарю после боя, что в их редут попало около тридцати тысяч стрел, и продемонстрировали ему щит наиболее отличившегося в бою центуриона Сцевы, пробитый в ста двадцати местах.

Спустя неделю Помпей нанес следующий удар, пришедшийся на недостаточно защищенную южную сторону вражеских укреплений. Бой начался ночью. На этот раз помпеянцам удалось прорвать оборону противника и принудить его к бегству. Цезарь вышел навстречу солдатам, тщетно пытаясь повернуть бегущих назад, и едва не погиб. Схватив какого-то рослого и сильного солдата, бежавшего мимо, он приказал ему повернуть обратно. Однако тот поднял меч, и если бы не подоспевший охранник, Цезарь был бы убит. В этом бою Цезарь понес значительные потери: более тысячи воинов пали на поле боя и примерно столько же оказались в плену. Все они, по распоряжению Лабиена, были убиты.

Цезарь приготовился к худшему: его армии грозило полное поражение, если бы Помпей немедленно развил свой успех. Однако с рассветом выяснилось, что Помпей, проявив непонятную осторожность, увел свое войско в лагерь. Узнав об этом, Цезарь сказал своим: «Сегодня победа осталась бы за противниками, если бы у них было кому победить»[56].

Оценив ситуацию и придя к заключению, что при сложившихся обстоятельствах ему Помпея не одолеть, Цезарь свернул свой лагерь и повел войско в Фессалию, рассчитывая заманить Помпея туда, где тот должен будет сражаться в одинаковых с ним условиях, не получая поддержки с моря.

После ухода Цезаря Помпею не составляло труда переправиться в Италию и войти в Рим. Но его главной целью было не восстановление в Риме прежнего государственного устройства, а безоговорочная победа над Цезарем. Узнав, что противник движется к Фессалии, Помпей пошел следом, полагая, что после поражения Цезаря греческие общины не окажут тому поддержки. Помпей также считал, что ему остается измотать войско противника незначительными боями, после чего оно само распадется. Но Помпей недооценил солдат Цезаря. Они страдали от голода и были вымотаны боями, но оставались верны своему полководцу и верили в победу над неприятелем.

Перейдя границу Фессалии, Цезарь подошел к Гомфам. Община этого города ранее по собственному желанию заявила о полной поддержке Цезаря, но узнав о его поражении, предпочла разделить с Помпеем победу, и когда Цезарь подошел к городу, то обнаружил, что городские ворота заперты. Тогда он приказал разбить лагерь и приготовиться к штурму города. В тот же день Цезарь овладел Гомфами, и солдаты, с его дозволения, занялись грабежом. Цезарь редко отдавал взятый город на разграбление, поскольку такие действия противоречили присущему ему милосердию и пагубно влияли на армейскую дисциплину. Однако на этот раз он решил пренебречь своим милосердием, посчитав, что погром, устроенный в Гомфах, произведет должное впечатление на другие фессалийские города и те не станут ему сопротивляться. К утру все мужчины взятого города были убиты, женщины изнасилованы, а дома и лавки разграблены. Старейшины города предпочли принять яд. На следующий день войско Цезаря, захватив в городе порядочную добычу, двинулось дальше, и в самом деле не встречая сопротивления.

Через несколько дней войско Цезаря подступило к Фарсалу, небольшому городу на берегах реки Энипей. Эта местность давно не знала войны. Лишь в далеком 480 году спартанцы мужественно защищали Фермопилы от персов. Теперь военных действий, казалось, не избежать. Помпей, преследуя Цезаря, как и тот, подступил к Фарсалу и разбил свой лагерь на берегу Энипея, неподалеку от лагеря неприятеля.

Однако Помпей и на этот раз не торопился дать противнику решительное сражение, и окружающие стали его обвинять, что он-де воюет не против Цезаря, а против отечества и сената, чтобы навсегда сохранить свою власть. Многие удивлялись: неужели Помпей, имеющий армию, превышающую в два раза числом армию неприятеля, опасается Цезаря? Домиций Агенобарб даже сравнил Помпея с Агамемноном, царем Микен, долгое время не решавшимся сразиться с троянцами, а один из сенаторов, глумясь над Помпеем, во всеуслышание вопрошал у своих друзей: неужели в этом году им не придется полакомиться тосканскими фигами? Наконец Помпей, вопреки своим планам, согласился дать Цезарю решающее сражение.

Помпей, несомненно, был одаренным полководцем, но, как говорит Плутарх, страдал от фатальной доверчивости:

Окружающие вынудили Помпея, для которого слава и уважение друзей были превыше всего, отказаться от собственных планов и увлечься стремлениями других — уступчивость, которая не подобает даже кормчему корабля, не говоря уже о полководце, обладающем неограниченной властью[57].

Оптиматы были настолько уверены в победе Помпея, что начали заранее бороться за престижные должности, распределять консульство по годам, притязать на должность верховного понтифика, которую занимал Цезарь; наиболее алчные зарились на имущество Цезаря и его сторонников, а наиболее злобные готовились к проскрипциям и казням:

Все хлопотали либо о своих почестях, либо о денежных наградах, либо о преследовании своих врагов и помышляли не о том, какими способами они могут победить, но о том, какую выгоду они должны извлечь из победы[58].

Помпей, хотя и согласился дать Цезарю решающее сражение, не спешил выполнить свое обещание. Правда, теперь он каждое утро выводил свое войско из лагеря и выстраивал его в боевую линию. Цезарь отвечал тем же, выстраивая свое войско в нескольких сотнях ярдов от расположения неприятеля. Но тем дело и ограничивалось. Убедившись, что Цезаря не завлечь на невыгодную позицию, Помпей уводил свое войско в лагерь. В те дни произошло лишь несколько небольших конных сражений, но пехота участия в деле не принимала.

Утром 9 августа Цезарь принял решение перевести свой лагерь в другое место — более удобное для подвоза продуктов питания, да и более близкое к пастбищу. Но когда был дан сигнал к выступлению, Цезарю доложили, что, вопреки сложившейся в последние дни привычке, войско Помпея, развернувшись в длинную линию, движется вперед. Цезарь понял, что Помпей наконец-то решился дать бой. Армия Помпея превосходила в два раза числом армию неприятеля, но солдаты Цезаря были более опытными и лучше обучены.

На правом фланге войска Помпея располагались набранные в Малой Азии легионы под командованием Афрания (которого Цезарь несколькими месяцами до этого отпустил на свободу, приняв капитуляцию его войска в Испании). Центр занимал Сципион с сирийскими легионами. Левым флангом пехоты командовал Домиций Агенобарб. Свою главную ударную силу — конницу, намного превышавшую числом конницу Цезаря — Помпей также поставил на левом фланге. Этой конницей командовал Лабиен, на которого возлагалась наиболее значимая задача: обойти правый фланг неприятеля и ударить по противнику с тыла, в то время как пехотинцы ударят по войску Цезаря с фронта.

Помпей разработал хороший план, но Цезарь своевременно увидел, что вся конница Лабиена сосредоточилась на левом фланге противника. Поэтому Цезарь отрядил на свой правый фланг солдат прославленного своей исключительной храбростью Десятого легиона, усилив его несколькими когортами из других легионов и небольшим конным отрядом. Командовать правым флангом Цезарь поручил Публию Сулле, центром — Домицию Кальвину, а левым флангом — Марку Антонию.

Наконец Цезарь отдал приказ к наступлению, и его пехота устремилась на солдат Помпея с копьями на изготовку. Двадцать тысяч ветеранов галльских войн бежали по равнине Фарсал навстречу почти пятидесяти тысячам воинов, собранных по дальним углам Средиземноморья. Но когда Цезарь увидел, что противник стоит на месте, он приказал своим солдатам на время остановиться, чтобы не достигнуть рядов неприятеля утомленными. Такова была дисциплина в его армии, что солдаты разом замерли буквально в броске копья от изумленных воинов Помпея. Центурионы передавали по рядам распоряжение перевести дух перед атакой. После небольшой передышки солдаты Цезаря снова устремились вперед и обрушились на линии Помпея, пустили в ход копья, а затем обнажили мечи. Завязалось сражение.

Тем временем конники Лабиена, как и планировалось Помпеем, стали обходить правый фланг неприятеля, чтобы зайти Цезарю в тыл. Они быстро отбросили небольшой конный отряд, но затем им навстречу выступили солдаты Десятого легиона, в точности выполнившие приказ, который представлял собой новое слово в тактике. Обычно пехота осыпала конницу с расстояния дротиками, а затем бралась за мечи, поражая ноги лошадей и людей. Однако Цезарь велел использовать копья наподобие байонетов, колоть снова и снова, целя врагам в глаза; он не сомневался, что конники отступят, инстинктивно защищая лица. Как он и рассчитывал, кавалерия Помпея запаниковала и обратилась в бегство.

Лишившись поддержки конницы, пехотинцы Помпея начали отступать и наконец, не выдержав натиска неприятеля, бросились врассыпную. Казавшаяся неизбежной победа обратилась в разгром, когда легионы Цезаря довершили дело, потеряв всего лишь около двухсот человек. Потери противника оказались гораздо значительнее: пятнадцать тысяч солдат пали на поле боя (среди них Домиций Агенобарб), а более двадцати тысяч попали в плен. Другие оптиматы поторопились бежать. Осознав, что он проиграл сражение, Помпей поле боя покинул одним из первых. Он укрылся в своей палатке и там узнал от помощника, что воины Цезаря всего в нескольких шагах; тогда он поспешно переоделся в гражданское и в сопровождении нескольких человек уехал из лагеря.

Когда Цезарь пришел в палатку Помпея, он с удивлением увидел немыслимую роскошь — миртовые ветви, изысканные яства, ложа, увитые цветами. Обстановка более напоминала дом, готовый к празднику, а не палатку военачальника. Пока его солдаты вкушали заслуженную еду и устраивались на ночлег, Цезарь прошелся по полю битвы, переступая через трупы и горько качая головой: «Они сами этого хотели. Меня, Гая Цезаря, после всего, что я сделал, они объявили бы виновным, не обратись я за помощью к войскам»[59].

Утешением могло служить разве что число сенаторов-сторонников Помпея, уцелевших в сражении. Цицерон, Катон и прочие либо оставались в Диррахии, либо бежали на восток с Помпеем, однако многие теперь добровольно примкнули к Цезарю. Победитель проявил милосердие по отношению к побежденным и сжег захваченные письма Помпея, чтобы недоброжелатели в будущем не могли возвести поклеп на любого, кто в них упоминался. Мести не будет. Особенно тепло Цезарь приветствовал племянника Катона, Марка Брута, сына своей возлюбленной Сервилии. Брут пришелся Цезарю по душе, и он доверял ему до конца своих дней.

Цезарь выиграл сражение, но до конца войны было еще далеко: Помпею было по силам собрать новую армию. Лабиен, Сципион и Катон готовились отправиться в Африку, чтобы с помощью царя Юбы подготовить силы Помпея к новому выступлению против бунтовщика. Цезарь также узнал о том, что в Испании, где недавно Помпей потерял влияние, подняли восстание кельтиберы, возмущенные злоупотреблениями властей во главе с новым наместником, им назначенным.

Но наибольшую опасность для Цезаря представлял сам Помпей, который мог набрать новую армию и возобновить военные действия. Поэтому Цезарь пустился за ним в погоню. Однако добравшись по Эгнатиевой дороге до Амфиполя, портового города в Македонии, Цезарь узнал, что Помпей только что отплыл со своими сторонниками на Лесбос. Тогда Цезарь нанял небольшое суденышко и отправился следом. В Геллеспонте, проливе между Херсонесом Фракийским и Малой Азией, Цезарь наткнулся на состоявшую из десяти кораблей флотилию помпеянцев. Однако он сохранил присутствие духа и вместо того, чтобы попытаться бежать, окликнул командира флотилии и предложил ему сдаться. Ошеломленный капитан, который одним ударом меча мог положить конец гражданской войне, проявил удивительную покорность и перешел на сторону Цезаря.

Хотя Цезарь спешил, он нашел время побывать в древней Трое не только по той причине, что город этот считался колыбелью славного рода Юлиев, но также и потому, что в Трое три века тому назад побывал Александр Великий. Из Трои Цезарь поплыл дальше на юг вдоль восточного побережья Эгейского моря. В этом месте «Гражданской войны», записок Цезаря, в которых он излагает ее течение, он делает отступление от хронологической последовательности событий и рассказывает о случившихся чудесах в день его победы над помпеянцами при Фарсале. В тот день в Элиде в храме Минервы статуя богини Победы повернулась к порогу храма; в Антиохии ни с того, ни с сего раздались такие громкие крики и такой оглушительный звон мечей, что жители города похватали оружие и поспешили на крепостную стену; в адитоне[60] Пергамского храма неожиданно заиграли тимпаны. Цезарь обычно скептически относился к проявлениям свыше, но на этот раз, видно, решил показать, что боги покровительствуют ему. Слухи о чудесах, предрекших победу Цезаря при Фарсале, быстро распространились, а в Эфесе по случаю этой славной победы сделали запись, сохранившуюся до нашего времени:

Города, люди и племена Азии воздают хвалу Гаю Юлию Цезарю, сыну Гая, верховному жрецу, дважды консулу Рима, потомку Ареса и Афродиты и богу, который явился нам, чтобы спасти все человечество[61].

Цезарь мог бы поместить эту запись в свою работу, но приравнивание героев к богам, получившее распространение на Востоке со времен Александра Великого, в республиканском Риме нашло бы очевидное отторжение. Цезарь в этот период своей карьеры хотел, чтобы его считали не богом, а земным человеком и верным слугой Республики.

В Малой Азии Цезарь узнал о том, что Помпей отбыл на Кипр, а оттуда вместе с женой — в Египет. Чтобы не терять времени впустую, Цезарь всего лишь с одним легионом и восемью сотнями всадников направился вслед за Помпеем в Александрию.

Помпей вошел в гавань Александрии в конце сентября 48 года. В то время в Египте царская власть принадлежала Птолемею XIII, сыну недавно скончавшегося Птолемея XII Авлета, слывшего союзником Рима. Но Птолемею XIII было только четырнадцать лет, и его действиями руководили советники, главными из которых были евнух Потин и военачальник Ахилла. Когда Помпей прибыл в Александрию и с борта корабля попросил о помощи, советники Птолемея, обсудив положение и приняв во внимание, что Помпей после поражения при Фарсале потерял прежнюю силу, положили его убить.

Осуществление замысла поручили Ахилле. Тот взял с собою Септимия, служившего ранее у Помпея центурионом. Оба сели в рыбачью лодку и подошли к кораблю Помпея. Увидев на борту полководца, Септимий приветствовал его на латыни, а Ахилла на греческом языке. Последний пригласил Помпея сесть в лодку, пояснив, что прислать корабль за ним помешали прибрежные отмели, и добавив, что пышная встреча ждет Помпея на берегу. Взяв с собою только двух слуг, Помпей сошел в лодку и помахал рукой смятенной Корнелии, предчувствовавшей несчастье. Заняв место в лодке, Помпей принялся читать маленький свиток с написанной им по-гречески речью к Птолемею. Когда лодка подошла к берегу, Помпей оперся на руку слуги, чтобы легче было подняться, и в это время Септимий, подкравшись сзади, ударил его мечом, а Ахилла вонзил в него нож. Помпей обеими руками натянул на голову тогу, но не уронил своего достоинства и издал только стон, звук которого не дошел до пришедшей в ужас Корнелии.

Помпей Великий, прославленный римский полководец, завоеватель Востока и наиболее одаренный противник Цезаря, нашел свою гибель в заморской рыбачьей лодке.

Глава двенадцатая

КЛЕОПАТРА

Красота этой женщины была не той, что зовется несравненной и поражает с первого взгляда, зато обращение ее отличалось неотразимой прелестью, и потому ее облик, сочетавшийся с редкою убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу.

Плутарх[62]

В 332 году до н. э. Александр Великий, после того как разбил персов в Сирии, а затем захватил Тир и Газу, высадился со своим войском в Египте. Египтяне не оказали македонскому полководцу сопротивления, и он обосновался на побережье страны, где Нил впадает в Средиземное море. Осуществляя завоевания на Востоке, Александр стремился привнести в захваченные им земли эллинистическую культуру и в 331 году основал на египетском побережье Александрию, которая вскоре стала торговым и культурным центром Восточного Средиземноморья. Александрию наводнили товары из Восточной Африки, Индии и Аравии, а вместе с ними в город устремились переселенцы со всего Средиземноморья, включая большое количество переселенцев из Палестины, так что вскоре Александрия стала крупнейшим городом в мире по числу еврейского населения.

После смерти Александра Великого Птолемей, один из его полководцев, стал царем эллинистического Египта, основав династию Птолемеев. В Александрии, своей столице, Птолемей I возвел храмы, дворцы и другие величественные постройки. С Птолемея I по Птолемея XII эти цари греко-македонского происхождения, сменив фараонов, управляли из Александрии Египтом, издавая указы и собирая налоги, но не предпринимая попыток познать египетскую культуру. Птолемеи предпочитали общаться с жившими в стране греками и Александрию покидали лишь от случая к случаю, чтобы совершить увеселительную прогулку по Нилу — или обнажить меч за пределами государства. Местные жители не жаловали иноземных правителей и наделяли их обидными прозвищами, наподобие Толстяка или Ублюдка.

Во времена Цезаря Египет находился в сфере влияния Римского государства. Птолемей XI, умерший в 80 году, завещал свою страну Риму. После него египетским царем стал Птолемей XII Авлет, непопулярный правитель, державшийся у власти благодаря тесным коммерческим связям с Римом и подкупу римских должностных лиц. В 58 году александрийцы изгнали Птолемея XII, но Цезарь, бывший в том году консулом, восстановил на троне Авлета, который пообещал за эту услугу ему и Помпею огромную взятку. Чтобы получить свою долю, Помпей для верности отправил в Египет Авла Габиния, наместника Сирии. В составе войска Габиния начальником конницы служил молодой Марк Антоний, который, возможно, встречался в Александрии с дочерью Авлета, четырнадцатилетней Клеопатрой[63].

Однако Габинию не только не удалось получить всех обещанных денег, но у него не хватило и средств для выплаты жалованья солдатам, в результате чего многие легионеры остались в Египте и женились на местных женщинах. Вместе с нашедшими в Египте приют пиратами, беглыми рабами и местными лиходеями они объединились в отряды наемников, которые то грабили, то защищали Египет от неприятеля. Именно из бывших римских легионеров Помпей и собирался в Египте набрать новую армию.

В 51 году Птолемей XII Авлет умер, оставив соправителями страны восемнадцатилетнюю Клеопатру и ее двенадцатилетнего брата, ставшего Птолемеем XIII. По местному обычаю, Клеопатра и Птолемей стали не только соправителями страны, но и супругами. При Птолемеях царь и царица обычно сотрудничали, но Клеопатра и Птолемей, что называется, не сошлись характерами. Птолемеем руководили советники, евнух Потин и военачальник Ахилла, а у Клеопатры были свои твердые взгляды на управление государством, отличные от устремлений советников Птолемея.

Клеопатра была образованной женщиной. Она первой из Птолемеев стала говорить по-египетски, изучив досконально этот язык. Говорят, она также владела эфиопским, еврейским и несколькими другими иностранными языками, тогда как цари, правившие до нее, не знали даже египетского. В начале своего правления Клеопатра даже принимала участие в обряде принесения в жертву богам священного быка и сопровождала к храму это животное, сидя в лодке (этот факт засвидетельствован иероглифической надписью на каменном монументе, ныне находящемся в Копенгагене). Такое почитание местных обычаев, должно быть, в глазах египтян выгодно отличало Клеопатру от других Птолемеев, относившихся к местным обрядам и ритуалам, в лучшем случае, с безразличием.

Но Клеопатра действовала и с оглядкой на Рим. Когда Бибул был наместником Сирии, то, готовясь напасть на Парфию, он послал двух своих сыновей в Египет за осевшими в этой стране легионерами Авла Габиния, чтобы включить их в свое войско. Однако бывшие солдаты Габиния не захотели оставить Египет, и сыновей Бибула убили. Тогда Клеопатра нашла этих убийц и выслала их Бибулу для наказания, что привело в негодование египтян, посчитавших, что она раболепствует перед Римом. Интриги советников Птолемея заставили Клеопатру оставить Александрию и собрать свою армию. Теперь Птолемей XIII стал управлять Египтом один, пользуясь советами Потина и Ахиллы.

