Татьяна Степанова

Душа-потемки

* * *

То, что было, – никогда не вернется. То, что случилось, – не произойдет вновь.

И прошлое…

Да, конечно, это всего лишь прошлое.

Пыль…

Неоновая вывеска на фасаде – зимой и летом, в дождь, и в стужу, и в зной.

Эхо на этажах, шорох шагов по гранитной лестнице, гладкость отполированных ладонями перил.

И все эти зеркала и витрины…

Когда на них падает луч света…

И старый лифт, что гудел…

И та дверь в подсобку, что открывалась так туго…

Аромат духов – тяжелый, пряный…

Забыли название?

Ничего, вспомните. Вы все скоро вспомните. Очередь с первого на пятый этаж в обувной отдел за финскими сапогами. Очередь в парфюмерию за губной помадой… Алая… Забыли номер? Алая такая… Ничего, и это вы тоже вспомните. И даже то, как аппетитно хрустел вафельный стаканчик со сливочным мороженым.

Вон там, слева у колонны, которую потом сломали.

Там всегда стояла продавщица мороженого…

А потом ее убили, как и тех… других…

Глава 1

ПРОИСШЕСТВИЕ ИЗ СВОДКИ ПОД ГРИФОМ «СЕКРЕТНО»

Июль 1980 года

Оно всегда выглядело старым, это здание универмага. На перекрестке уютнейшей из московских площадей, в обжитом, засаженном тополями, плотно застроенном уголке столицы. Выпуклый фасад смотрит прямо на площадь. И буквы вывески – оранжевые, порой мигающие призывно, а порой режущие глаз своей победоносной яркостью: «Замоскворецкий». Универмаг «Замоскворецкий», его еще вся округа называет просто либо Магазин, либо Мосторг.

Вывеска вспыхивает… Как будто там, в электросети, кто-то устроил короткое замыкание, потом едва тлеет и тихо гаснет. Одновременно гаснут и фонари на площади и на Александровской улице. Четыре часа утра, но у центрального входа в Замоскворецкий универмаг много машин – черные «Волги», желтые милицейские «газики». Конечно, не так много, как было днем на Таганской площади у театра, где вся Москва собралась проводить в последний путь своего Поэта, и не так много, как там, на Ваганьковском кладбище, куда все пришли потом, и стояли, несмотря на жару, и прощались…

Прощались не только с ним, поэтом Высоцким, а еще с чем-то внутри себя, что казалось таким важным, свободным, поправшим запреты, что пело, куролесило, жаждало истины, стучалось во все двери, такое живое, родное, свое, а затем вдруг оборвалось гитарной струной…

Лейтенант милиции Федор Гущин в свой первый рабочий день в пятнадцатом отделении милиции в шесть утра попал прямо в оцепление на Таганку, где уже собирались толпы народа и рядами выстроились автобусы и грузовики. Вечером его вместе со сводным отрядом милиции перекинули в Крылатское на канал, где шли соревнования по гребле. В Москве ведь проходили Олимпийские игры. А поздней ночью все пятнадцатое отделение милиции подняли по тревоге в связи с происшествием в Замоскворецком универмаге.

Там, на Таганке, в оцеплении… Они стояли под солнцем, в мокрых от пота милицейских гимнастерках, фуражках, не спасавших от пекла. И порой ловили на себе косые взгляды из толпы – огородили, не пускаете… выстроились в цепь, а мы все равно пройдем туда, к театру, к гробу, сомнем вас, сломаем, сплющим в лепешку, если только посмеете… если хоть кто-то из вас хоть что-то поперек – нам, против нас…

А потом, когда гроб с поэтом выплыл на руках и вся площадь затаила дыхание, готовая взорваться, кто-то всхлипнул, закрыл лицо руками.

Это был младший лейтенант милиции Елистратов, стоявший рядом с лейтенантом Федором Гущиным в оцеплении. Фуражка, погоны, серая милицейская гимнастерка – при полной выкладке, при исполнении служебных обязанностей, при всем честном народе, – этот двадцатилетний мальчишка в форме плакал, как ребенок, потерявший отца.

И какой-то пожилой мужик из толпы подошел к нему сзади и обнял за плечи и сказал: «Сынок… не надо…»

А потом еще какая-то девушка и женщина с ребенком на руках… И как-то все смешалось – народ, оцепление, милиция. И не случилось никакой давки. Потому что в этот миг каждый печалился о тех, кто рядом, и боялся причинить боль.

Вечером на дежурстве в Крылатском под свист и рев трибун лейтенант милиции Федор Гущин думал о том, что видел. Есть дни… пусть даже это самый первый твой рабочий день, когда внезапно понимаешь, ради чего вообще все – твой выбор, твоя профессия, твой путь… Твой дальнейший путь.

Странно, несмотря на адскую усталость, он горы был готов свернуть. И пахать так, что… в общем как надо, сколько надо и в сто раз больше – пахать на работе.

Но в здание Замоскворецкого универмага его не пустили. Молодой сотрудник. И вообще все пятнадцатое отделение милиции оставили в оцеплении у дверей на Александровской улице. Когда они распахивались – а внутрь проходило много народа: члены следственно-оперативной группы с Петровки, 38, из отдела по раскрытию убийств МУРа, криминалисты, прокурор города, следователи, сотрудники вневедомственной охраны, – когда двери универмага распахивались, Гущин мог разглядеть небольшой участок первого этажа. Гранитная лестница наверх с дубовыми перилами, мраморный пол, посыпанный опилками, и сразу налево – отдел парфюмерии, а за ним кожгалантерея.

Но первую жертву обнаружили не там.

Все тела были найдены на разных этажах универмага.

– Эй, лейтенант, что спишь на ходу, подержи дверь.

Криминалисты из управления с громоздким оборудованием для видеосъемки. Японская аппаратура, говорят, в экспертном управлении и видеомагнитофон имеется. Научный прогресс, вовсю, так сказать, на службе охраны правопорядка… так на лекциях в Высшей школе зубрили…

Двери тугие, старые еще, дубовые. Вроде широкие, но открывается лишь одна половина – правая, левая на мертвом стопоре. Даже сейчас. И так отчего-то во всех московских магазинах – в рыбном на улице Герцена, в «Смене» на Ленинградском проспекте, в «Детском мире» и…

– Продавщица мороженого, видимо, умерла не сразу. Там весь пол на этаже в крови, она пыталась вырваться, ползла к лестнице, судя по следам. Но ее догнали. Только у нее одной ножевые раны на теле. Двух других задушили.

Прошли внутрь, дверь закрылась. Лейтенант Гущин оглянулся по сторонам. Улица спит, и площадь спит. И вон там через перекресток в Александровских казармах, которые чаще зовут Кремлевскими, тоже еще не играли побудку. И дом, что напротив универмага, тоже спит мертвым сном. Серая громада, окна в окна… Должны же они были что-то слышать ночью… жильцы тех квартир, чьи окна выходят прямо сюда. Ведь они… потерпевшие… должны были кричать…

– Здравия желаю.

– Вольно, лейтенант.

Высокое начальство из министерства – двое только что вышли из остановившейся у дверей универмага черной «Волги». Один в штатском, другой в генеральской форме. И это в четвертом часу утра, видно, еще не успел переодеться, дежурил от руководства.

– Происшествие пройдет по сводке под грифом «Совершенно секретно». Такое ЧП и в такую ночь… С похоронами волынка такая, – тот, что в форме, доверительно придвинулся к уху штатского, – пока там, на Таганке, покойника из театра выносили, у меня телефон в кабинете звонил не переставая – из горкома, из приемной Совмина… Помощник шефа, Щелокова трижды… Они массовых беспорядков боятся, митингов. Олимпиада, а тут такое дело – акты гражданского неповиновения. Но по-тихому все обошлось… Японский бог, свечку хотел в церкви поставить… Да не успел – это ночное ЧП, резня в универмаге. Если под грифом «Секретно» пойдет по сводке, то завтра… нет, уже сегодня утром ляжет на стол с докладной министру, Николаю Анисимовичу… и конечно, Андропову, от чекистов все равно такое не скроешь. Ну и в горком – Гришину, это уж как водится, хозяин Москвы. А дальше не пойдет. Туда, на самый верх. Самому… ему помощники не доложат, сюда, в Замоскворецкий универмаг, сама мадам ездит… дочка Галина. И следом за ней тоже разные всякие, сам понимаешь – свита… Адрес известный, спецсекция, как в ГУМе, и товар всегда в наличии. У директрисы здешней, Ольки Краузе, связи большие… Принцесса Галя – куда уж больше. А тут такой случай… резня… Я пока ехал в машине сюда, мне по телефону…

– Тебе что, телефон в машине установили персональный? – усмехнулся штатский. – Смотри лишнего не болтай.

– Знаю, ученый. Так вот начальник МУРа мне кратко ситуацию докладывал – по всему очевидно, это не налет, не ограбление. Кто-то один в универмаге ночью орудовал и не грабил, а убивал, понимаешь? Целенаправленно убивал, с фокусами. И если такое… такая информация в открытый доступ выплывет, завтра же по городу слухи поползут, как чума. А следом за этим головы полетят и в министерстве, и на местах.

И эти прошли, скрылись внутри. Многое бы отдал лейтенант Гущин, чтобы тоже оказаться там, где сейчас работала сводная следственно-оперативная бригада.

Но пост не бросишь. И курить нельзя.

– Федь, вон видишь тех? Эти с вневедомственной охраны… Целая группа прибыла, – тихо сказал Гущину старшина Сысоев – дежурный шофер пятнадцатого отделения милиции. За рулем «газика»-«канарейки» ему не сиделось. Подошел к дверям, заглянул в витрину. – Они первыми тут оказались вместе с машиной инкассаторов. Те обычно выручку до полуночи забирают, но все перекрыто было из-за похорон до самой ночи. Да, свезли Владимира Семеныча на Ваганьково… свезли… кто ж петь-то нам теперь будет… осиротели… У них, инкассаторов, всегда сперва по плану Добрынинский универмаг идет, потом Даниловский и только потом уж этот – Замоскворецкий. Значит, приехали где-то в третьем часу сюда, бухгалтер, старший кассир. И вневедомственная подкатила – здание-то уж на пульт поставили, как закрыли с вечера. Так вот не пойму я никак…

– Чего? – спросил лейтенант Гущин.

– Как он внутри очутился? Вон эксперты говорят – я слышал, следов взлома никаких, сигнализация на пульте не сработала, значит, проникновения нет. Витрины, двери – целехоньки. Они всей группой – кассир, бухгалтер, инкассаторы, патруль – вошли через этот вот центральный вход, с сигнализации собственноручно сняли. А там на втором этаже… И на других этажах тоже… там уж все сделано было, конечно. Как он внутри-то очутился, убийца? Нет, что-то не так тут.

Лейтенант Гущин поднял голову вверх – вывеска над входом в универмаг внезапно снова зажглась. Буквы замигали, замигали и налились оранжевым светом. То ли утренний туман тому виной, то ли смог городской, но свет, несмотря на всю свою цитрусовую жизнерадостность, казался холодным, почти что мертвым. Точно источник его прятался где-то далеко, а это был лишь отблеск.

И где-то там, за домами, наверное, на Садовом кольце завыла сирена «Скорой», которую вызвали сюда увозить трупы в морг Павловской больницы. Спешно увозить до того, как город окончательно проснется, – до первых троллейбусов, до первых такси, до первых прохожих и зевак.

И еще одно пятно света – маленькое, вороватое – возникло в сумерках на фасаде восьмиэтажного дома, облицованного серым гранитом. Того самого дома, что окнами выходил прямо на Замоскворецкий универмаг. Вся округа называла этот дом «генеральским», потому что еще с довоенных времен в нем проживали всякие-разные и их многочисленные домочадцы.

Кто-то вышел на балкон в этот предрассветный час. Кто-то проснулся в квартире на пятом этаже и зажег маленький карманный фонарик, чтобы лучше видеть, чтобы ничего не пропустить.

Глава 2

ЗОЛОТО В БИДОНАХ

Наши дни

– Знаешь, о торговле вообще и о нас, работниках торговли, при советской власти легенды ходили. Чего только не болтали, милый, для тебя в твоем возрасте это, наверное, как сказка о потерянном времени.

Ольга Аркадьевна Краузе аккуратно притормозила у светофора и повернула к Алексею Хохлову сильно накрашенное лицо. Несмотря на свои семьдесят лет, водила она свой серебристый «Ягуар» с легкостью и изяществом опытного профессионала. Да и не выглядела она на свой возраст – долгие часы в салонах красоты у лучших косметологов и массажистов не пропали даром. Жилистая и сухая, облаченная, несмотря на жаркий день, в классический жакет «Шанель» и обтягивающие джинсы, за рулем иномарки смотрелась она в представлении Алексея Хохлова даже не как обеспеченная, дорогая москвичка, коей была, а дама откуда-то «оттуда» – говорят, таких вот старушек пруд пруди на набережной Круазетт и в шикарных кафе Монако.

Бриллиантовые серьги в ушах от «Картье», массивная бижутерия от «Шанель», умело накрашенный темно-вишневой помадой рот и отлично сохранившиеся, ухоженные, тщательно завитые волосы. Ольга Аркадьевна Краузе некогда считалась самой красивой шатенкой Москвы и никогда в жизни не изменяла цвету шоколада.

– Ах ты господи, что про нас только не плели тогда… Торгаши… Другого прозвища для нас тогда не имелось. «Они торгаши, а следовательно, воруют». В глаза ничего такого – лишь улыбочки подобострастные, льстивые: «Ольга Аркадьевна, нет возможности поспособствовать, сапожки дочке достать «Саламандер»? А мужу дубленка нужна, а хрену моржовому костюм импортный». – Ольга Аркадьевна вставила в уголок рта сигарету, и Хохлов, сидевший рядом на пассажирском сиденье, предупредительно поднес ей зажигалку.

Чирк… струйка дыма… Ольга Аркадьевна откинулась на сиденье, светофор зажег зеленый, и она нажала на газ.

– А джинсы… так ими спекулировали тогда, конечно, не мы… А эти, из отдаленных советских провинций, из страны Лимонии, например, с Кавказского хребта приезжали целыми выводками семейными – все в тапочках и черных бархатных пальто, воротник из ламы, здесь же у нас, в Москве, доставали – в ГУМе с переплатой. «Импартный, импартный…» – так мы их и звали… Ой, чудеса, с шести часов утра, бывало, очереди у дверей магазинов – за коврами, за хрусталем, за телевизорами… Ну это, правда, по открыткам давали. Но как-то покупали эти открытки, доставали… Ах, Лешка, дорогой, мальчик ты мой… Ты, наверное, в восьмидесятом только первые шаги начинал делать. А я была директором мосторга, где ты сейчас служишь. Ну это ты, конечно, знаешь. Но не знаешь, что я являлась самой молодой в Москве директрисой. Моложе сорока тогда и не думай – максимум старший товаровед. А я в тридцать семь поднялась. А какие волки сидели в управлении торговли… А на местах… Директриса магазина «Синтетика» – он на Ленинском тогда располагался – приобрела себе в комке ювелирном сережки Фаберже, понимаешь, сколько они теперь стоят? Ну а тогда по связям обошлись сносно. Как, бывало, наденет на совещание… Морда лошадиная, пальцы все в кольцах и в любовниках держала такого же вот молодца, мальчишку, – Ольга Аркадьевна, придерживая руль одной рукой, потрепала Алексея Хохлова по затылку. – Нет, ты у меня, конечно, лучше. Ты вообще особенный. Но как же ей тогда все наши телки завидовали… Я-то уж развелась тогда со своим… Кешка у меня на руках остался, мать больная, парализованная. Крутиться много приходилось, из кожи лезть. А как в директрисы Замоскворецкого мосторга попала, как назначили меня, то… Малость полегче нам тогда стало. А потом и совсем легко. Карты так, что ли, легли… Достаток как пришел, так и остался в нашем семействе.

Алексей Хохлов про себя усмехнулся. Достаток – это вы скромничаете, дорогая Ольга Аркадьевна. И сережки от «Картье», и сумочка «Шанель», что на заднем сиденье небрежно брошена, и даже этот новый «Ягуар» с сиденьями, обитыми белой кожей, – это так, мелочи. Богатая женщина – это не про вас. Очень богатая женщина – это куда ближе к истине. Богатая старуха… ведьма…

И что вспоминать Замоскворецкий мосторг, где когда-то вы звались и дворянкой столбовой, и царицей, и владычицей морской, как в сказке, что теперь вспоминать – то всего лишь музей, паноптикум. Десятки по столице строятся новых торговых моллов – современных, сверкающих, из стекла и бетона, с прозрачными лифтами, зимними садами, фонтанами, кафе и ресторанами, кинотеатрами. И сколько, сколько арендных площадок принадлежит в этом раю для шопоголиков вам?

– Потом еще говорили, что мы – торговая мафия, – Ольга Аркадьевна, словно подслушав мысли своего тридцатилетнего плечистого и крепкого любовника, хитро, кокетливо подмигнула, – да, да, мафия, мол… А мафия бессмертна, и вообще мы весь свой стартовый начальный капитал еще тогда, в восьмидесятые, формировали. Золото в бидоны складывали. Это ж надо – золото в бидонах… Это, кажется, в Средней Азии кого-то накрыли с хищениями и изъяли, конфисковали – ну, оттуда и пошло. Представляю, как я в своей квартирке на Пятницкой с Кешкой-сынком, с мамашей моей, царствие ей небесное, и с бидоном, золота полным… Услышишь такую вот байку – плюнь в глаза.

– Все ради вас сделаю, – Хохлов поймал руку Ольги Аркадьевны и поцеловал ее в надушенное, отягощенное браслетом с брелоками запястье.

Хотел и дальше продолжить, но она со смехом отпихнула его.

– Я ж за рулем, дурачок, врежемся. Я же старушка уже, – голос ее хитро задребезжал. – Бодрюсь, храбрюсь, а возраст-то… косточки хрупкие, и так уж для своих лет лишнего себе позволяю, грешу с тобой. Так вот – услышишь, наплюй прямо в глаза лжецам. Имели мы, конечно, тогда что-то. Но весь капитал начальный в руки поплыл позже. Я даже дату тебе точную скажу, когда все это такое, крупное, по-настоящему весомое в смысле денег, началось. Это когда Горбачев в Фаросе торчал, когда ГКЧП свергали, когда кто-то там вокруг Белого дома, кто-то под танки, а умные люди… Шанс большой выпадает раз в жизни, и много времени не надо, Леша. Порой бывает достаточно одного дня хаоса и безвластия, чтобы сделать себе большие деньги и уже потом рискнуть и пустить их в оборот и делать уже очень, очень, очень большие деньги.

– Я только одного не могу понять, дорогая, – Алексей Хохлов улыбнулся.

– Чего?

– Зачем вы сына своего работать заставляете? Лето, а он в компании, в офисе. По его-то положению ему бы с женой где-нибудь на Маврикии сейчас сидеть, виски попивать у бассейна, закатом любоваться.

– Кешка у меня тряпка, – оживленное лицо Ольги Аркадьевны разом помрачнело. – Тряпка, эгоист, истерик… И в кого только пошел? Уж точно не в меня, не в нашу родню. Ему полезно на народе, в делах, а то закиснет, замечтается и сопьется, не дай бог… С женой-то своей красоткой. Ничего, я его к хорошему человеку определила, в нашей фирме он, Борис Шеин, конечно, никаких юридических советов его не слушает, да я и не в обиде. Главное, что он мои советы слушает до сих пор. И за сыном моим приглядывает. Держит его в рамках пристойности.

– Приехали, – сказал Алексей Хохлов.

«Ягуар» остановился на Никитской улице перед бутиком «Гардероб».

– Вот возьми, Лешенька, – Ольга Аркадьевна достала из сумочки «Шанель» деньги, пачку денег, и протянула ее своему тридцатилетнему, плечистому, крепкому любовнику. – Сам расплатись. И выбирай все, что хочешь, что понравится. А я погляжу, как ты примеряешь, полюбуюсь на тебя, мой сладкий.

Они вышли, Ольга Аркадьевна закрыла машину и оперлась на руку Хохлова. И только тут возраст ее стал заметен. Подагрическая походка, наклон корпуса. Хохлов крепко держал ее под локоть.

– И не торопись. Все примерь, все барахло это ваше новомодное. Я бы, конечно, предпочла, чтобы мы поближе к моему дому на Рублевке отоварились, но если ты хочешь сюда…

– Мне на работу в универмаг, я всего на два часа отпросился.

– Успеется, – Ольга Аркадьевна махнула царски. – Ты вот меня про Кешку моего спрашивал, а я тоже в толк не могу взять: что тебя самого на работе в этом твоем… нашем… когда-то и моем Замоскворецком мосторге держит? Не поделишься секретом, мальчик?

– Работа делает свободным, – ответил Хохлов и широко распахнул перед мадам Краузе двери молодежного «Гардероба».

В половине второго он с пакетами со служебного входа вошел в здание Замоскворецкого универмага на Александровской улице – сюда на работу доставил его уже не серебристый «Ягуар», а обычное желтое такси. Оставив пакеты в раздевалке для персонала, нисколько более не заботясь об этих дорогих подарках, он быстро переоделся – все служащие, и женщины, и мужчины, соблюдали в торговом зале общий дресс-код. И чтобы обязательно карточка-чип слева на груди с фамилией, именем.

Затем он прошел в торговый зал – в отдел парфюмерии, занимавший половину первого этажа. Пока шел, думал – скорее всего, старая ведьма Краузе догадалась… возможно, точно не знает, но подозревает, нюх у нее как у лисы… Может быть, имя ей еще не известно, но причину… ну, скажем, одну из причин, по которой он так дорожит этим своим не столь уж высокооплачиваемым местом старшего оператора электронно-кассового оборудования здесь в универмаге, мадам Краузе уже просчитала в уме. Она вообще это делает мастерски – просчитывает все ходы и почти всегда знает наверняка, кто, когда, с кем и где…

– Леша, где ты был так долго?

Сердце Алексея Хохлова подпрыгнуло в груди, сладко замерло. Ну вот, пожалуйста, вот вам и причина. Стоит и улыбается – приветливо и нежно.

В центре парфюмерного отдела, которым так славился в округе Замоскворецкий универмаг, у стенда «Шанель» его ждала Вероника. У нее только что кончился ее личный короткий перерыв на обед – продавщицы подменяли друг друга в зале на пятнадцать-двадцать минут. Пока одна в подсобке разводила себе в чашке пакетик куриного супа с сухариками и глотала его, давясь и обжигаясь, другие приветливо улыбались клиентам. «Вам помочь? Обратите внимание, вот новые поступления… а на этот аромат сейчас действует скидка пятнадцать процентов».

– Привет, малыш.

– Привет, – Вероника улыбнулась.

Маленькая и хрупкая, едва-едва доходила она Хохлову до плеча. С короткой стрижкой, кудрявыми волосами напоминала она мальчика-с-пальчик. Когда он смотрел на нее сверху вниз, с высоты своего роста, у него комок часто подкатывал к горлу – такая она вся желанная, чудесная, смешная. Словно они знали друг друга очень давно, а потом расстались, умерли и вот снова встретились – уже в другой жизни, здесь, в универмаге.

– Вот, это я тебе купил. Подарок, – Хохлов протянул ей маленькую коробку.

В бутике на Никитской он потратил на себя не все деньги щедрой мадам Краузе. На себя он истратил половину, хотел бы даже меньше, но мадам могла это заметить и устроить скандал. Тайком купил уже своей настоящей любовнице серебряную подвеску модного японского дизайнера.

– Ой, как мило, – Вероника обрадовалась. – Почему ты мне все время что-то даришь?

– Потому что хочу.

– Но это совсем необязательно – дарить.

– Это обязательно, и потом мне приятно.

– Все деньги, наверное, что она тебе дала… да?

Вероника спросила это таким невинным голоском. Ну что ж… мадам, может, и догадывается, просчитывает, а эта… эта знает все наверняка. Потому что он сам ей все сказал. Так, мол, и так. Пока что вот такой расклад, детка.

– Носи на счастье, – он застегнул на ней подвеску, украдкой оглянулся – нет клиенток? Нет, обычное затишье в торговом зале – и крепко прижал Веронику к себе, целуя в ухо и шею.

– В девять, как обычно? – спросила она.

– Сегодня я тебя провожу. Ну все, пошел к себе. На пульт.

Естественно, он оглянулся – Вероника стояла у стенда «Шанель». Уже отвернулась – в руках у нее образец-тестер с ароматом «Шанель № 19». Вечная, неувядаемая классика, но для двадцати двух лет все же еще рановато. «№ 19» всем духам предпочитала как раз Ольга Аркадьевна Краузе. И этот аромат ей шел, так же как шла ей ее стеганая классическая сумочка «Шанель 2.55». А вот возьми сейчас эту сумку в руки маленькая Вероника – будет все как-то сразу не так, красноречивая, но лишняя, лишняя взрослая деталь…

– Ты что вернулся? – Вероника обернулась.

– Так просто, у меня еще пара минут. Ты просто супер сегодня… И вообще я хотел тебе сказать. Ты ни о чем не волнуйся. Я все сделаю, я постараюсь. Как обещал твоему отцу. Я стану тебе хорошим мужем. И у нас будет много денег, малыш. Очень много денег. Это я тебе обещаю.

– Ты уже это говорил. Столько же денег, как у хозяина… Кстати, он сюда сегодня заезжал.

– Шеин?

– Да, Шеин, босс. И знаешь, мне показалось, что он чем-то сильно недоволен или расстроен. Выглядел каким-то вздрюченным. Значит, договорились – в девять?

Это было время окончания рабочего дня, когда после закрытия продавщицы всех отделов покидали здание. И вообще с некоторых пор никто из персонала не жаждал задерживаться в стенах Замоскворецкого универмага после наступления темноты.

Глава 3

ЦЕНТУРИОН МАРК

Тот, о ком Вероника упомянула лишь вскользь, назвав его боссом, тот, кому принадлежало все в границах универмага и многое другое, в это самое время сидел в кожаном кресле у камина в своем новом, еще не достроенном особняке в Переделкине и вежливо беседовал с гостем.

Борис Маврикьевич Шеин являлся известной личностью в столице. В мае ему исполнилось пятьдесят восемь лет, и полтора года назад он овдовел, потеряв жену в автомобильной аварии. Небольшого роста, с округлившимся животом, лысый, с ясными, как у младенца, глазами и широкой улыбкой. Только вот зубы, когда он улыбался, явно выглядели вставными – от очень дорогого американского дантиста. И в младенческом взоре при всей его ясности и непосредственности порой проглядывало такое, что люди опускали глаза и замирали в тоскливом ожидании.

Так случилось и сейчас – гость, вальяжно расположившийся в кожаном кресле напротив Шеина, чуть помоложе, коренастый с бульдожьим лицом и короткой стрижкой, напрягся.

– Борис Маврикьевич, вы знаете, как мы с братом вас уважаем. Но – нет, не могу. И самому, как говорится, нужно. И у самого, как говорится, планы большие.

– Я плачу хорошие деньги.

– Но мы с братом и сами хорошие деньги за это помещение заплатили. И уверяю вас, если бы не инсульт, что с братаном приключился, мы бы… Там место бойкое, рынок в двух шагах, много транспорта. Со временем сломаю эту халупу и построю нормальный магазин. Впритык к этому вашему памятнику архитектуры, – гость тараторил, но глазами тревожно следил за Шеиным. – О продаже не может быть и речи. Это ж центр Москвы, сами понимаете. Когда нам еще такой шанс выпадет, в центре что-то из площадей заиметь?

– Подумайте, дорогой.

– И думать тут нечего, нет. Рад бы уважить, верьте слову, – гость приложил к груди пухлую ладонь – на мизинце золотая печатка с бриллиантом. – Мы люди приезжие, провинциальные, нам лишь бы тут у вас в столице зацепиться. Вот и зацепились за центр. Магазинишко пусть и небольшой, но даже сейчас доход дает.

Речь шла об одноэтажном здании продуктового магазина, вплотную примыкавшего к территории, занимаемой внутренним двором Замоскворецкого универмага. Когда-то (лет этак тридцать назад и раньше) это здание служило одним из отделов Замоскворецкого мосторга – весьма популярным у населения, потому что там продавали ткани – ситец, фланель, байку, а также скобяные изделия. В девяностые оно пустовало, потом превратилось в склад. И вот, обретя нового собственника, стало круглосуточным продуктовым магазином. Этот самый магазин Борис Маврикьевич Шеин с большой настойчивостью просил продать… уступить ему. Незадолго до этого он выкупил все складские помещения, расположенные во внутреннем дворе универмага, и огородил двор высоким бетонным забором с железными воротами. Продуктовый магазин оставался единственным строением, которое еще не принадлежало ему.

Но не получалось. Гость, владелец, упирался.

– И все же я настоятельно прошу вас подумать еще.

– Нет. И с братом мы это обсуждали. Если бы не инсульт его треклятый, вместе бы тут у вас сейчас единым фронтом… охо-хо… Нет, уж извините. Ничего не получится, – гость глянул на Шеина, потом демонстративно на наручные часы. – Все, время, и так засиделся я у вас. Пора.

– Хорошо. Марк сейчас вас проводит, выгонит машину из гаража. Марк!

Шеин громко позвал, но ему не ответили. Тогда он сделал предупреждающий вежливый жест – одну минуту, мол, – и вышел, оставив гостя у камина одного.

В новом, еще не достроенном доме в Переделкине много комнат и совсем мало мебели. Шеин открыл одну из дверей – жалюзи на окне, стол, офисное кресло, а в кресле мускулистый мужчина лет тридцати пяти в белой сорочке с закатанными рукавами и расстегнутым воротом. Без галстука. Что-то пишет в блокноте, покусывая ручку. И тоненькая эта ручка, стилос тонет, тонет в его крупных, кажется, больше привыкших к оружию руках.

– Закончили, Борис Маврикьевич?

– Мое терпение лопнуло, упрямый как бык. У меня даже голова разболелась, – голос Шеина обидчиво дрогнул.

– Не хочет?

– Не хочет.

– Мне поговорить?

– Будь добр, Марк.

– Хорошо. Все равно рифма что-то не идет. – Марк поднялся: высокий и стройный, широкоплечий. – Рифма к слову «магнолия».

– Какая еще магнолия? – Шеин, найдя в столе пачку цитрамона, проглотил одну таблетку, не запивая ее ничем.

– Магнолия зари, – Марк шагнул за порог. – Сейчас все будет в норме, хозяин.

И вроде бы ничего не случилось. Он вошел в комнату с горящим камином и улыбнулся гостю.

– Пойдемте, сейчас вашу машину из гаража подгоню.

Пошли по длинному пустому коридору недостроенного нового трехэтажного особняка на окраине Переделкина в двух шагах от знаменитого кладбища – участок в полгектара за огромным забором – кричи, не кричи.

– Видели, какой винный погреб Борис Маврикьевич отгрохал? – спросил Марк, оборачиваясь.

– Нет, не показал, не похвалился. И запасы уже есть?

– А как же, вот прошу, – Марк по пути небрежно толкнул одну из дверей – лестница крутая вниз, в подвал, а там темнота. Щелкнул выключатель. Гость любопытный сунулся в проем – поглядеть, какие там винные стеллажи в этих хоромах, и в этот момент Марк легко (выглядело это очень даже легко), но с невероятной силой толкнул его вниз. И гость полетел по лестнице вверх тормашками, ударяясь всем своим жирным телом, задом, брюхом, бульдожьим лицом, затылком в бетонные ступеньки.

Марк сбежал вниз. Жертва лежала на спине, он наклонился, сгреб за грудки, одновременно наступив (пока еще не сильно) на промежность. Встряхнул безжалостно, встряхнул еще, еще.

Гость застонал, открыл глаза, они выкатились из орбит – хотел подняться, оттолкнуть, но руки Марка сомкнулись как клещи.

– Достаточно или еще?

– Ты что делаешь?!

– Я спрашиваю – тебе достаточно или еще хочешь?

Гость, ошалевший от боли, опять было попробовал сопротивляться – крепкий, полный сил мужик, но…

– Пусти, скотина… больно же… ой, больно…

Марк рванул его вверх, прислоняя к холодной бетонной стене подвала.

– Звони своему нотариусу и оформляй сделку, Шеин устал ждать, ты его утомил своей несговорчивостью, – Марк нашарил в кармане брюк гостя сотовый.

– Пошел ты знаешь куда!

– Я поеду сейчас к тебе домой, а ты останешься здесь. Я заберу из дома твою дочь… девке твоей сколько лет? Восемнадцать? Уже? Ничего, в самый раз, пора, пожила свое, – Марк усмехнулся. – У нее ведь билет на самолет, сегодня на Крит улетает загорать. Так вот я ее отвезу в аэропорт.

– Она с тобой никуда не поедет!

– Со мной? Со мной поедет любая куда угодно. Посмотри на меня… она поедет со мной. И ее долго, очень долго не хватятся, потому что у нее билет на самолет и тур за границу. И тебя не хватятся, братан-то твой с тех пор, как паралитиком заделался, ни бэ ни мэ ни кукареку.

– В зоне сдохнешь!

– Никто ничего не узнает.

Гость стиснул зубы.

– Ладно, как скажешь, – Марк зажал в руке его сотовый и наотмашь ударил гостя по лицу. – Как скажешь, папаша…

– Зачем… зачем он ему? Мой магазин? Здание старое… чего он добивается, чего хочет?

– А он разве не сказал?

– Нет, – гость закашлялся, кровь из разбитого носа попала ему в рот.

– Ну, тогда я не знаю. Считай, что он просто хочет твой магазин. А я еду за твоей Натальей.

– Нет! Давай телефон… вот падла, – гость скрипел зубами, кашлял. – Давай я позвоню, только дочку не трогайте. Забирайте, чтоб вам пусто было. Если б брат не заболел, мы бы вам…

– Вы бы тогда оба имели экскурсию в наш винный погреб. – Марк сунул ему телефон, отошел, встал – широкоплечий, прямой, ноги расставлены. Очень современный – в дорогих ботинках и белой рубашке от Пола Смита он отчего-то очень смахивал сейчас на гестаповца. – Звони, отец, и подписывай бумаги. Получай бабло. И молись своему богу… что я сегодня добрый.

Гость начал набирать номер на мобильном, но руки его тряслись, и набор срывался.

– Рифму не подскажешь? – спросил Марк вдруг как ни в чем не бывало. – Рифма в стихе не шла, из-за тебя вот так и не придумал. К слову «магнолия»… Вертится в голове.

Гость глянул на него… Кровь из разбитого носа залила ему подбородок и грудь. На том конце наконец-то ответил нотариус: «Алло».

Глава 4

ЧТО-ТО НЕ ТАК

Есть места в Москве, которые не меняются со временем. И даже бешеный строительный бум последних лет не в силах что-то сделать там, что-то испортить, что-то сломать. Словно руки у кого-то не доходят или, наоборот, не поднимается рука. Вроде никому ничего не жалко уже, и самый центр столицы, и деньги найдутся, инвесторы… А вот нет перемен в декорациях. Так, всего лишь легкая поверхностная косметика – фасадов, стен, тротуаров. Сияющие рекламные панно где-то там, наверху, троллейбусные остановки в стиле хай-тек с прозрачными антивандальными козырьками, очаровательные скамейки, новый асфальт каждой весной. И конечно, припаркованные во дворах машины – престижных и дорогих моделей. Ведь тут самый центр, и вокруг уже сплошь офисы, банки, кафе, рестораны.

А здесь, на этом самом месте, – на площади Замоскворецкого универмага, все, все как и прежде. За исключением той самой поверхностной косметики.

Александровские казармы за стеной, их до сих пор все так и зовут Кремлевскими.

Серый монолит зданий за высоким глухим забором – территория Монетного двора. Все очень похоже на крепость, на форт, не подверженный никаким штурмам и осадам.

И жилые дома – целый квартал от Александровской улицы сплошь до Мытной и Большой Серпуховской. И все постройки тридцатых годов. Некоторые, как прокисшее заплесневевшее блюдо, приправленные спешно проведенным капитальным ремонтом, а другие – мрачные, серые, но крепкие, как скалы, выстроенные по замысловатому проекту гениального архитектора, который когда-то именно в этом квартале для тогдашней сталинской элиты, удаленной от Дома на набережной, создавал новый советский город – вопреки окружавшему этот район купеческому, старинному, уютному Замоскворечью.

И этот диссонанс сохранился до сих пор. Сколько лет прошло, сколько поколений жильцов сменилось в этих старых домах. Как будто назло всем купеческим ампирам – пузатым колоннам, нелепым гипсовым львам, кудрявым «коринфским» карнизам, назло тем самым знаменитым московским дворикам, затененным липами, тут все строили из серого бетона в стиле кубизма.

И только Замоскворецкий универмаг гениальный архитектор отчего-то построил в стиле арт-деко.

Сколько лет…

Целый век…

И никаких глобальных перемен.

Особенно ночью, в самый глухой час…

Когда до рассвета еще много минут…

И нет уже сил ждать утра в щемящей тоске…

Последний троллейбус – номер первый, тот, что ходит через весь центр от Варшавки – по Тверской до Боткинской больницы и обратно тем же маршрутом – через Каменный мост, мимо кинотеатра «Ударник», по Полянке, по Люсиновской, а потом и по Александровской улице – мимо Замоскворецкого универмага…

Последний «первый» троллейбус в парк давно-давно прошел.

И машин совсем нет. Этой июльской ночью в три часа совсем нет машин – ни на площади, ни на перекрестке к рынку.

Тихо, как тихо в огромном городе. Когда Москва спит или притворяется, что спит, и не желает подходить к окнам и смотреть, что творится на темных улицах. Поворачивается на бок, зарывается в подушку, натягивает одеяло, несмотря на тридцатиградусную жару… Или же спешно мчит на дачи в пятницу вечером – подальше от смога, от шума, от всего… От всего, что может случиться ночью.

Порой ведь так трудно признаться самому себе, что ты стал свидетелем чего-то такого… Проснувшись, как от толчка, среди ночи, в самый глухой беспросветный час, подойдя к окну из совершенно необъяснимого глупейшего любопытства и увидев…

Нет, только услышав…

Ночью как-то все воспринимается совсем по-иному.

И звуки…

Звуки ночи в большом городе…

Бесполезно кому-то рассказывать об этом, все равно не поверят. Скажут – приснилось. Ну, конечно же, приснилось. Ну а если не спали? Если точно проснулись и встали с постели и подошли, словно какая-то сила увлекла к окну, отдернули штору и услышали…

Бесполезно кому-то говорить об этом. Не поверят.

А если тому, что произошло ночью, были еще свидетели?

Время – три часа семь минут. По Александровской улице к зданию Замоскворецкого универмага подъехал милицейский «Форд» вневедомственной охраны, и в нем, как положено, экипаж из двух человек. Рация шипит, что-то со связью, сейчас наладится.

Мимо витрин универмага, залитых светом. Витрины совсем недавно оформили заново. Не так уж и много сейчас в столице найдется торговых центров, где столько внимания уделяется внешнему виду витрин.

Огни уличных фонарей, зеленый глазок светофора на перекрестке. Время три часа восемь минут, через две минуты, как и положено по инструкции, к универмагу подъедет машина частного охранного предприятия «Щит», по договору осуществляющего внешнюю охрану здания.

Патрульная машина остановилась у входа. Сияющие серебристые буквы – когда-то они были оранжевыми, но световую рекламу давно заменили, и теперь тут серебряный итальянский светодизайн, а вывеска все прежняя: «ЗАМОСКВОРЕЦКИЙ».

В серебристом свете все как-то выглядит особо, даже самая обычная патрульная машина «Форд» – синие сполохи «мигалки», желтый свет фонарей, красный огонек светофора, и все это смешивается, сливается и одновременно существует раздельно – каждый источник света в своем измерении.

Патрульный-водитель закурил сигарету.

– Сейчас приедут.

– А вон и они, – ответил его напарник.

С противоположной стороны площади подрулил старенький внедорожник, тоже остановился у входа. Из него вышли двое охранников в черной форме.

– Привет, дядя Миша, ой, и Морозов с тобой? Давно из отпуска? – один из сотрудников вневедомственной охраны тоже вышел (водитель остался за рулем, поздоровавшись с чоповцами, как со старыми знакомыми).

В ЧОПе «Щит» трудились бывшие сотрудники милиции, вышедшие на пенсию. И все в этом районе отлично друг друга знали.

– Все отгулял, сегодня первое дежурство вот, – чоповец Морозов зевнул. – Ночь какая-то сегодня… то ли давление… то ли перепили вчера с ребятами… Весь отпуск на Плесе… Скажу вам, ну и порыбачили мы там. Вот такие… нет, вот такие сазаны попадались!

– Ну да, киты-полосатики, – хмыкнул патрульный. – И я бы не отказался махнуть туда, на Плес, у меня отпуск с десятого числа. У тебя там родня?

– Полно родни – деревня вся и друзья, о чем речь – договорюсь, примут как родного. Надумаешь – позвони денька за два перед отпуском.

– Спасибо. Ну что, пошли обойдем?

– Сначала центральный вход, как и положено по инструкции, – чоповец Морозов поднялся по ступенькам к дверям.

Раздвижные, современные (одна из немногих новых деталей фасада) двери заперты.

– Сигнализация в норме, датчики просканировали, – патрульный в «Форде» высунулся в окно машины. – Все в порядке, даю сигнал на пульт.

Его напарник поднял голову – окна верхних этажей. В свете фонарей стекла отливали черным глянцем. Фасад Замоскворецкого универмага – выпуклый, округлый – нависал над перекрестком, заслоняя небо.

И с окнами все в норме. И так каждую ночь патрульного обхода по периметру. Что там на прошлой неделе сменщики болтали? Пацаны… набирают сейчас в патрульную службу абы кого… пацаны зеленые, воображение еще как у школьников… вот и мерещится…

– Датчики на витринах в норме, даю сигнал на пульт, – доложил водитель из «Форда».

Электроника электроникой, а проверить положено по инструкции. Витрины… Тусклый свет идет изнутри. Чоповцы прошли сначала вдоль витрин до продуктового магазина, плотно примыкавшего к зданию универмага. Странно, обычно магазин работает круглосуточно, а сегодня закрыт. В чем дело? Продавцы все на больничном или хозяин этой лавчонки поменялся?

Тусклый какой свет изнутри, из этих витрин… неживой…

А вывеска на фасаде сияет.

Вернулись к центральному входу и потом медленно, не торопясь, двинулись вдоль витрин, смотрящих на Александровскую улицу. Все в порядке, все в целости. Манекены – словно щегольски одетые утопленники в аквариуме… выглядит все стильно, но как-то хреново… И это пианино на витрине – старое с пожелтевшими клавишами, ретростиль… итальянские зонты, раскрытые навстречу уличным зевакам… Ретростиль… Кому пришла идея украсить витрину старым пианино? И что там на прошлой неделе болтали сменщики?.. померещится же такое на штатном дежурстве… И кто сказал, что раскрытый зонт в доме – это к беде?

Но это не дом, это всего лишь универмаг.

Освещенный фасад Замоскворецкого кончился – со стороны Александровской улицы сразу же за универмагом – узкий как ущелье двор и восьмиэтажный серый дом, прозванный «генеральским». Если свернуть во двор, то идти надо вдоль бетонного забора, окружающего торговое чрево универмага, – это то, что раньше именовалось «прилегающей хозтерриторией». И здесь света мало, здесь нужны карманные фонари.

Но свернуть за угол они не успели.

ЗВУК…

Они услышали его все. Совершенно неописуемый… странный… жуткий… Донесшийся из глубин пустого здания. И ночь, городская ночь стала темнее, окружая их со всех сторон.

– Слышали, мужики?

– Черт, что это было?

– Вроде кричал кто-то… там, внутри…

– Так люди не кричат.

И тут звук повторился – на тихой, сонной Александровской улице он возник из темноты.

Не крик и не зов, а может, и то и другое – вой, глухое рычание…

Словно где-то там, внутри, за стенами, бродит опасный хищник, ищет выход наружу и пока еще не может найти.

– Вот черт, – чоповец отпрянул от витрины.

– Ты слышал? – спросил напарник водителя «Форда».

– Я слышал, датчики все в норме, сигнализация работает, внешнего проникновения нет.

Что-то заскрипело – там, наверху, пятна карманных фонарей взметнулись. Крона старой липы, фасад «генеральского» дома, окнами смотрящего на универмаг. На пятом этаже на одном из балконов открылась дверь. Кто-то из жильцов проснулся и вышел.

Пятна фонарей уперлись в…

– Погасите, погасите скорее, – голос, донесшийся с балкона, старческий, дребезжащий, но громкий – на этой впавшей в летаргию темной улице. – Вы тоже слышали? И не говорите потом, что это вам показалось. У меня окна сюда, и я ночами часто не сплю… Я слышу. Оно там, внутри. Заперто. Не выпускайте его оттуда.

Глава 5

НЕРВНОЕ УТРО

– Налить еще кофе, тетя Ева? Мы не опоздаем.

– Сколько сейчас времени?

– Всего-то половина девятого. Позавтракаем спокойно и поедем.

– Тебе легко говорить, Феликс.

Тот, кому «легко говорилось» – долговязый, щуплый, – встал из-за стола и разлил по чашкам остывший кофе.

– Тебе нечего там делать, – сказала та, которую он назвал «тетей Евой». – У следователя.

– Почему?

– Потому что ты еще мальчик… Тебе пока не время слушать такие разговоры, всю эту дрянь… Успеешь еще, наслушаешься, насмотришься, когда повзрослеешь. А в твоем возрасте надо жить без забот.

– Я тебя одну туда не отпущу.

Они и правда были теткой и племянником – ближайшими родственниками со стороны матери. Мать Феликса вышла замуж за канадца, когда Феликсу только исполнилось тринадцать лет. Там имелись свои дети, и канадец «приемыша» из России не особо хотел. Мать уехала в Торонто, оставив Феликса на попечение своей младшей сестры Евы Комаровской. Обещала присылать деньги из-за границы и еще обещала целиком оставить сестре двухкомнатную квартиру, оставшуюся от родителей, – тесную и узкую, как пенал, с гнилым полом и газовой колонкой в ванной, зато в самом центре, на Большой Ордынке, в двух шагах от метро «Третьяковская».

Разговор за завтраком и происходил на крохотной кухне этой старой квартиры – при открытом окне, за которым шумели тополя, слегка глуша эту нервную вибрирующую атмосферу, сгустившуюся над кофейником, чашками, масленкой и тарелками с овсяной кашей.

Открытки от уехавшей в Канаду матери Феликс – ему в этом году исполнилось восемнадцать – получал редко, только к праздникам. Но денежные переводы шли регулярно. Тетя Ева не расходовала эти деньги, складывала пополам – одну часть «в чулок», другую на банковский счет. И потом как-то в одночасье решила вложить весь этот скопленный капитал в недвижимость – трехкомнатную квартиру в подмосковных Люберцах. Там строился жилой комплекс с нуля, покупатели квартир одновременно являлись дольщиками строительства – так вроде выходило дешевле. Фирма сулила золотые горы. Но в конце концов ничего из всего этого предприятия не вышло.

Как всегда, из всего хорошего не вышло ни черта – из всех надежд, планов. Деньги пропали.

– Поделом мне. Это наказание, кара.

Феликс помнил, как тетя Ева сказала это ему – вот здесь же, на кухне, когда стало уже ясно, что деньги канули. Когда уже возбудили уголовное дело в Люберцах по факту мошенничества с недвижимостью.

Тогда она произнесла эту фразу с какой-то отчаянной бесшабашностью. И усмехнулась, а потом стиснула зубы. И Феликсу, любившему тетку всем сердцем, отчего-то стало не по себе.

Тетка не желала, чтобы ее жалели, – это он понял сразу. Никогда в жизни она не позволяла себя жалеть. Она была яркой женщиной – высокая, стройная, рыжеволосая. Пожалуй, не такая красавица, как мать, уехавшая в Канаду… Та всем своим обликом походила, судя по семейным фотографиям, на бабку, которую в качестве своей любовницы вывез из Варшавы красный революционный маршал Иллиодор Хвостов.

Да, не такая красавица, но имевшая свою долю привлекательности и обаяния. И мужчины у нее водились, Феликс помнил их всех – кто-то вполне мог стать очень достойной партией для тети Евы. Только вот отчего-то все они не задерживались возле нее надолго, хотя поначалу просто с ума сходили. Видно, такова уж судьба.

И тетя Ева никогда не просила его «посмотреть» – что и как там, возможно, сложится в будущем у нее с кем-то из поклонников. Хотя он, Феликс, в принципе мог попробовать… У него же получалось… Но она никогда не просила его. А без ее просьбы он не смел.

Впрочем, жить вдвоем было удобно, комфортно. Ему, особенно ему. Ведь тетя Ева заботилась о нем все эти годы как мать. Этим летом, сдав чертов единый госэкзамен, по его результатам и после вступительных его приняли на механико-математический факультет МГУ. Затем состоялось еще одно собеседование, потому что Феликс собирался учиться на отделении астрономии, а туда набирали всего десять человек и только после одобрения кандидатур самим академиком Вознесенским.

– Кой черт тебе в этих звездах и галактиках? – порой спрашивала его тетя Ева, выпив вечером у телевизора лишний бокал красного вина. – С твоими талантами не в обсерватории штаны ночами протирать.

Насчет своих талантов Феликс особо пока не задумывался. Но пользовался. Например, с программированием у него складывалось все очень даже неплохо, и два последних года, заканчивая школу, он уже зарабатывал деньги в Интернете на разных проектах, в том числе и зарубежных, и одновременно посещал семинар и практические занятия при университетской обсерватории.

Не о хакерстве речь… Хотя и хакером он мог бы стать легко.

– Ну да, конечно, вот выучишься и махнешь к маме в Канаду, – тетя Ева полным бокалом красного вина вечерами за телевизором салютовала ему. – И скатертью дорожка. Проваливай.

Он садился на пол у ног тети Евы, на старый ковер, обнимал ее ноги и клал голову ей на колени.

Ее пальцы запутывались в его светлых волосах. Она гладила его по голове. И Феликс думал, а что бы случилось с ним, если бы тетя Ева все же вышла замуж и родила ребенка? Ведь все женщины хотят этого рано или поздно. Что было бы с ним? Можно представить, можно смоделировать с разной долей математической вероятности, а можно просто увидеть, призвав на помощь один и, наверное, самый главный свой талант. Но он этого не делал, отчего – он и сам пока не мог себе объяснить.

В это утро, нервное утро, июльское, душное, обещавшее жару, тетю Еву вызывали к следователю на допрос как потерпевшую в деле о мошенничестве с квартирами. Таких потерпевших-дольщиков насчитывалось до сорока человек. Ехать предстояло недалеко – в ГУВД Московской области, в Никитском переулке. Всего-то дойти до Полянки и сесть на «первый» троллейбус, выйти на Охотном Ряду и перейти на ту сторону Тверской к телеграфу. Можно воспользоваться метро, «Третьяковская» станция в двух шагах, но тетя Ева метро игнорировала, утверждая, что «в подземке она просто шалеет», темные тоннели порождают у нее приступы клаустрофобии.

– Завтракаем спокойно и потихоньку собираемся, тетя, – сказал Феликс.

– А я говорю – нечего тебе там делать. Я сама справлюсь.

– А я говорю, что я тебя одну туда не отпущу. Частника поймаю.

– Ладно, дерзай, – тетя Ева усмехнулась. – Договорились – ты только проводишь меня туда. А потом гуляй, звони ребятам… лето на дворе… Я на обратном пути заскочу проведать Искру Тимофеевну. Она человек хоть и старый, но опытный в таких делах – следствие, допросы, очные ставки… Сколько она в свое время их видела по лагерям-то да тюрьмам.

Глава 6

СТРАННЫЕ ОЧЕВИДЦЫ

Вы стоите на развилке, и перед вами сразу несколько путей… Какую дорогу выбрать?

И сколько раз можно ошибаться при выборе? Или ошибаться нельзя совсем? Но это в идеале, когда ваш выбор зависит только от вас одной… И вроде как вам решать все. А на самом-то деле…

Катя Петровская – криминальный обозреватель Пресс-центра ГУВД Московской области, капитан милиции – стояла, маялась на развилке. Но это так, образно, конечно… Она сидела на стуле в коридоре паспортного стола ОВД Центрального округа и ждала начальника. Приехала она в паспортный стол за новым загранпаспортом – «биометрией», коллега из Центрального сделал документ быстро, за три дня по старой дружбе.

Катя сидела и разглядывала свои ногти – что бы ни случилось в вашей жизни, а маникюр идеален. Кто это сказал? Во всяком случае, не душка Сережка Мещерский, который примчался в паспортный стол без звонка и без зова и теперь сидел рядом и капал Кате на мозги.

– Это бесчеловечно. Ты его совсем не жалеешь.

– Я же еду к нему, как он просил.

– Катя… ну пожалуйста… обдумай еще раз все спокойно.

Мещерский встал, потом сел. Катя наблюдала за ним отрешенно – а что, собственно, друг детства… кстати, друг детства мужа Вадима Андреевича Кравченко, именуемого на домашнем жаргоне «Драгоценным В.А.»… что это он так переполошился? Ну да, она, кажется, выбрала один из путей на этой чертовой жизненной развилке – подала документы на развод.

«Драгоценный» выслушал эту новость спокойно… бесстрастно… ну, скажем, без особых эмоций… На том конце телефона где-то в тихом курортном Баден-Бадене. Вот уже несколько месяцев он в качестве начальника личной охраны сопровождал уехавшего на лечение за границу своего работодателя Чугунова – старого и больного, страдавшего всеми недугами в мире. «Я самый больной в мире…»

– Я сделала, как он просил, – беру загранпаспорт, визу в немецком посольстве и еду, мы поговорим, объяснимся, – Катя утешала Мещерского и потому говорила мягко, но тоже бесстрастно… без особых эмоций. Кому нужны ваши эмоции? Ваши переживания в коридоре у двери начальника паспортного стола? – Он… Вадик хочет жить за границей. Хорошо. А я хочу жить здесь. И буду жить здесь. Он говорит, что Чугунов ему сейчас как отец. Возможно, он надеется, что именно ему старик завещает все свое состояние? Тогда все понятно, но при чем тут я?

– Ты его жена, и он тебя любит!

– Он живет в Германии, а до этого они с Чугуновым ездили в Австрию, в Тибет лечиться и куда-то еще… Ты же знаешь, ты сам все эти поездки в своей туристической фирме организовал.

– Чугунов очень плох. Это не отговорка Вадика, это правда.

– Я желаю ему самого крепкого здоровья. Но я тоже… я тоже больше не могу… так, вот так, – Катя выпрямилась. – Он хочет жить там, при Чугунове, и ждать наследства… дождется ли вот только… А я живу здесь. И пора это как-то закончить.

– Забери документы, к черту ваш развод! Я не позволю, – Мещерский встал.

Маленький, раскрасневшийся в пылу спора, он навис над Катей.

– Слышишь, Катя? Я не позволю. Я не для этого столько лет… все эти годы… черт, вот черт…

– Не ори так, тут люди делом заняты.

– Я не для этого столько лет… любил вас обоих… его и тебя… тебя, тебя любил. И ты думаешь, что вот так спокойно можешь наплевать на все? Развестись? Бросить его? Может, ты думаешь, что я на тебе женюсь?

Катя снизу, со своего стула посмотрела на бешеного Мещерского. Боже мой… а мы и не знали, какие вы…

– Так вот, я на тебе не женюсь! – Мещерский рубанул воздух ладонью, словно отсекал что-то от себя. – Мечтал об этом все годы, может, и ждал… да, надеялся, так мечтал… Но после того, как ты с Вадькой поступила, – нет!

– Да как я поступила? Это же он уехал со своим Чугуновым, он ему дороже всех, выходит. Дороже меня.

Катя тоже встала. Пора и тут заканчивать. Хватит истерик, хватит объяснений и уговоров.

– Ты думаешь, что можешь вот так с ним… с нами поступать, потому что красивая? Красивым все позволено, да?

Посреди истерики еще и комплименты выплывают. А народ, кажется, уже прислушиваться начинает – что там за скандал. Вон в конце коридора люди на лестнице – шли мимо, остановились, удивленные. Один сюда смотрит, высокий.

Катя достала из сумки бумажный носовой платок и протянула Мещерскому.

– Вытри слезы и успокойся.

Мещерский отвернулся к стене.

Тогда она пошла по коридору. Начальник паспортного где-то задерживается, вот досада, как не вовремя… К кому бы тут в ОВД Центрального округа зайти из знакомых? Переждать бурю в стакане воды.

Двое мужчин – те самые, что с любопытством наблюдали за скандалом, теперь спускались по лестнице на второй этаж, где располагался отдел вневедомственной охраны. Один – уже в годах, полный и лысый, в отличном сером костюме, отливавшем стальным блеском. Второй – на полшага сзади – высокий, немного сутулый, средних лет, в черном дорогом костюме и белой рубашке, дресс-код, в котором ходят телохранители весьма состоятельных господ. Катя за годы жизни с «Драгоценным В.А.» в этих тонкостях досконально разбиралась.

Высокий оглянулся.

Катя пошла в отдел вневедомственной охраны, вспомнив, что там сейчас на дежурстве должен быть майор Бурлаков. Вот тут, в 23-м кабинете, можно зайти к нему поболтать – он дядька простецкий и добрый. До обеда трезв как стеклышко, после обеда… в сейфе всегда у него имеется, и порой к нему кореши заглядывают из других отделов – вроде по делам, а там и на «семь капель».

А Мещерский пока что в себя придет, образумится. А может, уедет, смоется. Не станет же он по всему зданию разыскивать ее по кабинетам. А объясняться еще и с ним по поводу Вадьки… по поводу развода у нее сейчас просто нет сил. После того, как она заберет загранпаспорт и обратится в посольство за визой, пройдет дней десять – шенген в меньший срок не уложится, а может, даже две недели. И это станет для нее отсрочкой.

По сути, ведь она все еще стоит на этой чертовой развилке.

И наверное, решит все сама.

Но потом, не сейчас.

Катя решительно постучала в дверь двадцать третьего кабинета и вошла. Майор Бурлаков восседал за столом, а напротив него сидели двое патрульных. Лица у всех троих какие-то кислые – так показалось Кате в тот момент.

Она и представить себе не могла, на пороге каких событий оказалась вот так – по чистой случайности, открыв дверь двадцать третьего кабинета вневедомственной охраны.

– Какие люди! Екатерина, привет.

– Здравствуйте, я не помешала?

– Присядь, мы вот сейчас только с рапортами закончим, – Бурлаков при виде Кати приосанился и оживился.

И Катя села, решив поболтать с майором Бурлаковым, как только он отпустит своих подчиненных. Но то, что она услышала в последующие полчаса, заставило ее забыть обо всем – о паспорте с «биометрией», о расстроенном Мещерском и даже о том выборе, который…

Одним словом, все подождет – тут вот тут дела интереснее.

– И что я читаю в этой вашей бумаге, так называемом рапорте руководству, – майор Бурлаков взял со стола два листа, мелко и убористо исписанных. – Подъехали, как обычно, в три часа ночи, цель – контроль и профилактика…

– Машина ЧОПа прибыла несколькими минутами позже. Там вон Морозов в двадцатом кабинете ждет, тоже побеседовать с вами желает, – один из патрульных говорил, а другой помалкивал.

Катя вдруг поняла, что она лишняя тут, и хотела было встать.

– Ни, ни, ты, Екатерина, сиди. Вот, – майор Бурлаков кивнул на нее, – вот коллега из областного Главка, из Пресс-центра, вот при ней все и излагайте. А потом решим сообща – могло такое случиться или… Нет, это ж курам на смех! Что там, по-вашему, привидение, что ли, в универмаге завелось?

Кате стало любопытно.

– Мы оба написали все как было, – нехотя ответил патрульный. – А там уж… Морозов вон из ЧОПа подтвердит. Он и ту бабку с собой специально привез. Она тоже с ним в двадцатом – вас дожидаются.

– А о чем мне с ними говорить? – хмыкнул Бурлаков. – Я с вас объяснения требую, потому как вы мои сотрудники и находились в ту ночь на дежурстве при исполнении служебных обязанностей. А сами наклюкались так, что черти мерещиться вам обоим начали!

– Да не пили мы в тот вечер! – воскликнул до этого молчавший патрульный.

– А какого хрена тогда в официальном рапорте пишете… вот: «Проходя по периметру здания универмага, услышали неустановленные звуки потустороннего происхождения», – Бурлаков процитировал рапорт.

Кате стало очень интересно. Согласитесь, не часто такое услышишь в отделе вневедомственной охраны.

– Ну а если я не знаю, как тот звук вам описать, – голос патрульного был скучным. – Конечно, ваше право не верить. Но мы слышали, и Морозов с дядей Мишей тоже слышали. И та старуха из дома напротив. Она проснулась.

– Может, какой пьяный вопил? Алкаш?

– Так люди не кричат. И вообще это не на крик было похоже… Не знаю, как описать. И не вопль… звери так иногда… ну, не знаю, тигр ревет… не знаю, тигров тоже не слыхал. Короче, что-то нечеловеческое.

– Морозов даже сдрейфил, побледнел, – буркнул второй патрульный. – А вы его знаете. Кого Морозов боится?

– Что-то «нечеловеческое»… Слыхала, Екатерина? – Бурлаков вздохнул. – Вот оно как у нас теперь все. Вот какие рапорта в папки подшиваем. А с сигнализацией там все оказалось нормально?

– Так точно. Все датчики работали и были исправны.

– Внутрь универмага вы не входили?

– Не положено, сами отлично знаете.

– Да я-то знаю, я вот не знаю, как такие рапорты на стол начальнику управления класть. Завтра же кадровики свою бумагу настрочат с проверкой, на тесты еще находитесь потом насчет алкогольной и наркозависимости!

– Не пили мы в тот вечер, – упрямо повторил патрульный. – А звук тот слышали. Шел он изнутри здания… Старуха вон говорит…

– Да умолкните вы со своей старухой… дойдет и до нее очередь, – Бурлаков отмахнулся. – И с Морозовым буду говорить. Я как эту вашу писанину сегодня утром прочел… батюшки-светы… это ж вы под увольнение себя подставляете, мужики. Глюки мерещатся на суточном дежурстве! Вот что кадровики скажут. И будут сто раз правы. Чтобы вот такие рапорты ваши чудесатые прикрыть, сто бумаг надо исписать. И все мне, вашему непосредственному руководителю. Потому что жалко вас, дураков… если уволят сгоряча…

– Простите, а о каком универмаге речь? – спросила Катя.

– «Замоскворецкий». Бывший мосторг, – ответил патрульный. – Мы все понимаем, только… изложили мы всю правду, все как было.

– Я владельца здания вызвал, у нас с ним договор на охрану. Возьму и с него объяснения, – Бурлаков покачал головой. – И все ради вас, дурней, стараюсь. Это ж надо – «потустороннее происхождение»…

– По-другому не скажешь. Нечеловеческое что-то… Неприятно было это слышать, если не сказать жутко, – патрульный покосился на Катю, – Морозов с участковым разговаривал, а тот с кем-то из казарм, что напротив. Так вот вроде и там тоже слышали – караульные, дежурный офицер. Причем несколько раз и все ночами. А жильцы соседнего дома…

– Слушай, ты что, следователь или участковый? – Бурлаков разозлился. – Ты что мне тут канитель затеваешь? Сигнализация универмага в норме была?

– Так точно.

– Признаков проникновения в здание вы не зафиксировали?

– Так точно, не зафиксировали.

– И все. Вот это самое для нас главное. Для нас – вневедомственной охраны. А если желаешь в эти, как их… охотники за паранормальщиной податься, то вот бумага, вот ручка – рапорт на увольнение, и адъю. Я понятно изложил?

– Так точно, товарищ майор, понятно.

– Все свободны. С Морозовым вашим я потом сам разберусь. Он как уволился, как в ЧОП перешел работать, так с хорошей-то зарплаты, видно, на коньяк стал налегать.

– Да не пил он в тот вечер! Трезвый, только из отпуска.

– Тем более что из отпуска… с бодуна хорошего… Все сво-бо-дны, – Бурлаков стукнул по столу. – С владельцем здания сейчас переговорю. Потом съездим все там в этом универмаге осмотрим для порядка – в целях профилактики… А рапорты перепишите. Чтобы этого слова поганого «потустороннее» я там больше не видел.

Патрульные забрали рапорты и молча вышли.

– А что случилось-то? – спросила Катя.

– Да вот курьез на ночном дежурстве. Патрулировали объекты в районе Александровской улицы. Возле Замоскворецкого универмага остановились показания датчиков считать. А потом… вот понаписали всякую хрень. Странно. Ну одно дело новички, но они-то давно уже работают. И парни вроде неплохие, неглупые. Звуки, видите ли, они ночью услышали… перепугались… Кому сказать… С меня же первого потом спросят – что у тебя с личным составом творится в отделе.

– Замоскворецкий универмаг… знаю, – Катя кивнула. – Давно я там не была. Старое такое здание.

– Да, развалина, но памятник архитектуры, в федеральном списке состоит, а то бы счистили. В Замоскворечье-то нашем сейчас одни фасады от купеческих особняков остались, а начинка вся новодел. Универмаг же все стоит.

– А может, туда и правда кто-то залез внутрь? Надо пленки с камер посмотреть, – Катя давала советы с видом знатока.

– Нет там камер. Хозяин – некто Шеин – наотрез отказался от установки. И не дежурит там никто ночами-то… внутри здания. Ни сторожа, никого. ЧОП только снаружи вместе с нашими объезжает. На сигнализацию хозяин надеется, хорошая система, японская. Мы аналоги только сейчас внедряем у себя. Прямой вывод – на наш пульт охраны.

– Вашим сотрудникам надо было все там сразу проверить, открыть и войти… – сказала Катя.

– Как вошли бы туда, так там бы и остались. Ночью там делать нечего. Врагу злейшему не пожелаю ночью там оказаться. Внутри.

Голос, перебивший Катю, старчески дребезжал.

– Я все жду, жду, когда вы меня вызовете. И вот решила сама. Уж извините – без стука – в одной руке сумка у меня, в другой палка, клюшка моя.

Они оглянулись. В дверях возникла маленькая, похожая на сверчка старушка, одетая, несмотря на июльскую жару, в теплый шерстяной костюм болотного цвета. На голове у нее красовалась панама цвета хаки, в руках – палка с затейливой резной ручкой из янтаря.

Бурлаков встал, вышел из-за стола и подвинул посетительнице стул.

– Прошу вас. Извините, бабушка, что пришлось подождать.

– Я Искра Тимофеевна Сорокина, молодой человек, – объявила старуха. – Мне без малого девяносто, а я каждое утро йогой занимаюсь на балконе. И в таких учреждениях, как эта ваша ментура, столько за свою жизнь побывала… И на Лубянке посидеть сподобилась в свое время в незабвенном сорок восьмом году… так что бабушкой зови своих старух, внучек, дома, когда они тебе блинков к самогонке напекут. Усек?

Пожилая дама произнесла последнее слово с таким лихим задором и так веско, что Бурлаков…

– Так точно. И какое же дело у вас ко мне, уважаемая?

– Ребятки сейчас отсюда вот вышли расстроенные, милиционерики, – Искра Тимофеевна села напротив Бурлакова, посмотрела на Катю. – Не поверили вы им. А они правду сказали.

– Они оставили рапорта. Если вы по поводу ночного инцидента возле «Замоскворецкого», то будем проверять, – тон Бурлакова изменился – вежливый и сухой, чрезвычайно деловитый. Что, мол, тебе, бабуся, еще нужно?

– Не возле это, не на улице. А там, внутри.

– Хорошо, хорошо, мы все проверим и примем меры. Не волнуйтесь.

– Да я-то не волнуюсь. Меня-то что же не расспрашиваете? Я, между прочим, тоже слышала. И не только этой ночью.

– Вы в доме напротив универмага проживаете, как я понял?

– Да, квартира сороковая у меня на пятом этаже.

– Давно вы там живете?

– В доме-то… да как построили его и заселили, с тридцать второго года там наша семья жила.

– Неужели так давно? – удивилась Катя.

– Отец мой… если историю в школе учили, то встречали наверняка фамилию: отец мой Сорокин Тимофей Григорьевич, герой Гражданской войны.

Пожилая дама произнесла это с гордостью.

– Это что, маршал Сорокин? – спросил Бурлаков. – Тот, кого с Тухачевским и Блюхером Сталин…

– Папу расстреляли в тридцать восьмом. А до этого в тридцать втором получили мы роскошную квартиру на Александровской в «генеральском» доме, тогда он назывался дом красных командиров. На третьем в бельэтаже – семь комнат с лоджиями, солярием, не хуже, чем Тухачевский получил в сером доме. Когда отца арестовали, все забрали, а нас с мамой пихнули туда, где я сейчас живу, – эта квартирка сороковая, она для обслуги предназначалась, вообще вся эта наша сторона, потому что вида из окон никакого – стена универмага и окна его. И уже отсюда меня в сорок восьмом году забрало МГБ, доучиться в университете даже не дали. Тюрьма, потом опять тюрьма на Лубянке, допросы, затем десять лет лагерей. Некому хлопотать обо мне было, так что до пятьдесят шестого года дела моего не пересматривали. Сначала Читинский лагерь, потом перевели под Красноярск. А после съезд нас освободил, и вернулась я домой в Москву. Знаете, что первым делом тогда сделала? Пошла в Замоскворецкий наш мосторг и купила себе красную губную помаду. Такой ужас, а мне нравилось…

Катя почувствовала, что дочь красного маршала Сорокина может сидеть вот так очень долго и предаваться былому и думам. Есть такая категория старушек – спозаранку они встают и отправляются кто в собес, кто в поликлинику, и особенных дел-то там у них нет, зато это выход «в люди», возможность с кем-то потолковать. Вот эта старушка пришла в милицию, благо повод появился…

Но нет, подумала Катя, она не сама сюда явилась. Ее кто-то из чоповцев привез, как дополнительного свидетеля.

– Вам скучно меня слушать, я понимаю. И у вас дела, работа, – Сорокина словно угадала их мысли. – Я к тому это все рассказала, чтобы вы поняли – я многое чего повидала в жизни и с карательной системой… то есть с правоохранительной знакома достаточно. Понимаю, что на слово у вас тут никто не верит. И тем не менее. Я не выжила из ума. А ваши ребята сказали чистую правду. Мы все это слышали. На что эти звуки похожи, я не знаю и описать затрудняюсь. Но они громкие. В нашем доме сейчас почти все на дачах, но, если хотите, я поговорю с соседями, которые остались.

– Ой, нет, не утруждайте себя, – испугался Бурлаков.

– И еще я кое-что заметила. Они все очень быстро уходят вечером, никто не задерживается там.

– О ком вы говорите?

– О персонале. О продавщицах, о подсобных. Охранник закрывает, запечатывает здание в девять вечера. Сейчас еще светло совсем, лето. А там никто никогда не задерживается ни на минуту лишнюю.

– Такова инструкция, мы здание ставим на пульт охраны здесь.

– Но хотя бы сторожа оставляли! Так нет, никто там внутри ночью сидеть не хочет. А почему? Да потому что тоже знают, слышали. Может, и вам ничего не скажут, начнут темнить. Но в курсе они – я голову даю на отсечение.

– Ну а может, вы что-то видели? – Бурлаков особо выделил последнее слово.

– Нет, врать не стану. Ничего я не видела. Просыпалась несколько раз среди ночи, будило меня это, пугало.

– И когда все это началось?

– Недавно относительно… но вообще-то и давно. Знаете, с этим нашим мосторгом связана одна история…

– Так, хорошо, я вас понял, – Бурлаков совсем испугался: сейчас старуха выдаст еще одно «воспоминание» часика на полтора-два. – Сигнал ваш мы приняли к сведению, бумаги какие-то писать сейчас, поверьте, надобности нет – заявления там и тому подобное, вы время потеряете, а мы и так этот случай ставим на контроль, патрулирование в ночное время территории прилегающей усилим и вообще все проверим досконально, так что…

– Поняла, так что ноги уноси домой, бабка, – Искра Тимофеевна Сорокина поднялась – легко для своих почтенных лет. – Я не стучать сюда к вам пришла. Меня ребята ваши подтвердить попросили. Одним словом – помочь. А если меня просят помочь, я всегда помогаю. Так меня отец мой учил. Быть отзывчивой. Даже… – она посмотрела на Катю, – даже с риском прослыть выжившей из ума.

Глава 7

ПОСТЕЛЬ

Нет, дела на фронтах супружества – дрянь. Василиса Краузе поняла это в который уж раз, когда муж Иннокентий попытался заняться с ней сексом, покуда она спала.

За окном белый день.

В три часа утра они вместе вернулись из клуба «Сохо», где Иннокентий – мать Ольга Аркадьевна Краузе до сих пор звала его просто Кешкой – пил в баре, а Василиса поднялась на крышу на летнюю террасу и устроилась в гамаке, завернувшись в пашмину.

Одна.

Вид на Москву, на набережную.

И это при живом-то муже.

При всемогущей, великой и ужасной свекрови.

У той хотя бы молодой любовник завелся, новый.

А у нас…

Когда-то Василиса училась на историческом факультете МГУ и писала курсовые по Первой мировой войне. Так вот супружеская жизнь их с Иннокентием Краузе напоминала то окопные перестрелки… перепалки… вялые такие… то штыковой штурм, после которого каждый зализывал раны в тупом одиночестве, а то тотальную газовую атаку.

Это когда они с мужем… когда они пытались в который уж раз что-то выяснить, одним словом, поговорить «за жизнь».

Кончалось все одним и тем же – им обоим становилось нестерпимо, невозможно друг с другом – в спальне, в гостиной огромного особняка на Рублевке, в зале ресторана, в театральном фойе. Словно они попадали разом в ядовитое газовое облако, и чтобы вздохнуть полной грудью, очиститься, успокоиться, следовало бежать прочь – подальше. Муж – от жены, жена – от мужа, Иннокентий – от Василисы, а она…

Иногда с ним случались истерики, и он рыдал. По-настоящему рыдал, горевал, не притворялся. А она наблюдала – сидя в кресле или на козетке, поджав ноги. Или вот – на постели в съемной квартире в Крылатском. Они вместе договорились снять ее, чтобы хоть изредка, хоть ненадолго бывать вне поля зрения зорких очей Ольги Аркадьевны.

Мать Иннокентий вроде бы очень любил, «вроде бы» – это потому что… он так трепетал при малейших нотках недовольства в ее тоне, так нервничал, так боялся и одновременно тянулся к матери, мучительно ревнуя ее ко всем.

Василиса с самых первых дней замужества знала, что вышла за маменькиного сынка. За богатого маменькина сынка, которого мать по странной прихоти заставляет работать – делать дело, как она выражалась. И это, увы, у него не ахти как получается.

Что ж, ей повезло – так считали все ее прежние подруги, и постепенно от зависти они практически перестали с ней общаться, перестали звонить.

Наверное, ей повезло, везло же тем солдатам на фронтах Первой мировой, что выжили в газовых атаках…

Муж пытался изнасиловать ее, пока она спала.

Вот сейчас, на этой самой постели.

Пристроился сзади и причинил ей такую боль…

Отлично зная, что она ненавидит анальный секс, он тем не менее…

Она проснулась и ударила его по лицу – вместо «доброго утра», после бессонной ночи в клубе «Сохо» в сигаретном дыму.

Получай…

Штык тебе в брюхо, враг мой, муж мой…

– Дрянь!

– А ты извращенец! Пьяный извращенец!

– Куда ты, постой? Я люблю тебя!

Василиса, голая, спрыгнула с постели и побежала в ванную.

– Вот дря-я-я-янь!

В ванной Василиса заперлась, прислонилась к холодной кафельной стене. Он делает это, потому что знает. Да, да… вся эта их жестокая война, вся эта их долгая междоусобица… Просто Кешка знает, что она ему изменяет. Сейчас с Шеиным – его боссом. А до этого были другие – молодые, ровесники.

Кешка определенно знает все, это наверняка она ему сказала – мать, свекровь.

Встать под горячий душ и смыть это с себя.

– Васенька, ты там? Открой, ну пожалуйста… ну, я извиняюсь. Васенька… ну, я не знаю, как это вышло… ну прости… я себя полностью контролирую, даю слово, что такого никогда больше не повторится… Открой, я хочу к тебе. Я люблю тебя.

Я люблю тебя…

Из углов ванной начал появляться незримый горчичный газ. Газовая атака началась. Всем надеть противогазы.

Василиса включила воду на полную мощность.

– Да открой же ты! Дрянь! Шлюха… Открой мне дверь!

Удар!

Нет, дверь ему не сломать. Он тощий и хлипкий. Когда они познакомились, она обратила внимание, какая тонкая у него шея и какой огромный кадык. С тем, что он не красавец и не мачо, она смирилась сразу – серый какой-то, угловатый. Когда они только-только познакомились и начали встречаться, он смотрел на нее преданно, по-собачьи. Потом Василиса поняла причину – она кого-то напоминала ему, возможно, его первую, самую первую любовь.

Удар в дверь.

Ничего, это просто опять истерика с ним.

Обычно он тихий. Слишком даже тихий на людях и стеснительный (и это при таком-то мамочкином капитале). Но он редко когда говорит про деньги, даже с ней – со своей женой. И вообще он весь какой-то зажатый порой. Иногда Василисе даже кажется…

Удар в дверь.

Вот сейчас, например…

– Открой, слышишь? Я тебе ничего не сделаю, только открой мне!

Вот сейчас… когда голос его вот так звенит, как бритва… ей, Василисе, кажется, что он похож на маньяка.

Там, за этой дверью – с ножом, с топором.

Она открыла замок.

Иннокентий, завернутый в простыню, буквально упал, сверзся на нее – она подхватила его как ребенка. Лицо его мокро от слез.

– Васенька моя, ну прости, прости меня… люблю тебя очень…

Это… вот это всегда напоминало Василисе эпизоды «братания в окопах» Первой мировой.

– Я не резиновая кукла.

– Да, да, конечно, – он покрывал ее шею, лицо поцелуями.

– Я живой человек.

– Да, да, – он весь дрожал.

– И я так больше не могу, Кеша.

– Нет, нет, мы сможем, не говори так никогда.

Он обнял ее – Василиса видела тысячи раз, что именно так он обнимает мать.

Ей ничего не оставалось, как обнять его тоже.

Утро… то есть новый день – жаркий, июльский – они встретили в своей постели, куда вернулись из ванной, держа друг друга за руку, все друг другу простив, или нет – позабыв на время.

И не занимались сексом, просто лежали рядом, уставившись в потолок.

А потом у Иннокентия зазвонил мобильный, и по звонку Василиса поняла, что это Шеин Борис Маврикьевич – босс мужа, старинный приятель и компаньон свекрови и по совместительству галантный пожилой любовник Василисы.

Именно с ним Василиса забывала о своих домашних фронтах. О своей личной войне в тылу семьи Краузе.

Глава 8

МАГНОЛИЯ

В общем-то, конечно, это курьез и ничто иное, – так подумала Катя, покидая кабинет майора Бурлакова. Вполне годится для коллекции милицейских баек: «вселяющие ужас звуки», раздающиеся по ночам в пустом здании Замоскворецкого универмага.

Интересно, если это розыгрыш патрульных специально для Бурлакова, то…

Но они рапорты официальные написали. А за такие рапорты можно и неполное служебное схлопотать – за слишком пылкую фантазию или любовь к розыгрышам, это значение не имеет.

И потом сотрудники ЧОПа… И еще эта старушка – дочь маршала Сорокина, сама хлебнувшая лиха в годы репрессий.

Нет, тут что-то не так. На розыгрыш не похоже. Но случай типично для коллекции служебных историй «небывалое бывает».

Странно, что речь зашла именно о Замоскворецком универмаге. Что-то такое с ним связано… Катя на мгновение закрыла глаза. Да, вот… витрина – огромная, зеркальная, и она видит в ней свое отражение. Маленькая фигурка… Сколько лет ей тогда было? Четыре? Пять? Они идут с няней по улице. Няня крепко держит ее за руку, а мимо проезжает синий троллейбус. И витрина – такая большая витрина блестит как зеркало, и все, все в ней отражается: троллейбус, облака, прохожие и Катя. Нет, не вспомнить себя пятилетней никак. И лица там, в витрине, не разглядеть сейчас. Одни лишь смутные обрывки – жарко, это потому что пальтишко теплое, красное, а уже весна, конец марта. Ручьи текут по асфальту. Да, витрина Замоскворецкого универмага, и время действия весна. И буквы огромные над входом. Весна, ручьи, грачи прилетели… А то, другое, случилось зимой. В самый лютый мороз.

И няня весной появилась в их доме другая, родители работали, а в детсад Катя никогда не ходила, так же как и друг детства Сережка Мещерский, и второй друг детства Вадим Кравченко – муж теперешний и, возможно, скоро бывший. Домашние дети – так они и росли дома кто с бабушками и тетками, как Мещерский, кто с дедом, как Драгоценный, а кто с нянькой, приходящей поденно. Да, да, весной нянька появилась другая, а та, прежняя… Что же с ней стало?

Кате внезапно стало душно. Нет, и вспоминать это не нужно. К черту Замоскворецкий универмаг… Вот они с нянькой идут по улице мимо витрин, и ручьи текут по асфальту, и Катя все смотрит, смотрит на себя в эти витрины, как в зеркало. Может, с тех самых пор в ней и засела эта неистребимая привычка смотреть на себя во все отражающие поверхности – стекла припаркованных машин, мраморный цоколь…

Они гуляют с нянькой по Москве, а до этого долго ехали на троллейбусе. Вышли и медленно идут. А впереди двери – стеклянные распашные, – и они кажутся ужасно новыми на фоне коричневых стен и серых гранитных ступеней входа. Одна ступенька, две, три, и вдруг…

Катя вспомнила это ощущение, как она выдернула… нет, попыталась вырвать свою ладошку из руки няньки, которая вела ее вверх по ступенькам к дверям… к этим стеклянным распашным дверям Замоскворецкого универмага.

Нет, не пойду… не хочу… не пойду туда, нас там закроют!!!

Да что ты, девочка, что с тобой? Почему ты так кричишь? Чего ты боишься? Это же просто большой магазин. Замоскворецкий универмаг.

Катя открыла глаза. Все, все, все, все… Хватит, хватит. Почему же так страшно вдруг стало? Страшно… и еще какое-то чувство – докапываться до его сути нет сил, потому что станет только хуже. Вот здесь и сейчас – в тесном коридоре отдела вневедомственной охраны – станет только хуже и воздуха вообще не хватит – сердцу, легким…

– Эй!

Кто-то что-то сказал, спросил, окликнул…

– Эй, на палубе?

Катя оглянулась: в тесном коридоре она не одна. На банкетке расположился тот самый тип в черном костюме и белой рубашке без галстука. Длинный, средних лет, темноволосый.

– Все в порядке?

Голос у него… хороший голос, мужской, уверенный в себе. А в руках маленький блокнот и ручка. Что-то пишет, и выражение лица – сосредоточенное и задумчивое, а теперь вот… смотрит. И тогда тоже во время их перепалки с Мещерским тоже смотрел с любопытством.

Катя присела на банкетку – на дальний край. Сейчас посижу и пойду в паспортный, интересно, Мещерский ушел или все еще ждет?

– Ну что, все в порядке? – настойчиво переспросил незнакомец.

– Да, наверное, голова закружилась.

– Вы тут работаете?

– Нет.

– А где?

Ответить: «А вам какое дело?» Грубо получится, он же вроде как участие проявляет… и любопытство.

– Не здесь.

– Но в этой системе? – незнакомец смотрел на нее, держа блокнот. А в нем строки какие-то в столбик.

– Я работаю в Пресс-центре, я криминальный обозреватель, с прессой сотрудничаю.

– Журналистка, что ли?

– Считайте, что да.

– И статейки сами сочиняете, печатаете?

– Сочиняю.

– А вообще?

– Что вообще?

– Ну кроме статей? Пишете чего-нибудь?

– Времени нет.

– А тот коротышка, что ругался, он вам кто?

– Простите, а вам какое дело? – Грубо, конечно, получилось в ходе уже завязавшейся оживленной беседы, но Катя просто обиделась – этот долговязый тип обозвал милягу Мещерского «коротышкой»!

– Да так. Он вроде как наезжал на вас там, в паспортном. Я уж подумал, супружник ревнивый. У такой девушки… такой высокой длинноногой девушки и такой потешный Винни-Пух на ножках.

– Всего хорошего. – Катя поднялась. Обсуждать Мещерского с этим наглецом она не намерена.

– Да ладно, погодите… погоди… Раз статьи пишешь, может, с рифмой мне поможешь?

– С чем?

– С рифмой к слову «магнолия». Что-то никак не идет вот уж второй день, а стихи жаль… хорошие вроде получились.

От неожиданности Катя снова села на банкетку. Этот тип, по костюму он на телохранителя похож. Ну да, и тот лысый в блестящем костюме на старого мафиози смахивает – она вспомнила, – он, скорее всего, его босс. А этот «личник»… совсем как Драгоценный со своим вечным работодателем Чугуновым… Нет, на Драгоценного он ни капли не похож. Все другое – выражение лица, глаз, вся фактура иная, хотя весьма и весьма недурная мужская фактура.

И вот этот «личник», явившись в отдел вневедомственной охраны по неизвестно какому делу… Что-то там Бурлаков говорил… что, он, мол, вызвал владельца здания… хозяина универмага для объяснений ночного инцидента, переполошившего округу… Так вот этот «личник» в коридоре вневедомственной сидит и сочиняет, пишет стихи?

– А вы что, стихи пишете?

– Ага. Да нет… так, балуюсь иногда от нечего делать. Когда время свободное есть. Ну так что с рифмой к слову «магнолия»?

– История, «Астория»…

– «Астория» – это гостиница, «Кастория» – это фабрика шуб в Греции, черт бы ее побрал.

– Монополия… метрополия… Прочтите строфу, как там у вас в контексте…

– Нет, коряво еще, стесняюсь. Надо поработать над текстом.

Катя взглянула на собеседника. Тон прямо как у редактора. А пиджак под мышкой топырится – явно кобура там, скорее всего, пушка, либо травматическая, либо газовая. Вряд ли с самой крутой сюда в милицию приперся, но, видно, и с крутыми умеет обращаться – от «макарова» до «стечкина». Видно… таких сразу видно.

– Ну тогда сложнее. Можно с рифмой поэкспериментировать.

– Как это? – незнакомец придвинулся ближе.

– Ну, например… Цветет в саду магнолия – забыть тебя смогу ли я… Цветет в бреду магнолия…

– В бреду цветет? У меня вообще-то – на Приморском бульваре, там, где волны и чайки… Но каким-то шансоном все отдает. А я тухлый шансон не люблю. Надо же, цветет в бреду… Эх, махнуть бы сейчас в Одессу, девушка, а? Вдвоем?

Катя поднялась – уже окончательно и бесповоротно.

– Удачи вам в стихах.

– Ладно. Принято.

Он тоже встал с банкетки. Высокий мужчина. Кате вспомнился фильм «Люди в черном».

– А зовут меня Марк. Марк Южный.

– Очень приятно.

– Будем знакомы?

– Меня зовут Екатерина. И больше никаких других рифм к слову «магнолия» я подобрать не могу.

– А надобность уже отпала, спасибо, – он улыбнулся.

– Марк, все сидишь? – из кабинета напротив вышел лысый господин в блестящем костюме. – А меня там замучили дурацкими вопросами. Абсолютно дурацкими!

– Все? Едем?

– Да нет, еще к начальнику вневедомственной. – Лысый поморщился. – И все должен я один. А где, спрашивается, Иннокентий? С кем он прохлаждается? Нет, надо матери его срочно звонить!

– Пойдемте, Борис Маврикьевич. Не переживайте, это ж менты. – Марк двинулся вперед в направлении кабинета майора Бурлакова. Оглянулся и подмигнул Кате как старой, свойской знакомой.

Глава 9

ТАЛАНТЛИВЫЙ МАЛЫЙ

Загранпаспорт свой Катя так и не получила – начался обеденный перерыв, ждать дольше нет времени. Катя торопилась на работу, потому что с двух часов в следственном управлении областного Главка начинались допросы и очные ставки по уголовному делу, которым Катя давно и плотно интересовалась.

Дело о махинациях с многократной перепродажей строящихся квартир в Люберцах с десятками пострадавших в афере дольщиков занимало первые строчки в уголовной хронике всех информационных агентств вот уже больше недели. Кате как сотруднице Пресс-центра Главка постоянно звонили с радиостанций и разных изданий, требуя, умоляя, прося подбросить какие-то новые факты о ходе расследования. Потому что в связи с этой аферой разразился такой общественный скандал, каких не случалось давно. Дольщики организовали собственный комитет и постоянно грозили акциями перекрытия то федеральных трасс, то железной дороги, требуя вернуть жилплощадь или немалые деньги – по сути, как выяснило следствие, выброшенные на ветер.

В центре скандала стояла владелица риелторской фирмы Ксения Зайцева – именно ей предъявили обвинение в мошенничестве с продажей квартир. Энергичная дама средних лет не была взята под стражу, а находилась под подпиской о невыезде, потому что подписала обязательство уже в ходе следствия постепенно погашать долги фирмы перед обманутыми дольщиками. Но этого «погашения», денег, хватило на одну пятую часть потерпевших, остальным же явно ничего не светило – банковские счета фирмы оказались пусты.

Конечно же, Ксения Зайцева темнила и ловчила, и деньги у нее имелись, причем немалые, но в ходе следствия этот вопрос пока так выяснить и не сумели. Следователь намеревался провести очные ставки обвиняемой с потерпевшими, возможно, после этого эмоционального прессинга какая-то полезная информация и выплыла бы наружу.

Катя собирала материал по этому делу для будущих публикаций и такого яркого, скандального шоу, как очные ставки, пропустить не могла.

Мещерского она обнаружила внизу, на улице – он, печальный и потерянный, сидел в машине. Сторожил ее.

– Ну что? – спросила Катя. – Угомонился?

– Прости, наговорил чего-то… сам не знаю чего. – Он выскочил и открыл ей дверь. – Садись, куда тебя подвезти?

– На работу.

А куда же еще… Катя угнездилась рядом с ним на пассажирском. Надо же, тот длинный… как его там, Марк? Обозвал милягу Мещерского Винни-Пухом, а сам-то на кого похож… О, таких типов она встречала, они на весь мир смотрят с холодным презрением. На них что-то вроде брони надето – латы и шлем с забралом. И служат они своему хозяину как преторианцы… как римские преторианцы – до определенного времени, пока тот платит, пока тот в силе. А потом первые же своего хозяина и сдают, а порой и приканчивают, если за это им заплатил кто-то более денежный и крутой.

Но надо же – стихи пишет! На банкетке в коридоре, на коленке… Магнолия в бреду… А прочитать не захотел, стесняется… Поди ж ты, у таких еще и чувства не все атрофировались. Стихоплет.

Магнолия… и какая-то еще там другая «магнолия» в Замоскворецком универмаге… тоже полный бред, но, однако, интересно, чертовски интересно, что же все-таки это было… ведь было… Ребята патрульные не лгут, и это не розыгрыш, и старуха правду сказала.

Ой, ладно, все равно теперь ничего не узнаешь. Катя тряхнула головой – прочь, прочь, все это че-пу-ха. Достала пудреницу из сумки. Крохотное зеркало: один нос видно и глаз. А там, в универмаге, зеркала от пола до потолка висели когда-то… Поправила волосы – длинные, отросли. Достала заколку и заколола волосы на затылке – вот так лучше, а то в родной Главк с распущенными, как нимфа, что-то не того… Как это ее Драгоценный порой звал – нимфа Кукуйского ручья? Вот и все у него так – даже комплимент с подвохом! Нет, к черту, надо разводиться!

– Катюша, ты подумай еще, я тебя очень прошу.

Мещерский…

– Ладно, Сережа, обещаю тебе. Ну все, приехали, пока, побежала, – Катя чмокнула его в щеку.

Не женишься на мне, говоришь… женишься, как миленький, только пальцем поманю тебя в загс… Хорошо живет на свете Винни-Пух, оттого поет он эти песни вслух… Мещерский порозовел.

Катя ворвалась в вестибюль Главка как вихрь, не стала даже лифтом пользоваться, влетела на свой четвертый этаж по мраморной лестнице, открыла дверь в кабинет, кинула сумку, схватила диктофон из ящика – маленький «воровской» диктофон. На всякий случай, хотя записывать что-то без разрешения следователя категорически запрещено. Взяла блокнот – фамилии потерпевших записывать – и, стуча каблучками, заспешила вниз – уже на третий этаж в следственное управление.

Ожидала узреть там полный коридор свидетелей и потерпевших по делу, а сидел там, на стуле сиротливо один какой-то паренек в белых джинсах, белой футболке и сам белобрысый, как альбинос.

Катя глянула на часы – а, вот в чем дело, всего-то половина второго, вся процессуальная компания еще внизу, в бюро пропусков, их только после обеденного перерыва пропустят в здание.

А следователь что, тоже на обеде? Она подошла к двери.

– Простите, они там заняты, – паренек поднял голову.

И точно альбинос – даже ресницы светлые. Кожа нежная, наверное, совсем недавно еще бриться начал. И что такие дети делают в строгих стенах областного Главка?

– Вы свидетель, на допрос?

– Нет, я… там тетя моя, я ее сопровождаю. Вот жду.

Катя приоткрыла дверь: три фигуры – следователь за столом и боком к двери, лицом друг к другу две женщины: одна крупная, рыжеволосая, в брюках и белой рубашке, а вторая… такая расфуфыренная – блондинка с укладкой, в летнем шелковом пальто от Кензо.

– Сволочь такая! Ты что мне тут плетешь? Я перед тобой сижу, в глаза тебе смотрю, сволочь, а ты что мне все врешь? Когда я деньги привезла, все оплатила через банк, ты что мне сказала, гадина такая?! Ты что обещала?

Рыжеволосая, сжав кулаки, сорвалась со стула и…

Следователь – такой же маленький ростом, как Мещерский, вскочил и, растопырив руки, как рефери на боксерском ринге, вклинился между нею и блондинкой в цветастом пальто – Ксенией Зайцевой, обвиняемой.

– Тихо, тихо, тихо, дамы! Тут официальное учреждение, а вы вызваны для дачи правдивых показаний…

– Сволочь, я тебе сейчас всю твою крашеную морду…

– Ну все, все, все… тихо, я сказал! Успокойтесь, сядьте на место!

Куда там тихо!

Рыжеволосая дама попыталась ударить Ксению Зайцеву, локтем отпихнула хлипкого следователя и…

– Эй, кто-нибудь, черт, конвой… охрана…

Ну, какой в чинном следственном управлении в отделе по расследованию экономических преступлений конвой?

Катя и белесый паренек – это все, кто могли прийти на помощь, разнимать женскую драку. И они не раздумывали.

– Прекратите, успокойтесь!

– Тетя Ева, держи себя в руках. Ты что?

– Убью тебя, сволочь!

– Уберите от меня эту ненормальную, она мне всю щеку расцарапала!

Рыжеволосая бешено сверкала глазами, пока Катя и паренек пытались вытолкать ее за дверь. Ксения Зайцева, уронив на пол модную сумку «Гуччи», истошно визжала, размазывая по нарумяненной щеке капли крови – на скуле у нее алела свежая царапина от ногтей рыжеволосой.

– Успокойтесь, пожалуйста! – Катя чувствовала, что с этой дылдой ей не справиться.

– Тетя Ева! Все, это все, слышишь меня?

Белесый паренек произнес это как-то так… не громко, нет, но таким тоном… словно гвоздь вогнали в бетонную стену с одного удара молотком. И… рыжеволосая обмякла, сникла.

Она села на стул в углу кабинета. Откинулась на спинку, лицо ее стало бледным, но та гримаса бешенства, так исказившая, изуродовавшая ее в общем-то весьма привлекательное лицо, прошла, исчезла, словно ее стерли невидимой губкой.

– Выйди в коридор, успокойся.

Паренек произнес это уже мягче, но с теми же повелительными нотками.

– Н-нет… все, уже прошло… Феликс, ступай отсюда, я сама справлюсь, – рыжеволосая поднесла руку ко лбу.

Следователь переглянулся с Катей: видишь, какие дела творятся на очных ставках? А ты за комментариями явилась для прессы, нет уж, лучше в другой раз. А то эти две львицы точно нас тут всех в клочья порвут.

Пауза.

– Ну что же, продолжим очную ставку, – следователь кашлянул. – Вопрос к вам, обвиняемая Зайцева: в каких объемах строительства…

Катя открыла дверь кабинета и пропустила вперед себя в коридор паренька по имени Феликс. Да, тут сегодня особо не поживишься сведениями, атмосфера накалена до предела, и лишние люди тут ни к чему.

– Взрывная у вас тетка, – не удержалась она от замечаний. – Что, много денег потеряли на этой квартирной афере?

– Все, что она вложила, – Феликс произнес это спокойно. – Ее надо извинить, вообще-то она не такая.

– Да, конечно, но ей следует все же сдерживать себя. Или не знаю что – валерьянку пить, впереди по делу много еще чего предстоит, если она так каждый раз станет реагировать. А потом ведь еще суд.

– Да, я знаю, потому и провожаю ее сюда к вам. А вы следователь?

Надо же, и этот юноша тоже интересуется ее профессией!

– Нет, я не следователь.

– Я так и подумал. Для вас такая работа не подходит.

Видишь меня две минуты и уже выводы делаешь… мальчишка…

– Пять дней уже прошло, а они так ничего и не нашли – ни трактора, ни бетономешалки!

– Да мы ищем, розыск идет полным ходом!

Дверь кабинета напротив с грохотом распахнулась, и оттуда выкатились нервные и раздраженные до предела лейтенант Марушкин из отдела по борьбе с хищениями на автотранспорте и громогласный потерпевший – по виду не шофер, а руководитель среднего звена – явно из какого-то автохозяйства или стройки.

– Да какого хрена вы ищете? – восклицал он. – Ночью поставили на стоянку, утром пришли – нет техники. Это ж габариты какие! Трактор угнали и бетономешалку! Куда их спрятать-то могли? В нашей округе? Да там каждая собака эту технику знает, а далеко они уехать не могли!

– Потому что бензина оставалось мало.

Пауза. Катя, лейтенант из транспортного отдела и сердитый потерпевший воззрились на Феликса, который выдал это очень просто, как само собой разумеющееся.

– Малый, ты чего это? – спросил потерпевший.

– Трактор желтый, «Беларусь»? Бетономешалка оранжевая такая… фирма немецкая «Крауф»?

– Ну да, откуда ты знаешь? Ты что, видел, как их угоняли ночью?

– Нет, я не видел, как их угоняли… я сейчас… я представил, когда вы… там стройка, новые дома высотные… дорога, много транспорта…

– Варшавское шоссе, – сказал озадаченно потерпевший.

– Указатель синий… там написано… Ка… Каракашово.

Катя увидела, как на лице странного паренька по имени Феликс выступают прозрачные капли пота.

– Ну да, поворот с Южного Бутова туда к нам, и стоянка строительной техники сразу справа на въезде. Там сторож, и собака у него, – потерпевший развел руками, – вот такая псина, а угнали технику – даже не гавкнула.

– Сторож… вы спросите его, он сказал вам неправду, он с ними заодно, – Феликс вздохнул как-то со всхлипом, поднес пальцы к вискам.

И Катя… она как-то сразу разочаровалась. Ну, конечно, фокус, малый дурачит их тут в коридоре. И там, в кабинете Бурлакова, патрульные тоже дурачились, прикалывались. Шутники… Естественно, раз угнали такую внушительную технику со стоянки и сторож якобы «ничего не слышал и не видел», первая же версия, что возникает: он сам причастен к краже.

– Слушай, а ты это… напрягись, – верзила-потерпевший наклонился и заглянул в лицо Феликса, – может, это… узнаешь, где они сейчас – трактор и бетономешалка наша, а? И точно, бензина-то в баках с гулькин нос. Далеко-то уехать не смогли.

– Бетонная дорога в лесу…

– Есть у нас там бетонка.

– Железный забор… большая территория огорожена, – Феликс закрыл глаза. – У ворот новый асфальт. Напротив двухэтажные дома… новые – это через пустырь.

– Кондоминиум! Это ж новостройка в Харьине, эти, как их… таунхаусы… кондоминиум… тьфу, и не выговоришь! Ну, парень, давай, есть такое дело, я на тебя надеюсь, давай!

Потерпевший, кажется, поверил в фокус. Катя переглянулась с лейтенантом Марушкиным. Странно, тот слушал всю эту чепуху тоже очень заинтересованно.

– Железный забор… напротив двухэтажные дома – новые. Техника там, на участке.

Феликс посмотрел на них.

– Ну? – потерпевший обернулся к лейтенанту. – И чего ж вы столбом стоите, молодой человек, бездействуете?

– А что я должен, по-вашему, делать?

– Звоните! При мне прямо сейчас звоните туда в отделение. Пацан же сказал – техника там! Пусть едут и проверят на месте.

Потерпевший поверил. Катя подумала: ну и день сегодня, надо же. Одновременно прислушалась – как там у следователя очная ставка? Тетки снова не подрались?

Нет, тихо.

Лейтенант Марушкин, как-то криво усмехнувшись, достал мобильный и позвонил в отделение милиции. Объяснил, однако же, толково – новостройка таунхаусов в районе Харьина, ориентировочно – участок за железным забором, установить владельца и проверить – немедленно доложить о результатах.

– Ладно, подождем, – потерпевший сел на стул рядом с Феликсом. – Слушай, парень, а ты вообще-то кто? Экстрасенс?

– Я студент… то есть будущий студент, только поступил, – Феликс достал бумажный носовой платок и вытер лицо.

Катя… собственно, ей следовало возвращаться к себе в Пресс-центр. И дожидаться, когда очная ставка там, в кабинете следователя, закончится и начнутся новые допросы и очные ставки. И тогда она вернется сюда, со своим блокнотом и спрятанным в кармане диктофоном. А пока… Но черт, ведь это ж так интересно – найдут они бетономешалку и трактор там, где указал этот юный альбинос?

Естественно, никто ничего там не найдет, это просто фокус.

– Да, я, Марушкин, – мобильный лейтенант завибрировал возбужденно. – Там, прямо на месте? У ворот? С поличным взяли?

Он обернулся к Феликсу и потерпевшему.

– Надо же… наши с отделения только туда подъехали в Харьино, а они… трое их, они как раз выезжали, ворота открыли – перегоняли трактор и бетономешалку… Получается, что с поличным… с техникой. Их уже везут в отделение.

– А бетономешалка наша? Что же это я тут сижу, – потерпевший обеими руками схватил руку Феликса и энергично начал трясти. – Ну парень, ну голова… спасибо, от меня, от всей нашей фирмы… Ну голова у тебя – компьютер… Слушай, вот моя визитка, тут телефон – звони в любое время, если что надо с ремонтом помочь – на даче, дома, бригаду пришлю мастеров, все тебе сделаем бесплатно…

– Как ты это сделал? – спросил лейтенант Марушкин Феликса. – Я не понимаю. Как? Только без дураков. Ты что, знал?

– Я не знал. Просто увидел сейчас. У меня получилось. Иногда получается. Не всегда. Вот сейчас получилось.

– Но как ты это сделал?

– Я не знаю, – Феликс произнес это как-то жалобно, совсем по-детски. – Это все само по себе приходит. А потом исчезает. И появляется вновь.

– Слушай, подожди, ну-ка зайди ко мне, надо поговорить, – Марушкин не собирался вот так просто отпускать своего неожиданного помощника. – Ты это… расскажи поподробнее… Твоя как фамилия?

– Комаровский Феликс.

– Слушай, чаю горячего хочешь, Феликс? Или, может, кофейку?

И лейтенант буквально умыкнул паренька к себе в кабинет. А Катя… и тут опять она лишняя! Закрытые двери. Время без десяти два, а столько всего уже случилось.

Из кабинета следователя вышла рыжеволосая потерпевшая. Та самая «тетя Ева». И, судя по ее виду, никто не догадался бы, что всего полчаса назад она пыталась там, в кабинете, доказать свою правоту обвиняемой Ксении Зайцевой на кулаках.

Только пятна румянца на бледных щеках горят. И рыжие волосы слегка растрепаны, но и это ей идет.

– Феликс! Да где же он? Мой племянник.

– Он с оперативниками разговаривает, – сказала Катя.

– Мой племянник? Мой мальчик?

– Да не волнуйтесь вы, он им прямо сейчас на моих глазах угнанные машины отыскать помог. Так просто – закрыл глаза, а потом выдал, где их можно найти. И все оказалось правдой.

– А он никогда не лжет. Не приучен, – рыжеволосая Ева пошарила в сумке, достала сигареты. – Здесь можно курить? А то там, в кабинете, сказали, что пожарная сигнализация.

– Тут тоже сигнализация, датчики дыма. Но в туалете женском есть курилка.

– Вы извините меня, что я… одним словом, непростительно так распускаться. Но я не выдержала, когда увидела ее… Золотые горы ведь обещала, «зимой сразу после Нового года дом будет полностью готов к вселению». Сейчас уже лето, и у нас ни денег, ни квартир. – Ева сунула в рот незажженную сигарету и начала жевать ее. – А у нее – видели, все пальцы в бриллиантах и сумка на три тысячи евро тянет. Ксюха Зайцева… а ведь мне ее порекомендовали… И надо же – обманула! Так кинуть нас… И главное, деньги не мои, это же его, мальчика, деньги, сколько лет для него копили.

– Надо постараться выдержать все это. Много сил потребуется, – Кате стало искренне жаль эту скандалистку. – Следствие еще не закончено, а впереди суд. Вам много раз еще придется встречаться с Ксенией Зайцевой.

Рыжеволосая Ева кивнула. И, забыв о предупреждении, о датчиках дыма, поднесла к сигарете зажигалку.

Глава 10

ОТЪЯВЛЕННЫЙ ШОПОГОЛИК

Только истинный безбашенный шопоголик мог отправиться в магазин за покупками после всего, что случилось с ним в этот день.

Ксения Петровна Зайцева – крашеная блондинка тридцати восьми лет, бездетная, разведенная, владелица риелторской фирмы «Юнона», обвиняемая по уголовному делу, находящаяся под подпиской о невыезде – после изнурительных допросов и очных ставок в восьмом часу вечера, умывшись в туалете, причесавшись и наложив на расцарапанную в драке с потерпевшей Евой Комаровской скулу слой тонального крема, покинула стены Главка и отправилась домой.

Она жила на Варшавском шоссе, снимала «двушку» в доме завода ЗИЛ у железнодорожного моста. Грохот поездов, но это ж Москва, все лучше, чем за МКАД, где ее фирма «Юнона» продавала липовые квартиры.

После таких передряг, как допросы и очные ставки с разгневанными потерпевшими, лишившимися денег, другой бы на месте Ксении Зайцевой приполз домой на карачках разбитой клячей, хватил бы стакан коньяка на кухне вместо успокоительного и бухнулся спать.

Но Ксению Зайцеву бог замесил из иного теста, чем прочих. Возможно, поэтому, как она считала, ей все в жизни удавалось довольно легко. Вот и это уголовное дело, ну что там – промурыжат полгода, потом передадут дело в суд, она уже консультировалась с адвокатом. Конечно, крупный ущерб причинен мошенническими действиями, но дадут ей от силы лет пять, и то условно, потому что раньше она не судима, имеет отличные характеристики и вообще – женщина. Кое-что всем этим скандалистам-дольщикам она, возможно, выплатит в процессе следствия, чтобы на суде это сразу зачлось, а потом… потом выплаты улетучатся, потому что счета фирмы «Юнона» пусты, а насчет конфискации личного имущества никто не заикнется.

И это очень правильно, что она не стала покупать себе недвижимость здесь, это очень даже предусмотрительно. Ее дом на Кипре… сколько же бабок она в него вложила, почти все… Зато какой дом, вилла у моря… И счета все ее там, так что… После суда она поотмечается месячишко, чтобы не думали, что подалась в бега, а потом тихо исчезнет – сначала на Украину в Киев, а потом через Прагу самолетом…

И заживет счастливо, откроет новую фирму уже на Кипре и… как знать, заведет себе любовника-грека, ненасытного в постели.

Все это весьма спокойно и практично Ксения Зайцева обдумывала в такси по дороге домой на Варшавку.

Скула под слоем пудры саднила, надо обработать дома борной… Нет, ну надо же, мерзавка какая, прямо бешеная – полоснула ногтями…

«Ничего не верну этой истеричке, – решила Ксения Зайцева, – ни бакса от меня не дождется».

Такси обогнало троллейбус, тормозивший у остановки перед Замоскворецким универмагом.

Ксения Зайцева вспомнила, что в этом универмаге отличный парфюмерный отдел на первом этаже. Глянула на часы – до закрытия еще полчаса, она успеет. И потом там, наверху – то ли на втором, то ли на третьем этаже, – отдел постельного белья и тканей для штор и портьер. Она помнит, она заходила, очень хороший ассортимент, и совсем не так дорого, как, например, в бутиках на Петровке.

Нет, но сначала парфюм… Тот новый аромат у «Баленсиага»… Это что-то… А у «Кензо» вся новая летняя линия такой свежестью наполнена…

Ксения Зайцева попросила остановить такси, расплатилась и вышла. Сразу же сняла шелковое пальто – вечер такой душный, в торговом зале, несмотря на кондиционеры, взмокнешь.

Витрины универмага полны света, только вот дизайн какой-то чудной. Это старое пианино, зачем оно на витрине? Все выпендриваются, хотят покупателей завлечь. А покупателей что-то маловато. Вечер буднего дня, всем работягам, всем офисным крысам уже ни до чего – домой, домой… Вон целый хвост машин уже выстраивается на Варшавку по Александровской улице.

Сумерки…

Чувствуя во всем теле тяжелую усталость, Ксения Зайцева поднялась по гранитным ступенькам. Это всего лишь минутная слабость, сейчас все пройдет – там в магазине… Больше всего на свете она любила приобретать вещи – любые, от дома на Кипре до флакона духов. Она и деньги-то в общем зарабатывала… воровала для этого – чтобы потом покупать себе вещи: модную одежду, шубы, бриллиантовые кольца, новую машину, сумки.

Да, там у следователя ее измочалили как тряпку половую своими вопросами. И она даже пострадала в потасовке. Но это ничего, это заживет как на собаке. Вот сейчас она войдет в парфюмерный отдел, и сразу же все встанет на свои привычные места.

Парфюм, вещи… шелковое постельное белье…

Раздвижные двери универмага открылись, и она шагнула внутрь – преображенная и почти что счастливая.

Двери захлопнулись – словно стеклянные челюсти сомкнулись. И никто не услышал ни хруста костей, ни крика.

Глава 11

ЗМЕИНАЯ КОЖА

Иннокентий Краузе, сын Ольги Аркадьевны и муж Василисы, остановил машину на темной улице.

Центр, по ночам здесь пусто и тихо, все переулки, знакомые с детства, все тупики свободны от машин. И проходные дворы…

Здесь когда-то давно, очень давно, они гуляли с пацанами, бегали, играли. И все проходные дворы в этом районе он знает, не забыл.

Один ночью… без матери, без жены…

К черту, все к черту…

Он осторожно закрыл дверь своего «БМВ». Подарок матери к годовщине свадьбы. Мать машину им подарила, а Василису она терпеть не может. И тем не менее делает ей постоянно презенты – то браслет, то кольцо.

А Василиса мать ненавидит.

И он… он, Иннокентий, между ними двумя как…

«Эй, Кешка, мяч подавай, не зевай!» – так орал Филимонов из восьмого класса. Вот в этом дворе… да в этом стояла зимой деревянная «коробка», и пацаны гоняли в хоккей, а летом тут же делали волейбольную площадку, и они, пацаны… Нет, он в общем-то не играл во все эти игры. У него постоянно что-то болело в детстве – то ухо, то горло. И мать запрещала ему бегать, чтобы не вспотел. Он стоял всегда там, за бортом деревянной коробки, и когда мяч улетал, пацаны кричали ему: «Кешка, сгоняй!»

Тут это место, где он всегда торчал… Тут, за бортом…

А сейчас… видели бы они, эти недоноски. Видели бы его за рулем «БМВ» последней модели, видели бы его на лужайке перед их домом на Рублевском шоссе, видели бы его в салоне самолета, когда он летит первым классом SAS в Стокгольм. Видели бы его, когда он берет за руку свою жену, красавицу Василису, и зарывается лицом в ее душистые волосы…

Но некому видеть. Филимонов пропал дуриком по пьянке – угодил под электричку, а другие… А старшие… Да он и не помнит никого. Нет, среди старших был один… как его звали? Матвей… ну да, они звали его Поляк… Он иногда приходил посмотреть, как они играли в волейбол. Тут всегда ошивалось много детей, а он приходил – не часто, после работы. Он и обретался тут недалеко. И Кешка порой, когда забегал в магазин к матери по дороге из школы, замечал… Нет, сейчас уже и не вспомнить, как давно это было, тридцать лет назад. Какие-то смутные фрагменты… Желтое такси в «шашечку» у «генеральского» дома – вон там, только через двор пройти и через арку со стороны Мытной… Да, желтое «такси», и Матвей Поляк почтительно выводит из подъезда какую-то старуху в норковой шубе и усаживает в машину.

Мать потом говорила, что эта старуха… эта скрюченная карга – бывшая первая красавица Москвы, любовница маршала Иллиодора Хвостова.

Какие же они все… суки.

И как быстро стареют. Из нежных жемчужин обращаясь в пыль, в жидкое дерьмо.

Но прежде мотают нервы, ломают ваш хребет и высасывают всю душу.

Сморщенная ведьма в норковой шубе… «Кешка, давай сгоняй!» – это все, что он помнит из своего детства? Неужели это все?

Мать…

Всегда и везде только она одна.

И теперь еще жена… само совершенство…

Мать любит его.

А жена… с Василисой все сложнее. Но она верна ему.

А он? Что же он? Ему уже за сорок. Что же он?

Он любит мать.

И любит жену.

И ненавидит их обеих.

Иннокентий Краузе рванул вниз тугой узел галстука. Ночь, он приехал сюда ночью прямо из офиса Шеина один. И никто не знает, где он. Он выключил свой мобильный.

Наверное, они обе потом подумают, что он снова пьян. Но нет, в этот раз он не выпил ни капли.

Он медленно побрел прочь от машины – через двор. Этот двор сквозной, и выходит он на Александровскую улицу.

В окнах квартир гаснет свет. Тополя как часовые. Душная летняя ночь.

Среди всей этой суеты, этой жизни, среди богатства и праздности, мечась из стороны в сторону, страдая, как в капкане, между матерью и женой, как же трудно сохранить себя, остаться самим собой.

Кто знает его лучше, чем он сам?

Мать?

Василиса?

А ту старуху… бывшую любовницу маршала, потом нашли мертвой в ее собственной квартире. Ее задушили капроновым чулком…

Как же давно это случилось. А тут, в этих переулках, в этих дворах и тупиках, ничего не меняется. Те же стены, те же дома, тополя.

Лунный свет…

Иннокентий Краузе поднял голову. Луна, как желтый волейбольный мяч, висела в черном треугольнике неба между высокими домами, прямо у него над головой.

И лунный свет… Пряный, пьянящий… казалось, его можно пить через соломинку, как коктейль в баре клуба «Сохо». Он вдохнул полной грудью.

И что-то внутри словно треснуло, открылось, отслаиваясь кусками, прорастая, созревая, как новая кожа. Змеиная кожа – яркая, исполненная причудливыми узорами, которых до поры до времени никто, никто не созерцал.

Иннокентий Краузе сорвал с себя галстук, скомкал его и сунул в карман. Темная громада здания высилась там, впереди. Со стороны безлюдного двора ее пока что закрывали тополя. Но он знал, что этот двор сквозной, помнил это всегда, с самого детства.

Глава 12

ОТДЕЛ ПОСТЕЛЬНОГО БЕЛЬЯ «ВСЕ ДЛЯ ВАШЕЙ СПАЛЬНИ»

Этим летом Катя начала просыпаться очень рано. На работу к девяти, а на часах всего половина шестого. Балконная дверь открыта – со стороны Москвы-реки, Фрунзенской набережной, где стоит ее дом, слабый свежий ветер. Птицы поют там, за рекой, в Нескучном саду. Небо прозрачное, а потом станет мутным, вылиняв от зноя.

Что ж, в принципе к одиночеству не привыкать. Это как корь, как ветрянка, раз переболеешь – и уже иммунитет на всю жизнь. И если уж вставать в такую рань, то можно делать все не спеша.

Катя сидела перед зеркалом и расчесывала волосы. Длинные, опять отросли. Может, взять и отрезать? Сделать забавную мальчишескую стрижку… Но нет, отчего-то жаль. Он так любил смотреть, когда она вынимала заколку и волосы рассыпались по плечам.

И всего-то две встречи, две ночи…

Не наш… чужой… Явился как вор… как враг…

С той стороны…

Ямка на подбородке, серебряная цепочка, брелок…

Sorry me…

И вся прошлая жизнь сразу… И дом, и муж – Драгоценный и друг детства Мещерский… все как-то сразу на одной стороне, а она на другой.

И Драгоценный, конечно же, прав, что уехал и не возвращается.

А тот, другой… чужой…

Какая же тоска на сердце…

Наверное, не увидимся мы больше никогда.

А вдруг?

И вот теперь сидишь утром в пустой квартире и смотришь на себя со стороны.

И ничего, ничего, ничего про себя не знаешь.

Кто бы объяснил, подсказал?

Катя отложила массажную щетку, запахнула халат и пошла на кухню включать кофеварку.

Ничего, вот сейчас она приедет на работу и сразу же… чтобы мысли в голову больные не лезли, отправится к полковнику Гущину – доброму старому громогласному лысому полковнику Гущину – начальнику управления областного уголовного розыска. И узнает все новости, даже те, что в сводку происшествий не попадают.

А если ничего не случится интересного, то она снова займется делом Ксении Зайцевой о мошенничестве с квартирами. Там у следователя работа кипит каждый день.

Интересно, как там мальчишка Феликс? Его вчера надолго задержали в розыске. Повели его потом к начальнику транспортного отдела. Неужели правда поверили в эти его странные способности? Но он же действительно нашел угнанные машины… Вот и пойми-разберись. Его рыжая тетка Ева вчера с собаками разыскивала его по всем этажам, снова психовала.

Ну, если розыск возьмет малыша в оборот со всеми этими его причудливыми экстрасенсорными способностями, только она его и видела.

Отчего-то в это утро Катя оделась особенно тщательно. Извлекла из недр шкафа новое платье. Опять короткие в моде, и это хорошо, но не мешало бы подзагореть, не на пляже, так хоть в солярии, что ли, надо бы записаться.

И даже можно надеть вот этот браслет. К летнему белому платьишку он очень даже ничего, стильный.

А босоножки на каблуках в это утро Катя оставила дома, выбрала новые легкие кожаные сандалии. При росте больше ста семидесяти пяти это вообще-то в самый раз, но она обожает каблуки – чем выше, тем лучше. И обожает смотреть на себя в зеркала и во все отражающие поверхности. И это, конечно же, с детства… С того дня, когда они с нянькой шли мимо Замоскворецкого мосторга, и катил синий троллейбус, и было еще совсем не страшно. Пока не страшно.

И вот чудо, едва лишь выходишь из дома, спускаешься на лифте, покидая впавшую в летаргию пустую квартиру, и энергия откуда-то берется!

Потому что у нее такая работа – не знаешь, чего ждать, замираешь от любопытства. Вот сейчас… явишься, а тебя ка-а-ак огорошат…

Нет, не банальщина – вроде краж, разбоев и бытовухи на почве пьянства, этого всегда полно, и это совсем не интересно, хотя порой и трагично. Но случаются иногда такие, такие дела… И сразу все уходит куда-то прочь.

И даже от того, что Драгоценный совсем не звонит, – не больно.

И то, что с тем, другим, они уже, наверное, никогда больше не встретятся в этой жизни, – тоже не больно.

– Федор Матвеевич! – Катя энергично окликнула полковника Гущина, приметив его в вестибюле Главка. – Доброе утро! Вы куда это спозаранку?

– А, не успел даже чаю стакан допить, – Гущин что-то осип, – сдернули. Привет, Екатерина, все цветешь?

– Стараюсь, Федор Матвеевич, – Кате и в голову не приходило кокетничать со «стариком» Гущиным. – А что случилось?

– Убийство, что еще может у нас случиться, – Гущин притворно зевнул. – Территория не наша, Москвы. А вот труп, кажется, наш.

– Как это? – Катя сразу заинтересовалась. – А далеко ехать?

– Да нет, тут рядом, в центре. Елистратов вот звонил, просил прибыть, посмотреть.

Елистратов – начальник отдела убийств МУРа, с Гущиным они старые товарищи, однокашники даже. Катя уже совсем сгорала от любопытства. Так просто в начале рабочего дня, когда совещания и оперативки, разносы и нагоняи подчиненным, начальник убойного отдела МУРа не станет звонить начальнику областного розыска, с места срывать. Тут что-то особенное.

– А возьмите меня с собой, – Катя решила брать наглостью.

– А тебе что, нечем заняться?

– Вчера делом Зайцевой заняться хотела… это в отделе экономических в следственном управлении… А там скандал на очной ставке вышел, фигурантки подрались. Пришлось отложить, так что…

– Зайцевой? – переспросил Гущин. – Это та, что с квартирами химичила? Она? Ну-ка садись в машину. И что там вышло на очной ставке, давай рассказывай.

И Катя всю дорогу трещала как сорока, представляя в лицах полковнику Гущину вчерашний инцидент.

И за дорогой не следила – Москва – пробки.

Закрыла рот, только когда служебная машина остановилась на углу жилого серого дома на какой-то улице. А дальше – милицейский патруль, машины с мигалками, ограждение, толпа зевак и…

– О господи, а что это за здание?

– Замоскворецкий универмаг, – ответил полковник Гущин.

Катя посмотрела вверх. Дом с витринами – пять этажей, стены цвета кофе с молоком, выпуклый, закругленный фасад – плавные линии, раздвижные двери.

Тогда здесь двери тоже были из стекла, но открывались и закрывались самими посетителями универмага. Двери из стекла, как и та на балконе…

Нет, то все забыто, напрочь забыто.

– Надо же, только вчера об этом универмаге речь у нас заходила, – Катя внезапно заметила, что и полковник Гущин как-то странно медлит возле гранитных ступеней. – А я однажды совсем маленькой с нянькой здесь… Как же давно я сюда не приходила, в эту часть города.

– А я тридцать лет назад стоял вот тут, на этом самом месте… в оцеплении… Даже день точно помню. Да, бежит время.

– Федор Матвеевич, а кого убили? – спросила Катя. – Тут опять только оцепление, патрульные. А где же Петровка вся? Елистратов, сотрудники, эксперты?

– Там, внутри, – Гущин сделал то, чего не делал никогда – ни до, ни после: крепко взял Катю за руку.

И они вместе поднялись по гранитным ступеням к раздвижным прозрачным дверям.

Бом! Бо-о-ом!

Звук боя часов – размеренный и мелодичный. Сразу направо от входа в просторный светлый торговый зал первого этажа – большой парфюмерный отдел и рядом – в глубине отдел по продаже часов.

Бом!

Настенные, напольные – в корпусе из хромированного металла и мореного дуба часы начали отбивать время – все разное и не в унисон, а словно вторя друг другу, стремясь догнать, наверстать упущенное.

– Прекратите эту какофонию! Работать невозможно!

Катя услышала резкий голос полковника Елистратова – начальника отдела убийств МУРа. Низенький и полный, похожий на пингвина, без пиджака по случаю жары, он стоял в самом центре зала рядом со следователем прокуратуры и экспертами, снимавшими все происходящее на видеокамеру. Сотрудники милиции рассредоточились по залу, и среди вновь прибывших Катя увидела начальника отдела вневедомственной охраны и рядом с ним майора Бурлакова.

– Никаких сигналов к нам на пульт в течение ночи не поступало, патруль дважды объезжал периметр охраняемой территории, ничего подозрительного. Проникновения в здание извне нет, – Бурлаков докладывал следователю прокуратуры.

– Я не понимаю, как же тогда… как же он покинул здание, – следователь обернулся к Елистратову.

Тот, не отвечая пока, подозвал старшего опергруппы.

– Все тут обыскать сверху донизу. И что там с опросом персонала?

А потом Елистратов подошел к полковнику Гущину.

– И где же? – спросил тот вместо приветствия.

– На втором этаже, в отделе постельного белья. Сам посмотри сначала.

Бом-м-м!

Часы ударили в последний раз и умолкли. И стало слышно только голоса людей, но и они в этих старых толстых стенах звучали приглушенно.

Катя огляделась. Собственно, тут она впервые, тогда ведь она сюда так и не зашла… или нет, все-таки они с нянькой зашли, несмотря на ее, Катин, плач.

Девочка, да что же ты так кричишь, нечего бояться, это же просто магазин…

И пол тут прежний – из серого мрамора, и лестница… Полированные дубовые перила. А вот зеркал почти нет в торговом зале, все стены забраны пластиковыми современными панелями, и все пространство очень грамотно и функционально разграничено.

Парфюмерный отдел.

Отдел по продаже часов.

Отдел бижутерии и фирменных очков от солнца.

Отдел по продаже хрусталя и фарфора.

– Мне нужен подробный поэтажный план универмага, – объявил полковник Елистратов.

Они с Гущиным услышали это уже на лестнице.

Второй этаж.

– А потолки тут прежде высокие были. Или мне по молодости тогда так казалось? А сейчас что-то давят… ну да, подвесные сделали. Все-таки новшеств много, – Гущин прищурился. – Тогда меня сюда не пустили. Но потом я заходил, и даже часто какое-то время.

О чем это он?

– Дело у нас сразу Петровка забрала, а потом министерство. Я-то в пятнадцатом отделении тогда работал, только пришел, мой первый год после «Вышки». Так что это наша территория, пятнадцатого… Все продолжения тогда ждали. А его не последовало.

О чем он?

Катя видела перед собой обычный торговый зал самого обычного универмага – не слишком яркий свет, кремовые потолки и перегородки и большой отдел по продаже женской одежды. Слева – отдел игрушек (вот странность), а справа пышно и довольно посредственно декорированный отдел по продаже тканей, штор, пледов и постельного белья.

Стеллажи с комплектами пододеяльников и простыней, диванные подушки. Тяжелые занавеси, прикрывающие заднюю стену, большой выбор штор и гардин, вывешенных от пола до потолка на кронштейнах и посреди всего зала…

Двуспальная кровать, убранная покрывалом и пестрыми подушками.

Тело лежало поперек кровати. Голые ноги – одна все еще в туфле, вторая босая, свесившиеся до пола руки и растрепанные светлые волосы.

У самой кровати на полу скомканное летнее пальто.

Катя сразу его узнала – шелк весь в цветах и драконах.

В цветах и драконах…

– Ну, что, знакома она тебе? – спросил Гущин. – Я-то ее не видел живой. Только слышал – скольких эта баба облапошила.

Как много на кровати лишних подушек…

В этот момент один из экспертов (они занимались своей работой) осторожно повернул лежавшее ничком тело.

Ее лицо…

Катя невольно отвернулась.

Багровое, с густо, жутко размалеванным от уха до уха алой помадой ртом, сведенным судорогой.

Ксению Зайцеву, обвиняемую по делу о мошенничестве, которую она, Катя, и видела-то вчера практически мельком в кабинете следователя, было очень трудно узнать. Но Катя узнала ее сразу.

– Ее задушили, – сказал эксперт. – Смерть наступила более двенадцати часов назад.

Гущин наклонился над трупом.

– Нет, это не руками, – сказал он.

– Да, судя по всему, использован какой-то предмет – возможно, шнур от портьер – тут их вон сколько, на выбор, возможно, галстук или еще что-то.

– Не нашли?

– Пока нет.

– Как считаете, здесь все и произошло, прямо на этой кровати? – Гущин дотошно осматривал покрывало.

– Нет, точно не здесь. Нижнее белье, трусы испачканы… ну это обычно при удушении. А на покрывале и постельных принадлежностях следов экскрементов нет. Все изымем для экспертизы, потом скажем точнее.

Гущин обошел кровать.

– Задушили, притащили, уложили. М-да… а губная помада ее?

Другой эксперт в резиновых перчатках открыл сумку. И ее тоже Катя узнала – фирменная, очень дорогая.

– Водительское удостоверение на имя Ксении Зайцевой, ключи…

– Машина ее где? Обнаружили?

– Пробили по банку данных, у нее нет машины, продала месяц назад.

– Продала, значит, умно, – Гущин хмыкнул. – На ней же ущерб колоссальный висит… висел…Так что с помадой?

– В косметичке помады нет.

– Ищите здесь.

– Почему у нее с лицом это сделано? – спросила Катя. – Такая мерзость… словно клоун жуткий… Убил и еще издевался над ней?

Гущин пристально смотрел на постель.

– Вот он, тюбик, закатился, – эксперт поднялся.

В руках, обтянутых резиновыми перчатками, он осторожно держал тюбик помады – алая, она вся почти была израсходована, стесана.

– Отпечатки есть! Сейчас снимем.

– Где тут зеркало в отделе? – внезапно спросил Гущин.

– В этом отделе никаких зеркал.

– Должно быть обязательно в соседнем, в отделе одежды, – сказала Катя. – В примерочной.

Гущин двинулся туда. Что-то с ним было не так – со «стариком» Гущиным, и Катя видела это – здесь, на месте убийства. Он выезжал на десятки дел за свою долгую службу в розыске, но что-то произошло с ним сейчас, прямо сейчас…

– Федор Матвеевич!

– Ищи примерочные.

– Вот одна, – Катя отодвинула темную шторку.

– Зеркало?

– Ну да, самое обычное зеркало. А что? Что мы ищем?

– Посмотри в другой, той, что рядом.

Катя шагнула, отодвинула еще одну шторку и…

– Ну вот. Вот мы и приплыли, – сказал Гущин за ее спиной.

На зеркале примерочной алой помадой размашисто и коряво… буквы на стекле словно кровоточили.

Я здесь. Я вернулся.

Глава 13

ЧТО ЗНАЧИТ «ПРИПЛЫЛИ»?

Поверхность зеркала в примерочной обработал эксперт, обычная процедура. Тело осматривали очень долго и тщательно, судмедэксперт вместе со следователем прокуратуры поворачивал его несколько раз, искали малейшие улики, брали на экспертизу все, что можно изъять.

Катя наблюдала за всем этим процессом – а вдруг еще что-то обнаружится? Тайком она включила в сумке свой маленький «воровской» диктофон, запишется все, а то потом не вспомнится в суете.

Вот только жаль, что та фраза Гущина в примерочной осталась вне записи. Тон у него какой-то… стоило, стоило после на досуге у себя в Пресс-центре поточнее вслушаться в его интонацию.

Есть такие дела, где вся соль именно в интонации…

Но что значит это гущинское «приплыли»? Он профессионал до мозга костей, тридцать лет в розыске. Но все равно так не бывает. Приехав сюда в универмаг, он… вот тут на втором этаже он словно уже точно знал или догадался, что надо искать.

Эта мазня помадой на зеркале…

По лестнице подняли носилки с черным пластиковым мешком. Тело обвиняемой по делу о мошенничестве с квартирами Ксении Зайцевой погрузили, закрыли «молнию» траурного мешка-савана и повезли к грузовому лифту – в противоположный конец этажа.

Вот и все.

Все?

И опять Катя увидела майора Бурлакова из вневедомственной охраны. Он явно старался делать вид, что все идет обычным своим путем, как и на всех остальных местах происшествий.

– Здание обыскали?

Полковник Елистратов внизу на первом этаже выслушивал доклад старшего оперативной группы.

– Да, служебный вход, раздевалка для персонала, подвал – сейчас это дополнительный этаж скорее, а не подвал. Вот там вход за отделом часов: приемный пункт химчистки, ларек по продаже батареек и товаров для фотографирования, остальное – складские помещения. Там все заперто, как и положено по инструкции и договору. Служебный вход был открыт, но, по словам уборщицы, это она открывала вместе с их сотрудником Алексеем Хохловым. Он приходит раньше, и это именно он каждый раз звонит на пульт и снимает здание с охраны перед открытием универмага.

– Что еще?

– Есть еще один подвал – это уже внизу под химчисткой, подвальный этаж. Наши сейчас там работают, осматривают.

– Хорошо. Как-то ведь он покинул здание. Ищите все возможные пути отхода.

Щелк! Катя глянула в сумку. Вот черт, место в памяти диктофона закончилось. Тут все в самом разгаре, а у нее такой прокол… Прилюдно кассету не поменяешь, Елистратов тут сейчас царь и бог, хорошо еще ее здесь терпят пока, благо она увязалась за полковником Гущиным, которого Елистратов сам же и вызвал.

Зачем его вызвали сюда? Только лишь потому, что Ксения Зайцева – фигурант по делу, находящемуся в производстве в областном Главке? С формальной точки зрения все этим и объясняется, а если не с формальной…

В отделе часов, облокотившись о стойку, следователь прокуратуры допрашивал на протокол молодую смуглую женщину азиатской внешности, одетую в серый комбинезон. Из кармана комбинезона у нее торчали резиновые перчатки. По виду – явно уборщица.

– Это ведь вы первая обнаружили тело, Гюльнар?

Катя подошла ближе – тут пропустить ничего нельзя, важный свидетель. Но следователь прокуратуры – молодой – так строго глянул на нее, мол, чего тебе здесь надо? Тут допрос. А ты кто вообще такая?

И Катя вынуждена была ретироваться. И сразу же нашла, к кому пристроиться в качестве соглядатая: в парфюмерном отделе сыщики МУРа допрашивали еще одного свидетеля – очень красивую девушку с короткой стрижкой в джинсах и белой футболке.

– Да я только что на работу пришла… что случилось? Столько милиции, и у служебного входа милиция, и в нашей раздевалке… Мне даже переодеться не позволили. Алеша, что тут такое?

Блондин крепкого сложения, широкоплечий. Он появился и как тень, как страж встал за спиной девушки.

– Человека здесь убили, Вероника… Ничего не бойся, просто отвечай на их вопросы спокойно.

Голос у него глуховатый, тревожный.

– Хохлов, – к блондину обратился один из оперативников, – мы и с вами еще не закончили. Подождите вон там. Ваше присутствие тут необязательно.

– Понял, я просто хотел вам помочь. Вероника, все в порядке.

И его отшили тоже. Катя смотрела на этого самого Хохлова почти с сочувствием. Это про него полковник Елистратов упоминал: сотрудник универмага, который приходит раньше всех, вместе с уборщицей, и снимает здание с пульта.

– Кто он вам? – без обиняков спросил опер из МУРа красивую Веронику, когда Хохлов их покинул.

– Мы вместе здесь работаем.

– Ухажер ваш?

– Жених, – девушка, кажется, обиделась.

– Тогда понятно. Извините. Вы продавщица этого отдела, парфюмерного?

– Да.

– Ваша фамилия?

– Петрова.

– Вероника Петрова… Давно работаете в универмаге?

– Полгода.

– И как работа – устраивает?

– Ничего, сейчас выбирать особенно не приходится, тут платят.

– У вас полный рабочий день?

– Полный с девяти, мы обычно приходим к половине девятого, до половины девятого вечера. Универмаг закрывается для покупателей в восемь, но мы еще остаемся на полчаса, на час, это из-за выручки.

– Понятно. И так каждый день?

– Нет, обычно трое суток, потом выходной. Но сейчас моя напарница в отпуске, лето же… В Турцию уехала. Я ее подменяю, а когда у меня будет отпуск, она подменит меня.

– Вчера вы пришли на работу как обычно?

– Да, к половине девятого.

«Интересно, – подумала Катя, – а отчего же она, эта Вероника Петрова, продавщица парфюмерного отдела, сегодня опоздала? Ведь она же опоздала…»

Но опер этот вопрос пока задавать не стал.

– И все шло как обычно?

– Ну да, нормально.

– Много было покупателей?

– Да нет, не очень. Если честно, многие заходят к нам в универмаг только вот сюда, в парфюмерный отдел. Ну в смысле реальной покупки. А на остальное только глазеют, некоторые выше вообще не поднимаются.

– А вот эта клиентка… Сережа, ты с камерой? Поди сюда на секунду, – опер окликнул эксперта-криминалиста, закончившего снимать там, на втором этаже, постель и труп. – Я вас туда подняться не прошу, Вероника… нет необходимости. Но на снимки взгляните. Вы ее узнаете?

– Ой, мамочки… как ее убили? Когда?! А что у нее с лицом?

Свидетельница явно запаниковала.

– Так вы ее узнаете. Вы ее запомнили?

– Блондинка такая… вся из себя… вот ее пальто. Она была без него, когда вошла, держала его в руке, что-то вроде летнего кардигана. И еще на ней туфли были «Кристиан Лабутэн»… Я, помню, подумала, как она на таких каблуках… Как ее убили? Когда?!

– Мы с этим разбираемся. Так когда она пришла? Когда вы ее увидели?

– Почти перед самым закрытием. Времени оставалось минут двадцать. И практически пустой был отдел, я расставляла кремы вон там на полках, когда она окликнула меня, подозвала – причем таким тоном недовольным.

– И что дальше?

– Ничего, она интересовалась новинкой «Диор». – И Вероника пояснила: – Это новая серия кремов от морщин, Шарон Стоун еще рекламирует. И потом она… ну, клиентка попросила сравнить два аромата духов. Новый от «Кензо» и от «Баленсиага». Первый у нас есть в продаже, я дала ей тестер, а второго нет. И она так разозлилась, словно это я виновата. Ну и все. Она ничего не купила.

– И что было потом?

– Ничего. Она ушла из моего отдела.

– Покинула универмаг?

– Я не знаю… нет, кажется, она пошла к лестнице. Да, точно, она поднялась на второй этаж.

– И больше вы ее не видели?

– Нет.

– А другие посетителя в это время были в торговом зале?

– Конечно, не очень много, как обычно перед закрытием.

– Может, что-то подозрительное заметили? Кто-то привлек ваше внимание чем-то?

– Нет. Я находилась здесь, в отделе. Я не могу следить за другими отделами, когда нахожусь на рабочем месте. Мне, во-первых, некогда, а во-вторых, все равно ничего не видно.

– Ясно… А на кого вы, как продавщица, чаще внимание обращаете… ну в смысле покупателей?

– Я не понимаю.

– Стоит время на этого типа тратить или нет – все равно ничего не купит?

– А, это… не знаю, это как-то видно сразу. Я когда только работать начала, путалась. У нас тут правило – каждого, кто заходит в отдел, мы обязаны спросить – могу ли я чем-то помочь. Но порой спрашивать бесполезно.

– Ага, а в тот вечер был кто-то из покупателей… кого и спрашивать было бесполезно, все равно он вряд ли что-то купит?..

– Нет, я ничего такого не заметила.

– Может, какой-то мужчина?

– Сюда к нам мужчины в основном с женами заходят. А так только если Восьмое марта на носу или Новый год.

– Сколько продавщиц работает на втором этаже?

– Обычно трое. Неля в отделе игрушек, это на той стороне. А в отделе одежды Наташа Слонова, моя подруга, кстати, и новенькая… как ее… Лена, но она уволилась два дня назад.

– Это из отдела постельного белья?

– Да, там она стояла. Но уволилась, сказала, что ближе к дому себе место подыскала, она где-то в Митине живет, что ли, ездить далеко.

– И как же отдел белья? Что же, он без продавца остался?

– Наташа Слонова пока что согласилась на две ставки. Ой, да там же вообще почти никого целыми днями. Наверху… Простите, я не должна этого говорить, но… у нас тут не слишком бойкая торговля. Одежда… все эти тряпки-покрывала… Скажите, а как убили эту женщину? Когда? А вдруг ее убили ночью?

Что-то дрогнуло в голосе малышки Вероники при этой фразе. И Катя, лишенная диктофона, почувствовала это, как барометр – малейшее колебание. Интонация… и тут опять что-то скрыто под этой интонацией… Интересно, опер просек?

Нет… упустил…

– По-вашему, это возможно, что покупательница осталась ночью в универмаге, когда тут все закрыли и сдали на охрану?

– Некоторые вещи только кажутся невозможными.

– Как это понимать?

– А что у нее с лицом? Это кровь… красное?

– Она не покупала у вас тут в отделе помаду?

– Нет, я же сказала, она разозлилась… потому что у нас в продаже не оказалось такого аромата, который она хотела. Она не купила ничего.

Итак, Ксения Зайцева, обвиняемая по делу о мошенничестве, в последний день своей жизни не купила ничего…

– А где сейчас ваша подруга Наталья Слонова, из отдела одежды, не знаете? На работу она не явилась.

– Так у нее дочка заболела, Машка. Еще вчера… она так беспокоилась, не могла конца смены дождаться… Наверное, больничный пришлось взять. Хотя у нас тут это не поощряется. Хозяин… Шеин, он как-то на собрании персонала, когда с нами знакомился, говорил, что больным надо дома сидеть, печься о здоровье.

– Телефон Слоновой у вас есть?

– Конечно, вот мобильный.

Опер пометил в блокноте.

И Катя поняла, что для себя он допрос закончил.

А интонация свидетельницы…

Катя огляделась – торговый зал по-прежнему заполнен сотрудниками милиции. Ни Гущина, ни Елистратова что-то не видно. А сколько тут этажей? Пять? Да еще подвал, причем не один, а два. Да здесь обыск до вечера продолжится, не иначе. Видно, универмаг сегодня будет закрыт весь день по «техническим причинам».