Цезарь прибыл в Александрию в начале октября 48 года всего с одним легионом и восемью сотнями конников. Когда ему принесли голову Помпея, он в ужасе отшатнулся, а когда ему дали принадлежавшее полководцу кольцо с печаткой с изображением льва, держащего меч, Цезарь заплакал. Он не хотел смерти Помпея, собирался его простить и даже, если получится, возобновить триумвират, правда, предоставив ему в этом союзе второстепенную роль. Цезарь попросил, чтобы ему выдали тело Помпея для погребения, но оказалось, что тело это бросили в море на мелководье, после чего слуга Помпея Филипп извлек его из воды и сжег на погребальном костре, сложенном из обломков рыбачьей лодки. Голову Помпея передали его вдове, и она похоронила ее в Италии в Альбанском имении.

Египтяне сочли, что убийством Помпея они добьются расположения Цезаря, но Потин и Ахилла достигли обратного. Цезарь был весьма недоволен тем, что египетские правители украли у него победу над прославленным полководцем. Узнав о гибели своего противника, Цезарь мог бы вернуться в Рим, но он нуждался в деньгах, чтобы продолжить борьбу со сторонниками Помпея. Тогда Цезарь потребовал у Птолемея XIII обещанные Авлетом десять миллионов денариев (эквивалент годового жалованья пятидесяти тысяч солдат). Советник Птолемея Потин тайком возмутился, но дал Цезарю слово прислать деньги в Италию. Тогда Цезарь решил остаться в Александрии до получения денег, пояснив, что отплытию в Рим мешают неблагоприятные ветры. У Цезаря была и другая причина остаться на время в Александрии: противостояние между Птолемеем и Клеопатрой привело к нестабильности в государстве, и этим неустойчивым положением могли воспользоваться советники Птолемея, лелеявшие планы освободиться от вмешательства Рима в дела страны. Александрийцы гордились своей независимостью и видели в появлении Цезаря угрозу их суверенности. Как только Цезарь высадился со своим войском в Александрии, жители города выразили громогласный протест, увидев, что перед Цезарем несут фасции, символизирующее власть Рима. В последующие дни во время уличных столкновений несколько солдат Цезаря были убиты. Однако, вопреки недовольству александрийцев, Цезарь обосновался под защитой стен королевского дворца в ожидании обещанных денег — и чтобы принести мир в охваченный распрями Египет.

В отличие от Рима с его узкими улицами и кривыми проулками, в Александрии были проложены имеющие твердое покрытие прямые, пересекающиеся между собой улицы. Город простирался на несколько миль с севера на юг от побережья Средиземного моря до соленого Мареотийского озера. Пресная вода поступала в Александрию из Нила по проложенному каналу, превышавшему в длину двадцать миль. Рядом с гаванью располагался «царский квартал», в котором находились дворец Птолемея, гробница Александра Великого и Мусейон со знаменитой Александрийской библиотекой папирусных свитков, приобретавшей все литературные сочинения, которые только существовали. Мусейон являлся научным центром, в котором трудились ученые и писатели. Днем там читались лекции для студентов и любознательных посетителей, а по вечерам устраивались застолья, во время которых велись ученые разговоры.

Большинство александрийцев (а их было около миллиона) жили к западу от «царского квартала» между гаванью и Серапеумом. Стоявший на холме Серапеум представлял собой храм, где поклонялись египетскому богу Осирису; следует иметь в виду, что этот культ уже подвергся сильному греческому влиянию. Паломники со всего света, искавшие исцеления или советов божества, толпами стекались в огромный храмовый комплекс, на содержание которого Птолемеи не жалели средств. У входа в гавань Александрии лежал остров Фарос, соединенной с городом дамбой. На Фаросе, в его восточной части, стоял знаменитый стодесятиметровый маяк — одно из семи чудес света. Маяк этот указывал путь кораблям в гавань Александрии, приходившим в этот торговый и культурный центр Востока со всего Средиземноморья.

Из своих покоев в королевском дворце Цезарь видел маяк и простиравшееся за ним море. Еще он видел улицы Александрии, полные раздраженных греков, готовых убить любого попавшегося навстречу римлянина. Евнух Потин прилагал все усилия, чтобы возбудить гнев александрийцев. Также он тайно злоумышлял против Цезаря, боясь, что римский правитель добьется согласия между Птолемеем и Клеопатрой, и тогда он лишится влияния на царя, а с ним потеряет и свою власть. Цезарь же, исходя из того, что именно в его первое консульство был заключен союз между Римом и Птолемеем Авлетом, полагал, что не кто иной, как он сам, должен уладить распри между наследниками Авлета. Поэтому в разговоре с Потином он предложил, чтобы Клеопатра и Птолемей распустили свои войска, и оба явились к нему для мирных переговоров. Потин нехотя согласился, а сам тайно договорился с Ахиллой, чтобы тот привел свое войско к Александрии.

Тем временем Клеопатра решила добиться поддержки Цезаря, но, не имея возможности открыто появиться в Александрии, придумала план, ставший легендой. Плутарх пишет, что Клеопатра, взяв с собой лишь одного из своих друзей, Аполлодора, купца с Сицилии, села в маленькую лодку и с наступлением темноты пристала вблизи царского дворца. Так как иначе было трудно остаться незамеченной, она забралась в мешок для постели и вытянулась в нем во весь рост. Аполлодор обвязал мешок ремнем и внес его через двор к Цезарю. Говорят, что уже эта хитрость Клеопатры показалась Цезарю смелой и пленила его. Он сам поднялся из захолустной Субуры до высот власти благодаря своей смелости и изворотливости ума, и ему понравилась находчивость Клеопатры. Как и большинство римлян, Цезарь считал, что египетские правители по своей природе трусливы и удерживаются у власти благодаря лишь интригам и подкупу нужных людей. Клеопатра опровергла это суждение. Воочию убедившись, что она смела, находчива и умна, Цезарь решил, что Клеопатра сможет стать настоящей правительницей Египта и будет царствовать с учетом интересов Римского государства.

Не вызывает сомнения, что двадцатиоднолетняя Клеопатра прельстила Цезаря. Некоторые источники уверяют, что их любовная связь началась с первой же встречи, но, как представляется, все-таки нельзя точно сказать, когда они разделили ложе впервые. Цезарь в своих записках ни слова не говорит о физической близости с Клеопатрой, а рассказывает только об их чисто деловых отношениях. Однако античные авторы без тени сомнения говорят о любовной связи Цезаря с Клеопатрой. Конечно, можно задаться вопросом, зачем пятидесятидвухлетнему Цезарю, представителю римской аристократии, было нужно вступать в любовную связь с египетской царицей, если римляне обычно считали восточных женщин коварными искусительницами? Одни ответят, что Цезарь был отъявленный женолюб, который мог посчитать, что молодая египетская царица украсит вереницу его побед на бранном поле любви. Однако другие скажут, что если Цезарь просто хотел познать любовь экзотической женщины, ему не надо было соблазнять Клеопатру — в Александрии было множество египтянок, которые бы с легкостью уступили ему. Цезарь не был столь безрассуден, чтобы домогаться любви Клеопатры, если бы он не преследовал определенных политических целей. Цезарь стремился упрочить контроль Римского государства над богатой страной и извлечь из этого и личную выгоду. Клеопатра, сблизившись с Цезарем, могла бы ему в этом помочь.

А что давала Клеопатре любовная связь с Юлием Цезарем? На это ответить просто. Связь с Цезарем приносила Клеопатре власть в государстве. Армия Птолемея намного превосходила числом и мощью ее собственные войска; к тому же на стороне Птолемея было местное население. Без поддержки извне у Клеопатры не было шансов вернуть себе трон. Если бы дело дошло до военных действий, Клеопатра потерпела бы поражение, и, вероятно, ей бы пришлось искать пристанище за границей. Поддержка же Цезаря означала для Клеопатры и поддержку всего Римского государства. Мы не знаем истинных чувств Клеопатры к Цезарю. Возможно, ее влюбленность была притворной, но так или иначе она смогла увлечь Цезаря, и если бы у нее родился от него сын, Клеопатра могла бы даже рассчитывать, что в будущем он сможет объединить Рим с Египтом, как в свое время Александр Великий объединил Грецию с завоеванными им землями на Востоке.

В ту же ночь, когда Цезарь встретился с Клеопатрой, он попросил привести к нему ее брата, надеясь их примирить. Увидев рядом с Цезарем Клеопатру, Птолемей пришел в изумление. Он еще больше удивился, когда до него дошло, что Цезарь держит сторону Клеопатры. Птолемей пришел в бешенство, выбежал из дворца, на глазах у ранних прохожих сорвал с головы корону и разрыдался. Александрийцы знали, что Птолемей вздорный молодой человек и к тому же марионетка своих советников, но и они возмутились, узнав, что Птолемея унизил римский военачальник. У дворца собралась взбудораженная толпа, грозившая силой ворваться внутрь. Тогда Цезарь вышел к собравшимся и хладнокровно им объяснил, что он всего лишь пытается выполнить волю Птолемея XII Авлета — установить в Египте мир и спокойствие. Затем Цезарь собрал ассамблею, на которой призвал знатных александрийцев восстановить соправление Птолемея и Клеопатры. Чтобы подсластить пилюлю, Цезарь пообещал вернуть египтянам Кипр, завоеванный Катоном за несколько лет до этого.

В течение нескольких последующих дней Цезарь пытался восстановить в Александрии спокойствие и уладить конфликт между Птолемеем и Клеопатрой. Но когда он уже было подумал, что добился некоторого успеха, к Александрии подошло двадцатитысячное войско Ахиллы, а египетский флот грозил нападением на стоявшие в гавани римские корабли. Тогда Цезарь послал своих представителей, включая побочного сына Митридата VI, в Сирию и Малую Азию за так необходимым ему подкреплением. Затем Цезарь взял под стражу Птолемея XIII и приказал казнить Потина. Но положение Цезаря не улучшилось: Ахилла ввел свое войско в Александрию и занял весь город, за исключением тех кварталов, что находились в руках у Цезаря.

После того как Ахилла ввел свое войско в Александрию, Цезарь, располагая всего одним легионом и восемью сотнями конников, смог удержать только дворцовый комплекс, территорию, примыкавшую к этим постройкам с юга, а также часть гавани, где стоял его флот. Первый удар Ахиллы Цезарь отбил, но вскоре он понял, что ему придется вести войну, своим характером не похожую на все предыдущие, в которых ему довелось участвовать. И в самом деле, непохожая на другие, война стала реальностью. В городе просто не было места для обычного боевого построения легиона, да и от конницы особого толку не было. Римскому войску пришлось вести уличные бои, сражаясь за каждый дом и за каждую пядь земли.

Чтобы обезопасить занимаемый им «царский квартал», Цезарь распорядился возвести в нужных местах подвижные навесы и башни, обнести рвом всю его территорию и разрушить дома, прилегавшие к этому рву с вражеской стороны. По распоряжению Цезаря, римляне не штурмовали эти дома через хорошо охранявшиеся ворота, а пробивали стены домов тараном через пробоину в соседнем уже захваченном доме. Пробив стену дома, римляне устремлялись в пролом, уничтожали врагов и приступали к захвату и разрушению очередного строения тем же манером. К удовлетворению Цезаря, при этом не возникало пожара: дома в Александрии были сложены из огнеупорного кирпича и имели крышу из черепицы.

Ни один поступок Цезаря нисколько не устрашил александрийцев. Гонцы спешили во все города Египта, призывая восстать заодно против ненавистных римлян. Тысячи людей по всему городу собирали оружие и боеприпасы. Буквально за ночь по всей Александрии открылись десятки мастерских, где ковали копья, мечи и другое оружие. Богатые люди даже вооружали доверенных рабов и поручали последним нести дозор в стратегических точках города, а солдат, прежде стоявших на карауле, посылали на передовую. На улицах города появились баррикады высотой до сорока футов, а у низких домов александрийцы выстроили высокие башни, чтобы с них обстреливать римлян. Кроме того, они соорудили подвижные башни, которые можно было передвигать с помощью лошадей в нужное место. Таким образом, александрийцы не только защищали свои укрепления, но и нападали на неприятеля.

При этом горожане не только готовились к обороне, но и при всяком удобном случае дерзко нападали на римлян. Будучи искусными мастерами, что, пусть неохотно, признавали сами римляне, они без труда воспроизводили все виды вооружений, применявшиеся врагами, и все их воинские приемы. И даже когда сражение разгорелось, они продолжали обсуждать эти приемы и тактику. Споров было много, но все соглашались, по крайней мере, в одном — врага необходимо разбить:

Римляне давно замышляют покорить нашу страну. Несколько лет назад в Египте стоял со своим войском Габиний, а теперь вслед за Помпеем в Египет явился Цезарь, но смерть Помпея не помешала ему остаться в нашей стране. Если мы не изгоним Цезаря, Египет станет римской провинцией[64].

Александрийцы хорошо понимали, что они обязаны разбить войско Цезаря до подхода к римлянам подкреплений.

Пытаясь сломить сопротивление римлян в городе, Ахилла также распорядился атаковать римский флот, стоявший в гавани близ дворца, а затем и захватить саму гавань, чтобы отрезать Цезаря от ожидавшихся подкреплений. Римляне отбили атаку, повредив немало вражеских кораблей. Но затем Цезарь понял, что ему не удержать малыми силами все свои корабли и приказал большую часть их сжечь. Огонь с кораблей перекинулся на дома, склады, а затем на стоявшую на возвышенности библиотеку, равной которой не было во всем мире. Ученые до сих пор ведут спор, сгорел ли при том пожаре весь ее фонд, но даже если сгорела только часть ее папирусных свитков, то и эта потеря невосполнима.

Затем Цезарь на оставшихся кораблях высадил свое войско на Фаросе, острове, лежащем у входа в гавань. Захватив Фарос, Цезарь поставил там гарнизон, обеспечив тем самым безопасный подход ожидавшихся подкреплений. Хотя Цезарь не пишет об этом в своих трудах, но, оказавшись на Фаросе, он, должно быть, поднимался на верхнюю площадку знаменитого маяка, чтобы полюбоваться открывавшейся перспективой.

Тем временем Арсиноя, младшая дочь Птолемея XII Авлета и сестра Клеопатры, отправилась в стан Ахиллы вместе со своим наставником евнухом Ганимедом. Цезарь намеревался сделать Арсиною и ее брата Птолемея XIV, младшего из детей Птолемея XII, подвластными ему правителями Кипра, но Арсиноя надеялась овладеть вакантным престолом в Александрии. Она, как и ее сестра Клеопатра, была умной, напористой и расторопной особой и намного превосходила решительностью и хваткой своих неуверенных в себе братьев. Ахилла вскоре осознал, что Арсиноя хочет присвоить себе верховную власть. Между ними начались распри, и Арсиноя, заручившись поддержкой войска, приказала убить своего соперника. После смерти Ахиллы войском от имени Арсинои стал командовать Ганимед.

Возглавив войско, Ганимед пришел к мысли, что можно значительно ухудшить положение неприятеля, если отрезать его от пресной воды. Питьевая вода подавалась в Александрию из Нила по подземным каналам с отводами в каждый дом. Войско Цезаря стояло в северной части города, куда вода подавалась в последнюю очередь. Не имея возможности перекрыть все каналы, ведущие в эту часть города, Ганимед приказал закачивать в них воду из моря. Солдаты Цезаря поначалу никак не могли понять, почему вода стала солоноватой, но когда вода стала совсем негодной к употреблению, они уразумели, в чем дело.

Солдаты могли долгое время недоедать, но обойтись без воды были не в состоянии и потому впали в панику и потребовали от Цезаря уйти из Египта. Цезарь воспринял это требование не с гневом, как было несколько лет назад, но с пониманием: он объяснил, что отход невозможен — и не нужен. Ведь они не смогут оставить свои позиции незаметно, и, едва лагерь начнет сворачиваться, александрийцы преодолеют возведенные баррикады и не дадут погрузиться на корабли. Тут не Галлия с ее холмами и лесами, где можно укрыть армию, но равнина, отлично просматриваемая с городских стен. В любом случае Ганимед им не угроза. Александрийцы черпают воду из Нила, поскольку в городе слишком много жителей, чтобы напоить всех из колодцев; но нас-то, сказал он солдатам, куда меньше, а потому нам хватит и колодцев. Римляне приободрились и принялись копать. К утру они получили воду.

Солдаты Цезаря воспрянули духом, а вскоре еще более ободрились, когда узнали, что к побережью Египта подошли корабли Домиция Кальвина с продовольствием и оружием на борту. Однако Домиций пришел в Египет на парусниках (арендованных у купцов) и из-за сильного восточного ветра до Александрии дойти не смог и бросил якорь в нескольких милях западнее, в ожидании попутного ветра. Узнав об этом, Цезарь решил с помощью своих гребных кораблей привести флот Домиция в город. Он сел на корабль и велел всему флоту следовать за собой, но войско оставил в Александрии, чтобы держать оборону.

Добравшись до стоявшего на якоре флота Домиция, Цезарь взял эти корабли на буксир и при слабом противном ветре пошел обратно в Александрию. Во время встречи с Домицием Цезарь послал гребцов за водой, и несколько человек, отдалившихся от берега моря, были захвачены неприятелем. От них александрийцы узнали, что у Цезаря нет на борту солдат, и, решив воспользоваться благоприятной возможностью, вывели весь свой флот навстречу неприятельским кораблям. Один из кораблей Цезаря, укомплектованный родосскими моряками, отбился от строя; александрийцы решили начать с него и атаковали родосцев силами нескольких кораблей. Цезарь поначалу решил, что раз родосские моряки сами виновны в том, что отбились от строя, то пусть они сами и отбиваются, но увидев, что родосцы храбро дерутся, поспешил им на помощь. Бой закончился полной победой римлян: противник потерял два корабля и большое число людей.

Александрийцы были удручены поражением, тем более что потерянные в сражении с Цезарем корабли были не первыми, утраченными в боях. За несколько последних недель римляне уничтожили большую часть их флотилии. Александрийцы считали себя искусными моряками и со страхом спрашивали себя: если мы не смогли одолеть римлян на море, то разве сумеем победить их на суше?

Ганимед понимал, что подобные настроения гораздо опаснее реально существовавшей римской угрозы, и потому во всеуслышание уверил александрийцев, что они построят новые корабли, да еще лучше тех, что имели, и тогда навеки изгонят коварных римлян из независимого Египта. И александрийцы принялись за строительство кораблей. Им не хватало леса, и тогда на изготовление весел пошли стропила общественных зданий, крыши которых пришлось снести. Кроме того, александрийцы стали чинить старые корабли, давно стоявшие на причале, а с Нила привели в город сторожевые суда. Александрийцы работали с огоньком и за несколько дней, вопреки ожиданиям, построили двадцать семь кораблей. Конечно, это не были корабли океанского плавания, но в прибрежных водах они представляли собой грозную силу.

Цезарь понял, что морского боя не избежать, и, чтобы опередить неприятеля, вывел свой флот в составе тридцати четырех кораблей к западной части гавани. У Цезаря было девять родосских кораблей, восемь — понтийских, двенадцать — византийских и пять — киликийских. На правом фланге он поместил родосские корабли, на левом — понтийские. Остальные корабли образовали вторую линию. Александрийцы также без колебаний вывели и выстроили свой флот. Во фронте у них были двадцать два корабля, а остальные, ожидая своего часа, встали во второй линии. Между двумя флотами были отмели с узким проходом, и было ясно, что первый, кто войдет в этот проход, окажется в затруднительном положении как при развертывании, так и при возможном отходе.

Родосскими кораблями командовал Эвфранор, опытный и храбрый моряк. Как только он заметил, что Цезарь колеблется, он крикнул ему: «Цезарь, ты боишься, что если ты войдешь в эти отмели с первыми кораблями, то вынужден будешь принять сражение, прежде чем успеешь развернуть остальной флот. Предоставь это дело нам, мы выдержим сражение, и ты в нас не ошибешься, лишь бы только остальные немедленно последовали за нами»[65]. Цезарь дал сигнал к бою. Родосские корабли смело вошли в проход и, миновав эту узость, не только развернулись с большим успехом и ловкостью, но и протаранили один из вражеских кораблей. За родосцами последовали остальные римские корабли, и бой разгорелся.

За боем, взобравшись на крыши домов, наблюдали и александрийцы, и римляне. Первые понимали, что если их моряки возьмут верх, то они захватят всю гавань, и станет осуществимым атаковать противника с моря. Римляне также отчетливо понимали, что если Цезарь проиграет сражение, то они окажутся отрезанными от внешнего мира. Опасения эти не оправдались. Римляне одолели александрийцев, потопив три вражеских корабля и захватив два. Остальные суда противника спаслись бегством, укрывшись в западной части гавани и оставив ее восточную часть в руках римлян.

Цезарь хотя и одержал победу над вражеским флотом, он тем не менее понимал, что не одолеет александрийцев, пока не овладеет всей гаванью. Пока в руках римлян была лишь восточная часть этой гавани, да еще малая территория вокруг маяка на Фаросе. Поэтому Цезарь решил полностью захватить этот остров, а заодно и плотину, соединявшую Фарос с городом. Согласно этому плану, он посадил на небольшие суда и лодки несколько тысяч своих солдат и приказал им высадиться на острове. Поначалу переправа изрядно напоминала катастрофическую высадку в Британии. Александрийцы пытались отбить атаку. С подошедших судов и с крыш прибрежных домов они стали осыпать неприятеля копьями, стрелами и метательными снарядами. Но едва римляне все же высадились на острове, александрийцы в панике отступили. Одни побежали к городу по плотине, другие бросились в море, чтобы достичь города вплавь. В этом бою александрийцы понесли большие потери, а шесть тысяч попали в плен, чтобы в будущем стать рабами. Цезарь разрешил солдатам разграбить Фарос, после чего повелел снести все дома. Этим он хотел продемонстрировать неприятелю, что и Александрию ждет та же участь, если александрийцы не признают власть Рима.

Но александрийцы сражались не только за свою жизнь, но и за независимость своего государства и не собирались сдаваться. Они сумели удержать южную часть плотины и там укрепиться.

На следующий день римляне предприняли новое наступление, чтобы овладеть всей плотиной. Однако узость плотины не позволила римлянам развернуть широкое наступление, и оно захлебнулось. Тогда они начали обстреливать неприятеля с кораблей, но и противник подтянул к плотине свои корабли, отвечавшие не менее смертоносным огнем. На исходе четвертого часа боя александрийским судам удалось зайти в тыл неприятелю и высадить на плотине свои войска. Оказавшись неожиданно в окружении, римляне ударились в панику и пустились бежать к своим кораблям. Часть солдат сумела до них добраться, но те от перегрузки пошли ко дну. Другая часть попыталась сопротивляться, но была перебита александрийцами.

Цезарь, насколько мог, пытался удержать солдат на плотине, но только не преуспел. Затем, увидев, что и его корабль от перегрузки идет ко дну, Цезарь бросился в воду и поплыл к берегу. В детстве он знатно плавал, но в пятьдесят два года, да еще в воинском снаряжении, плыть было предельно трудно. Тем не менее, чтобы не потерять свои записи, он держал их высоко над водой, а греб только одной рукой. Еще говорят, что Цезарь спасал и свой пурпурный военный плащ, сжимая его в зубах, когда плыл. По другому источнику, плащ этот, наоборот, достался александрийцам, которые выставили его на всеобщее обозрение. Однако главное в том, что наступление Цезаря закончилось неудачей. В бою за плотину Цезарь потерял четыре сотни солдат и еще большее количество моряков. Правда, Фарос римляне не утратили, но моральная победа осталась за неприятелем.

Однако поражение не только не привело римлян в смятение, но даже их обозлило, и они с еще большей отвагой сражались против александрийцев, пытавшихся прорвать оборону противника и овладеть «царским кварталом». Римляне не могли вынести саму мысль о том, что египтяне в чем-то их превосходят. Легионеры вели с горожанам яростные схватки, и так продолжалось целый день. Горожане изумлялись тому, что римское войско черпает силу в поражении, тогда как любое другое давным-давно пало бы духом.

Не в силах одолеть римлян, александрийцы послали к Цезарю своих представителей. Сославшись на то, что им надоели правление взбалмошной Арсинои и жестокая тирания ее приспешника Ганимеда, они попросили Цезаря отпустить находившегося у него под охраной Птолемея XIII, добавив, что если законный царь изъявит свою монаршую волю перейти под покровительство Цезаря, то все население согласится с таким решением.

Поразмыслив над просьбой александрийцев, Цезарь решил пойти им навстречу, хотя мало верил в их искренность. В то же время он допускал, что если александрийцев возглавит законный царь, то они могут и в самом деле пойти на значительные уступки, а если александрийцы его обманывают и просто хотят сменить Арсиною на Птолемея, то будет благовиднее и почетнее вести войну с законным царем, а не с самозваной царицей и ее евнухом. Кроме того, как посчитал Цезарь, появление Птолемея XIII в лагере неприятеля вызовет распри и разногласия между сторонниками царя и приспешниками Арсинои и Ганимеда, что несомненно ослабит силы противника, если александрийцы не откажутся от войны, и тогда, когда римляне одолеют александрийцев, станет справедливым и правомерным сместить Птолемея XIII и привести к управлению Клеопатру и Птолемея XIV, которые станут следовать воле Рима.

Когда Птолемей узнал, что его собираются отправить к сородичам, он неожиданно разразился слезами и стал упрашивать Цезаря оставить его у себя. Но как Цезарь и думал, как только молодой царь оказался в стане александрийцев, он энергично повел войну против римлян. Солдаты Цезаря стали качать головами и дивиться тому, что над чрезмерной добротой Цезаря насмеялся лукавый мальчик. Им было невдомек, что, отпуская Птолемея к александрийцам, Цезарь преследовал определенные цели, сулившие немалые выгоды. Хотя Птолемей и продолжил военные действия, в стане александрийцев, как и полагал Цезарь, начались распри, в результате которых Арсиною и Ганимеда заставили силой уступить власть Птолемею, которым стали руководить несведущие в военном деле советники.

В течение нескольких последующих недель александрийцы потерпели ряд неудач. Узнав, что к Цезарю движутся транспортные суда с продовольствием на борту, александрийцы послали свой флот к дельте Нила. Как только об этом дали знать Цезарю, он немедля послал туда же свой флот, которым командовал Тиберий Нерон. Римляне одержали победу, потопив несколько неприятельских кораблей и рассеяв другие. Правда, в этом бою они и сами потеряли корабль, которым командовал Эвфранор. Увлекшись преследованием одного из вражеских кораблей, Эвфранор потерял связь со своими и, когда его окружили, погиб в неравном бою.

В начале марта к Пелусию, городу у восточного устья Нила, подошел Митридат из Пергама во главе целой армии, набранной в Палестине, Сирии и Аравии. Это было то самое подкрепление, которого давно дожидался Цезарь. В состав армии Митридата входили три тысячи иудеев, влившиеся в войска по распоряжению правителя и первосвященника Иудеи Иоанна Гиркана II и его влиятельного советника Антипатра. Гиркан и Антипатр решили поддержать Цезаря, рассчитывая на то, что он станет союзником Иудеи, в отличие от Помпея, который во время своей восточной кампании отторг от Иудеи часть территории да еще надругался над святынями Иерусалимского храма.

Вскоре Митридат после ожесточенного сражения с египтянами взял Пелусий и поспешил в Александрию на соединение с Цезарем. Но чтобы не форсировать дельту Нила с ее большим числом протоков и рукавов, Митридат пошел из Пелусия на юго-запад, форсировал Нил выше устья реки вблизи нынешнего Каира и затем направился на соединение с Цезарем.

Узнав о появлении армии Митридата, основные силы войска александрийцев оставили город и, погрузившись на корабли, отправились вверх по Нилу, чтобы помешать дальнейшему продвижению неожиданно появившихся новых вражеских войск. Не бездействовал и Цезарь. Как только основные силы александрийцев ушли из города, он пустился в погоню. Посадив свое войско на корабли, он пошел на восток к дельте Нила, но ночью, чтобы избежать морского сражения с неприятелем и ввести его в заблуждение, Цезарь развернул свои корабли, направился в противоположную сторону и, миновав Александрию, высадился в миле от города. Затем ускоренным маршем он обогнул Мареотийское озеро и соединился с армией Митридата до появления войска александрийцев.

На следующий день 27 марта 47 года римляне атаковали подошедшее войско александрийцев. Сражение длилось до вечера и закончилось полной победой римлян. Птолемей бежал с поля боя и утонул в реке, когда его лодка перевернулась. Воодушевленнэй победой, одержанной после трех месяцев кровопролитных боев, Цезарь во главе конницы поспешил вернуться в Александрию. Население города встретило его у ворот и стало молить даровать им прощение. Цезарь мог бы обратить александрийцев в рабов, но Александрия находилась в сфере экономических интересов Римского государства, и опустошение города в планы Цезаря не входило. Он даровал прощение горожанам и направился во дворец, где его ждала Клеопатра.

Овладев Египтом, Цезарь возвел на царский престол Клеопатру, а в качестве ее нового соправителя — двенадцатилетнего Птолемея XIV. Им же он передал власть над Кипром, что, должно быть, сделал в пику Катону, потратившему несколько лет на то, чтобы подчинить этот остров Риму. Хотя Птолемей XIV формально и делил власть с Клеопатрой, реальной власти он не имел, что и предусматривал Цезарь. Арсиною доставили в Рим закованной в кандалы, чтобы в дальнейшем, во время триумфа Цезаря, провести ее в качестве пленницы вместе с Верцингеторигом по улицам Рима. Чтобы в Александрии после его отъезда не возникли волнения, Цезарь оставил в городе три легиона.

Но почему же Цезарь не присоединил, как планировал, Египет к Римскому государству? Он мог бы легко подавить сопротивление египтян на юге страны, овладеть всеми ее ресурсами, объявить Египет новой римской провинцией и назначить ее наместника. Вероятно, Цезарь осознавал, что наместник процветающей и богатой страны — кто бы он ни был, даже прямой и честный Катон — может стать ему конкурентом в борьбе за власть в Риме. Наместник такой провинции, как Египет, мог бы поднять восстание против Рима или ввести эмбарго на поставки Риму зерна. Поэтому Цезарь поступил весьма рассудительно, определив правительницей Египта обязанную ему своим положением Клеопатру (не говоря о ее сердечной привязанности к нему). Цезарь также правильно поступил, оставив в Египте три своих легиона, без которых Клеопатра вряд ли бы продержалась у власти. Наконец, Цезарь, чтобы быть в полной мере уверенным в оставленных им в Египте войсках, назначил их командиром Руфина, сына своего вольноотпущенника (сделав тем самым беспрецедентное назначение).

Одержав победу над войском Птолемея XIII, Цезарь мог бы поехать в Рим, чтобы заняться государственными делами и подготовить военные выступления против остатков войск помпеянцев, стоявших в Африке и Испании, однако говорят, что после этой победы Цезарь сначала, взяв с собой Клеопатру, отправился в месячную увеселительную поездку по Нилу. Правда, некоторые античные авторы, равно как и нынешние исследователи древнеримской истории, или опускают это событие в жизни Цезаря, или вовсе отрицают его, но есть все основания полагать, что это путешествие состоялось, а его главной целью являлось не праздное времяпрепровождение, а знакомство с долиной Нила, являвшейся житницей не только Египта, но и отчасти Рима. Если Цезарь и собирался сделать Египет римской провинцией, ему надо было прибрать к рукам не только побережье страны, но и долину Нила. Стоит отметить, что в переходе по Нилу участвовало четыреста кораблей с солдатами на борту. Цезарь хотел продемонстрировать местным жителям могущество Рима и предотвратить возможное выступление против римлян.

Весной 47 года Клеопатра родила сына, назвав его Птолемеем XV, но александрийцы в насмешку дали ему имя Цезарион («Маленький Цезарь»). Однако некоторые античные авторы отрицают причастность Цезаря к рождению Птолемея, иные, повествуя о жизни Цезаря, и вовсе обходят этот вопрос стороной. И все же разумно признать, что Цезарь был отцом Птолемея (Цезариона), что допускали его друзья. В любом случае Цезарь никогда не увидел бы в сыне египетской царицы угрозу для Рима; в его глазах мальчик, потомок случайной интрижки, мог разве что оказаться полезным для обеспечения верности Клеопатры. А вот как отнеслась к появлению Цезариона Кальпурния, можно только гадать.

Глава тринадцатая

АФРИКА

Я не желаю, чтобы тиран, творя беззаконие, еще и связал бы меня благодарностью, — сказал Катон. — В самом деле, ведь он нарушает законы, даря, словно господин и владыка, спасение тем, над кем не должен иметь никакой власти.

Плутарх[66]

Когда в начале июня 47 года Цезарь, наконец, покинул Александрию, он стал получать удручающие известия. В Африке Сципион, Катон и бывший легат Цезаря Лабиен при поддержке нумидийского царя Юбы, готовясь высадиться в Италии, собрали огромную армию, в которую входили четырнадцать легионов, несколько тысяч нумидийских всадников и несколько десятков слонов. Они угрожали вторгнуться в Италию и уже предприняли набеги на Сицилию и Сардинию.

В Дальней Испании Квинт Кассий Лонгин, назначенный Цезарем наместником этой провинции, своей непомерной жадностью и стяжательством настолько возмутил местное население, что испанцы восстали и изгнали его из страны.

Но наибольшую озабоченность Цезаря вызвало положение в Малой Азии. Фарнак, сын Митридата Великого и царь Боспорского государства, высадился на южном берегу Черного моря и разбил армию легата Цезаря, Домиция Кальвина, усиленную войском тетрарха Галатии Дейотара. Домиций торопился к Цезарю в Египет и потому схватился с врагом, толком не подготовившись. Он потерял большую часть войска, но сам сумел бежать и укрылся в римской провинции Азия. Одержав эту победу, Фарнак занял Понт, бывшее отцовское царство, и истребил римское население.

Тревожило Цезаря и положение в Риме. К тому времени (после победы при Фарсале) Цезарь был объявлен диктатором, но в его отсутствие Римом управлял Марк Антоний, действовавший по отношению к неугодным с позиции силы. В городе было множество нерешенных социальных проблем, включая извечные распри между должниками и кредиторами. Однако вместо того, чтобы заняться городскими делами, Антоний убыл в Кампанию, где зрело недовольство солдат, расквартированных близ Неаполя. Во время его отсутствия в Риме начались беспорядки: погромы, грабежи и насилия. Когда Антоний вернулся, сенат его обязал навести в столице порядок любыми средствами. По мнению Марка Антония, для этого следовало ввести в город войска и истребить сотни римлян, озлобленных своим бедственным положением, а зачинщиков беспорядков сбросить с Тарпейской скалы (отвесного утеса с западной стороны Капитолийского холма).

Происходившие в Риме события встревожили Цезаря, и все же прежде чем вернуться в столицу, он решил первым делом побывать в восточных римских провинциях, чтобы навести там порядок и обеспечить их безопасность. Успехи Фарнака наглядно продемонстрировали, что нестабильностью в римских провинциях и в землях, союзных Римскому государству, могут воспользоваться агрессоры и, прежде всего, Парфянское царство. Во время посещения восточных земель Цезарь также намеревался наградить тех людей, кто верно служил ему, и, что было совсем не лишним, пополнить свои денежные ресурсы.

Сначала Цезарь посетил Палестину, совершив длительный переход вдоль побережья Средиземного моря. Там он подтвердил права Гиркана II на царский престол и сан первосвященника, а Антипатру даровал статус римского гражданина. Этот статус получил и сын Антипатра Ирод. Цезарь, должно быть, встречался с этим молодым человеком, ставшим впоследствии царем Иудеи, который в пору своей всесильности придал новый блеск Иерусалимскому храму и с именем которого связана евангельская легенда об избиении младенцев в Вифлееме и «во всех пределах его».

В провинциях и землях по пути своего следования Цезарь собирал деньги, обещанные ими раньше Помпею за покровительство, а в Тире опустошил храм Геркулеса. Он также поощрял восточный обычай вручения золотых венцов проходящим через город победителям. Цезарь взимал эти поборы, как говорит его биограф Дион Кассий, не из корысти, а для содержания армии. Сам Макиавелли одобрил бы прямоту Цезаря по этому поводу:

Власть монарха зависит от двух слагаемых: армии и денег. Благодаря им она возникает, на них держится и за их счет возрастает. Армия нуждается в деньгах, а деньги добываются силой оружия. Потеря одной слагаемой приводит и к утрате другой[67].

Затем Цезарь побывал в Сирии, где уладил распри и разногласия между местными официальными лицами. Сирия граничила с Парфией, и Цезарю было необходимо обеспечить стабильность в этой провинции, равно как и ее безопасность. Проведя в Сирии несколько дней, он поставил во главе местного войска своего друга и родственника Секста Юлия Цезаря, а сам отправился в Киликию. Остановившись в Тарсе, главном городе этой провинции, Цезарь вызвал к себе представителей всех местных общин, а также людей, ранее поддерживавших Помпея, а затем отрекшихся от него после поражения полководца. Среди последних был Гай Лонгин Кассий, бывший командующий флотом Помпея (впоследствии возглавивший заговор против Цезаря). За Кассия вступился Брут, его шурин, и Цезарь благосклонно его простил. И напрасно, ибо, по словам Цицерона, Кассий уже тогда замышлял убить Цезаря.

Оставив Киликию, Цезарь прибыл в Галатию. Там к нему явился тетрарх Дейотар с покорной просьбой его простить за поддержку Помпея, к которой его принудили силой. Далее он сказал, что не его дело вмешиваться во внутренние дела Римского государства, союзником которого он неизменно являлся, а примкнул он к Помпею лишь потому, что в то время в его краях начальствовали Помпей и его сторонники и он был вынужден им подчиниться.

Цезаря пояснение Дейотара не убедило. Он заявил ему, что тот, принимая решение присоединиться к Помпею, должен был знать, что выступает против законной власти, ибо Цезарь в то время являлся одним из консулов. Все же Цезарь не стал наказывать Дейотара, оставив за собой право рассмотреть его дело в будущем, и лишь потребовал от него передать ему свое войско, которое и включил в свою армию.

Укрепив свою армию, Цезарь в августе 47 года направился в Понт, царство на севере Малой Азии. К тому времени в Понте воцарился Фарнак, сын Митридата Великого, разбивший войско легата Цезаря Домиция Кальвина. Когда Цезарь неожиданно появился у Зелы, города близ побережья Черного моря, Фарнак послал к нему своих представителей, которые сообщили, что царь Понта настроен миролюбиво и его единственное желание — сохранить независимость отцовского царства. Далее они подчеркнули, что Фарнак никогда не оказывал помощи помпеянцам. В заключение послы попросили Цезаря не предпринимать против Понта военных действий. Цезарь не внял их просьбе, заявив, что не может заключить мир с правителем, который, захватив Понт, истребил проживавших в стране римских граждан.

Фарнак и Цезарь стали готовиться к сражению. Холмистая местность определила их диспозицию: оба войска заняли по холму, отделенному друг от друга глубокой долиной протяжением около мили. Когда римляне еще занимались укреплением лагеря, производя шанцевые работы, Цезарь неожиданно увидел, что солдаты противника спускаются по крутому склону в долину.

Действия Фарнака привели Цезаря в изумление: ведь если противник намерен атаковать римский лагерь, солдатам Фарнака придется взбираться в гору, что поставит их в трудное положение. Вероятно, Фарнак просто хочет продемонстрировать свою силу и в долине остановит солдат. Однако солдаты противника тем же шагом, каким спускались в долину, стали подниматься на холм, занятый Цезарем. Не ожидая такой атаки, Цезарь был застигнут врасплох. Ему пришлось срочно отозвать солдат от работ и выстраивать войско. Римляне пришли в замешательство. Оно еще более увеличилось, когда их стали атаковать четырехконные царские колесницы с серпами. Но постепенно римляне обрели спокойствие духа и, восстановив боевой порядок, стали теснить противника, пользуясь своим более выгодным положением на холме. Солдаты Фарнака начали отступать по крутому склону холма, сбивая с ног тех, кто подпирал их сзади. В результате ожесточенного рукопашного боя римляне разбили противника. Цезарь настолько обрадовался быстрой победе, что позволил солдатам разграбить Зелу.