И тут она опять увидела того самого блондина по фамилии Хохлов. Он стоял у самых дверей. А в это время откуда-то сбоку со стороны грузового лифта показалась мрачная процессия: тележка, а на ней пластиковый саван. Тело Зайцевой, оказывается, еще не покинуло стены Замоскворецкого универмага. Носилки катили санитары, а рядом шли два эксперта-криминалиста, словно родственники на похоронах. Тележка, скрипя, проехала мимо Хохлова. Он даже головы не повернул.

Никакого любопытства, как будто видел уже раньше…

– Хохлов, подойдите, пожалуйста, – эту странность, помимо Кати, подметил и опер МУРа, закончивший допрос продавщицы Вероники. – С вами, правда, уже беседовали, но мне надо кое-что уточнить.

– Разумеется, – Хохлов пожал плечами.

Катя решила остаться на месте. Итак, свидетель номер два.

– Значит, это в ваши обязанности входит открывать магазин, звонить в охрану – снимать. Во сколько вы это делаете обычно?

– Всегда в одно и то же время, в восемь ноль-ноль.

– Вы приезжаете одновременно с уборщицей?

– Она приходит утром, если только не успела убраться с вечера. У нее скользящий график, – Хохлов отвечал деловито, но без особого пафоса.

– Так, и сегодня, значит…

– Сегодня я приехал к восьми, и Гюльнар подошла. Она живет тут рядом. Я открыл служебный вход и сразу же позвонил на пульт – по мобильному, потом прошел к нашему пульту сигнализации.

– Это на первом этаже?

– Да, это на первом этаже рядом с кабинетом… раньше там управляющий сидел, а теперь это кабинет хозяина, когда он приезжает сюда.

– Фамилия владельца?

– Шеин Борис Маврикьевич.

– А управляющий менеджер?

– Он уволен.

– Уволен? – переспросил оперативник.

– Да, уже три месяца как уволен.

– А кто же управляет универмагом?

– Шеин сам… говорят, решается вопрос о назначении нового менеджера, он подыскивает, да, видно, никак не найдет подходящего человека.

– И часто он тут у вас появляется – хозяин?

– Как когда, как дела требуют. Иногда приезжает его юрист Краузе, только он в бухгалтерии совсем ни бум-бум, – Хохлов усмехнулся. – Иногда второй… Марк, здоровый такой. Этот поопытней, но тоже в маркетинге мало смыслит.

– Я не понимаю, как это уже три месяца такой большой универмаг обходится без директора, без управляющего, без непосредственного руководителя?

– Обходимся. Торгуем.

– А ваши какие обязанности?

– У меня много обязанностей. Я тут по всей технике главный – кассовые аппараты, компьютеры. И как экспедитор иногда. Товары заказанные со складов привожу… ну, в смысле доставку организую. Много чего приходится делать. У нас коллектив небольшой.

– А здание внушительное.

– Так открыты всего три этажа, – ответил Хохлов. – Сами же видели, когда смотрели. Пятый закрыт, на четвертом ремонт все обещают. Полтора уж года как обещают, да все никак не начнут.

– По вечерам после закрытия сдаете на охрану магазин тоже вы?

– Иногда я. Но иногда сам Шеин приезжает. Или этот его Марк… он вроде помощника у него по всем делам.

– А вчера вечером Шеин сдавал универмаг на охрану?

– Я сдавал, лично, – Хохлов выпрямился. – Босс днем приезжал, а потом уехал. А я… вчера я сам лично в 20.30 обошел все здание, все этажи. И там тоже был… там, в отделе постельного белья. Эта кровать… эта чертова кровать была пустой. Это же просто декор, как наши витрины. Все было как обычно, нормально. Я обошел все торговые залы, все проверил.

– Сотрудники уже к тому времени ушли?

– Не все, кое-кто еще переодевался в раздевалке на первом этаже.

– А подвальные помещения?

– Фотоларек и химчистка закрылись.

– Вы спускались в подвал?

– Нет. Зачем? Там и так все заперто. Если что-то где-то открыто, это сразу же покажут датчики, когда я звоню на пульт.

– И все было…

– Нормально все было! Я дождался, когда все наши выйдут из здания, закрыл раздевалку, позвонил на пульт – можете проверить во вневедомственной, во сколько точно я звонил. И… и все. Потом я уехал домой.

– Общественным транспортом? На метро?

– На своей машине. Я обычно оставляю ее возле троллейбусной остановки, вчера она что-то барахлила днем, но вечером нормально завелась.

– Вы один уехали?

– Один.

– А продавщица Вероника Петрова?

Катя на своем посту мысленно поаплодировала дотошному оперу: браво, меткий вопрос!

– Повторяю, я уехал один.

«Врет, – подумала Катя, – или же намеренно дает нам вот здесь, именно здесь понять, что врет… рыцарь торгового прилавка…»

– Понятно, и сегодня утром вы…

– Да я же уже сказал. Вошли утром, Гюльнар сразу к себе нырнула – в подвале рядом с химчисткой у нее шкафчик, техническая каморка. Щетки, швабры, ведра… Потом наверх поднялась убирать зал. Я был тут, внизу, когда услышал, как она там вопит, словно ее режут. Бросился к лестнице, подумал, что это блажь или пьяная она. Днем при свете все-таки ничего такого…

– Днем? При свете? О чем это вы?

Катя ждала, что ответит этот парень, этот менеджер-симпатяга.

– Ерунда… то есть не ерунда, а… я просто не знал, что подумать, – Хохлов как-то сразу заплутал в словах. – Бросился туда на второй, а там Гюльнар… и это на кровати… эта баба, убитая.

– Покупательница, – сказал опер. – Вчера, кстати, вы не видели ее тут в торговых залах?

– Нет. Я приехал после обеда и почти весь вечер работал с техникой в подсобном помещении. И на пульте тоже.

– Кстати, про ваш пульт. Пройдемте, покажете все. И по поводу камер видеонаблюдения. Мы изымем все пленки за…

– У нас нет никаких камер.

– То есть?

– Шеин, босс, когда приобрел универмаг и все права… он почти сразу же через две недели приказал демонтировать всю систему наблюдения внутри и снаружи. Сказал, что она устарела, что требует много денег. Между прочим, из-за этого и управляющего он уволил. Тот настаивал, что на одной долбаной охране нельзя, что это против правил и несовременно. И Шеин его выкинул – за строптивость.

Глава 14

СВИДЕТЕЛЬ НОМЕР ТРИ

Катя решила, что полковник Гущин вместе с Елистратовым где-то наверху, осматривают этажи, и хотела было подняться к ним. Как вдруг увидела на ступеньках, ведущих в подвальный этаж, ту самую уборщицу, показания которой ей так и не удалось выслушать.

Та спускалась, и Катя, не раздумывая, устремилась за ней.

Это ведь она первая обнаружила тело.

– Гюльнар… (Так, кажется, ее звал опер из МУРа.) Гюльнар, подождите.

Ступеньки, ступеньки… Низкий потолок. Справа дверь – надпись «Химчистка-прачечная, приемный пункт… часы работы…» Стеклянная перегородка, дальше – закрытый киоск с выставленными на витрине пыльными рамками для фотографий и образцами багета.

Еще дальше – коридор и двери, двери с замками – складские помещения. Что-то звякнуло. Катя обернулась – рядом с киоском еще одна дверь в маленький закуток. Уборщица в сером комбинезоне стояла на пороге. За ней – полки с порошком, ведрами, швабра в углу.

– Гюльнар… Я капитан милиции Петровская Екатерина, – Катя подошла.

Маленькая, хрупкая уборщица доходила ей едва до плеча. Смуглая кожа, широкие скулы, тяжелые темные волосы.

– Я все уже рассказала. Мне надо уходить, мне надо домой, а никого не выпускают.

– Пока идет осмотр, никого и не выпустят, – ответила Катя. – Я у вас кое-что хотела спросить не для протокола, но сначала коротко повторите мне, как это было… все с самого начала. Вы давно работаете в универмаге?

– Два месяца. Я не хотела, мой жених меня заставил. Сказал – надо, иди, деньги нужны.

– Ваш жених тоже работает здесь?

– Он техник… дворник. А вообще-то он инженер-механик, учился в электротехническом институте… мы из Душанбе.

– Вы по-русски отлично говорите, Гюльнар, без малейшего акцента.

– Я учительница русского по профессии, – маленькая уборщица выпрямилась. – Жили в своем доме… а тут вот в подвале ютимся. Хорошо еще помещение отдельное, в соседнем – пятеро с маленькими детьми.

– Как вы ее обнаружили? – спросила Катя.

– Поднялась и увидела.

– Вы сразу поднялись на второй этаж из раздевалки?

– Протерла прилавки и витрины на первом. И пошла туда. Там витрин немного. В отделе белья их совсем нет.

– И увидели…

– Я сначала не поняла, что там на постели… а когда подошла… Я закричала, испугалась очень.

– Любой бы испугался на вашем месте. И на ваш крик прибежал Хохлов?

– Алексей… Он сразу позвонил в милицию с мобильного и хозяину.

– Вы приближались к телу?

– Я очень испугалась.

– Может быть, вы что-то нашли на полу и подняли?

– Нет. Аллах свидетель – я ничего не стала бы там трогать.

– А в примерочные вы заходили? Где зеркала?

– Нет. Я вообще стараюсь в эти наши здешние зеркала не глядеть.

– Почему? Это что, обычай у вас такой?

– Нет. Это просто… – Гюльнар поджала губы, – инстинкт, если хотите… мера предосторожности.

– Как это понимать?

– Никак, – уборщица отвернулась к полкам. – Это все?

– Нет, не все… А раньше эту женщину… покупательницу вы видели в универмаге?

– Я не помню покупательниц. Я убираю зал, лестницу и туалет. В туалете я ее никогда не встречала.

– А когда вы вошли в здание с Хохловым, двери… ну центральный вход и служебный – вы их открыли?

– Служебный вход открыл Хохлов и тут же запер. Центральный вход открывается в девять, когда открывается универмаг.

– То есть до приезда милиции универмаг был на замке?

– Я не понимаю.

– Все закрыто и вы внутри?

– Да. Но я бы предпочла оказаться на улице. Я хотела, Хохлов не позволил. Это все?

Она снова повторила свой вопрос.

– Нет, не все, – собственно, тема исчерпала себя, почти… И, судя по всему, уборщицу Гюльнар об этом обо всем уже дотошно и въедливо допрашивали. И ей явно надоело отвечать одно и то же. Интонация этой свидетельницы это доказывала.

Но…

– Послушайте, – Катя наклонилась, – а вы сами… вы сами никогда не замечали тут чего-то такого… раньше…

– Такого? – Гюльнар смотрела прямо перед собой.

– Странного.

– Странного?

– Я случайно оказалась свидетельницей одного разговора о том, что произошло здесь у вас в универмаге прошлой ночью.

– По ночам тут никого нет. В здании.

– Я понимаю, но…

– Об этом вам никто ничего тут не скажет.

– О чем об этом?

– О том, о чем вы меня спрашиваете, – Гюльнар обернулась к Кате.

Долгий взгляд.

А о чем я тебя спрашиваю?

– Почему?

– Кому охота прослыть дураком. Сумасшедшим.

– Люди кое-что слышали, Гюльнар. И это случилось прошлой ночью. Только те люди… они находились снаружи, на улице.

– Об этом вам здесь никто ничего не скажет, – повторила уборщица. – И я сама ничего никогда не слышала.

– Так, может, вы что-то видели?

– Я видела. Только это было не здесь.

– А где? Когда? Сегодня ночью?

– Вечером, поздно. В нашем дворе. Мы живем в семнадцатом доме, в подвале. Я потому сюда и устроилась, что близко. Жених мой… Ахат так приказал. Я приготовила ужин, а он все не шел – подметал двор. И я решила позвать его. Было темно, Ахата я не видела, слышала только, как шуршит его метла, и пошла… я прошла почти весь двор.

– Из вашего двора видно здание универмага, да?

– Да. Но дело не в здании. То, что я увидела… Понимаете, это была машина, и я ее сразу узнала. Иномарка, очень дорогая. Я всегда любовалась ею, когда замечала ее возле нашего универмага.

– Вы узнали машину? – странно, но в глубине души Катя отчего-то считала себя разочарованной.

– На ней ездит помощник хозяина – Иннокентий Викторович. Но раньше он никогда не ставил машину в нашем дворе, он оставлял ее прямо на тротуаре перед универмагом… днем.

– А сегодня утром, когда вы шли на работу, машина стояла на месте?

– Я не видела, я повернула в другую сторону. Наш двор сквозной, и так мне гораздо ближе.

Глава 15

ЗАВТРАК НА ТЕРРАСЕ

В то время, когда в здании универмага на Александровской улице шел осмотр места происшествия, благостная, почти пасторальная сцена развертывалась на летней террасе итальянского ресторана на Рублевском шоссе, где владелец универмага Борис Маврикьевич Шеин частенько завтракал вместе со своей старой знакомой Ольгой Аркадьевной Краузе, жившей в особняке неподалеку.

Даже будучи уже весьма состоятельной женщиной, Ольга Аркадьевна в любое время года в любую погоду вставала в одно и то же время – в половине седьмого утра.

«Привычка, – говаривала она, закуривая свою первую утреннюю сигарету, – я всегда работала как лошадь, и мне времени в сутках не хватало. Сейчас вроде хватает, но все равно не могу валяться как колода… как старая колода в постели».

Шеин приезжал в этот ресторан не то чтобы с большим удовольствием, скорее по привычке и по обязанности, ведь с Ольгой Аркадьевной его связывали деловые отношения. И сейчас, и раньше – исключительно деловые. Иногда он восхищался ею, иногда ненавидел – за жесткость, иногда просто молча слушал ее велеречивые советы, но всегда поступал по-своему.

И почти всегда его сопровождал его помощник и телохранитель Марк Южный. Он выбирал себе столик у входа на террасу, заказывал творог или сметану… необычный заказ для итальянского ресторана, и молча ждал, когда Шеин и его дама закончат беседовать.

– Ты куда-то торопишься, Боря? – спросила Ольга Аркадьевна. – Все на часы поглядываешь.

– Нет, собственно, особо никуда… А вообще-то в сто мест надо успеть. В префектуру, потом в Москомимущество… Там я с одним договорился вроде, такой индюк надутый, затем в комитете по охране памятников надо одни документы забрать, другие подписать, заверить. Уйма бумаг везде, Оля.

– Я не понимаю всех этих твоих бесконечных хлопот… бесполезных хлопот, связанных с этой развалиной… Соглашусь, и для меня это памятное знаковое место… Универмаг… Сколько я там проработала – полжизни. Но сейчас это просто хлам, Боря. Нельзя сломать, нельзя перестроить более функционально… памятник архитектуры…

– Место само за себя говорит – центр, Оля.

– Но тебе ведь никогда не разрешат построить там, на этом месте что-то другое, более коммерчески перспективное.

– Я к этому и не стремлюсь, – Шеин зачерпнул ложку каши с медом и грецкими орехами. За завтраком он всегда выбирал все только самое полезное, малокалорийное.

– А к чему тогда ты так стремишься? – Ольга Аркадьевна щурилась. – Что-то я тебя не пойму… А ведь раньше понимала. Все-таки какой-то ремонт ты в здании планируешь провести? Мне сын говорил, Кешка.

– Потом, не сейчас, – Шеин отмахнулся. – Сейчас с финансами напряг, ты сама это отлично знаешь.

– Я говорила тебе тогда – не связывайся с тем банком, с теми кредитами…

– Ты говорила, а я не послушал, мне срочно нужны были деньги.

– Тебе всегда все срочно.

– Не всегда, когда-то… – Шеин улыбнулся уголками губ. Солнечные лучи, заливавшие террасу ресторана, золотили его лысину. – Когда-то я так мало просил от жизни. А какой я был, помнишь?

– Красивый и кудрявый, – Ольга Аркадьевна улыбнулась. – И все наши бабы… и в отделе торговли, да и в исполкоме на тебя ой как заглядывались. Но ты так быстро женился.

– Жену свою я любил, ты знаешь.

– Когда-то все равно наступает время пожить только для себя. – Ольга Аркадьевна усмехнулась: – Я тут слыхала – у тебя молодая подружка. Что ж ты мне ее не представишь?

– Как-нибудь.

– Ладно, шалунишка, как знаешь. Только будь осторожным. Молодая – это не старуха. Тебе по молодости лет одной такой старой грымзы хватило.

– Брось, не вспоминай.

– Почему? Я ее тут по телевизору увидела – не ее, только снимки, конечно. Передача о жизни маршала Иллиодора Хвостова, ну и ее имя упоминалось, видно, не забыли, кто ее – балерину из Варшавы привез в Москву. Но когда ты начал жить с ней… сколько ей уже набежало? Семьдесят пять или больше?

– Я ей просто помогал. И давай не будем об этом, – Шеин повысил голос.

– Ладно, не кричи, – Ольга Аркадьевна щурилась как пантера. Казалось, ей доставляло удовольствие дразнить этого лысого, грузного, немолодого мужчину. – Знаем друг друга сто лет, чего в прятки играть… Я тоже не святая, как видишь. Возраст, конечно, давит на мои хрупкие плечи, но я бодрюсь. То, что мы можем взять или купить, – оно ведь наше, правда? Вот я беру и покупаю. И не стыжусь делать это. Все вот гляжу… а хорош он у тебя… такой славный…

Шеин проследил ее взгляд, направленный на Марка.

– Бесполезно, дорогая, – сказал он.

– Ты думаешь?

– Угу, – Шеин кивнул и улыбнулся. – Этот… мой… И глазом моргнуть не успеешь – задушит.

– С той твоей старой пассией что-то ведь тогда произошло, да? В этом роде… Дело возбудили, но так никого и не нашли. Это случилось до той кошмарной истории у нас в универмаге?

– Сколько лет прошло, Оля, с тех пор. Миллион.

– Некоторые вещи…

– Нас с тобой это не касается.

– Я официанта позову – тебе кофе или чай?

– Чай зеленый, как обычно. И попроси джем из красной смородины.

– Знаешь, мне тут на Рублевке жить стало суетно. Хочется большой дом где-нибудь на реке… И сад, и чтобы просыпаться каждое утро счастливой. Смородина красная в саду… Мой сын и его жена, они ничего не хотят понимать… Она, Василиса, она его забрала у меня. А я не вижу смысла бороться за Кешку… Кстати, как он? Ты доволен им?

– Со своими обязанностями он вполне справляется.

– Не много у него этих самых обязанностей, – хмыкнула Ольга Аркадьевна. – А ведь он взрослый уже. Мужик…

– Мне кажется, тебе надо меньше давить на него, Оля.

– Я на него давлю? – на щеках Ольги Аркадьевны под макияжем вспыхнули алые пятна. – Это она… моя невестка на него давит так, что… Мой сын, Кешка… мне тревожно в последнее время. С ним что-то творится, что-то неладное. И я это вижу. Но он отказывается поделиться со мной.

– Тебе надо меньше давить на него, – повторил Шеин. – Чуть-чуть отпусти вожжи.

Ольга Аркадьевна кивнула.

В зарослях плюща, вьющегося по террасе ресторана, гудел шмель.

Глава 16

В НЕУРОЧНЫЙ ЧАС, В НЕУРОЧНОМ МЕСТЕ

Когда Катя после разговора с уборщицей Гюльнар вернулась на первый этаж, ее окликнул полковник Гущин.

– Между прочим, я тебя жду, Екатерина. Пока что все, больше нам тут делать нечего, у них здесь своя работа.

– Подождите, Федор Матвеевич, я должна вам кое-что рассказать.

И Катя поведала о показаниях уборщицы – только о конкретных фактах: машина, оставленная в неурочное время в соседнем дворе, принадлежащая некоему Иннокентию Викторовичу, помощнику здешнего босса.

Но Гущин слушал, хоть и внимательно, однако как-то не так, как обычно. Складывалось впечатление, что его мысли далеко.

– Федор Матвеевич! – Катя едва за рукав пиджака его не дернула. Но нет, так забываться нельзя. – И вот еще что я сказать вам хотела. Эта наша потерпевшая Ксения Зайцева… Вчера при мне у следователя ей угрожала свидетельница по делу – некая Ева Комаровская, точнее, потерпевшая. «Я тебя убью», – кричала, и я это слышала собственными ушами, и следователь наш слышал, спросите, спросите его, когда вернемся.

– Да, конечно, спрошу. – Гущин среди сотрудников на лестнице увидел полковника Елистратова. – Ну, какие новости от экспертов? – спросил он его. – Что с этим тюбиком помады?

– Там только ее отпечатки, Зайцевой, – ответил Елистратов.

– А надпись в примерочной?

– Этой самой помадой и сделана.

Катя насторожилась: это походило на некий странный код – их короткий обмен репликами. Словно вот это и было самое главное, основное во всем происшествии. Их интонация и то, как они посмотрели друг на друга.

– Я слышала показания продавщицы Петровой из отдела парфюмерии, – сказала Катя, – Ксения Зайцева не покупала в универмаге ничего, не покупала помады. Значит, тюбик либо принадлежал ей, либо убийца…

– Тогда, помнишь, Федь, – тихо сказал начальник отдела убийств МУРа полковник Елистратов, – тоже в парфюмерии он ничего не взял, использовал то, что нашел в кармане или в косметичке…

– Дурдом, – ответил Гущин. – Я бы не поверил, что такое вообще возможно, если бы…

Он не договорил. И все опять уперлось в интонацию и в эту вот его многозначительную паузу. Но Катя ничего не поняла.

Она оглянулась – черт, тут все такие сейчас или только эти двое – главные начальники?

Но все кругом вроде было как обычно, как на всех прежних осмотрах мест происшествий – кипела деловитая профессиональная суета.

– Все здание осмотрели, да? – спросила Катя.

Гущин кивнул.

– Там ведь два верхних этажа закрыты, как я слышала.

– Пятый закрыт, в аварийном состоянии, мы там все осмотрели, – ответил Елистратов. – Четвертый – там тоже никого… Полуподвальный, где химчистка… В подвале пока еще работают мои сотрудники.

Катя вознамерилась спросить: но у вас есть уже какие-то предположения, как убийца проник в здание и как его покинул? Но… она поняла по их виду – рано и бесполезно спрашивать об этом.

Чуть позже…

А может, стоит пораскинуть мозгами самой.

– Знаешь, я вот все смотрю, – Гущин прищурился, – двери-то здесь совсем другие. Пластиковые, хай-тек… А тогда, помнишь, Леш…

– Дубовые, здоровенные дверищи, как не помнить, – ответил полковник Елистратов. – И открывалась всегда только одна створка – либо правая, либо левая. И все лезли, толкались.

– Екатерина, ступай, подожди меня около машины, – Гущин повернулся к Кате.

И она послушно подчинилась. Вышла из универмага на воздух, на солнце, оглянулась. Нет, эти двое что-то путают. Насколько она помнит, двери тут действительно когда-то были другие – стеклянные, с очень тугой, упругой пружиной. Нянька тогда с усилием открыла эту дверь, потому что толкала створку только одной рукой. А другой удерживала вырывавшегося, визжавшего ребенка.

Девочка, да что же ты так кричишь? Это же просто большой магазин. Тут нечего бояться…

Словно тень легла на ступеньки, мазнула сумраком по фасаду, а через мгновение снова стало солнечно и светло.

И синий троллейбус проехал мимо.

Катя спустилась и, подходя к машине, увидела того самого паренька Феликса Комаровского. Он стоял на остановке троллейбуса и смотрел на оцепление.

А ведь Катя думала, что никогда его больше не увидит. Фокусник-угадчик… И надо же, появился – и тоже в неурочный час, в неурочном месте.

Смотрел, словно впитывал все происходящее как губка.

– Привет. Я гляжу – вы это… ты это или не ты, какими судьбами тут?

– Доброе утро, – Феликс приставил ладонь козырьком ко лбу – солнце било ему прямо в глаза, отражаясь в витрине универмага. – Это вы… Такая легкая походка у вас, и сандалии… кожаные сандалии… В горах и в лесах…

– В каких еще горах? – Катя подумала: а не с приветом ли этот пацан? Нет, правда… Вид у него сейчас, как у блаженного, у юродивого. Отрешенность и какая-то щенячья восторженность. И он ведь даже не спросил – что тут случилось? Почему столько милицейских машин, зевак, патрульных.

– Если смотреть на это здание против солнца, оно как гора. Как высокая гора, – ответил Феликс. – А вон тот двор – как ущелье. И кто знает, что там, в глубине, в недрах, какие монстры обитают. И лишь одна охотница… божественная охотница – длинноногая, стремительная… С такими же, как у вас, серыми глазами, светлыми волосами, с румянцем и сердцем, полным бесстрашия и любопытства… В белой тунике, в кожаных сандалиях… Артемида-охотница с колчаном, полным стрел, потому что охота лишь началась, со сворой гончих, еще не взявших следа…

Катя посмотрела на свое белое платье, на свои сандалии. Мальчишка… в таком возрасте и такие комплименты… И комплименты ли это? А что дальше будет, когда подрастет, возмужает?

– Под сворой гончих мои коллеги подразумеваются? – спросила она. – Сыщиков легавыми зовут.

– Да.

– И колчана у меня нет. Только диктофон да блокнот.

– Мне ребята в розыске сказали, кто вы и кем работаете, – ответил Феликс.

Солнце погасло, ушло за тучку, и он отнял свой «козырек» от лица.

– Тут беда, да? – спросил он, помолчав.

– В универмаге убийство. А как ты тут оказался?

– У тети знакомая в этом доме живет, – он кивнул на серый дом рядом с универмагом. – Старушка. Сегодня утром я привез ей продукты, она меня завтраком кормила. А потом мы услышали шум и вышли на балкон.

– На каком этаже живет старушка?

– На пятом. Во-он тот балкон.

Катя проследила взглядом.

– Мы вышли и увидели ваши машины и людей в форме.

– Тут убийство, – повторила Катя. – А эта твоя старушка ночью, часом, ничего такого не слышала подозрительного?

Феликс покачал головой. Своими светлыми белесыми волосами, светлыми бровями и ресницами он походил на одуванчик. Катя подумала, что у парня, должно быть, немного друзей – слишком уж он необычен, слишком уж отличается от своих сверстников.

– Ты в этот универмаг раньше заходил?

– Раза два всего. Когда продукты нашей Искре привозил. Один раз купил… что же я купил? Крем для бритья. Второй раз… да, я еще на третий этаж поднимался… галстук. У меня собеседование тогда впереди было на факультете, на отделении астрономии. И тетя хотела, чтобы я шел на собеседование в костюме и при галстуке. Вообще-то я ничего такого не ношу.

Джинсы, вытянутые на коленях… белая футболка… сумка-торба через плечо…

Галстук…

Искра…

Я Искра Тимофеевна Сорокина. Мне без малого девяносто, и каждое утро я йогой на балконе занимаюсь…

И сразу же возник миллион вопросов. И Катя собралась их все-все задать ему без промедления. Но он опередил ее:

– А вы вот тут не были очень давно. Всегда избегали это место. А попав сюда, с удивлением убедились, что все прошлое… все эти детские страхи…

– О чем ты, Феликс? – резко спросила Катя.

– Это же просто большой магазин, – он смотрел на нее и теперь именно ее словно считывал, словно впитывал в себя как губка – поглощая и перемалывая, как будто высверливая дрелью крошечные дырочки и сквозь них проникая, просачиваясь внутрь. – Давней далекой весной… Тот лютый февраль давно закончился. И двери, стеклянные двери универмага открывались вполне свободно, если их просто толкнуть – от себя. Никаких защелок, никаких запоров. И никто не стучал в стекло, никто не кричал: «Да открой же ты эту дверь, выпусти меня отсюда!»

– Екатерина, садись в машину.

Катя медленно, как во сне, оглянулась.

Полковник Гущин.

– Все, поехали в Главк.

Феликс Комаровский остался на остановке.

– Что это с тобой, а? – спросил Гущин уже в машине.

– Ничего, все в порядке.

– В самом деле?

– Абсолютно. Если можно, остановитесь где-нибудь у ларька, я воды куплю минеральной.

Гущин велел водителю остановиться на Якиманке. Катя купила в ларьке маленькую бутылку воды и прямо тут на улице, не обращая ни на кого внимания, вылила ее себе всю на лицо.

Глава 17

УСПОКОИТЬСЯ И ПОДУМАТЬ

Надо успокоиться…

Взять себя в руки…

Катя твердила себе это весь обратный путь до Главка. Странное ощущение, словно вы – это уже не вы, а… консервная банка, которую вскрыли ножом, но еще не до конца. Коробка… да, коробка с чем-то спрятанным там, глубоко внутри, крепко перевязанная упаковочной лентой. Ленту потянули, она не поддалась, потом ее разорвали, но опять же не до конца…

И сюрприз там внутри…

Он пока еще не увидел света.

Пугающий своей неизвестностью.

«Я все забыла. Я ничего не помню. И вспоминать нет никакой необходимости, а этот мальчишка, этот альбинос, он…»

В туалете Главка Катя смотрела на себя в зеркало. А потом еще раз умылась холодной водой, промокнула лицо салфетками и достала пудреницу.

Он просто мальчик-угадчик, этот Феликс.

Мало ли, что он там болтает в своем юродстве. Он вон и комплименты отпускает какие-то с вывихом. Длинноногая, легконогая, светлая в греческих сандалиях… Артемида-охотница с колчаном стрел и сворой гончих.

В маленьком зеркале пудреницы Катя видела лишь глаза свои и ресницы. И это все я? Мальчишка видит меня такой, вот такой?

Охочусь за сенсацией, за интересными, небывалыми, жуткими историями. Ношусь как метеор… охочусь, как она… смотрю, слушаю и запоминаю, выслеживаю… И все ради чего, собственно? Ради статей и репортажей, ради этих жалких строк в жалких газетах? Честно говоря, по одной-единственной причине – чтобы не сидеть дома одной в пустой квартире, где только слезы и воспоминания…

Эта греческая девица… с колчаном, полным стрел, эта охотница Артемида… она ведь всегда была одна… а мифы, как и комплименты незрелых юнцов, не врут.

Ну все, хватит.

Хватит, я сказала.

Довольно на сегодня.

Лучше подумаем о деле.

В кабинете Пресс-центра Катя тихонько уселась за свой стол, отодвинула ноутбук. И достала чистый лист бумаги.

И почти сразу же ей помешали. В кабинет заглянул следователь управления по борьбе с экономическими преступлениями, тот самый, который вчера допрашивал Ксению Зайцеву.

– Привет, слышала новость? Вот это да – прикончили… Такое дело, столько труда положили, столько допросов, столько экспертиз, две ревизии-проверки… БТИ-экспертиза… И все теперь развалится. В архив – на основании факта смерти обвиняемой. И на меня же теперь в следственном комитете бочку катят – почему не взял ее под стражу сразу, зачем оставил под подпиской.

Следователь выглядел школьником, побитым за двойку.

Вот, оказывается: для кого-то тюрьма – благо. Не останься Ксения Зайцева во время следствия на свободе – была бы жива. И сейчас бы еще хлебала положенный от государства бесплатный суп в Матросской тишине.

Катя взяла ручку и аккуратно, как школьница, записала для себя вопросы, требующие ясности.

А. Как убийца проник в универмаг?

Б. Когда, в какое точно время он совершил убийство Зайцевой?

В. Как он сумел выбраться из закрытого, опечатанного, сданного на охрану здания?

Второй вопрос о времени Катя сразу же пометила галочкой. На него даст ответ судебно-медицинская экспертиза. И ждать ее результатов надо к вечеру. И пожалуй, это сейчас есть самое главное.

По поводу первого вопроса… Следует брать за основу самый простой вариант: убийца явился в универмаг под видом покупателя. И скорее всего, тоже непосредственно перед закрытием, как и Зайцева. И сумел ничем не привлечь к себе внимание персонала.

Черт, тогда назревает еще один вопрос – Г. А где именно, в каком месте он напал на Зайцеву? Неужели прямо в отделе постельного белья? Но там помещение открытое и хорошо просматривается. Да, они еще не допросили ту продавщицу Наталью Слонову, которая там вчера работала… Значит, и это тоже пока что в воздухе повисает.

Что же касается вопроса В… Какая версия опять же самая простая, очевидная? Выйти из универмага ночью, не нарушив сигнализации, убийца не мог. Если только он не фантом и не проходит сквозь стены. Значит, он незаметно покинул универмаг утром – сразу же после того, как менеджер Хохлов и уборщица открыли служебный вход и позвонили на пульт вневедомственной. Ведь вскоре началась суета – они обнаружили тело на втором этаже… Вот убийца этим и воспользовался. До приезда милиции у него было время.

Но менеджер Хохлов говорил, что сразу же запер служебный вход, как только они с уборщицей вошли внутрь. И похоже, он не врет.

Так что же тогда получается?

Глава 18

ПРИ ЗАКРЫТЫХ ДВЕРЯХ

То, что универмаг сегодня уже не откроется для покупателей, Алексей Хохлов понял почти сразу, когда следственно-оперативная бригада только начинала свою работу.

После допросов весь персонал попросили находиться на своих рабочих местах, в отделах. Никого не отпускали. Хохлов предпочел бы провести все эти долгие часы в отделе парфюмерии вместе с Вероникой. Он трижды пытался пройти туда, но каждый раз оперативники вежливо и настойчиво просили его вернуться к себе.

В три часа он заварил себе крепкий кофе в подсобке. В пять посмотрел по портативному телевизору новости. Без четверти восемь его вызвали на первый этаж.

И он понял, что милиция покидает универмаг.

– Мы тут все закончили, – сказал ему следователь прокуратуры. – Вы, как мы выяснили, ответственный за сдачу на охрану. Сейчас закроете за нами главный вход, и потом выполняйте свои обязанности.

– А где же все наши?

– Полчаса назад мы весь персонал отпустили по домам.

– А завтра как же?

– Завтра универмаг работает в своем обычном режиме.

Хохлов схватился за мобильный: Вероника! Но следователь смотрел на него выжидающе, и пришлось пока что все разговоры отложить.

Он стоял в отделе часов и ждал, когда же наконец их всех черт унесет.

Ушли.

Он запер центральный вход и…

Можно было бы сразу позвонить Веронике. Но он долго стоял и смотрел сквозь стеклянные двери на улицу. Вечерело. Мимо по Александровской улице тек нескончаемый поток машин. Все спешили покинуть центр города, добираясь по бесконечным пробкам до своих спальных районов.

Неожиданно Хохлов оглянулся.

Нет, он в здании совершенно один.

Они все уехали.

И ее… ее… эту… тоже увезли ногами вперед.

И вроде ничего не изменилось. Только свет ламп словно немного померк.

Хохлов глянул на циферблаты многочисленных часов. Все показывали разное время. Но все равно пора было уже звонить на пульт.

Но сначала…

Он направился к лестнице, дотронулся до перил. И будто впервые ощутил их прохладу и гладкость. Словно бы коснулся древних, отполированных временем, высушенных солнцем костей… мощей…

Гранитные ступени – широкий серый серпантин. И эти проемы в стенах. Там на двух этажах сейчас пластиковые панно с перечнем товаров, а когда-то в проемах крепились зеркала.

Их еще можно увидеть, если подняться выше, в них еще можно заглянуть… И там, в подвале, разбитые, мутные, они стоят у стены.

Если их выставить в ряд, то получится что-то вроде зеркальной дороги…

Однажды ему пришлось это сделать – выставить все зеркала в ряд. И они как-то глухо, недобро мерцали в свете карманного фонаря, словно противились такому насилию.

Хохлов поднялся на второй этаж.

Никого.

Постель… с нее сняли все, все белье, все эти витринные образцы и увезли на экспертизу.

Завтра постель застелют новыми образцами на продажу, и никто из покупателей ничего не заподозрит.

А персонал не проболтается.

Третий этаж – мужская одежда, обувь и отдел «тысячи мелочей» – нитки, иголки, все для шитья, все для хозяйства с аккуратными рядами стеллажей, стилизованный под супермаркет.

И тут никого.

Четвертый этаж.

Да, здесь они тоже побывали и все обшарили. Милиция… И внизу, в подвалах. Это их работа – искать.

Но весь четвертый этаж пустует – сдвинутые прилавки, ободранная обшивка, провисшая проводка. Тут когда-нибудь начнется ремонт. Хозяин… Шеин все обещает, грозится.

Ну а дальше вроде как нет смысла подниматься. На пятом – там лишь пыль и строительный мусор.

Хохлов ступил на лестницу.

И внезапно снова резко оглянулся.

Все огромное пространство четвертого этажа расстилалось перед ним. И свет ламп на потолке все тускнел, мерк, из ярко-желтого превращаясь в грязно-серый.

И хотелось дотянуться до выключателя, чтобы прибавить света, прибавить сюда этого чертова света или по крайней мере распахнуть, разбить окно и впустить вечерние сумерки и уличный шум в эту пыльную, старую, мертвую…

Хохлов поднял голову к потолку. Трещины на старой штукатурке смахивали на паутину.

Глава 19

РЕЗУЛЬТАТЫ ЭКСПЕРТИЗЫ

Ответ на вопрос Б Катя ждала терпеливо и долго. Рабочий день давно окончился, но она знала – полковник Гущин не покинет своего кабинета, пока данные судебно-медицинской экспертизы трупа Ксении Зайцевой не лягут к нему на стол так же, как и на стол полковника Елистратова в МУРе.

В восемь вечера она решила спуститься в розыск на разведку. И столкнулась с Гущиным в коридоре.

– Федор Матвеевич, вы домой?

– Я к патологоанатомам. Звонили… Хочу лично поприсутствовать, а то эти отчеты их потом читать замучаешься. Да и ждать, когда еще пришлют, сподобятся. Дело-то не наше по территориальности, Москва.

Катя опять лишь диву давалась: «старик» сильно нервничает! Таким полковника Гущина мало кто видел.

Ни слова более не говоря, она метнулась к себе в Пресс-центр, схватила сумку, и когда Гущин спустился во внутренний двор Главка, она уже караулила его возле служебной машины. И надо же, он не заворчал, как обычно: тебя только там не хватало! Молча открыл дверь и усадил Катю на заднее сиденье.

Вечерело, на город опускалась тяжелая сумеречная духота. Не следовало ждать ослабления жары в ближайшее время.

В морге при лаборатории криминалистики, когда они приехали туда… в общем, как ни парадоксально – жизнь и энергия кипела в этом мрачном учреждении. За стеклянной перегородкой в восьмой операционной проводили вскрытие. Патологоанатомы решили продлить свой рабочий день, а это случалось лишь в экстренных случаях.

Полковник Елистратов находился тут же, однако не внутри, рядом с судмедэкспертами, а снаружи, за стеклянной перегородкой. Со страдальческим видом он нюхал ватку. Сильно пахло нашатырем.

– Тоже не усидел на месте? – буркнул он, завидев Гущина.

– Усидишь тут, как же. Дыши ртом, легче станет, Леш.

– Не могу я на это смотреть, ты сам знаешь, – Елистратов сморщился. – Вот казнь моя… А приходится почти каждую неделю, с души прямо воротит.

– Архив подняли?

– Уже звонил, справлялся. Так нет у нас ничего в архиве.

Катя прислушивалась очень внимательно: и опять это походило на код, на некий шифр – этот короткий обмен репликами.

– Как так нет? – спросил Гущин. – Должно быть обязательно. Я тебе год и число даже точно назову.

– Думаешь, я не помню дату? – Елистратов опять приложил ватку с нашатырем к носу. – В нашем архиве не числится.

– Изъято?

– Никогда не поступало.

– Значит, тогда сразу забрали на Лубянку. Звони туда. Хочешь, я сам позвоню Ануфриеву. Он теперь зам нач. департамента, в любом случае поможет что-то узнать.

– Они там и так все параноики, от собственной тени шарахаются, – хмыкнул Елистратов. – А ты хочешь, чтобы мы с этим к ним сунулись?

– Да тому делу тридцать лет!

– Вот они тебе это самое и скажут. И что мы им, Федя, с тобой ответим? Нам показалось… нам померещилось?

Гущин отвернулся, нахмурил брови. Кате смерть как было любопытно: о чем это они? Но она сдерживала себя – не время, не время сейчас. А то в шею прогонят.

– Все, мы в основном закончили, – доложил патологоанатом по громкой связи из операционной. – Теперь могу ответить на ваши вопросы.

– Точное время смерти? – спросил Елистратов.

– На момент обнаружения – примерно двенадцать часов.

– Примерно?

– Двенадцать, – долговязый, облаченный в голубую хирургическую робу патологоанатом стоял над телом, распластанном на хирургическом столе во всей своей страшной и беззащитной наготе. Дело сделано, и теперь он держал ответ за свою работу.

– Повреждения?

– Из видимых – кровоподтеки в области правой ключицы и на внешней стороне бедра. В области ключицы – прижизненного характера, на бедре – уже посмертного. Видимо, когда тело перемещали волоком.

– Да, волоком. А следы на шее? – Елистратов скатал ватку в крохотный комочек.

– След удушения, ярко выраженная странгуляционная борозда на передней и боковой поверхности шеи. Спереди под самым подбородком. Удавление петлей… Все признаки налицо: след борозды вдавлен в кожу равномерно, образует замкнутое кольцо, – эксперт говорил, словно лекцию читал, – пространно и обстоятельно.

– То есть вы хотите сказать, что нападение совершено сзади? – спросил Гущин. – Раз след на шее спереди и сбоку? А что за предмет применялся?

– Достаточно прочный, чтобы задушить. Мы уже говорили там, во время осмотра места, – галстук или шнур от портьер… По характеру следа на шее это нельзя точно сказать.

– Микрочастицы волокон?

– Отсутствуют. Мы обнаружили у потерпевшей Зайцевой следы пыли в волосах и на одежде. И несколько текстильных волокон. Я тщательно все собрал. И отправил коллегам на анализ.

– Признаки изнасилования?

– Отсутствуют.

– И тогда тоже, помнится, ни одна жертва изнасилована не была, – тихо сказал Гущин – то ли Елистратову напомнил, то ли себе. – Либо не успел, либо не захотел.

Да о ком же это он?

– Следы ДНК?

– Есть, хотя не слишком хороший материал для исследований. Лишь бы нашлось, с чем сравнивать… с кем… Обнаружены следы множественных кровоизлияний в лицевых тканях – в области губ, языка, слизистой. В общем, причина смерти потерпевшей – механическая асфиксия. После наступления смерти труп перемещали и производили с ним различные манипуляции. Лицо в области рта испачкано женской губной помадой.

– Разрисовано, – сказал Елистратов. – И?

– Та же по составу, что и в тюбике, найденном рядом с телом, и с образцов, изъятых с надписи на зеркале.

НАДПИСЬ! Катя вздрогнула. Как же это она про надпись-то забыла! Что там намалевали на зеркале в примерочной? «Я здесь. Я вернулся».

Похоже, Гущину и его коллеге из МУРа известно о происшедшем гораздо больше, чем они хотят это показать.

И при чем тут архив Петровки, 38? Речь идет о каком-то старом деле? И отчего они оба так нервничают?

– Я сам еще раз осмотрю там у вас странгуляционную борозду и ее лицо, – сказал полковник Гущин и как медведь неуклюже попер вперед, открывая стеклянную дверь операционной, обдавая их с Елистратовым запахом формалина, спирта, тлена и крови.

Катя поняла: старина Гущин в чем-то хочет окончательно убедиться. Рассеять свои сомнения, что-то подтвердить для самого себя или опровергнуть.

Глава 20

МАШИНА ИНКАССАТОРОВ

Из-за начинавшей парковаться впереди машины они притормозили у банка на Дмитровке, мимо проехала машина инкассаторов, и Борис Маврикьевич Шеин, сидевший на пассажирском сиденье рядом с Марком Южным, проводил ее взглядом.

– В моем универмаге прикончили какую-то долбаную бабу… Только этого нам сейчас не хватало! – сказал он. – Звонили якобы мне весь день по этому поводу и не могли дозвониться. Чушь… И опять завтра вызывают в милицию.

– Куда на этот раз? – спросил Марк.

– На Петровку, 38.

– Я вас отвезу и подожду.

Пауза. В конце улицы в направлении Страстного бульвара собиралась пробка.

– Тебе даже не интересно, что там произошло? – спросил Шеин.

– Вы сами точно не знаете.

– Только этого нам сейчас не хватало, – повторил Шеин, скрипнув зубами. – Я уже планировал закрыть универмаг на две недели… там же нужен ремонт…

Марк усмехнулся.

– И так все вроде гладко устроилось с этим магазином продуктов. По сути, вся территория теперь наша полностью. Этот кретин уступил… Знаешь, Марк, я порой поражаюсь твоей способности уговаривать людей, – Шеин тоже усмехнулся. – И как это у тебя все ловко получается, мой мальчик? Что бы я без тебя делал, м-да…

– Самое главное – вы довольны.

– Да, я доволен. Я доволен тобой. И я этого не забуду. И вообще… Этот кретин, этот провинциальный торгаш даже не понял, что я просто не мог выкупить у него его чертов продуктовый магазин по честной цене. У меня денег нет, я банкрот. И когда об этом узнают…

– Никто ничего не узнает. Не беспокойтесь. А по поводу убийства… тоже не беспокойтесь, Борис Маврикьевич.

– Но они же обыскали все здание и еще будут обыскивать! Только этого нам сейчас не хватало. Когда все только-только складывается, когда я наконец-то отыскал, купил эти чертовы чертежи… планы здания…

На щеках Шеина выступили алые пятна. Пробка впереди медленно двигалась. Марк управлял черным «Мерседесом» своего хозяина небрежно и плавно.

Та самая машина инкассаторов – она тоже застряла в пробке, они поравнялись с ней.

Шеин смотрел на бронированный сейф на колесах. Постепенно алые пятна исчезли, и он успокоился.

– Я порой завидую тебе, Марк… нет, не возрасту твоему, твоему характеру. Поразительная невозмутимость. Кстати… сегодня утром там, в ресторане, Ольга… наша мадам, интересовалась тобой. Чуть шею себе за завтраком не свернула, все на тебя пялилась, старая корова…

– Пустое. Ее Леха Хохлов каждый вторник и четверг во все дыры долбит. Она для встреч с ним номер в отеле сняла. Шикарный отель, одни иностранцы.

– Надоела мне она. Вечно во все нос сует.

– Смотрите, как бы она не узнала про эту вашу… куклу… Василису прекрасную. Скандал грянет. Кешка Краузе ведь сынок ей родной. Вам бы надо осторожнее. Если что, он тоже не простит.

– Не твое дело, молчи.

– Скандал грянет. И вы не смотрите, что Кешка с виду такой занюханный. За жену он… того… истеричный, избалованный, а такие самые опасные. Не знаешь, чего от них ждать.

– А чего от тебя мне ждать, Марк? – спросил Шеин.

Его телохранитель не ответил, профессионально и аккуратно исполняя свои обязанности водителя.

– Ты мне очень помог, стал моей опорой. И я этого не забуду. Придет час…

– Угу, мы вдруг найдем клад, и вы расплатитесь по всем долгам.

– Ты ничего не понимаешь, Марк, – вздохнул Шеин. – Просто в жизни должна быть какая-то цель. Когда одна цель пропадает… умирает… знаешь, я ведь очень любил свою покойную жену, и мы были семья… а ее не стало, и теперь мне надо искать другую цель и стремиться к ней, тем более что есть такой шанс и чертежи теперь наши… А ты этого не понимаешь. Даже когда сидишь и что-то там кропаешь у себя на коленке… сочиняешь… ты просто проводишь время, но не идешь к цели.

– Да бросьте, Борис Маврикьевич, – сказал Марк. – Бросьте философствовать, лучше подумайте, что завтра ментам лепить, какую сказку. Они ведь опять спрашивать вас будут – отчего это в универмаге все камеры наблюдения по вашему распоряжению демонтированы.

Глава 21

ТАК, СОБСТВЕННО, ЧТО ЭТО ЗА ДЕЛО?

И снова время медленно тянулось в ожидании. Но Катя не спешила домой. Патологоанатомов Гущин покинул еще более мрачный и задумчивый.

– Десять вечера уже, а ты все тут? – спросил он.

– Федор Матвеевич, мне как-то тревожно, не по себе. Из-за вас.

Он глянул на нее с высоты своего роста.

– Из-за меня? Вот еще выдумала!

– Не спорьте со мной. – Катя шла с ним рядом по коридору морга. – Мы с вами такое вместе видели, такие случаи, такие убийства… И вы всегда собой владели отлично, в любых ситуациях. Я знаю.

– А что же, я сейчас собой не владею, по-твоему?

– Не очень. Владеете, но не очень. Вы чем-то с толку сбиты и…

Катя едва не брякнула «чем-то напуганы», но вовремя прикусила язык. Разве такое можно говорить в лицо начальнику управления областного уголовного розыска, полковнику с тридцатилетним стажем?

– Что, дома-то делать тебе совсем нечего? – буркнул Гущин.

– Все дела в сторону. Я за вас беспокоюсь, Федор Матвеевич. Вы не хотите сказать мне… что, собственно, это за дело?

Они вышли на улицу, Гущин открыл дверь машины.

– Выпить хочешь?

– Да.

Катя ответила не раздумывая. И тут же струсила – если в Главке узнают, что она поздними вечерами околачивается в баре возле начальника управления розыска, то… Но, в общем-то, кому какая забота? Гущин – обремененный семейством «дед». Правда, в секретариате Главка, где царят пятидесятилетние дамы из вольнонаемных, он все еще котируется, волнует романтические умы, несмотря на свою глянцевую лысину и пивной живот.

Ехали молча и все по Садовому кольцу. На Смоленке на углу Карманицкого переулка Гущин велел водителю остановиться. Они вышли. Подсвеченная неоном вывеска пивного бара. Гущин отпустил машину.

В просторном подвале, отделанном дубовыми панелями, – малолюдно, но страшно накурено. Гущин усадил Катю за столик в углу, а сам пошел к стойке. По тому, как он поздоровался с барменом, Катя поняла, что они – старые знакомые и полковника Гущина тут видеть рады.

Кате отчего-то вспомнился комиссар Мегрэ, как он там, бедный, во всех этих бесчисленных старых детективных романах, шляется по Парижу, ищет преступников и все пьет, пьет, пьет в каждом баре, в каждом бистро. Пиво, белое вино, кальвадос, перно…

Это какие почки надо иметь французскому комиссару полиции!

Гущин вернулся с двумя бокалами – светлое пиво подвинул Кате, темное оставил себе. Пива Катя терпеть не могла – никакого, но кротко улыбнулась: спасибо, мой комиссар, я выпью, даже если это змеиный яд, ты только будь откровенен со мной, ибо я умираю от любопытства.

– Федор Матвеевич…

– Что?

– На первый взгляд ничего вроде особенного. Дело как дело. Ну женщину убили – эту Зайцеву, ну проходит она у нас… то есть проходила по делу о мошенничестве… Первая версия – сведение счетов? Но все вроде указывает против этого. Сами обстоятельства убийства, место, где ее нашли. Эта жуткая кровать в торговом зале. И то, что ее лицо так испачкали…

– Разрисовали.

– Да, разрисовали помадой красной. И надпись… Я все про надпись вас спросить хотела. Там, на месте, когда вы труп увидели и потом… вы же искали и меня заставили смотреть в примерочных. Вы же именно это искали – надпись. Я заметила, какое у вас лицо было, когда вы увидели на зеркале…

– Дежавю знаешь что такое? – спросил Гущин.

– Нет, если честно, смутно, но всегда хотела узнать.

– Словно это уже случалось с тобой когда-то. И ты это видел. Точнее… нет, в том-то и дело, что тогда я ничего своими глазами не видел. И Елистратов тоже. Мы в оцеплении стояли возле универмага. Я около самых дверей. Когда это произошло…

– Когда же это произошло? – спросила Катя с ударением на первом, втором и третьем слове. Вроде так и фразу не построишь – интонация не позволит (опять-таки интонация!). А у нее получилось.

– В июле 80-го. В день похорон Высоцкого. То есть в ночь после похорон. А мы уже туда рано утром приехали. Наше пятнадцатое отделение милиции все в полном составе, Петровка, чины из министерства… Это был первый мой рабочий день, представляешь? Сутки… Днем – оцепление на площади на Таганке у театра, потом Ваганьковское кладбище, нас туда на автобусах перебросили. А в три ночи – Замоскворецкий универмаг.

– Что там стряслось?

– Тройное убийство.

– Тройное?! В этом же самом универмаге?

– Трех убитых женщин нашли в торговых залах на разных этажах. Тогда с охраной у них было совсем не так, как сейчас. Сначала закрывали универмаг. А кассу уже позднее приезжали снимать, ждали, пока инкассаторская машина другие универмаги объедет. Так вот убийства произошли в относительно короткий промежуток – между десятью и часом ночи. И все эти женщины находились внутри здания – продавщица мороженого, уборщица и заведующая парфюмерным отделом, она как раз осталась за старшую ждать бухгалтера и инкассаторов.

Катя слушала не перебивая.

– В то утро мы с Елистратовым внутрь так и не попали, но потом по нашему пятнадцатому отделению столько слухов ходило… Ножевые раны имелись только у продавщицы мороженого, ее нашли на третьем этаже возле лестницы, лишь она одна пыталась бежать. Две другие, видно, не успели, настолько быстро было совершено нападение. Их задушили. Уборщицу обнаружили в отделе «Тысяча мелочей» на четвертом. А заведующую…

Пауза.

– А заведующую где нашли? – спросила Катя.

– В отделе постельного белья. Только он тогда располагался не там… На втором этаже, но слева, где сейчас у них отдел одежды. Она лежала на кровати. Тогда тоже в отделе поставили новомодную по тем временам кровать, ну как витрину. И она лежала в кровати. И весь рот ее от уха до уха, как рассказывали потом наши в отделении, был измазан алой помадой. Этой чертовой помадой… Ножа тогда на месте не нашли и того, чем он… чем он их душил, – скорее всего, это был галстук… эти галстуки потом в галантерейном отделе замучились пересчитывать по накладным – тоже не нашли. Убийцу тогда так и не поймали… Следствие началось, но все сразу максимально постарались притушить – тогда же Олимпиада шла в Москве в восьмидесятом, и та ночь после похорон Высоцкого… Они тогда волнений, демонстраций протеста боялись… Акций гражданского неповиновения, как нам на политзанятиях объясняли… А тут такое ЧП – тройное убийство в публичном месте в центре города… Маньяк…

– Маньяк? Значит, тогда посчитали, что он там, в универмаге, все сделал один? Один человек? Может, банда? Грабители?

– Кассы универмага не вскрыли. А ведь инкассация еще не приехала за выручкой, понимаешь? Там денег было полно, и их не тронули. Там все указывало на то, что он был один. Последовательность действий хорошо просматривалась. Смерть жертв наступила с разным интервалом. Прикончил одну, потом другую, затем третью. И все тихо – никто в окрестных домах не слышал ни криков, ни зова на помощь, ничего. И на пульт охраны сигнал не поступил.

– Но если здание уже было на охране, что они там делали, все эти женщины – продавщица мороженого, заведующая и уборщица?

– Заведующая ждала инкассаторов, уборщица убиралась, она сутки – трое работала, так что обычно задерживалась допоздна. И то, что они находились в здании, поставленном на пульт, в этом как раз ничего необычного не было. В универмаге ждали инкассаторов.

– А продавщица мороженого?

– Говорили, что она ждала свою подругу – уборщицу. Та порой оставалась у нее ночевать в Москве, так как сама жила где-то далеко, ездила электричкой. Но это не совсем точно, может, имелись и какие-то другие причины того, что она решила задержаться.

Гущин достал сигарету и закурил.

– И там тогда все тоже было закрыто – все здание под сигнализацией. И никаких сработок, понимаешь? В течение всей ночи. Ладно, попасть он туда мог, когда еще универмаг работал, был открыт для покупателей. Зашел и где-то спрятался. Ждал. Но выйти потом оттуда! Как он вышел? Там тогда все так же обыскали, как и сейчас, – все этажи, подвал.

Катя молча ждала.

– И вот через тридцать лет… Снова… Понимаешь, такого не бывает. Это просто невозможно через тридцать лет.

– А если предположить, что он сидел, отбывал срок? За какое-то другое преступление, убийство, – Катя всеми силами хотела помочь сейчас Гущину. – Двадцать пять лет отсидел, а? Вышел и опять начал…

– Тридцать лет прошло.

– Я забыла фамилию, какой-то сейчас сидит за серию убийств – и тоже у него двадцать пять, срок к концу подходит. Утверждает, что как только освободится, снова начнет.

– Ты видела, во что в наших тюрьмах превращаются те, кто отсидел такой срок? Кто полностью оттрубил до звонка.

– Нет, но…

– А я видел, я знаю. Можно говорить что угодно. Делать – это совсем другое. Силы нужны и здоровье.

– А если он не сидел? Его же не поймали тогда. Жил себе спокойно… И вот опять решился. Предположим, тогда ему было лет тридцать, сейчас шестьдесят… Или это, по-вашему, слишком уж большой временной разрыв?

Гущин не ответил.

– Федор Матвеевич, это не все? Вы не все мне рассказали, да?

Пауза.

– Что там еще было? Ведь что-то было, да? – Катя заглянула ему в глаза.

– На третий день… конец июля уже наступил… Мы с Елистратовым в обеденный перерыв пошли туда. Универмаг уже работал в обычном режиме. Всему персоналу велели язык прикусить намертво. Директрису, говорят, в горком вызвали по этому поводу. Чтобы никаких пересудов, никаких слухов по городу, чтобы дальше не пошло. В общем, все было как обычно… Только я лицо кассирши не забуду. День, полно народу, толчея – не то что сейчас. Прилавки штурмуют… А кассирша… Она постоянно оглядывалась… И у других, у продавщиц, лица тоже были такие бледные… Мы с Елистратовым… молодые ж… любопытство нас мучило, хотелось взглянуть, хотя мы и знали, что там уже все вычистили, отмыли, убрали… Мы поднялись на второй этаж. Там было потише. Все старались попасть на пятый – в обувном что-то давали. Очередь выстраивалась. А в отделе постельного белья… Они тогда сразу убрали эту чертову кровать оттуда… И рядом в отделе женской одежды – никого не было, ни одного покупателя, потому что такой ширпотреб болтался на вешалках, а все тогда давились в очередях за импортным товаром. Но мы с Елистратовым зашли именно туда. Мы знали, что там все осмотрели, обыскали до нас. Просто мы… я же говорю – любопытство зашкаливало, как у тебя вот сейчас. И там тоже имелись примерочные – сбоку, в глубине зала. И я отодвинул черную шторку… просто так и…

– И что?

– На зеркале я увидел эту надпись. И Лешка Елистратов ее тоже увидел. Красной губной помадой, криво, через все стекло: «Я здесь. Я вернусь».

Конец июля восьмидесятого года… Катя попыталась представить себе, каким Гущин – лысый, грузный, мудрый – был тогда, и не смогла.

– Понимаешь, Екатерина, эти слова… эта надпись появилась потом, через три дня после убийства. Мы сразу же позвонили в отделение милиции. Приехала бригада. Универмаг снова закрыли – на технический перерыв. Он тогда уже вернулся, понимаешь? После всего – он явился и оставил это свое чертово послание, словно насмехаясь. И когда я услышал от Елистратова о том, что в универмаге женщину задушили и рот ее весь… Понимаешь, через три дня вернуться можно. Через тридцать лет – в это почти невозможно поверить. Таких случаев еще не было в уголовной практике, чтобы ОНИ возвращались через тридцать лет.

Глава 22

ОДНО МАЛЕНЬКОЕ «НО»…

Собственно говоря, Катя искренне считала, что полковник Гущин ошибается. Дома, ночью, сидя на постели при свете ночника, она снова и снова прокручивала их разговор в баре.

Отчего это он решил, что они… что он не может вернуться через тридцать лет? Серийный убийца… А кто знает, что творится в мозгах серийного убийцы? И даже сраженный болезнями, возрастом, лишенный прежней силы, на что он способен?

Катя встала и открыла балкон. Родная Фрунзенская набережная, окна ее квартиры как раз на реку, вот повезло-то, и воздух тут…

Нет, все равно душно. И это пиво еще, которого она так и не выпила там, в баре, ни глотка.

Что-то ее беспокоит…

Она закрыла балконную дверь.

Потом снова открыла и оставила распахнутой настежь.

Эта чертова дверь…

И двери универмага…

И лицо Гущина, когда он рассказывал про надпись на зеркале.

Подумаешь, они часто оставляют послания.

Как будто это первый случай в уголовной практике…

Нет, есть что-то еще…

Все ничего, все вполне объяснимо, если бы не одно маленькое «но»…

Показания патрульных вневедомственной охраны. Тот странный разговор в кабинете майора Бурлакова. И старуха-свидетельница… Сорокина.

«Знаете, с этим нашим мосторгом связана одна история…»

Только не надо никаких историй!

«Они все очень быстро уходят вечером, и никто не задерживается там. Никто никогда не задерживается ни на минуту лишнюю».

«И что я читаю в этой вашей бумаге? В рапорте руководству?»

«Мы написали все, как было…»

И патрульные не врали. Там, в кабинете Бурлакова, Катя видела: они говорили правду. Какой, к черту, розыгрыш!

Так что же все-таки было?

И что есть?

Труп… Убийство, совершенное при тех же обстоятельствах, что и тридцать лет назад?

Но тогда в июле восьмидесятого убили сразу троих женщин. И что же это означает?

Я здесь. Я вернулся.

Катя рухнула на подушки. Чертова духота, нет, ей так и не удастся уснуть. И едва она решила, что надо окончательно встать, зажечь свет, пойти на кухню и выпить холодного чая… умыться ледяной водой, как…

Отчалила куда-то.

Стеклянные двери…

Тугая пружина…

Синий троллейбус…

Ручьи… сугробы… весна… мороз… лютый мороз…

С утра она не поехала в Главк, а прямиком отправилась в управление вневедомственной охраны.

Майор Бурлаков, обычно такой благодушный и галантный, сразу как-то поскучнел, едва лишь она выпалила:

– Что в вашем универмаге-то, а? Какое убийство! А где те ваши сотрудники? Можно мне с ними поговорить?

– Какие еще сотрудники?

– Ну те самые. – Катя подошла сбоку к майору и уселась на краешек его стола. – Конечно же, те самые, помните?.. Они еще рапорты вам писали, а вы ругались. А может, зря ругались, а?

– Послушай, ты же сама знаешь – я всегда готов помочь тебе во всех вопросах всей душой. Но…

И опять это маленькое «но»…

– Но ты ж из Пресс-службы, сразу статью писать начнешь. И это… это ведь тоже туда вставишь! А то я тебя не знаю. Убийство… а перед ним эта наша хренотень… глюки во время суточного дежурства. Да пожалей ты нас! Меня, отдел. Потом ведь проходу не дадут, засмеют.

– Да я просто поговорить хочу с патрульными. Что плохого?

– Нету их, поняла? Не-ту, – Бурлаков уже злился.

– То есть как это нету? Уволили, что ли?

– Обоих в отпуск отправил. Да, еще вчера. Вызвал и вытурил в отпуск. Как только оттуда, из этого чертова универмага, вернулся.

– А вот это вы зря, – Катя тоже начала злиться. – Я вынуждена доложить о случившемся своему руководству. И начальника отдела убийств МУРа проинформирую, полковника Елистратова. Я вообще-то советую вам самому ему позвонить.

Бурлаков совсем поскучнел и одновременно рассвирепел. И Катя… она кротко пожелала ему «доброго дня».

Не плюй в колодец – пригодится…

Ничего не оставалось, как вернуться в Главк к своей обычной рутинной работе. Часов до четырех она трудилась как пчела: написала очерк о раскрытии серии дачных краж в Подмосковье, договорилась о будущем интервью в инспекции по делам несовершеннолетних, просмотрела сводки.

Но беспокойство и любопытство засело в ее сердце гвоздем. Полковнику Гущину она великодушно дала тайм-аут. Нечего пока надоедать, мозолить глаза.

К пяти часам она решила самостоятельно отправиться в Замоскворецкий универмаг. Пройтись там по этажам и отделам, как обычная покупательница.

Они же… Гущин с Елистратовым тогда, в июле восьмидесятого, тоже пришли туда в свой обеденный перерыв. И кое-что обнаружили. Некий постскриптум.

А вдруг и она сейчас тоже там что-то найдет? Сама?

От Никитского переулка она пешком дошла до Каменного моста. И сразу же пожалела о содеянном – послеобеденная жара не оставляла ни малейших шансов на выживание на солнце. Хорошо еще в такси, которое она поймала у моста, работал кондиционер. На Полянке, естественно, попали в пробку, проехали по Люсиновской улице и свернули на Александровскую. И Катя обратила внимание на высокий, глухой забор, начинавшийся от самого перекрестка, выкрашенный в странный лавандовый цвет, а за ним огромные корпуса – все вместе напоминало крепость, цитадель внутри города, в самом центре.

– Гознак, – сказал водитель, – Монетный двор, деньгу тут печатают… Ну и драгметаллы, конечно, в наличии… вот потому так и охраняют.

Территория Гознака тянулась до самого сквера. «Прелестный сквер, – отметила Катя, – а в прошлый раз, когда мы ехали сюда, я его и не заметила даже».

Слева появились старинные Александровские казармы, территорию плаца тоже окружал забор, нежно-фисташкового, какого-то совершенно несерьезного цвета. Трудно было поверить, что такой колер выбрали интенданты Минобороны для расквартированного в казармах полка Кремлевской охраны.

Справа в тополях и зелени утопал старый квартал – жилые дома, явно еще построенные в тридцатых годах, в стиле кубизма. Некоторые из них казались уменьшенными копиями знаменитого Дома на набережной.

Универмаг стоял на перекрестке и одновременно в центре маленькой уютной площади. Солнце освещало закругленный фасад.

Катя вышла и расплатилась с таксистом. Пустая улица, пустой перекресток, мало прохожих, как и обычно сейчас в центре города, одни припаркованные машины. И никаких покупателей, штурмующих двери. Неужели закрыто?

Открыто. Она поднялась по ступенькам, и стеклянные двери бесшумно распахнулись перед ней.

Прохлада кондиционера. А вчера тут было жарко. Видно, персонал в суете и растерянности позабыл включить климат-контроль.

Итак… До поры до времени ведем себя как обычная покупательница.

Часы…

И опять, первое, что Катя увидела от дверей, – часы на противоположной стене-витрине. Циферблаты и стрелки. Но на этот раз никакого боя курантов, тишина. В парфюмерном отделе у входа стояла та самая продавщица Вероника Петрова. За прилавком отдела бижутерии – еще одна, тоже молоденькая, хорошенькая, но Кате незнакомая, видимо, вчера она была выходная.

Две женщины рассматривали итальянский сервиз, расставленный на столе, покрытом белоснежной скатертью, у входа в отдел посуды напротив парфюмерии. Тоже «витринные образцы», как и та кровать с постельным бельем там, наверху.

Катя медленно прошлась по первому этажу. К Веронике Петровой подходить не стала – та уже вчера дала показания, и эти показания Катя слышала от слова до слова. Ее сейчас интересовали покупатели – сколько их обычно в универмаге? Вот сейчас четыре часа дня. А тут внизу всего двое… дамы… нет, вон еще две девушки зашли, и еще одна… и еще. Итого шестеро. И все повернули в отдел парфюмерии. Это самое посещаемое место. А сколько же было покупателей перед закрытием? Возможно, еще меньше? Или больше? После работы порой люди стремятся заскочить по дороге домой за покупками. Потерпевшую Ксению Зайцеву запомнила продавщица Вероника. Кто же запомнил убийцу? Неужели никто?

Лестница… Катя дотронулась до дубовых перил. Странное ощущение она вчера тут испытала, вот так же коснувшись их. А сейчас ничего, вроде как ничего.

Тогда, много лет назад, когда нянька, глупая нянька все же притащила ее, рыдающую, сюда… они же… они же не поднялись выше… или поднялись? Помнится, эта нянька, новая нянька, появившаяся так внезапно, всегда вязала… да-да, вязала на спицах и крючком… И ей вечно нужны были нитки… шерсть, мулине… А что Гущин вчера говорил? Отдел «Тысяча мелочей» раньше располагался выше…

Второй этаж. Катя посмотрела туда – нет, кровать не убрали, так и стоит в центре отдела постельного белья. Только вот само белье уже иное. Белое в мелкий розовый цветочек, пошлый цветочек. Кто-то ведь из персонала сегодня утром убирал эту витрину, застилал постель, после того, как то белье изъяли эксперты. Кто же это сделал?

В отделе никого. Такой большой отдел, и пусто – ни покупателей, ни продавщицы. Так и хочется крикнуть: «Эй!»

Пледы и одеяла, стеллаж с комплектами белья, криминалисты и оперативники тут все вчера внимательно осмотрели. А это что за дверь? Ага, на лестницу, черную лестницу, и скрыта портьерой. Одна сторона портьеры подвязана витым шнуром с кистями, а другая свободно болтается. Где же шнур?

Впрочем, речь в основном вчера шла о галстуке… А галстуки все на третьем этаже. В отделе «для мужчин».

Как тихо тут…

Катя оглянулась. Бархатные подушки, мохнатые покрывала – флокатти в виде овечьих шкур. Кричи – не кричи, заткнут рот, задушат…

Как все здесь выглядело в июле восьмидесятого? Гущин сказал, что отделы тогда располагались зеркально наоборот.

Женская одежда… Тогда на вешалках качался сплошной советский ширпотреб, «Москва-швея», а все мало-мальски приличное хранилось по подсобкам и продавалось «по блату», а сейчас, что же сейчас на вешалках? Тоже ширпотреб, только немецкий, итальянский…

Цены… зря они поставили такие цены, тут и так никого…

Примерочная.

Катя резко отдернула черную шторку.

Ничего нет. И зеркала тоже нет. Его вчера сняли, изъяли эксперты.

– Кто здесь?!

Катя оглянулась. Никогда прежде в магазинах ее еще не окликали вот таким тоном. Совершенно невыразимый, непередаваемый тон…

Перед ней стояла женщина лет тридцати в сером форменном платье продавщицы – шатенка. Темные глаза впились в Катю.

– Я просто смотрю…

Продавщица отступила на шаг.

– Подождите, не волнуйтесь. Я из милиции. Вот мое удостоверение. Капитан Петровская, – Катя быстро сунула ей под нос «корочку».

– Я услышала шаги… кто-то ходит… А мне со своего места не видно. Извините.

Всему персоналу велели прикусить язык намертво…

Только лица кассирши я не забуду… и у других продавщиц лица тоже были такие бледные…

– Ваша как фамилия?

– Слонова. А что?

– Наталья Слонова, да? Вчера вы отпросились.

– У меня дочка захворала.

– Сегодня дочке уже лучше?

– Сегодня свекровь приехала, посидит, меня на работу выйти заставили.

– А позавчера вы работали?

– Да.

– До самого вечера?

– Я ничего не знаю. Я уже все сказала, – голос Слоновой зазвенел. – Ко мне в одиннадцать вечера вчера ваши приезжали… милиция, муж чуть не обалдел. Я ничего не знаю. Я ее даже не видела!

– Вы не видели потерпевшую?

– Нет.

– А где вы стоите в зале?

– Вон там, – Слонова махнула рукой в сторону кассы – та действительно располагалась у самой лестницы.

– Пройдемте, пожалуйста, туда.

Катя встала за кассу. И точно – отдел белья не просматривается. Зато отдел женской одежды как на ладони, в том числе и вход в примерочную.

– А на этаже еще кто-то есть из персонала?

– Да, Неля… В отделе игрушек, – Слонова махнула рукой в дальний конец.

– И вы в тот вечер все время тут оставались? Не покидали рабочее место?

– Как я могла покинуть? Универмаг вот-вот закроется.

– А покупатели?

– Не было никого.

– Здесь, в женской одежде?

– Ни одного человека.

– А в том отделе, где кровать?

– Тоже.

– Точно?

– Я не видела.

– А чего вы сейчас так испугались?

– Я же сказала – услышала шаги, кто-то ходит, а мне не видно…

– Но это же магазин, люди сюда приходят, уходят, смотрят, меряют вещи, покупают, – Катя наблюдала за ее реакцией.

– Тут же убили вчера…

– Да, конечно. А почему же у вас так мало покупателей?

– Так… дела не идут. Говорили, что вообще этим летом универмаг на ремонт закроют. Хозяин так хотел.

– В тот вечер после закрытия вы отделы свои проверяли?

– Конечно! Прошла и тут… и туда. Там все было в порядке.

– И что потом?

– Ничего, Неля подошла из отдела игрушек, и мы спустились вниз в раздевалку. Я домой спешила, дочка плохо себя чувствовала, я же говорю.

– Вы ей, наверное, звонили – дочке?

– Звонила.

– И часто?

– Почти постоянно, с ней позавчера прабабушка оставалась, она такая бестолковая, глухая…

Катя смотрела на Слонову. По всей вероятности, позавчера этой продавщице было вообще не до покупателей. Она не обращала внимания ни на что – ребенок заболел, вот что ее тревожило, и она то и дело хватала мобильный и звонила, звонила домой…

И все же чего она так испугалась вот сейчас? До дрожи, до выступивших на висках капелек пота? Чьих-то шагов? Только ли этого?

Одно маленькое «но»…

– Спасибо, извините, я еще хочу тут все осмотреть. – Катя по лестнице начала подниматься на третий этаж.

«Мужской» отдел – это сейчас, а в восьмидесятом что тут продавали? Гущин сказал, что продавщицу мороженого нашли возле ступеней лестницы. Видимо, с ней тогда у того, кто это сделал, вышло что-то не так, как он задумал. Она пыталась бежать. И он погнался за ней… настиг и нанес ножевые раны.

Тридцать лет назад…

Кровь давно высохла на этих мраморных ступеньках.

Какой тусклый тут свет, или для мужчин-покупателей и такой сойдет? Катя посмотрела вверх – потолок забран пластиком, нет уже той, былой лепнины. Мужские костюмы и пальто, отдел мужской обуви, мужская кожгалантерея. Катя снова направилась к лестнице – тут надпись: «Проход закрыт», старые зеркала в нишах, смотрят на лестницу, а внизу их сняли. Нет, на четвертый этаж и выше лучше попасть другим путем.

Она прошла мужской отдел насквозь. И не встретила на своем пути ни одного покупателя. Продавщица – она же кассирша, в летах, полная. Стоит как статуя, положив руки на прилавок.

А где здесь галстуки? Вот они – выставлены в коробках на стеллаже. Самых модных расцветок, итальянские, стильные до дрожи. Но их никто не хочет покупать.

Кто-то из экспертов, помнится, говорил, что «галстуком душить, как и чулком, – самое милое дело».

Катя прошла мимо мужских примерочных. Если она права, тут тоже должна располагаться дверь на черную лестницу. Заперта?

Открыта. Здесь все внутренние двери открыты. Заперты только, как вчера говорили сотрудники МУРа, подвальные склады, тот «второй» подвал и сам универмаг. Во внутреннем пространстве перемещаться можно совершенно свободно, нельзя лишь выйти на улицу.

Но убийца покинул здание. И тогда тоже, в июле восьмидесятого…

Катя оглянулась – налево огромный отдел «Тысяча мелочей» – стеллажи, стеллажи, нет, туда мы не пойдем, она потянула дверь на себя и вышла на черную лестницу. Вот так, и никто, кажется, этого не заметил.

Тут уж никакого ремонта… С незапамятных времен. Стены в облупившейся зеленой краске, крутые гранитные ступеньки и лифт – старый с железной дверью. И не грузовой и не пассажирский, старый…

Катя потянулась к ручке лифта, нажала, открыла, вошла в кабину. Как во сне… Эти щербатые стенки, дуб, дерево…

Нет, нет, не хочу, пусти, пусти меня, нас тут закроют!

Дверь с лязгом захлопнулась и…

Старый скрипучий лифт медленно начал подниматься на четвертый этаж.

Пусти, нянька, пусти меня, не хочу, нас тут закроют!

Нас закроют…

Да открой же ты эту чертову дверь! Я замерзну тут насмерть!!

Катя…

Она ощутила, что ей не хватает воздуха, – здесь, в этой кабине. Лифт остановился, и она ударила в дубовые створки, они подались, открылись словно бы нехотя, а потемневшая металлическая ручка… она не опустилась вниз, когда Катя нажала на нее изо всей силы. Лифт превратился в ловушку.

Вроде бы что паниковать – подумаешь, застряла в универмаге днем, где весь персонал на рабочих местах, – кричи, и тебя выпустят, откроют…

Но Катя… сердце колотилось в ее груди, сердце останавливалось, и воздуха не хватало.

Она ударила изнутри по створкам что есть силы, едва не разбив стекло… То чертово стекло балконной… да, да, именно балконной двери…

Трескучий мороз. Февраль…

Да открой же ты эту чертову дверь! Выпусти меня, я же замерзну тут насмерть!

Последнее, что она увидела перед тем, как потерять сознание… силуэт… тень…

Там, за дверью старого лифта…

Нет, за той самой балконной дверью, разукрашенной седым инеем февральского мороза.

ОТКРОЙ… ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА, ИБО Я ПОГИБАЮ…

Глава 23

ЧЕТВЕРТЫЙ ЭТАЖ

Подожди… подожди… постой, это мы сейчас, мигом…

Ах, черт, тут пыль… А у тебя платье белое, как у невесты… как назло…

Ничего, это мы сейчас устроим… Эй, все в порядке? Ну вот, и глаза открыла…

Катя… Она ощущала, что парит над землей. Кто-то подхватил ее и поднял высоко-высоко. И нет ничего кругом, только пыль поднимается от земли, и от пыли этой першит в горле.

И еще что-то теплое под щекой… И что-то стучит прямо в ухо, бьется…

Чье сердце?

Она открыла глаза, окончательно очнувшись после обморока, и…

Высокий потолок с грязной лепниной, ободранные стены и чье-то лицо… мужское лицо…

Мужчина… незнакомый мужчина держал ее на руках!

Катя рванулась. Белая крахмальная рубашка, это к ней она прижималась щекой на его груди…

– Да тихо ты, подожди, тут грязища везде, что я, на пол, что ли, тебя положу? Мигом изгваздаешься вся.

Голос… она слышала его прежде. Она всегда узнавала голоса людей даже с закрытыми глазами. А этот… они и встречались только однажды… совершенно случайно… Он сказал, что его зовут… Магнолия…

Марк Южный – помощник и телохранитель владельца универмага Шеина посадил ее на подоконник. Снял свой черный пиджак и подложил ей под спину, со стороны грязного стекла.

Катя уперлась ладонями в его грудь, отталкивая его что есть силы.

– Вы что делаете? Пустите меня!

– Я что делаю? Это ты что тут делаешь, детка? Ничего себе картина! Слышу, в лифте кто-то бьется лбом о стенку. Глянул – а это ты. Ты чего так струсила? Там дверь просто старая, пружина тугая, надо вниз ручку и на себя. Я дверь открыл, а ты бац – и на меня, хлоп в обморок, еле подхватить тебя успел, а то бы лицо себе расквасила.

– Что? – Катя села, изумленно озираясь. – Что вы такое говорите?

– Я говорю, разбилась бы, а жаль… такое личико… портить нельзя. Так что ты тут забыла, на четвертом этаже?

– Я… я пришла в универмаг… мне надо было посмотреть, – Катя провела ладонью по лицу.

Марк слегка отодвинулся, освобождая ей место.

– А в обморок-то чего ж хлопнулась? Чего испугалась?

Она смотрела на него. Совершенно чужой, незнакомый человек… Сказать ему? Она же вспомнила все.

– Я не испугалась, просто… Очень давно, еще маленькой меня сюда привели в универмаг. Нянька, ей нужна была шерсть для вязания. И мы вошли, я не хотела, плакала, кричала… Я боялась, что нас тут закроют, оставят… Закроют дверь, и мы…

– Чего-то я не пойму, – Марк наклонился к ней с высоты своего роста. – Что ты говоришь?

– Я вспомнила, – Катя снова провела рукой по лицу. – Когда мне было пять лет… однажды мы остались с моей нянькой дома… с другой нянькой, прежней. Она вышла на балкон, а мороз был очень сильный, градусов под тридцать, она выскочила на одну секунду – повесить белье, а я… мне же пять лет всего… я случайно закрыла, защелкнула задвижку на балконной двери. И не могла открыть. Нянька кричала там, на балконе, она замерзала. Соседи услышали крики, выбили дверь квартиры… Ее тогда сразу увезли в больницу, она едва не умерла… Мне было всего пять лет, я случайно защелкнула ту задвижку…

Она попыталась слезть с высокого грязного подоконника. Марк подал ей руку.

– Ну, привет… с детства, значит, это, – он усмехнулся. – А здорово ты мне на руки шмякнулась. Я прямо обалдел.

– Извините меня, пожалуйста. Где моя сумка?

– Она у лифта. Я сейчас принесу, подожди.

Он вернулся в мгновение ока, отдал сумку. Катя посмотрела на него – высокий, широкоплечий, пиджак ей свой отдал, сам в белой рубашке и без галстука. А к этому дорогому черному костюму телохранителя полагается галстук, таков дресс-код.

– Ты что, одна сюда пришла? А где ваши все, ну в смысле менты? Вчера небось полон универмаг нагнали. – Он смотрел, как она достает из сумки пудреницу.

– Тут вчера труп женщины задушенной нашли на втором этаже.

– Да слышал я. Босса моего, Шеина, сегодня на Петровку потянули. А меня тормознули на проходной – пропуск, видите ли, на меня не заказан. Три часа он уже там парится.

– А вы решили приехать в универмаг? – спросила Катя.

– Надо же глянуть, что тут вообще делается со вчерашнего дня, – Марк усмехнулся. – Я на Шеина работаю, а он голова всему этому хозяйству.

– Мы где? – спросила Катя.

– На четвертом этаже. Ты куда на лифте-то ехала?

Я никуда. Лифт сам.

Но этого Катя не сказала. А может, она просто забыла и сама нажала кнопку? Да, конечно, она просто забыла… А то, другое, вспомнила.

Няньку, замерзшую на балконе, врачи спасли. Но к ним домой она уже никогда не вернулась.

– Четвертый этаж совсем закрыт?

– Сама видишь.

Катя оглядела огромное пустое помещение – здесь наверху еще сохранились колонны из серого мрамора. И кованая люстра тридцатых годов с разбитыми матовыми плафонами.

– А пятый?

– Хочешь подняться туда?

– Хочу.

– Там заперто.

Ей отчего-то показалось, что он сказал ей неправду.

– И ваши с Петровки там вчера все облазили.

– Я не работаю на Петровке.

– Правда? Все равно ты в этой системе, – Марк усмехнулся. – А с этой системой вашей у меня, как бы это сказать… отношения, далекие от взаимопонимания. Не то, чтобы я что-то нарушал… Упаси боже, я чту Уголовный кодекс. Но симпатий особых не питаю. За исключением… за исключением некоторых отдельных представителей системы. Дай-ка руку.

– Что?

– Руку дай свою, – и так как Катя руки не дала, он сам взял ее кисть и прижал ладонью к груди слева. – Это ж надо что делается, а? Чувствуешь? Как бьется… Я и ахнуть не успел, рухнула мне прямо на руки… Запрещенный прием.

– Давайте спустимся вниз, Марк, – Катя впервые назвала его по имени.

– Запомнила, как меня зовут?

– Запомнила.

– По лестнице или на лифте?

– По лестнице.

Они вернулись на черную лестницу.

– Тут как-нибудь можно выйти не через центральный вход? – спросила Катя.

– Со мной все можно. Исполняю любые желания. Осторожно, здесь ступенька кривая, – он крепко взял ее под руку.

– Не надо, отпустите.

– Да ладно тебе, иди. Тоже нервные все какие… а еще менты. Если с нервами не в порядке, дома надо сидеть, вязать.

– Что?

– Вышивать гладью, крестом. Иди, я сказал, спокойно. Или ты меня боишься?

– Еще чего, – Катя уже полностью взяла себя в руки. – Кстати, как ваша стихотворная рифма поживает?

– И это запомнила? – Он остановился. – Ни черта с тем стихом не вышло. Бросил я его.

Они спустились на первый этаж, прошли по коридору, заставленному коробками, нераспакованными контейнерами с товаром. Дверь осталась позади с надписью «Служебное помещение».

– А что там? – спросила Катя.

– Раздевалка для персонала.

Они вышли во внутренний двор, огороженный бетонным забором. Посреди двора стоял черный «Мерседес».

– Садись, я тебя отвезу.

– Нет, спасибо, я сама. Вы и так мне помогли, Марк. Извините.

– Садись, я говорю, хватит церемонии изображать. – Он открыл дверь. – Я все-таки не понял, объясни – зачем ты на четвертый этаж отправилась? Эту бабу, насколько я знаю, на втором вчера нашли.

– Мне хотелось взглянуть. Тут ведь еще до этого были убийства. Много лет назад, – машинально ответила Катя.

– Ах, вот ты о чем.

Катя напряглась. И моментально села к нему в машину, хотя еще секунду назад и не собиралась этого делать. Он что-то знает про те старые убийства. Только ради одного этого стоит продолжить это весьма странное знакомство.

Глава 24

БАЛЕРИНА ИЗ ВАРШАВЫ

– Уже поздно вам домой ехать, тетя Искра, я вас никуда не пущу, оставайтесь ночевать.

Ева Комаровская тряхнула рыжими волосами и сделала рукой предупреждающий жест, когда ее гостья Искра Тимофеевна Сорокина, та самая свидетельница, так поразившая Катю, кряхтя, начала подниматься из-за стола.

– Феликс сегодня опять в обсерватории на всю ночь, и вообще у него теперь все какие-то дела, так что даже на такси вы не сможете… Другое дело, был бы он сейчас дома, он бы вас отвез и проводил до дверей квартиры. А с шофером одним я вас не пущу. Время почти девять вечера…

– Да светло еще, Ева, что ты так за меня беспокоишься? – старушка Сорокина пристукнула о паркет своей палкой. – Я еще ничего, годков пять-шесть еще поскриплю. На своих ногах, как видишь, и не в маразме. Я же во дворе гуляю, в магазин даже хожу сама, в сбербанк за пенсией. А уж в такси, с ветерком, да если шофер еще попадется молодой, лихой, так я и совсем оживу, глядишь. Как, бывало, твоя бабка двоюродная покойница… Ох и любила она кататься на машине – до самой своей смерти. Тогда – ты не помнишь, наверное, – в семидесятых, вот так на улице машину поймать, такси практически невозможно было. А по телефону заказывали – на адрес. Правда, когда приедет – вот вопрос. Но бабка твоя двоюродная пользовалась.

– Я помню, тетя Искра. Она часто разъезжала на такси. И ведь я у нее гостила летом, когда родители в Крым уезжали в отпуск.

– Квартиру-то она свою сохранила тогда… как маршала ее расстреляли. Мать моя думала, что за ней первой придут… Иллиодор Хвостов, как привез ее из Варшавы, открыто везде с ней вдвоем показывался – в театре там и вообще… Но за ней не пришли, за моим отцом пришли. И маму на Лубянку сколько таскали. Из квартиры папиной нас вытурили сразу, в мою нынешнюю каморку окнами на универмаг, – Сорокина прищурилась. – А бабка твоя двоюродная мало что красотка, так и ловкая еще была, у нее любовники потом появились, покровители высокопоставленные – военные, а затем из Политбюро один хмырь. Балерина Большого театра, пусть и не такая великая, как Уланова, но у нее имелись два-три спектакля, на которые вся Москва ходила. Да, прекрасная полячка, умела нашими русаками-пролетариями с четырьмя классами церковно-приходской школы вертеть.

– Она в Варшаву хотела вернуться после войны.

– Чушь! Никуда она не хотела возвращаться. Уж я-то знаю. – Сорокина показала глазами: – Плесни-ка мне еще чайку покрепче, раз ночевать у себя оставляешь меня, старуху… Ей и тут хорошо было. При Хвостове-то, маршале, она вообще жила как принцесса. Никто тогда так не жил, может, только Лиля Брик да Айседорка Дункан, но та сразу в Европу смоталась… А бабка твоя осталась и до самой своей смерти ужасной…

– Тетя Искра, берите конфеты… Вот «Белочка», а вот «Грильяж».

– А чем мне грызть твой «Грильяж»? Зубами, что ли, моими вставными, «мостом»? Нет, ты уж мне повидла яблочного дай… давай, давай еще… вот, хорошо, – Искра Тимофеевна Сорокина изящно облизнула ложку. – Да, до самой своей смерти она царила… Много вокруг нее разных прохвостов стало вертеться. Со старостью своей она все никак смириться не могла. Все казалось ей, что еще хороша… А куда там в семьдесят-то лет? Какие такие воздыхатели? Одни альфонсы… а то еще и похуже. Когда я позвонила ей в дверь… в тот день и она мне не открыла, я сразу все поняла. Я за дворником побежала в ЖЭК. А потом уже дверь вскрыли, и мы увидели ее в спальне, на постели… До сих пор ее лицо помню – черное.

– Я потом слышала от родителей – ее ограбили, это все сделано было, чтобы драгоценности ее забрать.

– Драгоценности она свои все в комиссионку сплавить к тому времени успела. На что жила-то? На что норковые шубы себе покупала? Такси вызывала? Два частных врача, гомеопат, массажистка… Кольцо ее с бриллиантом – вот это пропало, точно. Тот, кто ее задушил там, на постели, снять, видно, кольцо никак не мог. Он сломал ей палец безымянный…

– Об этом у нас в семье никогда не говорили, родители вообще старались, чтобы мы с сестрой не…

– Еще бы! Твоя мать очень переживала, что такая квартира у вас из-под носа утекла в связи с ее смертью. Она ведь прописать кого-то из вас туда хотела – тебя или сестру. Скорее всего, тебя, она тебя выделяла, любила. Ты часто у нее гостила, Эвка.

– Да, я помню, славные дни. Детство. Телевизор включить?

– А что там по телевизору-то? Все бубнят… Стариков совсем перестали слушать. Я вот по утрам «Эхо» включаю, так там… «твиттер» какой-то, «свитер»… «аккаунт»… что все это, зачем…

– Это все в Интернете.

– Интернет, техника… Помню, как однажды в тридцать четвертом году маршал Хвостов к бабке твоей на машине с открытым верхом прикатил. Во дворе стояла. Мы ее со всех сторон – вот это техника была. А потом уж он так демонстративно не приезжал, другими путями пользовался. Смотришь, а он уже в доме, на лестничной клетке с букетом цветов в дверь ее звонит… А как подъехал, какой дорогой, никому и невдомек, – Искра Тимофеевна Сорокина покачала головой. – Как раз метро тогда построили уже, ветку проложили. Ну и все остальное тоже, что метро сопутствует.

– Да, тетя Искра.

– Тебя что-то беспокоит?

– Да Феликс… Он меня в милицию тогда проводил, я вам говорила. И там с ним что-то произошло. Он необычный мальчик… Так вот боюсь, теперь они его в оборот возьмут.

– Не волнуйся за него. Надоест в обсерватории в телескоп свой пялиться – явится. Я его вчера за продукты поблагодарить как следует не успела.

– Все, что нужно, вам привез?

– С лихвой. А у нас там опять неладно с этим чертовым универмагом.

– Он говорил мне, милиция приехала, все оцепили. Что там такое?

– Что-то опять случилось. Я с балкона смотрела. Приезжают-то они быстро, милиция, толку вот что-то нет. Знаешь, что я тебе скажу…

– Нет.

– Я ведь верующей не была, отец меня так воспитывал. Я в бога в лагере поверила, бог есть, и он мне помог, иначе я бы там, в лагере, не выжила. А если бог есть, то и ад есть, понимаешь?

– Тетя Искра…

– Я прежде хотела, чтобы его сломали, этот чертов универмаг. А сейчас я знаю, что сломать его нельзя. Будет только хуже, понимаешь?

– Нет. Налить вам еще чаю?

– Я вижу, ты не хочешь об этом говорить, не веришь мне.

– Я верю, но…

– Но вот твой племянник, Феликс, он же особенный. Что-то ведь есть в нем, и ты это знаешь, хотя можно и не верить. Вот и я знаю – что-то там есть… зло… и оно там, внутри, заперто до поры до времени.

– Я постелю вам здесь, на диване, он раскладывается. – Ева Комаровская встала из-за стола. – Ляжем часов в одиннадцать. А сейчас я включу телевизор, может, по «Культуре» отыщем что-нибудь приличное вечер скоротать.

– А ты словно помолодела, Ева.

– Я?

– Ну да, я вот все смотрю… Такая в тебе перемена, словно лет пять скинула, а то и десять. Блеск в глазах, сила…

– Мне просто попался хороший косметолог, тетя Искра, – Ева Комаровская широко улыбнулась.

Глава 25

ДОКЛАД НАЧАЛЬСТВУ

В общем, узнать что-либо о тех старых убийствах у Марка, этого так некстати, а может, и весьма кстати подвернувшегося секьюрити, Кате по дороге домой так и не удалось. Уж как она старалась! Какие хитрые наводящие вопросы выдумывала! Марк за рулем шеинского «Мерседеса» (Катя сразу поняла, что это машина хозяина универмага) лишь усмехался.

Поворачивался к ней, окидывал ее взглядом, словно оценивая.

– Я понимаю, что в вашей конторе все только и знают, что вопросы задавать. Вопросы, вопросы, – промурлыкал он, – но…

Опять это маленькое «но»! Сколько можно! И снова все дело в интонации…

– Но всякому овощу свое время.

– То есть? – спросила Катя.

– Может, у меня свой интерес.

– Какой интерес? – в принципе нечего было дурочку из себя разыгрывать, можно догадаться…

– Ну, скажем, приглашение на ужин. Да не сейчас, не паникуй ты сразу! Сегодня вечером я занят. Вот моя визитка, это тебе. А вот вторая визитка, черкни мне тут свой контактный – любой, какой не жалко. Встретимся, поужинаем в хорошем месте, и обещаю, на твои вопросы с Петровки отвечу. Может, даже с удовольствием. И может, даже на все, это как настроение…

Катя написала свой телефон и взяла его визитку. Они ехали уже по Фрунзенской набережной.

– Вот здесь остановитесь, пожалуйста… Здесь остановись. Спасибо, Марк.

– Пока.

– До свидания.

– Сумку не теряй в следующий раз, а то и дело так уголовное посеешь. В Сибирь сошлют.

У подъезда Катя оглянулась. Он все не уезжал, смотрел.

Дома Катя первым делом проверила сумку. Гангстер… по виду настоящий гангстер… Нет, все в сумке цело. Ключи, удостоверение, ключи от сейфа…

Что называется, подцепили не глядя. Кто кого подцепил. Надо же, на руках носил по всему этажу, так романтично… А вообще-то ситуация складывалась неприятная, и даже опасная. Пустой этаж, ни души, кричи – не кричи… Урок на будущее – избегать таких ситуаций самым категоричным образом. Интересно, а что он сам там делал, наверху? Так и не сказал ведь. Весь костюм свой дорогой в пыли испачкал…

И платье это белое тоже придется в чистку отдавать. И кожаные сандалии полны пыли. Эй, а где мой колчан со стрелами? Катя крутанулась перед зеркалом, тряхнула светлыми волосами. Как это тот мальчик сказал, Феликс, – охотница со сворой гончих… по лесам, по горам, по универмагам, по лифтам, по этажам… И бац в обморок!

Надо же, она все вспомнила. Все, что случилось тем февральским страшным днем, когда она, пятилетняя, случайно закрыла свою няньку на балконе, на морозе.

И вспомнила это именно там, в Замоскворецком универмаге, где…

Где происходят вообще-то странные вещи.

Утром в Главке, дождавшись конца оперативки в розыске, она явилась к полковнику Гущину.

– Я хочу вам кое-что рассказать, Федор Матвеевич, – выпалила она, поздоровавшись. – Лучше бы, конечно, об этом майор Бурлаков доложил из вневедомственной охраны. Но чувствую, ждать его доклада – дохлый номер.

– В чем дело? – Гущин встал и выдвинул ей стул из-за своего длинного «совещательного» стола.

– В универмаге кое-что случилось как раз накануне убийства Ксении Зайцевой. Ночью. И тому имеются свидетели – патрульные вневедомственной охраны и сотрудники ЧОПа. Я сама слышала, своими собственными ушами, как они все пытались доложить про это Бурлакову.

И Катя в самых мельчайших и красочных подробностях изложила Гущину сцену в кабинете вневедомственной охраны.

Гущин слушал молча.

– Так вот, сейчас Бурлаков уперся. Патрульных специально в отпуск услал и… ну не знаю, мне самой показалось сначала, что это просто розыгрыш дурацкий. А теперь вот так уже не кажется. Да, Федор Матвеевич, там есть еще одна независимая свидетельница – со стороны, старушка, – некая Искра Тимофеевна Сорокина. Она живет как раз в доме напротив универмага, у нее окна на его сторону выходят. Так вот она тоже той ночью это слышала.

– Это? – Гущин пожал плечами. – Сколько той старухе лет?

– Не знаю, она сказала тогда – под девяносто.

Гущин потянулся к телефону.

Катя почувствовала себя разочарованной. Не такой реакции полковника она ждала. Но что ты хочешь… кто поверит? Она и сама не верит особо-то…

Она поднялась, чтобы уйти, но Гущин показал жестом – останься, набрал короткий, явно внутренний номер и включил громкую связь.

– Леш, приветствую тебя. Да ничего, спасибо, здоров, дышу пока, кислород не перекрыли. – Катя поняла, что Гущин звонит полковнику Елистратову в МУР. – Так как? Проверили архив?

– Дважды проверили. Дела восьмидесятого года об убийствах в универмаге у нас нет. Не числится.

– Занятно. Дело было, мы туда с тобой выезжали, а дела, значит, нет.

– Есть другое дело, тоже восьмидесятого года, март месяц, – Елистратов откашлялся. – Я велел поднять из архива.

– В марте мы еще с тобой в пятнадцатом отделении не служили.

– Это произошло до нас. Убийство пожилой женщины в квартире. Дом тот самый «генеральский», который напротив.

– Способ?

– Аналогичный. Механическая асфиксия. Чулок, шнур или галстук.

– Ограбление?

– Не знаю пока, дело у меня на столе, я сам хочу все посмотреть. Так и не раскрыто, висяк тридцатилетней давности.

– А фамилия потерпевшей как?

– Маньковская Августа Францевна… в прошлом балерина Большого театра… на тот момент ей исполнилось семьдесят восемь лет.

– Надо вообще весь архив прочесать – до и после восьмидесятого, все, что связано с этим микрорайоном, поднять.

– Я тоже так думаю. Сделаем, – Елистратов помолчал. – Слушай, я тут подумал, Федя, стоит все же позвонить Ануфриеву, позвони ты, у тебя с ним отношения сносные, а то меня он просто пошлет… Пусть сделают и они официальный запрос в свой архив. Тогда ведь Олимпиада в Москве проводилась, они такое резонансное дело просто могли к себе в производство забрать, изъять. Раз его в нашем архиве нет, то… Позвони, попроси помочь.

Фамилию полковника Ануфриева из ФСБ Катя уже слышала, хотя… предпочла бы не слышать ее никогда больше. Но, видно, мир… их криминально-оперативно-уголовно-поисковый мир, тесен, как ореховая скорлупа.

Глава 26

ПРОДАВЩИЦА МОРОЖЕНОГО

– Это просто здорово, что вы наконец-то решили навестить меня.

Ольга Аркадьевна Краузе – подтянутая и прямая, в голубых тесных джинсах и шелковой тунике от Джона Гальяно – шла по вымощенной плиткой дорожке своего загородного дома к воротам навстречу сыну Иннокентию и невестке Василисе.

Над политыми клумбами витал аромат резеды и левкоев. Солнце пряталось в кронах лип, которые не спилили, когда строили этот особняк на Рублевском шоссе на месте старой совминовской дачи. Солнце золотило волосы Василисы и высвечивало каждую морщинку, каждую складку на тщательно загримированном лице Ольги Аркадьевны.

– Похвально, похвально, дети. А это что? Зачем?

– Это торт для вас, Ольга Аркадьевна, мы с Кешей по пути в «Азбуку вкуса» заскочили. Грушевый с ромом, – Василиса в открытом топе и джинсовой юбке мини держала в руках большую коробку.

– Мне же нельзя сладкого, – улыбаясь, сказала Ольга Аркадьевна. – И ты это прекрасно знаешь, Васенька… Но все равно спасибо.

Она подошла к сыну Иннокентию, поцеловала его в щеку и по привычке, как в детстве, сунула руку ему под пиджак, проверить рубашку – естественно, мокрый, как мышь, в костюме, на такой жаре. И кондиционер в машине не спасает.

– Иди-ка ты, сын, сразу переоденься, а хочешь – в бассейне поплавай.

– Потом. Здравствуй, мама. Как ты? – Иннокентий слегка отдалился, освобождаясь от ее руки.

– Ничего, как видишь.

– Как себя чувствуешь?

– Прекрасно. А ты… что это лицо такое помятое? Мешки под глазами?

– Плохо спал ночь.

– Тебе надо к массажисту, у меня есть, я…

– Мама, спасибо. – Иннокентий повернулся к жене: – Давай помогу.

Они вместе пошли к дому. А Ольга Аркадьевна замыкала это шествие по освещенной солнцем дорожке. Шла, смотрела на них, поджав тонкие губы.

– Останетесь ночевать?

– Если не помешаем вам, – обернулась Василиса. – На весь уик-энд.

Этот «уик-энд», произнесенный таким ангельским тоном, лишь подлил масла в огонь. Но Ольга Аркадьевна решила не показывать вида.

– Вот и отлично, ваша спальня всегда готова и ждет. Бассейн вчера только почистили… Кеша, как вообще дела? Я тут завтракала с Шеиным, и он…

– Мама, его на Петровку вчера вызывали, – Иннокентий Краузе остановился.

– В милицию на Петровку? Бориса? А что такое?

– Неприятности. В универмаге… там…

– Что в универмаге? – спросила Ольга Аркадьевна.

– Там убили какую-то женщину. Мне Марк звонил, сказал, что надо подготовить все документы на владение зданием, если потребуются. Ну если они захотят проверить, посмотреть.

– Там произошло убийство? – Ольга Аркадьевна смотрела на сына. – А подробности?

– Мама, я не знаю подробностей, – ответил Иннокентий Краузе, он крепко взял жену Василису за руку, и они снова побрели по дорожке.

А Ольга Аркадьевна осталась в саду. Дошла до шезлонга и медленно присела.

Со стороны могло показаться, что она решила немножко позагорать. Но ее сын Иннокентий так не думал.

Василиса поднялась в спальню переодеваться. А он стоял у огромного панорамного окна и смотрел в сад.

Мать…

В общем-то ее реакции… такой реакции следовало ожидать…

Ведь то, что случилось тогда в универмаге, в ее универмаге, директором которого она являлась…

Он хоть и мал был, но помнит все… Впрочем, не так уж и мал… Как раз в июле восьмидесятого ему исполнилось двенадцать. А за месяц до этого он впервые узнал, как это бывает, когда женщина… белая, как лебедь, пышная, как облако, влажная, как река… чужая женщина и от этого во сто крат более желанная, показывает свою плоть, не стыдясь собственной наготы.

Продавщица мороженого из универмага по имени Валентина. Она всегда стояла со своим лотком на первом этаже у мраморной колонны. Теперь этих колонн нет, их убрали при перепланировке пространства. А тогда, в восьмидесятом и раньше, когда он школьником после уроков садился на Пятницкой улице на «двадцать пятый» троллейбус и доезжал до работы матери, взбегал по ступенькам, входил в универмаг, первое, что видел – ее, продавщицу мороженого по имени Валентина.

Сколько лет ей тогда было? Тридцать? Где-то около того, но тогда она вообще казалась созданием без возраста, златокудрой феей с лотком, полным ледяных вафельных стаканчиков. Такое мороженое с кремом на верхушке продавали тогда лишь в ГУМе и в «мамином» универмаге.

И стоило оно… сколько же оно стоило тогда? Сейчас и не вспомнить. Но он, сын директрисы универмага Кеша Краузе, всегда платил мороженщице за свой вафельный стаканчик.

Позже он заплатил ей и за другое.

А потом, когда ее нашли мертвую там, у лестницы, всю исполосованную, изрезанную ножом, он…

О том, какой нашли продавщицу мороженого после смерти, мать шепотом по телефону рассказывала своей приятельнице и покровительнице – директрисе магазина «Синтетика». Предполагалось, что он, Кешка, ничего не слышит, но он слышал все, он подслушивал под дверью спальни, где стоял телефон.

А Валентина…

Нет, нет, нет, нет, нет, нет… Нет! Лучше помнить ее живой. Она жила через дорогу от универмага – в том доме напротив, где ателье, где и сейчас ателье.

Первый этаж – маленькая комнатушка в коммуналке. Она была одинокая, эта Валентина, но мужчины к ней захаживали. И часто. И об этом знал весь двор и тот, другой двор, что рядом с универмагом, с проходными дворами. Это же все одна улица, Александровская улица, и пацаны…

О, они все знали, эти ушлые пацаны. И то, что сладкая мороженщица Валентина порой принимает у себя по ночам офицеров из соседних казарм.

Когда она протягивала ему, сыну директрисы, вафельный стаканчик с мороженым, об этом отчего-то было больно и одновременно тревожно думать. Пацаны болтали… дворовые пацаны все знали и все видели. А он еще тогда ничего не видел, мальчик из обеспеченной семьи, ученик английской школы, но тогда ему казалось – отдал бы всю свою кровь, чтобы узнать.

Мороженщица раздевалась на ночь перед окном с незадернутыми шторами. А он стоял на той стороне возле старого тополя, затенявшего двор. Не так уж было и поздно. Конец мая, мать уехала в гости на весь вечер, а он, Кешка, что-то соврал глухой хлопотливой домработнице и удрал из дома.

Мороженщица скинула простенький ситцевый халатик и осталась в черной комбинации.

Подошла к окну – вся раскрасневшаяся, сырая от духоты – и увидела его.

Мальчишка… пацан…

Иннокентий Краузе стиснул зубы. Никогда, никогда, никогда больше так, как тогда в первый раз… Может быть, еще только с Василисой, когда она действительно его хочет и не отстраняется, не замыкается, отдается по полной.

– Ах ты, сопляк… Ты что это за мной шпионишь, а?

Нет, мороженщица не задернула шторы. Она открыла окно, распахнула створки и села боком на подоконник, так, что стало видно ее тугое белое бедро.

– Что, язык проглотил? Э, да я тебя знаю. Чегой-то ты тут забыл, а?

Голос ее до сих пор – в его памяти. И там, там, в универмаге, он эхом звучит под потолком.

Она кричала? Она дико кричала, когда ее резали ножом…

А тогда, там, у окна, ее голос лился, капал как мед, как сладкая патока.

– Ну что смотришь? Нравлюсь?

Как во сне он шагнул к окну, и она протянула руку и дотронулась до его щеки. Потрепала. Так и мать вот иногда… и Василиса… Этот жест – их общий жест, нежный, небрежный, дерзкий, он их всех объединяет в одно.

– Нравлюсь, да?

Он кивнул. И положил на подоконник тюбик алой губной французской помады, которую стащил с туалетного стола в материнской спальне. Такую помаду продавали в универмаге из-под прилавка, стоила она пять рублей, а отдавали по пятнадцать-двадцать.

– Зашибись, что за прелесть! Это мне? Спасибо. А ты ничего, добрый пацан.

Ее пухлые пальцы запутались в его волосах. А потом она отстранилась, оттянула глубокий вырез и извлекла наружу свои белые тугие…

Буфера, бимсы, шары…

Свои огромные молочные жемчужины с коричневыми сосками.

Мать тоже порой не стеснялась его, переодевалась в спальне, снимала бюстгальтер.

Зашибись, зашибись, зашибись, что за прелесть!

Когда нож вошел прямо в ее левую грудь…

Как же она кричала, как же она кричала, никто не услышал…

А он…

Он приходил к ней под окно еще несколько раз. К себе она его никогда не пускала – соседи!

Он клал свою плату на подоконник, и она быстро и ловко раздевалась, но только сверху, до половины.

Но однажды, и это случилось уже в самом конце, он украл у матери косметический набор. Итальянский косметический набор «Пупа», где и тени, и блеск, и румяна, и опять же помада двух или даже трех цветов. Такие наборы в продажу не поступали, их тогда забирали прямо с базы и пристраивали, рассовывали по своим, по нужным, очень нужным людям.

Мороженщица Валентина в то лето, в то последнее лето его детства, была как раз такой вот нужной, необходимой, желанной.

Она забрала красный футляр косметического набора, схватила его жадно, открыла, и глаза ее вспыхнули, как у кошки.

– Спасибо, пацан, – сказала она. – Тебе хорошо видно? Только быстро, ладно?

И она, подойдя к самому подоконнику, задрала подол комбинации. А под ней не оказалось трусов. И он, Кешка Краузе, испытал шок и блаженство, трепет и стыд.

И стыд…

Она повернулась медленно боком, а потом задом, показывая ему себя всю. И он ощутил вкус слюны и аромат того вафельного мороженого, которым она торговала.

Торговала как шлюха…

– Она шлюха… Сладкая, слюнявая шлюха…

Кто-то наклонился тогда к нему, двенадцатилетнему, из темноты летней ночи и шепнул это на ухо. Кто-то невидимый, опытный, мудрый, как змей-искуситель.

Мороженщица стояла спиной к окну, бесстыдно выпячивая свой круглый зад. А он, двенадцатилетний Кешка Краузе, оглянулся и…

Он оглянулся и сейчас.

Позади него стояла жена Василиса.

– Я решила переодеться по-дачному, – объявила она. – А то твоя дражайшая мать так на меня смотрит, когда я в мини, словно спроваживает меня на панель как шлюху.

Глава 27

СЕАНС

Покинув кабинет полковника Гущина, Катя столкнулась в коридоре розыска с целой процессией – оперативники транспортного отдела, и вид у всех разочарованный и раздраженный.

– В общем, этого следовало ожидать. Все это ерунда, все эти ваши сеансы ясновидения.

– Парень старался, хотел нам помочь. Ну не вышло, это ж такое дело, никто сказать наверняка не может. Но проверить мы проверили.

– И ни черта там не оказалось. Только мотались в такую даль зря! Бензин жгли.

Катя поздоровалась. Сыщики вошли в приемную Гущина. А она направилась в транспортный отдел. Дверь одного из кабинетов открыта. Феликс Комаровский стоял у окна.

– Привет, – сказала Катя, – как дела?

– Здравствуйте, – печальное лицо его просветлело. – Вы? Что-то неважные дела, я, кажется, всех подвел.

– Да, что-то коллеги мои сердитые. А вы, Феликс, а ты… я смотрю, ты у нас тут прямо как помощник на общественных началах, дружинник. – Катя села напротив. – И о какой машине на этот раз речь шла?

– О «Бентли». Это который в Красногорске женщину с ребенком сбил и не остановился, он в розыск объявлен. Ваши мне позвонили вчера вечером и попросили подъ-ехать, посмотреть. И я… я честно попробовал, правда. И мне показалось, что я вижу… Но это не в Красногорске, это далеко. Ваши поехали проверять. А сегодня утром, когда я пришел сюда… В общем, оказывается, они мне поверили и работали там всю ночь, все проверяли, все места. И ничего. Машины там нет.

– Бывает, Феликс, – сказала Катя. – Ты за них не переживай, у них… у нас работа такая. Ищут, ищут, ищут, проверяют, и бах – облом. И все сначала надо начинать.

– Я всех подвел, – Феликс вздохнул. – У меня ничего не получилось.

– Зато у тебя со мной получилось, – Катя смотрела в окно. – Как ты тогда угадал возле универмага?

– Я не угадываю. Понимаете, я никогда ничего не угадываю. Я просто вижу или… не вижу. Или воображаю, что вижу, как в этот раз, и ошибаюсь. А с вами тогда я…

– Знаешь, я все вспомнила. Потом, когда вошла в здание. Мне было всего пять лет тогда, и я случайно, не нарочно… защелкнула шпингалет, когда нянька вышла на балкон повесить белье. Стоял такой мороз, и она так кричала там, за этой стеклянной дверью: «Открой», а я…

– Не нужно. Я знаю. – Феликс сел на подоконник, заслоняя яркое жгучее июльское солнце. – Вы вспомнили. Вспомнили и попросили у нее прощение. Да она давно простила вас. Она ведь жива. Только пальцы на левой ноге отморозила – мизинец и следующий, тот, что за ним, не знаю, как он называется.

Катя смотрела на него.

– Слушай, Феликс, а ты не мог бы и нам помочь?

– Вашу машину угнали?

– В тот день, то есть ночью, в универмаге убили женщину. Очень необычное убийство. И вообще там странные дела, в этом универмаге. Ничего толком до сих пор не ясно. Ты бы не мог и для нас… как это называется… посмотреть? Может, что подскажешь?

– У меня же в этот раз ничего не получилось. Я ошибся.

– Все ошибаются, подумаешь! – Катя уже так и горела любопытством. – Поможешь нам… мне?

– Хорошо, – Феликс спрыгнул с подоконника. Сейчас он особенно походил на мальчишку.

– Тогда пойдем в мой кабинет, это на четвертом этаже, а то тут наши тебе сейчас дадут жару. И еще… тебе надо что-то? Какая-то информация? Снимки?

– Если есть, дайте фотографии. А кого там убили?

– Покупательницу. Подожди, я сейчас. Только никуда не уходи. А если наши претензии начнут высказывать – посылай всех к черту.

Катя ринулась в отдел убийств. На ее счастье, лейтенант Должиков, как всегда, сидел на месте за своим ноутбуком.

– Привет, распечатай мне несколько снимков, те, что в папке Гущина по Замоскворецкому универмагу.

– Дело Москва ведет.

– Я знаю, что Москва, мне срочно снимки нужны с осмотром места происшествия. И фото потерпевшей, если есть. Пожалуйста.

Уже получив снимки, Катя на секунду замешкалась – а правильно ли она поступает? Мальчишка – посторонний, и показывать ему… по сути, это закрытая информация. Но он ведь угадал… то есть прав оказался по поводу ее личной проблемы, ее беды, ее страха детства… А вдруг и тут сработает?

Она забрала его из розыска, привела к себе в кабинет Пресс-центра.

– Садись, вот тебе фотографии… и что еще нужно? Кофе сварить?

– Нет, спасибо, жарко, – Феликс взял снимки. Разложил веером на столе перед собой.

Панорамное фото первого этажа универмага, отдел часов, второй этаж, отдел женской одежды, отдел постельного белья, кровать крупным планом, труп…

Но он взял фото потерпевшей Ксении Зайцевой, переснятое с ее паспорта.

– Эту женщину я знаю, – сказал он. – Я ее видел несколько раз. У следователя, помните? Это ее убили?

И тут Катя поняла, что прокололась по-крупному. Как она могла забыть, что он… он же племянник! Племянник той самой бешеной бабы Евы Комаровской, угрожавшей Зайцевой убийством, которая являлась потерпевшей от ее денежных махинаций. Черт, он же заинтересованное лицо… и допускать его к материалам расследования категорически запрещено!..

– Я знаю, что она тебе и твоей тете знакома. Она вас обманула с деньгами, с квартирой. Ее убили в Замоскворецком универмаге.

– Да, в универмаге… оцепление милиции, – Феликс накрыл снимок Зайцевой ладонью.

Какие худые и длинные у него пальцы… руки пианиста… или гипнотизера?

Он сидел и смотрел на снимки. Катя ждала. В кабинете Пресс-центра стояла непривычная тишина – Катя даже телефоны выключила.

Тишина…

Через десять минут Катя не выдержала.

– Ну? – спросила она шепотом. – Что ты видишь?

– Лестницу с деревянными перилами.

– И все?

– Пол… мраморный… и на нем опилки.

Опилки? Какие опилки? Там нет никаких опилок.

– И что?

– Все. Это все.

Катя ждала с такой надеждой! Черт, и правильно делают те, кто не верят во все это… во весь этот бред… Все равно ничего не получится, потому что все это неправда, одна лишь больная фантазия.

– Значит, все? – спросила она.

– Да, это все.

– Ну ладно, – она испытывала жестокое разочарование. – Ладно, Феликс, спасибо, что попытался мне…

– Подождите… я не знаю, что это за место… Деревья, лес…

– Лес?

– Деревья… кое-где желтая листва… глина осыпается… внизу… это овраг или карьер… там вода… черная вода и листья, желтые листья плавают, и там что-то… там кто-то есть внизу… Камень! Осторожно, камень в воздухе! Летит и падает… камень на дно, и еще один… глухой удар… и еще, и еще… обломок красного кирпича… и красное на листьях… кто-то поворачивается… уходит, бежит прочь от этой ямы… Я не вижу… деревья, туман…

– Кто уходит? Феликс… ты слышишь меня?

– Слышу… вот сейчас… сейчас… фигурка среди деревьев… это не взрослый, это ребенок.

Глава 28

КОГДА МАЛО ПОКУПАТЕЛЕЙ

– Протри вон там у стеллажей. А тряпку надо лучше намочить.

– Не командуй мной, подумаешь, командирша.

Время обеденное, а на втором этаже универмага снова ни одного покупателя. Девицы из соседних офисов в свой обеденный перерыв заскакивают разве что только на первый этаж в отдел парфюмерии – купить недорогую тушь, крем для загара на выходные.

Наталья Слонова, скрестив руки на груди, наблюдала, как уборщица Гюльнар протирает пол в отделе постельного белья.

– А я говорю: лучше мой! Чтобы чисто было.

– Тут и так чисто… К тому же они, милиция, все эти тряпки забрали с собой. А крови ведь вообще не было. Ее же удавили. – Гюльнар расправила тряпку на щетке.

– Все равно убери получше, пожалуйста, – голос Натальи Слоновой из повелительного стал почти просящим. – Не могу я тут… Вы там все внизу, а я тут на этаже практически одна.

– Не одна, вон покупатели.

Пожилая пара – муж и жена – неторопливо поднимались по лестнице. Остановились, оглядели второй этаж.

– Тут одежда женская, давай посмотрим, не хочешь примерить что-нибудь? – заботливо спросил муж.

– В такую жарищу мерить, одеваться? Еще с сердцем плохо станет. И мы же договорились – идем смотреть для тебя байковые рубашки, у них тут распродажа, – жена мягко подтолкнула его вперед.

И пара начала подниматься на третий – в «мужской».

Ушли…

– Вот так все время, – Слонова вздохнула.

– А что, милиция опять приходила? – спросила Гюльнар.

– Следовательшу какую-то прислали, такая вся из себя, все вопросы задавала. Постояла бы она тут с утра и до закрытия. Я думала, может, они хоть пост здесь оставят, так нет.

– Хозяин, Шеин, не позволит.

– Очень они его спросят… Ты куда, Гюльнар?

– Мне еще отдел игрушек убирать.

– Подожди, не уходи, побудь. Как же ты ее нашла-то? Где?

– Я уж сто раз повторяла – вон там, на постели… и рот весь у нее красный был, я подумала, кровь…

– А больше ничего… ничего не было?

– Нет.

– Точно?

Уборщица посмотрела на продавщицу. Покачала отрицательно головой, хотела что-то сказать, но со стороны отдела игрушек послышались торопливые шаги, и они тут же резко обернулись на звук.

Появилась Вероника Петрова – продавщица парфюмерного, а за ней шел Алексей Хохлов с большой картонной коробкой в руках.

– Привет, ну как вы тут? – спросила она.

– Мы ничего, торгуем, – голос Слоновой изменился. Всего секунду назад в нем струной дрожало напряжение и любопытство, а сейчас – лишь дежурная приветливость. – Что в коробке-то? Признавайтесь.

– Лампочки, – Вероника беспечно махнула рукой. – Вся подсветка витрин у меня сейчас в отделе разом вырубилась. Леша вот заменить взялся.

– Я еще и электриком должен подрабатывать, – усмехнулся Хохлов. – Ну как тут, все в порядке?

– Да вроде того, – ответила уборщица Гюльнар.

– В половине девятого спускайся вниз, – сказал Хохлов Слоновой. – И постарайся не задерживаться.

– Уж будь спокоен, не задержусь.

У Хохлова резко зазвонил мобильный. И… вот странность, обычный вроде звук, привычный, а они все разом вздрогнули.

– Да… а, это ты… это вы, – Хохлов быстро глянул на Веронику, наклонился и поставил коробку с лампочками на пол. – Да… да…

– Леш, это кто?

– Это по делу, подожди, я сейчас.

Он отошел к лестнице.

– Я весь к вашим услугам.

– Это хорошо, мой мальчик, – усмехнулась на том конце Ольга Аркадьевна Краузе. – Голос у тебя какой-то неуверенный. Что, я не вовремя?

– Нет, нет, что вы… я… я хотел сказать, что очень хочу видеть вас, я соскучился.

– И я. Наши желания совпали. Приезжай.

– Когда? Сегодня? Но…

– Нет, решительно я не вовремя.

– Да нет, что вы! – Хохлов повысил голос. – Сегодня? Хорошо, я приеду. Только вечером. До девяти я в универмаге.

– Значит, у нас впереди вся ночь. И сегодня мы не станем прятаться в отеле. Ты приедешь ко мне домой, в мой дом. Адрес, надеюсь, помнишь?

– Да, но…

– Небольшая помеха – тут у меня сынок со своей дражайшей половиной. Завтра за завтраком мы с тобой пожелаем им доброго утра.

– Конечно, но…

– И кстати, что там за история с убийством в вашем заведении? Расскажешь мне все. Ты же знаешь, универмаг… он же когда-то был моим… домом, моей работой, я принимаю очень близко к сердцу все, что у вас там происходит.

– Я буду у вас в половине одиннадцатого. Раньше мне по пробкам до Рублевки вашей не успеть. Целую вас, моя королева.

Хохлов стиснул в кулаке мобильный так, что пискнула клавиатура.

Вернулся к женщинам, стоявшим у кассы.

– Кто тебе звонил? – спросила Вероника.

– Это по делу, – Хохлов наклонился за коробкой. – Пойдем, я сейчас все для тебя сделаю в лучшем виде, моя… принцесса.

– Это она тебе звонила, да? – спросила Вероника, не стесняясь ни Слоновой, ни Гюльнар.

– Малыш… послушай, малыш…

Вероника быстро пошла к лестнице. Он со своей громоздкой коробкой почти бегом догнал ее.

Ушли…

Уборщица Гюльнар взяла ведро, немецкую швабру и медленно направилась в отдел игрушек.

Наталья Слонова осталась одна. Прошла вдоль рядов вешалок с женской одеждой, поправляя ценники. Мощный вентилятор в углу гнал поверху прохладный воздух.

Она постояла под его освежающей струей и словно бы нехотя направилась в отдел постельного белья. Дошла до кровати, коснулась новых простыней. Потом дотронулась до драпировок – портьер, выставочного образца, прикрывавшего дверь на черную лестницу.

Одну из портьер обвивал толстый золоченый шнур. Второго парного шнура нигде не было видно. И тогда вечером, когда к ней домой приехали сыщики с Петровки, о нем ее так настойчиво спрашивали.

Наталья Слонова осторожно потянула шнур на себя. Он был крепкий и упругий, свитый из золотых синтетических нитей.

Глава 29

РАПОРТЫ ПАТРУЛЬНЫХ

Сказать, что Катя сверх меры испытала разочарование… да нет, она что-то в этом роде как раз и ожидала.

Паренек Феликс сплоховал. Конечно, вся эта фантастическая ерунда с ясновидением… Возможно, что он и сам искренне убежден, что обладает какими-то способностями, но это самообман.

Желтые осенние листья, лес, яма-овраг, полная воды… При чем тут все это, когда речь идет об огромном здании в самом центре Москвы, построенном еще в годы первых пятилеток? Какой-то ребенок… при чем тут еще какой-то ребенок? Она так надеялась, что он действительно что-то увидит… подскажет что-то конкретное, полезное, какую-то главную деталь, связанную и с теми прошлыми, и с этим нынешним убийством.

Но нет.

Чудеса только в сказках.

Феликса она проводила до КПП. А потом вернулась к себе и до обеда работала со сводками, стараясь выудить из них хоть что-то интересное для криминальной хроники «Вестника Подмосковья». Но все мысли вращались исключительно вокруг дела универмага и смерти Ксении Зайцевой.

Итак, какие же факты удалось собрать за эти дни? Вроде много всего, но что самое основное, за что можно сразу зацепиться?

Пожалуй, только за показания уборщицы. Она сказала, что видела в ту ночь в своем дворе машину юриста Иннокентия Краузе, помощника владельца универмага Шеина.

Самого Шеина уже допросили на Петровке, 38, а его юриста?

Еще что? Какие версии самые простые? Если исходить, что между убийствами тридцатилетней давности и нынешним есть связь, а она вроде как существует по способу совершения преступления, то получается, что либо тот маньяк объявился вновь, хотя опытный в таких делах полковник Гущин отчего-то в это не верит, либо это… имитатор. Тот, кто во всех подробностях знает о деталях тех старых убийств.

А кто может знать об этом? Те, кто в июле 80-го работал в Замоскворецком универмаге, те, кто выезжал на место того преступления. Хотя вроде и дела-то никакого в архивах Петровки нет… все материалы кем-то изъяты…

Но все равно три десятка лет – огромный срок, и они все уже люди в летах! Тот убийца… сколько же ему сейчас может быть лет? От пятидесяти пяти до семидесяти. И всем тогдашним свидетелям тоже.

А имитатор…

Какая радость играть роль имитатора в таком возрасте?

А сколько лет, интересно, Иннокентию Краузе, чью машину видела уборщица той ночью?

При чем тут какой-то ребенок? Видение из совсем «другой оперы», пригрезившееся Феликсу Комаровскому.

Но есть и еще кое-что, чего самые простейшие версии как раз не объясняют. Интонация, с которой они все в этом универмаге говорят… Белое от страха, покрытое капельками пота лицо продавщицы Натальи Слоновой. Слова уборщицы, показания старухи Сорокиной. Рапорты патрульных вневедомственной ораны…

И этот мальчишка, этот ясновидящий ничего не смог разглядеть там…

Все вранье, сплошные выдумки.

А она так надеялась на чудо.

После обеда Катя не выдержала и снова отправилась к полковнику Гущину за новостями. Может, он уехал в район, может, на Петровку или в министерство, но она… она должна с ним еще раз поговорить об этих чертовых рапортах. Кажется, в тот раз он отнесся к ним несерьезно.

– Вы планируете производить в здании универмага ремонт?

– Имел я такие планы, как раз в следующем месяце хотели заняться отделкой верхних этажей универмага.

Катя, постучавшись в дверь кабинета Гущина, услышала мужской голос – вкрадчивый, быстрый, с пришепетыванием. Но посетителей у Гущина нет, лишь диктофон на столе.

– А, снова ты, так и знал, что не задержишься у себя в Пресс-центре. – Гущин кивнул на диктофон: – Елистратов прислал из МУРа копию пленки с допросом хозяина. Некто Шеин Борис Маврикьевич.

– И что он говорит?

– Ничего. Туфта полная.

«– А подвальные помещения под универмагом?

– Там двухуровневый подвал, верхнюю часть мы используем под складские помещения, насчет остального я, честно говоря, не в курсе. Там вроде все закрыто. Вы ведь проверяли вчера – там все закрыто, с нашей стороны мы все инструкции вневедомственной охраны исполняем согласно договору. А что там и как – мне без надобности. Мы этими площадями не пользуемся, и так полезной площади в здании хватает.

– Скажите, а почему ни на здании универмага, ни внутри нет системы видеонаблюдения?

– Мы ее демонтировали, она морально устарела и постоянно требовала ремонта. Вкладывать средства в нее бессмысленно, проще установить новую, более современную.

– И отчего же не установили, Борис Маврикьевич?

– Дорого стоит, у меня пока таких денег нет. С тех пор как я купил универмаг, он еще влетает мне в копейку, не окупился.

– А воров вы не боитесь?

– У нас договор с вашей же вневедомственной охраной. Их услуги меня пока устраивают. К тому же все застраховано.

– Понятно. По поводу убийства гражданки Зайцевой что можете сказать?

– Ничего. Ни гражданки я этой не знаю, ни подробностей… Мне сказали, что в отделе постельного белья задушили покупательницу. Честно говоря, я в первые минуты вообще не поверил. Как такое возможно? В магазине!»

Катя слушала пленку. Это работодатель Марка. Голос у него не особенно приятный… у Марка лучше, более мужественный, а этот Шеин говорит, как Чичиков в «Мертвых душах».

– Федор Матвеевич, а сколько лет этому Шеину? – спросила Катя.

– Он мой ровесник.

– Ясно. А он… я подумала, в июле восьмидесятого он не мог…

– Слушай дальше.

«– Ваш род занятий?

– Бизнес, бизнес…

– А вы по образованию кто?

– Экономист, я окончил Плехановский институт, работал в торговле, потом в исполкоме в управлении торговли. С начала девяностых я занимаюсь бизнесом, у меня своя фирма.

– Какого же рода бизнес?

– Разное, все, что приносит доход. Строительство и аренда торговых площадей в столице.

– Насколько мы выяснили, здание универмага очень старое. И не подлежит слому и капитальной реконструкции.

– О да, и это такая проблема… это что-то… Универмаг построил известный советский архитектор Олтаржевский. Тот, что проектировал ВДНХ и высотки. В общем, с этой рухлядью ничего толкового, современного сделать нельзя, исключительно реставрационный ремонт.

– Тогда в чем же ваша выгода по приобретению здания?

– Центр Москвы. И потом… мало ли, у нас законы меняются постоянно, не то что правила Москомнаследия и Архнадзора… подождем, может, что-то произойдет… земля под зданием только дорожает с каждым годом».

– Старый торговый жук, – хмыкнул Гущин, – ишь ты, жучила…

– Я вам говорила о показаниях уборщицы, помните? Она той ночью видела вблизи универмага машину помощника Шеина, некоего Краузе. Его допросили?

– Я передал твою информацию Елистратову.

– И у Шеина есть еще один помощник… вроде как охранник – Марк. Так вот я его встретила в универмаге, на верхнем этаже, где ремонт.

– А тебя зачем туда носило? Одну?

Катя смотрела на Гущина. Вот и у тебя, старина полковник, интонация сейчас… Что значит «одну»?

– Об этом вам никто ничего тут не скажет…

– О чем об этом?

– О том, о чем вы меня спрашиваете…

– Дальше там нет ничего интересного, – Гущин выключил диктофон. Полез в верхний ящик стола и достал папку, а в ней…

– Об этом ты мне сегодня утром говорила?

Катя увидела рапорты патрульных.

– Вы их, значит, все-таки запросили, Федор Матвеевич?

– Запросил. Потребовал. Бурлаков сам привез. – Гущин перелистал. – «Во время контрольного обхода здания по периметру в 3 часа 12 минут мы с напарником и с сотрудниками частного охранного предприятия услышали звуки неизвестного ПОТУСТОРОННЕГО происхождения, доносившиеся изнутри здания. Звуки идентифицировать с чем-то мне известным затрудняюсь. Что-то похожее на вой и одновременно на низкий рев, явно не механического происхождения. Громкость – средняя, однако на улице слышно было отчетливо. Мы все это слышали. Рапорты других прилагаю. Тут же адрес и фамилия свидетельницы, проживающей в доме напротив, которая была разбужена этими же звуками и тоже все слышала сама».

– Я думала, что майор Бурлаков эти рапорты порвет, – сказала Катя.

– Как видишь, не порвал, – Гущин сложил документы в папку. – Знаешь, Екатерина, оно и тогда, в первый мой рабочий день в милиции, мне очень не понравилось – это дело. А сейчас оно совсем мне не нравится. И самое главное – мы-то с тобой пока тут сбоку припека. Дело московское, они всего лишь информируют нас.

– Позвоните Ануфриеву, – сказала Катя. – Может быть, сразу что-то прояснится, если у них в архиве сохранились какие-то документы расследования.

Глава 30

СКАНДАЛ

А вот пожелать дражайшему семейству «доброго утра» за завтраком, как того хотела Ольга Аркадьевна Краузе, не получилось.

Алексей Хохлов – послушный, предупредительный – приехал в особняк на Рублевское шоссе в одиннадцать вечера. Нарядная и сверх меры накрашенная Ольга Аркадьевна демонстративно встретила его в саду у ворот.

Иннокентий и Василиса еще не ложились спать. Наблюдали со второго этажа, как торжествующая Ольга Аркадьевна повела молодого любовника в свои апартаменты.

Иннокентий спустился в гостиную, достал из бара бутылку и налил себе. Выпил, налил еще. Потом еще.

– Кеша, – его жена Василиса, последовавшая за ним, положила ему руку на плечо.

Но он отстранился. И налил себе полный стакан шотландского виски.

– Хватит, Кеша, не сходи с ума. Подумаешь… дело житейское… у нее и раньше ведь были, ты сам говорил мне…

Иннокентий Краузе обернулся к жене. Взгляд его был прозрачным и пустым, лицо ничего не выражало.

Внезапно он размахнулся и запустил бутылкой в панорамное стекло холла.

Звон, грохот, осколки…

Из спальни выскочила его мать – уже в одном лишь нижнем белье, в туфлях на высоких каблуках. За ней Алексей Хохлов – в брюках, без рубашки, с обнаженным торсом.

– Что такое? Это ты… ты сделал? – Ольга Аркадьевна указала на обрушившееся стекло в холле. – Спятил совсем, Кешка?!

Это «Кешка» прозвучало как удар хлыста – как в детстве, когда отсылали в угол, без ужина за мальчишескую шалость…

Иннокентий развернулся к матери.

– Не смей, – сказал он.

– Я в своем доме, а вот ты… вот ты со своей женой…

– Не смей здесь при мне вести себя как дешевая шлюха!

– Это ты не смей, вон отсюда! Марш к себе! Наверх! Негодяй, мерзавец… Посмел такое матери сказать… И ты… Василиса, что стоишь с раскрытым ртом, дура… забери отсюда это свое сокровище!

Но Иннокентий Краузе оттолкнул и жену. Подскочил к Алексею Хохлову и коротким точным ударом в челюсть отправил его в нокаут.

– Алешенька!

Услышав этот крик матери, Иннокентий Краузе бросился к двери.

Обернулся на пороге – лицо его кривилось.

– Все вы… все вы такие… все вы одинаковые… теперь-то я знаю вас всех хорошо, не то что тогда… шлюхи, грязные, ничтожные твари…

Он выскочил на улицу. Через секунду взревел мотор его машины.

– Он же совсем пьяный! – всплеснула руками прекрасная Василиса. – Он же разобьется… Ольга Аркадьевна, ну зачем… зачем вы так с нами… с ним… к чему эта пошлая демонстрация? Что вы хотели всем этим доказать?

– Заткнись ты, – Ольга Аркадьевна подбоченилась. – Думаешь, я не знаю, с кем ты время проводишь? Вон отсюда, и чтобы духу твоего больше у меня не было, стерва!

Глава 31

НЕ ЛГАТЬ

Возвращаясь домой с работы, Катя увидела возле своего дома на Фрунзенской набережной знакомую машину. За рулем хозяйского «Мерседеса» восседал Марк.

– Салют.

– Добрый вечер. – Катя не остановилась, чуть замедлила шаг только, направляясь в подъезд.

– Здравствуй, – он быстро вышел из машины. – Вот, как и договаривались.

– О чем?

– Ужин в дружной компании, я уж и столик заказал. И вообще настроение романтическое, благодушное…

– Ужинать полагается дома с женой.

– А я с Шеиным часто ужинаю. Бифштекс с жареной картошкой, а иногда паровые котлеты, смотря что у него с желудком… Но сегодня что-то надоело, тут магнит попритягательней. Так что, поедем, Катя?

«Расскажет мне о тех прошлых убийствах все, что знает, – решила Катя, – или я буду не я!»

– Хорошо, подождите, я только переоденусь дома.

Открыв дверь ключом, она заметалась по квартире. Хоть это и чисто деловое свидание… фактически допрос свидетеля, но… платье, платье, платье, какое же выбрать? Вот это маленькое черное из льна с открытыми плечами… классика… И туфли к нему… сумочка вечерняя… Так, теперь принять душ… И обойдемся без косметики, только слегка подведем глаза и подкрасим ресницы тушью. А духи… духи пусть будут те же самые, как и тогда днем в универмаге, когда он… он помог мне… спас. И вот это еще… это может пригодиться – Катя достала из ящика комода и сунула в вечернюю сумочку некий увесистый предмет.

Чувствуя себя собранной и решительной, она спустилась на лифте во всеоружии.

– Классно, – Марк улыбнулся. – Прошу, пани Катарина.

Сквозь пробки и летний смог, сквозь жаркую душную дымку – по проспекту, навстречу закату с синеющей на горизонте грозовой тучей.

– Гроза идет, – сказал Марк.

– Да, гроза.

И гроза пришла, обрушилась на город, едва лишь они уселись за столик, освещенный свечой на летней веранде ресторана в Нескучном саду. Катя отметила, что Марк выбрал очень известный ресторан. И обстановка вокруг – соответствующая. Только вот гроза, ливень. На крышу обрушился целый водопад, сразу посвежело. Пламя свечи заплясало, отбрасывая тени, и официант накрыл свечу прозрачным колпаком.

– Вот писали же люди: «Буря мглою небо кроет…» – Марк вздохнул, – так легко и ловко, без всякого напряга. «Выпьем с горя, где же кружка». – Он смотрел, прищурясь, как официант откупоривает бутылку белого французского вина и наполняет бокалы. – А тут порой сидишь-сидишь, выжимаешь из себя по капле, и такая туфта… Полнейшая туфта.

– Проще надо к этому подходить, легче, а может, наоборот, сложнее. И потом еще есть такая штука, как талант. «Где дождь, где сад, не различить… Весь сад в дожде, весь дождь в саду, погибнут дождь и сад друг в друге…» – Катя смотрела на потоп в Нескучном.

– Класс, сама сейчас придумала?

– Это Ахмадулиной стихи.

– Чувствуется, что женские. – Марк оперся подбородком на крупные кисти, облокотившись о стол. – Ты и сама классная. Правда. Я и не думал, что такие, как ты, в ментов… ну там, у вас в конторе служат.

– Марк, а ты чем вообще занимаешься? – Катя решила отбросить церемонное «вы».

– Так, ничем серьезным. Беседую с людьми. Иногда два-три пальца оторву. Иногда башку… Разные люди, разные ситуации… Что, не похоже? Чему улыбаешься?

– Хвастаешь. Перебор.

– Стихи пишу… для собственного удовольствия исключительно. Вот бы книжку написать… и всю правду там… Чтоб прочли и сказали: этот вот не лжет, так оно все…

– Что все?

– Жизнь.

– Жизнь… У вас в универмаге женщину убили. Тебе что об этом известно?

– Начинается! Ну, начинается… вот что значит приглашать мента… милиционершу на свидание. И что вы за люди такие?

– Марк, ты мне обещал, – Катя состроила томную гримаску. Неизвестно отчего, но ей ужасно хотелось кокетничать с этим в общем-то странным типом… гангстером. – Марк, ты обещал мне там… когда так самоотверженно пришел мне на помощь в лифте.

– Да ничего мне не известно. Бабу пришили… я-то тут при чем? Это уж вы разбирайтесь, кто и почему.

– Но ведь это не первое убийство в универмаге. Давно… очень давно что-то ведь случилось подобное, и ты это знаешь, сам сказал.

– Я только слышал ту историю от босса.

– От Шеина?

– Да, и знакомая у него есть, Ольга Аркадьевна по фамилии Краузе, она директрисой «Замоскворецкого» была четверть века, а сейчас богатая гагара с Рублевки, старуха уже, но все еще взбрыкивает, молодится. Так вот они как-то при мне вспоминали. Это в тот самый день случилось, когда в Москве в 80-м Высоцкого хоронили. Вот поэт был, вот мужик, второго такого не…

– Марк, подожди. Ты сказал Ольга Краузе, а у вас некий Краузе Иннокентий служит.

– Да, сынок ее. Малахольный. Сорок с лишним лет мужику, а все как пацан за материнскую юбку цепляется. Не уважаю таких.

– А сам ты…

– А я тогда еще под стол пешком ходил. Да там хрень какая-то случилась. Несколько трупов, кто-то здорово позабавился… псих какой-то. Олька Краузе говорила, что после этого случая весь персонал несколько недель валерьянкой отпаивали. А дело зажали.

– Как зажали?

– Ну хода не дали, велели всем молчать. Там и расследования, кажется, никакого не велось, по крайней мере, Олька Краузе так говорит. Тебе-то что до всего этого?

– Как что? Получается, это уже четвертое убийство в одном месте, если считать три прошлых. Разрыв во времени огромный, а детали…

– Что детали?

– Ничего, – Катя тут же оборвала себя: молчи, это служебная тайна, а он гангстер, его вместе с его хозяином Шеиным (который, кстати, по возрасту на того самого маньяка из прошлого тянет) самих подозревать можно.

– Все, скучно, надоело про это, – Марк подлил ей еще вина. – Теперь я спрашиваю. Помочь не могла бы мне?

– В чем? – Катя лихорадочно думала, как ей дальше строить этот «допрос».

– Ну, прочитать, совет дать… не править писанину мою, конечно, но… просто прочитать и подсказать – пойдет или нет, годится или лажа полная. Ты вроде в этом разбираешься, как я погляжу. И вообще, приятно было бы продолжить знакомство.

– Я же, по твоему выражению, в ментовке работаю.

– А все равно. Случаются такие моменты в жизни мужчины, когда на все стоит махнуть рукой. Как считаешь?