Сообщая о битве при Зеле в Рим одному из своих друзей, Цезарь выразил внезапность и быстроту этой победы тремя словами:

Veni. Vidi. Vici.

(Пришел. Увидел. Победил.)

На латыни эти слова, имеющие одинаковое окончание, создают впечатление убедительной краткости.

Из Понта Цезарь направился к побережью Средиземного моря, намереваясь наконец вернуться в Италию. По пути он собирал подати с подвластных Риму земель и вершил правосудие. Митридату Пергамскому, в благодарность за его военную помощь в Египте, Цезарь передал в управление часть Понтийского царства и часть Галатии, урезав этим последним владения Дейотара, которому к тому же пришлось изрядно раскошелиться за свои прегрешения. От более тяжкого наказания Дейотара спас Брут, заступившийся за своего бывшего делового партнера.

Отплыв в Италию, Цезарь высадился в Брундизии, где его возвращения ждал Цицерон. Тот одно время держал сторону помпеянцев и теперь опасался гнева диктатора, но все-таки счел за лучшее самому предстать перед ним. Цицерон зря опасался. Когда Цезарь увидел его на дороге, он спешился, бросился к Цицерону, по-дружески обнял его и довольно долго беседовал с глазу на глаз.

Когда Цезарь вернулся в Италию, ему пришлось рассматривать жалобы на Марка Антония. Мало того, что Антоний, находясь в Дальней Испании, не занимался государственными делами и злоупотреблял своим положением, он еще и вел разгульную жизнь. (Позже Цицерон обвинил Антония в том, что тот каждую столовую в доме превращал в питейное заведение, а каждую спальню — в бордель.) Цезарь ценил Антония, тот был одним из его ближайших сподвижников, но своими проступками на него бросал тень. Поэтому Цезарь отстранил его от занимаемой должности и запретил ему занимать государственные посты в течение ближайших двух лет. Этим Цезарь и ограничился: Антоний мог ему еще пригодиться.

Когда Цезарь вернулся в Рим, многочисленные римские должники стали питать надежды, что он аннулирует их долги, тем более что он сам был должен заимодавцам намного больше других. Однако Цезарь принял сторону кредиторов, римской финансовой олигархии, пояснив, что аннулирование долгов станет несправедливым, ибо пойдет на пользу больше всего ему самому. Но свои долги он так и не выплатил. Зато Цезарь пошел навстречу простому народу, снизив на год плату за жилье в Риме и расширив систему бесплатного распределения продовольствия.

Находясь в Риме, Цезарь собирал деньги для своей следующей военной кампании, продавая с аукциона собственность своих богатых побежденных противников. Марк Антоний надеялся, что Цезарь подарит ему поместье Помпея, но Цезарь потребовал за него полную стоимость. Исключение он сделал лишь для Сервилии, своей бывшей возлюбленной, продав ей за бесценок дорогостоящее имение. Когда многие удивлялись этой неслыханной дешевизне, Цицерон остроумно заметил: «Чем плоха сделка, коли третья часть остается за продавцом?» Дело в том, что Сервилия, как считали, свела с Цезарем свою дочь Терцию[68].

Наконец, Цезарь занялся реорганизацией государственной власти. Срок его диктаторских полномочий заканчивался, и он добился избрания себя консулом на 46 год вместе с преданным ему, но недалеким Марком Лeпидом. Чтобы вознаградить за верную службу своих сторонников, Цезарь увеличил число преторов и жрецов, а свободные сенаторские места заполнил центурионами и наиболее отличившимися солдатами, чем привел в шок консервативный нобилитет.

Когда Цезарь уже собирался в Африку, чтобы разбить стоявшие там войска помпеянцев, ему сообщили, что его легионы, расквартированные в Южной Италии, по собственному почину направляются в Рим, чтобы выразить недовольство своим положением. Многие солдаты служили Цезарю долгие годы, так и не получив обещанных премиальных, земельных наделов и долгожданного увольнения. Солдаты любили Цезаря, верно ему служили, но они устали от нескончаемых войн. Людям, которым не исполнилось еще и двадцати, когда они поступили на военную службу, теперь было около тридцати. Они хотели получить земли, жениться и иметь достаточно серебра, чтобы тратить в местных тавернах. Они долго терпели, но всякому терпению приходит конец. Когда солдаты подошли к Риму, они разбили лагерь у городских стен и заявили, что не двинутся с места, пока не получат то, что им причитается за долгие годы службы.

Цезарь отправился в лагерь мятежных легионеров один и неожиданно для солдат появился на возвышении в центре лагеря. Когда вокруг него собрались солдаты, он их спокойно спросил, чего они добиваются. Солдаты были настолько поражены его появлением, что не упомянули ни о деньгах, ни о земельных наделах, а только стесненно спросили, когда их уволят, как им давно обещали. Задав этот вопрос, солдаты смотрели на Цезаря, как провинившиеся ученики на учителя, и ожидали, что он начнет их бранить, винить в трусости и говорить, что они недостойны служить в римской армии, но Цезарь лишь проронил: «Я вас увольняю».

Солдаты, которые сражались с ним бок о бок против диких германцев и галлов, переплывали вместе с ним море к берегам неведомой Британии и бились с ним против врагов от побережья Атлантики до улиц Александрии, утратили дар речи. Наступило тягостное молчание. Наконец Цезарь холодно сообщил, что солдаты получат все, что он им обещал, после похода в Африку, который он предпримет с другими легионерами. Солдаты пришли в смятение, начали переглядываться, и тут Цезарь их совсем огорошил, назвав не как обычно, «товарищами», а «гражданами». Солдаты пошли на попятный.

Они стали уверять Цезаря, что охотно последуют за ним в Африку или в любое другое место по его усмотрению, а если он не возьмет их с собой, то они не снесут позора. Цезарь ничего не ответил и стал медленно спускаться с помоста. Тогда солдаты Десятого легиона крикнули Цезарю, что, раз они злоупотребили его доверием, он может предать казни любое число солдат из их легиона, отобранных им по жребию. Помедлив, как бы раздумывая, Цезарь вернулся на возвышение. Он заявил солдатам, что их прощает, и дал обещание, что после похода в Африку он всех рассчитает по справедливости и наделит земельным участком. Воздух огласился торжествующим ревом. Солдаты бурно радовались тому, что возвратили доверие своего командира.

В декабре 47 года Цезарь наконец отправился в Африку, взяв с собой на первых порах всего лишь один только что набранный легион и несколько сотен конников. С этим войском он сделал остановку в Сицилии, в приморском городе Лилибее (современной Марсале). Солдаты ужасались предстоявшему переходу в Африку по бурному в зимнее время Средиземному морю. Чтобы успокоить солдат, Цезарь решил принести жертву богам, но случилось так, что жертвенное животное убежало из-под ножа, что солдаты расценили как зловещее предзнаменование. Но никакие суеверия и гадания не могли вынудить Цезаря оставить или отложить предприятие, и он распорядился раскинуть свою палатку на морском берегу, а солдатам повелел быть готовым к отплытию.

И все же Цезарю приходилось считаться с суевериями солдат. В Африке одним из военачальников помпеянцев был Сципион, и среди солдат ходил слух, что, согласно пророчеству, роду Сципионов суждено неизменно брать верх над своими врагами в Африке, недаром Сципион Африканский одолел непобедимого Ганнибала на его территории. Узнав об этом, Цезарь, видно, желая истолковать пророчество в свою пользу и умерить страхи солдат, решил ставить в бою в первых рядах своей армии своего Сципиона — Сципиона Салютиона, представителя той же знаменитой фамилии, но во всех других отношениях человека ничтожного.

Цезаря держала на Сицилии непогода: в море бушевал шторм. Но, несмотря на непогоду, к Цезарю подошло подкрепление из Италии в составе нескольких легионов. Наконец он не выдержал и приказал солдатам садиться на корабли. Капитаны судов спросили его, к какому пункту идти, но Цезарь не знал, какие гавани в Африке не заняты неприятелем, и потому приказал просто идти к африканскому берегу, надеясь, что на месте определит, где высадиться на берег.

Шторм раскидал корабли по морю, и когда Цезарь бросил якорь у Гадрумета (города в современном Тунисе), то к нему присоединились только несколько кораблей с лишь одним легионом и небольшим числом конников. Сходя с корабля на берег, Цезарь неожиданно оступился и прилюдно упал, что могли счесть зловещим предвестием, но он сумел обернуть свою неуклюжесть себе на пользу, воскликнув: «Ты в моих руках, Африка!», чем, несомненно, поднял дух у солдат.

Цезарь разбил свой лагерь вблизи Гадрумета, где стоял гарнизон неприятеля под командованием Гая Консидия. Цезарь объехал город и, к своему неудовольствию, убедился, что он представляет собой хорошо укрепленную крепость. Тогда Цезарь решил вступить в переговоры с Консидием в расчете на то, что тот сдастся без боя. Изложив в письме это дерзкое предложение, он послал к Консидию пленного. Когда этот пленный прибыл в стан неприятеля, Консидий спросил у него: «От кого письмо?» Тот ответил: «От императора Цезаря». Тогда Консидий высокомерно сказал: «В настоящее время у римлян только один император — Сципион», после чего приказал нарочного убить.

Посчитав нецелесообразным осаждать Гадрумет, Цезарь свернул свой лагерь и направился к Лептис Магне, другому приморскому городу, где надеялся дождаться остальных своих кораблей с солдатами на борту. На марше римлян внезапно атаковали нумидийские конники царя Юбы, но римляне сумели отбить атаку, и нумидийцам пришлось отступить, понеся большие потери.

Конники царя Юбы атаковали войско Цезаря и в дальнейшем. Они неожиданно появлялись, как призраки, наносили удар и растворялись в пустыне. Однажды ночью, когда небольшой отряд римлян отдыхал у костра и глазел на невесть откуда взявшегося ливийца, который развлекал солдат пляской, подыгрывая себе на флейте, на отряд напали нумидийские всадники, и только подошедшее подкрепление во главе с Цезарем спасло отряд от разгрома.

Вскоре в Лептис Магну наконец пришли отставшие корабли, пополнив пешие и конные силы Цезаря. Но у него стало не хватать продуктов питания. Тогда он отправил за продовольствием несколько кораблей на Сицилию и Сардинию. Тем временем солдат Цезаря одолевали вопросы. Каковы планы Цезаря? Что они будут есть? Разве им справиться с огромной армией неприятеля? И только Цезарь излучал спокойствие и уверенность в своих силах, что придавало солдатам уравновешенность и надежду, что знания и ум их полководца помогут им преодолеть все трудности и невзгоды.

Рассудив, что посланные за продовольствием корабли вернутся не скоро, Цезарь сам с несколькими когортами отправился по крестьянским дворам, надеясь пополнить свои продовольственные запасы. Когда Цезарь отошел от лагеря на несколько миль, его разведчики ему доложили, что впереди неприятель. Вскоре Цезарь увидел большое облако пыли, которое стремительно приближалось. То были нумидийские всадники, да еще в огромном числе. Отступать было бессмысленно, и Цезарь приказал приготовиться к бою.

Нумидийской конницей командовал Лабиен, самый талантливый легат Цезаря из тех, что воевали с ним в Галлии. Однако после перехода Цезарем Рубикона Лабиен перешел в стан помпеянцев и стал самым неистовым врагом Цезаря. Во время Гражданской войны Помпей сражался за свой престиж, Катон отстаивал устои Республики, а Лабиеном движила зависть к Цезарю. В другой период римской истории Лабиен мог бы стать выдающимся полководцем, но ему приходилось долгое время сражаться под знаменами Цезаря, и Лабиену казалось, что тот присваивает всю его славу себе. Перейдя в стан помпеянцев, Лабиен стремился превзойти Цезаря, а еще лучше — осилить его в бою, и вот теперь такой случай ему представился.

Нумидийцы намного превосходили числом войско Цезаря, и легионеры начали отступать, а то и спасаться бегством. Но Цезарь не падал духом. Говорят, что во время этого боя он ухватил за шею бежавшего со всех ног знаменосца и повернул его кругом со словами: «Вон где враги!»

Чтобы покончить с противником, Лабиен приказал окружить войско Цезаря, обойдя его с флангов. Маневр удался, и Цезарю пришлось выстроить свое войско в две линии, которые теперь сражались «спина к спине». Уверенный в победе, Лабиен верхом разъезжал у первых рядов сражавшихся и наконец позволил себе посмеяться над солдатами Цезаря: «Как вы там, новобранцы? Да на вас нет лица! Даже и вас Цезарь одурачил своими речами? На большую опасность он, по правде сказать, толкнул вас. Я вас жалею»[69].

Тогда один из солдат сбросил с головы шлем, чтобы Лабиен мог узнать его, и, заявив, что он вовсе не новобранец, а ветеран знаменитого Десятого легиона, метнул в Лабиена копье. Оно угодило в лошадь, и Лабиен покатился в пыль.

Цезарь не успел наладиться мгновением, поскольку нумидийцы унесли Лабиена с поля. Он понимал, что единственная надежда — взайти на близлежащий холм, и потому приказал своим солдатам медленно отступать, сохраняя строй «спина к спине». Многие пали под вражескими копьями и стрелами, но все же до наступления сумерек Цезарь и его войско достигли возвышенности. Тут уже пехота имела преимущество перед конницей, и легионеры наконец смогли закрепиться и отбросить солдат Лабиена. В конце концов противник отступил, Цезарь вернулся в свой лагерь, сознавая, что лишь милостью богов его войско в этот день избегло сокрушительного разгрома.

Хотя Лабиену не удалось одержать победу, он был доволен исходом боя, ибо, как посчитал, сумел продемонстрировать своим людям, что с Цезарем, легендарным римским военачальником, можно сражаться. Выступая на сходке перед солдатами, Лабиен заявил, что даже одна нумидийская конница может справиться с войском Цезаря, которому воевать в пустыне не приходилось. А кроме конницы, говорил Лабиен, в армии оптиматов тысячи римских легионеров, большое число наемников из Галлии и Германии, а также сотня с лишним слонов. Лабиен уверил своих людей, что Цезаря нечего опасаться, ибо тот едва унес ноги, когда ему дали всего лишь небольшое сражение.

Неудача Цезаря воодушевила его противников. В Сирии бывший помпеянец Цецилий Басс убил Секста Цезаря и захватил власть в этой провинции. В Риме Цицерон воодушевленно воспринял слухи о поражении Цезаря и разложении его войска. Но эти слухи не соответствовали действительности. Хотя солдаты Цезаря недоедали и были измотаны не только стычками с неприятелем, но и постоянными шанцевыми работами, поскольку Цезарь то и дело разбивал новый лагерь, они не утратили веру в своего командира и даже не пали духом, когда во время сильной грозы у солдат Пятого легиона засветились сами собой острия метательных копий.

Тем временем к Цезарю прибыло новое подкрепление, а с ним поступило и продовольствие. Кроме того, его войско постоянно росло за счет перебежчиков, не желавших сражаться против своих бывших товарищей. Цезарь умело играл на таких настроениях, во всеуслышание называл Сципиона и других оптиматов из лагеря неприятеля данниками и слугами нумидийского царя Юбы, а также обещал каждому, кто присоединится к нему, такое же жалованье, что у его солдат. Цезарь даже сумел добиться поддержки четулов (одного из местных племен), сыграв на том, что он родственник Гая Мария, которого те с благодарностью вспоминали за его покровительство. Помог Цезарю и Бокх, царь Мавритании. Он вторгся с запада в пределы Нумидии, вынудив Юбу по крайней мере на время отказаться от действенной помощи Сципиону, чтобы выступить на защиту своих земель.

Африканская война вяло тянулась в первые месяцы 46 года, и ни одна из сторон не могла добиться решающего преимущества. После сражения с конницей нумидийцев в противостоянии Цезаря с неприятелем не случилось ничего примечательного. Сципион с Лабиеном отваживались только на небольшие стычки с противником. Но затяжная война, и даже победа за счет огромных потерь, была не на руку Цезарю. Требовалась убедительная победа над оптиматами, чтобы его политические противники раз и навсегда замолчали. Но хотя Цезарю было несвойственно промедление, он не решался дать генеральное сражение неприятелю до подхода всех ожидавшихся подкреплений.

Подкрепления подходили, но медленно. А один корабль с легионерами на борту был захвачен солдатами Сципиона. Этот военачальник армии оптиматов решил этих пленных влить в свое войско. Когда они перед ним предстали, Сципион похвалил их за храбрость, проявленную ими на службе у Цезаря, и уверил, что не гневается на них, поскольку они были лишь пешками в политических играх, влиять на которые не могли. Затем он предложил им вступить в свою армию и стать настоящими патриотами, за что обещал сохранить им жизнь и богато вознаградить. Сципион был уверен, что пленники примут его предложение, но он просчитался.

Ему за всех ответил центурион Четырнадцатого легиона: «За твою великую милость, Сципион (императором я тебя не называю), мы тебе благодарны, так как ты нам, военнопленным, обещаешь жизнь и пощаду. Может быть, мы бы воспользовались твоим предложением, если бы к нему не присоединилось величайшее преступление. Мы никогда не поднимем оружие против Цезаря»[70].

После этого центурион предложил Сципиону выбрать из его войска одну когорту, которую тот считает наиболее храброй, и дать ей сразиться с ним и его девятью товарищами, чтобы воочию посмотреть, на что способны солдаты Цезаря.

Разгневанный Сципион приказал казнить пленных.

В начале апреля Цезарь решил рискнуть и дать сражение неприятелю. К тому времени из Италии к Цезарю прибыло новое подкрепление, но его войско все еще уступало числом армии Сципиона, в которую вновь влилась конница царя Юбы, вернувшегося из похода на запад. Требовалось втянуть Сципиона в сражение на условиях, которые сведут на нет его преимущество в численности войска.

Четвертого апреля Цезарь подошел к приморскому городу Тапсу и начал его осаду. В Тапсе стоял гарнизон оптиматов под командованием Вергилия, который, как только Цезарь подошел к городу, обратился за помощью к Сципиону. Сципион посчитал, что настал его час. Тапс, подобно Александрии, находился на мысе, с западной стороны которого было море, а с восточной — соленое болото. Сципион рассудил, что если взять войско Цезаря в клещи и отрезать ему пути к отступлению, то с ним будет покончено. Поэтому он приказал Юбе и своему легату Афранию занять позиции южнее болота, чтобы блокировать отступление Цезаря, а сам двинулся навстречу противнику с запада, имея в составе своего войска несколько легионов, конницу и слонов.

Диспозиция неприятеля Цезаря не смутила. Хотя Цезарь и рисковал, он не сомневался в победе. Полоса земли, по которой предстояло наступать Сципиону, была такой узкой, что он не мог разместить в первой линии большое число солдат. Этот классический маневр спартанцы использовали при Фермопилах, а афиняне — при Саламине; впрочем, он грозил обернуться разгромом, если враг все же сумеет прорваться.

Утром 6 апреля Цезарь и Сципион были готовы к бою. Свою ударную силу, слонов, Сципион разместил на флангах. Но слоны были достаточно уязвимы и, получив ранения, становились неуправляемыми. Но с ними, несомненно, приходилось считаться, и Цезарь поставил на своих флангах испытанных ветеранов.

Когда Цезарь перед боем обходил свое войско, он заметил, что солдаты противника суетятся, снуют туда-сюда и, видно, чувствуют себя неуверенно. Легаты Цезаря тоже обратили на это внимание и предложили ему немедля дать сигнал к бою. Цезарь колебался, раздумывая, но тут, без его приказа, на правом фланге сами солдаты заставили трубача затрубить. По этому сигналу все когорты со знаменами понеслись на врагов, хотя центурионы грудью загораживали солдатам дорогу и силой удерживали их от самовольной атаки. Когда Цезарь увидел, что остановить солдат невозможно, он дал сигнал к наступлению и поскакал на врага. Хотя атака и была самочинной, она увенчалась полным успехом.