– Безумье и благоразумье…

– Что?

– Безумье и благоразумье, позор и честь. Все, что наводит на раздумье, все слишком есть. Во мне – все каторжные страсти свились в одну. Так в волосах моих все масти ведут войну. Лгу от того, что по кладбищам трава растет, лгу от того, что по кладбищам метель метет, от скрипки, от автомобиля – шелков, огня… От пытки, что не все любили одну меня! От нежного боа на шее… И как могу не лгать – раз голос мой нежнее, когда я лгу…

Марк смотрел на нее сквозь пламя свечи.

– Похоже… Точно похоже, твой портрет, копия… И это не ты сочинила, скажешь?

– Это Марины Цветаевой стихи. Никто такие больше не сочинит, Марк. Да это и не нужно – подражать. Надо что-то свое.

– А, наверное, все брошу к черту! Сейчас вот хотел тебе свои прочитать. А послушал… И даже позориться не стану. Магнолия на Приморском бульваре… Это в Одессе. Бывала в Одессе?

– Несколько раз, правда, давно.

– Теплый город, душевный. Я там отдыхаю. Правда, загадили его сверх меры…

– Москву вон тоже всю перекроили. Я слышала, что и ваш универмаг твой хозяин хотел перестроить, – Катя осторожно направляла «допрос» в нужное русло. Лирика лирикой, а дело – делом… Зачем же еще она сюда приехала, в этот дорогой ресторан в Нескучном!

– Опять начинается! Вопросы! Ты что, следователь, в самом деле?

– Мне холодно, Марк, – ответила Катя невпопад и очень капризно. – Дождь, гроза…

Он вздохнул, встал – такой высокий, длинный, снял свой щегольской пиджак и бережно укутал Катины голые плечи, на секунду задержался, вдыхая аромат ее духов.

– Прости, но в вашем универмаге все как-то странно себя ведут, – Катя решила переходить к самому главному.

– Кто все?

– Персонал. Продавщицы, например.

– Бабье!

– Они чем-то напуганы.

– Сама же говоришь – человека убили.

– Это не только с убийством связано, так мне показалось.

Марк пожал плечами.

– Я туда не так часто наезжаю, чтобы с настроениями персонала разбираться. Работают и работают.

– Жильцы окрестных домов жаловались… Там по ночам что-то происходит странное в здании.

– Привидения, что ли, мерещатся?

Он сам произнес это слово.

– А что еще рассказывала знакомая твоего Шеина, эта Ольга Аркадьевна Краузе?

– Ну что… тогда Олимпиада в Москве в самом разгаре, а у них в центральном магазине такое. Утром ментов со всей Москвы нагнали, КГБ приехало. Ее как директрису раз пять вызывали по разным инстанциям, и везде одно – чтобы никаких пересудов, никакой информации, мол, дойдет до иностранных журналистов, которые Олимпийские игры в Москве освещают, такой скандалище грянет… Мы-то тогда все хвалились, что в развитом социализме живем, что преступности у нас нет, а тут три трупа, зверски изуродованных, за одну ночь. Она говорила, одну – то ли кассиршу, то ли уборщицу нашли…

– Я знаю, как и эту новую жертву, на кровати, – перебила Катя.

– На прилавке не хочешь? В отделе «Тысяча мелочей», у нее все лицо иголками и булавками было утыкано.

Катя вздрогнула: об этом Гущин не упоминал. Интересно, знает он про такие вот подробности?

– А Краузе не называла никаких фамилий? Может, она кого-то подозревала тогда? Она ведь знала всех, кто работал в универмаге? Понимаешь, этот убийца… ну, нынешний, и тот, прошлый… если только это не одно лицо… Они как-то сумели выбраться из наглухо закрытого, запечатанного здания, и охрана не среагировала. Ну, положим, тогда все эти датчики вневедомственной далеки от совершенства были, но сейчас-то там у вас сигнализация, наверное, самая современная?

– Нормальная сигнализация. Все, баста. Эту тему закрываем. Слышишь музыку? – Он поднялся.

В зале ресторана играл ансамбль.

– Все, танцуем медляк, – Марк подал ей руку. – Прошу, пани Катарина.

В зал они не пошли, а танцевали на летней веранде среди свечей-светляков, накрытых стеклянными колпаками, среди вздувавшихся от ветра занавесей, практически одни.

Где дождь, где сад – не различить…

– Надо же, как бьется, – Марк снова взял Катину ладонь и приложил слева к груди. – Редко со мной такое, практически никогда.

– Почитай свои стихи, – попросила Катя.

– Дрянь они.

– Все равно.

– Здесь и сейчас?

– Ага, – Катя положила в танце руки ему на плечи и заглянула в лицо.

– Ладно, – выражение его глаз изменилось, что-то дрогнуло там. – Сейчас… Погубила меня… да… погубила меня, братцы, раскрасавица-жена… Напоила меня, ведьма, хмельным зельем допьяна. И брожу я вместе с бесом, с ним, лукавым, сам не свой, по ухабистой и пыльной по московской мостовой. Задарю ее шелками, в ноги кину жемчуга. Только пусть она, голубка, приласкает дурака…

Катя сразу отстранилась. Все, игры заканчиваются, лирика… суровая проза начинается…

– Замечательные.

– Правда? Прямо сейчас сочинил.

– Так уж и прямо сейчас?

– Не веришь? Совсем, что ли, мне не веришь?

– Я верю. Только поздно уже, и я замерзла. Отвези меня домой.

– Намек понял.

В машине Катя наблюдала, как этот тип… этот гангстер-стихоплет что-то уж очень окрылился…

Еще чего захотел!

Что за вино он ей все подливал?

Огни, огни, огни…

– Приехали, доставка до квартиры, – Марк резко остановился у Катиного дома, вышел, решительный и порывистый, открыл дверь.

– На каком этаже живешь? На руках донесу до порога квартиры, а там делай что хочешь со мной.

Он наклонился, дыша алкоголем, и…

В руках Кати – маленький пистолет, она только что достала его из своей вечерней сумки. Да не заподозрит никто, что это всего лишь пистолет-зажигалка. Сюрприз!

– Марк, нам лучше закончить этот вечер друзьями.

Он смотрел на пистолет, на Катю.

Внезапно он расхохотался так громко и так заразительно, что…

– Ой, менты… ой, мамочка ты моя… ой, менты…

– Марк, это был чудесный вечер, правда, – у Кати у самой губы дрожали от сдерживаемого смеха. – Ну не надо, пожалуйста, не надо все портить, а?

– Ой, менты… Ладно, иди, провожу в подъезд до лифта. Там же темно. – Он двинулся вперед. – С пушкой на свидание… мама ты моя, куда же дальше… Иди, конвоируй, – он усмехнулся, – до лифта, а то там еще в обморок хлопнешься со страху, как в прошлый раз.

– И ничего не со страху. – Катя, поколебавшись, сунула пистолет-зажигалку обратно. И правда, что дурака разыгрывать? – И ничего не со страху. Просто этот ваш универмаг – жуткое место. Там, говорят, ваши сотрудники ни на минуту лишнюю вечером не задерживаются.

– И правильно делают, – ответил Марк, нажимая кнопку лифта. – Не черта им по ночам внутри делать. Все, до скорого, бэби!

Глава 32

ОТДЕЛ «ТЫСЯЧА МЕЛОЧЕЙ»

Утром после грозы на асфальте – лужи. Влага испарялась под лучами не по-утреннему жаркого солнца.

Блики на лобовых стеклах проезжающих по Александровской улице машин – все утром спешат в центр, в офисы, на работу.

Вывеска «Замоскворецкий универмаг» едва различима, слабо серебрится, потому что, если глядеть прямо на фасад, солнце бьет прямо в лицо. И хочется лишь одного – либо сразу же отыскать спасительную тень, либо войти внутрь, в прохладу мощных кондиционеров.

– Вчера на солнцепеке к сорока градусам температура подошла, а сегодня, может, и больше…

– Такого жаркого лета что-то не припомню…

– Нет, в 72-м, когда торф под Москвой горел, и в восьмидесятом, когда Высоцкого хоронили, – такое же пекло стояло…

Прохожие… случайные прохожие… короткие реплики…

Без четверти девять к служебному входу в универмаг подошли кассирша и продавщица Наталья Слонова.

– Что, еще не открыто?

– Позвони, Хохлов там, он в начале девятого приходит, наверное, просто перестраховывается, оттого и дверь запер.

Наталья Слонова нажала кнопку звонка.

Нет ответа.

– Вон Вероника идет, сейчас спросим.

Подошла Вероника Петрова.

– Привет, а что вы тут, почему не заходите? Открытие через десять минут.

– Вот не открывают, позвони Алексею, что он там, в конце-то концов? – сказала Слонова.

– Не стану я ему звонить, – Вероника отвернулась.

– Что, так и не помирилась со вчерашнего? Да ну, какая ерунда… Позвони, долго нам тут загорать? Или дай я позвоню.

Вероника достала мобильный, нашла номер Алексея Хохлова и протянула телефон Слоновой.

В этот момент к остановке подъехал троллейбус, и из него вышли еще сотрудники универмага. Все столпились у служебного входа.

– В чем дело, почему не пускают?

Слонова стала звонить Хохлову. Гудки, гудки, гудки… Внезапно возле универмага остановился черный «Фольксваген» – это и была машина Хохлова, все ее отлично знали. Он сам, запыхавшийся, озабоченный, выскочил из машины.

– Привет, в чем дело?

– Это мы у тебя должны спросить, в чем дело? Все закрыто!

– Я опоздал, такие пробки чудовищные, сейчас, сейчас. – Хохлов быстро открыл ключом дверь служебного входа, глянул на часы – всего две минуты до последнего предела «контрольного времени», согласованного с пультом охраны. – Женщины, пропустите меня, не толпитесь, я сейчас позвоню на пульт.

Он скрылся за дверью. Все собравшиеся терпеливо ждали – таковы правила. Наталья Слонова сунула мобильный Веронике. Заглянула ей в лицо.

– Ну, ну, ну… прекрати… подумаешь, загулял немножко парень, все они такие. Еще реветь на глазах у всех из-за него, подлеца, не хватало.

– А кто сказал, что я реву? – ответила Вероника.

Когда открылась дверь служебного входа, она вошла одной из первых и сразу же направилась в раздевалку вместе со всеми. Быстро переодевшись в униформу, персонал начал расходиться по своим рабочим местам в отделы.

Часы на первом этаже в отделе часов гулко пробили девять раз. И Алексей Хохлов открыл центральный вход.

Вероника заняла свое место на кассе парфюмерного. Слонова поднялась к себе на второй этаж, по пути разговаривая с кассиршей отдела «Тысяча мелочей» – той было выше, на третий.

– Как дочка, Наташа?

– Ничего, уже лучше, где-то в такую жару ангину подхватила.

– Мороженое, наверное, ест… ну ладно, до перерыва, удачи.

Кассирша, женщина в летах и тучная, медленно поднялась по гранитным ступенькам на третий этаж. Направо – отдел мужской одежды и галантерея, налево – отдел «Тысяча мелочей». В обычное время здесь на этаже их двое – продавщица и кассирша, но продавщица в отпуске до следующей недели. Придется одной коротать это время…

Коротать время…

Кассирша подошла к своему отделу. Его организовали по примеру супермаркета: полки и стеллажи. В принципе отдел должен бы называться «Все для дома», но этот слоган уже использовали для отдела постельного белья, поэтому оставили тот, старинный – «Тысяча мелочей».

Стеллажи с кухонной утварью и столовыми приборами…

Сияющие ножи из немецкой стали, укрепленные в гнездах деревянных подставок…

Электрические чайники и термосы…

Яркие подарочные коробки…

Разделочные доски из тропического тика…

Аксессуары для ванной, изящные хромированные дозаторы для жидкого мыла…

Вазы зеленого стекла…

Вазы рубинового стекла…

Разноцветные резиновые коврики…

Подставки, салфетки, декоративные банки…

Домашние сундуки всех размеров, плетенные из ротанга…

Палехские шкатулки…

Жостовские подносы…

И венцом всего этого – витрина, отгороженная узким прилавком, где собраны товары для шитья и рукоделия – атласные ленты, тесьма, вшивные «молнии», нитки, пряжа всех цветов, ножницы, булавки, иголки.

Среди всего этого изобилия, среди всего этого импортного и отечественного великолепия стояла мертвая тишина.

Кассирша остановилась, облизнула враз пересохшие губы.

Сияющие ножи из немецкой стали – полка с ножами так близко, всего лишь протяни руку и возьми нож, сожми его в кулаке.

Ну же! Давай!

Кассирша шагнула вперед и…

Увидела то, что лежало на полу рядом у самого прилавка.

Ноги в голубых кедах. Задранная штанина серого рабочего комбинезона.

Потрясенная кассирша сначала лишь тихо ахнула, не веря своим глазам, а потом, когда увидела ЛИЦО, закричала истошно и страшно на весь универмаг.

Звонок на мобильный раздался у Кати, когда она подходила к Главку. Утро… лужи… жара…

Кто это звонит ей? Работать совсем неохота. Вчера вернулась поздно, поздно легла, рано встала, а он…

Этот гангстер, этот стихоплет сдержал слово и проводил ее только до лифта. Обиделся, обманулся в ожиданиях, ничего, переживет. Или все еще страдает? Поэтому трезвонит спозаранку? Каким я там его «зельем» напоила?

– Алло, – Катя придала голосу кокетливую томность. Ну почему, почему, почему так хочется кокетничать с этим долговязым бандитом? Ей, черт возьми, капитану милиции!

– Екатерина, ты?

– Ой, кто говорит?

– Гущин. Ты у себя?

Катя едва не споткнулась: где, на чем это записать… сам начальник управления розыска звонит ей!

– Нет, но я уже на КПП, Федор Матвеевич, а что…

– Ступай прямо сразу во внутренний двор и жди меня у моей машины. Едем.

– Туда? – Катя похолодела.

– Туда. Елистратов только что звонил.

– Федор Матвеевич, опять то же самое?

– Опять двадцать пять, я спускаюсь через минуту.

Грузный Гущин спустился бегом (!) по лестнице, отдуваясь, как морж.

– Вот, сколько мужиков у меня в управлении, – сказал он уже в машине. – Сколько спецов, а обсуждать это чертово дело могу только с тобой… это ж надо…

– Это потому что я отлично понимаю, что это дело не совсем… то есть совсем не такое, как другие. Федор Матвеевич, что там? – Катя сразу же забыла про все на свете.

– Труп… как я и предполагал.

– И где?

– Там, где иголки продают, в отделе «Тысяча мелочей».

Больше вопросов Катя по дороге не задавала, видела – старику Гущину сейчас не до нее.

От слепящего солнца хотелось закрыть глаза. Водитель опустил «козырьки» в салоне.

Замоскворецкий универмаг снова оцепила милиция и закрыла для покупателей.

Часы на первом этаже молчали. И эта странная давящая тишина при том, что первый этаж был полон персонала и сотрудников МУРа, легла на сердце Кати тяжким камнем.

Здесь что-то не то… Во всем этом чертовом деле что-то изначально не то…

– Кто на этот раз? – спросил Гущин Елистратова, встретившего их на первом этаже.

– Уборщица. Гюльнар Садыкова. Она… наверху, на третьем… Эксперты и патологоанатом уже все там.

Полковник Елистратов взмок от пота. И не только жара стала тому причиной.

Катя держалась позади Гущина. Место уже, кажется, знакомое, привычное – все эти этажи, она исходила их и знает, где что продается, где что висит. Но одновременно словно видит все это впервые. И лица продавщиц… серые, как ткань их щегольской униформы.

– Кто тело обнаружил? – спросил Гущин.

– Там мои сейчас их всех допрашивают, пойдем взглянем сначала, ты опять же должен все это сам увидеть.

Увидеть…

Ужаснуться…

Не забыть…

Долго, долго помнить…

Уборщица лежала возле прилавка, раскинув тонкие смуглые руки. Черные волосы ее разметались по полу, глаза вылезли из орбит, кончик языка прикушен в муке удушья.

В лоб, щеки, в губы и в подбородок кто-то воткнул десятки острых булавок, образовавших на искаженном смертью лице причудливый жуткий узор.

– Осторожнее, – бросил Кате эксперт и за край поднял с пола маленькую картонную коробку.

Коробку из-под немецких булавок, разорванную пополам.

Гущин молча смотрел на тело, потом оглянулся по сторонам – отдел «Тысяча мелочей».

И Катя поняла, что он ищет.

– Федор Матвеевич, тут нет зеркал, нет примерочных.

– В мужском отделе есть, давай смотреть.

Он прошел в соседний отдел, отодвигая шторы кабинок, Катя следовала за ним по пятам.

Одна примерочная, вторая, третья, четвертая… К чему их столько, когда здесь пусто, когда тут никто ничего не покупает, все лишь умирают тут…

– Нет. Ничего нет. Никаких посланий, – Гущин смотрел в последнее зеркало последней по счету примерочной.

– Может, оттого, что у него в этот раз не оказалось губной помады? – тихо сказала Катя.

– Или не считает нужным повторяться.

– С ней… с уборщицей, все точно так же, как и тогда? Вы про булавки не говорили.

Гущин ослабил галстук.

– Иногда помнишь и знаешь, но не веришь до конца, что это было, – ответил он. – И что это повторится, придет, догонит тебя… догонит… С ней все точно так же, как и тогда. В тот раз там тоже была уйма иголок – эксперты, как мне рассказывали, потом на вскрытии их удалять замучились.

– Но все же кое-что по-другому, как я успела заметить, – сказала Катя.

Он посмотрел на нее вопросительно.

– Отдел «Тысяча мелочей» сейчас в другом месте, – Катя показала наверх. – Сами же говорили, что тогда он располагался на четвертом этаже.

Глава 33

НА ПРИРОДЕ

Солнце ужалило, как оса. Феликс Комаровский прикрыл ладонью враз обгоревшую кожу на шее. Отчего это его кожа такая нежная – чуть что, сразу на ней все высыпает – волдыри, прыщи, крапивница? Кто это сказал, кажется, незабвенная Искра… дряхлая Кассандра: «Это все дурная кровь».

Отчего это у него кровь дурная?

Хотелось спрятаться в тень – вон туда, где орешник так густо разросся. С прудов доносился гомон и смех, всплески и крики. Вот сейчас он дойдет до конца тропинки, и откроются пруды.

Кузьминский парк – сюда в жару устремляются горожане, чтобы провести день на природе. И хотя купаться в Кузьминских прудах категорически запрещено, в такой зной никто не обращает внимания ни на какие таблички с запретами.

Ну вот и пруды… Пляж похож на лежбище. Полуголые тела, прокопченные солнцем.

А ему, Феликсу, загорать нельзя. Отчего все же старуха сказала, что виновата «дурная кровь»? Много она всего болтает…

Феликс огляделся – вот тут, на пригорке, в тени больших парковых лип и дубов. Он сел на траву. Белые джинсы станут зелеными, тетке Еве потом отстирывать их в машинке.

Как она радовалась, когда они купили и втиснули на крохотную кухню новую стиральную машину…

И новый холодильник…

А с новой квартирой все, все пошло прахом…

Посреди пруда качалась резиновая надувная лодка. Феликсу внезапно так захотелось искупаться…

Скинуть с себя сейчас все, весь груз… смыть… и пот, и эту странную, совсем не утреннюю усталость, и… и все остальное тоже смыть, забыть хотя бы на несколько минут.

Он моментально разделся и в одних плавках двинулся к воде.

Пляж под ногами оказался не таким привлекательным, как издалека, – везде мусор, бутылки, обертки.

А вода – цвета горячего шоколада, взбаламученная у самого берега илистая жижа.

Но он все равно не побрезговал этой грязью, потому что там, дальше, на середине Кузьминского пруда, вода казалась чище, и только ради этого стоило плыть туда… туда…

Поплыл, неумело и часто загребая руками, стараясь держать рот закрытым.

Вода, солнце…

И ничего больше…

Вода, солнце… В это утро, в это летнее утро…

Искупавшись, он вылез на берег, собрал свою одежду и в мокрых плавках направился в глубь леса.

Надо снять с себя мокрое и надеть джинсы. А то можно, как говорит тетя Ева, застудить почки и вообще все, все, все…

Из кустов послышался смех, там обнималась парочка, и Феликс взял резко влево. Вот сюда, он раздвинул руками ветки, тут его никто не увидит.

Его окружали деревья – сплошная стена Кузьминского парка. И внезапно…

Он остановился, прижал руку ко лбу.

Солнце сквозь листву…

Изумрудный свет…

Цвет багряный, осенний…

Палые листья шуршат под ногами.

Он оглянулся по сторонам – деревья окружали его, как солдаты. А впереди открывалась маленькая прогалина, где трава и папоротник буйно разрослись.

Заброшенный, укромный уголок Кузьминского парка, сюда никто не ходил много лет.

Феликс прошел вперед. Вот сейчас… сейчас… то самое место… или ему все лишь почудилось, показалось, приснилось?

То самое место…

Деревья, прогалина и что-то, полное воды, но не пруд, пруд в стороне, вот уже и крики не слышны… Овраг, промоина с глинистыми обрывистыми краями.

Он прошел вперед, раздвигая руками папоротник и осоку, – только бы не споткнуться и не свалиться туда… вниз…

Но прогалина в Кузьминском парке была ровной, как стол, заросшей, захламленной, но ровной.

Никаких промоин и оврагов, никаких ям…

Лесная земля, пропеченная солнцем.

Феликс прислонился к нагретому стволу – все обман, иллюзия.

Он снова ошибся – здесь и сейчас.

И, возможно, ошибся тогда… Но он видел так ясно!

Глава 34

СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

– Задушена, как и предыдущая жертва. Ярко выраженная странгуляционная борозда на шее под подбородком. И опять нападение произошло сзади.

Катя слушала, что говорят эксперты, работавшие с телом.

– Мне нужен анализ всего, что у нее под ногтями, – сказал полковник Елистратов. – И насчет микрочастиц… пусть нам пока не с чем сравнить, но хотя бы проверим тождество с первым случаем.

«Хорошо бы тождество это самое с теми, прежними, случаями проверить, – подумала Катя. – Но как это сделать, если дела… уголовного дела нигде нет! МУР отыскать не может».

– Он изувечил ей лицо… – сказал полковник Гущин. – Это посмертные повреждения?

– Без сомнения, – эксперт очень осторожно пинцетом извлек булавку из губы уборщицы Гюльнар.

Словно занозу, острый шип… У Кати потемнело в глазах, она отвернулась. Сколько там этих заноз, этих шипов на ее лице…

– Следов крови практически нет, – эксперт осмотрел острие. – На коже только след укола…

– Он прилагал силу? – спросил Гущин.

Он… И опять все дело в интонации!

– Не слишком большую, булавки острые… Глубина проникновения невелика.

– Когда наступила смерть? – спросил Елистратов.

– Не менее четырнадцати часов назад, судя по состоянию тела.

– То есть Гюльнар Садыкова была убита еще до закрытия универмага?

– Или сразу же после закрытия, – сказал Гущин. – Ну-ка давай сюда того типа, который здание на охрану сдает, – Хохлова или как там его.

Кате, конечно, следовало бы поприсутствовать и на этом допросе торгового менеджера Алексея Хохлова. Но она не могла, она чувствовала липкий, давящий страх. Эти стены, этот потолок… Только не здесь, не сейчас, не перед лицом этой несчастной, где места живого не осталось, одни лишь серебристые жала, вонзенные в плоть.

Гущин тоже не стал ждать допроса менеджера Хохлова.

– Мне надо срочно уехать, – объявил он Кате, коротко переговорив о чем-то с Елистратовым. – И тебе тут нечего больше делать, у них тут работы снова на целый день. Возвращайся-ка ты в Главк… Вечером, когда они здесь все закончат, поедем в МУР… Может, и я какие новости добуду. Слушай, а это ты к чему заметила, что, мол, не все сходится с теми убийствами, отдел сейчас на другом этаже.

– Не знаю, но если это имитатор тут у нас… вы же эту версию не исключаете, Федор Матвеевич, правда? То он старается подражать буквально… ему важно название отдела «Тысяча мелочей», а не место… Иначе бы он… ну, этот имитатор, убил бы уборщицу на четвертом этаже, а не здесь, – Катя говорила сбивчиво.

– На четвертом нечего убирать, Гюльнар Садыкова туда никогда со своей шваброй не поднималась. А тело перетаскивать тяжело, – Гущин глянул на часы. – Ладно, я к сумасшедшим поехал, может, они что отыщут в своих сумасшедших архивах.

– Куда-куда?

– К Ануфриеву на Лубянку.

Катя в Главк не вернулась. Сидела под полосатым тентом в летнем кафе, смотрела на город, плавящийся от жары. Благо наступил уже обеденный перерыв.

Официантка принесла апельсиновый сок. А потом бутылку минеральной. Крохотные пузырьки газа лопались за холодным, покрытым испариной стеклом стакана.

Как убийца попал в универмаг?

Снова зашел перед самым закрытием, как простой покупатель?

А если убийство совершено уже после закрытия? Ведь только уборщица одна из всего персонала вместе с Хохловым приходила первой и уходила последней.

Как убийца вышел наружу?

Как он выходил тогда – в июле восьмидесятого и сейчас?

И потом еще… что-то чрезвычайно существенное… да, это же именно Гюльнар Садыкова сказала тогда, что видела машину Иннокентия Краузе ночью возле универмага. Она была важной свидетельницей, а теперь вот убита.

Если бы это дело находилось в производстве областного Главка, так просто можно было бы узнать все детали расследования. А тут МУР… они все там такие крутые, с таким самомнением гипертрофированным… Достаточно на оперов с Петровки глянуть: мы и без вас все знаем, у нас свой «фирменный» метод расследования, знаменитый «муровский» подход…

А в результате…

Странно, никто из сыщиков и экспертов ни разу не упоминал дело восьмидесятого года. Что же, они не знают о нем? Елистратов не говорил своим подчиненным? Или же, раз нет дела, нет и сравнений? Все как-то на уровне мифа… да-да, мифа…

Замоскворецкий универмаг порождает темные мифы…

Они… те, кто там работает, боятся находиться в здании после темноты.

Катя вернулась на работу в четыре часа, включила в кабинете кондиционер, открыла ноутбук и даже наскоро слепила статейку для «Вестника Подмосковья» – профилактические советы о том, как обезопасить себя в местах массового летнего отдыха.

А что, если Гущин забыл про нее и не возьмет с собой в МУР?

Но Гущин оказался человеком слова.

– Екатерина, готова? Спускайся.

– Федор Матвеевич, есть новости от Ануфриева? – воскликнула Катя в трубку.

– Сама все скоро узнаешь. Ты у меня по этому чертову делу вроде как доверенное лицо, только не болтай лишнего. И если напишешь об этом деле хоть чертову строчку в этих своих чертовых газетах, я за себя не ручаюсь.

– Ни, ни, ни, я понимаю, я ничего об этом деле не напишу, обещаю вам. Только бы вам и Елистратову… нам всем бы его раскрыть!

«А что все-таки говорят на этот раз свидетели? Персонал?» – этот вопрос так и вертелся у Кати на языке, когда она проходила через КПП Петровки, 38. Еще одна цитадель в центре Москвы, огороженная глухой стеной, сколько же их таких понастроено. Но задать свой вопрос полковнику Елистратову она не успела. Потому что низенький и полный начальник отдела убийств МУРа во всем блеске явил тот знаменитый напористый… нет, нахрапистый стиль оперативной работы, которым так кичится столичный уголовный розыск. Тысяча дел – в одно время, все версии, все доказательства отрабатываются одновременно и параллельно, у каждого сотрудника – свой участок работы, за который он отвечает – плохо ли, хорошо, одному шефу известно, из каждого кабинета доносится гул голосов, кого-то допрашивают, хлопают двери, звонят беспрестанно мобильные телефоны, кто-то входит на доклад, кому-то устраивают разнос, чья-то бедная буйная голова, срубленная в горячке, катится, катится по коридору…

Ну, по поводу срубленной головы это, конечно, перебор, метафора. Но Кате, оглушенной, даже слегка растерявшейся от всего этого криминально-оперативного действа, и правда так показалось.

Итак, что же на этот раз показывают свидетели?

– Хохлов у нас, бьемся с ним уже третий час – вон в двухсотом кабинете с двумя моими, и следователь там из прокуратуры, – Елистратов вел их по коридору МУРа, распахнул дверь в кабинет – там два дюжих оперативника, взмокший от пота следователь в голубом шерстяном кителе, два мощных вентилятора на столах, а на стуле – менеджер универмага Алексей Хохлов, и выражение лица у него такое, словно он очень, очень, очень не хочет находиться в этой компании.

– Ну что?

– Работаем пока.

Елистратов закрыл дверь.

– Вот так, слыхали? Твердит одно и то же – я ее, то есть уборщицу Гюльнар Садыкову, не видел. Думал, когда заглянул в раздевалку, что она уже закончила уборку и ушла домой. Это при том, что они практически в одно время всегда, по показанию других сотрудников, приходили утром и уходили вечером. Он ее не видел! Она, мол, где-то убиралась, в отделах, а он находился у себя и потом, как обычно, сдал здание на пульт.

– А кто вообще последний раз видел уборщицу из персонала? – спросил Гущин. Еще в машине Катя заметила в его руках кейс. С ним он не расставался и сейчас.

– Продавщица Слонова, по ее показаниям, где-то в начале восьмого. Уборщица пришла на ее этаж, а затем ушла.

– На третий, в отдел «Тысяча мелочей»? – спросила Катя.

Елистратов смерил ее взглядом.

– Нет, на первый, якобы в свою подсобку, то ли за моющим средством, то ли за порошком.

– Но там подвал и другой подвал…

– Там мы снова все осмотрели. Черт, я никак в мэрии схемы коммуникаций не могу добиться, – Елистратов покачал головой. – Там ничего подозрительного. И потом, все улики указывают на то, что ее убили именно на третьем этаже, а не в подвале.

– Думаешь, Хохлов врет? – спросил Гущин.

– А что мне еще остается думать? Он и она – только они двое всегда покидали универмаг последними. На этот раз ушел он, она, как мы видим, осталась в здании. Он даже толком не проверил! Постановка на пульт вневедомственной охраны прошла согласно контрольному времени, в этом все сходится с его показаниями, а вот дальше…

– А что дальше?

– Ну, например, он наотрез отказывается сообщить, где и с кем он находился после того, как закончил работу. Мы продавщицу Петрову Веронику допросили. Согласно показаниям других сотрудников – еще прошлых показаний, с того, первого раза, – Петрова и Хохлов находятся в близких отношениях, любовники, кассирша показала, что они якобы даже живут вместе время от времени. Мы спросили у Петровой: с вами был гражданин Хохлов? Так вот она этого не подтверждает. А он отказывается с нами обсуждать этот вопрос. Спрашивается, почему? На работу, по показаниям персонала, он опоздал. Открывал универмаг и снимал с охраны, когда большинство сотрудников уже подошло к дверям, к закрытым дверям. Я хочу знать, где он был с девяти вечера и до утра. И я это узнаю.

– Разные могут быть причины, почему он оказывается говорить, – заметила Катя осторожно.

Елистратов снова смерил ее взглядом. Делал он это очень забавно – Катя была выше маленького полковника на целую голову, но он этого демонстративно не замечал. Или делал вид.

– Товарищ полковник, там юрист Краузе приехал, по нашему вызову, с КПП звонят, – из кабинета с мобильником в руке высунулся, как филин из дупла, оперативник.

– Давайте его сюда к нам.

– Тут такое дело, там и его мать приехала. Некая Ольга Аркадьевна Краузе, пожилая, вроде как даже с адвокатом уже, – оперативник кашлянул, – на них пропуска нет. И этот Краузе, сын, как увидел ее – с ним прямо истерика там, на проходной. Не пойми что творится.

– С ним пока что вы беседуйте, а мамашу к нам. Ко мне немедленно, – Елистратов открыл дверь в свой просторный, затененный жалюзи кабинет. – Знакомая фамилия, а, Федя?

Гущин сел на стул под кондиционером, Катя выбрала себе кресло у окна. Посмотрела на кейс у ног Гущина. Если там уголовное дело, добытое в «ненашенских» архивах, так что же он его не достает?

Но Гущин что-то не спешил.

– Место одно и то же, – сказал он. – Надо установить датчики видеонаблюдения. Это в случае дальнейшего развития ситуации облегчит нам задачу.

«В случае дальнейшего развития ситуации» – опять вся соль в интонации! Катя поежилась, нет уж, только не это.

– Скрытно, ты имеешь в виду? – Елистратов достал из ящика стола гаванскую сигару (!), отрезал кончик и сунул ее себе в рот. – А в качестве кого я своих туда пошлю из оперативно-технического? В качестве сантехников? Трубы у вас текут? Мне ж по всему зданию камеры нужны, а не только в туалете и в подвале. Любые работы в здании должны быть согласованы с владельцем, с Шеиным. Это ж памятник архитектуры, будь он неладен. А там один монтаж аппаратуры часа два займет – как сделать это секретно? Это не квартиру или офис вскрыть, «жучков» понатыкать.

– А если с вневедомственной договориться, вскрыть ночью здание?

– Они ж материально ответственны, кто на это пойдет? Универмаг, полный товаров. У них договор. К тому же код постановки на пульт только у Хохлова и у Шеина, еще у его помощника. Без кода здание с охраны не снять, сигнализация сработает, и они об этом узнают. Информация все равно моментально утечет. А если убийца кто-то из персонала или из окружения Шеина, или он сам причастен… Все насмарку сразу при малейшей утечки, мы только навредим – себе же.

– Мы должны понять, как убийца покидает здание, – сказал Гущин. – Не через стены же он сейчас проходит… и тогда проходил!

– Да мы опять там все сегодня обыскали! Оба подвала, подсобку, хозяйственный двор. Там у них все на кодовых замках сплошных! – Елистратов пожевал сигару. – Чего ты от меня хочешь? Я и так делаю все возможное. Ты-то вот что мне полезного привез, Федя?

– Гражданка Краузе в приемной, – доложили по громкой связи.

– Я жду, давайте ее сюда. – Елистратов поднялся из-за стола.

Когда Ольга Аркадьевна Краузе вошла в кабинет, поднялся и полковник Гущин.

Катя смотрела на эту даму… на эту удивительную во всех отношениях даму с живейшим любопытством.

Средиземноморский загар на увядшей коже – скорее всего, искусно подобранный «бронзат», великолепная прическа. Совершенно «девичье» летнее платье с узором от «Этро», босоножки на умопомрачительной платформе, жилистые руки – все в массивных браслетах от «Шанель». А лицо… а улыбка… Счастлива та женщина, которая в свои семьдесят может позволить себе выглядеть вот так дорого, шикарно и все же немножко забавно.

– Прошу вас, проходите, садитесь, – Елистратов со своей изжеванной «гаваной», кажется, был тоже того… поражен, смущен.

– Вот сюда садиться? Спасибо, тут удобно, – Ольга Аркадьевна села, положив на колени изящную сумку. – По какому поводу задержан мой сын Иннокентий, можно узнать?

– Он не задержан, – Елистратов покачал головой. – Он вызван на допрос. Мы допрашиваем всех сотрудников универмага, где сегодня произошло уже второе убийство.

– Какой ужас! – Ольга Аркадьевна посмотрела на них. – Но мой Иннокентий никогда не работал в универмаге.

– Он юрист Шеина, нам его мнение очень полезно. Простите, а как вы узнали, что он у нас? Хотя глупый вопрос… он же ваш сын, он вам позвонил.

– Ничего он мне не звонил. Бешеный! – Ольга Аркадьевна передернула костлявыми плечами. – Мы в дикой ссоре со вчерашнего дня. Это Борис мне сказал… Борис Маврикьевич Шеин мне позвонил и сообщил. Но я не по поводу сына к вам сюда приехала с адвокатом. Иннокентий сам должен решать свои проблемы, это ему в его возрасте полезно. Я по другому вопросу.

– По какому же? – спросил Гущин.

Кате показалось: вот сейчас он хрипло, как парижский комиссар Мегрэ, добавит в конце фразы «мадам».

– Насчет Лешеньки Хохлова, – Ольга Аркадьевна улыбнулась накрашенными губами – светло и дерзко. – Мальчика, менеджера… он, кажется, в переплет тут у вас попал, а? Он мне звонил – прямо в панике, он благородный юноша и не станет компрометировать женщину даже под угрозой…

– А простите, кем доводится вам Алексей Хохлов? – спросил Гущин.

Мадам…

Елистратов многозначительно жевал свою «гавану».

– Да бросьте вы… Он мой любовник. Утеха печальных дней моего вдовства, ну и так далее – все по списку, – Ольга Аркадьевна еще шире улыбнулась. – Вы хотите знать, где он был вчера вечером, ночью и до утра? У меня, со мной. В моем доме. Если надо – приезжайте ко мне, допросите мою горничную, она подтвердит. Уехал от меня утром, у нас на Рублевке всегда пробки, потому и опоздал.

– Спасибо, что вы сделали это заявление, – сказал Елистратов. – Собственно, мы его ни в чем и не подозреваем… просто разбираемся. А ваш сын Иннокентий, где находился он?

С момента скандала в «благородном семействе» и бегства Иннокентия Краузе из дома матери прошло менее половины суток. Но кто об этом знал из них, кроме нее?

– Они с женой Василисой приехали ко мне. Надо же когда-то навещать мать, правда? Мой сын был у меня. Если хотите – спросите его жену, я дам вам ее мобильный.

– Благодарю, вашего слова достаточно, – ответил Елистратов.

«Все равно ничего не проверишь теперь и не опровергнешь, – подумала Катя. – Мать и жена… любовница – самое непрошибаемое алиби. Если только прислуга ее что-то сболтнет, да нет, вряд ли, в домах на Рублевке прислуге платят хорошо».

– Ольга Аркадьевна, спасибо, что помогли нам разобраться, но раз уж вы сами к нам сюда приехали, не поможете ли еще в одном вопросе? Как мы знаем, вы в прошлом долгое время являлись директором Замоскворецкого универмага, – Елистратов крепко прикусил свою «гавану».

– Работала, и не только директрисой, сначала простым товароведом, потом старшим товароведом… Столько лет прошло, а все так ясно… Иногда, когда засыпаю, словно путешествую по тому нашему старому универмагу, – Ольга Аркадьевна вздохнула. – Это я сейчас такая – старая, ленивая, а тогда… энергия ключом… все доставали, абсолютно все… Ни у кого в Москве не было, может, только в ГУМе… в спецсекции, а ко мне поступало. Не для всех, конечно, сами понимаете… Да вы молодые тогда были, молодым все равно, а нам… Ну, конечно, трения возникали с ОБХСС… И тут у вас со мной беседовали, на Петровке… Пару раз. Здесь тоже все сильно изменилось, компьютеры, компьютеры… Тогда без компьютеров умели дела делать.

– Но дело о тройном убийстве сотрудников универмага в июле восьмидесятого года так и осталось нераскрытым, – заметил Гущин.

– Я знала, что вы об этом скажете, – голос Ольги Аркадьевны изменился. – Чего мне только стоило это проклятое дело… Маньяк… как мы боялись тогда, вы не представляете себе, а даже сказать кому-то нельзя было, нам всем велели молчать. Я вечерами перед закрытием собирала всех внизу и – верите, нет, как овец по головам пересчитывала, чтобы уверенной быть, что никто не задержался ни на минуту. Ходили только по двое – в подсобку, в подвал, да и на этажи тоже. В отделы, в секции, их же… убитых на этажах нашли… Ой, как вспомню сейчас… Лида Макарова – товаровед… такая хорошая женщина, муж ее бросил… Уборщица наша Сима… как ее фамилия была… татарка… Касимова, исполнительная, аккуратная. И продавщица мороженого Валентина Грач, эту я хуже знала, она у нас недолго работала, пришла к нам устраиваться, потому что жила рядом с универмагом. Бойкая такая бабешка…

Она говорила, а Елистратов быстро писал в своем блокноте.

– И так почти все лето, август, осень, зиму… ждали все чего-то страшного… повторения? К счастью, ничего не случилось. И все как-то вернулось на круги своя, но уже не так, как прежде. Совсем не так. – Ольга Аркадьевна полезла в сумку и достала сигареты и зажигалку. – Можно курить? Ах да, вы же сами с сигарой, приятно, когда мужчина любит хороший табак. – Она щелкнула зажигалкой, прикурила, затянулась.

– Кого-то конкретно в этих убийствах тогда подозревали? – спросил Гущин.

– Вы это у меня спрашиваете? Вы, милиция?

– Мы ищем всех, кто может хоть что-то вспомнить. Столько лет минуло. Кто из ваших бывших сотрудников мог бы нам помочь?

– Да я и не знаю, все умерли… Я ведь самая молодая тогда была директриса-то… А наши все – Эммануил Адамыч, мой зам, ему тогда уже пятьдесят пять, а в прошлом году, я слышала, рак его сожрал, на Ваганьково в семейной могиле лежит. Гюзель Гейдаровна… ой, сколько нас с ней, бедной, по инстанциям таскали – от исполкома до парткома… Она к сыну уехала, у нее сын нефтяной магнат, они, кажется, сейчас в Дубае постоянно живут. Да она совсем уж старуха… Даже не знаю, кого вам посоветовать. Иногда беру свои старые рабочие телефонные книжки, смотрю – этих нет, тех нет…

– А среди сотрудников универмага какие разговоры тогда ходили, не помните? – спросил Елистратов.

– Какие разговоры… Ну, во-первых, никто не верил, что это кто-то из наших. Понимаете, у нас тогда был женский коллектив, мой зам Эммануил Адамович да экспедитор Сеня Симкович, он тогда еще учился заочно в Институте торговли, студентик, – вот и вся наша мужская половина.

– Этот Симкович, не знаете, где он сейчас?

– Погиб в автокатастрофе буквально на следующий год. Отец ему «Жигули» подарил, ну и… паренек с управлением не справился – где-то в Малаховке, кажется, они там дачу имели.

– Но универмаг посещали десятки, сотни людей.

– Конечно, столько покупателей, такие очереди! Из мужчин у нас были еще рабочие, они у меня тогда хоздвор в порядок приводили, электрик, грузчики. Да их всех проверяли тогда, так проверяли… прямо по списку, я же помню.

«Только вот где этот список, где дело?» – подумала Катя.

– То есть в вашем коллективе тогда были уверены, что убийца – со стороны?

– А это и в вашем коллективе, – внушительно произнесла Ольга Аркадьевна, – были бы уверены, случись что-то подобное тут у вас. Такой ужас, такое зверство… Эти жуткие иголки, которыми он ей все лицо утыкал… А Валентину, продавщицу мороженого, ножом в живот и в шею… Столько крови на ступеньках… Маньяк, ваши тогда искали маньяка, навроде Чикотило… Правда, про Чикотило мы тогда и не слыхали, но все равно. Оттого тогда такой шухер был – и в управлении торговли, и в горкоме… Боялись за Олимпиаду, боялись, что до самого верха информация дойдет.

– А нынешний хозяин универмага – Шеин, кем он работал тогда?

– Боря? Он поначалу протирал штаны в управлении торговли. Делал карьеру управленца среднего звена.

– Но в универмаге вашем он бывал?

– Конечно, с проверками, то есть в составе проверок как секретарь, он же молоденький тогда был совсем. Но связями уже обрастал, и они ему по жизни всегда помогали. В Москве ведь нельзя обойтись без связей. Это сейчас все старые связи пытаются разрушить, выпихнуть нас… наше поколение…

– А еще о чем говорили тогда у вас?

– О том, как этот маньяк сумел уйти, скрыться в ту ночь. – Ольга Аркадьевна потушила сигарету в пепельнице. – Не через двери, потому что они на сигнализации стояли, не через окна, потому что и там сигнализация не сработала, не через подвал, потому что…

– Что, потому что?

– Потому что нижним подвалом мы вообще никогда не пользовались, он был наглухо закрыт и опечатан, и не нами.

– А кем же?

– Из КГБ приезжали и что-то делали внизу. А потом все заперли и опечатали. Там же ветка метро правительственная проходила под нами, и сейчас, наверное… Станция метро наша ближайшая, она же еще при Сталине… там прямой выход из Кремля – две улицы всего нас от Кремля отделяют.

Собственно, на этом допрос закончился. Елистратов галантно проводил Ольгу Аркадьевну в приемную – вместе с адвокатом дожидаться явления сына Иннокентия и любовника Хохлова.

– Высший класс женщина, – крякнул полковник Гущин. – И она за все эти годы ничуть не изменилась. Даже лучше стала.

Катя машинально кивнула – да, старина, возможно, возможно… Итак, слова о том, что было «при Сталине», оказались последними. Или нет, совсем уже, как говорится, «вдогонку» Елистратов задал Краузе еще один вопрос: «А не припомните, в то лето перед убийствами… ничего подозрительного или странного не происходило в универмаге?»

Да, да, именно это он и спросил! Но интонация его оказалась самой обычной, и ничего он в этой своей фразе не подчеркивал, не выделял – будничный вопрос «на посошок».

– Ой, да разве сейчас вспомнишь… столько лет… Ничего, все было нормально до той ужасной июльской ночи. Хотя… знаете, это наше торговое, чисто внутреннее… мы даже в милицию не заявляли… Я не хотела поднимать шума, потому что коллектив… бросать тень на коллектив мне – директору… Понимаете, у нас время от времени начали происходить мелкие кражи… Мы сначала грешили на покупателей, но кражи были в тех местах, куда покупатели не заходят… Это всегда неприятно, понимаете… Мы с моим замом хотели сами разобраться, если надо – за руку поймать воришку… Но потом все прекратилось.

Ушла. В кабинете остался лишь тяжелый и пряный шлейф ее духов. Гущин ослабил галстук, расстегнул воротник сорочки. Наклонился, открыл кейс, извлек из него…

Катя ожидала уголовное дело – то самое, неуловимое и долгожданное, легендарное! Но в руках полковника – лишь тоненькая папка, а в ней два пожелтевших листочка.

– Вот и все, чем пока порадовал нас ненашенский архив, – усмехнулся Гущин. – Мадам Краузе…

Катя ослышалась или он правда сказал это тоном комиссара Мегрэ – мадам?..

– Она и то больше информации выдала вот сейчас.

Елистратов вернулся. И у него под мышкой оказалось пухлое уголовное дело – тоже явно архивное, судя по виду.

– Ну-с, сынок Краузе пока еще чуток у моих орлов помаринуется, попсихует, а мы тут быстренько проведем небольшой сравнительный анализ. – Он сел и наконец-то закурил свою «гавану». – Ну, Федя – хвались.

– Нечем хвалиться. Ануфриев отпуск догуливает, сказал, что в Москве ждать его дней через пять. Я ему оставил всю контактную информацию по универмагу. А это… это вот по другим каналам – там же, но… как видишь…

– Что они, и у себя в архиве дела не нашли?

– Нашли только некий отчет и прилагаемый к нему список лиц, в отношении которых должна была проводиться проверка в связи с тройным убийством.

– Фамилии? Ладно… Краузе нам фамилии потерпевших сказала, я записал: Лидия Макарова – товаровед, уборщица Серафима Касимова и продавщица мороженого Валентина Грач… Эта еще, оказывается, и жила где-то рядом, в том районе… Теперь я называю тех, кто в нашем нынешнем списке, по нашему уголовному делу. А ты, Федя, смотри тот, из архива, – ищем совпадения. Итак – владелец Шеин…

– Есть в списке.

– Помощники его – Краузе Иннокентий и Марк Южный…

– Нет. Оно и понятно, тогда они мальцы еще были.

– Краузе Ольга…

– Есть в списке.

– Продавщицы Слонова, Петрова, потерпевшая Садыкова, потерпевшая Ксения Зайцева.

– Нет, ничего похожего.

– По тому факту с рапортами вневедомственной охраны, что ты мне звонил… свидетельница Сорокина Искра Тимофеевна.

– Есть такая в списке, – Гущин близко к глазам держал пожелтевший листок. Близорук стал, а очки постоянно забывал у себя в кабинете.

– Хохлов?

– Нет. Ему сейчас тридцать всего…

– Тогда по нашему нынешнему списку у меня все. Что у тебя?

– Тут еще восемнадцать фамилий. Кто такие – одному богу известно, скорее всего, из тех, о ком упоминала Краузе, – экспедиторы, техники, слесари, грузчики – все, кто посещал универмаг в связи с работой. Ага, вот тут фамилия Семен Симкович… Она его называла… Жлобин Виктор, Самойленко Петр, Львов – имя не записано… Сидоров Георгий… Забелло Марк… Имя такое же, как у нас… Маньковский Матвей, Ванин Сергей, Прохоренко Виктор, Гасанов Алибек, Гасанов Алихан, Гасанов Муслим… тут против них пометка – данные военной комендатуры. А это, наверное, братья и к тому же военнослужащие, там казармы рядом, они тогда и солдат проверяли… остальные – женщины: Павлова О., Павлова С., Султанбекова Гюзель… это та, с которой Краузе по инстанциям ходила, Дора Бош, Маслякова Алла и Хитинкина Анна.

– М-да, – Елистратов выпустил кольцо дыма и подмигнул приунывшей Кате. – Что? Считаешь, все бесполезно, пресса, а?

– Тут только одни фамилии, – Катя тяжко вздохнула. Что проку в том списке?

– Мы сейчас еще фамилий набросаем, – Елистратов открыл пухлое уголовное дело. – Вот это то самое… об убийстве бывшей балерины Большого театра, происшедшее в марте, то есть за несколько месяцев до интересующих нас событий, так и оставшееся нераскрытым. Тут мне ребята список составили – кто тогда был допрошен, кто входил в число свидетелей по делу, потому как в качестве подозреваемого никто не привлекался… Итак, потерпевшая Маньковская Августа Францевна… Так, у нас эта фамилия уже звучала…

– Маньковский Матвей, – Гущин пометил у себя в списке галочкой.

– Есть тут такой… допрошен… Допрос от 13 марта восьмидесятого года. Маньковский Матвей… двадцать два года… Это родственник ее. Внучатый племянник… Его признали потерпевшим? Нет… тут потерпевшей признана некая Комаровская Адель, сорок четыре года… адрес… Они на Большой Ордынке жили… вот допрос ее мужа, Комаровского Александра… Допрошен дважды. Что тут значится в протоколе?.. Ага… «Моя жена является племянницей гражданки Маньковской…» Здесь еще поручения в детскую комнату милиции на вызов сотрудника – оказание помощи в беседе с несовершеннолетними… Девочки Кристина и Ева… четырнадцати и тринадцати лет… Это все родственники той убитой старухи. Ладно, это родственники… кто тут еще у нас по списку… Так… Львов Станислав…

– В списке есть Львов, только без имени.

– Он у нас кто?.. Водитель машины «Волга»… Старуха пользовалась его услугами – к врачу, в поликлинику… Так, еще кто?.. Жлобин Виктор…

– И этот есть в списке.

– Водитель такси… Эти допросы надо изучить хорошенько. Султанбекова Гюзель Гейдаровна… А это дама из универмага… Что в ее допросе? «Августу Францевну я знаю много лет, наши семьи знакомы с довоенного времени…» Жаль, что она теперь где-то в загранке болтается, много чего старуха могла бы поведать…Так, еще одна фамилия… Сорокина Искра Тимофеевна.

– Во всех трех списках фигурирует! – хмыкнул Гущин. – Еще кто?

– Ванин Сергей…

– Есть такой.

– Электрик ЖЭКа… Черт, он даже задержан был на трое суток… Потом отпущен, с этим допросом надо разбираться… Некая Волкова Ольга…

– Такой нет.

– Сотрудница собеса… Так, что тут у нас… приносила пенсию, покупала продукты, иногда помогала по хозяйству… Здесь и еще одна допрошена дважды – Капитолина Грушко… ой, да ей тогда уже семьдесят восемь было… Это кто такая? Приходящая домработница балерины… Что говорит старушка? «В марте этого года седьмого числа я была госпитализирована в Четвертую Градскую больницу с острым приступом желчнокаменной…» Так, понятно, на момент убийства балерины она в больнице лежала… И кто еще у нас в списке… Ага, это уже интересно…

– Кто? – спросил Гущин.

– Владелец универмага Шеин Борис… Допрос от 17 марта, допрос от 20 марта и допрос от 22 марта… Молодой был тогда, не больше тридцати лет, а бабке под восемьдесят… И что говорит?.. «Августу Францевну знаю около года, познакомились у общих знакомых на дне рождения…»

– Он тоже во всех трех списках, – сказал Гущин. – Но в принципе все это пока только анализ. Практически это нам ничего не дает.

Глава 35

МАМЕНЬКИН СЫН

Иннокентий Краузе вошел в кабинет Гущина с выражением человека, которого слишком долго заставили ждать. Катя вспомнила, что говорил о нем оперативник: Краузе устроил на проходной бучу, едва лишь увидел, что и мать его приехала на Петровку, 38. Но сейчас в облике этого высокого, худощавого, хорошо одетого мужчины ничто не указывало на то, что этот лощеный тип с телефоном iphon в руке может запросто устроить в официальном учреждении семейный скандал.

– Садитесь, Иннокентий Григорьевич, прошу, – Елистратов вежливо указал на стул. – Простите, что побеспокоили. Но в связи с трагическими событиями в универмаге, принадлежащем вашему шефу Шеину, мы допрашиваем всех без исключения. И с Шеиным на днях мы тут беседовали. Правда, это было еще до второго убийства. А сейчас ситуация в корне изменилась.

– А я не понимаю, в чем суть изменений? Одно, два убийства… в конце концов, речь идет о человеческой жизни… Или у вас какой-то особый счет, все дело в количестве?

Голос Краузе звучал вежливо, но… И опять все дело в интонации! «Адвокат, – подумала Катя, – деляга, будет тут словами жонглировать».

– Дело не в количестве, уважаемый коллега, дело в обстоятельствах, в неких поразительных совпадениях, – Гущин со своего места вмешался – вполне, впрочем, миролюбиво. – Мы вот сейчас с вашей матушкой одно старое дело вспоминали – об убийствах в этом же самом универмаге. Какой-то он у вас прямо заколдованный!

– Это не мой универмаг. Я туда заезжаю от силы раз в месяц, а то в два, когда надо документы для налоговой проверить, – Краузе откинулся на спинку стула. – А моя мать… Она сюда к вам в прежние годы приезжала запросто, сколько у нее знакомых тут было среди самого высшего руководства – все старались дружить с директором Замоскворецкого универмага, сколько барахла она вашим доставала… особенно ОБХСС… Да и не только вашим. А дипломаты? Артисты? А партийных сколько… Я пацан был, а не забыл – телефон у нас дома порой просто разрывался: «Маму позови… маму позови…» Все это давно ушло, а она все это помнит, ну я тоже… Поэтому не очень люблю это место, честно говоря, – универмаг. Это все из той, прошлой жизни. Сейчас у нас совсем другая жизнь.

– Это хорошо, когда перемены к лучшему, – сказал Гущин.

– Что можете сказать нам о происшествиях в универмаге? – Елистратов решил «закруглить» разговорчивого юриста.

– Ничего. Только то, что я слышал от персонала. Убили покупательницу, а потом уборщицу.

– Уборщицу Гюльнар Садыкову вы знали?

– Знал? Я? Уборщицу? – Краузе усмехнулся. – Я ее видел там. Ползала по этажам со своими тряпками.

«И она тебя видела… то есть твою машину в ту ночь, – подумала Катя. – А теперь вот она мертва».

– А покупательницу Ксению Зайцеву?

– Нет, никогда такой фамилии не слышал.

– Вот ее фото, – Елистратов протянул ему снимки.

– Нет. Я ее не знаю, никогда не встречались.

– Вы сами водите машину? Или у вас шофер?

– Я сам вожу отлично. И никогда не нарушаю правила.

– Какой марки ваша машина?

– «БМВ». Последняя модель.

Елистратов, низко склонившись над столом, что-то записал. «Вот сейчас спросит: «А как ваш «БМВ» оказался в ночь убийства Зайцевой рядом с универмагом? Машину видела ныне покойная уборщица», – подумала Катя. Затаила дыхание… ну… ну же, давай, пусть опять вся соль будет скрыта в интонации – твоей, полковник, и его…

– У вашего шефа Шеина хорошо идут дела?

Вопрос прозвучал из другой оперы.

– Да не жалуется. Отчетные финансовые документы всегда в порядке, с арбитражем стараемся не связываться.

– По нашим данным, он чрезвычайно дорожит зданием универмага. Мы тут справки навели, за короткое время он скупил все помещения хоздвора, принадлежавшие различным собственникам, причем арендаторам, чей срок аренды еще не закончился, выплатил двойную компенсацию с тем, чтобы они убрались оттуда… Последнее приобретение его – продуктовый магазин, непосредственно примыкающий к зданию.

– Там каждый метр земли на вес золота. Самый центр Москвы.

– Да, он нам тоже так объясняет свой интерес к этому обветшавшему строению.

– Универмаг – памятник архитектуры.

– Вы юрист. Скажите, в чем настоящая причина?

– Я вам уже сказал. Да мне тоже кажется, что Шеин неровно дышит к этому месту. И дело не только в дорогой земле. Может, это связано с воспоминаниями юности?

– Насколько я понял, ваша семья… ваша мать знакома с Шеиным давно?

– Они вместе работали еще в советской торговле, – Краузе усмехнулся. – Я пацан был, не мне судить, но, кажется, наш Борис Маврикьевич в годы своей юности активно искал покровителей… покровительниц… Тогда система торговли была чем-то вроде закрытой масонской ложи. Связи и рекомендации… смешно, но знаете, это до сих пор работает – еще те московские связи, те рекомендации, те семьи… Правда, стало что-то слишком много питерских товарищей, и они как-то это не секут, толкаются локтями, а зря… Москва всегда останется Москвой.

– Шеин в молодости был знаком с пожилой женщиной, бывшей балериной – некой Августой Маньковской. Ваша семья ее не знала?

– Нет.

– Она жила в доме… серый дом возле универмага.

– А, «генеральский»… Старуха-балерина… Что-то я припоминаю… Шубы у нее были норковые до пят и палка… Знаете, такая вычурная, с рукояткой, инкрустированной янтарем… Видел ее пацаном, ребята во дворе болтали, что она любовница была какого-то маршала…

– А где вы жили в то время?

– На Пятницкой улице, пять остановок на троллейбусе. Я к матери на работу приезжал и пацанов знал окрестных. Там площадка, футбол – во дворах, – Краузе усмехнулся и потер подбородок. – Как начинаешь вспоминать… как жили… А куда денешься – детство… Детство – это наше все.

– А про те старые убийства, Иннокентий Григорьевич… – начал было Гущин.

– Мать никогда со мной об этом не говорила. Мне всего тринадцать тогда исполнилось, она оберегала меня.

– Я понимаю, но…

– Потом, конечно, обсуждали… Маньяк, животное.

Маньяк… Он произнес это буднично, с каким-то даже безразличием… деланым, как показалось Кате.

– А при чем все это сейчас? Все эти воспоминания? – спросил он после паузы.

– При том, что мы усматриваем некую связь.

– Какую же?

– Ну скажем – единство места, – ответил Гущин.

– А, понимаю. Вряд ли… столько лет прошло. Мне вот уже за сорок, а этому типу должно… Нет, как юрист я в это не верю.

– Возможны и другие варианты.

Краузе посмотрел на Гущина.

– Да, конечно, возможны, вам виднее.

– Где вы находились в ночь первого убийства? – спросил Елистратов.

– Тогда, тридцать лет назад, или сейчас?

– Сейчас.

– И тогда, и сейчас – дома. Тогда с мамой, сейчас с женой. Мы все наши вечера проводим вместе с женой, у меня на редкость счастливый брак.

– По нашим данным, вашу машину видели в ту ночь во дворе того самого «генеральского» дома.

– Кто это вам сказал?

«Чисто адвокатский вопрос, но на такие вопросы не дают ответа следователи и опера», – подумала Катя.

– Уборщица Гюльнар Садыкова, ставшая по странному стечению обстоятельств второй жертвой, – Елистратов решил нарушить правила.

– Она ошиблась, бедняжка. Как она могла узнать мою машину, когда я лично… я с трудом могу узнать ее на фото? Я ее видел мельком, и для меня, простите, все азиаты вообще на одно лицо, я их не различаю.

– И все же, что вы можете по этому поводу показать?

– Ничего. Она ошиблась.

«Она не ошиблась, – сказала Катя сама себе, – она правду сказала, только вот очной ставки между вами уже не проведешь».

– А вчера с восьми вечера до девяти утра где вы находились?

– Я обязан отвечать?

– Желательно, конечно, вам же нечего скрывать?

– Я приехал к матери вместе с женой. Мы решили провести на Рублевке все выходные. Надеюсь… надеюсь, мать моя вам это сейчас подтвердила?

Катя смотрела на его лицо. Он лгал им. Странное чувство возникает, когда кто-то лжет, – не по-взрослому, не по-адвокатски, а вот так – откровенно, почти по-детски, как маменькин сын, стараясь изо всех сил это скрыть.

Глава 36

ЧЕГО ТАК ВСЕ БОЯТСЯ?

– М-да, фрукт этот Краузе-младший, – хмыкнул Гущин, когда допрос завершился.

– Наблюдение за ним установить? – Елистратов жевал «гавану». – Он всего в одном списке у нас, а Шеин вон в трех сразу… За кем приоритеты? Правда, есть еще показания убитой Садыковой, увы, на протокол никем не записанные. А он юрист… И мамаша вон как орлица… Насчет биоэкспертизы тоже пока рановато, наши там все возятся с материалом. И потом факт один налицо, и от него никуда не денешься.

– Какой факт? – с любопытством спросила Катя.

– Тот, что Федор Матвеевич с вашей подачи мне к делу оперативно-разыскному велел приобщить – до выяснения… рапорты.

– Рапорты патрульных вневедомственной охраны?

– Факт налицо, – Елистратов усмехнулся. – Много я всего в своей жизни читал, но такого… Но все равно – факт есть факт, и он задокументирован. Обязаны проверить.

– Боже мой, как же это хорошо, – Катя вскочила. – Какой же вы славный… умный… Вот, Федор Матвеевич, я же вам говорила… Я не знаю, что они слышали, эти ребята, но они не врали, понимаете? И вы… и мы обязаны узнать. Так… продавщицы тут у вас пока еще в управлении?

– Да, следователь прокуратуры с ними беседует, а что?

– Вызовите Слонову Наталью, она из отдела женской одежды, того, что рядом с отделом постельного белья.

– Так, кто там у нас, – Елистратов снял трубку внутреннего телефона. – Алло, следователь там закончил? Собирается пропуски отмечать. Пусть погодит. Слонова Наталья, давайте ее ко мне для беседы.

– Только можно я сама с ней поговорю? – спросила Катя.

Елистратов усмехнулся, Гущин вздохнул.

Продавщица Наталья Слонова вошла в кабинет минут через пять.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, моя фамилия Елистратов, начальник отдела убийств МУРа, а это вот мои коллеги.

– Да, встречались уже, – Слонова повернулась к Кате.

– Садитесь, пожалуйста, Наташа. Необходимо с вами срочно побеседовать, – Катя выдвинула ей стул рядом со своим креслом.

– О чем? Обо всем уже переговорено. Муж мой изнервничался весь, потому как то милиция к нам в дом, то в универмаг, то меня сюда к вам.

– А кто ваш муж по профессии?

– Шофер, в доставке продуктов работает.

– Понятно, и дочка у вас… большая семья, дружная. В универмаге вы… вы, собственно, ради них работаете?

– Конечно, график хороший, зарплата так себе, но зато близко ехать – на метро прямая ветка, я на «Нагорной» живу. Хотела было уходить, а куда? Сунулась в продуктовый, а там все свои – в одном целая семья, в другом целый аул… не в палатке же сидеть, водкой из-под полы торговать. А то бы давно ушла.

– А почему?

– Двух человек убили – это вам как?

– Но вы ведь хотели уходить еще до убийств, – сказала Катя. – Или я неправильно вас поняла сейчас?

– Правильно, но…

– А почему?

Слонова стиснула сумочку. Пальцы ее с аккуратным «французским» маникюром аж побелели.

– Потому, – сказала она тихо.

– И все же?

– Вы этого не поймете. А объяснять… я не хочу.

– Почему? – спросила Катя как можно мягче.

– Да потому что… не хочу, не буду. Имею право. Дурой еще меня сочтете ненормальной.

– В вашем универмаге что-то происходит. И это началось еще до убийств, ведь так?

– Да убийства эти… думаете, это впервые там у нас людей на тот свет отправляют? Такая бойня там была…

– Вы про убийства восьмидесятого года?

– А вы о них разве знаете? – наивно спросила Слонова.

– Мы знаем. И вы, как я вижу, тоже. Кто вам сказал?

– Хозяин.

– Шеин?

– Ну да… как только купил универмаг, сразу же собрал нас всех, то-се, маркетинг, основные направления… А потом рассказал: мол, поосторожнее, здание-то с историей, с душком кровавым.

– А до того, как он стал хозяином…

– Я не знаю, я на работу поступила за неделю до того, как в универмаге собственник поменялся, до этого хаос был полнейший, а с Шеиным все вроде как наладилось.

– И все же, Наташа, я очень вас прошу… Я приходила туда к вам, вы помните… Там, не знаю, как описать… Вроде все как в обычном магазине, но иногда… Мне, например, все время хотелось оглянуться… Вы понимаете, оглянуться и…

– Вы тоже это почувствовали? Или специально лжете? – спросила Слонова.

– Я не лгу, – Катя, правда, и сама не знала. Азарт допроса и воображение – великие вещи.

Гущин и Елистратов хранили молчание.

– Нет, все равно. Это я обсуждать не желаю.

– Но вы ведь там все чего-то боитесь! – не выдержала Катя. – Это же видно по вашим лицам… этого не скроешь. Может, потому и атмосфера там у вас какая-то… я не знаю, замогильная… И покупатели к вам не ходят!

– Покупатели ходят. Это же днем. А вот вечерами…

– Так, что вечерами? – вмешался Елистратов. – Слушайте, девушка, дорогая моя, я вам верю, понимаете? Я, начальник отдела убийств МУРа, верю вам, и мой коллега полковник Гущин – тоже. У нас два убийства нераскрытых – я в черта лысого поверю, только чтобы на волосок приблизиться к их раскрытию. И вот тут у меня рапорты сотрудников. Если что-то там у вас… действительно странное… то вы не одна, есть и другие, понимаете? Вполне независимые и заслуживающие доверия свидетели. Так что говорите все начистоту.

– Говорите, Наташа, я прошу вас, – Катя настаивала.

– Вы все равно мне не поверите.

– Мы поверим. Вы… вы что-то видели там, да?

– Нет. Я ничего не видела. Я слышала. И они, другие, тоже это слышали.

– Что? Пожалуйста, все подробности.

– В марте… восьмого числа… Да, это впервые случилось тогда. Универмаг закрылся, как обычно, для покупателей, но мы все не расходились, небольшой корпоративчик по случаю Женского дня, понимаете? Шампанское Марк – охранник Шеина – привез.

– Шеин тоже был с вами?

– Нет, только поздравление прислал через Марка, тот тоже сразу уехал. Ну а мы поотмечали. Часов в одиннадцать начали расходиться. Все спустились в раздевалку, а я, Вероника Петрова и Гюльнар… мы были на втором этаже.

– А что вы там делали?

– Да прикалывались. Платья мерили в примерочной, костюм я себе хотела подобрать… И вдруг… Я не знаю, что это было… Но мы услышали это. У меня просто сердце оборвалось сразу.

– А что? Что вы услышали?

– Это трудно описать… вой… нет… я не знаю… ЗВУК… Не очень громкий, но… потом все громче… вой, вопль… Понимаете, люди, живые люди так не кричат!

– Может, это было что-то с трубами не в порядке? С отопительной системой? – спросил Гущин.

– Какая, к черту, отопительная система, – Слонова махнула рукой. – Я же вам говорю – жуткое что-то… С нас весь хмель разом слетел, мы в примерочной все эти тряпки бросили и бегом по лестнице вниз. Там Хохлов Веронику ждал, ну и нас, чтобы здание на охрану сдать. И он…

– Он тоже слышал?

– Конечно, слышал, это по всему универмагу как эхом… Словно кто-то воет или рычит… словно кто-то заперт где-то и наружу выбраться хочет… добраться до нас, живых…

– Хохлов тоже слышал? – уточнил Елистратов.

– Да, да, да! Только он Веронику стал успокаивать, прикинулся, тоже, как вы вот, Фома неверующий, – мол, трубы, водопровод…

– И уборщица?

– Гюльнар и потом слышала это… эти звуки… было еще несколько случаев, когда она в здании после закрытия убиралась. Она сама нам говорила – мне, и кассирше, и Неле Ивановой из отдела игрушек! Та тоже слышала. Мы все, все, понимаете вы это? Что же, мы все с ума сошли – всем коллективом? А тут еще эти разговоры про те, старые, убийства… Ведь его, этого мясника, тогда так и не нашли, понимаете? Кто это был – до сих пор неизвестно. Человек… конечно, человек… маньяк, как Шеин его называет, хозяин наш… А вот как окажешься в универмаге – одна на этаже – да услышишь этакое… кажется, что это… это не человек был… Такие звуки, как эти, человек издавать не может! Это они оттуда такие звуки сюда нам, живым, подают. Как знак свой, как сигнал…

– Сигнал чего? – спросила Катя.

– Берегитесь, мол, пока еще вы живые… Берегитесь, потому что я, кто бы я там ни был и откуда, – вернулся.

Глава 37

ДЕТСТВО – ЭТО НАШЕ ВСЕ

Ева Комаровская выключила пылесос, взяла тряпку и начала протирать пыль на мебели. Раз в неделю она обычно устраивала у себя в квартире уборку. И сегодня как раз выпал такой день, казалось, энергии хватит на все с лихвой – даже погладить вон ту кипу чистого белья, скопившегося в бельевой корзине.

– Я тебя что-то совсем не вижу, – сказала она Феликсу, присевшему на корточки, чтобы вытащить из пылесоса забитый мусором мешок. – Где все пропадаешь, а? Загорел вон, обгорел…

– Я тебя тоже не вижу, тетя.

– У меня дела, к юристу вон записалась на консультацию вчера. Столько народа, такая очередь. – Ева Комаровская с тряпкой в руках подошла к старому пианино. – А туда ты больше не ходил?

– Куда?

– В милицию, к ним?

– Тетя, но если они просят помочь?

– Нечего тебе там у них делать. Слышишь? Я запрещаю тебе. Ты еще очень молод, неопытен в вопросах жизни, ты мальчик, а это… это серьезные дела. И никто не знает, каковы окажутся последствия. И потом… ты же знаешь, нашей семье все эти органы в тяжелый момент не оказали никакой помощи… только вред принесли. Один вред.