Не помогли Сципиону и слоны. Стрелки из лука и пращники осыпали их градом стрел и камней, и слоны повернули назад, круша всех и вся на своем пути. Правда, один раненый слон бросился на невесть как оказавшегося на поле боя обозника Цезаря и задавил его до смерти. Несчастного попытался спасти вооруженный ветеран, но слон обвил его хоботом и поднял кверху. Тогда солдат изловчился и изо всей силы ударил слона мечом. Тот заревел от боли, бросил человека наземь и убежал, не разбирая дороги.

Сражение завершилось полной победой Цезаря: армия оптиматов потеряла десять тысяч убитыми. Сципион спешно отплыл в Испанию, но его судно потерпело кораблекрушение, и он утонул. Консидий бежал в царство Юбы, но был убит по дороге. Не пощадила судьба и самого Юбу. Все общины отказали ему в приеме, и тогда Юба и его приятель, военачальник Петрей, бывший легат Помпея, сначала устроили себе пышный пир, а потом затеяли поединок на мечах со смертельным исходом. Среди тех немногих, кто добрался до Африки, был и Лабиен.

Цезарь пощадил почти всех, кто сдался ему, включая Марка Варрона, вторично проявив к нему милосердие, вероятно, учтя его исключительный вклад в науку. А вот Афрония, который, как и Варрон, сражался против него в Испании и был тогда им прощен, Цезарь без суда предал смерти.

Единственным человеком, который после победы Цезаря отказался бежать и не думал просить у него пощады, был Катон, непоколебимый республиканец. Он стоял с небольшим гарнизоном в Утике, городе к северу от древнего Карфагена. Хотя жители города поддерживали партию Цезаря (вследствие льгот, предоставленных им Юлиевым законом), Катон делал все возможное для благополучия и безопасности горожан.

Победа Цезаря над войском Сципиона при Тапсе Катона, разумеется, ужаснула, ибо он ее счел победой над республиканскими идеалами, но за себя он не боялся. Он знал, что Цезарь с радостью его пощадит, проявив показное великодушие, но милосердие Цезаря было для него хуже смерти. Катон не стал преследовать тех, кто собирался сдаться на милость Цезарю, и даже наделил горожан деньгами за счет городской казны, после чего произнес прощальную речь.

Сын и друзья Катона решили, что он собирается лишить себя жизни, и унесли из дома его все имевшееся оружие. Однако в ближайшую ночь Катон все же покончил с собой. После ужина со своими друзьями он отправился спать, взяв с собой диалог Платона «Федон», чтобы почитать перед сном. В этом диалоге рассказывается о том, как обреченный на смерть Сократ, перед тем как испить чашу с ядом, рассуждает о природе души. Прочитав книгу, Катон достал нож, спрятанный им в одежде, и ударил себе в живот. Но от удара он не скончался и в предсмертных муках упал с кровати. На шум в спальню вбежали рабы, а по их зову — сын и друзья Катона. Срочно позвали лекаря, тот заправил кишки, зашил рану и наложил повязку. Однако когда Катон пришел в чувство, он собственными руками сорвал повязку и испустил дух.

Когда Цезарь узнал о смерти Катона, своего политического противника, с которым долгое время боролся, но которого тем не менее уважал, он промолвил: «Катон, ненавистна мне твоя смерть, потому что и тебе ненавистно было принять от меня спасение»[71].

Успешно завершив войну в Африке, Цезарь наградил тех, кто верно служил ему, а на города, которые сопротивлялись ему, наложил контрибуцию: на Гадрумет — три миллиона сестерциев, на Тапс — два миллиона, а Лептис Магну обязал поставлять ежегодно Риму три миллиона фунтов оливкового масла. 13 июня 46 года Цезарь отплыл из Африки на Сардинию. Там он провел несколько дней, после чего отправился в Рим, куда прибыл во второй половине июля спустя несколько дней после своего пятьдесят четвертого года рождения.

Глава четырнадцатая

ТРИУМФ

Победить свое враждебное чувство, гнев сдержать, побежденного пощадить… того, кто сделает это, я не стану сравнивать даже с самыми великими мужами, но признаю богоравным.

Цицерон[72]

Солнечным летним утром 46 года римские триумфальные ворота наконец-то широко распахнулись. Эти ворота открывались лишь навстречу победителю, справляющему триумф; такова была величайшая почесть, какую Рим воздавал своим гражданам. Четырнадцатью годами ранее Цезарь придумал триумф по поводу побед в Испании, чтобы получить возможность избираться консулом. Теперь же Риму предстояло насладиться зрелищем, какого город еще не видывал.

Цезарь поочередно отпраздновал четыре триумфа: галльский, александрийский, понтийский и африканский. Первым и самым блистательным триумфом был галльский. Цезарь ехал в богато украшенной колеснице, запряженной лошадьми белой масти, в окружении ликторов с фасциями. Его сопровождали повозки, груженные трофейными золотыми и серебряными изделиями, за которыми шли пленники и рабы. За Цезарем также следовали воевавшие под его командой солдаты, которые пели, как того требовал древний обычай, непристойную песенку, осмеивавшую их командира:

Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника.

Деньги, занятые в Риме, проблудил он в Галлии[73].

Среди пленных находился Верцингеториг, после своего поражения шесть лет проведший в римской тюрьме в ожидании своего смертного часа. Верцингеторига везли в клетке. Собравшаяся многочисленная толпа встретила его казнь одобрительным шумом.

Триумфальная процессия не обошлась без накладки. Когда Цезарь проезжал мимо храма Фортуны, у его колесницы сломалась ось и он чуть не упал. Цезарю пришлось пересесть в другой экипаж, а затем, чтобы отвести плохое предвестие, подняться по ступеням храма Юпитера на коленях.

Несколько дней спустя Цезарь праздновал александрийский триумф. Среди пленников, представленных в церемониальной процессии, была Арсиноя, сестра Клеопатры, шедшая в кандалах. Если несколькими днями до этого зрители встретили галла Верцингеторига злопыхательски, то к Арсиное отнеслись с явным сочувствием. Цезарь вовремя уловил этот настрой толпы и помиловал Арсиною.

А вот последний, африканский триумф выявил и другой просчет Цезаря. В церемониальной процессии, как и при проведении предыдущих триумфов, участвовали повозки с картинами, изображавшими поверженных противников Цезаря. Но если, глядя на карикатурные изображения Ахиллы, Потина и Фарнака, собравшиеся зрители злорадно смеялись, то теперь, когда они увидали изображения поверженных римских аристократов, они повели себя по-другому. Картины, изображавшие Петрея и Сципиона в последние минуты их жизни, вызвали приглушенное недовольство, а картина, на которой изображался Катон с выпущенными кишками, породила полное неприятие. Римляне в своем большинстве были рады победам Цезаря, неизменно поддерживали его, но картина с изображением умирающего Катона была им явно не по нутру. Они не любили Катона, но уважали этого честного, принципиального человека, умершего за свои идеалы. Цезарь, не подумав, сделал из Катона страдальца.

Отпраздновав триумфы, Цезарь занялся распределением военной добычи среди солдат и жителей Рима. Каждый римлянин получил деньги в количестве, которое он мог заработать за четыре месяца напряженной работы, а также по десять мер зерна и оливкового масла. Своим старым легионерам Цезарь выдал деньги в сумме их пятнадцатилетнего жалованья; центурионы получили вдвое большую сумму, а легаты — вдвое больше центурионов. Каждый солдат также получил земельный участок, на котором он мог, уйдя в отставку, трудиться и растить сыновей, будущих солдат римской армии. Участки эти предоставлялись на свободной земле, чтобы не сгонять прежних владельцев.

Цезарь этим не ограничился и устроил для римлян праздничные обеды и различные представления. Один из обедов давался за двадцатью двумя тысячами столов. В Большом цирке демонстрировались доставленные из Африки экзотические животные, а среди них — странное существо, как нашли зрители — помесь верблюда и леопарда, но только с длиннущей шеей; это животное назвали camelopardalis (разумеется, это жираф).

В театре римский всадник и автор мимов Децим Лаберий поставил спектакль своего сочинения, в котором ему, по прихоти Цезаря, досталась жалкая роль раба. В отместку за унижение, Лаберий вставил в речь своего персонажа такие фразы: «Граждане, мы потеряли нашу свободу!» и «Тот, кто устрашил многих, должен многих бояться».

В честь своей давно умершей дочери Юлии Цезарь дал гладиаторские бои. Кроме того, он устроил сражение двух полков, составленных из пленных и уголовных преступников, а также бой на слонах и морскую баталию, для которой вырыли целое озеро. На все эти зрелища отовсюду стекалось столько народу, что приезжие ночевали в палатках, а давка была такая, что многие были задавлены насмерть.

Политические противники Цезаря возмущались, что представления, которые он устраивает, сопровождаются непомерным кровопролитием, а среди его ветеранов-легионеров нашлись такие, которые полагали, что деньгам, идущим на экстравагантные постановки, можно найти лучшее применение: распределить между солдатами. Во время одного представления, когда несколько ветеранов стали громогласно выражать недовольство бессмысленной тратой денег на дорогой шелковый тент (защищавший зрителя от палящего солнца), Цезарь самолично схватил зачинщика непозволительного волнения и приказал его немедля казнить. Смерти не избежали и двое других смутьянов. В Риме, согласно давно установившемуся обычаю, ежегодно 15 октября приносили — за чертой города — в жертву Марсу отборную лошадь, после чего голову и хвост этой лошади выставляли на стене Регии[74] для всеобщего обозрения. Так вот, на этот раз, по повелению Цезаря, вместе с лошадью принесли в жертву Марсу тех самых легионеров, которые выражали явное недовольство бесхозяйственностью своего полководца. Человеческие жертвоприношения в Риме были весьма редки, их практиковали лишь в крайних случаях, когда государству угрожала нешуточная опасность, а Цезарь своим поступком, видимо, просто решил нагнать страху на тех, кто противился его воле.

Римляне во время Гражданской войны понесли столь значительные людские потери, что теперь они были готовы предоставить Цезарю любые полномочия и права, лишь бы он установил мир в государстве. Отчаянно нуждаясь в стабильности — и опасаясь того, что Цезарь может учинить «без присмотра», — сенаторы словно состязались друг с другом в излиянии на Цезаря почестей и привилегий, прежде никому не достававшихся.

Первым из римлян Цезарь был назначен диктатором на беспрецедентный срок — десять лет. Он и раньше занимал эту должность, но совсем недолго, а в ближайшее десятилетие ему предстояло править с неограниченной властью. Сенат наделил его также званием praefectus morum («префект нравственности»), невзирая на то, что про Цезаря распевали фривольные песенки, позволявшие усомниться в его моральных устоях. Кроме того, сенат принял решение провести в Риме в честь побед Цезаря сорокадневный молебен, изваять его статую, изобразив охватывающим глобус, предоставить ему единоличное право подавать сигнал к началу колесничных бегов в Большом цирке, в сенате сидеть в первом ряду, выступать первым по любому вопросу и назначать магистратов по своему усмотрению.

Цезарь милостиво принимал все назначения и исключительные права, но на публике говорил лишь о своем неустанном желании установить мир и порядок и принести процветание государству. Так, обращаясь к сенаторам, он говорил: «Пусть никто из вас не подумает, что теперь, когда я выиграл войну и могу действовать с развязанными руками, я стану издавать драконовские декреты или тиранствовать»[75].

Многие политики, такие как Цицерон, считали, что Цезарь, утвердившись во власти, вернется к республиканскому управлению государством. Тому были и предпосылки. К своим противникам Цезарь проявил снисхождение: Марка Марцелла, по просьбе Цицерона, простил, Кассия назначил на военную должность, а Марку Бруту, стороннику Цицерона, передал в управление Цизальпинскую Галлию. Однако надежды политиков на возвращение Рима к республиканскому управлению с ведущей ролью сената были напрасны, что видно из высказываний Цезаря:

Республика — ничто, пустое имя без тела и облика.

Сулла не знал и азов, если отказался от диктаторской власти.

Со мной люди должны разговаривать осторожнее и считать мои слова законом[76].

Вскоре после того как Цезарь отпраздновал все свои четыре триумфа, в Рим, по его приглашению, приехала Клеопатра. Она была замужем за тринадцатилетним Птолемеем XIV, своим братом, но у нее был ребенок от Цезаря, и это породило в Риме вопросы. Распространит ли Цезарь свою власть на Египет? Не собирается ли он основать собственную династию? Не попытается ли он, пойдя по стопам Александра Великого, присоединить к Риму Восток и Запад?

Цезарь усилил эти недоумения, возведя храм Венеры (как он считал, своей прародительницы). В этом храме рядом со статуей богини любви он установил статую Клеопатры. Возможно, Цезарь считал, что Клеопатра олицетворяет египетскую богиню Исиду, отождествлявшуюся римлянами с Венерой, но честь, оказанная чужеземной царице, вызвала у римлян явное неприятие.

Сенат официально признал Клеопатру и Птолемея XIV друзьями и союзниками Римского государства. Политическое признание было главным желанием Клеопатры, но не вызывает сомнения, что она также стремилась упрочить свои взаимоотношения с Цезарем. И он шел ей навстречу. Цезарь поселил Клеопатру с Цезарионом в роскошном доме за Тибром и, должно быть, невзирая на свою занятость, часто их навещал. К слову сказать, у Клеопатры не было отбоя от визитеров. Главным образом к ней приходили просители, пытавшиеся с ее помощью добиться благорасположения Цезаря.

А вот Цицерон, несмотря на собственные усилия примириться с Цезарем, так и не сумел свыкнуться с воплощенной богиней из Египта:

Клеопатру я ненавижу… О ее чрезмерном высокомерии не могу вспомнить без гнева. Мои чувства ей безразличны, и я не хочу иметь с ней ничего общего[77].

Неизвестно, какое время Клеопатра провела в Риме, но своих целей она добилась: получила поддержку официальных властей и упрочила свои личные связи с Цезарем. Когда она уезжала, он преподнес ей и Цезариону дорогие подарки. По римским законам, Цезарион не мог сделать себе карьеру на римской государственной службе, но Цезарю, верно, было приятно осознавать, что со временем его сын станет царем Египта.

В последующие несколько месяцев Цезарь занялся социальными и управленческими реформами. Некоторые реформы Цезарь провел еще до того, как перешел Рубикон, но теперь абсолютная власть позволяла ему расширить сферу переустройств и провести их по своему усмотрению. Некоторые люди из высших сословий, такие как Цицерон, нашли мотивы для недовольства. Они считали, что Цезарь нарушает римские традиции и обычаи, хотя выгоды от реформ были неоспоримы. Цезарь же не щадил ни знать, ни своих сторонников из бедноты в стремлении преобразить Рим из ориентированной на себя олигархии в настоящую империю. Он создавал вовсе не современную демократию, однако в 46 году начал подлинную революцию, призванную изменить Рим навсегда.

Цезарь начал с переписи населения Рима. Целями этой акции было не только желание Цезаря получить точные данные о численности населения города, но и его настоятельное стремление покончить с мошенничеством при бесплатном распределении хлеба среди бедняков. По результатам переписи Цезарь сократил число неимущих граждан, получавших хлеб за счет государства, с трехсот двадцати до ста пятидесяти тысяч. Полученной экономией государственных средств он остался доволен, а вот уменьшение населения Рима вызвало у него серьезное беспокойство. Желая пополнить поредевшее население города, Цезарь издал закон о денежном поощрении многодетных семей.

Кроме того, он законодательно запретил гражданам от двадцати до сорока лет, не находящимся на военной службе, уезжать из Италии более чем на три года, а сенаторским сыновьям разрешил покидать страну только по служебным делам. Пользуясь своевластием, Цезарь для улучшения управления государством расширил сенат почти до тысячи человек, введя в состав этого органа солдат, сыновей вольноотпущенников и даже чужеземцев, верно ему служивших, превратив заседавших в сенате патрициев в сенатское меньшинство. Когда Цезаря упрекнули в предоставлении значительных должностей людям самого низкого звания, он ответил: «Если бы я был обязан своим достоинством разбойникам и головорезам, я и им отплатил бы такой же благодарностью»[78].

Несмотря на значительное сокращение населения Рима, организованные рабочие представляли угрозу стабильности и порядку, поэтому Цезарь распустил все имевшиеся союзы мастеровых и ремесленников. Он также запретил все собрания и гильдии, кроме тех, чья деятельность одобрена властями. Это масштабное наступление на гражданские свободы несколько умерялось указом, что собраниям, имеющим длинную «родословную», позволено собираться и дальше. Обычно в такие собрания входили люди определенного занятия или профессии, как правило, вольноотпущенники, хотя в некоторые группы принимали и рабов. Каковы бы ни были их официальные цели, большинство групп собирались преимущественно для общения. Цезарь не видел причины запрещать мирные собрания, однако, подобно большинству римлян, весьма подозрительно относился к тем, которые почитали чужих божеств. Исключение он сделал только для иудеев, позволив им и дальше содержать синагоги, при условии, чтобы они не покушались на «нравственные устои и благополучие» римского общества. В то же время Цезарь запретил занимать высокие государственные посты аукционистам, могильщикам, учителям фехтования, сводникам и актерам. С другой стороны, по его указу отныне римское гражданство предоставлялось врачам и учителям, проживавшим в городе.

Цезарь — возможно осознавая свою вину в сожжении Александрийской библиотеки — решил создать в Риме библиотеку с собранием лучших произведений на латыни и греческом языке и поручил ее устройство дважды прощенному им оптимату Марку Варрону, чей научный авторитет считался неоспоримым. Цезарь также планировал привести в строгую отчетливую систему огромное число римских законов (проект этот был завершен лишь с основанием Византийской империи).

Проявил себя Цезарь и как префект нравственности. Он усердно боролся с аристократами, оставившими республиканские добродетели и погрязшими в роскоши. Он запретил им передвигаться по городу на носилках, а пурпурные одеяния и жемчужные украшения разрешил носить только в особых случаях. На городских рынках он расставил блюстителей, державших под надзором торговлю, вменив им в обязанность отбирать привозные экстравагантные товары. Иногда, когда горожане обедали, Цезарь посылал своих ликторов пройтись по домам богатых людей и ликторы прямо с накрытых столов забирали дорогостоящую посуду. Хотя сам Цезарь не отличался безгрешностью в сердечных делах, он следил за нравственностью других. Брак одного бывшего претора с женщиной, которая только накануне развелась с мужем, Цезарь объявил недействительным, хотя подозрений в измене и не было. Он обложил суровыми налогами чужеземные предметы роскоши и посылал вооруженную стражу на рынки — перехватывать товары, которые казались ему чересчур роскошными.

Цезарь также усилил наказание преступившим закон сенаторам и другим состоятельным римлянам. Раньше люди такого сорта, совершив, к примеру, убийство, отделывались денежным штрафом или удалялись в изгнание, но сохраняли при этом все свое состояние. Цезарь стал наказывать за убийство лишением всего имущества, а за иные преступления — половины. Вдобавок наместников, признанных виновными в растрате при управлении провинциями, отныне подлежало изгонять из сената. При этом Цезарь вовсе не руководствовался исключительно интересами популяров: он пересмотрел состав судов, исключил плебеев, и предоставив вершить правосудие лишь представителям сенаторского и всаднического сословий как людям наиболее подготовленным к трактовке законов и уложений.

Цезарь занимался и многими другими государственными делами. Он собирался расчистить мели у Остийского берега и устроить там надежную близкую к Риму гавань. Кроме того, он хотел осушить болота близ городов Пометии и Сетии, чтобы предоставить плодородную землю новым переселенцам. Он также задумал прорыть канал через перешеек у греческого Коринфа. А еще он повелел крупным земледельцам набирать не менее трети рабочей силы из свободнорожденных людей и сократить тем самым использование рабов. Этой инициативой Цезарь не только позаботился о повышении производительности труда, но и, помня о восстании Спартака, уменьшил вероятность нового выступления римских рабов.

Цезарь также произвел беспрецедентную акцию, предоставив статус римского гражданина аборигенам провинций. Три года назад он предоставил права гражданства жителям Цизальпинской Галлии. Теперь он наделил такими правами наиболее видных жителей Галлии и Испании. Эти люди стали приезжать в Рим в поисках лучшей доли, а некоторые из них, осев в Риме, добились государственных должностей. Сетуя на этот шаг Цезаря, Цицерон говорил, что Рим и так наводнен иноземцами, а теперь в городе можно встретить даже носящих штаны заальпийских варваров[79]. Правда, лишь через несколько сотен лет все свободнорожденные люди Рима — в то время уже Римской империи — стали полноправными гражданами, но Цезарь стал первым, кто даровал статус римского гражданина аборигенам провинций и внес тем самым весомый вклад в создание интернационального государства.

Цезарь также уделял большое внимание романизации римских колоний, устраивая на их территории римские поселения. Такие поселения устраивались и раньше, но Цезарь первым отправил в колонии десятки тысяч людей — в основном, безработных и неквалифицированных ремесленников. Эта акция Цезаря послужила не только романизации римских колоний, но и очищению Рима от иждивенцев, потенциальных зачинщиков беспорядков. В результате восемьдесят тысяч римских бедняков отправились на поиски лучшей жизни в Испанию, Галлию, Африку и Грецию.

Из всех реформ, проведенных Цезарем, наиболее значительной по живучести стала реформа календаря. В его времена римляне использовали календарь, основанный на перемещении луны по небесной сфере. Но в лунном году только 355 суток, и римский календарь не согласовывался с солнечным годом. Поэтому жрецам приходилось к каждому году прибавлять несколько дней. Система эта была неудобна и все время находилась в корректировке. Во времена Цезаря из-за нерадивости жрецов календарь был в таком беспорядке, что праздник жатвы приходился не на лето, праздник сбора винограда не на осень, а сам календарь не согласовывался с солнечным годом более, чем на два месяца.

Цезарь пригласил в Рим Сосигена, александрийского астронома, и с его помощью установил календарь применительно к движению солнца. К текущему тогда 46 году Цезарь прибавил недостававшие дни, и тот год стал состоять из 445 дней. Начиная с 1 января 45 года, Цезарь ввел новый календарь. Названный по его имени юлианским, календарь этот состоит из трех годов по 365 дней и четвертого «високосного» года в 366 дней (в связи с тем, что солнечный год равняется 365 суткам). Календарь этот был настолько хорош, что даже консерваторы, наподобие Цицерона, признали его несомненные преимущества, что, впрочем, не помешало прославленному оратору — когда его приятель заметил, что на следующий день взойдет созвездие Лиры — недовольно проговорить: «Да, по указу». Юлианский календарь с небольшими изменениями, произведенными григорианской реформой, действует и по сей день.

После того как Цезарь вернулся из Африки, ему стали регулярно докладывать, что в Испании подняли восстание помпеянцы. Цезарь отнесся к этим известиям довольно пренебрежительно, считая, что речь идет об остатках разбитой им армии. Однако к осени 46 года Гней, сын Помпея, собрал армию из тринадцати легионов, в которую входили не только местные жители, но и нелояльные Цезарю ветераны. К Гнею Помпею примкнул бежавший из Африки Лабиен, искусный военачальник, уцелевший в бою при Тапсе. С такой армией не считаться было уже нельзя.

Вскоре Цезарю доложили, что его небольшое войско в Испании окружено неприятелем близ Кордовы. Тогда Цезарь оставил за себя в Риме Марка Лепида, а сам во главе Пятого и Десятого легионов направился по суше в Испанию и совершил переход в тысячу пятьсот миль менее чем за месяц. В дороге он написал поэму «Путь».

Можно предположить, что консервативные сенаторы в Риме желали поражения Цезарю. Действительно, они не выносили его, но еще меньше они хотели победы Гнея Помпея.

В то время Кассий писал Цицерону:

Напиши мне, что происходит в Испании. Я очень встревожен, но по чести скажу, что предпочитаю иметь старого и терпимого господина [Цезаря], чем испытать господство нового и жестокого. Ты знаешь, как Гней глуп; ты знаешь, в какой мере он считает жестокость доблестью; ты знаешь, как он убежден, что мы всегда высмеиваем его. Опасаюсь, как бы он не захотел над нами в отместку попросту посмеяться мечом[80].

В середине зимы 46 года Цезарь подошел к Кордове, намереваясь дать помпеянцам решающее сражение, но Гней Помпей уклонился от боя, полагая, что у противника вскоре кончится продовольствие. И в самом деле, Цезарь первое время испытывал трудности с провиантом и фуражом, но вскоре ему удалось занять несколько городов и пополнить свои продовольственные запасы. На сторону Цезаря то и дело переходили солдаты из армии помпеянцев, и Гней Помпей вскоре понял, что если он не даст Цезарю бой, то потеряет поддержку армии.

Семнадцатого марта 45 года Цезарь и помпеянцы наконец встретились у города Мунды юго-западнее Кордовы. Оба войска заняли по холму, отделенных друг от друга обширной долиной, позволявшей маневрировать и пехоте, и коннице. Первым перешел к решительным действиям Цезарь, приказавший своему войску спуститься в долину. Он полагал, что и помпеянцы оставят свои позиции и встретят его войско в долине. Однако Гней и Лабиен выжидали, считая, что если противник намерен атаковать, то солдатам Цезаря придется взбираться в гору, что поставит их в трудное положение. Однако Цезарь пошел на риск и приказал атаковать позиции неприятеля.

На холме, занятом помпеянцами, завязался кровавый бой, и в конце концов воины Цезаря начали медленно отступать. Цезарь знал, что если проиграет сражение, то он потеряет все, что с большим трудом приобрел за последние годы. Положение ухудшалось, и он даже стал помышлять о самоубийстве. Но то была минутная слабость. Цезарь устремился вперед и крикнул отступавшим солдатам, что им должно быть стыдно за то, что их полководец сражается в одиночку.

Бесстрашие и удача вновь пришли на выручку Цезарю. Он одержал полную победу над помпеянцами. Противник потерял убитыми тридцать тысяч солдат, но и войско Цезаря понесло значительные потери. Гней Помпей бежал с поля боя, но через несколько дней был убит. А вот Лабиен пал в бою. Цезарь похоронил своего бывшего легата, а затем яростного врага, воздав ему почести.

Следующие несколько месяцев Цезарь собирал контрибуцию с завоеванных в Испании городов, а затем через Южную Галлию направился в Рим. Еще в Испании к нему присоединился его внучатый племянник Октавий (будущий император Август), а в Галлии — Марк Антоний. Цезарь, ехавший в колеснице, посадил Антония рядом с собой, и тот поделился с ним последними сообщениями из Рима, умолчав о своей встрече с Гаем Требонием, который заговорщицки ему намекнул, что пора подумать, что делать с Цезарем.

Глава пятнадцатая

МАРТОВСКИЕ ИДЫ

Против него объединилась большая группа различных людей: влиятельных и незначительных, бывших друзей и прежних врагов, военных и гражданских чинов. Из них каждый руководился каким-нибудь своим собственным соображением и под влиянием своих личных невзгод присоединялся к обвинениям, предъявленным другими.

Николай Дамасский[81]

В феврале 44 года умерла дочь Цицерона Туллия, которую он очень любил. Цицерон был безутешен. Один из его друзей Сервий Сульпиций Руф написал ему сочувственное письмо. Руф, бывший консул и один из наиболее известных юристов тех дней, во время Гражданской войны присоединился, хотя и неохотно, к Помпею, но Цезарь его простил и даже назначил наместником Греции. Выразив в письме сочувствие Цицерону, Руф далее пишет о сложившемся положении дел в государстве.

В частности, он отмечает:

Подумай, до чего нас довели. У нас отнято то, что должно быть дорого людям не менее, чем дети, — отечество, честь, достоинство, все почести[82].

Противостояние Цезарю его непримиримых политических оппонентов, таких как Катон, было вполне естественным, но теперь и умеренные политики, такие как Сервий Сульпиций Руф, и даже старые друзья Цезаря, такие как Гай Требоний, потеряли веру в него и выражали явное недовольство насажденной им государственностью, как он ее понимал. Как мог человек, покоривший весь мир, потерять поддержку людей, которые верно ему служили?

После смерти Катона Цицерон написал ему похвальную речь. В этой работе Катон изображался образцом высокой римской морали, мучеником, погибшим за идеалы республики. Сочинение Цицерона привело Цезаря в ярость, но еще больше его возмутило то, что оно было тепло встречено читающей публикой. Цезарь не мог понять, как другие не видят того, что для него очевидно: республике пришел невозвратный конец. Больше того, этот конец был заслуженным, ибо республика служила лишь удержанию власти несколькими семейными кланами и их процветанию в ущерб всем остальным. Делать из Катона героя продажной отжившей свое системы Цезарь считал совершенно недопустимым.

На сочинение Цицерона Цезарь ответил ядовитым памфлетом «Антикатон», но вместо того, чтобы ответить Цицерону по существу, он всего лишь дал выход своему раздражению, да еще в грубой манере. Цезарь обвинил Катона в скупости, пьянстве и алчности и, в частности, укорил его в том, что он снова взял в жены Марцию, оставшуюся вдовой после смерти Гортензия, завещавшего ей свое состояние.

Цезарь писал:

Зачем, спрашивается, надо было уступать жену другому, если она нужна тебе самому, а если не нужна — зачем было брать ее назад? Ясное дело, что он с самого начал хотел поймать Гортензия на эту приманку и ссудил ему Марцию молодой, чтобы получить назад богатой![83]

На это Плутарх справедливо заметил, что корить Катона низкой алчностью, все равно, что Геракла называть трусом. Даже ближайшие друзья Цезаря не одобрили его сочинения. Цицерон же настойчиво рекомендовал всем знакомым его прочесть, понимая, что памфлет этот обличает прежде всего самого сочинителя, опустившегося до крайней несправедливости.

Вслед за Цицероном похвальную речь Катону написал Брут. Цезарь считал Брута своим сторонником, одобрил его деятельность на посту наместника Цизальпинской Галлии и собирался провести его в преторы, а затем в консулы. Цезарь не утратил веры в него, даже после того как Брут женился на Порции, дочери Катона и вдове Бибула, другого своего политического противника. Цезарь никогда бы не доверился человеку, превозносившему ценности оптиматов, но Бруту он безоговорочно доверял.

Цезарь, похоже, ничему не научился на ошибках прошлогоднего триумфа. Римскому народу нравились пышные зрелища, но когда Цезарь вознамерился отпраздновать победу над помпеянцами в Испании, устроив грандиозное шествие по городским улицам, триумф обернулся настоящей, выражаясь современным языком, пиар-катастрофой. В Галлии и Египте он побеждал чужеземцев и даже в Африке мог смело утверждать, что большую часть вражеской армии составляли нумидийцы Юбы, а вот война в Испании была истреблением римлян — родственников горожан, их сыновей и братьев. Горожане понимали, что Цезарю было необходимо подавить последний очаг сопротивления помпеянцев, но все же считали предосудительным публично отмечать этот успех, как если бы он одолел синекожих пиктов из Каледонии.

Впрочем, из тех, кто занимал государственные посты, отважился выразить свое недовольство лишь народный трибун Понтий Аквила. Когда Цезарь во время триумфа проезжал мимо трибунских мест, Аквила стал единственным, кто не поднялся, чтобы его поприветствовать. Цезарь пришел в негодование и воскликнул: «Не вернуть ли тебе республику, Аквила, народный трибун?» И еще много дней, давая кому-нибудь какое-либо обещание, он непременно язвительно оговаривал: «Если Понтию Аквиле это будет благоугодно».

В отличие от Аквилы, другие римские магистраты стремились угодить Цезарю, возвеличив его. Сенат даровал Цезарю титул «императора» с правом передачи его потомкам, а также титул «отца отечества» и объявил его пожизненным диктатором. В сенате для Цезаря установили специально изготовленный золотой стул и постановили возвести в его честь храм богини свободы, а на Квиринале построить для него новую резиденцию. Магистраты также решили ежегодно отмечать его победу при Мунде колесничными бегами в Большом цирке, а его день рождения сделать народным праздником. Кроме этого, месяц квинктилий (буквально «пятый», ибо новый год в Риме начинался с 1 марта), в который Цезарь родился, в его честь переименовали в июль (Julius). Наконец, Цезарю разрешили носить пурпурное одеяние (подобно древним римским царям) и даже постановили, что после смерти он может быть похоронен не за городскими стенами, как обычные смертные, а в черте города.

Беспрецедентные почести, которых удостоился Цезарь, превратили его из героя, одержавшего блистательные победы на поле брани, в некое божество, что, несомненно, дивило римлян. Египтяне и некоторые народы Восточного Средиземноморья привычно чтили своих властелинов как полубогов, но в Риме такое почитание верховных правителей было не принято. Как мог сенат допустить чуть ли не обожествление Цезаря, и как сам Цезарь пошел на это? Возможно, ответ кроется в том, что во времена Юлия Цезаря Рим был наводнен чужеземцами, для которых обожествление властелина было привычным. А может, римляне после нескольких лет Гражданской войны пренебрегли своими традициями в угоду правителю, который принесет мир государству. Могло случиться и так, что сенаторы, воздавая Цезарю небывалые почести, просто заискивали перед добившимся единоличной власти правителем да еще полагали, что если не утолить его притязаний, он превратится в тирана. Цезарь же принял дарованные ему почести и права, может быть, для того, чтобы беспрепятственно провести государственные реформы, а возможно, он просто пал жертвой человеческого тщеславия. Цезарь считал, что род Юлиев происходит от богини Венеры, и мог искренне полагать, что заслужил воздававшиеся ему высокие почести.

Когда сенат принял решение носить во время праздничных церемоний статую Цезаря вместе с изображениями римских богов, Цезарь не возразил. Когда учредили культ обожествленного Цезаря с Марком Антонием в качестве верховного жреца, диктатор милостиво изъявил согласие. Когда решили поместить статую Цезаря с надписью «Непобедимому богу» в храме Квирина, обожествленного Ромула, основателя и первого царя Рима, Цезарь вяло тому противился. Зато это решение вызвало гнев римской аристократии, а Цицерону предоставило случай едко заметить: «Ну что же, пусть лучше Цезарь поселится у Квирина, чем у Салюс». Римская богиня Салюс олицетворяла благополучие и здоровье, а Ромула (Квирина) убили сенаторы, возмущенные его тиранией.

Цезарь давно планировал завоевать Парфянское царство и отомстить тем самым за гибель Красса в битве при Каррах. Конечно, у Цезаря были и другие причины для вторжения в Парфию. В то время в Сирии началось восстание против Рима, а на помощь мятежникам выступило парфянское войско во главе с царским сыном Панкором. Цезарь считал, что если быстро не усмирить парфянских агрессоров, то они станут грозить Малой Азии, Египту и другим странам Восточного Средиземноморья. Кроме того, Цезарь, несомненно, хотел уехать из Рима, чтобы, по крайней мере на время, избавиться от сенаторов, беспрестанно занимавшихся политическими интригами. Цезарь был искусным политиком, но многие годы он провел на войне, где жизнь представлялась более ясной. Но главной причиной желания Цезаря начать кампанию на Востоке служили его неиссякаемые амбиции, или — как заключил Плутарх — соперничество между тем, что он уже совершил, и тем, что он совершить собирался. Цезарь в свои пятьдесят пять лет все еще мечтал о завоевании новых земель.

Но прежде чем начать военную кампанию на Востоке, Цезарю следовало уладить насущные государственные дела. Он издавал законы, назначал магистратов и решал многие другие вопросы, чтобы они не возникли в его отсутствие. Прежде чем самому направиться на войну, он отправил в Иллирию шестнадцать легионов пехоты и десять тысяч всадников для подготовки к походу. Сам Цезарь собирался покинуть Рим в начале весны, через три дня после мартовских ид.

В Риме стали распространяться слухи, что Цезарь после завершения кампании на Востоке в Рим не вернется, а столицей империи сделает Трою или Александрию. На самом деле у Цезаря таких помыслов не было, а вот планы по завоеванию новых земель были обширные. Прежде всего, он собирался покорить Дакию и овладеть Северными Балканами. Обеспечив таким образом безопасность своего тыла, Цезарь затем планировал присоединить к Риму Армению, а потом с севера вторгнуться в Парфию. Как далеко он намеревался продвинуться на восток, неизвестно. По слухам, он помышлял о захвате Месопотамии и даже собирался дойти до Инда, подобно Александру Великому. Затем, говорили, Цезарь хотел повернуть на север и, преодолев Кавказские горы, вторгнуться в Скифию, после чего подняться вверх по Дунаю и покорить германские племена и только лишь после этого вернуться в Италию через Галлию. Если бы такие намерения приписывали какому-нибудь другому, даже известному полководцу, их сочли бы фантазией, но Цезарь вполне мог планировать завоевать весь Ближний Восток и всю Западную Европу.

Перед тем как отправиться на войну, Цезарь написал завещание. У него не было сына, рожденного в законном браке, поэтому он назначил основным наследником своего внучатого племянника Октавия. Этому блестящему молодому человеку едва исполнилось восемнадцать, однако он успел произвести на Цезаря наилучшее впечатление. Октавию предстояло получить три четверти огромного состояния Цезаря, а оставшееся предназначалось двум другим внучатым племянникам. Прежде чем запечатать завещание, Цезарь добавил в него еще одну строку, усыновляя Октавия и давая ему свое имя. В этом не было ничего необычного, однако Цезарь дал ясно понять, что считает Октавия не только своим наследником, но и преемником. Чтобы ни у кого не оставалось сомнений на сей счет, Цезарь назначил Октавия командиром конницы, по существу, своим заместителем (прежде эту должность занимал Марк Антоний).

Восемнадцатого декабря 45 года Цезарь приехал отдохнуть в Путеолы. Обычно Цезарь не забывал о работе даже в нерабочее время. Так, присутствуя на представлениях в Большом цирке, он читал письма, писал ответы, выслушивал просьбы, давал наставления. Но в Путеолах Цезарь мог найти время и для полноценного отдыха: погулять, полюбоваться Неаполитанским заливом, оценить величественность Везувия.

Как писал Цицерон своему приятелю Аттику, Цезарь, находясь в Путеолах, однажды обедал в доме Филиппа, отчима Гая Октавия. Цезарь приехал к Филиппу вечером накануне в сопровождении свиты в две тысячи человек, включавшей солдат, писцов и рабов, так что большинству сопровождавших его пришлось устроиться на ночь в поле, примыкавшем к дому хозяина. На следующий день Цезарь до полудня беседовал со своим другом Бальбом, а затем пошел прогуляться по побережью залива.

После полудня Цезарь побывал в бане, а ближе к вечеру лекарь — как было принято — дал ему рвотное во избежание неприятных последствий от неумеренного поглощения пищи. После этого Цезаря умастили, и он присоединился к гостям за обедом. Как пишет Цицерон, обед был изысканным и роскошным, а обстановка — приятной и дружественной, чему способствовали разговоры не о политике, а на литературные темы. Цицерон, однако, заметил, что как ни приятен был вечер, хозяин вряд ли бы рискнул еще раз принять у себя такую массу людей, опустошивших, по всей вероятности, его многомесячные продовольственные запасы.

Вернувшись в Рим, Цезарь стал вести себя скорее как царь, чем как правитель республики. Однажды, когда он сидел у храма Венеры, к нему явились сенаторы, чтобы назначить ему новые почести. Цезарь попытался подняться, но его удержал находившийся рядом с ним Бальб, который шепнул ему на ухо: «Разве ты не помнишь, что ты Цезарь? Неужели ты не потребуешь, чтобы тебе оказывали почитание, как высшему существу?»[84] Цезарь так и не встал, чем вызвал недовольство не только сенаторов, но и простого народа, поскольку все посчитали, что Цезарь в лице сената нанес оскорбление государству. Придя к мысли, что он совершил ошибку, Цезарь, вернувшись к себе домой, в присутствии друзей откинул с шеи одежду и мелодраматически заявил, что всякий, кто недоволен его поступком, может ударить его ножом. Впоследствии он оправдывал свой поступок болезнью, внезапный приступ которой не позволил ему подняться.