На крышке пианино в ряд выстроились фигурки давних времен – мраморные слоники, шкатулка-носорог зеленого стекла и прекрасная статуэтка балерины из пожелтевшего «бисквита». Ева Комаровская взяла фигурку в руки и начала осторожно протирать.

– А, ты про это вспомнила, тетя.

– Да, про это.

Феликс вытащил мешок из пылесоса и отправился на лестничную площадку к мусоропроводу. Ева Комаровская подошла к окну. Эта их тесная обшарпанная квартира на Большой Ордынке… И та большая великолепная квартира в «генеральском» доме на Александровской, куда двоюродная бабка… нет, нет, нет, в их семье никто так не звал балерину из Варшавы, только Августа… и даже не тетушка Августа, а просто – Августа, словно ровесницу или принцессу крови… квартира с лепными высокими потолками, огромной столовой и репетиционным залом со станком и зеркалом во всю стену, с ванной, отделанной мрамором, где краны были из натуральной меди… И Августа так и не успела ее туда прописать, а ведь хотела, желала этого, потому что она, Ева, всегда была ее любимицей, правильно об этом вспомнила старуха Искра – она, маленькая Ева, являлась любимицей своей двоюродной бабки, балерины из Варшавы, а вовсе не старшая сестра Кристина – мать Феликса – и вовсе не их собственная мать…

Тогда, в детстве, этот облом с пропиской воспринимался как-то поверхностно, несерьезно, тревожило и пугало как раз другое, но сейчас…

Что имеем – не храним, потерявши – плачем…

Видимо, тогда, в марте восьмидесятого года, когда все это произошло, родители не хотели сначала говорить ей и сестре правду о смерти Августы. Но они с сестрой все равно узнали. А потом к ним домой явилась милиция. Мать вызывали, допрашивали, отца вызывали. Хотели беседовать и с ними – девочками, даже присылали инспекторов из детской комнаты. Но мать отказалась наотрез – никаких бесед. И поступила правильно. Ей бы за это надо новый памятник на кладбище заказать.

Племянник Августы Матвей Маньковский примчался к ним домой сразу же в тот день, когда… когда там, в квартире в «генеральском» доме, обнаружили тело Августы.

Старое, дряхлое тело… а при жизни она все бодрилась, бодрилась. И выглядела в принципе вполне пристойно. Это при жизни. А вот после смерти…

Что там всезнайка Искра болтала про «сломанные пальцы»?

Матвей Маньковский… ее дядя – молодой красавец, такой высокий, такой ясноглазый… такой обычно дерзкий и властный… в тот вечер, когда он позвонил к ним в дверь квартиры на Большой Ордынке… на нем просто не было лица! Мать сразу же увела его в кухню, и они там тихо совещались – по-родственному. Но она, Ева, слышала. У него, кажется, началась истерика. Он боялся, он был смертельно напуган…

Ее красавец дядя Матвей…

Как он молод был тогда, а ей казался таким взрослым… таким великолепным… дядя Матвей… Поляк…

В детстве много чего кажется… А потом, когда об этом вспоминаешь, начинаешь вдруг вспоминать и все остальное – ни с того ни с сего…

И правду говорят: детство – это наше все, от него никуда не деться, это как темный подвал… или лифт – нажимаешь кнопку, и он уносит тебя… вниз, нет, вверх, только вверх…

Они с родителями и сестрой жили здесь, на Большой Ордынке. А на Александровскую улицу к Августе она ездила на «восьмерке» – троллейбусе номер восемь. А училась в школе тут неподалеку – на Пятницкой улице. И там был один мальчик – моложе ее на год. Она в седьмом – он в шестом, она в восьмом – он, соответственно, в седьмом классе. Его звали Кешка… Кешка Дохляк… Она, Ева, нравилась ему. Однажды он подарил ей заграничные фломастеры, каких нигде нельзя было купить, а только достать по блату. Его мать – директор универмага – могла достать все. И однажды, когда они возвращались вместе из школы и он послушно, покорно, как раб, нес ее портфель, она попросила у него… да, она потребовала у него красную помаду. В таком золотом тюбике, как у старой Августы… Та красила помадой свои сухие, увядшие губы и запрещала ей, Еве, когда она приходила в квартиру в «генеральском» доме, что-либо трогать у себя на туалетном столе. Старая крыса, сквалыга…

Мальчишка… сынок директрисы универмага, помады ей так и не достал…

Как же давно это было… детство – это наше все…

Видимо, понял, все усек бедный пацан…

Ей всегда нравились старшие…

С ними было так интересно, так классно.

А вот сестре Кристине, когда та стала что-то понимать в этой жизни, начали принципиально нравиться иностранцы – любые, лишь бы гражданство соответствовало признанным стандартам…

Детство… девство…

Как, оказывается, легко утратить, потерять – и то, и это.

Детство…

Девство…

Один миг, один поцелуй в губы взасос, одно объятие, тишина в огромной чужой квартире, смятая постель, пряный аромат духов, пролитых из хрустальной старинной склянки, а потом…

Нет, лучше не вспоминать…

Зачем?

Ева Комаровская поставила фигурку из «бисквита» обратно на пианино и начала методично протирать мраморных слоников, приносящих в дом «счастье».

Хлопнула входная дверь – Феликс вернулся с опорожненным мешком для пылесоса.

Глава 38

ХИТРОСПЛЕТЕНИЯ И ЕЩЕ ОДНО ДЕЛО

Кате казалось, что ни Елистратов, ни Гущин в этот душный июльский вечер домой даже и не собираются. МУР клокотал как котел, бился в коллективном припадке трудового энтузиазма. Но оба начальника, оба полковника словно вообще ничего не замечали, поглощенные делом… этим вот, сегодняшним, и тем, давним, делом своей молодости. Они снова с головой, как простые опера, окунулись в тот самый «личный сыск», который захватывает, поглощает, растворяет в себе каждого профи, как болезнь, как страсть. Тысяча нитей в клубке, за которую потянуть? И это только твой личный выбор, твоя интуиция, твой «фарт».

Они оба спустились в аналитический отдел, Катя осталась в кабинете одна. Налила себе из чайника остывшего кипятка. Не вкусно, но пить хочется, пить надо… Ах, где же ты теперь, божественная охотница в белой тунике и греческих сандалиях с колчаном, полным стрел, куда забросила тебя судьба, гончие твои идут по следу, только вот в какие дебри этот след заведет? Что за чудовище там…

Катя вспомнила, как полковник Елистратов, выслушав продавщицу Слонову и выпроводив ее вежливо из кабинета, произнес это свое: «Ну так, ладно».

Интонация!

Ладно, ладно, ладно…

Но как-то ведь надо к этому относиться, к тому, что поведала им продавщица?

Или опять сбросить со счетов?

Если все же Елистратов захочет включить и эти показания и рапорты в уголовное дело, скажет следователю прокуратуры, и они начнут официальные допросы… Куча свидетелей – патрульные, охранники ЧОПа, сотрудники универмага. А предмет выяснения – вселяющие ужас потусторонние звуки, слышимые в вечернее и ночное время внутри здания!

Нет, Елистратов никогда не даст этому официальный ход. И правильно сделает.

Но как тогда быть со всем этим, если все же не сбрасывать со счетов, а принять во внимание?

Катя сидела и размышляла, а потом просто сидела и ждала. Смотрела на часы на стене кабинета. Восемь вечера, Замоскворецкий универмаг только что закрылся для покупателей.

– Ну так, уже есть кое-какие подвижки, – Елистратов вкатился в свой кабинет, как шар для боулинга, – шумно и энергично.

– А где Федор Матвеевич, уехал? – спросила Катя.

– Он там кое-какие вопросы уточняет. Смотри, что получается, – Елистратов (начальник отдела убийств МУРа!) доверительно протянул ей распечатку данных ОРД. – Сейчас через федеральный банк данных прогнали фамилии тех, кто проверялся тогда в марте и в июле восьмидесятого по обоим делам.

Катя не успела глянуть – он тут же выхватил в нетерпении документы.

– Семен Симкович… экспедитор универмага… действительно погиб в ДТП в декабре восьмидесятого, в том же году, а не позже, тут Ольга Краузе ошиблась… Автомашина «Жигули»-«трешка»… ездили же тогда на таких… ДТП в результате столкновения с автомашиной «Волга»-такси… со смертельным исходом… водитель такси остался жив, привлекался к уголовной ответственности… оправдан… фамилия Жлобин Виктор Вадимович. В двух списках фигурирует. Оба связаны с универмагом, Жлобин проверялся также по делу об убийстве балерины… а столкнулись они… точно, поселок Малаховка… 31 декабря… Мистика?

– Бывает, – Катя пожала плечами. – А что дальше?

– Запрос в компьютерную базу данных Минобороны. Гасанов Алибек и Гасанов Алихан… они тоже проверялись тогда по списку, военнослужащие. Проверялись в связи со знакомством, как выяснилось, с продавщицей мороженого Валентиной Грач, проживавшей напротив универмага рядом с казармами. По данным Минобороны, оба брата погибли в марте 81-го года в Афганистане. Третий брат, Гасанов Муслим, – по нему никакой информации в базе.

– Еще что-то есть?

– Маньковский Матвей… фигурировал в списке по убийству старухи-балерины как родственник и по делу универмага… так вот, в нашей базе данных ссылка на архивное дело – пропажа без вести.

– Он пропал без вести?

– Сведения подтверждены… так, – Елистратов с упоением зачитывал: – Дело по розыску без вести пропавшего возбуждено 1 ноября 80-го года, обратились с заявлением родственники, супруги Комаровские. Разыскные мероприятия, через полгода дело приостановлено… глухой висяк…

– Господи, да они там все покойники! – воскликнула Катя.

– Не все. Кое-кто из этого списка сам покойников понаплодил.

– Как это?

– Некто Львов Станислав Павлович, тысяча девятьсот сорок восьмого года рождения, на тот момент шофер восьмого столичного таксопарка. Проходит по списку универмага и балерины, старуха пользовалась его услугами, может, приплачивала… Так вот, в июле 81-го года осужден Мосгорсудом за двойное убийство семейной пары Тихомировых – убийство с целью ограбления. Я просмотрел короткую справку из базы данных – он взял их в Шереметьево-2, они прилетели из загранки, с вещами, с барахлом, до дома не довез – завез в Химкинский лес и там обоих зарезал. Наказание – двадцать пять лет, вышку не получил… Освобожден в сентябре девяносто шестого… находился под надзором… надзорное дело в настоящий момент прекращено. Итак?

– А Федор Матвеевич не верит, что такие вот могут возвращаться, – сказала Катя.

– Во что это я не верю?

Они обернулись. Гущин стоял на пороге кабинета.

– Ануфриев только что позвонил.

– Он же в отпуске.

– Сказал, что в понедельник возвращается в Москву. Они там еще более сумасшедшие, чем мы, иногда это даже радует, утешает, – Гущин вытер со лба пот белоснежным платком, извлеченным из кармана пиджака. – Он сам заинтригован. Говорит, есть еще одно дело по этому чертову универмагу. Дело 1991 года – в их персональном архиве.

– Тоже убийства? – Катя почувствовала, что вся ее кровь…

– Ждем понедельника, – Гущин развел руками. – Информация, как говорят там у них в «Дзержинке», к размышлению.

Катя вскочила на ноги.

Дяденьки милиционеры, дорогие мои, хорошие, я не могу вот так сидеть сложа руки и ждать этого вашего чертова понедельника!

– Кое-что проверить мы можем прямо сейчас, – объявила она, доставая мобильный. – Я звоню Феликсу Комаровскому… это паренек, его у нас в розыске в качестве экстрасенса пробовали привлечь… Так вот, его тетка Ева… та самая, что скандалила с потерпевшей Зайцевой у следователя… Понимаете, там фамилии в списке совпадают, мы просто спросим у нее, как звали ее мать и отца… и не та ли это семья, которая в родстве с убитой балериной и этим самым пропавшим Маньковским.

Глава 39

СЕМЬЯ ПОТЕРПЕВШЕЙ

Паренек Феликс в этот летний вечер мог болтаться где угодно, но у Кати был его мобильный. Он оказался дома с теткой. Катя попросила ее позвать, представилась: капитан Петровская, ГУВД Московской области…

– Извините, в связи с расследованием уголовного дела у нас к вам несколько вопросов. Скажите, пожалуйста, как звали ваших мать и отца?

– Адель и Александр. А в чем дело?

Гущин показал Кате большой палец: цель – в яблочко с первого выстрела, так держать!

– Мы так и предполагали, – Катя нещадно лукавила, но рада была ужасно. – Простите, Ева Александровна, но нам срочно надо с вами побеседовать. Если мы с коллегами приедем к вам домой где-то через полчаса?

– А что случилось? Это по поводу нашего дела с обманом дольщиков?

– Нет, это связано со старым делом, которое сейчас возобновлено. Дело об убийстве Августы Францевны Маньковской. Вам ведь знакомо это имя?

Ее «да» прозвучало в трубке как эхо. Катя поняла, что Ева Комаровская вряд ли так уж рада их видеть, но сдаваться не собиралась.

– Пожалуйста, диктуйте адрес, я записываю.

– Молодчина, – похвалил Катю уже в «муровском» джипе и полковник Елистратов. – Так с ними и надо – сразу дожимать, пока не опомнились. А что, она скандальная баба?

– Не знаю, нет, кажется, выглядела очень даже ничего, стильно, насколько я помню. Наверное, это был просто нервный срыв там, в кабинете у следователя. Эта Зайцева Ксения, царство ей небесное, по-крупному кинула ее, да и Феликса тоже.

От Петровки до Большой Ордынки ехали ни шатко ни валко: на Лубянской площади встали в пробку, зато Балчуг встретил широтой и пустотой.

Дом – шестиэтажный, довоенной постройки – прятался в глубине двора, засаженного тополями. Вокруг – сплошные купеческие особняки, в которых теперь все офисы да банки, банки да офисы. Среди этого буржуазного великолепия затхлый пролетарский островок тридцатых отчаянно нуждался в ремонте – в подъезде пахло кошками, лифт скрипел и трясся, на этажах возле дверей – много-много звонков, тут еще сохранились классические московские коммуналки.

Но Комаровские занимали отдельную квартиру. И едва Ева открыла им дверь, стало ясно, что эта квартира хоть маленькая и темная, но настоящее родовое семейное гнездо.

Фотографии на стенах в прихожей…

Фотографии на стенах в комнате…

Обои в полоску…

Старое коричневое пианино…

Фарфоровые фигурки…

Большой круглый стол посередине, где когда-то усаживалось много гостей…

Плоский новый телевизор с жидкокристаллическим дисплеем в углу смотрелся так нелепо на старинной тумбе темного дуба, что его просто хотелось вышвырнуть в окно.

За спиной тетки маячил Феликс в майке и «бермудах».

– Привет, как вас много… заходите.

Полковники чинно представились Еве Комаровской.

– Простите за беспокойство, за поздний визит. Но дело неотложное.

– Я понимаю, только чем я могу… при чем тут это все… Проходите, садитесь. Чаю хотите?

– Спасибо, не откажемся, – ответил Гущин.

Сели без церемоний, по-домашнему за круглый стол.

– Феликс, поставь чайник.

Катя украдкой разглядывала хозяйку дома. Нет, все же очень стильная дама эта Ева Комаровская… Польская кровь, что ли? Эта ее родственница балерина… фамильные гены…

Волосы Евы, подколотые кверху, отливали медью в свете электрической лампы. На ней был простенький джинсовый сарафан, но он ужасно шел ей, оттенял тронутую легким загаром кожу и словно молодил. По дому в такую жару она ходила босая. Но Катя отметила ее безупречный педикюр.

– Прошу, чай, кому какой? Покрепче, послабее? Вот варенье… Так чем могу помочь?

Ева обходила стол с заварочным чайником в руке. Феликс сел рядом с Катей.

– Что происходит? – спросил он шепотом.

– Я сама толком не знаю, – соврала она. – Это все как-то связано с убийствами в универмаге.

– В марте восьмидесятого года в своей квартире в доме на Александровской улице была убита Августа Маньковская, пенсионерка, – сказал полковник Елистратов, – дело возобновлено производством в настоящее время.

«Не совсем так, – мысленно поправила Катя. – Дело архивное, вопрос о возобновлении пока в воздухе висит».

– Через столько лет? – удивленно спросила Ева.

– Судя по вашему вопросу, потерпевшая – знакомый вам человек.

– Моя двоюродная бабушка по матери. Но это все так давно… я еще девочкой… А вы что, хотите поймать ее убийцу?

– Вообще-то это входит в наши планы, – усмехнулся Гущин. – Уголовный розыск этим как раз и занимается.

– Да, удачи вам… надо же… а от меня-то вы что хотите?

– Может быть, вы вспомните какие-то подробности?

– Мне тогда исполнилось тринадцать лет, и когда это произошло, мои родители при мне ничего, разумеется, не обсуждали… Но мы все равно с сестрой Кристиной – это мама Феликса – мы узнали, конечно, такие вещи не скроешь, что Августа – она всегда требовала, чтобы мы все ее только так называли… что она мертва, ее задушили, представляете? В собственной постели. И я… слушайте, я по НТВ смотрела передачу про маньяков, как это мне в голову не пришло… там рассказывали про врача «Скорой помощи», который приезжал к старушкам и… вот не помню – то ли укол им делал смертельный, то ли душил… А ведь к ней, к Августе, постоянно тогда врачи ездили и частные гомеопаты, она им платила.

– Ту сволочь давно расстреляли, а насчет гомеопатов… что ж, версия заслуживает внимания, – Елистратов кивнул. – Вот видите, Ева Александровна, сколько вы всего сразу вспомнили. А ваша сестра, она…

– Она в Канаде живет с мужем. А мы с Феликсом здесь, – Ева наполнила чашку Феликса, а потом Кати: – Берите конфеты, угощайтесь.

– Вы часто виделись с Маньковской? – спросила Катя.

– Нет. Она жила одна, у нее свой был уклад жизни, она ведь в прошлом балерина, танцевала в Большом, в конце тридцатых даже в примы попала. Ее всегда окружали такие люди… У нее, правда, случился трагический момент в жизни – ее весьма высокопоставленный любовник… маршал, его расстреляли в тридцать седьмом или тридцать восьмом… Но она не пострадала, быстро утешилась и жила хорошо. Впрочем, когда я ее знала девочкой, это все были уже только воспоминания о прошлом. Я приходила к ней, когда она звонила моей матери и приглашала меня – побыть, погостить.

– Только вас одну?

– Нет, мы и с мамой приходили, и с сестрой. Но сестру она не очень привечала – не знаю почему. Чаще у нее гостила в том доме я.

– А ее родственник Матвей Маньковский – вы его знали? Он что, ее сын был?

– Нет, не сын, племянник двоюродный, мой двоюродный дядя. Конечно, я его знала, он старше меня был на десять лет. Тогда казалось – это так много, а сейчас я вот смотрю на Феликса и… Но тогда он мне казался ужасно взрослым.

– А он что, проживал у вашей бабки в квартире?

– Нет. Правда, иногда ночевал у нее, он жил в общаге… Где, я не помню. К нам иногда заходил домой – к матери, отцу. По-родственному.

– Понятно. А это не он ее обнаружил – мертвую?

– Нет… ее нашла соседка – наша хорошая знакомая Искра Тимофеевна Сорокина. Вон вам надо с кем поговорить, это кладезь воспоминаний, несмотря на свои девяносто, – Ева улыбнулась. – Она стала звонить в дверь и, не получив ответа, подняла тревогу, позвонила в ЖЭК, а уж потом они вызвали Матвея с ключами.

– У него имелись ключи от квартиры?

– Да, Августа сама их ему вручила, она же была пожилая – мало ли что…

– На момент обнаружения давность смерти составляла около трех суток, так в деле, в заключении судмедэксперта, – сказал Елистратов. – В вашей семье за эти дни не хватились, не встревожились?

– Насколько я помню, тогда мама и папа уехали в Ленинград к своим знакомым, папин однокурсник с арктической станции вернулся, хотели повидаться, это были праздники – Восьмое марта.

– А вы когда видели бабушку в последний раз?

– За несколько дней до… я не помню точно, я приходила… да, я приходила к ней за кофе.

– За чем?

– За кофе. Тогда ведь он нигде не продавался в магазинах, а у мамы было пониженное давление, и Августа иногда отстегивала нам пару банок растворимого, она умела доставать через своих знакомых торгашей.

– А у нее имелись знакомые в торговле?

– У нее везде имелись знакомые. Если в молодости Августа вскружила голову маршалу Хвостову и, говорят, даже маршалу Тухачевскому, то она так и шла по жизни, понимаете – шлейф легенд и сплетен, всем было жутко интересно.

– А в Замоскворецком универмаге у нее имелись знакомые?

– Естественно, она же жила рядом. Тетка такая толстая к ней приходила – то ли армянка, то ли азербайджанка… вся в бриллиантах…

– А что у вас в семье говорили по поводу ее убийства? – спросила Катя.

– Родители постарались, чтобы мы с сестрой… нет, конечно, потом говорили… столько лет ведь прошло… Вокруг Августы всегда вертелись какие-то подозрительные типы… молодые, она любила молодых мужчин до старости. Какие-то шоферы, вечно ее куда-то возили: к приятельницам, в поликлинику, в балетное училище, хотя она там никогда не преподавала, в театры… какие-то мастера – то ремонт, то новая сантехника, то проводка… она все никак не могла успокоиться, все прихорашивалась, все чего-то ждала… может, кто-то из кремлевских старцев овдовеет и обратит на нее внимание? – Ева фыркнула от смеха. – Грешно, конечно, смеяться, такая смерть страшная… но, не могу, вы понимаете? Мне и тогда девочкой это казалось странно… И смешно.

– Смешно?

– Ну да.

– А Матвей Маньковский? – спросил Елистратов.

– Что Матвей?

– Он ведь тоже был молодым мужчиной, близким ей настолько, что она доверяла ему ключи от квартиры.

– Матвея потом вызывали в милицию, допрашивали. До самого его…

– Что до самого?

– Исчезновения. – Ева скрестила пальцы. – Он же пропал.

– Мы и это дело о пропаже без вести собираемся возобновлять, – сказал Елистратов.

– Это папа сказал маме, что так надо написать в заявлении: пропажа без вести, – Ева вздохнула. – Я помню, разговор был при мне на кухне.

– То есть, что вы хотите этим сказать?

– У нас в семье не верили, что он пропал… Он просто сбежал, ушел за границу нелегально. Тогда, в восьмидесятом… это же как раз после Олимпиады… осенью произошло… Он всегда высказывал желание свалить отсюда. Так и говорил: надо валить. Тогда еще в Польше вся эта история началась с «Солидарностью», а он хоть и русский, но поляк… Он хотел перейти границу – в Грузию ездил, специально смотрел – как по морю, по суше в Турцию уходить: в Карелию, там ведь финская граница… И когда он это наконец сделал, мама и отец сразу поняли… когда он пропал… но они боялись, что нас всех потянут к ответу – КГБ и все такое, и поэто-му написали заявление о пропаже без вести. Я думаю, он живет себе сейчас где-нибудь в Америке или в Австралии.

– Он давал о себе знать – писал, звонил?

– Нет, никогда. Зачем? Когда уезжают, рвут все связи. Вот моя сестра, она не сбегала, она вышла замуж и уехала официально… но мы с Феликсом почти не общаемся с ней… мы уже стали забывать, какая она… Это все сложно, можно обижаться, а можно просто принять как неизбежность.

– Ясно. Спасибо… с этим, пожалуй, все. А что вы знаете об убийствах в универмаге, который рядом с домом вашей бабки? Это позже случилось, в июле месяце. Вы что-то слышали об этом?

– Тогда нет, я же говорю, мне всего тринадцать было… Потом об этом мне, вообще нам, нашей семье говорила Искра. О, она все слухи, все сплетни собирает. Там что-то страшное произошло, по ее словам. И до сих пор она…

– Что до сих пор?

– Знаете, а вы поговорите лучше с ней, а? Я ей сейчас позвоню, она с удовольствием вас примет и все-все вам расскажет. Она просто жаждет слушателей! – Ева взяла с подоконника телефонную трубку.

– Ева Александровна, поздно уже, – заметил Гущин. – Неудобно беспокоить пожилого человека.

– Она будет только рада. У нее страшная бессонница. Я сейчас все устрою, подождите. Алло… тетя Искра? Как вы там, дорогая моя?

Катя поняла – рыжая прекрасная полячка выпроваживала их грациозно и бесцеремонно. Напоив чаем, рассказав, вспомнив что-то из своего детства, может, и не все, но как проверить?

– Феликс, надо поговорить, – шепнула Катя в прихожей. – Я тебе позвоню на днях, хорошо?

– Звоните, – Феликс смотрел на нее. – Вам надо, чтобы я еще раз попытался, посмотрел, да?

– Не знаю, может быть… если честно, я тогда так и не поняла, что ты там увидел.

– Я сам не понял, – шепнул Феликс. – Но я хочу узнать. Я покой потерял из-за этого.

Глава 40

«ГЕНЕРАЛЬСКИЙ» ДОМ

От Большой Ордынки до Александровской улицы – по хорошей дороге от силы десять минут. Но, увы, не летним вечером, когда все едут из центра. На Люсиновской улице – пробка до самой Даниловской площади, до рынка. Водитель Елистратова свернул на Шаболовку, затем на Мытную. И снова ехали мимо грандиозного забора, огораживавшего территорию Гознака. Цитадель занимала целый квартал.

К универмагу и «генеральскому» дому проехали дворами – они тут все сплошь сквозные, проходные, правда, под завязку забитые припаркованными машинами жильцов. Подъезды, облицованные серым мрамором, располагались не со стороны Александровской улицы, а во дворе – просторном и уютном, с лавочками, голубями и детской площадкой.

Катя глянула на часы – десять. А светло, как днем, старушка Искра не спит, бдит, по телефону в разговоре с Евой она согласилась «принять товарищей из милиции с большим удовольствием».

Лифт для этого старого дома оказался на удивление новым, их тут, видно, недавно заменили.

Искра Тимофеевна Сорокина открыла дверь после первого же короткого звонка, словно караулила там, в прихожей. По случаю жары она облачилась в пестрый ситцевый халат, очки лихо сдвинула на нос, а палка…

Катя снова обратила на нее внимание – какая изящная, старинная «клюшка».

– Что, нравится? – старушка заметила ее взгляд. – Как память мне досталась от знакомой моей… Эвка сейчас вот по телефону тарахтела, вы по поводу Маньковской видеть меня желаете? Так это о ней мне напоминание, ее любимая.

А это кто ж с вами? Какие молодцы-гренадеры, – старушка ехидно смерила взглядом низенького Елистратова. – Кто ж такие будут? Вас-то я, девушка, помню, мы встречались.

Полковники важно представились со всем соблюдением церемониала – предъявление удостоверений, наименование должностей. А Катя отметила, что у девяностолетней дочки маршала Сорокина и правда поразительная память. Она ее запомнила! Хотя видела только мельком в кабинете майора Бурлакова.

– Мы не только к вам по делу балерины Маньковской, – сказал Елистратов. – Мы хотим с вами побеседовать и о той причине, по которой вы совсем недавно вместе с нашими коллегами из вневедомственной охраны сделали заявление о… довольно странном ночном инциденте…

– Угу, так это уже совсем другая песня, – старушка кивнула. – Что ж, проходите, располагайтесь, поговорим.

В большой и единственной комнате – бархатные кресла и диван с накинутой на спинку махровой простыней. Балконная дверь настежь открыта. Катя выглянула – стена универмага так близко, кажется, можно рукой коснуться. Окна четвертого этажа, окна пятого этажа… А там внизу – двор и кусочек улицы, угловая витрина.

– Честно говоря, не люблю я людей с красными «корками», опасаюсь до сих пор, – Искра Тимофеевна села на диван, оперлась на палку. – Столько, простите, мне дерьма наложили в свое время, дело сфабриковали… Сорок восьмой год, как сейчас помню: я, девчонка-студентка, во внутренней тюрьме на Лубянке, а следаки все такие лощеные, хорошим одеколоном от них за версту разит… Скажете, сейчас, мол, это не ваша контора?

– Это не наша контора, мы были и есть уголовный розыск, – вякнул полковник Гущин.

«Сейчас тоже добавит, как миляга Мегрэ, с хрипотцой: «мадам», – подумала Катя.

– Но все равно приносим свои глубочайшие извинения, – Елистратов наклонил голову. – А вы дочь маршала Сорокина? Я кино про него в детстве смотрел.

– Это в шестидесятом сняли, боевичок такой шустрый со стрельбой, папу тогда уже полностью реабилитировали.

– И вы всю жизнь живете в этом вот доме? – спросил Гущин.

– За исключением тех лет, что я сидела в лагере. А как в тридцать втором этот дом построили… да, вместе с универмагом и кинотеатром, там был через дорогу, его давно сломали… И мы въехали. Наша прежняя большая квартира на третьем этаже была на одной площадке с той, в которую поселили Августу Маньковскую. Это, между прочим, моя мать отыскала ей хорошую домработницу… Капа… Капитолина…

– А, это, наверное, та, что на момент убийства Маньковской в марте восьмидесятого в больнице очутилась? – уточнил Елистратов.

– А что вы хотите – возраст. А молодая-то она ловкая была, хорошо за Августой смотрела. Да и за маршалом ее, когда он тут появлялся… то китель ему погладит, то воротничок чистый подошьет.

– А маршал часто посещал балерину?

– Часто. Уж поверьте мне – часто, любил, наверное, сильно. Она красивая была и вся такая… знаете, не как наши… наши-то все комсомолки, без затей, а эта из Варшавы пани… хотя сама из простых, не дворянка, там у себя в кордебалете ногами дрыгала, но тут при маршале вдруг и лоск появился, и шелковое белье, и фильдеперсовые чулки… знаете, что это такое?

– Не совсем, – хмыкнул Гущин.

– О, это такая штука, чулочки гладенькие… мужиков с ума сводили… Она их брала в универмаге, как он только открылся, тут тогда что-то вроде закрытой секции сделали, туда, конечно, не через главные двери из нашего дома ходили дамы. К главным-то дверям тогда, в тридцать четвертом – тридцать пятом, и потом, перед войной, очереди с четырех утра занимали – и все в основном за текстилем. Народ вот так друг дружку держал, за платья, за пиджаки… Ну а для наших жильцов никаких очередей. А маршал… вы же про него спрашивали? Он поначалу на машине открыто приезжал – вечерами. Но тут сразу полный сбор: детвора, машину его облепят как муравьи – классная, с открытым верхом… Потом он стал по-другому здесь появляться. Смотришь, а он уже на нашей лестничной площадке – с букетом сирени.

– Пешком, что ли, стал ходить? – наивно спросила Катя.

– Пешком они не ходили, нашел, наверное, другие пути.

Гущин посмотрел на Елистратова.

– Тут ведь метро тогда как раз прокладывали? – спросил он.

– Вот именно, метро, – Искра Тимофеевна усмехнулась.

– А у вас в доме не было капитального ремонта?

– В шестьдесят девятом делали. А потом – нет, только по мелочи – то крышу перекрывали, то лифты поменяли, затем стояки… всю стенку мне в туалете продолбили.

– Понятно. И происходило это все задолго до трагических событий восьмидесятого года – марта и июля. В марте была убита гражданка Маньковская. А в июле в вашем универмаге произошло…

– Знаю я, что там произошло. С балкона я все видела ночью, и как здание оцепили, и как милиция приехала. И как выносили их оттуда мертвых…

– А мы в оцеплении тогда стояли, и я и он, – Гущин кивнул на Елистратова. – И случилось это как раз в наш первый рабочий день.

– Пути господни неисповедимы, – Искра Тимофеевна, дочь красного революционного маршала, назидательно подняла вверх указательный палец. – Твердим себе, маловеры, не может такого быть. С кем угодно – только не с нами. Слепцы в своем неведении, гордые в своем нежелании понять, что мир гораздо сложнее, чем кажется нам.

– Ну да, теперь модно на все в 3D смотреть, – хмыкнул Елистратов.

– Чего, простите?

– Ничего, это я так…

– Это ведь вы тогда первой обнаружили Маньковскую?

– Я, до сих пор та картина у меня перед глазами… Она на своей постели… синяя, страшная… Пальцы на руке сломанные, он ведь кольцо с нее сорвал, единственное, что у нее осталось от былого, остальное-то все прожила.

– Он? Вы о ком-то конкретно говорите?

– А по поводу кого вы ко мне приехали?

– По материалам дела, поднятого нами из архива, на причастность к совершению этого убийства проверялось несколько человек.

– Я не спрашиваю вас, почему вы подняли из архива такое старое дело, – сказала Искра Тимофеевна. – Но тогда всех допрашивали. И меня, между прочим, первую.

– Некий Львов – водитель такси… не помните такого из окружения Маньковской?

– Высокий такой брюнет… смазливый… она ему приплачивала. Он, бывало, приедет и за ней в квартиру поднимается, помогает ей одеваться, как лакей. А сам все по сторонам зыркает… У нее картины имелись ценные, так вот это через него они все в скупку ушли. И второй у нее был водитель – Витя, тот попроще, не такой наглый. С периферии откуда-то.

– А ее племянник Матвей Маньковский?

– Матюшка Поляк? Мы его тут в доме так звали. Прохвост хороший он был и тоже смазливый… бабник…

– Он ведь без вести пропал?

– Эвка разве вам не говорила? Ее родители всегда считали, что ничего он не пропал, а просто за границу утек. «Выбираю свободу» – так это тогда называлось, – Искра Тимофеевна махнула рукой. – Спал и видел, негодник, как сделать ноги из Союза.

– Но на это ведь деньги нужны – для нелегального перехода границы, – заметил Елистратов. – А Маньковская как раз была ограблена, вы говорите.

– Никакого ограбления! Кольцо с изумрудом – единственное, что пропало. Захотели бы ограбить – шубы взяли бы, фарфор французский, серебро столовое и так по мелочи. Нет, это не ограбление, вы бы видели ее лицо – маска ужаса, словно она чего-то смертельно испугалась… словно увидела нечто…

– А кто после ее смерти получил квартиру? – спросил Гущин.

– А никто.

– Не племянник?

– При чем тут Матвей? Никогда бы она ему ничего не оставила, с какой стати? Она всегда хотела прописать в свою квартиру Эвку, младшую, как та совершеннолетия достигнет…

– Еву Комаровскую?

– Любимица ее была, такая бойкая девчонка, такая развитая не по годам. Только эти планы так и не сбылись. После похорон квартиру сразу Моссовет к рукам прибрал. Потом ее Большому театру вернули, там солист жил, пока в Америку не уехал, сейчас сдается иностранцам, из посольства какие-то гуси лапчатые…

– Ну так, и с этим пока выяснили, теперь давайте перейдем к происшествию недавнему, ночному, – Елистратов помолчал. – Я внимательно прочел рапорты патрульных вневедомственной охраны. Ваши показания, к сожалению, тогда не зафиксировали и…

– Вытурили меня в шею, иди, мол, бабка, на завалинке старухам ври, – Искра Тимофеевна покачала головой.

– Но показания, как бы это сказать… весьма спорные… странные… Я допускаю, что все вы там что-то слышали той ночью. Но описание… малореалистичное.

– А никто про это и не говорит, уважаемый, все как раз наоборот, – ответила Искра Тимофеевна.

– Но в таком случае этого просто быть не может, потому что… потому что не может быть никогда.

– Вы в бога верите?

– Иногда профессия заставляет. Поверишь.

– А верите в то, что мир наш многогранен и разнообразен… Вон по телевизору сериалы про природу показывают. Столько всяких тварей причудливых.

– Это ж природа – фауна и флора.

– А у дьявола тоже много обличий, – Искра Тимофеевна, дочь красного маршала, крепко оперлась на свою палку. – И вы правильно оба этих дела подняли из праха и соединили в одно: убийство Августы и тот давний кошмар… там ведь трое в одну ночь смерть свою встретили… И, по слухам, их всех, как нашу Августу, за горло, пока не задохнулись, пока не посинели… Я когда увидела ее там, на постели, – эти выпученные глаза, этот животный ужас, что так и застыл в них, – я тогда еще подумала: дьявол побывал в доме, и он не успокоится, нет, он не успокоится, он продолжит убивать… А обличья его… Вы ведь в розыске работаете, всякого повидали, знаете, какую порой маску он себе выбирает – каждый раз новую, а суть одна. Зло. Смерть. Страдание. Боль. Вот и тут у нас то же самое.

– Искра Тимофеевна, а какой силы были эти странные звуки? Громкие? – спросил Гущин.

– Приглушенные стенами, но достаточно громкие, чтобы мы все – и ваши мальчики патрульные, и мы тут, старики в доме, все их слышали. И поняли, что они идут изнутри, оттуда, – Искра Тимофеевна кивнула на раскрытый балкон, на универмаг. – Там таится зло с тех самых пор, как оно осталось безнаказанным и неудовлетворенным.

– Но это же не все время происходило, правда? Вы тут всю жизнь живете рядом с универмагом. Это ведь не все время?

– Это началось весной, в марте… Близится годовщина той кровавой июльской тризны, и нам дают знать… Новый отсчет уже начат. Отсчет покойников. Там внутри притаилось зло.

– Пожалуй, нам в оперативных целях ничего не остается, как провести ночь в этом вашем универмаге, – усмехнулся Гущин.

– Не вздумайте этого делать. Вы оттуда не вернетесь.

– А я вас вот о чем еще хотел спросить, сейчас вспомнил… Вы знали знакомых Августы Маньковской, – Елистратов, видимо, решил повернуть беседу в более привычное для допроса русло. – Некий Шеин Борис…

– Нынешний хозяин универмага? Видела я его с балкона, как он приезжал. Изменился, раздобрел, вширь раздался, волосы утратил. Но я его все равно узнала, у меня память на лица – с лагеря. Хотите знать, кем он был для Августы в ее семьдесят пять? Всем. Не читали рассказ у Лескова, как старуха влюбляется в дрянного смазливого парня и теряет последний стыд? Так вот это про них. Его никто не знал в Москве, этого Борю Шеина, до тех пор, пока он не стал ее любовником, ее секретарем, ее сопровождающим, ее лакеем… А потом о нем узнала вся Москва, наша тогдашняя славная Москва, от нее теперь остались одни маленькие кусочки, одни старые ошметки, вроде меня… но кое-кто еще жив и помнит.

– Нет, вы как хотите, а я эту бабульку в виде свидетеля следователю прокуратуры не представлю, – объявил Елистратов устало, когда они спускались в лифте, расставшись с Сорокиной. – Бесполезно.

– Но она ведь правду говорит, не выдумывает, – возразила Катя. – Те звуки слышали разные люди, много людей.

– А в деле уголовном, которое, я надеюсь, когда-нибудь в суд пойдет… когда убийцу найдем, этот факт мы опустим. И не станем будировать и разглашать в дальнейшем. Идет, пресса? – Елистратов сверлил Катю взглядом.

– Идет. Как скажете.

– Итак, на сегодня пока все. Спасибо за помощь и за сотрудничество, мы вас сейчас домой отвезем.

– Нет, спасибо, вы езжайте, а я доберусь сама.

Катя сказала это у муровского джипа, так как не собиралась ехать с ними. Почему? Потому что она внезапно узрела во дворе «генеральского» дома знакомое авто. «Мерседес» Шеина стоял возле детской площадки. А через минуту из соседнего подъезда вышел и тот, кто обычно сидел за рулем. Катя увидела Марка Южного. Полковники тоже его узрели, но ничего не сказали, когда Катя, попрощавшись с ними, легкой походкой направила стопы свои прямо к нему.

Что он делает в этом дворе? Что он делает здесь вечером после закрытия универмага и сдачи его на охрану?

Глава 41

ОБМАНУТЫЙ МУЖ

Иннокентий Краузе испытал чувство глубокого унижения, когда увидел свою мать в бюро пропусков Петровки, 38. После скандала, разразившегося вечером дома, меньше всего он хотел бы сейчас видеть ее – свою мать. Но чувство унижения возросло стократно, когда он понял, что мать примчалась вместе с адвокатом вызволять вовсе не его, а своего любовника Алексея Хохлова.

На допросе все обошлось. С ним просто поговорили и отпустили – вы свободны. Он забрал свой пропуск и зашел в мужской туалет, закрылся в кабинке и прислонился лбом к двери.

Мать приехала…

Шеин ей позвонил, конечно же, он… Он вечно ей все докладывает. И про Хохлова он тоже, значит, в курсе, что этот мальчишка, этот недоносок, это животное и моя мать… обожаемая, властная, своевольная, любящая и преданная… обожаемая, обожаемая, обожаемая, ненавистная…

Владычица и хозяйка…

Мать…

Мой бог, отчего же так больно-то?

Все они шлюхи…

Иннокентий Краузе оторвал от рулона туалетную бумагу, вытер слезы, текущие по щекам. Спустил воду в унитазе.

В туалете не было никого, поэтому он быстро ополоснул лицо холодной водой.

Плачем, как в детстве…

Жизнь заставляет…

Если бы мать сейчас увидела его – вот такого, она бы просто рассмеялась, а может, вспылила: возьми себя в руки… вытри сопли!

Не плачь, моя детка…

Все хорошо, я люблю тебя…

Его никто не задерживал более, ему никто не препятствовал, он прошел через КПП, отдав пропуск, и направился к своей припаркованной возле входа в сад «Эрмитаж» машине. Достал мобильный телефон и хотел сразу же позвонить жене Василисе. С момента ночного скандала они еще так и не разговаривали. Наверное, она осталась у матери на Рублевке, а может, вернулась в их квартиру. Он туда тоже не заезжал в эту ночь, а она не позвонила ему – ни ночью, ни утром и не спросила: где же ты, муж мой?

Все они, все они, все они такие… вот такие…

Но Василиса другая, просто она обиделась, разозлилась и решила его проучить. Сделать больно ему за его несдержанность, за его истерику, которая, возможно, вчера ее напугала.

Не стоит пугать жену. Она – единственное, что остается, когда мать так явно демонстрирует свое пренебрежение – приезжает на глазах у всех этих тупых ментов хлопотать не за сына, а за своего трахальщика, тридцатилетнего бугая.

Однако позвонить не удалось: строгий гаишник показал ему жестом – давай, давай, проезжай, быстрее освобождай место парковки.

Восемь вечера – центр забит. Продвигаясь чуть ли не по сантиметру вперед, потея даже в прохладе кондиционера, Иннокентий Краузе ехал по оживленной, сияющей огнями Петровке.

Ехал, напряженно вцепившись в руль, и чувствовал, как его глаза слипаются. Бессонная ночь тому виной, ночь, когда он так демонстративно и опрометчиво, быть может, на горе себе, покинул дом матери. Нет, но все же в чем-то на нее еще можно положиться в этой жизни. Там, в милиции, она подтвердила его алиби. Когда он сказал им – этим двум из розыска и девице (кто она, интересно? Следователь, секретарша?), что ту ночь провел дома в кругу семьи с матерью и женой…

Если они спросят Василису, она скажет то же самое. Она не выдаст его.

На светофоре он достал мобильный, сейчас он позвонит ей и попросит прощения, а потом приедет. И они лягут в постель, и он докажет ей…

Когда они вместе, ничего другого не существует. Только ее шелковистые волосы, только ее нежный жадный рот.

Она никогда в жизни не пользовалась чертовой алой помадой…

И правильно делала, потому что…

Она и так, и без нее – само совершенство…

Зашибись, что за прелесть…

Прекрасная мороженщица его детства, ожившая во плоти.

Иннокентий Краузе повернул голову – набирая номер жены, он повернул голову, что-то заставило его это сделать. Там, на светофоре возле Кузнецкого Моста. Он увидел знакомую машину – «Мерседес» Шеина, остановившийся у ресторана пятизвездочного отеля на углу. Увидел своего босса, помогавшего выбраться из машины какой-то женщине в розовом платье со светлыми волосами, как у куклы Барби. Это была Василиса, и она улыбалась, и Шеин тоже улыбался и выглядел очень оживленным и счастливым. А потом он махнул рукой, и «Мерседес» тронулся с места, оставляя их вдвоем. Шеин обнял Василису за талию, и, продолжая о чем-то болтать, они направились ко входу в отель. Швейцар распахнул перед ними двери.

У Иннокентия Краузе потемнело в глазах. На дисплее мобильного всплыл номер жены – шло соединение. Краузе выключил мобильный.

Глава 42

С ВЕТЕРКОМ!

Направляясь к Марку, Катя подумала: а что этот тут делает? А потом другая мысль возникла, заслоняя собой все: как же так, мы забыли спросить самое главное – где именно в доме располагается квартира Августы Маньковской?

Отчего именно это должно быть во всех этих разговорах, во всей этой информации «самым главным», Катя пока что не представляла. Но это вспыхнуло в мозгу яркой вспышкой, едва лишь она увидела ЕГО, выходящего из соседнего подъезда.

Вокруг нее, Августы, всегда вертелись всякие-разные… она любила молодых…

Мало ли кого любила та старуха… она давно мертва…

А потом Катя вспомнила, что точный адрес и план квартиры имеются в старом уголовном деле. Это уже хорошо, кто знает, а вдруг пригодится.

– Привет, Марк, ты как здесь оказался? – Катя постаралась, чтобы тон ее звучал как можно более непринужденно и радостно.

Оглянулась: полковники уехали, интересно, что они подумали? Не стали ей мешать работать с новым фигурантом?

– Привет, вот нечаянная встреча. Что, все на службе? Как это у вас называется – отработка прилегающей территории? – Марк усмехнулся. – А те два хмыря – коротышка и толстяк, они кто такие?

Слышали бы Гущин и Елистратов свои характеристики!

– Это мои коллеги, Марк.

– Дядьки-менты, а я уж подумал, у тебя кавалеры такие, – пожалел тебя, честное слово.

– С чего-то вдруг?

– Престарелые, с такими только время зря тратить.

– Марк, что ты тут делаешь? – Катя смотрела на него, улыбалась, а сама думала: вот язва, еще издевается.

– Я обязан отвечать?

– Да, обязан. В рамках расследования дела об убийстве, о двойном уже убийстве в этом вот здании, – она кивнула на универмаг, крыша его виднелась за тополями, – все обязаны.

– Я не отказываюсь. Только кое-что взамен.

– Что, опять стихи свои прочтешь?

Вероятно, это вышло нарочито грубо. Он достал брелок, нажал на пульт и открыл шеинский «Мерседес».

– Возможно, садись, по дороге и допросишь меня с пристрастием. Пистолет-то свой не забыла?

– А как же, – Катя, секунду, всего единую секунду поколебавшись, села в машину. – Расстрел на месте при попытке к бегству.

– А я от тебя не убегу, видишь, сам сдался, – Марк лихо развернулся. – Куда? Ко мне или к тебе? Домчим по-быстрому, с ветерком!

– Нет, – сказала Катя. – На этот раз шутки в сторону. Где твой работодатель Шеин?

– Развлекается старичок. Женщина – услада воина, оттягиваются по полной, я ясно выразился?

– Вполне. А что ты делал в этом доме?

– Тоже развлекся маленько с девчонкой своей, – Марк смотрел вперед. – Девятнадцать лет, ноги от ушей, сиськи пятый размер, натуральная блондинка. Такие кульбиты в койке выделывает, я просто тащусь.

– Номер ее квартиры?

– А я не помню номера, могу показать. Пошли, поднимемся к ней, а?

– Ее имя и фамилия?

– Фамилии не знаю, зовут Наташка, а может, и не Наташка, может, Лидка, может, Надька…

– Два последних имени – Лидия и Надежда – это имена убитых в универмаге женщин в июле восьмидесятого.

– Что?

– Ничего, ты сказал сейчас, а я просто отметила интересное совпадение.

– Ага, зафиксировала, понятно. И что? То дело мне пришить хотите? Я тогда в кубики играл.

– То дело прошлое, а это дело… настоящее, Марк. Мы ищем убийцу.

– Да пошла ты, – он отвернулся. – Они ищут… Она ищет! Что ж ищете так, что уже двух баб, как вшей, задавили… Ни черта вы не ищете, ничего вы не можете.

– А почему ты не хочешь мне помочь?

– А с какой стати я должен ментам помогать?

И Катя не нашлась что ответить. Вся эта туфта про «долг гражданина», про «торжество справедливости» – с ним, с этим гангстером… с этим вышибалой…

– Ладно, как хочешь, – сказала она тихо. – Просто я подумала, что ты способен мне помочь, как мой друг, как человек, который неплохо ко мне, лично ко мне относится.

– Лично к тебе я хорошо отношусь, – сказал он. – Даже больше скажу… мы могли бы стать друг для друга… Не знаю, не зря же меня всего тогда как током тряхнуло, когда я тебя впервые увидел. Ты красивая, ты очень красивая девчонка… мечта поэта… Только тебе это не нужно. И я тебе до фонаря. Разная у нас жизнь, и вообще все разное.

– Запад есть запад, восток есть восток, им не сойтись никогда.

– Что?

– Это Киплинг, поэт такой английский. Им не сойтись никогда… лишь у подножья престола божья в день Страшного суда, – Катя положила руку ему на запястье.

И он замолчал, затих.

– Про ваш универмаг ходят совершенно ненормальные слухи, – сказала она, помолчав. – Вот мы сейчас от свидетельницы одной, так она нас все допрашивала – верим ли мы в бога и в дьявола. У последнего, мол, много обличий.

– Это бабка с клюкой с пятого этажа, то ли вдова, то ли дочка генеральская? – спросил Марк. – Она как-то явилась, когда шеф мой сюда приехал, прикандехала в универмаг, разглагольствовала. Они раньше с шефом встречались, много лет назад.

– Шеин никогда при тебе не упоминал Августу Маньковскую?

– Нет, никогда.

И по тому, как он ответил, Катя поняла, что он… нет, не солгал, но и правды не сказал.

– В молодости твой Шеин часто захаживал в этот дом именно к ней, к старой балерине, возможно, даже был ее любовником. А в один мартовский день ее нашли в собственной спальне – задушенной.

– Я тебе сказал – я в те времена в кубики играл, в паровозики. Ну, что ты от меня хочешь, Катька?

Катька… в его устах это звучало не дерзко, не грубо, но и не нежно, а как-то особенно… Эх, Катька-Катька, Катюшка, Катерина…

Кто-то когда-то давно уже так называл ее, как эхо, как далекое эхо…

– Марк, а ты когда в универмаг приезжал, ты ничего там не слышал? – спросила она.

– В смысле?

– Я не знаю, в каком смысле. Чего-то такого, странного, необычного… Того, что может встревожить, ну не знаю… напугать.

– Меня? Напугать?

И опять интонация! Эта чертова интонация! Ну как работать с такими вот свидетелями, которые сразу лезут в бутылку?

– Чудной разговор у нас какой-то, – сказал он.

– Да уж, это, наверное, моя вина.

Он покосился на нее.

– И куда вас везти, пани Катарина?

Куда вас везти, пани Августа? Вся ночь впереди… и луна над Москвой лучше всего видна с Воробьевых гор… а потом, когда надоест кататься в машине с открытым верхом, мы вернемся сюда, к вам, и я докажу вам…

Катя провела рукой перед лицом – морок… Но она так ясно слышала этот шепот… мужской голос, задыхающийся от страсти…

Балерина из Варшавы…

Красный маршал, которого расстреляли в тридцать седьмом…

Он сначала приезжал на машине – открыто, а потом из-за сплетен посещения стали тайными, он появлялся в этом доме как призрак…

Мимо проплывали корпуса Гознака – огромные и темные, заслоняющие собой заходящее солнце.

Глава 43

ОБСЕРВАТОРИЯ В СУББОТУ ДНЕМ

В принципе во всем осталась какая-то незавершенность, незаконченность…

И даже в том, что рабочая неделя внезапно оборвалась и наступила суббота – летняя, тихая и пустая в огромном городе.

Вот и Марк, только лишь эпизод…

Катя в субботу по привычке проснулась рано и вышла на балкон со стаканом холодного чая, смотрела на свою родную Фрунзенскую набережную, на Москву-реку.

Незавершенность и неудовлетворенность во всем.

Столько информации по этому делу, нет, по этим делам…

Столько вопросов…

Вот и Марк не сказал правды. Довез ее до дома… Может, стоило спросить его о новых виршах? Подкинуть, так сказать, дров в топку – треп о поэзии, но жаль парня, он, кажется, к этому серьезно относится. У босса Шеина вышибала и подручный с тетрадочкой стихов в кармане пиджака от Версаче.

И все-таки почему и его интересует «генеральский» дом?

Может, стоило ради этой драгоценной информации продолжить этот маленький никчемный роман? Закрутить этакий карамболь…

Катя вспомнила глаза Марка. Нет.

Нет, нет и еще раз нет.

Отчего это мы пленяем представителей противоположного пола именно в те моменты, когда это вовсе нам и не надо, когда это до лампы и просто мешает. А в те моменты, когда мы жадно этого хотим, когда стремимся к любви, летим как мотыльки-однодневки, как все эти потерянные, ощипанные жизнью «чеховские чайки» на свет яркого маяка… все наши огни надежд гаснут, пропадают, и мы плутаем во мраке и одиночестве.

Во мраке и одиночестве…

И только ужасная кровавая тайна… ее разгадка – наша цель, наш ориентир, наш щит от тоски и неразрешенных проблем.

Катя оперлась на перила балкона. «Вы, душечка, вроде как всего неделю назад собирались получить новый загранпаспорт и лететь к мужу, Драгоценному В.А., выяснять отношения, ставить точки над «i» перед неминуемым будущим разводом. И где же теперь все эти планы?

Где ваша собственная жизнь среди этих чертовых загадок и преступлений?

Ее как бы и вовсе нет? А что есть взамен?

Пара пыльных греческих сандалий…

Колчан, где еще не израсходована ни одна стрела…

Свора гончих, так и не нашедших в этих дебрях правильного следа…

Эй, гончие, что приуныли? Мы ловцы и охотники… мы охотники и ловцы… Вот такие, как есть, – похудевшие, чертовски похорошевшие за это лето, светлые и ясные… и как он там еще нас описывал, этот странный мальчик, этот Феликс – ясновидец, лжец… Стремительные, отважные, готовые сразиться в одиночку со всей этой тьмой.

Нет, не готовые…

Все еще не готовые…»

Катя взяла мобильный и набрала машинально номер Феликса, а потом только спохватилась: семь часов утра, суббота, мальчишка спит без задних ног – дома у тетки, а может, у подружки, к которой слинял вчера вечером после их ухода из квартиры на Большой Ордынке. Хотела дать отбой, но…

– Доброе утро, это вы? Я по номеру узнал, что это вы, Катя.

Голос у юноши совсем не сонный.

– Доброе утро, Феликс, извини, что так рано… А я решила, что ты как экстрасенс меня засек.

– Я ждал, что вы мне позвоните, вы же сказали вчера.

– Да, хотелось бы встретиться, еще раз обсудить… ну то самое, наше… Когда тебе удобно?

– Сейчас.

– Сейчас?

– Ну вы же звоните, значит, это срочно.

– Не так уж и срочно, нет, конечно, срочно, – Катя заторопилась – нельзя так с ним, а то выйдет еще хуже, чем со стихами Марка… центуриона Марка. – Это важно. А ты где сейчас? Дома?

– Я в университетской обсерватории, вы как от нас уехали, я сразу туда рванул, у нас там наблюдение, я ведь еще до экзаменов в университет почти два года при обсерватории занимался. Собственно, мы тут все закончили, сейчас вот кофе пьем, потом ребята начнут расходиться, а я могу вас подождать, если хотите увидеть обсерваторию.

– Еще как хочу! – воскликнула Катя. Так он еще и звездочет, этот мальчик…

Душ прохладный, чашка кофе, причесаться… волосы собрать или распустить? И платье… Пусть опять белое – это вот короткое с ришелье, открывающее загорелые колени. Нравятся сандалии – пусть будут сандалии, выдержим стиль до конца…

Залитая солнцем утренняя набережная, частника поймать и объяснить ему, как ехать в сторону МГУ до ворот на территорию обсерватории.

Звездочет… надо же, выбрал себе какую профессию… Может, и там, в астрономии, его дар используют для установления контакта с внеземными…

А тут у нас, по нашему делу с потусторонними…

Неужели наше дело с такими вот обстоятельствами дойдет до суда?

Утром выходного дня все дороги свободны – набережная, Воробьевы горы, Мичуринский проспект – все проносится мимо в мгновение ока, и вот уже старый университетский парк, высотное здание МГУ и купол обсерватории, похожий на серебряное яйцо.

Феликс встретил ее на проходной.

– Они сюда позвонили, вас пропустят, покажите свое удостоверение.

Катя расплатилась с частником, показала охранникам удостоверение и вместе с Феликсом пошла по асфальтовой дорожке, обсаженной липами.

– И ты тут всю ночь за звездами наблюдал?

– На компьютере работал, здесь ведь электронный телескоп, своя команда каждый день, а мы студенты, то есть будущие студенты, только учимся, что-то вроде лаборантов.

– И все равно здорово. А ничего такого не случилось ночью? В смысле затмения лунного, метеоритного дождя?

– Нет, – Феликс улыбался. Выглядел он совсем не сонным, не усталым.

Катя посмотрела вверх – купол обсерватории над самой их головой.

– Итак, – сказала она, – я приехала, чтобы… ты сам все вчера слышал, Феликс, когда мы с твоей тетей беседовали.

– Слышал, только я не понимаю, при чем тут все это, вся наша семья.

– Очень сложно ориентироваться в потоке информации тридцатилетней давности, такие дела, как убийство старой балерины Маньковской… их уже невозможно раскрыть. Все утеряно, все концы оборваны. И то тройное убийство в универмаге тоже… Но одна ниточка к событиям сегодняшнего дня все же тянется. Мои коллеги идут обычным путем в своем расследовании, они, то есть мы… мы по-другому не умеем, Феликс. Улики, доказательства и свидетельские показания, еще экспертизы – вот это наш путь. И все равно некоторые вещи остаются непонятными. Чтобы попытаться понять, надо найти другой путь. Мы с тобой в прошлый раз попробовали его найти.

– У меня ничего не вышло, я не знаю, что я видел.

– А почему ты вчера сказал, что это лишило тебя покоя?

– Сам не знаю, мне кажется, все это очень важно, только я не могу понять – что это и где это.

– Может, попробовать еще раз? – спросила Катя.

– А я пытался, но у меня без вас ничего не…

– То есть как это без меня?

– Не знаю, могу сказать только, что ваше присутствие мне необходимо.

– Слушай, Феликс, может, тебя в универмаг отвезти и там ты сможешь лучше…

– Нет, нет, вы не поняли, Катя. Эта нить есть, я ее чувствую, осязаю, но она проходит через вас. Это дело универмага, вы его очень лично воспринимаете, возможно, потому, что сами пережили в этом здании в детстве… та ваша психологическая травма… универмаг все обострил, усугубил и заставил вас вспомнить. Это и есть нить, мост… Знаете, мне иногда снится, – Феликс облизнул губы, – я иду по мосту высоко-высоко ощупью, в темноте – два каната. Один под ногами, за другой я держусь, так вот я… место для меня сейчас не так важно, мне нужно чувствовать тот канат под рукой, чтобы не оступиться.

Катя смотрела на серебристый купол обсерватории.

– Звезды хорошо видно в электронный телескоп? – спросила она. – Мне порой кажется, что их вовсе нет, в городе их не рассмотреть толком из-за смога. А потом смотришь, словно кто-то ярких гвоздиков понатыкал… Сядем, Феликс?

Они сели на парковую скамью в тени липы.

– Взять тебя за руку?

– Можно я сам вас возьму? – Он сжал ее кисть своими тонкими пальцами. Закрыл глаза.

Катя наблюдала за ним. Паренек смахивал на хамелеона, утратившего все свои цвета. Что-то белобрысое, бестолковое и нежное, наверное, все же подвирающее… Все они в этом возрасте врут, стараются обратить на себя внимание старших женщин.

Время пошло. Воробьи чирикали в зеленой листве.

Мимо по аллее проехал велосипедист.

Время… Катя постаралась представить себе песочные часы, как узкий золотой поток изливается…

Время… место…

Единство места и времени…

– Лифт поднимается, – неожиданно сказал Феликс глухо. – Я его слышу. Вот он остановился.

– Лифт универмага?

– Да… нет… это не тот, другой…

– Какой другой? Там только один лифт на черной лестнице, я сама видела, я помню…

Он неожиданно сжал ее пальцы крепко, до боли.

– Глина осыпается… он пытался выбраться оттуда, но не смог… Скользкая глина… эта яма… карьер… там везде вода и листья, желтые листья плавают…

– Феликс, о чем ты говоришь? Что за листья? Что за вода? Где это? – Катя боялась тормошить его, если и правда он сейчас в трансе, то его нельзя трогать, опасно.

– Это в лесу… я не знаю, что это за место… это в лесу, но недалеко, совсем недалеко от дороги… там пруды, и туда приходят… дети приходят, девушки – студентки… Там есть танцплощадка…

– Так это не лес, а парк?

– Там никого нет… только листья шуршат под ногами… Камень в воздухе, осторожно!! – Феликс взвизгнул. – Еще один, обломок кирпича… там кровь… И еще один камень… Я ничего больше не вижу… слепота…

– Феликс, ты слышишь меня? Нам лучше закончить. – Катя не на шутку встревожилась, увидев, как лицо его из бледного становится синюшным. – Феликс!

– Камень разбил ему висок… там в воде тело… тело плавает лицом вниз… тонет, опускается на дно… Листья шуршат, кто-то бежит прочь… кто-то убегает… деревья мешают, я не вижу…

– Феликс, кто убегает? В прошлый раз ты говорил о каком-то ребенке…

– Да, так похожем на вас.

– На меня?!

– Милая моя, хорошая, открой мне дверь… ручку поверни там, внизу… там, внизу, ручку поверни вправо… Да открой же ты дверь! Открой мне эту чертову дверь, я подыхаю тут!!

Феликс разжал пальцы. Его голос… нет, совсем не его голос звучал сейчас… Катя почувствовала, как сердце ее… Это как волна – накрыла вас с головой и наполнила ваши легкие илом и пеной.

Сквозь шум этой призрачной волны, разом перекрывшей шум города, до нее донесся слабый, прерывистый голос Феликса:

– Похожем на вас… только старше.

Глава 44

ТО, ЧЕГО НИКТО НЕ ОЖИДАЛ

Напрасно Катя решила, что в субботний выходной раскрученный маховик уголовного дела несколько замедлит свой ход.

Полковник Гущин, к вящему недовольству семейства, быстро позавтракав, уехал с дачи в восемь утра и уже ровно в девять открыл свой кабинет в управлении розыска, самым внимательным образом еще раз просмотрел оперативно-разыскные материалы по делу о мошенничестве с квартирами в Люберцах, по которому проходила обвиняемой Ксения Зайцева. Он искал, не мелькнет ли в материалах дела еще какая-нибудь знакомая фамилия из «тех списков», кроме фамилии Евы Комаровской.

Затем он сделал пару звонков судмедэкспертам, которые тоже не отдыхали в выходные, и отправился в МУР к Елистратову.

Тот тоже приехал прямо с дачи (вырваться ему оказалось легче, потому что жена его и дочки еще в начале июля уехали в Турцию, а на даче заправляла хозяйством старуха-теща) и вызвал «на сутки» весь отдел убийств в полном составе. Когда Гущин открыл дверь знакомого кабинета, там только-только кончилась оперативка.

– Какие новости? Привет. Есть чего попить холодненького? – Гущин уселся в свое любимое кресло у окна. – Давай теперь ты хвались.

– Львова мы нашли, – сказал Елистратов, – Львов Станислав… освобожден из мест заключения… возможные связи… адреса…

– И где же он обретается? В Москве?

– Угу. На Хованском кладбище.

– Вот те на! Помер, что ли? Когда?

– Не поверишь – восьмого марта этого года. Как раз в тот самый день, когда нашу балерину на тот свет отправили, только с разницей в три десятка лет.

– Вот черт, а причина смерти?

– Инсульт. Он в Южном Бутове комнату снимал у одного своего дружка по тюрьме, тот раньше освободился. Вот тут рапорт участкового. Видимо, выпивали они с дружком, и переборщил он, здоровьишко-то за такой срок тюремный ни к черту. Жена приятеля «Скорую» вызвала, только все без толку.

– Сам двоих на тот свет отправил, по нашим делам под подозрением ходил и вот… Как-то странно все это. Чего они все умирают-то? Кого ни возьмешь с этим чертовым универмагом – все уже там. Вроде и не старый еще этот Львов.

– Можно вычеркивать из списка… из нашего третьего сегодняшнего списка. А по тем двум… Знаешь, Федь, я сегодня ночью практически не спал, – Елистратов был серьезен, – и знаешь, о чем думал?

– Знаю, я сам об этом постоянно думаю, – Гущин тоже был серьезен. – Оказались мы с тобой тогда в первый наш рабочий день там… Принесла же нас нелегкая туда!

– Там – это где? – раздался с порога негромкий, но очень внушительный голос.

Они оба обернулись и увидели обладателя голоса – невысокого, сухощавого, в отлично сшитом костюме и с папкой из дорогой кожи в руке.

– Полковник Ануфриев собственной персоной, – Гущин развел руками. – Здравствуйте, а мы вас только в понедельник…

– Не захотел откладывать. – Полковник Ануфриев обменялся с ними крепким рукопожатием. – И даже дело вам привез, знал, что вы тут сегодня оба допоздна работаете в тесном взаимодействии.

– Ну да, разведка доложила, – усмехнулся Гущин.

– Мы не совсем разведка, то есть практически мы больше, чем разведка.

– Ну да, и не совсем ФСБ, больше, чем… Этакий симбиоз функций, возможностей и средств, – Елистратов вздохнул.

– И технологий, – улыбнулся Ануфриев, – нынче никуда без технологий и, как это сейчас говорят наши молодые политики – без инноваций.

– Вам знакомо дело Замоскворецкого универмага? – спросил Елистратов.

– Читал, что в газетах понаписали, правда, без подробностей. Это вы хорошо сделали, что не дали информации утечь. А по тому прошлому эпизоду… о чем меня Федор Матвеевич просил узнать, – мы вам предоставили все имеющиеся у нас материалы…

– Да там только одна справка и список фамилий!

– Тогда в восьмидесятом году дело уже изначально посчитали висяком. Но висяком опасным: кровавый маньяк в советской столице всемирной Олимпиады… Попади такие материалы в зарубежную прессу… Правильно сделали тогда, что сразу уничтожили все бумаги. И заметьте – столько лет прошло, а ничего не всплыло нигде – ни по телевизору, ни в Интернете, ни в газетенках.

– Зато всплыло в магазине – в двух отделах, на двух этажах во всех деталях воспроизведено, – заметил Елистратов.

– Ну, уж это вам разбираться, уголовному розыску – что, как, почему и каким образом. Я, собственно, совсем по другому вопросу. Как я и сказал уже по телефону – есть еще одно дело, косвенно связанное с Замоскворецким универмагом.

– И какого сорта эта связь?

– Ну, скажем, место… действия.

– Место? А что за дело?

– Вот, – Ануфриев открыл папку и достал документы. – Оставить не могу, читайте здесь. Ксерокопий никаких. Просто информация. Если коротко изложить суть – это материалы проверки факта пропажи ценного груза, отправленного с Гознака в августе… Можете вспомнить, кстати, кто из вас что делал в августовский путч?

– Это в каком году-то? В девяносто первом, что ли, я уж забыл, – Гущин усмехнулся.

– Я в Кисловодск с семьей приехал, в наш санаторий на горе. Последний раз тогда полна коробочка собралась из всех республик, из всех республиканских МВД ребята. Сидели у телевизора сутками, – Елистратов покачал головой. – Но тогда быстро как-то все кончилось, все в штаны наложили, в смысле все стороны противоборствующие.

– Вот так. А кое-кто в это самое время, в предпоследнюю ночь путча, сделал себе состояние, – Ануфриев пододвинул к ним документы. – На территорию Гознака в ту ночь пригнали семь инкассаторских машин. И нагрузили золотом и платиной. На военном аэродроме, не будем называть каком, ждал уже грузовой борт. Так вот шесть машин приехали на аэродром. А одна затерялась в пути.

– Как это затерялась? Непонятно.

– Тогда все происходило не так, как в обычный день, в обычный рейд по транспортировке ценного груза. Сотрудники… их никто не проверял, просто разместились по трое в машине, охраны никакой – все в дикой спешке. На улицах – толпы, танки, баррикады у Белого дома и все такое… Самый выгодный момент кто-то выбрал, такой один в сто лет выпадает… Даже завидно, честное слово, – Ануфриев усмехнулся. – Когда одна из машин не прибыла на аэродром, конечно, начали звонить на Гознак… Но не в милицию, не к нам… Тогда был такой хаос полнейший в смысле принятия решений и вообще реакции на текущие события… Короче, кое-что прояснилось только через сутки.

– Что же прояснилось?

– На Гознак явились трое инкассаторов, сопровождавших ту самую машину. Все трое избитые и окровавленные. Вот тут их фамилии: Раков Дмитрий, Ванин Сергей и Луценко Богдан. По их словам, на Александровской площади рядом с Замоскворецким универмагом на их машину было совершено вооруженное нападение. Их остановили люди в масках, ехавшие на двух машинах, вооруженные автоматами. Инкассаторы сказали, что, опасаясь за свою жизнь, сразу же вышли из машины, бросив груз на произвол судьбы, просили их не убивать. Их связали, избили, запихнули в иномарку и куда-то повезли. Очнулись они, мол, в каком-то то ли гараже, то ли сарае, и целые сутки у них ушло на то, чтобы выбраться оттуда – это оказалось за городом – и добраться до Москвы.

– Универмаг в десяти минутах ходьбы от Гознака и Монетного двора, – сказал Гущин. – Что же, их засада ждала?

– Начальная проверка показаний проходила в сложных условиях – путч, почти революционная ситуация в городе, – Ануфриев нахмурился. – КГБ чуть ли не сразу начали расформировывать… Так что претензии вы мне тут не предъявляйте, понятно? Я и так согласился помочь.

– Да мы ценим, ценим, – Гущин выставил открытые ладони вперед. – Не боги горшки обжигают, понимаем.

– Синяки и побои у всех троих оказались настоящие, – Ануфриев хмыкнул. – Там вот справки освидетельствований, собственно, этим одним все их показания и подтверждались… Вся эта их липа…

– Липа?

– Целая машина, груженная золотом и платиной, как в воду канула – никаких следов. Ну а потом эту эпопею с отправкой ценного груза на аэродром замяли там, наверху. Инкассаторские машины вернулись… шесть вернулись на Гознак… насчет седьмой там, наверху, сделали вид, что ее просто в принципе не существовало. Парням крупно повезло.

– Но ваша-то контора что, это дело о пропаже золота и платины так и бросила нераскрытым?

– К нам поступили материалы довольно поздно – чуть ли не в конце осени, когда все устаканилось. Кое-какие меры мы, естественно, приняли, наблюдение там и все такое…

– Вы подозревали инкассаторов в инсценировке?

– А кого ваши подозревали в том знаменитом деле в Сибири об ограблении инкассаторов на несколько миллионов? Конечно, тех, кто такой груз сопровождает. Сказки про нападение и засаду – это потом. Сначала все просто. Но в том нашем случае все оказалось гораздо сложнее. Или они были умнее, чем мы думали.

– Никаких зацепок на причастность?

– Никаких. Все трое вели себя очень осторожно. Потом с Гознака все были уволены.

– Но ведь и этому делу не один десяток лет, – заметил Гущин. – И вообще при чем тут Замоскворецкий универмаг? Хотя… подождите, подождите, как там фамилия второго инкассатора – Ванин Сергей? Ну-ка, где наш список?

Елистратов включил ноутбук и повернул экраном. Замечание насчет «технологий» задело его, и он не хотел доставать из ящика стола простые бумажки.

– Ванин… Ванин Сергей… электрик… проверялся по делу об убийстве Маньковской и делу об убийстве в универмаге.

– Вот именно, – сказал Ануфриев. – У нас тут аналогичные сведения проверки. Этот самый Ванин – в молодости в восьмидесятом – электрик ЖЭКа, обслуживающего жилые дома в районе, непосредственно примыкавшем к территории Гознака. Через десять лет он сменил профессию, стал работать в службе инкассации Монетного двора.

– Что ж, пропажа целой машины с золотом так и повисла у вас «глухарем»? Что, за столько лет не возникло никаких позитивов, никаких подвижек к раскрытию, никакой информации? Это у вас-то? С вашими возможностями и технологиями? Кстати, на сколько там все это богатство потянет?

– Если по сегодняшнему курсу, то примерно на тридцать миллионов долларов, – Ануфриев смотрел документы. – И вы зря ерничаете, коллега. Как видите, лично я сразу откликнулся на вашу просьбу о помощи в вашем деле по убийствам. Дело в том, что мы, конечно, по своим каналам пытались добыть любую полезную информацию. Инкассаторский грузовик с золотом – не иголка, и так просто его не угонишь и не спрячешь. Вся эта инкассаторская троица все это время находилась под подозрением, но… прямых доказательств никаких. А потом наша работа по этой версии, что они все трое причастны и не было никакого вооруженного на них нападения, сильно осложнилась, я бы даже сказал, зашла в тупик.

– Почему?

– Да потому что они сдохли, – Ануфриев стиснул кулак, на секунду его до этого бесстрастное лицо исказилось от гнева, – Ракова и Луценко застрелили в Одессе в августе девяносто третьего. Мы сначала подозревали, что это кто-то концы убирает, тот, кого мы еще не знаем и кто стоит за всем этим, за всей этой грандиозной аферой с ограблением. Но…

– Что «но»?

– Оказалось, это банальная криминальная разборка. Луценко – он сам родом из Одессы, вернулся туда после увольнения с Гознака к своему брату, а тот открыл небольшую автомастерскую. Этот второй – Раков – приехал к ним в Одессу отдыхать – старые ведь кореша, может, что и обсуждали касаемо золота. Мастерская находилась в пятиэтажном здании на Канатной, а здание это уже купил некий делец, но у брата Луценко была оформлена долгосрочная аренда, и он все никак не хотел уступать. Свара началась. Короче, однажды утром их всех нашли в подвале мастерской – избитых, с пулями в затылке. Между прочим, фамилия человека, который купил то здание в Одессе, должна вам кое о чем говорить – Шеин.

– Шеин? – воскликнул Гущин.

– Он самый. Сейчас известная в столице личность. А тогда, в начале девяностых, только начинал все под себя грести – тут у нас, в Сочи, на Украине, в Абхазии на побережье, только там погорел по-крупному. По оперативной информации, устранением неугодных конкурентов у него занимается некто Одессит – фамилия Южный, зовут Марк.

Гущин и Елистратов переглянулись.

– Этот никогда нигде не светился, никогда не привлекался, вряд ли что найдете на него в своих информационных базах, – Ануфриев помолчал. – И тем не менее, по нашим данным, замешан сразу в нескольких крупных делах с отчуждением собственности… по двум из этих дел бывшие владельцы были найдены мертвыми: один – вроде как несчастный случай, автокатастрофа, второй – утопление в собственном бассейне в особняке на Кипре.

– Ну а третий фигурант, наш электрик, Сергей Ванин, он-то хоть жив? – спросил Елистратов.

– Был жив, проживал в Москве, имел семью: женился на женщине с ребенком. Вот тут его последний адрес местожительства – квартира жены. Умер в январе от рака.

– Я ж говорю, прямо мистика какая-то, все мертвы, кого ни возьми, – Гущин пододвинул к себе дело. – Ну и что все это нам дает? Если что они тогда и провернули с этим золотом, то все в могилу с собой унесли.

– Может, не все? Может, состоялась передача информации в другие руки, – сказал Ануфриев.

Гущин перевернул страницу. Впервые у фигуранта из «старого» списка – у этого электрика появился хоть какой-то адрес. Гущин решил записать его для себя. Так… где он там проживал, этот тип, который умер и которого так безрезультатно подозревали… Москва, улица Красного Маяка… это, кажется, в районе метро «Пражская»… а в восьмидесятом он, наверное, жил где-то недалеко от универмага, раз обслуживал ЖЭК, обычно тогда старались нанимать сотрудников из местных… можно узнать у родных его прежний адрес, хотя что это дает… Супруга Петрова Оксана Дмитриевна и дочь… это его приемная, наверное, он ведь женился на женщине с ребенком… дочь Петрова Вероника…

Гущин откинулся на стуле.

– А у нас, кажется, еще одно совпадение, – сказал он.

Елистратов быстро глянул.

– Проверим, наша ли это продавщица из универмага. Ее допрашивали, там в протоколе адрес прописки.

Адрес по улице Красного Маяка совпал.

– Не вижу энтузиазма на ваших лицах, – заметил Ануфриев. – Кажется, вы совсем не рады, коллеги, что я предоставил вам столько новой информации по этому старому универмагу. Между прочим, я думал, что его давно уже сломали. Сейчас все ведь ломают. Но нет, он еще стоит.

– Не только стоит, но и торгует, – Елистратов достал рапорты сотрудников вневедомственной охраны о памятном ночном происшествии. – Не только торгует, но и возбуждает умы. Вот, коллега, ознакомьтесь в свою очередь, мы это пока не приобщаем официально к делу, но тщательно проверяем. Ваша служба славится неординарностью мышления сотрудников. Может, сделаете какие-то свои выводы из вышеизложенного? Мы с товарищем полковником с удовольствием послушаем ваши соображения.

Глава 45

АРОМАТЫ

Это произошло в субботу днем. Борис Маврикьевич Шеин приехал в Замоскворецкий универмаг, открывшийся, несмотря ни на что, точно в девять, не один и не с Марком Южным, а с Василисой Краузе.

И продавщица Вероника Петрова увидела их первой. Красавица-жена юриста Краузе… Она редко, но приезжала в универмаг – порой вместе с мужем, иногда одна, но теперь и слепому стало бы ясно: эти двое – красотка и босс – новая пара. Любовники.

С момента свидания в отеле Шеин и Василиса не расставались. Василиса не сочла нужным даже позвонить мужу. Скандал, устроенный им в доме матери, – вполне удобный и долгожданный предлог для окончательного разрыва отношений. И пусть думает что хочет, пусть хоть совсем захлебнется своей истерикой. О том, что случится потом и как станут развиваться ее дальнейшие отношения с мужем и свекровью, Василиса сейчас старалась не думать. Гнала от себя все эти мысли. Потом, потом разберемся… Может, и разбираться уже ни к чему, может, Шеин через минуту сделает ей официальное предложение соединить их судьбы.

Потом, потом, все потом, а сейчас…

– Новый аромат от «Ив Сен-Лоран», его Кейт Мосс рекламирует, ролик стильный. А это вот DKNY, тоже новый, немножко похож на их прежний «Зеленое яблоко», но другая гамма… Попробуйте, пожалуйста.

Шеин оставил ее, направился в пустовавший кабинет менеджера – управляющего, где в компьютере находились все документы по универмагу, и Василиса, чтобы скоротать время, зашла в парфюмерный отдел. Веронику Петрову она не знала ни по имени, ни по фамилии, не утруждала себя этими подробностями, но в лицо все же ее узнавала.

Смазливая мордашка… такая далеко может пойти, если, конечно, снять с нее все эти тряпки, эту серую униформу продавщицы и как следует приодеть.

– А это «Шанель» – тоже новый аромат, – Вероника Петрова, обслуживавшая знаковую покупательницу, распылила из флакона-тестера на полоску картона духи и хотела отдать Василисе.

Но та не взяла.

– Ненавижу «Шанель».

– Ой, как можно ненавидеть «Шанель», это же классика, прелесть. Это навечно.

Василиса смотрела на Веронику. Как тебе объяснить, пташка-дешевка… Как сказать, что это аромат… это вонь той жестокой войны, что до сих пор продолжается в доме, где я – не я, а просто жена и невестка. «Шанель» во всех своих проявлениях «носит» моя дражайшая свекровь, и мой муж-тряпка от этого аромата тащится, теряет последний ум. Вот поэтому я все это так ненавижу.

– А есть что-нибудь еще из новинок? – Василиса обворожительно улыбнулась.

– Конечно… вот сюда, пожалуйста, к этому стенду. Вот тут у нас…

– Ой, я вижу, у вас тут новая косметическая линия «Морская» появилась. Я ею пользовалась как-то, просто чудеса творит с кожей. – Василиса направилась к противоположному стенду, прочь от Вероники. – Увлажняющая линия, как здорово… ночной крем для лица… А сыворотка? Я тут что-то не вижу сыворотки, у нее текстура как раз для лета.

– Ее сейчас нет, то есть на складе она есть, но официально в продажу поступит лишь с завтрашнего дня.

– Завтра? Отлично, я обязательно заеду. Это просто здорово… А скидку сделаете? Я хочу снова попробовать эту линию. Я обязательно к вам заеду еще раз. Так, значит, завтра?

Василиса произносила все это, мило улыбаясь, смотря по сторонам – не появился ли Шеин.

– А как тут у вас вообще дела? – спросила она.

– Все хорошо. Работаем.

– Но я слышала, тут у вас… неприятности большие… убийства.

– Извините, нам не разрешено об этом говорить.

– Да бросьте, это с покупателями, – глаза Василисы вспыхнули от любопытства. – Вы что, не знаете, кто я?

– Извините, – Вероника Петрова скромно потупилась. – Нам запрещено об этом судачить, меня уволят.

– Слышала, что девушка говорит?

Василиса обернулась – за ее спиной стоял Алексей Хохлов. Она не заметила, как он вошел в парфюмерный отдел.

Это самое «слышала» он произнес почти грубо – после памятного ночного скандала в доме на Рублевке, после задержания милицией и освобождения усилиями Ольги Аркадьевны он словно решил больше не церемониться ни с кем из семейства Краузе.

Василиса окинула его взглядом – что ж, по крайней мере, вкус у дражайшей свекрови недурен. Усмехнулась и покинула парфюмерный отдел.

Чудесную сыворотку выложат на прилавки завтра, и она вернется сюда за этой покупкой.

А пока… пока Шеин занят, можно все тут хорошенько осмотреть. Она оглянулась по сторонам – по первому этажу бродили редкие покупатели.

Нет, нет, нет, она же слышала, как Шеин по телефону говорил с Марком – это где-то там, наверху.

Василиса взглянула на себя в зеркало, на сотую долю секунды ей почудилось, что за ее спиной мелькнула тень, зыбкий силуэт.

Ароматы парфюмерного отдела преследовали ее, становясь все крепче, все более насыщенными, густыми и пряными. Как будто здесь на ступеньках лестницы когда-то давно разбили флакон духов.

Василиса глянула под ноги и увидела… осколки стекла.

А потом, в следующую секунду, уже не увидела ничего.

Обернулась – первый этаж универмага разительно изменился. Исчезли подвесные потолки и перегородки из светлого пластика, пространство раздвинулось. Кованая люстра в центре и колонны из серого мрамора…

И вон там, у колонны справа, стояла продавщица мороженого.

Василиса вцепилась в перила.

Продавщица мороженого в форменном платье и белом переднике и лоток под прозрачной крышкой с вафельными стаканчиками пломбира.

Продавщица мороженого обернулась, и Василиса узнала саму себя в ней, а затем все смешалось, снова изменилось, в открытые двери универмага хлынул народ – плохо одетые, бородатые мужики в кирзовых сапогах, женщины в платках и телогрейках, женщины в кацавейках из черного плюша – таких уже не встретишь на улицах Москвы давным-давно, а ведь раньше…

Когда этот универмаг только открыли в начале тридцатых…

Призрачная очередь выстроилась сразу ко всем прилавкам.

«Ситец поштучно в одни руки!»

«На пятом галоши дают!»

«Куда прешь, морда, не видишь, люди тут с утра, не пимши не емши…»

Василиса зажмурилась, сейчас, сейчас все пройдет, это просто… спазм и воображение… Ни муж Иннокентий, ни свекровь не знают, какое сильное у нее воображение… вот уже прошло… совсем…

Первый этаж универмага снова принял свой обычный вид.

И часы в отделе часов гулко пробили двенадцать раз – полдень.

Василиса не испытывала страха – все это так необычно, эти картины в ее мозгу. Подобного никогда не случалось с ней ни дома, ни в клубе на вечеринке, ни в ресторане, ни на отдыхе, но здесь, в этом месте…

А вдруг она сейчас поднимется туда и увидит убийцу? Надо попробовать!

Забыв о Шеине, о муже и обо всем на свете, она ринулась на второй этаж. Отдел по продаже постельного белья, а тут вот женская одежда и…

И ничего.

Только ароматы – смешиваясь и дразня обоняние, они клубились в воздухе как дым, как жертвенный фимиам…

Еще выше – третий этаж – мужская одежда, и вон там отдел «Тысяча мелочей». Ну же, воображение, давай! Это же как включить телевизор в мозгу…

Ничего.

Василиса начала подниматься еще выше – четвертый этаж, тут проход закрыт. Там наверху все закрыто – ремонт.

Она стояла на площадке лестницы между проемами, в которых крепились зеркала. Там, внизу, их давно демонтировали, залепили свободные ниши электронными табло с перечнем товаров и рекламой. А тут, наверху, зеркала еще остались – мутные, покрытые пылью.

Василиса заглянула в левое зеркало, затем в правое, увидела себя – раскрасневшуюся, с горящими от азарта глазами.

Разве я похожа на ту девку, продавщицу мороженого… нисколько… Я лучше ее и прекраснее в тысячу раз… Если включать воображение на полную катушку и выбирать себе роль в этом странном виртуале, то я, пожалуй, больше похожа на…

Тень снова мелькнула за ее спиной, и Василиса оглянулась. Маленькая, хрупкая женщина с изящной кудрявой головкой в меховом манто вышла из соседнего зеркала словно из двери… Светловолосая и темноглазая, с густо накрашенным ярко-красной помадой ртом. Она держала в руках несколько свертков с покупками, перевязанных лентой.

Василиса настолько забылась, что протянула к ней руки и…

– Вот ты где, а я тебя по всему универмагу ищу, детка.

Все исчезло. Голос Бориса Маврикьевича Шеина все разрушил. Весь этот странный, кружащий голову сон наяву.

– Что ты тут делаешь, тут грязно, там, наверху, скоро начнем ремонт.

– Я хотела все посмотреть сама, – Василиса не стала лгать ему, она ведь надеялась, что он все же сделает ей предложение и заберет ее у мужа. – Здесь у вас такие убийства…

– Ах ты, мой сыщик прекрасный. А я, признаться, встревожился. Спросил у девочек внизу, где ты, они говорят – не видели, – Шеин и правда выглядел сильно озабоченным. – Зря я тебя сюда привез.

– Нет, я получила такое удовольствие, такой драйв.

– Ну пошли, пошли, нечего тут делать.

Он взял ее за руку и настойчиво повлек вниз. Василиса подчинилась, но про себя решила, что непременно вернется в универмаг уже без него, одна – завтра за чудо-сывороткой, что так хороша для ее кожи… Она заедет за ней сюда вечером. И может быть, снова этот ни с чем не сравнимый драйв… то поразительное видение вернется.

На первом этаже у входа в парфюмерный отдел стояла Вероника Петрова и смотрела на них с Шеиным. Через минуту она уже что-то объясняла двум покупательницам.

В воздухе витал аромат – слабый, еле ощутимый, распадающийся на отдельные ноты.

Еще одни куранты в отделе часов снова пробили двенадцать раз – полдень, видимо, позорно отстали и теперь пытались нагнать упущенное время.

Глава 46

ПОДЗЕМЕЛЬЕ

Катя стояла на смотровой площадке на Воробьевых горах: Москва в мареве зноя. Феликсу она велела ехать домой и успокоиться, выбросить все это из головы, принять душ, и вообще – больше никаких сеансов.

Да, да, да, больше никаких сеансов.

А то паренек свихнется.

И она вместе с ним.

И самое обидное – снова ведь ничего не прояснилось, только запуталось еще больше. В универмаге трупы, и в видении Феликса – тоже труп. В яме с водой плавает среди желтых листьев, и лица не разглядеть…

Там, в этом месте, которое видит Феликс, время застыло как студень. Там всегда пять часов, или восемь, или два… В универмаге время тоже вязкое какое-то… почти осязаемое, но там оно все же движется… Кто-то хочет повернуть его вспять…

Кто?

Чей труп в яме среди желтых листьев?

И кто тогда вернулся, чтобы снова убивать?

Вариантов времяпрепровождения субботы только два: либо домой, включить вентилятор, задернуть шторы, достать гидромассажную ванночку для ног и устроить себе послеобеденную сиесту, либо гнать на работу. Если Гущин там, а вполне такое возможно, то рассказать ему немедленно. Мы же все факты приобщаем к этому делу неофициально – рапорты патрульных… пусть и это тоже… если потребуется, она напишет еще один рапорт – мол, привлеченный мной к этому делу экстрасенс узрел следующее – и все по порядку…

Только там не было порядка.

Сплошной хаос.

Время, похожее на ученический ластик, стирающий все зыбкие границы.

Добравшись до Главка, Катя сразу же спросила у постового на КПП – Гущин здесь? И постовой кивнул: приехал после обеда, сейчас у себя.

Катя поднялась в розыск, постучала в дверь кабинета, открыла и…

Жалюзи опущены, кондиционер на полную мощность, и какая-то возня на полу, сопение, кряхтение…

– Федор Матвеевич, вы где? Что с вами?

Гущин выглянул из-за стула. Вид у него – смущенный, словно толстого мальчишку застукали за баловством. Катя никогда не видела начальника управления розыска вот в таком виде – без галстука, ползающим на коленках по полу.

– Федор Матвеевич, вам плохо?

– Тихо ты, закрой дверь! Я запереться забыл, вот черт. Осторожнее, на кальку не наступи.

Катя взглянула себе под ноги – весь кабинет Гущина, от стола для совещаний до противоположной стены, устелен тонкой бумагой с нарисованными непонятными узорами.

– Что вы делаете?

– Иди сюда, только осторожно, я еле-еле все разложил… вроде как разложил по порядку… это как чертов пазл собирать… сто потов сойдет, пока… вон туда на стул давай пока что, там свободно. Чего дома-то опять тебе не сидится?

– А я к экстрасенсу по нашему делу обращалась, – выпалила Катя.

И, боясь, как бы он не перебил ее и не сказал «этого только еще нам не хватает!», сразу изложила все. То есть почти все, кроме той фразы «открой дверь!», которую Феликс… или кто там вещал за него, его устами выкрикнул ей прямо в лицо с такой ненавистью…

Это личное…

Это долго объяснять коллеге, да и не нужно.

– Ладно, бог с ним пока, с этим парнем, что он там видел или вообразил, – Гущин, однако, выслушал ее вполне серьезно, не перебивая, – Ануфриев сегодня утром дело привез из архива.

И он коротко изложил суть. Катя только глазами хлопала – пропажа целой инкассаторской машины с золотом и платиной?!

– Вот теперь я совсем ничего не понимаю, Федор Матвеевич.

– И я мало чего. Налицо еще одно совпадение – тот электрик Ванин Сергей, проверявшийся и в марте, и в июле восьмидесятого. Он напрямую связан и с делом о пропаже ценностей. И он же отчим продавщицы Вероники Петровой, которая успешно в этом самом универмаге трудится сейчас. Я ее помню – молоденькая такая.

– И я ее помню, с ней еще парень – этот Хохлов… И он же одновременно любовник бывшей директрисы универмага Ольги Краузе… Что же это у нас получается?

– Хреновина. Никогда у меня в практике такого дела не возникало, веришь?

– Федор Матвеевич, а это что такое? – Катя указала на кальки.

– Это? Это единственное, что Ануфриев позволил на время изъять из дела о пропаже инкассаторской машины. Приобщенные материалы, существуют в единственном экземпляре. Это планы подземных коммуникаций серой ветки метро. Район между четырьмя перегонами и вся прилегающая территория, так называемая «спецзона спецметро».

– Настоящие планы?

– Старые – причем все разные фрагменты, это вот еще тридцать пятого года, эти пятидесятого, это конца шестидесятых.

– Но тогда еще серая ветка не была построена.

– Серая ветка существовала всегда. – Гущин разогнулся и потер спину. – Только там, внизу, понимаешь? Под землей. Ее строили на случай войны и эвакуации правительственных учреждений. А в восьмидесятых, когда все эти подземные сооружения устарели окончательно, там пробили туннель для обычного метро и открыли ветку для пассажиров.

Катя низко нагнулась над кальками – все сливается в сплошной узор: линии, схемы.

– Федор Матвеевич, как вы тут что-то вообще разбираете?

– И сам не знаю, интуиция… три часа уже на карачках ползаю, в принципе тут все пронумеровано должно быть, но иногда нумерация подводит… Вот тут, например, целый фрагмент, как назло, отсутствует и здесь…

– А зачем это все… Вы что же, спуститься туда хотите?

Гущин сопел, помечал себе что-то в блокноте.

– А где Елистратов? – спросила Катя.

– По инстанциям поехал. Планы – это одно, а допуск на спуск в спецзону, пусть и устаревшую, законсервированную, – это другое. А сегодня суббота, выходной… Но ничего, МУР есть МУР, он и в субботу своего добьется. Скоро должен позвонить, как там у него дела. Вот что, Екатерина, ты либо домой…

– Нет-нет, я с вами! – Катя замахала руками. – Федор Матвеевич… да вы там без меня пропадете, сгинете в темноте, нет, я вас не брошу!

– Так, тогда ладно… мне тут работы еще часа на полтора… А ты ступай в дежурную часть…

– Зачем?

– Да слушай ты меня, сорока! Ты чего, вот так спускаться туда будешь, в коллектор, – в платьишке с голыми ногами? Там же канализация, грязь. Крысы, говорят, метровые шныряют, крысы-мутанты. Передачу по телевизору смотрела?

Катя глянула на свои ноги в сандалиях. Может, и правда лучше домой слинять?

– Ступай в дежурную часть, скажи дежурному… я ему сейчас сам позвоню, там в шкафу есть что-то из формы спецназа, подберет тебе маленький размер… хотя у них маленьких размеров не бывает, ладно, ремнем затянешься – куртка и, главное, ботинки… нет, там и сапоги должны быть резиновые, эксперты иногда одалживают, когда срочно в непогоду на место выезжаем куда-нибудь в район, в поля, в глухомань…

Катя помчалась в дежурную часть. Просьба начальника управления розыска привела старшего дежурного в изумление, но он привык полковнику Гущину никаких вопросов не задавать. И через пару минут Катя уже рылась в шкафу в ворохе форменной одежды – комбинезоны цвета хаки, тельняшки, солдатские ремни. Выбрала один – вроде ничего, не очень большой, побежала в туалет переодеваться, напялила тельняшку – как платье-мини, напялила комбинезон…

Мамочка моя, лучше бы никто ее в таком виде не лицезрел, начала лихорадочно утягиваться солдатским ремнем… дырку надо еще одну проколоть…

Когда она снова явилась в дежурную часть, дежурный оглядел ее весьма критически.

– У нас спецоперация, – Катя храбрилась. – Там грязно будет и мокро. Я потом это все сама постираю и верну вам чистым.

Дежурный пожал плечами и положил на стул кожаную куртку – из тех, что выдают мотоциклистам-гаишникам. Потом куда-то ушел, вернулся и поставил на пол черные резиновые бахилы…

Бог мой, наверное, сорок пятого размера!

Катя сунула туда ногу и поняла, что и двух шагов не сделает, она вываливалась из сапог.

Тогда, скрипя зубами от злости (из-за такой малости, как неподходящая обувь, отказываться от сумасшедшего приключения?!), она снова обулась в сандалии и сунула ноги в сапоги.

Уже лучше! Она попрыгала на месте – так в фильмах про разведчиков всегда делает спецназ, – вот так зайчиком, прыг-скок, чтобы ничего не звенело и не брякало.

Вроде не брякает. Только собственное сердце, только сердце…

В туалете она снова умылась холодной водой. И преображенная вернулась к Гущину.

Тот все еще возился со своими кальками. Завидев Катю в камуфляже, он лишь что-то прогудел себе под нос.

И время пошло.

Елистратов позвонил в семь вечера. Гущин слушал его, а потом бросил коротко: «Ясно, выезжаем».

Собирался-снаряжался он в отличие от Кати две минуты. Катя ждала в приемной. Гущин вышел в ладной форме спецназа, в шнурованных ботинках (никаких резиновых сапог!), обвешанный походной амуницией.

– А как же планы? – спросила Катя. – Мы же не можем их взять с собой.

Гущин достал блокнот.

– Я тут себе записал. Ну а самое необходимое забрал.

Она увидела в блокноте тонко сложенную кальку. Листа два, а может, три…

Из всего того запутанного многообразия… На сердце стало тревожно, что-то маловато планов-то… Как бы не заблудиться в том спецлабиринте!

– И куда мы едем? – спросила она уже в машине, плавясь от жары, стараясь отпихнуть от себя чертову кожаную куртку подальше.

– Елистратов ждет нас у проходной Александровских казарм.

– В казармах?

– Один из входов в зону на территории военной части. Елистратов обратился в Московский военный округ, они дали «добро» на спуск.

Стыдно признаться, но всю дорогу, томясь от жары и обливаясь потом в комбинезоне и резиновых сапогах, Катя с ужасом думала о крысах-мутантах. А вдруг и правда водятся в столичной канализации?

Черный джип МУРа ждал в неприметном переулке, где располагалось КПП Александровских казарм. Елистратов и двое его подчиненных экипировались, словно для спелеологической экспедиции, и так уставились на Катю в камуфляже, что она ощутила себя настоящим пугалом.

– Волосы подберите, коллега, – сказал Елистратов. – Они у вас длинные и густые. А там сверху капать может…

– Что, простите? – не поняла Катя.

– Там, куда мы сейчас спустимся, капать может… в том числе и моча, фекалии, коммуникации-то гнилые.

Катя ухватилась за дверцу джипа, еще не поздно отказаться, притвориться, что у нее клаустрофобия… что она даже в метро из-за этого редко ездит, а все поверху…

Елистратов предъявил солдату на КПП какие-то документы, тот вызвал по телефону начальника караула, и после недолгих переговоров их всех пропустили на территорию Александровских казарм.

Внутри казарменные корпуса образовывали гигантский колодец, на дне которого располагался плац.

– Это что же, вся наша группа? – спросил Гущин.

– С этого входа идем в таком вот составе, – Елистратов оглядывал плац взором Наполеона. – Меньше народа – больше кислорода… Так, где же это у них вход может быть… Вторая резервная группа в случае надобности спустится по моей команде вниз в Партийном переулке. Это бывшая территория завода Ильича, там вход через старый гараж – кирпичное, предназначенное на слом здание. С моими сотрудниками там проводник ждет – из диггеров. Какой-то сопляк, но действительно спускался неоднократно и туннели метро знает, мы проверяли. Сейчас ведь всюду сопляки сплошные – компьютеры чинят они, хакеры эти чертовы они, по секретным ходам под землей они шастают, все исследуют… Резервная группа эта, правда, далековато от места, мы-то почти что рядом. Ты как, с планами-то разобрался?

– На семьдесят процентов. Может, что и на месте уточним, – Гущин, на взгляд Кати, отвечал не слишком уверенно. – А еще входы есть?

– У тебя же планы в руках, Федя!

– Там больше ничего не отмечено.

– Про Кремль и Генштаб говорить не будем, хотя все это и устарело, но… Все же некогда гостайну составляло… Есть наверняка, это же на случай эвакуации строили вместе с метро.

Дежурный офицер повел их к командиру части, там тоже состоялись переговоры – долгие, трудные, за закрытыми дверями, и на них Катю не пригласили, она ждала в коридоре вместе с двумя оперативниками. Подобрала волосы, заколола их заколкой. Оперативник протянул ей черный шерстяной берет спецназовца, и она напялила его, испытывая гордость и странное вдохновение: ну и пусть чучело гороховое, а зато вот сейчас как спустимся, как все проверим и, может… кто знает, поймаем монстра, или кто он там… призрак, пришелец… нет, возвращенец с того света.

Даешь!

Командирские часы на запястье полковника Гущина показывали ровно 21.00, когда их наконец-то допустили в неприметную пристройку у казарменной стены. Внутри пахло масляной краской. Среди паутины коридоров можно было запутаться, но дежурный офицер знал дорогу и привел их к бронированной двери – старой, выкрашенной в зеленый цвет.

Возились с замками… долго что-то… Потом дверь бесшумно открылась, и Катя поразилась ее толщине. Вниз вела крутая лестница с железными перилами, на стенах тускло горели лампочки.

– Здесь освещение работает, но если дальше начнете продвигаться, там есть совершенно темные участки, – предупредил офицер. – У всех у вас есть фонари?

И конечно, фонаря не оказалось только у Кати! Она вообще о нем не подумала. Елистратов вздохнул и велел оперативнику дать ей запасной.

Катя тут же щелкнула кнопкой и ощутила, что к бою готова. Где этот чертов колчан со стрелами? Где верный лук? Гончие мои, айда вперед, в этих местах, в этих забытых богами местах мы еще не охотились…

Но коленки все же предательски дрожали, когда они спустились вниз и темнота, липкая как смола…

Лампочки остались высоко на стенах, а вниз пошла еще одна лестница – столь же крутая и ржавая.

А потом еще одна.

И еще одна.

Спускались очень осторожно, светя фонарями.

И наконец-то достигли дна.

Темно.

– Однако сухо тут, – заметил Гущин. – Я ожидал, что по уши в дерьме сразу окажемся.

– Погоди еще, эти прелести от нас не уйдут, – Елистратов светил фонарем. – По идее, тут до универмага через площадь метров триста… Что там на плане?

Гущин достал из блокнота кусок кальки.

– Вот этот участок, где мы сейчас. Тут в стороне подземная дорога – уходит к Садовому кольцу и дальше параллельно улице Полянке.

– А это? Пунктир какой-то, – Елистратов ткнул пальцем.

– Это и есть ветка спецметро. Проходит опять же параллельно… Вот тут над веткой Монетный двор и территория Гознака, возможно, там когда-то была подземная станция, связанная с хранилищем. Но на плане это не отмечено.

– Так, а дальше наш непосредственный участок?

– А вот этого фрагмента как раз и нет.

– Как это нет?

– Утерян или изъят, – Гущин хмурился. – Скорее всего, утерян. Ничего, я говорю, на месте все проверим. Давайте в этот туннель, нам сюда.

«Триста метров пройти всего, это же немного, это же рукой подать», – думала Катя, водя фонарем по стенам, по потолку.

Туннель – высокий и узкий – вел их куда-то в темноту. Под ногами – бетон, потрескавшийся от времени. Изредка в бетонных же стенах попадались какие-то скобы, иногда наполовину стершиеся указатели.

Неожиданно пространство расширилось. Узкий туннель кончился, и начался широкий.

– Асфальт, – Гущин топнул ногой. – Вот он, этот секретный автобан… Да тут две полосы… здесь не только легковушки пройдут, но и грузовики.

– Так и задумывалось, когда строилось. Усатый все предусмотрел, – Елистратов поднял голову. – А свод-то кирпичный… небось зэки строили… сколько их тут погибло, бедолаг, в этих подземных лабиринтах.

Катя посветила в сторону – тьма какая… наверное, когда-то здесь все хорошо освещалось, вон проводка висит… Но время все разрушило, оборвало, окислило…

– Дорога дорогой, однако мы уклонились от маршрута, – Гущин светил фонарем, – нам туда.

– Точно? – спросил Елистратов.

Гущин махнул рукой и повел их маленький отряд в темноту. Шли минут двадцать. И туннель все не кончался, а потом вдруг свернул и… растроился.

Кате стало опять не по себе: теперь уже три туннеля, к тому же они покрыли такое расстояние за это время… триста метров минут за пять преодолеешь – площадь всего-то перейти там, наверху, и два светофора… А тут они все идут, идут…

– Федор Матвеевич, а что, собственно, мы ищем? – спросила она.

– А ты до сих пор не поняла?

– Нет.

– А я вот все думал, как это маршал Хвостов… который к балерине приезжал сначала на машине, потом вдруг стал инкогнито появляться… Как это старушка-то говорила – раз, а он уж на площадке с букетом, а тачку его никто и в глаза не видел.

– Я, может, и догадываюсь, но…

– Дорога-то вон она, секретная. Из самого центра прямо на юг, к нам в область проложена была на случай эвакуации всех столичных учреждений. А со всякой дороги съезды должны быть, входы-выходы. Вот мы один такой съезд и пытаемся найти. А может, и не один, может, их несколько.

И кажется, чего проще? Дорога на юг, съезды по бокам – значит, на восток и на запад, но… То ли темнота тому виной, то ли то, что фрагмент плана, как назло, отсутствует…

– Что-то мы бродим-колобродим, – констатировал Елистратов. – Мне кажется, мы тут уже проходили.

– С чего ты решил? – спросил Гущин.

– Кладка кирпичная.

– Ну и там тоже кирпичная.

– Рисунок… я уже его видел.

Катя посмотрела вверх, светя фонарем, – кирпичный свод тоннеля. Как можно тут что-то различить, кладка, она везде одинаковая.

Неожиданно в нос ударила резкая вонь.

– Осторожно, – Гущин, шествующий во главе их маленького отряда, предупреждающе поднял руку. – Вот она, матушка, канализация… то есть труба, коллектор… где-то тут он у меня, голубчик, на плане… Вот он где… слушайте, – он огляделся, – а мы здорово в сторону уклонились. Сюда еще сотня метров, и над нами Люсиновская улица, а нам туда не надо. Ну-ка правее, вот в этот туннель.

Шли по туннелю, под ногами что-то скользило, Кате не хотелось думать, что это такое.

Казалось, туннель никогда не кончится. Ведь всего площадь и два светофора – там, наверху! Отчего же мы столько блуждаем?

– Полтора часа, как спустились, – заметил Елистратов. – Что-то не нравится мне все это. Так вслепую мы тут всю ночь проведем. Не лучше ли вернуться?

Гущин смотрел на свою кальку.

– Слушай, где мы вообще?

Гущин молча свернул кальку, сунул в карман и зашагал в темноту, светя фонарем.

«Под ногами сухо, – отметила Катя, – и снова, кажется, асфальт. И что там с кирпичной кладкой на потолке? Свети не свети фонарем, смотри не смотри… Интересно, а та вторая группа, которая готова спуститься из Партийного переулка? Не пора ли подать им сигнал SOS?»

Словно подслушав ее мысли, Елистратов достал сотовый и начал звонить, но…

– Сигнала нет, вот черт, тут ведь кругом бетон, как в бункере мы подземном.

Неожиданно туннель расширился и…

– Дорога, – обрадовался Гущин. – И опять в две полосы, и для грузовиков достаточно места. Но это другая дорога, и на плане ее нет. Ну-ка, посмотрим направление, – он сверился с компасом. – Север – юг, что же получается, запасной вариант?

– Тут туннель начинается! – крикнул из темноты один из оперативников. – И лестница железная наверх.

Они все двинулись на голос. Туннель – неширокий, но и не узкий, с бетонными стенами и полом – выглядел тупиком, если бы не одна деталь – ржавые ступени и ржавые перила металлической винтовой лестницы.

– Конечно, может быть все, что угодно, вплоть до уличного колодца, – заметил Елистратов. – Но там обычно просто скобы набиты, а тут лестница винтовая и дорога – подземное шоссе.

Он первый начал подниматься.

– Вроде как выдержит, только давайте осторожно, по одному. Но сначала я проверю, что там.

Они ждали внизу, когда он вскарабкается.

– Давайте поднимайтесь! – крикнул Елистратов сверху, но голос его звучал глухо, словно с небес. – Тут выход, дверь!

Катя, стараясь не ободрать ладони о ржавое железо, цепко ухватилась за перила.

– Лезешь? – спросил Гущин, он задыхался от крутого подъема.

– Лезу, Федор Матвеевич.

Винтовая лестница делала виток за витком. И вот, кажется, последняя площадка и…

Катя, Гущин, а следом за ним оперативники вышли через проем узкой железной, настежь открытой Елистратовым двери.

– Где мы? – спросил Гущин.

– В каком-то подвале.

Низкий потолок, трубы отопления, вентили, проводка.

– Тут дверь, выход, но он заперт, – сказал Елистратов. – Ну-ка, пойдемте.

Шли по подвалу вдоль труб, пригибаясь, фонари выключили, потому что под низким потолком горели лампочки, забранные сеткой.

Неожиданно сбоку возникла ниша. Там был навален какой-то хлам – ржавые батареи, мешки с известкой – кажется, не пройти через эту баррикаду, но зоркий Гущин заметил…

– Погодите, погодите, там проход, – он начал протискиваться между мешками и батареями, толкнул рукой стену и…

Дверь скрипнула – на этот раз не железная, а деревянная.

Они вышли и очутились на лестничной площадке – прямо по курсу выкрашенная зеленой краской труба мусоропровода. Дверь располагалась за этой трубой. На площадке – старый велосипед и две детских коляски. Шахта лифта, забранная сеткой.

Катя огляделась и внезапно поняла, что уже видела и эти стены, и этот лифт, и те вон ящики почтовые.

– Ну вот, что и требовалось доказать, – Гущин, тоже узнавший место, повел рукой. – Вот как этот черт… этот маршал-донжуан сюда приходил инкогнито, – он сделал ударение на предпоследнем слоге. – «Генеральский» дом, дери его за ногу… А дверка-то, – он обернулся, – тут ведь все оштукатурено было, а штукатурку кто-то содрал, причем совсем недавно.

Катя прислонилась к трубе мусоропровода. Подземный ход из спецзоны в этот дом… и они только что нашли его, но… не может быть такого, чтоб об этой двери, о подвале и спуске по винтовой лестнице никто из жильцов не знал, это ведь строили всё вместе тогда…

И снова Елистратов, точно угадав ее мысли, обернулся к своим подчиненным.

– Так, вы тут на площадке, а мы поднимемся наверх. Федя, на каком этаже та старуха живет, Искра, напомни мне?

– На пятом, – ответил Гущин.

Пошли к лифту. Начали смотреть нумерацию квартир на почтовых ящиках, и оказалось…

– Это не здесь, это в другом подъезде, – сказал Гущин.

Вышли на улицу во двор, уже полный вечерних теней. И снова Катя огляделась: вон тот подъезд, в котором живет Сорокина, а этот… возле этого тогда стояла машина Марка. И сам он вышел отсюда, именно отсюда…

– Не воняет от нас? – в лифте Елистратов потянул носом. – Да вроде нет. А то сразу смекнет старуха, откуда мы.

Поднялись на пятый этаж, позвонили в дверь.

– Кто там?

– Искра Тимофеевна, откройте, пожалуйста, милиция.

Старуха Сорокина открыла дверь на цепочке.

– Опять вы? Ко мне?

– Один срочный вопрос возник, – Елистратов старался говорить своим обычным тоном. – Специально вот приехали с вами посоветоваться.

– Ну что же, проходите, я, правда, уже прилегла.

Они вошли. Искра Тимофеевна Сорокина встретила их снова в ситцевом халатике – на этот раз в другом, розовеньком, пестреньком, удивительно шедшем к ее седой шевелюре.

– Ой, откуда ж вы такие? – она всплеснула руками.

– Операция в районе, задержание особо опасного преступника, – соврал Гущин басом. – Просим прощения за вид. Но, правда, дело срочное.

– Да пожалуйста, пожалуйста, только вот я подумала по старой своей лагерной привычке… Время-то позднее, одиннадцать. Раньше как раз по ночам приходили забирать, арестовывать… и с обыском тоже…

– Можем мы пройти на кухню, присесть, передохнуть? – спросил Елистратов.

– Да пожалуйста, пожалуйста, – Сорокина смотрела на них с любопытством, и Кате показалось, что все их ухищрения ни к чему, что она все понимает или догадывается.

– Искра Тимофеевна, вы тут в этом доме дольше всех живете, – сказал Елистратов. – И знаете, наверное, все про этот дом… Так где, вы говорили, располагалась квартира балерины Маньковской?

– Там, – Сорокина махнула сухонькой ручкой на противоположную стену. – Там же, где и наша прежняя квартира… папина… В бельэтаже, это на третьем этаже, а идти надо через тот, другой подъезд.

– Мои сотрудники дом в прошлый раз осматривали. Там в подъезде на лестничной площадке первого этажа дверь за мусоропроводом.

– Так это в подвал, там должно быть все закрыто и опечатано… За мусоропроводом… нет, постойте, это дверь в бомбоубежище ведет.

– В бомбоубежище?

– Ну да, в старое бомбоубежище. Сейчас-то там все забито, заколочено.

– И вы во время войны туда спускались? – спросила Катя.

– Я нет, никогда, и мама моя тоже… Нас же сюда выселили, в эту конурку, идти через двор… и потом мама говорила, если дом рухнет от прямого попадания бомбы, то из подвала никто не выберется. Нет, мы не спускались, мы даже в метро во время ночных налетов не ходили. Другие жильцы – возможно, да у нас тут почти все семьи в эвакуацию уехали, дом практически пустовал.

– А потом этим самым ходом в бомбоубежище кто-нибудь пользовался? – спросил Елистратов.

– Да откуда ж мне знать? Наверное. А впрочем, зачем?

– А у вас не возникала мысль о том, что в те далекие годы, когда к Августе Маньковской приезжал ее поклонник, он мог пользоваться…

Катя не договорила, Гущин пребольно наступил ей на ногу – молчи!

– Он мог пользоваться… чем? – старуха смотрела на них остро.

Повисла неловкая пауза.

Потом Сорокина усмехнулась.

– Ну, вам видней, господа… вам видней, товарищи…

– А она ничего не говорила вам? – спросил Гущин.

– Августа? Мне?

Интонация!

Что-то возникло и мигом исчезло, что-то промелькнуло в этой скрипучей, как рассохшееся от времени дерево, интонации… что-то такое, отчего Катя невольно подумала: а не задушила ли сама Сорокина в ту мартовскую ночь или в тот мартовский день восьмидесятого старую балерину в ее же собственной постели?

Глава 47

НАВЕРХ

На этой передышке или беседе путешествие не закончилось, как втайне надеялась Катя.

Покинув квартиру на пятом этаже, они снова спустились на улицу, прошли через двор, и вот она – дверь соседнего подъезда, а за ней та, другая дверь, ведущая вниз, в темноту.

Летняя ночь уже опустилась на город. Здесь, во дворе, не слышен был даже шум транспорта.

Внимание Гущина внезапно привлек домофон подъезда.

– Странно, сломан, – он посветил фонарем на панель. – В таком доме – чтобы сломали и не починили сразу?

– Что ж, продолжим, – сказал Елистратов. – На этот раз спускаемся туда втроем. Вы, – он обернулся к подчиненным, – страхуете нас наверху у входа, постараемся держать с вами связь, если, конечно, опять внизу все не заглохнет. Ну будем надеяться… Вроде идти тут совсем недалеко, если только найдем… то, что ищем.

Катя на этот раз не стала спрашивать: что мы ищем? Стена Замоскворецкого универмага – вот она, напротив, за тополями.

– Дверью этой точно кто-то совсем недавно пользовался, – сказал Гущин, снова оглядывая потайную дверь в «бомбоубежище». – Тут когда-то всю стену целиком заштукатурили, а теперь штукатурку отбили. Кто-то спускался отсюда… А вот куда шел? Один выход мы установили, сейчас задача найти другой – главный для нас.

Не через стены же он там проходит…

Когда все заперто и сдано на охрану…

Катя спускалась по винтовой лестнице, старалась изо всех сил, чтобы голова не закружилась. И ничего в том особенного нет, подумаешь – лестница…

– Видишь, оно все как, – шепнул ей Гущин. – Подъехать под землей сюда можно было тайком на машине. И все тут связано в округе – казармы, а там командный пункт был, потом Гознак, это вот гнездо – муравейник для красных командармов и их семей… так, может, и в мосторг ход имелся… чтобы глаза пролетариату, который в очередях маялся, не мозолить…

И снова достигли бетонного дна подземелья.

– Сюда, – уверенно скомандовал Гущин, увлекая их в темный боковой проход.

– Мы отсюда шли, там дорога, – возразил Елистратов, светя фонарем.

– Правильно, поэтому нам сюда, тут каких-то тридцать-пятьдесят метров!

Шли молча, неожиданно проход сузился и раздвоился.

– Нет, это что-то другое, мы тут не проходили, – Гущин снова было полез за своими кальками, потом только рукой махнул. – Так, если выдерживать направление, то нам… нам сюда, точно сюда.

Повернули, шли в темноте в тесном проходе. Сверху начало капать. И внезапно путь преградила глухая кирпичная стена – тупик.

Повернули назад, дошли до развилки.

– Ладно, сейчас проверим и тот туннель, – скомандовал Гущин уже не слишком уверенно, – тут всего-то сотня метров!

До универмага? Но это там, наверху, где ночь, звезды и луна. Катя посмотрела вверх, водя фонариком. А здесь только бетон и кирпич. Лишь сейчас она ощутила, что смертельно устала. Сколько времени вообще?

Гущин и Елистратов углублялись в темноту, уже ожесточенно о чем-то споря. Голоса все глуше… Катя прислонилась к стене. Отсюда хотя бы можно быстро вернуться к винтовой лестнице и подняться. Она снова направила фонарик на стены. Если действительно это так близко отсюда, то…

Трещины, выкрошенный временем кирпич… а там что? Катя подошла ближе и…

На кирпичах – еле различимый знак-указатель: стрела, нарисованная белым мелом, полустершаяся от времени, сырости и…

– Ой, идите сюда! – закричала Катя. – Я, кажется, нашла!

Стрелка указывала в темноту. Подошли Гущин и Елистратов, их мощные фонари осветили стену, и сразу стал виден еще один указатель мелком – прямо и направо.

Совсем рядом с винтовой лестницей, почти впритык!

– Тут ниша, смотрите! – Елистратов шагнул в темноту. – А здесь что у нас? Батюшки-светы… вот это уже интересно.

Из стены торчал пожарный вентиль. Вроде как самый обычный пожарный вентиль – кольцо, только очень крупного размера.

Елистратов, сунув фонарь Кате, повернул его по часовой стрелке и…

В стене открылся проход… нет, это сначала Кате так показалось – от неожиданности, от темноты, это было что-то совсем другое, не проход, а…

– Черт, да это подъемник! – воскликнул Гущин, – лифт!

То, что открылось их взору, походило на кабину – внутри все отделано панелями из дуба, наверху – плафон, но свет не зажегся.

– Электричества здесь нет, тут ничего не работает, – Гущин постучал по обшивке.

Елистратов светил фонарем.

– Электричество тут и не нужно, простейший механизм… подъемник на противовесах. Так, я сейчас туда войду.

И, не слушая их возражений, начальник отдела убийств МУРа шагнул в этот темный «шкаф».

Крак – что-то щелкнуло, потом загудело, загудело, двери так и остались открытыми, а лифт начал медленно подниматься, и вот уже голова Елистратова скрылась в каменном мешке, а потом туловище и ноги.

И только темная зияющая узкая шахта.

Катя и Гущин ждали. Сколько прошло времени, никто из них не знал, – возможно, минута, а может, и целая вечность.

Затем снова что-то загудело, и лифт начал медленно опускаться.

Опустился. Пустой.

– Пойдем, – сказал Гущин. – Надеюсь, нас двоих он выдержит.

– Нет, я не пойду, – Катя попятилась.

– Ты что? Тут хочешь одна остаться?

– Нет, но и туда я…

– Капитан Петровская!

– Да не трогайте вы меня! Оставьте, пустите!

Катя оттолкнула Гущина.

Этот узкий лифт в каменном мешке, эта душегубка…

Пустите меня. Не трогайте… отпусти… не пойду, не надо, нас там закроют!!

– С ума, что ли, сошла? Мы же нашли то, что искали!

Гущин сгреб ее в охапку и, не слушая ее протестов, впихнул в лифт, места было так мало, что они вдвоем оказались словно в тисках, среди дубовых панелей.

– Пустите меня, я не хочу… Мы там с вами застрянем!

Крак – щелчок, пол лифта под ногами дрогнул и словно бы ушел вниз, а потом вверх, все вокруг начало гудеть, вибрировать, и словно натянулись где-то невидимые тросы – противовесы, крепкие и тугие, еще не сгнившие в этом глухом подземелье.

Они оказались в кромешной тьме. И только что-то гудело и клацало там, за стенами лифта, поднимавшего их…

Куда?

Катя уткнулась в грудь Гущину, она дрожала как лист.

Вот и все, все, это расплата…

Нас тут закроют, не выпустят, похоронят навечно…

Это расплата за ту закрытую дверь, за тот февраль и мороз…

За ту детскую непрощенную вину…

Лифт внезапно остановился, но ничего не открылось. Никаких дверей, их словно и не существовало на свете.

Катя почувствовала, что ей не хватает воздуха.

И в это мгновение Гущин толкнул руками стену, выросшую перед ними.

Забрезжил тусклый свет.

– Выходи, кажется, мы на месте, – и Гущин осторожно за руку, как ребенка, вывел ее из тьмы.

Перед ними растилалась широкая лестница. А за спиной, точно дверь, было открыто… зеркало. Они стояли на площадке четвертого этажа универмага, на той самой площадке того самого этажа, куда не пускали покупателей и где вот-вот должен был начаться ремонт, но все не начинался.

Зеркала располагались во всех нишах, их тут на верхних этажах так и не тронули, пощадили. Зеркало-дверь, закрывавшее потайной лифт, пряталось у лестницы в самом углу.

Глава 48

НОЧЬ В УНИВЕРМАГЕ

Дверь-зеркало закрывалось и открывалось совершенно бесшумно, Елистратов попробовал сделать это несколько раз – открыл: подъемник, закрыл – зеркало, отражающее лестницу, дубовые перила и их, застывших среди полутеней.

На четвертом этаже универмага свет не горел вообще, ниже на третьем под высоким потолком светились всего несколько ламп.

– Ну вот, – Гущин коснулся дубовых перил, – мы и нашли потайной ход. Теперь мы знаем, как этот гад отсюда уходил.

Катя отметила, что хотя говорил полковник уверенно и бодро, однако перил касался осторожно, точно во сне. И голос его…

Нет-нет, на этот раз дело не только в интонации. Дело в том, как эти стены ночью впитывают ваши слова.

Они спустились на третий этаж, осмотрелись – отдел «Тысяча мелочей». Ряды стеллажей, изобилие товаров и… странная пустота огромного пространства.

Ночью тут все словно раздвинулось, укрупнилось и потолок словно стал еще выше. Катя задрала голову – нет, это иллюзия такая после подземелья. Тут какой-никакой, а все же свет электрический.

– Хитрая штука этот механизм на противовесах, – Елистратов кашлянул. – Я когда зашел в этот ящик треклятый и он двинулся, начал подниматься, я подумал, мол… все, хана… похороните, ребята, меня у дороги, а нераскрытые дела положите мне в ноги. Зажмет, мол, где-нибудь, застрянет. А там все как часы: опустилось – поднялось. Вес и противовес, и никакого электричества не надо, никакой электроники, лишь бы тросы держали. И выход не в подвал – тоже умно. Для кого делали-то? Для них, из «генеральского» дома, и их жен, мамаш, тещ, любовниц, как та наша балерина… Тут, наверное, в тридцатых на четвертом что-то вроде спецсекции для них устроили. Поднялись, взмыли, вышли из зазеркалья и потом с покупочками осторожно снова – нырь туда, и никто из простых работяг, что за мылом да за калошами «Скороход» тут в очередях давились, ничего не заметил. Эх, ма… вот потому-то мы и развалились, я вам скажу, весь наш великий, могучий, советский, бывший… Потому что таких вот ходов везде себе эти понастроили, прогрызли, как крысы в куске сыра…

Гущин молча потрогал японский электрический чайник на стеллаже, вздохнул и ничего не ответил товарищу.

– Как это там у Жванецкого? – продолжал Елистратов. – Мол, если бы мне кто-то в восьмидесятом сказал, что случится в девяносто первом, я бы тому в лицо рассмеялся… или вроде того… Чего мы тогда хотели-то? Да приодеться, прибарахлиться немножко, и это нормально… Дерьма этого столько в мире понаделано, понашито, все ведь ломится, девать уже некуда, – он жестом обвел полки с товаром. – А мы тогда как бедные родственники у себя же в отечестве… А помнишь, Федя…

– Слушай, сейчас тут все осмотрим, – Гущин прервал его излияния, – если все чисто, надо уходить. И будем думать, как здесь все дальше организовать – в смысле засады. Никто не должен знать, что мы нашли этот чертов подъемник.

Спустились и медленно, осторожно обошли второй этаж. Потом начали спускаться на первый.

Катя озиралась – как тут все ночью… это же надо, ночь в универмаге… а персонал тут боится оставаться на ночь… Почему? Вот они здесь, и ничего страшного… Тени, эти темные тени в дальних углах? Но это оттого, что свет притушен, так положено. А витрины освещены.

Она подошла к одной из витрин. Странно смотреть отсюда через эту витрину на темную улицу. И кто догадался выставить в этой витрине старое пианино? Крышка вся в царапинах, и клавиши пожелтевшие, а рядом – раскрытый клетчатый зонт и клетчатый плед на плетеном кресле. Что-то домашнее и одновременно неживое, неприятное, как эти вот парики на серых манекенах, лишенных лиц.

Внезапно послышался какой-то звук.

– Отойди от витрины! – звенящим шепотом скомандовал Гущин. – Патруль и чоповцы, нельзя, чтобы они нас тут увидели внутри!

Катя вернулась на середину зала. А Елистратов и Гущин осторожно подошли к стеклянным дверям. Прижались к стене.

– Точно, наши… вневедомственная… и охранники. Вон вышли из машины, здороваются. Что-то сегодня рано они, раньше, чем обычно, – Елистратов глянул на часы. – Внутрь они не зайдут, но все равно подождем, пока уедут.

– Ох, хорошо, что тут внутри камер нет и этих… как их, датчиков движения, – сказал Гущин.

Катя заметила, как с той стороны один из патрульных приближается к витрине. Там на улице – фонари, здесь в зале все затенено, но лучше спрятаться за прилавком. Она нагнулась, потом присела, выглянула из своего укрытия.

Патрульный приблизился к витрине вплотную, приложил руки к стеклу и… прижался лицом с той стороны, огораживая себя с боков ладонями, стараясь что-то рассмотреть внутри…

Белое пятно лица – в желтом круге мертвенного света…

И вдруг…

ЭТОТ ЗВУК БЫЛО НЕВОЗМОЖНО ОПИСАТЬ!

Сначала очень тихий, почти еле слышный, он в доли секунды уже оглушал.

Сопение, напоминающее храп… и – скрежет, царапанье когтей по бетонной стене… А потом глухой шлепок… еще один, еще, еще, словно нечто приближалось скачками из мрака… и – невообразимый горловой рык, от которого сразу же ослабели колени… яростный рев, перешедший в вибрирующий вой, вонзившийся в уши, в самое сердце…

Катя, не ожидавшая ничего подобного, сжалась в комок за прилавком.

Мгновение – и тишина – мертвая тишина.

– Вы это слышали? – спросил Елистратов.

И лучше было не разбираться в его интонации!

– Я это слышал.

– И я, – ответил Гущин.

Катя не в силах больше оставаться одна – там, бегом кинулась к ним через торговый зал.

– Что это было? Что это такое?!

– Они тоже слышали, – Елистратов кивнул на улицу.

Патрульные и чоповцы сгрудились у машины. Один из патрульных держал в руках автомат.

– Тихо, они нас не видят, – Елистратов поднял руку.

«Лучше бы увидели и открыли дверь, – подумала Катя. – И выпустили нас отсюда сию же минуту… О господи, что же это было?»

– Откуда это доносилось? – шепотом спросил Гущин. – Кажется, что со всех сторон.

Они стояли у стены напротив отдела часов. И в этот момент снова послышалось какое-то шипение…

Бом-м! Бом-м!

Чертовы часы на стене вразнобой начали бить два часа…

Бом-м! Бом-м!

И одновременно с последним ударом звук возник опять – вой голодной, мчащейся по следу стаи, хищный рев – низкий, гортанный, исполненный ярости и ликования.

Я здесь… я вернулся… я совсем уже рядом… сейчас вы узнаете меня…

И вдруг разом стихло.

Катя прижалась к Гущину. Такого ужаса она не испытывала никогда. Нечеловеческий… да, они все говорили правду, чистую правду… нечеловеческий… такие звуки человеческое горло издавать не может.

Они стояли у стены – очень бледный Елистратов, Гущин – лица его Катя не видела в этот момент (может, и к лучшему, меньше разочарований) и…

– Тихо, замерли, – шепнул он Кате.

В тишине, окутавшей их как ловчая сеть, послышались шаги. Однако свет на первом этаже универмага был такой, что ничего толком в дальнем конце торгового зала нельзя рассмотреть.

Гущин сделал знак – направо и вниз. Катя вглядывалась в сумрак – там лестница в подвал, там химчистка, ларьки и двери, запертые на ключ.

Шаги, шаги, шаги…

Гущин и Елистратов двинулись вперед на звук этих шагов. Катя осталась на месте. Ну что же ты, как там тебя… светлая охотница с колчаном, полным стрел… давай, даже часы вон твердят, что твое время настало… Но она не могла заставить себя.

Страх… древний… первобытный… такой осязаемый… живой… мертвый… мертвый…

Шаги, шаги – быстрые, удаляющиеся, потом что-то клацнуло…

– Я вижу его, давай за ним!

Голос полковника Гущина громыхнул, казалось, на весь торговый зал и… разрушил чары.

– Стой, буду стрелять!

Катя сорвалась с места – мимо ювелирного прилавка, мимо столов с выставленными чайными сервизами, мимо лестницы – и вниз… Тут темно, только там, в том конце мечутся, шарят по стенам пятна карманных фонарей.

– Стой, не уйдешь!

Свет… Вот он вспыхнул – яркий четырехугольник света на фоне тьмы… Катя не сразу поняла, что там просто распахнулась дверь и это свет от ламп, горящих под потолком…

Она увидела три фигуры – одну в чем-то темном… Гущин и Елистратов настигли ее… удар… крик боли… кто-то бешено сопротивлялся, дрался насмерть, но они повалили его на пол.

И снова стало темно, как в могиле.

– Все, я держу его!

Катя не узнала голос Елистратова – задыхающийся, свистящий.

Не узнала, потому что звук, возникший вновь и, казалось, усилившийся стократно, лишил ее возможности что-либо соображать, осознавать.

Гущин ударом ноги снова распахнул захлопнувшуюся дверь подсобки. Небольшое помещение словно вибрировало.

Потрясенная Катя увидела на столе… она не поняла, что это такое в тот момент – светящаяся панель, зеленый огонек… черные коробки динамиков…

Гущин сбросил один из них на пол, и звук сразу как-то смешался, осел…

Вой, сверлящий уши…

– Выруби это! Ну? Выруби сейчас же, я кому сказал! – Елистратов рывком втолкнул в помещение подсобки того, кого он держал.

Это был Алексей Хохлов – с ссадиной во всю скулу, с разбитой губой.

Глава 49

КОШМАРЫ

Ева Комаровская осторожно открыла дверь в комнату племянника. Ей показалось, что он кричал во сне.

Феликс пошевелился.

– Тихо, тихо, это я, – Ева потянулась к кнопке ночника. Мягкий свет – маленькое пятно.

Она присела на диван рядом с Феликсом, положила руку ему на лоб.

– Нет температуры?

– Нет, я тебя разбудил, тетя?

– Я еще не заснула, что-то не спится, слышала через стенку, как ты ворочался, потом затих… а после… что, снова кошмар?

– Я не знаю, – Феликс прижался щекой к ее ладони. – Не уходи, посиди со мной.

– Уж и не знаю, как лучше… Когда ты по ночам в этой вашей обсерватории… я волнуюсь, конечно, дома ведь не ночуешь… Или вот так, когда ты дома… и кричишь во сне.

Она смотрела в черный квадрат окна.

– Что хоть снится-то? – спросила она после паузы.

– Я все пытаюсь найти одно место… там во сне, то есть я его вижу… но я все хочу его найти, узнать… Может быть, какой-то знак, указатель… какую-то примету, по которой можно найти, пойти туда и…

– И что? Это же всего лишь ночной кошмар, – Ева покачала головой. – Наши ночные кошмары… Знаешь, мне тоже они раньше снились, когда я была такой, как ты… а потом я сказала себе: это только сны, – и все закончилось.

– Но мне нужно найти это место!

– Зачем?

– Потому что оно где-то реально существует. Знаешь, когда я ходил в парк в Кузьминках… ну, купаться туда на пруды, мне вдруг показалось, что я узнал это место там – в лесу у прудов… Там ведь тоже пруды…

– Где, Феликс? Где там?

– В моем сне. Пруды и танцплощадка, но это в стороне, понимаешь? А там – овраг, яма с водой и кругом деревья и листья опадают… а еще там какие-то развалины, много кирпича битого…

Ева убрала руку от его лица.

– И в парке мне вдруг показалось, что вот оно, то самое место, но я ошибся, там была просто поляна… никакой ямы, никакого оврага… никакой могилы.

– Тебе надо хорошенько выспаться, – сказала Ева. – Ты странный стал в последнее время, я тебя просто не узнаю.

– А я тебя, тетя.

– Меня? Почему это?

– Не знаю, ты какая-то другая вся… И стала такая красивая.

– Мне тут Искра тоже об этом говорила, мол, помолодела ты словно, мать… С чего бы это, Феликс, а? – Ева усмехнулась. – Может быть, я просто поняла, что есть главное, что приносит наивысшее удовольствие…

– Что, тетя?

– Жизнь, – Ева потрепала его по щеке. – Жизнь, а не сны, не видения. Жизнь, которую ты держишь в своих руках. И распоряжаешься ею, как тебе того хочется.

– Я люблю тебя, тетя.

– И я тебя, мой мальчик. Спи…

– Посиди еще со мной.

– Нет, уже очень поздно. Завтра ты опять всю ночь в своей обсерватории?

– Нам сказали приходить, потому что…

– Ладно, ладно, я же не запрещаю тебе, я понимаю – это твоя жизнь, и ты достаточно взрослый уже, чтобы строить ее сам.

Ева поднялась с дивана. В белой кружевной ночной рубашке, открывавшей загорелые плечи, немножко растрепанная, она показалась Феликсу похожей на юную девочку. Но это был только обман зрения в неверном свете маленького ночника.

Глава 50

ГАРАЖ

Этот день в МУРе был днем абсолютного триумфа, такого ажиотажа Катя не наблюдала в правоохранительной системе столицы давно.

Прокурор округа…

Прокурор города…

Начальник департамента криминальной милиции…

Семь кураторов из министерства…

Начальник ГУВД Москвы…

Замминистра…

И все это приехало, примчалось, прилетело на вертолетах, приплыло, материализовалось из разреженной атмосферы среди молний и громких раскатов грома…

Нахлынуло и осталось командовать и вникать, слушать рапорты и доклады, сеять указания и распоряжения в пять часов утра!

Полковник Ануфриев позвонил в шесть утра и был предельно краток:

– Взяли?

– Взяли с поличным, – Елистратов, обалдевший от докладов и рапортов, только хрипел, яростно жевал свою сигару и сверкал глазами.

Торжество…

– И кто он такой?

– Он из универмага, и он знал одного из тех, прежних. В общем классический имитатор.

– Так я и думал, что ж, искренне поздравляю.

Во всех этих круговоротах славы Катя как-то потерялась. Гущин хоть и бодрился, но тоже взгрустнул – чужой монастырь… МУР… мало ли что они «вместе пахали»… теперь все сосредоточено тут, на Петровке…

В восемь утра Катя и Гущин пили кофе в местном буфете и завтракали пирожками. Катя чувствовала, что на нее обращают внимание – страшный пятнистый комбинезон свой и сапоги она так и не сняла. Только берет сложила и сунула под погон на плече.

– Круто смотришься, ей-богу, – Гущин опрокинул кофейную чашку. – А вообще-то, кажется, мы уже лишние на этом празднике жизни.

– Ничего не лишние, Федор Матвеевич.

Кате хотелось воскликнуть: вы герой! Как там все было в этом чертовом универмаге, она думала, что умрет со страха, когда этот чертов звук… А Гущин не испугался. И только благодаря его храбрости и решительности они узнали, что этот чертов Хохлов…

Странно, но она испытывала острое, жгучее разочарование. Какой-то полный крах…

– А что это за аппаратура была у него? – спросила она.

– Звуковой синтезатор, магнитофон, усилители, динамики… Он же, оказывается, как елистратовские орлы установили, в прошлом, до того, как в универмаг нанялся, звукооператором на киностудии работал… мастер звуковых эффектов. Вот и сконструировал с помощью своей аппаратуры «глас из преисподней».

Горький вкус кофе…

– Пойдем, – Гущин дожевывал пирожок с мясом. – Они там угомонились уже, в десять совещание с докладом всех обстоятельств задержания. Время для откровенного разговора еще есть.

Насчет времени он не ошибся, а вот насчет откровенного разговора…

Алексей Хохлов находился в следственном кабинете внутренней тюрьмы. И кроме Елистратова и двух оперативников на допросе присутствовал следователь прокуратуры.

Все это Катя увидела, когда дежурный провел их длинным безрадостным коридором в следственный кабинет – камеру.

– Можно поздравить, коллеги? – осведомился Гущин. – Признался во всем?

– Я НИКОГО НЕ УБИВАЛ!!

Катя смотрела на Хохлова. И этот парень так напугал их там… там… до дрожи, до ступора…

Звуковой синтезатор…

Так просто… И получилось в результате что-то «нечеловеческое»…

– Мы тебя с поличным взяли, когда ты эту фиговину включал, – сказал Елистратов, наклоняясь через стол к Хохлову. – Может, скажешь, не ты ее соорудил в универмаге?

– Да, я сделал, этого я не отрицаю, но я никого из них не убивал!

– А может, ты и про Сергея Ванина слышишь впервые?

– Про кого?

– Про него, отчима твоей ненаглядной, в прошлом инкассатора Гознака, а до этого электрика… Там твоя девица, в кабинете в розыске, ее уже привезли, допрашивают.

– Не трогайте Веронику! Она ни при чем!

– Очень даже при чем. Она призналась во всем, что помогала тебе, что вы вместе это все задумали…

– Она говорит это потому, что знает: я никого не убивал!

– Правда? Да что ты говоришь? – Елистратов развел руками. – Два трупа за одну неделю. И в торговых залах полно твоих отпечатков – везде.

– Да я же… я работаю там… я за все берусь – товары, полки… Послушайте меня…

– Это ты послушай меня, сынок, – Елистратов повысил голос. – У нас все сходится на тебе. И столько этих улик, что даже это наше ночное задержание с поличным… это только штрих… Две женщины убиты, и ты был знаком с человеком, который когда-то всерьез подозревался в убийствах, совершенных за много лет до этого, но там же, в универмаге, причем аналогичным способом. И суду, поверь, этого уже будет достаточно. И срок у тебя будет длинный, сынок, если не пожизненный, за все твои кровавые художества.

– Но мы с Вероникой… но я… Да выслушайте вы меня! Я никого не убивал, я не хотел никому причинять вреда, для этого все и было задумано со звуковой атакой, с этой страшилкой… Нам надо было, чтобы… чтобы здание пустовало в ночные часы, чтобы они там все… продавщицы, рабочие не задерживались и чтобы охрана не входила до утра… Чтобы туда никто не совался. Чтобы они боялись! Мне время нужно было!

– Для чего тебе нужно было время? – спросил полковник Гущин.

– Я искал там гараж.

– Какой еще гараж?

– Подземный, – Хохлов неожиданно всхлипнул и закрыл лицо руками.

Пауза.

Елистратов кивнул – один из оперативников налил в стакан воды и подал Хохлову. Тот пил жадно.

– Что еще за гараж такой?

– Под универмагом. Должен быть, только там его нет. Я все там обыскал.

И опять пауза.

– Отпустите Веронику, она ни при чем. Это целиком моя идея… Когда ее отец умирал…

– Отчим, ты хочешь сказать, Ванин, – Елистратов кивнул следователю – записывайте на протокол.

– Отец… Сергей Иванович… Она его всегда отцом своим считала. Когда мы с Вероникой познакомились, он уже плох был совсем, в больнице лежал, а потом его домой выписали… Врачи ведь не любят, когда у них умирают, отчетность им портят… У него рак легких был, Вероника за ним ухаживала. А я… вы не знаете, что это за девушка, я ради нее на все готов был… и сейчас тоже готов… Я был с ней, когда он, ее отец… Он мне сказал – позаботься о ней. А потом сказал, что мы с ней будем очень богаты, только я должен поклясться, что я позабочусь о ней и о ее матери… И я поклялся ему. Я жизнью ему поклялся. И тогда он рассказал нам, как они…

– Грабанули инкассаторскую машину, когда работали в Гознаке? Во время путча?

– Вы об этом знаете? – Хохлов вздрогнул.

– Как видишь, все нам известно, – Елистратов прикусил сигару. – Итак…

– Он сказал, что его товарищи погибли… и что он теперь один, и что ему нужен помощник… молодой, здоровый… Поймите вы, он не хотел умирать, задыхался, кровью харкал, но не хотел умирать, все говорил, что поднимется, встанет… Он сказал про Замоскворецкий универмаг, что там есть подземный ход, спуск в туннели спецметро… Он когда еще электриком в том районе в домах работал, обнаружил этот ход по электропроводке. В сером доме в подъезде за мусоропроводом через старое бомбоубежище… Он очень подробно описал. Я этот ход потом нашел, мы с Вероникой нашли, и я… там подъемник, и можно попасть в универмаг на четвертый этаж, там дверь-зеркало… Это все оказалось правдой, что он нам говорил… Он сказал, что инкассаторскую машину они спрятали в подземном гараже и это связано с универмагом… Я потом, когда пришел туда на работу устраиваться, увидел – это же совсем рядом с Гознаком! Значит, все это правда, значит, это был не предсмертный его бред… Но он…

– Что он?