Хотя Цезарь по существу правил по-царски, он не носил титула rex (царь). Последним римским царем был Тарквиний Гордый (в конце шестого века до н. э.), и с тех пор слово «гех» считалось римлянами ругательным. Цезарь и без титула гех обладал неограниченной властью, являясь пожизненным диктатором, командующим войсками и великим понтификом. И все же этот высокий титул, должно быть, казался Цезарю притягательным. Его предки из рода Юлиев были царями Альба Лонги, предтечи Рима. Более того, правители окружавших Римскую империю стран — Египта, Индии, Парфии и даже Британии — именовались царями. Если бы сенат предложил Цезарю царский титул, он бы, вероятно, не отказался.

Тому подтверждением может являться ходивший по Риму слух о том, что, согласно пророчеству, завоевание Парфянского царства римлянами возможно только под началом царя, а потому жрец Луций Котта собирается внести в сенат предложение о наделении Цезаря царским титулом, который он может носить за пределами Римского государства. А однажды, когда Цезарь явился в Форум, какой-то человек из толпы возложил на установленную там его статую лавровый венок с белой перевязью (знак царского достоинства на Востоке). Присутствовавшие при этом народные трибуны Марулл и Флавий венок немедленно сняли, к немалому раздражению Цезаря, недовольного то ли тем, что намек на его царскую власть не увенчался успехом, то ли тем, что у него отняли честь самому от нее отказаться. По другой версии, Цезарь счел, что Марулл и Флавий все специально подстроили, чтобы его желание обрести титул царя вызвало негодование у простого народа.

Вскоре после этого, когда Цезарь ехал домой, его повеличали царем, на что он, рассмеявшись, ответил: «Я Цезарь, а не царь». При этом опять же присутствовали трибуны Марулл и Флавий. На этот раз Цезарь посчитал их присутствие неслучайным. Решив, что они злонамеренно восстанавливают против него жителей Рима, Цезарь привел обоих в сенат, где заявил, что Марулл и Флавий заслуживают самого сурового наказания, ибо злостно манипулируют общественным мнением. Те возмутились и заявили, что Цезарь посягает на их священные права народных трибунов. Дело кончилось тем, что Марулла и Флавия отстранили от должности, но сохранили им жизни. Трудно сказать, сорвали ли они попытку Цезаря объявить себя царем с одобрения народа или же на самом деле представили все так, чтобы он выглядел алчущим царским власти.

Об отношении Цезаря к царской власти можно судить и по происшествию, случившемуся 15 февраля во время проведения Луперкалий, праздника плодородия и очищения (februare — слово, давшее название февралю). Праздник этот проводился жрецами-луперками, вероятно, получившими свое имя от слова lupa (волчица) и поименованными в честь той самой волчицы, которая вскормила Рема и Ромула. Во время этого праздника на Палантинском холме приносили в жертву богам нескольких козлов и собаку, затем двум малолетним мальчикам мазали жертвенной кровью лбы и вытирали их шерстью, смоченной в молоке. После этого жрецы-луперки в шкурах закланных козлов обегали вокруг Палантина и кожаными ремнями хлестали женщин, специально подставлявших им руки. Считалось, что этот обряд облегчает роды беременным, а бездетным помогает зачать.

За зрелищем, сидя на золотом стуле, наблюдал Цезарь, одетый, как для триумфа. В разгар праздника к нему подошел Марк Антоний и, протянув ему диадему, обвитую лавровым венком, почтительно произнес: «Народ просит тебя надеть эту корону». Собравшиеся поблизости люди безмолвствовали и выжидательно смотрели на Цезаря. Он колебался. Тогда Антоний повторил свою просьбу, на что Цезарь ответил: «У римлян лишь один царь — Юпитер!» Толпа разразилась рукоплесканиями.

Некоторые античные авторы полагают, что Цезарь сам попросил Антония предложить ему надеть на людях царскую диадему, чтобы во всеуслышание дать понять, что он не собирается стать царем. Другие авторы тоже соглашаются с тем, что Цезарь сам поставил эту инсценировку, но полагают, что он хотел выяснить, как отнесется народ к его притязаниям стать царем. В случае одобрения он стал бы монархом. Однако народ его намерения не одобрил, и тогда Цезарь сделал красивый жест и отказал Антонию в просьбе. Однако, как бы там ни было, римский нобилитет был убежден, что Цезарь станет царем, как только заручится поддержкой народа, и потому начал вынашивать планы противодействия. А вот Цицерон, бывший свидетелем сцены, разыгранной Цезарем и Антонием, позже в одной из своих работ написал, что Луперкалии стали началом конца тщеславного-Цезаря.

В то время в Риме было три группы людей, желавших Цезарю смерти. Первую группу составляли его старые политические враги, присоединившиеся к Помпею, которых после поражения помпеянцев Цезарь простил. Эти люди, такие как Кассий, присоединились к Цезарю не по убеждению, а в силу сложившихся обстоятельств, когда они поняли, что оптиматы проиграли войну. При этом они перешли в лагерь Цезаря не в поисках выгоды и не в надежде получить высокие должности, которые Цезарь охотно им раздавал.

Николай Дамасский по этому поводу пишет:

Этими бывшими врагами руководило не чувство признательности, а раньше возбуждавшая их ненависть, зародившаяся в них до оказания им милости Цезаря и вызывавшая у них воспоминания не о благодеянии, оказанном им при их помиловании, а о тех благах, которых они лишились, потерпев поражение[85].

Вторую группу нынешних противников Цезаря составляли, как ни странно, его друзья. Многие из них, подобно Требонию, верно служили ему со времен Галльской войны и ныне занимали высокие должности. Они уважали Цезаря как своего военного предводителя, но были весьма недовольны тем, что он занял примиренческую позицию в отношении своих бывших противников.

Они полагали, что Цезарь отстранит оптиматов от власти, но он и им нашел высокие должности. Эти люди не понимали, что Цезарь стремится к гармонии в государстве, и хотели лишь одного: в полной мере воспользоваться плодами его побед.

Третью группу противников Цезаря составляли идеалисты, сторонники республиканского строя. Эти люди, такие как Брут (который, впрочем, имел и другие мотивы быть недовольным Цезарем), свято верили в республиканские идеалы и не могли допустить, чтобы Римом правил лишь один человек. При жизни нескольких поколений их предки сражались и умирали за конституционные ценности и свободу, а им самим приходилось служить некоронованному царю. Что с того, что Цезарь назначит их консулами или даст в управление по богатой провинции? Когда они вернутся домой, то увидят восковые маски своих свободолюбивых предков, молчаливо вопрошающие у них, как они могли допустить вопиющее беззаконие.

Недовольство Цезарем привело к заговору против него. Возглавили его Гай Требоний, Децим Брут, Гай Кассий и Марк Брут. Требоний воевал на стороне Цезаря в Галлии, отличился при осаде Массалии, а затем сражался в Испании с помпеянцами. После окончания Гражданской войны Требоний стал при поддержке Цезаря претором, а в 45 году — консулом. Децим Брут, из того же рода, что и более знаменитый Брут, одержал морскую победу над галлами-венетами двенадцатью годами ранее и был одним из наиболее опытных галльских военачальников Цезаря. Став, по милости Цезаря, наместником Галлии, он подавил восстание белловаков. Цезарь ценил его и намеревался в 42 году сделать консулом. Требоний и Децим Брут всеми своими благами были обязаны Цезарю, но им казалось, что они заслуживают большего.

Кассий, вспыльчивый и беспощадный, сперва служил под началом Красса, затем переметнулся к Помпею, а после поражения того при Фарсале перешел в лагерь Цезаря, который его помиловал. В 44 году Кассий стал претором, но хотя Цезарь способствовал этому назначению, он не очень доверял Кассию. Однажды Цезарь, обратившись к своим друзьям, произнес: «Как вы думаете, чего хочет Кассий? Мне не нравится его чрезмерная бледность»[86].

Марк Брут был любимцем Цезаря. Он был высокомерен и жаден, и все же Цезарь его наиболее отличал, возможно, по той причине, что Брут был сыном его давней возлюбленной. На службу Брута — правда, недолгую — у Помпея Цезарь закрыл глаза, сделал его понтификом и отдал ему в управление Цизальпинскую Галлию. В 44 году Брут стал при поддержке Цезаря претором Рима, а в 43 году должен был стать консулом. Цезарь не слушал никаких обвинений, раздававшихся в адрес Брута, а когда ему сообщили, что тот вошел в число заговорщиков, злоумышляющих против него, он, прикоснувшись к себе, ответил: «Брут повременит еще с этим телом», давая этим понять, что, по его мнению, Брут за свою доблесть достоин высшей славы, но стремление к ней не может сделать его неблагодарным и низким.

Однако Брут находился под влиянием Кассия и других противников Цезаря, собиравшихся пресечь его тиранию и пойти по стопам знаменитого предка Брута, Луция Брута, изгнавшего последнего римского царя Тарквиния Гордого несколько веков назад. Под статуей Луция Брута появилась провокационная надпись:

О, ЕСЛИ БЫ ТЫ БЫЛ ЖИВ!

ТВОЙ ПОТОМОК ПРЕДАЛ ТЕБЯ.

НАМ НУЖЕН БРУТ!

В конце концов Марк Брут решил присоединиться к заговору против Цезаря, несмотря на все милости, которые получил от него.

Заговорщикам, собиравшимся убить Цезаря, медлить было нельзя: 18 марта он собирался отправиться в военный поход, а за пределами Рима, в окружении верных ему солдат, совершить на него покушение являлось делом немыслимым. Хотя убить Цезаря можно было на улице, заговорщики решили разделаться с ним в общественном месте, чтобы представить дело как официальную кару за его прегрешения и как действенный политический шаг к восстановлению республиканских устоев и власти народа. В конце концов заговорщики положили осуществить свое намерение во время заседания сената в мартовские иды. Обычно иды справлялись в тринадцатый день месяца, но в марте выпадали на пятнадцатое. Не было никакой возможности напасть на Цезаря ранее, как и не было второго шанса, если что-нибудь пойдет не так.

Цезарь мало верил в предзнаменования, но если бы в те мартовские дни 44 года он бы взял их в расчет, то, возможно, принял бы меры предосторожности, чтобы обезопасить себя. Согласно античным авторам, в те дни были замечены удивительные знамения и видения: вспышки света на небе; неоднократно раздававшийся по ночам странный шум; залетевшего в курию Помпея королька с лавровой веточкой в клюве растерзали хищные птицы; у одного человека стало извергаться из руки сильное пламя — наблюдавшим казалось, что он горит, однако когда пламя исчезло, человек оказался целым и невредимым. При совершении самим Цезарем жертвоприношения у жертвенного животного не оказалось сердца. На юге Италии при разборке старой гробницы нашли глиняную табличку, на которой было написано, что если потревожат кости усопшего, сын Трои будет убит. Наконец, встреченный Цезарем на улице гадатель Спуринна посоветовал ему остерегаться смертельной опасности, которая ждет его в мартовские иды.

Вечером 14 марта Цезарь обедал у своего друга Марка Лепида. За обедом завели речь о том, какой род смерти самый приемлемый. В разговоре Цезарь упомянул, что персидский царь Кир в предсмертном недуге делал распоряжения о своем погребении, после чего решительно заявил, что он сам предпочитает конец неожиданный и внезапный.

Утром 15 марта Цезарь проснулся от плача своей жены. Оказалось, что ей приснилось, будто она держит в объятиях убитого мужа. Хотя Кальпурния не была суеверной, она стала умолять Цезаря не ходить в тот день на заседание сената. Сначала Цезарь посчитал ее страхи не стоящими внимания, но жена так умоляла его, что он собирался ее послушаться. Но в это время за Цезарем зашел Децим Брут. Услышав, что Цезарь раздумал идти в сенат, Децим попросил его подумать о том, что скажут его недоброжелатели, когда узнают, что он побоялся выйти из дому по причине дурного сна, увиденного Кальпурнией. Доводы Децима Цезаря убедили. Он попрощался с женой, попросив ее не тревожиться.

Когда Цезарь направлялся в сенат, его, как обычно, сопровождали многочисленные просители. К толпе присоединился ритор Артемидор, бывавший в гостях у Брута и других заговорщиков и знавший об их преступных намерениях. Он подошел к Цезарю и, передав ему свиток, в котором изложил план заговорщиков, попросил немедля его прочесть. Цезарь взял в руки свиток, однако прочесть его ему помешали просители. По дороге Цезарь встретил Спуринну и на ходу, усмехнувшись, сказал ему, что мартовские иды уже наступили, но не причинили никакой беды. Гадатель ответил: «Да, наступили, но еще не прошли».

Заседание в тот день проводилось в театре Помпея, первом каменном театре в Риме, который полководец построил в 55 году в ознаменование своих побед на Востоке. В зале театра тщеславный Помпей поместил свою статую и с тех пор взирал с высоты постамента на посетителей.

Встретивший Цезаря Марк Антоний провел его в зал, но Требоний тут же отвел Антония в сторону, чтобы поговорить якобы по неотложному делу. Многие заговорщики предлагали вместе с Цезарем убить и Антония, но Марк этому воспротивился, пояснив, что тогда это будет убийство членов враждебной политической партии, а не расправа с тираном.

При входе Цезаря в зал сенаторы поднялись с мест в знак уважения. Он торопился завершить заседание, а потому сразу же сел в кресло. К нему подошел Туллий Кимвр, попросивший вернуть из изгнания своего брата. Цезарь отклонил его ходатайство, и тогда Туллий схватил Цезаря за тогу и принялся молить о пощаде. Это был сигнал к нападению. Первым нанес удар некий Каска, но он, видимо, настолько нервничал, что едва задел ножом шею Цезаря. Цезарь вскочил и ответил ударом на удар, вонзив свое стило в руку Каске и сбросив того с возвышения.

Но тут его окружили. Замелькали ножи, удар следовал за ударом. Цезарь отчаянно отбивался. Спереди, со спины и с боков ему нанесли не меньше двадцати ран, и в конце концов усталость и слабость от потери крови вынудили его пошатнуться. Именно тогда он увидел Брута с занесенным для удара кинжалом. До той поры Цезарь отнюдь не собирался сдаваться, но вид молодого человека заставил его замереть в изумлении. Вопреки бессмертному шекспировскому «И ты, Брут?», последними словами Цезаря были обращенный к Бруту вопрос на греческом:

Kai su, teknon?

(И ты, дитя мое?)

Прошептав эти слова, Цезарь накинул на голову тогу и упал бездыханным у постамента статуи Помпея.

Эпилог

ЦЕЗАРЬ И КАТОН В ВЭЛЛИ-ФОРДЖ

О, если бы я смог слабеющей рукой

Вонзить в грудь Цезарю заслуженный им меч,

Тогда б ушел с улыбкой в мир иной,

Раз тиранию я сумел пресечь.

Джозеф Аддисон[87]

Генерал Джордж Вашингтон вышел из импровизированного театра, разбитого в его лагере на холме, и направился по зимней дороге в свою штаб-квартиру, невзрачный домик, ничем не отличавшийся от лачуг, в которых жили его солдаты. Осенью 1777 года английская армия осилила североамериканскую армию Вашингтона и заняла Филадельфию. Казалось, что все успехи, достигнутые с тех пор, как Вашингтон принял армию, обратились в ничто. Вторжение в Квебек не удалось, а в Нью-Йорк вошли англичане, и теперь столица едва оперившейся республики оказалась в руках врагов.

Вашингтон отступил в Вэлли-Фордж, долину в Пенсильвании, в восемнадцати милях от Филадельфии, где теперь дожидался весны. Однако положение было катастрофическим. Двенадцать тысяч его солдат жили в убогих домиках, продовольствия не хватало, и питаться чаще всего приходилось лепешками на воде. Недоставало и теплой одежды, и северные ветры, казалось, насквозь продували людей. В лагере свирепствовали болезни — дизентерия, брюшной тиф, пневмония; солдаты умирали один за другим.

Чтобы поднять боевой дух солдат, Вашингтон соорудил сценическую площадку и поставил спектакль — драму английского писателя Джозефа Аддисона «Катон». Эта пьеса, в которой рассказывается о последних днях жизни Катона, ему особенно нравилась. В этой пьесе Катон изображен человеком, олицетворяющим патриотические и республиканские ценности, бесстрашным борцом с тиранией, навязанной стране Цезарем. Республиканский Рим виделся Вашингтону воплощением его политических идеалов. Хотя Катон в конце пьесы умирает, Вашингтон надеялся, что его самопожертвование вдохновит обессиленных солдат на борьбу с тиранией Георга III. Но если, как Катон в Утике, североамериканская армия потерпит поражение в Вэлли-Фордж, зародившейся американской республике придет безвозвратный конец.

После убийства Цезаря Брут и Кассий решили, что римляне возрадуются смерти диктатора, и в Риме вновь установится республиканская форма правления. Они не смогли понять, что главной силой в стране является армия: кто контролирует ее большую часть, тот контролирует и страну. На похоронах Цезаря Марк Антоний, подняв над головой его залитую кровью тогу, огласил его завещание перед многолюдной толпой, большинство которой составляли солдаты, после чего заговорщики бежали из Рима в свои войска. Октавий принял имя Гай Юлий Цезарь и заключил союз с Марком Антонием. После кровавой расправы над своими политическими противниками (в числе погибших оказался и Цицерон), они одержали победу над войсками Брута и Кассия. Однако затем Октавий и Антоний рассорились. В 31 году Октавий разбил войска Антония и ставшей его любовницей Клеопатры при Акции и стал единоличным правителем Рима. Октавий, ставший после этого Цезарем Августом, прославил своего двоюродного деда и заявил, что при том не было даже намека на тиранию.

После падения Римской империи средневековые европейские монархические дворы посчитали Цезаря идеальным правителем государства, а в Германии и России даже образовали названия своих верховных правителей от латинского Caesar (Цезарь), в Германии — кайзер, в России — царь. Начиная с шекспировских времен, отношение к Цезарю стало разноречивым. Но когда Томас Джефферсон показал Александру Гамильтону портреты Фрэнсиса Бэкона, Исаака Ньютона и Джона Локка как трех величайших людей в истории человечества, Гамильтон, республиканец до мозга костей, нехотя возразил: «Величайшим человеком в истории человечества был Юлий Цезарь».

Библиография

Античная литература

Несмотря на то что большая часть греческой и римской литературы за последние две тысячи лет погибла в огне пожарищ, от различных стихийных бедствий или просто от нерачительного к ней отношения, до нас все же дошло немало произведений о жизни Юлия Цезаря. Тем не менее задача любого его биографа заключается в том, чтобы собрать воедино все эти произведения (часть которых дошла до нас фрагментарно), учесть, что они написаны авторами, исходившими из собственных воззрений и представлений, и непредвзятым пером исследователя нарисовать ясную и объективную картину жизни Юлия Цезаря и времени, в котором он жил.

К счастью, до нас дошли два сочинения, написанных самим Цезарем — «Галльская война» (в семи книгах, к которым позднее Гирцием была добавлена восьмая книга) и «Гражданская война» (в трех книгах). В «Галльской войне» Цезарь подробно описывает события этой войны, основываясь на своих донесениях сенату. Даже политические противники Цезаря признавали исторические и литературные достоинства этого сочинения. «Галльская война» — единственный источник, в котором досконально рассказывается о жизни Цезаря в годы этой войны, и, конечно, восприятие описанных в ней событий во многом зависит от авторского взгляда на них. Разумеется, можно сомневаться в объективности автора, но нельзя отрицать его скрупулезности в изложении материала.

В «Гражданской войне» рассказывается о борьбе Цезаря с Помпеем и сенатской аристократией, но к оценке событий, описанных в этом произведении, следует подходить с осторожностью, ибо Цезарь оправдывает свои действия по низвержению республиканского строя, а другие источники эти действия осуждают. Дошедшие до нас сочинения об Александрийской, Африканской и Испанской войнах принадлежат, очевидно, перу другого автора, но они предоставляют подробную информацию о жизни Цезаря в 48–45 годах. Перу Цезаря также принадлежат поэтические произведения, а также памфлеты, но они дошли до нас лишь частично.

Ценные сведения о времени, в которое жил Юлий Цезарь, можно почерпнуть из работ Цицерона и, в частности, из его многочисленных писем, адресованных его родственникам, друзьям и знакомым. Сохранились и несколько писем Цезаря Цицерону. Кроме того, в литературное наследие Цицерона входят его риторические и философские сочинения, которые также проливают свет на события, происходившие при жизни Юлия Цезаря.

Современником Цезаря был также Саллюстий, римский историк. В начале своего активного жизненного пути он был политиком и военным, сражался на стороне Цезаря, командуя легионом, а затем стал наместником Нумидии. Обогатившись в этой римской провинции, Саллюстий отошел от политической деятельности и полностью себя посвятил составлению исторических трудов. Он написал дошедшие до нас сочинения «Заговор Катилины» и «Югуртинская война». Ему принадлежит также «История», но из этой работы дошли до нашего времени, кроме отдельных фрагментов, лишь речи и письма. В своих произведениях Саллюстий пишет о моральной деградации римской аристократии, но о Катоне, как и о Цезаре, отзывается положительно.

А вот другой современник Цезаря, римский лирик Катулл, в своих сочинениях язвительно насмехался над ним, создавая ему скандальную репутацию в среде римского литературного авангарда.

О последних днях Цезаря рассказывается в труде греческого историка Николая Дамасского «Жизнь Августа», развернутом панегирике этому римскому императору. Николай Дамасский жил при дворе царя Иудеи Ирода, а также в Риме, где был наставником детей Антония и Клеопатры. К сожалению, от труда Николая Дамасского остались только фрагменты.

Одним из наиболее плодовитых античных авторов является греческий писатель Плутарх, родившийся в середине первого века н. э. В написанных им «Сравнительных жизнеописаниях» содержатся двадцать три пары биографий выдающихся греков и римлян, в том числе биография Цезаря в паре с жизнеописанием Александра Великого. Эти биографии содержат разнообразные сведения из античной истории и служат воспитанию нравственности. Помимо биографии Цезаря, Плутарх написал биографии его современников: Мария, Суллы, Помпея, Катона и Брута.

Еще одним биографом Цезаря был Светоний, римский писатель, живший приблизительно в то же время, что и Плутарх. Его перу принадлежит сочинение «Жизнь двенадцати цезарей» — от Цезаря до Домициана. Светоний при императоре Адриане руководил императорской канцелярией, что позволило ему пользоваться архивами, откуда он и черпал необходимые сведения. Однако в его работе наряду с ценными фактами содержится изрядное количество анекдотов.

Спустя почти два столетия после смерти Цезаря Аппиан, греческий историк из Александрии, написал «Историю Рима» в двадцати четырех книгах, из которых сохранилось менее половины; в них содержится достаточное полное и увлекательное описание римских гражданских войн. При написании своего труда Аппиан пользовался донесениями Азиния Поллиона, одного из легатов Цезаря.

Дион Кассий (ок. 160–235), греческий историк и римский сенатор, написал римскую историю в восемнадцати книгах. Этот труд сохранился лишь частично, но, к счастью, в книгах, до нас дошедших, описываются времена Цезаря. Труд Диона Кассия ценен также и тем, что автор ссылается в нем на несохранившиеся сочинения авторов, живших раньше него.

Современная литература

Тем, кто хочет более подробно ознакомиться с жизнью Цезаря, особенно с его полководческой деятельностью, я рекомендую прочесть книгу военного историка Адриана Голдсоурси «Цезарь: Жизнь колосса» (Goldsworthy Adrian. Caesar: Life of a Colossus). Также представляет значительный интерес книга Маттиаса Гельцера «Цезарь: Политик и государственный деятель» (GelzerMathias. Caesar: Politician and Statesman), в которой приводятся ссылки на работы античных авторов.

О политической жизни в Риме первого века до н. э. и об участии в ней Цезаря повествуется в книгах Рональда Сайма «Римская революция» (Syme Ronald. The Roman Revolution) и Эриха Грюна «Последнее поколение Римской республики (Gruen Erich. The Last Generation of the Roman Republic). В произведении Г. X. Скалларда «От Гракхов до Нерона» (Scullard Н. Н. From the Gracchi to Nero) рассказывается о жизни римского общества в период со второго века до н. э. по первый век н. э. Из недавно опубликованных сочинений я рекомендую прочесть книги Кристиана Майера «Биография Цезаря» (Meier Christian. Caesar: A Biography), Тома Холланда «Рубикон: Последние годы Римской республики» (Holland Tom. Rubicon: The Last Years of the Roman Republic), а также книги Энтони Эверитта «Цицерон» и «Август» (Everitt Anthony. Cicero, Augustus).

Batstone, William, and Cynthia Damon. Caesar's Civil War. Oxford: Oxford University Press, 2006.

Boatwright, Mary, Daniel Gargola, and Richard Talbert. The Romans: From Village to Empire. New York: Oxford University Press, 2004.

Bonfante, Larissa. Etruscan. Berkeley: University of California Press, 1990.

Brouwer, H. H. J. Bona Dea: The Sources and Description of the Cult. Leiden: E. J. Brill, 1989.

Burns, Thomas S. Rome and the Barbarians, 100 B.C. — A.D. 400. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2003.

Cagnat, R., A. Merlin, and L. Chatelain. Inscriptions Latines d'Afrique. Paris: E. Leroux, 1923.

Сагу, M., and H. H. Scullard. A History of Rome. New York: St. Martin's Press, 1975.

Chauveau, Michel. Cleopatra: Beyond the Myth. Ithaca, New York: Cornell University Press, 2002.

Crawford, Michael H. Roman Republican Coinage. London: Cambridge University Press, 1974.

Cunliffe, Barry. The Ancient Celts. Oxford: Oxford University Press, 1997.

Cunliffe, Barry. The Extraordinary Voyage of Pytheas the Greek. New York: Penguin, 2003.

Dando-Collins, Stephen. Caesar's Legion. Hoboken, New Jersey: John Wiley & Sons, 2002.

De la Bedoyere, Guy. Roman Britain: A New History. London: Thames and Hudson, 2006.

Delamarre, Xavier. Dictionnaire de la langue gauloise. Paris: Editions Errance, 2003.

De Souza, Philip. «Greek Piracy» In The Greek World, edited Anton Powell. London: Routledge, 1995. Pp. 179–198.

Dittenberger, Wilheim. Sylloge lnscriptionum Graecarum. Hildesheim: Georg Olms Verlag, 1982.

Dumezil, Georges. Archaic Roman Religion. Translated Philip Krapp. 2 vols. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1996.

Duncan, David Ewing. Calendar: Humanity's Epic Struggle to Determine a True and Accurate Year. New York: Avon Books, 1998.

Eska, Joseph, and D. Ellis Evans. «Continental Celtic». In The Celtic Languages, edited by Martin Ball. London: Routledge, 1993. Pp. 26–63.

Evans, D. Ellis. Gaulish Personal Names. Oxford: Clarendon Press, 1967.

Everitt, Anthony. Cicero: The Life and Times of Rome's Greatest Politician. New York: Random House, 2001.

Fraser, P. M. Ptolemaic Alexandria. Oxford: Clarendon Press, 1972.

Freeman, Philip. War, Women, and Druids: Eyewitness Reports and Early Accounts of the Ancient Celts. Austin: University of Texas Press, 2002.

Freeman, Philip. The Philosopher and the Druids: A Journey Among the Ancient Celts. New York: Simon & Schuster, 2006.

Fuller, J. F. C. Julius Caesar: Man, Soldier, and Tyrant. New Brunswick, New Jersey: De Capo Press, 1965.

Gardner, Jane. Roman Myths. Austin: University of Texas Press, 1998.

Gelzer, Matthias. Caesar: Politician and Statesman. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1968.

Goldsworthy, Adrian. Caesar's Civil War. Oxford: Osprey Publishing, 2002.

Goldsworthy, Adrian. The Complete Roman Army. London: Thames and Hudson, 2003.

Goldsworthy, Adrian. Caesar: Life of a Colossus. New Haven: Yale University Press, 2006.

Gordon, Arthur. Illustrated Introduction to Latin Epigraphy. Berkeley: University of California Press, 1983.

Grant, Michael. Julius Caesar. London: Chancellor Press, 1969.

Grant, Michael. Cleopatra. Edison, New Jersey: Castle Books, 2004.

Green, Miranda. The World of the Druids. London: Thames & Hudson, 1997.

Gruen, Erich S. The Last Generation of the Roman Republic. Berkeley: University of California Press, 1974.

Gulliver, Kate. Caesar's Gallic Wars. Oxford: Osprey Publishing, 2002.

Hannah, Robert. Greek and Roman Calendars: Constructions of Time in the Ancient World. London: Duckworth, 2005.

Haywood, John. Atlas of the Celtic World. London: Thames and Hudson, 2001.

Hengel, Martin. Crucifixion. Minneapolis: Augsburg Fortress Publishers, 1977.

Holland, Tom. Rubicon: The Last Years of the Roman Republic. New York: Doubleday, 2003.

Ireland, S. Roman Britain: A Sourcebook. London: Routledge, 1986.

Johnson, Allan, Coleman-Norton, Paul, and Frank Bourne. Ancient Roman Statutes. Austin: University of Texas Press, 1961.

Jones, Barri, and David Mattingly. An Atlas of Roman Britain. Oxford: Blackwell, 1990.

Jones, Prudence. Cleopatra: A Sourcebook. Norman, OK: University of Oklahoma Press, 2006.

Kagan, Donald. The Peloponnesian War. New York: Penguin, 2004.

Kagan, Kimberly. The Eye of Command. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2006.

Kahn, Arthur. The Education of Julius Caesar. Lincoln, NE: Authors Guild, 2000.

Kamm, Anthony. Julius Caesar: A Life. London: Routledge, 2006.

Kleiner, Diana E. E. Cleopatra and Rome. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005.

Kruta, Venceslas, ed. The Celts. London: Hachette Illustrated, 2004.

Lefkowitz, Mary R., and Maureen B. Fant. Women's Life in Greece and Rome. Baltimore, MD: The Johns Hopkins University Press, 1992.

Le Glay, Marcel, Jean-Louis Voisin, and Yann Le Bohec. A History of Rome. Oxford: Blackwell, 1996.

Lendon, J. E. Soldiers and Ghosts: A History of Battle in Classical Antiquity. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

Mac Cana, Proinsias. Celtic Mythology. New York: Peter Bedrick Books, 1983.

Mallory, J. P. In Search of the Indo-Europeans. London: Thames and Hudson, 1989.

Malamud, Margaret. «Manifest Destiny and the Eclipse of Julius Caesar» in Maria Wyke, ed. Julius Caesar in Western Culture. Maiden, MA: Blackwell, 2006.

Matyszak, Philip. Chronicle of the Roman Republic. London: Thames & Hudson, 2003.

Megaw, Ruth, and Vincent Megaw. Celtic Art. London: Thames & Hudson, 1989.

Meier, Christian. Caesar: A Biography. New York: Basic Books, 1982.

Mitchell, Stephen. Anatolia: Land, Men, and Gods in Asia Minor. Vol. 1. Oxford: Clarendon Press, 1993.

Morel W., K. Biichner, and J. Blansdorf, eds. Fragmenta Poetarum Latinorum. 3rd ed. Stuttgart: Teubner, 1995.

Moscoti, Sabatino, ed. The Celts. New York: Rizzoli, 1991.

O'Connor, Colin. Roman Bridges. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Oikonomides, Al. N., and M. C. J. Miller. Hanno the Carthaginian: Periplus or Circumnavigation. Chicago: Ares Publishers, 1995.

Osgood, Josiah. Caesar's Legacy: Civil War and the Emergence of the Roman Empire. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Pallottino, Massimo. A History of Earliest Italy. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1991, 2006.

Parenti, Michael. The Assassination of Julius Caesar: A People's History of Ancient Rome. New York: The New Press, 2003.

Peddie, John. Conquest: The Roman Invasion of Britain. New York: St. Martin's Press, 1987.

Puhvel, Jaan. Comparative Mythology. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1987.

Rankin, H. D. Celts and the Classical World. London: Areopagitica Press, 1987.

Richardson, L., Jr. A New Topographical Dictionary of Ancient Rome. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1992.

Riggsby, Andrew M. Caesar in Gaul and Rome: War in Words. Austin: University of Texas Press, 2006.

Roseman, Christina. Pytheas of Massalia: On the Ocean. Chicago: Ares Publishers, 1994.

Ross, Anne. Pagan Celtic Britain. London: Constable, 1993.

Scarre, Chris. The Penguin Historical Atlas of Ancient Rome. New York: Penguin, 1995.

Scullard, H. H. From The Gracchi to Nero: A History of Rome from 133 B.C. to A.D. 68. New York: Routledge, 1982.

Shaw, Brent D. Spartacus and the Slave Wars: A Brief History with Documents.

Boston: Bedford / St. Martin's, 2001. Snyder, Christopher. The Britons. Oxford: Blackwell, 2003.

Spaeth, John. «Caesar's Poetic Interests». The Classical Journal 26.8 (1930:598–604.

Syme, Ronald. The Roman Revolution. Oxford: Oxford University Press, 1939.

Tatum, W. Jeffery. The Patrician Tribune: Publius Clodius Pulcher. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999.

Temkin, Owsei. The Falling Sickness. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1994.

Wills, Garry. Cincinnatus: George Washington and the Enlightenment. Garden City, NY: Doubleday, 1984.

Wistrand, Erik. Caesar in Contemporary Society. Goteborg, Swed.: Kungl. Veten-skaps-och Vitterhets-Samhallet, 1978.

Примечания

1

Плутарх. «Цезарь», 2. Здесь и далее перевод Г. А. Стратановского и К. П. Лампсакова.

2

Перевод М. Л. Гаспарова.

3

Марш Шермана к морю — поход армии севера под командованием генерала Шермана от Чаттануги через штат Джорджия до побережья Атлантического океана. Марш продемонстрировал миру все ужасы войны; одним из афоризмов Шермана был: «Война — это ад». — Примеч. перев.

4

Плутарх. «Марий», 44, 6. Перевод С. А. Ошерова.

5

Светоний. «Цезарь», 1, 3. Здесь и далее перевод М. Л. Гаспарова.

6

Светоний. «Цезарь», 49, 4.

7

Плутарх. «Цезарь», 4.

8

Светоний. «Цезарь», 6.

9

Плутарх. «Цезарь», 6.

10

Плутарх. «Цезарь», 7.

11

Плутарх. «Цезарь», 7.

12

Авл Гелий, 5, 13, 6.

13

Цицерон. «Против Катилины», 1, 33.

14

Саллюстий. «Катилина», 51.15. Перевод В. О. Горенштейна.

15

Саллюстий. «Катилина», 52,18.

16

Сатана Мильтона воскликнул: «Лучше быть владыкой Ада, чем слугою Неба». — Примеч. перев.

17

Плутарх. «Цезарь», 11.

18

Дион Кассий, 38,11, 3.

19

Плутарх. «Цезарь», 17.

20

Светоний. «Цезарь», 20, 2.

21

Светоний. «Цезарь», 22, 2.

22

Цезарь. «Галльская война», 1,1. Здесь и далее перевод М. М. Покровского.

23

Послание к Галатам 3:1.

24

Цезарь. «Галльская война», 2, 27.

25

Цезарь. «Галльская война», 2, 25.

26

Цезарь. «Галльская война», 3, 10.

27

Цезарь. «Галльская война», 3, 19.

28

Цицерон. «Письма к Квинту», II,16, 4. Перевод В. О. Горенштейна.

29

Цезарь. «Галльская война», 4, 20.

30

Имеется в виду орел на знамени, знак римского легиона. — Примеч. перев.

31

Цезарь. «Галльская война», 4, 25.

32

Перевод С. Апта.

33

Перевод Адриана Пиотровского.

34

Цезарь. «Галльская война», 5, 7.

35

Цезарь. «Галльская война», 5, 12.

36

Цезарь. «Галльская война», 7, 76.

37

Цезарь. «Галльская война», 155, 8.

38

Цезарь. «Галльская война», 7, 14.

39

Здесь город эдуев, имеет то же название, что и город битуригов, о котором говорилось ранее. — Примеч. перев.

40

Плутарх. «Цезарь», 4.

41

Плутарх. «Цезарь», 29.

42

Плутарх. «Цезарь», 29.

43

Цицерон. «Письма друзьям», VIII, 8, 9. Здесь и далее перевод В. О. Горенштейна.

44

Плутарх. «Помпей», 57. Здесь и далее перевод Г. А. Стратановского.

45

Цицерон. «Письма к Аттику», VII, 6, 2.

46

Цезарь. «Гражданская война», 6, 30.

47

Цицерон. «Письма к Аттику», VIII, 13,1. Перевод В. О. Горенштейна.

48

Цицерон. «Письма к Аттику», IX, 6а.

49

Там же, IX, 16.

50

Цезарь. «Гражданская война», 1, 84. Здесь и далее перевод М. М. Покровского.

51

Цезарь. «Гражданская война», 2, 4.

52

Цезарь. «Гражданская война», 3, 73.

53

Цезарь. «Гражданская война», 3, 18.

54

Плутарх. «Цезарь», 38.

55

Цезарь. «Гражданская война», 3, 50.

56

Плутарх. «Цезарь», 39.

57

Плутарх. «Помпей», 67.

58

Цезарь. «Гражданская война», 83.

59

Светоний. «Цезарь», 30, 4.

60

Адитон — святая святых храма, куда могли входить только священники. — Примеч. перев.

61

Диттенбергер Карл Фридрих Вильгельм. «Sylloge Inscriptionum Graecarum», 760.

62

Плутарх. «Антоний», 27. Перевод С. П. Маркиша.

63

В 58 году Клеопатре было одиннадцать лет. Габиний восстановил на египетском престоле Птолемея Авлета в 55 году, и тогда Клеопатре было действительно четырнадцать лет. — Примеч. перев.

64

«Александрийская война», 3. — Здесь и далее перевод М. М. Покровского.

65

«Александрийская война», 15.

66

Плутарх. «Катон», 66. Здесь и далее перевод С. П. Маркиша.

67

Дион Кассий. 42, 49.

68

Терция — Tertia (лат.) («третья»). — Примеч. перев.

69

«Африканская война», 16. Здесь и далее перевод М. М. Покровского.

70

«Африканская война», 45.

71

Плутарх. «Катон», 72.

72

Цицерон. «Речь по поводу возвращения Марка Клавдия Марцелла», 3. Перевод В. О. Горенштейна.

73

Светоний. «Цезарь», 51.

74

Регия — здание резиденции великого понтифика, находившееся на Форуме. — Примеч. перев.

75

Дион Кассий. 43, 15–18.

76

Светоний. «Цезарь», 77.

77

Цицерон. «Письма к Аттику», 15, 15.

78

Светоний. «Цезарь», 72.

79

Имеются в виду выходцы из Нарбонской Галлии — Gallia Вгаcata, «страны, жители которой носят штаны». — Примеч. перев.

80

Цицерон. «Письма друзьям», 15, 19, 4.

81

Николай Дамасский. «Жизнь Августа», F 130, 19. Здесь и далее перевод Е. Б. Веселаго.

82

Цицерон. «Письма друзьям», 4, 5, 2.

83

Плутарх. «Катон», 52.

84

Плутарх. «Цезарь», 60.

85

Николай Дамасский. «Жизнь Августа», F 130, 19.

86

Плутарх. «Цезарь», 62.

87

Джозеф Аддисон. «Катон», 2, 3.

Content

Фриман Филипп Юлий Цезарь

Предисловие

Хронологическая таблица

Пролог НА БЕРЕГУ РУБИКОНА

Глава первая ЮНЫЕ ГОДЫ

Глава вторая ПУТЬ К ВЛАСТИ

Глава третья ЗАГОВОР

Глава четвертая КОНСУЛ

Глава пятая ГАЛЛИЯ

Глава шестая БЕЛЬГИ

Глава седьмая БРИТАНИЯ

Глава восьмая ВЕРЦИНГЕТОРИГ

Глава девятая РУБИКОН

Глава десятая ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Глава одиннадцатая ПОМПЕЙ

Глава двенадцатая КЛЕОПАТРА

Глава тринадцатая АФРИКА

Глава четырнадцатая ТРИУМФ

Глава пятнадцатая МАРТОВСКИЕ ИДЫ

Эпилог ЦЕЗАРЬ И КАТОН В ВЭЛЛИ-ФОРДЖ

Библиография

Примечания