– У него тогда начался приступ удушья… мы вызвали «Скорую», но они ничего не смогли сделать, он умер.

– Он не сказал, где украденная машина?

– Он не успел… Я спускался туда, вниз… И в здании искал другие выходы – в подвалах, в обоих наших подвалах, но там все закрыто и замуровано… Только этот один ход через подъемник… Там нет никакого гаража под зданием… в этом лабиринте.

– И сколько же времени у тебя ушло на поиски?

– Полгода.

– А твоя аппаратура для звуковых эффектов? Это твое шумовое пугало для слабонервных?

– Я ее смонтировал сам. Звуковой фон синтезировал, мне нужен был максимальный эффект, чтобы они боялись, чтобы поверили, – Хохлов смотрел в пол.

– Аппаратура дорогая, – заметил Гущин. – Японская, не одну тысячу долларов стоит. Где деньги-то взял?

– У мадам.

– У Ольги Краузе?

– У старухи, – Хохлов усмехнулся. – Она добрая баба, щедрая… хотела, чтобы я прилично выглядел, чтобы соответствовал ей, так сказать… Она никогда не скупилась.

– И ты этим пользовался. А почему иногда эти твои «звуковые эффекты» даже на улице в соседних домах люди по ночам слышали, пугались?

– Это я просто не рассчитал, я динамики рассредоточил по залам… Там дистанционное управление… я опробовал систему и звук… Это же звук… Там надо громкость отладить, все рассчитать.

– Итак, ты закрывал и сдавал универмаг на охрану, а потом…

– А потом иногда возвращался ночью туда через бомбоубежище. Я искал, я все там обыскал, других спусков через подвалы нет и в подвалах никакого гаража. Внизу только туннели, лабиринт… ветка метро… Не знаю, я не думаю, что он… отец Вероники специально нас обманывал… наверное, с головой у него было уже что-то не в порядке…

– А ты тоже это заметил, сынок? – вкрадчиво спросил Елистратов.

И по его интонации Катя (слушавшая этот поразительный допрос и уже почти готовая поверить Хохлову) поняла, что сам Елистратов не верит парню ни на вот столько!

Хохлов поднял голову.

– Ты тоже это заметил? – повторил Елистратов.

– Что?

– Что Ванин – сумасшедший. Маньяк, на счету которого три, а может, и четыре жизни.

– Вы о его приятелях-инкассаторах, тех, с которыми он украл машину?

– Я о женщинах, которых он убил в универмаге в июле восьмидесятого года. Разве об этом он тебе не рассказывал, сынок?

– Нет, – Хохлов внезапно побледнел.

– Неужели не рассказывал? Не хвалился во всех подробностях, не описывал, как он это сделал… как убивал… Про кровать и помаду, про иголки…

– Нет!

– Про надпись на зеркале!

– Он мне ничего не говорил! Об этом речи не было!

– А о чем… о чем шла речь? – тон Елистратова, до этого оглушающий и какой-то плотоядный… «крокодилий» (так показалось Кате), снизился до шепота. – О чем у вас шла речь?

– Только о машине… об инкассаторской машине и гараже, клянусь вам!

– А я тебе не верю, сынок. Электропроводка… тут ты сказал правду, хороший электрик много чего может понять по тому, куда ведет проводка… И твой покойный тесть тогда, в восьмидесятом, увидел, куда она ведет, нашел тайный ход. И после той ночи убийств он покинул универмаг через тот лифт. И он поделился с тобой… он рассказал… порой так хочется поделиться с кем-то, а особенно перед смертью, рак – страшная болезнь… Ну а ты, ты все это выслушал и запомнил. Запомнил, ведь правда?

– Нет, я прошу вас! Ну скажите же ему… – Хохлов обернулся к следователю прокуратуры, но тот только склонился над бланком допроса.

– Ты все запомнил, все детали… Может, сначала ты и не хотел ничего такого, но обстоятельства сложились так… Эта уборщица Гюльнар – она же оставалась с тобой в здании, она застукала тебя, да? Там, в подсобке, когда ты возился со своей аппаратурой, когда хотел еще больше напугать этих ваших куриц-продавщиц… Она застукала тебя, и ты убил ее. А потом вспомнил, что тебе говорил Ванин, и решил сымитировать по полной…

«Стоп, – подумала Катя. – Куда это вдруг загнул полковник? Убийство уборщицы стало по счету вторым, первой-то убили Ксению Зайцеву!»

Но Елистратова вела его собственная железная логика.

– Там у нас в розыске в кабинете Вероника Петрова, – сказал он Хохлову. – Ты фактически признался, что она – твоя сообщница. Девчонка она неопытная, такая хитрить долго не сможет. Я уже сказал – у нас два убийства и куча улик против тебя. Так что не тяни ее за собой туда. Десяток лет в тюрьме… знаешь, какими женщины выходят оттуда?

Хохлов молчал.

– Ну как пожелаешь, – сказал Елистратов. – Так, Петрову сюда, в следственный на очную ставку!

– Не надо. Отпустите ее. Я ему поклялся… ее отцу, беречь ее, – Хохлов не смотрел на них. – Это все ради нее… чтобы она была счастлива… Пишите: я один все сделал. Она ни при чем. Она ничего не знала. Это я один… Я их убил, я сознаюсь.

– М-да, ничего не скажешь, умеет МУР работать, – резюмировал полковник Гущин, когда они с Катей вышли через КПП на улицу Петровку.

Утро давно закончилось, и день уже стоял в зените.

– Полный триумф, Федор Матвеевич.

– Да уж… Дожали молодца как прессом. Признание – царица доказательств. Давай в кафе где-нибудь здесь пообедаем?

– Не хочется что-то, – Катя и сама не знала, отчего это она не радуется окончанию такого дела.

– Что, за камуфляж свой переживаешь? Я ж тебе говорю – круто смотришься.

Катя пожала плечами, как раз про свой комбинезон и сапоги она совсем забыла.

– Мне что-то самому кусок в горло не лезет, – хмыкнул Гущин. – Но надо. Такая ночь сумасшедшая… жена вон звонит: где ты, Федюша?

Они медленно шли по Петровскому бульвару вверх к Тверской. Гущин выбрал итальянское кафе на углу.

– Выпил бы, да что-то жарко… Вино будешь белое?

– Нет, спасибо, Федор Матвеевич.

– Что приуныла-то? Сомневаешься? Так против него улик – вагон, в этом Лешка Елистратов прав. Хохлов универмаг закрывал, открывал, он про ход узнал от Ванина, а тот на подозрении сразу по трем делам: по убийствам балерины и сотрудниц универмага и по краже машины инкассаторской… Тот еще фрукт – тестюшка-то… В ящик сыграл… А зятек… Это ж надо какую штуку изобрести – у меня аж волосы дыбом… остатки, – Гущин хлопнул себя по лысине, – встали, когда я это услышал, эту жуть… завыло, зарычало, прямо ад разверзся.

– Федор Матвеевич, а как там теперь в универмаге?

– Надеюсь, что все закончилось. Сегодня он открыт как обычно, елистратовские орлы там только звуковую аппаратуру изъяли, динамики… Ловко он их в обшивке спрятал, они сейчас крохотные такие. Не то что раньше наши колонки – как выставят пацаны их, бывало, на подоконник, как врубят «битлов»…

– А что же с поисками инкассаторской машины?

– Ну это дело долгое. Конечно, там все еще раз обыщут, в этих подземных переходах под универмагом, но сдается мне, все это затянется. Хохлов вон полгода искал – не нашел этот самый гараж. Да и по логике вещей его там быть не должно. Ты же сама туда спускалась, видела – там трасса и ветка спецметро. И потом это дело… этого дела у МУРа нет, оно в ненашенских архивах, – Гущин вздохнул. – Мне еще Ануфриеву планы возвращать… И машину эту с платиной вроде как давно со счетов списали… Издержки путча… так что насчет этого как раз у Елистратова голова болеть не станет. Ешь давай, что сидишь?

Катя поковыряла вилкой «пасту». Соус и правда вкусный…

Вернувшись в Главк, она первым делом пошла в спортзал и приняла душ. Потом переоделась в свое платье, сложила комбинезон (его дома предстоит еще стирать), протерла сапоги и отнесла их в дежурку.

Вернулась в кабинет и только здесь почувствовала, как она устала. Целую ночь и целый день на ногах.

Все, надо ехать домой – спать.

Но прежде… Что-то осталось незавершенным, невыясненным…

То, что Елистратов так ловко передернул факты с убийствами… Убийство уборщицы и правда ведь шло по счету вторым… И даже если она действительно застукала Хохлова… За что он убил Зайцеву – покупательницу? Она ведь ни о чем вообще не подозревала, просто зашла…

Лифт-подъемник… Феликс так поразительно угадал тогда, что там есть еще один лифт… Нет, не угадал – увидел, он же экстрасенс… «Лифт поднимается… я его слышу… тот, другой…» А может, все это притворство, и он ничего такого не угадал и не «увидел», он просто знает о существовании хода и подъемника?

Но нет, с этим сейчас тоже не разобраться… Что же ее так беспокоит… вроде она слышала об этом совсем недавно… Гараж… Подземный гараж… Хохлов искал его в туннелях под универмагом, думал, что там есть еще один ход из подвала… Но она тоже совсем недавно слышала про какой-то гараж…

Меньше народа – больше кислорода… Вторая резервная группа спустится по моей команде в Партийном переулке, но только если в том возникнет необходимость… это бывшая территория завода Ильича… вход через кирпичное здание гаража, предназначенное на слом…

Это Елистратов тогда говорил, они этот вход в спецзону по планам нашли, но никто из резервной группы так и не спустился туда. И от универмага это недалеко – один квартал. Но это ведь заводской гараж когда-то был. Нет, вряд ли, этих старых гаражей в Москве…

Катя вернулась к столу и включила ноутбук, открыла Интернет, ну-ка, что там у нас про универмаг написано… Ага, построен в 1928–1933 гг. архитектором Олтаржевским… Знаменитые московские высотки… ВДНХ… Сколько он всего понастроил…

Неожиданно Катя ощутила легкий толчок в сердце: гараж «Мерседес-Бенц», постройка начала десятых годов прошлого века – Неглинная улица… Один и тот же архитектор, гениальный архитектор, соединивший все это в единую систему и… Электрик Ванин ведь сказал Хохлову перед смертью, что инкассаторская машина стоит в месте, связанном с универмагом, так, может, он имел в виду как раз эту связь – архитектора и его подземный лабиринт под городом…

Но снова она испытала жестокое разочарование. Гараж «Мерседес-Бенц» на Неглинной улице не сохранился».

Неожиданно зазвонил мобильный. Катя посмотрела номер – ба, Серега Мещерский! С момента бурного объяснения в коридоре паспортного стола они так и не разговаривали.

– Здравствуй, Катя.

– Привет, как жизнь?

– Все хорошо, – тон Мещерского грустный. – А ты как?

– А я лучше всех, только с операции ночной по задержанию. Устала как собака и спать хочу, домой, домой, домой!

– Я не вовремя? Хорошо, я потом позвоню… могу завтра, – он совсем скис.

– Ой нет, подожди, – Катя внезапно вспомнила. – Ты мне очень нужен, это просто отлично, Сережка, что ты сам догадался сейчас позвонить!

– Это по поводу Вадика? Ты наконец получила загранпаспорт и собираешься лететь к нему? Хочешь, чтобы я его известил? А почему ты сама ему не позвонишь и не…

– Да подожди ты с загранпаспортом! – Катю внезапно осенила блестящая идея. – Слушай, ты ведь говорил, бабушка твоя – дочка архитектора?

– Урожденная Воронцова, мой прадед построил…

– Подожди, а ты как-то говорил, что она в молодости работала в архитектурной мастерской, которая проектами высоток занималась.

– В пятидесятых она работала в мастерской Олтаржевского.

– Сереженька, она была его ученицей?

– В каком-то смысле да… Но мы отвлеклись, как насчет загранпаспорта и твоей поездки?

– Это все пока отменяется. Сережа, помоги мне, может, у вас дома сохранились какие-то ее записи, дневники… Посмотри, мне надо узнать список всего, что строил этот самый архитектор в Москве! Позвони мне, если что-то откопаешь в домашнем архиве, хорошо?

Честно говоря, Катя не очень-то надеялась на успех – раз в Интернете больше ничего нет, откуда Мещерский может узнать? Какие там бабушкины дневники и архивы…

Однако, «зарядив» приятеля таким образом, она почувствовала, что сделала все, что смогла.

Да, определенно все, что смогла.

И пора, видимо, ставить точку в деле Замоскворецкого универмага, раз тайна его пугающих голосов раскрыта, преступник схвачен и даже признался в убийствах.

Вернувшись домой, хотя на улице светило солнце, Катя задернула плотные шторы, включила кондиционер и наполнила ванну. Долго блаженствовала в пене, пытаясь даже что-то напевать. А потом дотащилась до постели и едва лишь коснулась головой подушки…

Звонок.

– Алло…

– Катюш, ты что это? Все в порядке с тобой?

Мещерский, верный маленький друг…

– Я просто засыпаю.

– Тогда я потом. Я перезвоню попозже.

– Нет, Сережа, ты что-нибудь узнал?

– Не понимаю, зачем тебе все это, но я сейчас лазил на антресоли…

Когда Мещерский упоминал про «антресоли», это всегда что-нибудь да значило.

– Там связка бабушкиных студенческих конспектов и чертежей, это когда она уже в мастерскую Олтаржевского перешла. Из чертежей понять ничего нельзя, я не спец, но там список и конспекты семинаров. Они разрабатывали строительство подземных коммуникаций, когда начинали проектировать высотные здания. Складские помещения для магазинов и боксы гаражей.

– Гаражей? Конечно же, в высотках строили гаражи для жильцов… Только подожди, а какого года все эти постройки?

– Я же говорю – пятидесятых годов.

– Нет, это не годится, это совсем нам не годится, а раньше у этого архитектора что-то было построено?

– Сейчас я конспекты семинаров посмотрю, там был список, бабушка моя серьезно готовилась к поступлению в эту архитектурную мастерскую… Знаешь, у ее отца, моего прадеда, был совершенно невозможный характер, настоящий деспот, поэтому, наверное, она так хотела работать не у него в мастерской, а у другого архитектора…

– Сереженька, глянь, пожалуйста, список.

Он шуршал бумагами на том конце, потом начал называть постройки. Ничего нового, тот же самый перечень, что и в Интернете.

– Гараж «Мерседес-Бенц» на Неглинной улице…

– И это все?

– Все, Катюша… Нет, подожди, тут еще на обратной стороне… Так, гараж торгового дома «Ригли и Хоппер»… территория бывшего завода Михельсона… И приписка: участвовал в проектировании подземных коммуникаций Метростроя… адрес: Партийный переулок, гараж Замоскворецкого райкома партии. Я посмотрел: завод Михельсона – это завод Ильича, теперь там в основном офисы да банки и очень много заброшенных, предназначенных на слом зданий.

– Спасибо, Сереженька, огромное тебе спасибо.

– Я в чем-то тебе помог?

– Еще не знаю, возможно, – Катя закрыла глаза.

– Если Вадик будет мне звонить, что ему сказать?

– Скажи, что у меня еще не готов мой загранпаспорт…

– Но, Катюша…

– Спокойной ночи…

Солнце нещадно палило над родной Фрунзенской набережной, но при задернутых шторах и при прохладном кондиционере…

Стоит ли ставить точку в странном деле Замоскворецкого универмага сейчас, когда так невозможно, так отчаянно, так патологически хочется спать, не думая о последствиях?

Глава 51

ВАСИЛИСА ПРЕКРАСНАЯ

Василиса Краузе в этот день трижды хотела позвонить мужу. Окончательный разрыв, ну что же – значит, это судьба.

Прошлым вечером Борис Маврикьевич Шеин, не спрашивая о ее желании, не задавая лишних вопросов, просто привез ее к себе в особняк. И она осталась с ним на ночь, так же, как и там – в отеле.

А та старая домашняя война…

Война… Она так и не закончилась – ни победой, ни капитуляцией…

Но мужу Иннокентию стоило позвонить – объясниться. Но он же сам ей не звонил – не разыскивал, не закатывал истерик, не психовал, что было на него так не похоже. Значит, он все понял или уже давно подозревал, что она ему неверна, и смирился.

Или же он затаился, как гадюка под кустом.

Что за люди эти Краузе – муж, свекровь?

Однако и Шеину в это самое время стало вдруг совсем не до нее. Среди ночи его поднял с их брачного ложа телефонный звонок.

– В универмаге снова что-то стряслось, – сообщил он ей, спешно одеваясь, застегивая брюки. – Это из милиции, мне надо ехать туда.

И всю ночь, все утро, весь день Василиса провела в его пустом доме одна. Без вещей… С той лишь косметикой, что всегда лежала в сумке… И босоножки на шпильке…

По пустому дому она бродила в белой рубашке Шеина с засученными рукавами. Не жена, не хозяйка этого дома…

Шеин позвонил в середине дня: «Ну как ты там, детка? Все хорошо? Не скучай, я приеду вечером».

Что-то было в его голосе странное, какое-то напряжение… интонация другая… не прежняя. Он даже не удосужился сообщить ей, что опять произошло в этом его универмаге.

И тогда Василиса забралась с ногами в бархатное кресло и впервые за эти дни набрала мобильный номер мужа.

Нет ответа.

Она набрала снова.

Не отвечает.

Встала, обошла дом – все еще тут не обустроено, мебели мало. Не то что в доме ее свекрови на Рублевке, где все так и бьет наповал той ненавистной роскошью, в которой она вроде задыхалась… и даже ненавидела…

Нет, поначалу, когда они только с Иннокентием поженились, ей там даже понравилось, все показалось таким шикарным.

Она еще раз набрала номер мужа – нет ответа. Видит же, кто звонит, и не хочет с ней говорить.

Он все знает, он давно догадывался, что она ему изменяет.

Ну что ж, значит, это все…

После обеда она позагорала, а потом, вконец осатанев от скуки и неопределенности, вызвала такси, оделась и решила вернуться в город – пройтись по магазинам по вечерней прохладе.

В конце концов надо что-то себе купить, пока еще вещи, все ее вещи там… Хорошо, что на кредитке деньги есть. Потом этот вопрос – главный, денежный – надо будет решить с Шеиным, сколько он станет ей давать в месяц на ее расходы. А расходы ей предстоят немалые, раз уж она с ним… тут…

Однако то ли день оказался такой неудачный, то ли все так сложилось – она побывала в пяти магазинах и нигде ничего не купила. Все какое-то… все не то, может, оттого, что зенит лета и самые хитовые вещи уже раскуплены, осталось что-то ординарное. Ехать в ЦУМ? Но сейчас уже вечер, и в самом центре такие дикие пробки. Внезапно ее осенило – она же хотела вчера вернуться в Замоскворецкий универмаг за той чудесной сывороткой для лица. И кстати, там, возможно, она узнает все новости!

Но по пробкам до универмага она добралась только без четверти восемь. Расплатилась с водителем-частником и…

Стеклянные двери распахнулись, словно приглашая ее войти. И она вошла – обычная деловая покупательница – и сразу же направилась в парфюмерный отдел. Там эта девица с кудряшками, сейчас она с ней потолкует…

Но посреди зала стояла лишь полная женщина в тесной униформе, которую вчера Василиса видела за кассой в отделе часов. И вот небывалый случай: перед самым закрытием на первом этаже универмага скопилось довольно много покупателей – в том числе и в отделе парфюмерии, и эта толстая тетка едва успевала отвечать на вопросы клиенток.

Туалетная вода…

Крем…

Простите, я не знаю…

Простите, сейчас к вам подойдет консультант…

Но никакого консультанта нет и в помине. И вообще…

Василиса почувствовала это – во всей здешней атмосфере что-то кардинально изменилось. Все не так, как вчера… Их лица… И эта их растерянность, и удивление, облегчение…

Ой, ну кто бы подсказал, что тут произошло?!

Забыв про сыворотку, она стала подниматься по лестнице на второй этаж, остановилась на площадке. Выше? Там ее посетило это странное видение, почти сон наяву. Она оглянулась – нет, сейчас все как прежде и торговый зал первого этажа не меняется. И те старые мраморные колонны, которые она вдруг увидела, вспомнила… конечно, возможно, в детстве родители водили ее сюда, и она просто это забыла… Это же такой знаменитый на всю Москву магазин – был, есть и будет…

Она медленно прошла по залу. Отдел постельного белья. И эти гардины и шторы – целый тканый лес на стендах от потолка до пола там, в самом конце… А в комнатах Шеина нет ни штор, ни гардин, мужчины в этом абсолютно ничего не понимают – в декоре… И постельное белье у него хоть и шелковое, но черное. Такое мрачное, как обивка гроба…

Между разноцветных полотнищ появилась чья-то рука, кто-то выбирал себе текстиль.

– Не очень-то они тут торопятся, продавцы, жду-жду, когда ко мне подойдут. – Василиса тоже пощупала ткань, посмотрела на цену. – Они тут все как пыльным мешком пришибленные… Извините, а вы не видели…

Рука, шарившая по ткани, исчезла. Василиса стояла среди гардин, как вражеские знамена они окружали ее со всех сторон.

Внезапно в этой тканой гуще что-то дрогнуло, Василиса невольно сделала шаг назад и поняла, что у нее за спиной кто-то есть. Но она не успела даже оглянуться. Чьи-то пальцы стиснули ее горло, а потом все лицо – рот, нос залепило чем-то мокрым, и точно весь воздух разом насосом выкачали из этого огромного магазина…

Василиса захрипела от удушья и провалилась в темноту.

Глава 52

СОН И ЯВЬ

Во сне Катя проснулась и увидела морозный узор на стекле, искрящиеся белоснежные разводы инея и поняла, что в июле наступила зима.

И там, за обледеневшим стеклом, кто-то метался и бился, отчаянно колотя в балконную дверь.

Открой же, открой, выпусти меня! Я умираю!

И очень легко и просто на этот раз (потому что это происходило во сне) Катя встала… маленькая пятилетняя Катя встала с постели, подошла к балконной двери, протянула руку и…

Открыла тугой шпингалет.

В лицо ударил ледяной ветер, и что-то где-то зазвенело нездешним серебряным звоном, отозвалось эхом и пропало…

И ветер переменился – теперь он нес жар нагретой за день земли и весь был пропитан ароматами летнего зноя, а потом снова повеяло прохладой и…

И балконная дверь – та самая, запертая когда-то в тот лютый февральский день – распахнулась настежь. А за ней и все другие двери в мире.

И двери универмага – те, прежние, стеклянные, не раздвижные, а которые нужно просто толкать.

Катя… маленькая Катя, большая Катя поднялась по ступенькам и вошла в торговый зал. На полу – опилки, и кто-то сметает их широкой щеткой. Но кто это делает – не разглядеть, это всего лишь тень, и в зале среди прилавков и витрин толпятся одни только тени.

И серые мраморные колонны вырастают из пола до самого потолка. За ними так легко спрятаться, как и там – в том лесу, где толстые стволы деревьев, где всегда осень и всегда падают желтые листья и где в яме с водой лицом вниз плавает, но не тонет мертвое тело…

А у той серой колонны вечно и неизменно стоит продавщица мороженого в форменном платье и белой наколке со своим лотком под прозрачной крышкой, где полно сливочного пломбира.

Не надо подходить к ней, потому что вот сейчас… сейчас она сама обернется к вам…

Вот – она обернулась и протягивает Кате… маленькой Кате, большой Кате вафельный стаканчик.

И лицо ее незнакомо. Она не может произнести ни слова, только взгляд ее…

Он молит о помощи.

Ее еще можно спасти.

Катя открыла глаза – тот ужасный звук, который они слышали в универмаге, оказавшийся просто обманом, искусной мистификацией… Он рос и ширился, превращаясь в чудовищный рев…

А потом обернулся телефонным звонком. И Катя уже окончательно проснулась, открыла глаза – мобильник на столике рядом с кроватью вибрировал и светился, требуя немедленного ответа.

Ольга Аркадьевна Краузе ужинала в своем доме на летней веранде, когда ее сын Иннокентий открыл своим ключом садовые ворота и по усыпанной гравием дорожке направился прямо к дому.

После памятного домашнего скандала и его продолжения в стенах Петровки, 38 эта их встреча оказалась первой.

– Явился? – спросила Ольга Аркадьевна. – Что ж, садись к столу, Кеша.

Он молча сел за накрытый стол напротив матери. Сад окутал вечерний сумрак, солнце давно уже село.

Ольга Аркадьевна в глубине души чувствовала удовлетворение – сын приполз с повинной головой после всех этих своих странных истерик и безобразий. И жену свою не привез, видно, оставил дома… Ну что же, это очень даже неплохо, сейчас они поговорят наедине – только она и он, мать и сын.

– Ты голоден?

Он протянул руку… Ольга Аркадьевна заметила, что руки у него грязные, по-настоящему грязные – черная кайма под ногтями.

– Не хочешь принять душ сначала?

Он взял со стола нож для фруктов с зазубренным лезвием.

– Тебе не кажется, что нам надо объясниться, сынок?

– Оля! Ольга, ты дома? – послышался от ворот тревожный мужской голос.

Удивленная Ольга Аркадьевна нажала на кнопку дистанционного управления и открыла калитку, через мгновение в саду появился Борис Маврикьевич Шеин – без пиджака, встревоженный, потный.

Со стороны садовой дорожки можно разглядеть лишь часть летней веранды – стол, кресло хозяйки дома, где восседала Ольга Аркадьевна. Плетеное кресло, где сидел Иннокентий, стояло спиной.

– Оля, ты одна? Срочно нужно поговорить, – Шеин восклицал на ходу – видно, от великого волнения. – Не знаю даже, с чего начать… Ольга, где твоя невестка, где Василиса?

– А в чем дело? – Ольга Аркадьевна бросила быстрый взгляд на сына. Но лицо его совершенно бесстрастное, словно сонное – глаза полузакрыты, на губах – улыбка.

– Не знаю, как и сказать… наверное, я очень виноват перед тобой, но мы старые друзья, мы знаем друг друга сто лет…

Ольга Аркадьевна смотрела на сына. О чем он думает сейчас? Вот сейчас?

И она бы очень удивилась, узнав, что Иннокентий мыслями своими в эту минуту вовсе не здесь.

Кешка, принеси мяч! Давай сгоняй!

Зашибись какая прелесть, пацан…

Грязные руки, траурная кайма под ногтями…

Шлюхи, все они шлюхи…

А ты разве не знал…

Все без исключения развратницы и шлюхи…

Та дряхлая развалина в норковой шубе, балерина, любовница маршала, которую усаживал в такси парень по прозвищу Поляк…

Прекрасная мороженщица Валентина…

Рыжая девчонка из старшего класса, имя которой он напрочь забыл, а сейчас вот вспомнил, клянчившая у него заграничную помаду…

Вонявшая дешевыми духами проститутка, он снял ее возле гостиницы «Космос» впервые в жизни…

Жена, изменившая ему…

Мать, сидящая напротив, впившаяся глазами в этот вот нож, который он все вертит в руке…

– Оля, голову мне руби, но только помоги, я виноват перед тобой и твоей семьей… Понимаешь, я и Василиса… мы уже давно… Она фактически перешла ко мне жить, – Борис Маврикьевич Шеин, поднимавшийся по ступенькам на веранду, имел дурную, гибельную привычку говорить на ходу. – Она осталась у меня… а меня среди ночи вызвали, звонили из милиции, в универмаге снова черт знает что, и я уехал… А потом вот вернулся домой, и ее там нет, и, самое главное, ее телефон весь вечер молчит… и это не просто каприз… Оля, я сердцем чую, с ней, с нашей девочкой, что-то произошло, потому что она и твой сын… если он узнает, если он обо всем уже узнал, то…

И в эту минуту Шеин увидел Иннокентия, сидящего в кресле.

Все дальнейшее произошло в считаные секунды. Иннокентий поднялся, плетеное кресло упало. Он перегнулся через стол и всадил нож с зазубренным лезвием в толстую шею своего работодателя.

Шеин схватился за рукоятку обеими руками, зашатался, кровь из разорванной артерии фонтаном ударила в деревянный потолок, Ольга Аркадьевна вскочила на ноги…

Иннокентий широко взмахнул, всплеснул руками и расхохотался.

– Вот и все, мама. Так просто… с ним – все, а позже я покончу и с ней… Но сначала…

Ольга Аркадьевна, забыв о своем возрасте, больной спине и изъеденных подагрой суставах, метнулась в холл, неистово крича: «Помогите! На помощь! Звоните в милицию!»

Иннокентий легко перешагнул через тело Шеина, взял с богато сервированного стола еще один нож с зазубренным лезвием и, что-то мурлыча себе под нос, двинулся за матерью – как послушный покорный сын.

Глава 53

В СУМЕРКАХ

ЕЕ ЕЩЕ МОЖНО СПАСТИ…

В сумерках, окутавших комнату…

В полусне… наяву…

– Алло, это кто?

– Это я.

– Феликс? – Катя села на постели, сон, морок…

– Мне нужно вам сказать… я нашел это место.

– Феликс, ты где?

Нет ответа, словно все звуки мира умерли.

– Феликс, ты где?!

– Я там… я нашел… Я далеко, и я не успею… А там, в универмаге…

– Что в универмаге? Ты что-то видел? Что-то знаешь?

– Я знаю, что тогда там их было трое… три жертвы… А теперь осталась одна, последняя… Ее еще можно спасти!

– Феликс!

В сумерках, детях ночи…

В полусне… наяву…

Одной…

В темноте…

Глава 54

МЕРТВЕЦ

Окутанный сумерками двор-колодец, тополя, застывшие в ожидании ночного ветра, неяркий свет в окнах квартир, припаркованные машины в сгущающейся мгле, похожие на бесполезные груды железа…

Дверь подъезда, обычно запертая на замок домофона, кода к которому Катя не знала, – открылась легко. Быть может, домофон оказался сломан кем-то намеренно и давно, а починить у отбывших в это жаркое лето на дачи жильцов еще руки не дошли, а может, потому, что все двери после той, балконной, наконец-то отпертой, уже не представляли преграды.

Почтовые ящики, батареи, выкрашенные зеленой краской стены, велосипед, детские коляски, труба мусоропровода, и вот она, еще одна дверь – деревянная. И тоже открывается, если ее потянуть на себя.

Катя быстро начала спускаться по лестнице в бывшее «бомбоубежище». Только ни о чем таком не думать. Ржавые перила… Пустяки… ржавые ступеньки… Ничего. Это в прошлый раз они тут заблудились, а ведь все просто, построено для бывших обитателей этого серого гранитного гнезда в центре столицы. Спуститься по лестнице в подвал и сразу направо, по трубам, и там снова дверь и лестница вниз. Только осторожно… И не надо потом долго бродить в темноте подземного спецлабиринта – сразу направо, и там ниша, это ведь так легко. Там еще кто-то нарисовал на стене белым мелком… давно, а может, недавно…

Тут все очень близко… Они, жильцы этого дома, пользовались этим ходом часто. Когда в универмаг привозили…

Да, когда туда, в спецсекцию, привозили товары…

Эра дефицита наступила уже тогда…

Вот он, пожарный вентиль, – торчит из стены.

Катя безрассудно схватилась за него и повернула. Есть! И только когда шахта подъемника открылась, она поняла, что сделала ужасную, непростительную ошибку – не сказала, не позвонила Гущину, не сообщила, где она и что собирается предпринять.

А что она собирается предпринять? Проникнуть в закрытый, сданный на охрану универмаг, чужую собственность, полную товаров и материальных ценностей, ночью, негласно, уже после того, как убийца… да, убийца Хохлов пойман. Изобличен всеми уликами и сам признался в содеянном.

Можно предположить, что скажет ей Гущин, что прорычит в трубку: не смей! Я запрещаю!

Но как же тогда быть с той мольбой, с тем призывом о помощи?

«Ее еще можно спасти!»

Кто зовет ее там, в темноте?

Кто, кроме Феликса, зовет ее сюда?

Катя протянула руку и дотронулась до дубовой обшивки тайного лифта. Как тут все когда-то было отделано… И эта система противовесов… Все гениальное просто: вы входите в кабину, и ваш вес и тот противовес где-то в стене… лифт возносит вас вверх… лишь бы тросы выдержали и дверь, проклятое зеркало, открылась…

Но она же чуть не умерла тут от страха, когда Гущин втолкнул ее в этот каменный мешок и они…

Не хочу, пусти, нас тут закроют… нас тут замуруют, похоронят навечно… Не хочу, боюсь!!

Катя шагнула в лифт.

Темнота.

Шок и трепет…

Скрежет и гул…

И пол уходит из-под ног…

Лифт поднимается…

Медленно…

Сейчас он застрянет…

И тросы лопнут…

Лифт поднимается…

Остановился…

Катя, не помня себя, обеими руками толкнула дверь, и она – зеркало… большое зеркало до самого пола в нише – распахнулась легко и свободно.

Катя буквально вывалилась наружу. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Свет неяркий, и эти тени… Как и тогда, той ночью, тени ползут из углов. Но сейчас не так уж и поздно. Универмаг закрылся всего полтора часа назад. Огромный магазин… пустой магазин… и она тут, кажется, одна…

Катя привалилась к стене. Сначала отдышаться… этот глупый страх… Потом осмотреться. Прислушаться.

Все тихо. Лестничный пролет и там – третий этаж – отдел «Тысяча мелочей». Начать с него… там есть где спрятаться среди стеллажей, если придется подождать…

А чего, собственно, ждать? Надо обыскать здание… надо еще раз обыскать здание.

Стараясь не шуметь и ступать очень тихо, она спустилась на третий этаж. Лампы под потолком тут горели лишь у самой лестницы, а все остальное пространство терялось в темноте.

Полки с кухонной посудой…

Стальные ножи в деревянных подставках…

Что-то тускло блестит там… словно чьи-то глаза…

Это просто блики… металлический бок высокого термоса… И эта банка для специй прозрачного стекла, похожая на сказочную лампу, на погасшую волшебную лампу…

Внезапно в стеклянной глубине вспыхнул желтый огонек, отразился яркой сияющей точкой. Что-то, блеснувшее из мрака… свет карманного фонаря.

Катя не успела вскрикнуть: кто-то сильный и ловкий, быстрый как молния, обхватил ее сзади и зажал рот, потащил в глубь зала, в лабиринт стеллажей.

Феликс… это он… он заманил ее сюда…

Он один знает…

Феликс!!

Пуссстии!!

Тьма, как облако…

– Тихо ты…

Тьма, как угроза…

Ужас смерти…

– Я сказал, тихо ты, не брыкайся!

Шепот, похожий на свист ветра… у самого уха – жаркий мужской шепот.

– Тихо, молчи, я сейчас уберу руку, но не вздумай орать.

Кляп – ладонь, зажимавшая Катин рот…

Кто-то наклонился, заглядывая в самое лицо…

– Марк?!

Марк Южный повернул ее к себе, прижал к стеллажам, потом отстранился, однако продолжая крепко держать.

– Я, я это… ты только не ори…

– Что ты тут делаешь?!

– Я этот же вопрос тебе могу задать… да времени нет.

Его губы у самого ее лица, но вот он снова отодвинулся, явно к чему-то прислушиваясь в темноте.

– Почему ты здесь? Как ты сюда попал? – Катя пыталась высвободиться.

– Я-то через дверь, как все… Я сегодня универмаг закрывал, на пульт сдавал, вы же этого охламона-клоуна Лешку Хохлова арестовали… А ты как сюда проникла? Давай колись, чего уж теперь… Что, ход нашли твои менты? Лифт за зеркалом?

– Ты знаешь про подъемник?

– Я его раньше вас нашел, у Шеина ведь планы здания, чертежи старые… он их за большие деньги у одного старика-коллекционера купил, но все равно долго пришлось повозиться, чтобы все это отыскать.

– А зачем вам это с Шеиным? Вы что, – Катя наконец-то оттолкнула его, – тоже клад тут искали, как и Хохлов, да? Инкассаторскую машину?

Он снова крепко притиснул ее к стеллажу.

– Менты… говори, что знаешь.

– Никакого клада тут нет. И ходов других в спецзону нет, и никакого гаража под зданием…

– И про гараж знаете?

– Это ты убил тех двоих инкассаторов в Одессе? – спросила шепотом Катя. – Это ведь ты их прикончил…

– Воров…

– Они тебе все рассказали, да? Ты заставил их рассказать!

– Что, воров пожалела?..

– Я убийцу ищу.

– Я не убийца.

– А кто же ты такой, кто ты? Я…

Катя опять начала вырываться.

– Пусссти меня…

– Тихо ты… замри!

Марк снова зажал ей рот ладонью.

– Мы тут не одни, – прошипел он.

Потом очень осторожно отнял свою руку от ее лица и приложил палец к своим губам.

Темнота…

Карманный фонарь выключен.

Тени на потолке…

Марк сделал жест – двинулись, только тихо! И они пошли вдоль стеллажей к лестнице.

И тут Катя внезапно услышала какой-то звук. Шаги… потом что-то звякнуло.

Они замерли, прижавшись к полкам. И простояли так, казалось, целую вечность. Затем Марк снова сделал жест – идем…

Вон и лестница, дубовые перила, лампа под потолком, единственная лампа горит…

И тут Катя внезапно похолодела. Стеллаж отдела «Тысяча мелочей» – вот здесь на полке… она же проходила мимо этой полки… деревянная подставка, из нее торчали кухонные ножи…

А теперь деревянная подставка пуста.

Марк подошел к перилам и заглянул вниз. Потом опять сделал жест – ждем.

Ждали… И вот начали быстро, бесшумно спускаться на второй этаж, где отдел постельного белья.

Среди теней огромного торгового зала ничего толком не разобрать. Внезапно Марк дернул ее за руку, пригнулся, и они буквально рухнули на ступеньки, прижавшись к перилам.

Шаги…

Там, в дальнем конце зала…

Шаги и еще какой-то звук…

Словно что-то тащат по полу, с большим усилием тащат за собой.

В центре у прилавка – тусклый круг света от лампы на потолке.

Внезапно в этом круге появилась согнутая фигура. Пятясь… медленно, очень медленно, словно стараясь продлить удовольствие, тащит… как паук тащит по паутине свою добычу… тащит, волочет по полу…

Катя увидела раскинутые руки и светлые волосы, растрепанные, светлые космы, подметавшие пол.

Странная фигура в круге света пнула свою добычу ногой, распрямилась.

Джинсы, ветровка, бейсболка – козырек низко нависает…

А на освещенном пятачке у прилавка на полу кругом разложены кухонные ножи – разделочные, для резки мяса, ножи-пилы, ножи-тесаки, гордость и слава золингеновской стали.

Там ведь тогда было три жертвы…

А теперь осталась одна…

Двоих задушили…

А третью…

Продавщицу мороженого…

Кровь текла по всему полу…

Кровь текла по ступенькам, как на бойне…

Тень на стене… гигантская тень на стене…

Я вернулся…

Сейчас вы увидите, что я буду делать с ней…

– Не смей!! – Катя крикнула это на весь универмаг, когда увидела руку с ножом, уже занесенную над жертвой…

– Феликс, не смей!!

Вспыхнул свет карманного фонаря – Марк ослепил им нападавшего, и Катя… потрясенная Катя увидела лицо под низко надвинутым козырьком.

– Брось нож, сука!! – крикнул Марк.

Но, не разбирая, кто перед ней, лишь яростно-истерически визжала Ева… Ева Комаровская бросилась на них.

Удар! Разящая сталь…

Катя увернулась и кинулась к лежавшей на полу… Женщина… молодая… совершенно незнакомая… светлые волосы… Рот залеплен скотчем и запах… сильный запах хлороформа…

– Вы живы? – Катя сдернула скотч с ее губ. – Вы живы?!

Удар!

Если бы не Марк, лезвие ножа вошло бы Кате в левое плечо, – Марк мощным ударом отбросил Еву Комаровскую к стеллажам, но она кинулась снова, выкрикивая проклятия.

– Сука, ты меня порезала! Ну держись!

Марк повалил ее на пол, выбил нож и…

Безумная… потерявшая разум… жаждущая крови, она все же была только баба… И сопротивлялась под градом ударов его пудовых кулаков недолго. И вот она затихла, оглушенная болью.

Марк поднялся, наступил на нож.

– Вы живы? – Катя тормошила женщину, лежавшую на полу. Та открыла глаза и застонала. Но этот стон вселял надежду.

– Можете сесть? Дайте я вам помогу, – Катя поддержала ее. – Вы кто?

– Василиса? – Марк, зажимая рукой порез на бедре, подошел к ним, хромая. – Да это ж зазноба моего босса!

– Я Василиса Краузе. – Женщина с помощью Кати поднялась на ноги. – А вы кто? Вы мне жизнь спасли, никогда этого не забуду.

– Я капитан Петровская из милиции. Слава богу, все закончилось… Сейчас я позвоню нашим. – Катя полезла за мобильным телефоном.

Но Марк опередил ее.

– Не надо никуда звонить, детка. – Кровь из раны на бедре пропитала его штанину, но он, казалось, уже не замечал этого.

В руках его был пистолет и дуло… крохотная черная дырочка…

– Обойдемся без твоих ментов. – Он тяжело дышал. – Я понял, что ты кое-что знаешь по вопросу, который меня крайне интересует. И ты сказала не все. Говори… выкладывай все про ту машину.

– Никакого гаража под универмагом нет.

– Неужели?

– Если он и есть, то в другом месте. – Катя помогла Василисе Краузе подняться на ноги.

– В каком это другом?

– Убери пистолет. Мне наплевать на инкассаторскую машину, я должна доставить вот ее, – она кивнула на распростертую на полу Комаровскую. – Она убийца, Марк.

– Говори все, что знаешь про ту машину, иначе… иначе я ее здесь прикончу. – Марк поставил на грудь Комаровской ногу и взвел курок. – Не веришь мне? Считаю до трех. Раз…

– Марк, не смей! Это дело… мы должны, обязаны раскрыть его до конца… это преступление… тридцать лет ведь прошло, и потом повторилось… Почему она? Я видела сейчас все своими глазами, но я не понимаю… Почему она этот чертов имитатор? Почему Комаровская?!

– Два… есть опасность ничего так и не узнать, детка… три…

– Марк! Если инкассаторскую машину действительно спрятали, то не здесь, гараж, возможно, в Партийном переулке, старое здание, строил тот же самый архитектор… и там другой вход в спецзону!

– Лжешь?

– Я могу ошибаться, но я не лгу, я так думаю, понимаешь?

– Хорошо, ладно.

Марк рывком поднял с пола Комаровскую.

– Слушай ты, хорош прикидываться, у меня времени нет, – он взял ее за подбородок. – Надо же, сколько ножиков припасла, разложила…

– Зачем вы все это сделали? Почему? – спросила Катя.

Комаровская посмотрела на нее, потом на Василису… Взгляд ее уплывал – куда-то туда, в темноту, словно она видела там кого-то, скрытого от них…

– Ты тоже говорить не хочешь, тварь? – Марк убрал пистолет и нагнулся за ножом. – Я не менты, это они с тобой полгода следствие рассусоливать станут, а у меня времени нет… Говори все!

И он с размаху и вроде не очень сильно полоснул ее ножом по открытой ладони. Комаровская взвизгнула, забилась в его руках, а он приставил нож к ее щеке.

– Щас в момент так рожу разрисую, – прошипел он. – Ну?

– Это не я, это все он… это он! Это он тогда их всех убил!

Голос Комаровской сейчас был каким-то другим… жалобные детские нотки проскальзывали в нем, и интонация… она тоже смахивала на детскую… Кате стало страшно.

– Кто он? – спросила она.

– Матвей…

– Маньковский?!

– Матвей, Поляк… мой дядя, – Комаровская прижала окровавленную ладонь к своим губам. – Он знал, как сюда войти ночью… Августа ему рассказала про лестницу и про зеркало… мы ходили сюда с ним, когда тут все закрывали… мне было тогда тринадцать и я… он был моей первой любовью… а вы знаете, что такое любовь?

– Вы забирались в универмаг по ночам? Зачем?

– Брали что нравится, но понемножку… А потом однажды днем в марте… Августа позвала меня к себе домой, и он пришел… вы знаете, что такое любовь? Мне было тринадцать лет, а он был старше, и он был мужчина… мы забыли об осторожности… в ее спальне, на ее кровати, на шелковом покрывале… А она вошла и застукала нас… Понимаете, она нас застукала, старая собака, она начала орать, что Матвей подонок, что я малолетка и что она все расскажет моим родителям… и тогда он… он схватил ее за горло… он задушил ее, а я…

– А в универмаге, потом, уже летом, в этом универмаге?

– Он убил их здесь, всех троих… и после все мне рассказал… Ему нужен был слушатель… а я всегда слушала его, когда он говорил… и это было только нашим… нашим, сокровенным, понимаете, он делился со мной… я восхищалась им и так живо все себе представляла, словно это я сама сделала… словно я была здесь вместе с ним, – Комаровская обвела взглядом огромный торговый зал. – Он говорил тогда, что это такой кайф… жизнь, чужую жизнь держишь в своих руках и делаешь с ней что захочешь… отнимаешь, забираешь себе… кайф, он не врал мне, он все всегда мне рассказывал. А потом понял, что я знаю слишком много и мне всего тринадцать лет… и он попытался избавиться и от меня. Но я ему не позволила. Я всегда помнила, что он сделал с теткой Августой на моих глазах там, в ее спальне… Я ему не позволила. Я сама расправилась с ним.

– Вы его убили?!

Комаровская не ответила.

– Где Маньковский? Он ведь пропал без вести? – Катя подошла к ней вплотную. – Где его тело?

– Там, где его уже никто никогда не найдет.

– Все, мое время вышло, пора кончать, – Марк вроде бы и не сильно ребром ладони ударил Комаровскую в шею, и она, поперхнувшись фразой, как сноп рухнула на пол.

– Марк!! – закричала Катя.

– Что орешь? Я ее просто вырубил, потом очухается… Теперь твоя очередь, пани Катарина, давай показывай, где тот гараж в Партийном переулке. – Он взвалил Комаровскую себе на плечо. – Что стоишь как статуя? Я беру эту тварь, а ты эту дуру в охапку, – он кивнул на Василису. – И сматываемся отсюда.

И он со своей тяжелой ношей на плече ринулся вниз, на первый этаж. Не к двери-зеркалу, не к подъемнику, а вниз.

Грохот стекла…

Когда Катя спустилась, помогая Василисе, нетвердо державшейся на ногах, они увидели, что внутреннее стекло витрины разбито.

– Быстро, сейчас сюда охрана приедет! – Марк стоял в витрине, как странный, невиданный манекен.

То старое пианино с пожелтевшими клавишами между раскрытыми клетчатыми зонтами… Марк ударом ноги опрокинул его, и оно с грохотом и звоном высадило огромное внешнее стекло Замоскворецкого универмага!

Осколки на сером асфальте… Красные тревожные огни сигнальных датчиков…

– Быстро в машину!

Черный «Мерседес» – тот самый, шеинский, припаркованный у самых дверей. Марк открыл вместительный багажник и положил, запихнул Комаровскую туда, захлопнул крышку.

Потом сел за руль. «Мерседес», визжа тормозами, развернулся на площади под светофором и мимо Монетного двора, мимо казарм… А навстречу уже летели по Александровской улице, воя сиреной, машины вневедомственной охраны.

Сонная площадь, желтый свет светофора, маленький сквер и тихий кривой переулок. А вокруг гигантские офисные здания – бывшие заводские корпуса. Всего пять минут езды по ночной Москве, а в подземных лабиринтах спецзоны, где никогда не случается пробок, наверное, еще меньше.

– Ну и где этот гараж?

– Вот он, – Катя показала на маленькое двухэтажное кирпичное здание с заколоченными фанерой окнами и ржавой крышей, притулившееся сбоку к бывшему механическому цеху, а ныне мебельному магазину. – Я не знаю точно, но мне кажется, что это и есть то самое место, Марк.

Они вышли втроем.

– Меня ноги не держат, – прошептала Василиса. – Я боюсь… не бросайте меня.

Катя подставила ей плечо. Марк возился со старой дверью, заколоченной досками, отодрал их и снова пинком ноги…

Дверь сорвалась с петель. В нос ударил запах гнили и пыли, плесени и еще какая-то вонь…

Все, что осталось от старого гаража фирмы «Ригли и Хоппер», переоборудованного затем в райкомовский гараж, а потом просто в заводской склад…

Ржавое железо, разобранные станки, чугунные болванки, моторы, бетонные стены боксов, ремонтные ямы…

– И где же это? – Марк включил фонарь, прошел вглубь. – Тут просто помойка, старая помойка… солгала, значит, мне?

– Я не знаю точно, я просто подумала… Этот старый гараж строил тот же архитектор, что и универмаг, и он создал подземные сооружения, тут все связано, и здесь еще один вход в спецзону.

– Обманула меня, солгала! – Марк в ярости топнул ногой и…

Грохот, треск… Рухнули старые перекрытия, и в клубах пыли и известки, изрыгая проклятия, он провалился в тартарары…

– Марк! – крикнула Катя.

Огромная зияющая дыра в полу.

Цепляясь за гнилые доски и штукатурку, она заглянула вниз…

– Марк, ты цел? Сейчас мы тебя вытащим!

– Посвети фонарем!

– Марк, ты ничего себе не сломал?

– Брось мне фонарь!

Катя бросила фонарь, он стукнулся о бетонный пол, вспыхнул и…

В центре бетонного бокса прямо перед Марком, поднявшимся на ноги, стояла инкассаторская машина – броневичок кофейного цвета с пуленепробиваемыми стеклами.

Марк Южный подошел и оперся на ее капот.

– Хелло, бэби, – произнес он. – Вот ты и нашла своего папочку.

На глаза Кате попался моток троса, и они вместе с Василисой вытащили его из кучи металлолома, размотали и опустили в бетонный бокс.

Но прошло еще, наверное, бог знает сколько времени, пока голова Марка не возникла над краем провала.

– Там тоннель по уклону вверх и железные ворота. Въезд-выезд наружу где-то между заводскими корпусами, – сказал он, вылезая. – А ты оказалась права.

– У тебя кровь идет, тебя надо перевязать, – сказала Катя.

– И честна со мной. Подожди, порез – это пустяки, – он взял Катю за кисть. – Я о другом. Как поступим?

– Как договаривались там, в универмаге.

– А может, по-другому? Может, поладим?

– Отдай мне Комаровскую, Марк.

– Может, все-таки поладим, а? Ты мне подходишь, детка, – он заглянул в Катины глаза. – Я это сразу понял, как только увидел тебя. Мы всегда сможем договориться, а это и есть залог счастья. Там, – он кивнул вниз, – того, что в машине, хватит на всю жизнь.

– Машину сначала надо забрать и вскрыть, это же сейф на колесах.

– Сомневаешься, что я это смогу?

– А как потом станем делить? – Катя смотрела на него.

– Поделим честно. И уедем – только ты и я. Эту жабу рыжую, что в багажнике, я пристрелю, возьму еще один грех, но она больше никому не доставит неприятностей, никого не убьет. А Василиска… а ты к Шеину вернешься, – Марк обернулся к Василисе Краузе. – Кстати, передашь, что я у него больше не работаю. Уволился по собственному желанию. Мы уедем, весь мир перед нами с такими-то деньгами, с этими драгметаллами… Одесса моя мама… А там Париж, Ямайка, Каймановы острова. Только ты и я, решай, пани Катарина.

Катя вынула руку из его горячих ладоней.

– Что, компания не подходящая для капитана милиции? Вор и убийца… Если твои узнают, от какой доли в золоте ты отказалась, скажут, спятила… такой шанс один раз в жизни выпадает, детка. А твои менты тоже не ангелы с крыльями.

– Я забираю Комаровскую, Марк.

Он смотрел на Катю долго, словно пытался запомнить ее лицо.

– Ладно, – произнес он, – мы сами кузнецы своего счастья. Вот, держи, – он сунул в руку Кате брелок с дистанционным пультом от роскошного шеинского «Мерседеса». – Эта кнопка двери открывает, эта двигатель запускает, а эта от багажника с его содержимым. Об одном прошу – дашь мне два часа форы. Пока доедете, пока эту тварь оформите на задержание…

Он взялся за трос, чтобы снова спуститься вниз, к кладу.

– Как же ты выберешься, там же ворота?

Ей так не хотелось… было безумно жаль, что он уходит, исчезает вот так – спускаясь в подземелье, точно в могилу.

– За меня не волнуйся… Прощай, пани Катарина… Точно не передумаешь?

– Нет, Марк. Так, как ты хочешь, я не могу.

– Прощай… А впрочем, не знаю, может, и пока… Если все же книжку сварганю… пришлю на отзыв… И гранатовый браслет за мной… подарок с Каймановых островов!

Это донеслось уже снизу, из подземного бокса. Дальше Катя уже не расслышала.

Они с Василисой вышли на воздух. Над заводскими корпусами брезжил рассвет.

– Я такую тачку не умею водить, – Катя нажала первую кнопку на пульте, открывая двери шеинского «Мерседеса».

Опять открывая все закрытые двери…

– Я умею, я сяду за руль. И знаешь, давай теперь на «ты», всегда на «ты». – Василиса Краузе вытерла тыльной стороной ладони лицо – грязное, все в пятнах пыли и разводах от слез. – Ты меня спасла от смерти. Я у тебя в неоплатном долгу.

Мощный мотор тихо зарокотал, и «Мерседес», плавно развернувшись, взял курс на Никитский переулок, увозя их двоих… троих…

В это утро жара в Москве кончилась, пришли проливные дожди.

Глава 55

СКЕЛЕТ И ПЕРСТЕНЬ

Среди дождей и высокой влажности почти тропического лета…

Под зонтами, шлепая по лужам…

Слушая ночами, как тяжелые капли барабанят по стеклам…

По мокрой листве и глянцевому асфальту…

С трудом вспоминая ту, прежнюю жару, сейчас представлявшуюся мифом…

Тайны подземелья…

Страх ночи…

И свои приключения…

Они все вместе двигались вперед.

Катя, Гущин, Елистратов и она…

Еву Комаровскую держали в следственном изоляторе Петровки, 38. В одиночной камере, и надзиратель каждое утро и каждую ночь открывал крохотную форточку в узком окне под самым потолком, забранным решеткой и сеткой.

Свежий воздух и вопросы, вопросы, допросы, допросы…

Катя… Она ездила на Петровку, 38, конечно же, ее вызывали, и несколько раз Катю сопровождал сам начальник областного уголовного розыска полковник Гущин.

– Это чтоб ты не очень зазнавалась, – бурчал он в машине. – На Петровке и так ребята про тебя спрашивают, я уж замучился отвечать. Взяла в одиночку такую… даже и не знаю, как эту Комаровскую назвать… Личное задержание, так всем и отвечаю, а они с вопросами лезут – опера в основном, – замужем ты или нет, интересуются.

В этот раз ей позвонил Елистратов и попросил приехать. И Катя отправилась на Петровку в МУР одна.

– Она хочет вас видеть, – сказал Елистратов после обычных приветствий. – Настаивает на личной встрече с вами.

– Она виделась с Феликсом? – спросила Катя.

– На очной ставке.

Елистратов умолк на секунду, словно подбирая слова…

А Катя вспомнила, как две недели назад вот тут же в кабинете он положил перед ней на стол фотографию, и Катя сначала на ней никого не узнала – две девочки лет тринадцати и четырнадцати, явно сестры – в болоньевых куртках с капюшонами и высокий светловолосый парень… чем-то неуловимо похожий на Феликса, только намного красивее – ясноглазый, мускулистый, с ямкой на подбородке. Он выглядел намного старше девчонок-школьниц, улыбавшихся в объектив фотоаппарата. Все трое стояли на каком-то мосту – кирпичном, полуразвалившемся, перекинутом через узкий канал в каком-то парке.

– Сестры Комаровские – Ева и Кристина, Кристина-старшая, мать Феликса, она сейчас в Канаде замужем… А это вот и есть Матвей Маньковский, – Елистратов закрыл пальцем лицо парня на фото. – Снимок этот Феликс нашел под обложкой семейного альбома… Уже не знаю – до того звонка тебе или после… Утверждает, что это место… его могилу… он отыскал при помощи ясновидения… Не знаем, что и думать… Экстрасенс – свидетель… Проще нам в протоколе записать, что он узнал это место по этой вот фотографии, которую сам же нам и отдал. Так суду понятнее и хлопот меньше. Это ж Царицыно… парк, пруды, правда, там сейчас дворец-новодел, но то место сохранилось таким, как и тридцать лет назад.

А потом был дождливый день, и они приехали в Царицынский парк – оперативные машины МУРа, эксперты-криминалисты, следователь прокуратуры и она… Ева Комаровская… Уже для проведения следственного эксперимента.

Дождь лил как из ведра, и территория парка опустела, а они шли под зонтами – мимо помпезного дворца, выстроенного на месте старого пепелища, мимо прудов с черными лебедями, по кирпичному мосту, мимо каналов, вековых лип, зарослей кустарника, беседок, строительного мусора, еще не везде убранного, бетонных труб, что укладывали в старом парке, ремонтируя дренажную систему, мимо поляны возле главной аллеи, где когда-то была танцплощадка и куда стекалась вся праздная молодежь.

Елистратов очень уверенно вел оперативную группу, потому что это был повторный выезд на место – уже следственный эксперимент. А труп… труп достали из оврага с водой еще раньше, когда Феликс-ясновидец привел их на эту поляну в старом Царицынском парке.

Впрочем, трупа как такового уже тоже не было, только скелет, пролежавший десятки лет в заболоченной яме. Его извлекли и…

Катя до следственного эксперимента читала заключения экспертиз: скелет мужчины приблизительно двадцати – двадцати пяти лет, причина смерти – травмы черепа в области лобной и височной долей. Из одежды сохранился лишь один ботинок и брючный ремень, да еще серебряный католический крестик, его отыскали водолазы. Дно в овраге было не таким уж и глубоким, но вот края – крутые, скользкие, глинистые, они не изменились со временем…

Ничего не изменилось, только плоть распалась и стала водой и глиной.

Но для экспертизы ДНК и это не помеха. Катя читала заключение экспертов: по проведенным исследованиям было установлено родственное тождество образцов. Образцы для сравнения брались как у Евы Комаровской, так и у ее племянника Феликса.

Матвей Маньковский… и мертвец, обнаруженный в овраге с водой, приходился им кровным родственником.

Но там, на месте во время следственного эксперимента, Ева Комаровская так и не рассказала им, что же произошло тут в глубине парка тридцать лет назад. Только заглянула на дно оврага.

Никаких желтых листьев… зеленая сочная листва…

Рядом обнаружились руины кирпичной екатерининской беседки… Кругом до сих пор валялся битый кирпич… Несколько камней водолазы подняли и со дна ямы-могилы.

Все это Катя вспомнила, пока Елистратов выдерживал короткую паузу, подыскивая слова.

– Не лежит у меня сердце к этому Феликсу, – произнес он медленно. – Вроде здорово помог нам… Но она же все-таки его тетка, растила его все эти годы, как мать… Она самый близкий ему человек, хотя и чудовище, может, сумасшедшая, с травмированной с самого детства психикой – это экспертиза и суд разберут, но она его родная кровь… А он ее сдал, ради того, чтобы прослыть экстрасенсом… Я и правда не знаю, как к ним относиться – к родственникам, которые догадываются… когда они догадываются обо всем и доносят, сдают…

– Это не донос, – запротестовала Катя.

– Свидетельские показания, знаковый поступок… назовите это как угодно, но она… пусть она чудовище, убийца, имитатор, но она его растила – этого мальчишку… и в какой-то мере все, что случилось там, в универмаге, в тот первый вечер между нею и Ксенией Зайцевой, произошло в том числе и из-за него… Та квартира, с которой ее Зайцева так обманула, предназначалась для Феликса.

На этот вопрос в долгих допросах как раз удалось добиться вполне исчерпывающего ответа. Катя читала все эти допросы. Ева Комаровская очень обстоятельно рассказывала о том, как в тот самый вечер после памятного скандала в следственном кабинете областного Главка она отправилась на Александровскую улицу к своей знакомой Искре Тимофеевне Сорокиной. Но случайно увидела Ксению Зайцеву, выходившую из такси возле Замоскворецкого универмага.

Следом за Зайцевой, позабыв обо всем, она зашла в магазин. Потом, выждав, пока та закончит осмотр товаров в парфюмерном отделе, она поднялась на второй этаж в отдел постельного белья. И когда на глаза попался тот шнур от портьеры…

– Она набросилась на Зайцеву сзади и задушила ее, затащила в подсобку у черной лестницы, – это рассказывал Елистратов, цитируя протоколы допросов. – Мгновенный импульс… она ее ненавидела люто – Зайцева отняла у нее надежду на новую квартиру, украла деньги… Мы тут снова беседовали с Искрой Сорокиной, так вот она повторила, что подобный эпизод с квартирой – не первый в жизни Комаровской. Квартира ее бабки Августы Маньковской тоже предназначалась ей, та хотела ее туда прописать, но не успела. Он ведь убил ее – Матвей Маньковский, и тринадцатилетняя Ева при этом присутствовала… И только потом, по прошествии лет, Комаровская поняла, чего же она лишилась…

И вот снова повторилось – потеря квартиры, потеря денег, крушение надежд, а виной всему – Ксения Зайцева, и там, в универмаге, в отделе постельного белья Комаровская в слепой ярости накинула ей на шею петлю из шнура. И лишь после… когда пелена рассеялась, она поняла, что натворила… здесь, в этом же самом универмаге… И вспомнила все то, что случилось с ней в детстве.

Замирая, она сидела в подсобке рядом с трупом и ждала каждую секунду, что ее обнаружат, поймают, но персонал ушел, универмаг закрыли, и она осталась одна. По ее показаниям, первое, что она сделала, – бросилась вниз к дверям. Но поняла, что не сможет разбить витрину и запертые двери никогда не откроет, и тогда она вспомнила про лифт в стене… про лифт и зеркало наверху на площадке.

Матвей Маньковский узнал об этом лифте и о проходе через бомбоубежище от Августы Маньковской. Старуха хвасталась, что и сама часто таким вот путем попадала в универмаг, в спецсекцию для избранных, а маршал Хвостов поднимался к ней в квартиру этим же самым ходом, приезжая на машине по подземному туннелю спецзоны.

Матвей Маньковский пользовался этим ходом, чтобы проникать в универмаг для краж. Из тринадцатилетней Евы, влюбленной в него, он тоже сделал воровку, свою помощницу. А потом и любовницу. Он все показал ей и брал ее с собой.

И когда, в страхе мечась по универмагу, не зная, что делать с трупом Зайцевой, как выбраться, она внезапно вспомнила об этом пути отхода, когда бросилась к зеркалу и убедилась, что эта дверь все еще легко открывается и подъемник работает, она…

Катя тут вспоминала, как полковник Елистратов в этом месте умолкал, опять словно подбирая максимально точные слова.

– Имитатор… классический, хотя и редкий случай серийника… О прошедших преступлениях имитатор знает во всех деталях, и это становится наваждением, это захватывает воображение… Но повторить все порой не хватает смелости, нужен толчок, внешнее потрясение… И обычно все это связано как раз с первой жертвой… Как и в нашем случае – личный контакт… Обман с квартирой, ненависть… Когда Комаровская увидела, что тайный ход в универмаг все еще действует, она успокоилась… И… кто разберется в их психике… на какое-то время она вновь превратилась в ту тринадцатилетнюю девочку, уже совершавшую убийства и слушавшую кровавые сказки Маньковского, который делился рассказами о содеянном только с ней.

Елистратов выстраивал классическую модель, но Катя… ей все время казалось… вот и сейчас…

– Так она хочет меня видеть? – спросила она.

– Да, настаивает, – Елистратов кивнул. – Думаю, это было бы полезно… в плане дальнейшей конкретизации фактов… Но сначала я хотел бы вам показать один любопытный вещдок.

И он достал из сейфа пластиковый пакет, а в нем Катя увидела перстень – чудесной работы с крупным изумрудом, окруженным бриллиантами.

– Изъят нами при обыске квартиры Комаровской, она его в своем диване прятала. Мы предъявили это свидетельнице Сорокиной, и она опознала в нем кольцо, некогда принадлежавшее Августе Маньковской. Тогда, в марте восьмидесятого, когда Маньковский на глазах Евы задушил старуху, он сломал ей палец, потому что никак не мог снять это кольцо. А когда снял, подарил Еве, это стало у них чем-то вроде обручения.

Серая мгла, ненастье за окном…

Оттепель, март, дождь барабанит по стеклам…

В огромной квартире бельэтажа с высоким лепным потолком, репетиционным залом, зеркалом во всю стену и балетным станком – полумрак.

Они одни в квартире.

Спальня с широкой постелью, шелковое стеганое одеяло…

Рыжая девочка подходит к зеркалу и смотрится в него, берет красную губную помаду с туалетного столика и неумело и жадно малюет губы, чтобы казаться взрослей и желанней…

Оборачивается… Он стоит сзади. Он намного старше ее, и дома заставляют звать его «дядей», но он просто Матвей… а еще Поляк, так зовут его пацаны во дворе… Когда она с ним идет по двору и садится на его мотоцикл сзади, все пацаны почтительно расступаются… «Она гуляет с ним, гуляет со взрослым».

А родители ничего не подозревают.

И только сестра, кажется, догадывается, но она не выдаст, потому что со всех вечерних вылазок в универмаг, где они воруют тайком, ей приносят маленькие подарки… И она помалкивает и только наблюдает…

Он стоит сзади, наклоняется, его руки смыкаются на ее талии, он разворачивает ее к себе, целуя… он тяжело дышит, и она знает, что случится в следующую минуту.

Она не сопротивляется, она тоже этого хочет. Детство, девство… слова одного корня, но это понимаешь уже будучи взрослой женщиной, а там, в спальне… нет, нет, нет, это не изнасилование… у него много грехов, но этот грех не его… она сама обнимает его жаркими руками за шею. Он притискивает ее к кровати всем своим весом, забывая об осторожности…

Среди скомканных простыней и сброшенных на пол подушек они забывают обо всем. И то, что это чужая квартира, и то, что они тут всего лишь приживалы, всего лишь в гостях…

– Матвей, ты что же это, мерзавец, делаешь, она же малолетка!!

Крик старухи, распахнувшей дверь спальни, где когда-то она, прекрасная балерина, и маршал играли в собственную любовь…

– Подонок, она же еще ребенок! Я сейчас же звоню ее родителям, и ты…

Он оборачивается к старухе как хищник. И она пугается его вида, пугается его лица.

– Что ты делаешь, пуссссти!!

Хилое сморщенное старческое тело бьется на постели в последней агонии, когда его пальцы… его пальцы, которых она так любит касаться…

Хрип… вздох последний, как всхлип… Что-то хрустит. Он сдирает с мертвой руки изумрудный перстень и бросает ей.

– Лови, теперь это твое! Мой свадебный подарок.

Лови, а это твое… это мой подарок тебе, Поляк…

Она оборачивается на лязг двери.

– Я пришла, вы хотели меня видеть?

Пауза…

– Я пришла, вы хотели говорить со мной?

Катя, которую дежурный конвоир впустил в следственный кабинет внутренней тюрьмы, садится напротив Евы Комаровской. Конвоир остается у двери, не уходит.

– Вы желали встретиться со мной? Я пришла, – повторяет Катя уже в третий раз и отчего-то не надеется, что получит ответ.

Но Ева Комаровская поднимает голову. Как меняет женщину тюрьма… всего несколько недель не на воле, и какая разница с тем, что было…

– Скажите Феликсу… вы ведь увидитесь с ним, я знаю… скажите, чтобы он уезжал отсюда… Туда, к матери… совсем уезжал… навсегда…

– Он свидетель по вашему делу.

– Я умоляю, пусть он уедет… Я все, все расскажу, ничего не утаю, только не надо его на суде, не надо ему здесь…

– Почему?

– Потому что… здесь дурные воспоминания… сны, кошмары… это наше семейное, это в роду…

– Он нашел могилу Маньковского, – сказала Катя. – Это ведь вы его убили. Как вам, тогда еще ребенку, удалось справиться с ним?

– Как мне удалось? А, вы хотите знать это и как все произошло тогда в универмаге… Это было летом, и он… он тогда не взял меня с собой… мы воровали вдвоем часто, но в тот вечер он пошел туда один. Он хотел забрать бритву…

– Что?!

– Японскую электробритву, это был такой дефицит в восьмидесятом, а к Олимпиаде их привезли в универмаг, и стояла жуткая очередь… Он залез через подъемник, Матвей думал, что он в универмаге один, но почти сразу же наткнулся на уборщицу… У него не оставалось выбора, он набросился на нее и задушил упаковочной веревкой, что валялась на полу.

Не галстуком…

Обычной веревкой…

– Так, значит, тогда именно уборщица стала первой жертвой? – спросила Катя.

– А потом он услышал голоса ниже этажом и понял, что там еще две женщины – товаровед и та, что торговала мороженым, я ее видела, я иногда покупала у нее пломбир в стаканчиках… И что-то случилось у него в голове, он мог просто развернуться и уйти – назад, тем же самым ходом, но женщины были внизу, и, судя по голосам, они разделились, одна спустилась на второй этаж, а другая… И он начал свою охоту на них, он так и сказал мне… Свою ночную охоту… Сначала одна, а потом другая, мороженщица, но она вырвалась, и он догнал ее и ударил у лестницы ножом… В универмаге много ножей продается… Можно не брать с собой. А потом ему этого показалось мало, они были уже мертвы, но ему этого показалось мало – впереди ведь была вся ночь, и он…

– Это называется манипуляция с трупами, – сказала Катя, стараясь, чтобы голос не выдал ее, звучал спокойно. – И об этом обо всем – об иголках, помаде он рассказал вам во всех деталях? Вам, тринадцатилетней девочке?

– Я жила с ним уже тогда. Когда это происходит, быстро взрослеешь, а тот день, когда он на моих глазах прикончил Августу, добавил мне десять лет – страх, раскаяние… а потом только любопытство… и я ведь не испытывала никакой жалости к ней. А его я обожала, своего красавца-дядю, взрослого… и была так счастлива и горда, что он выбрал меня… что делится со мной, а не с кем-то другим… Он рассказал мне все на третий день. И чтобы доказать свою смелость, повел меня в универмаг.

– Днем?!

– Днем, мы зашли, потолкались внизу среди покупателей, а потом он повел меня наверх, на второй этаж. У него было такое лицо… я никогда его не забуду, я увидела это выражение на его лице… он взял мою красную помаду и написал на зеркале в примерочной… всем им… чтобы все знали…

Ева Комаровская закрыла глаза.

– Наверное, то был час высшего торжества, – произнесла она. – Потом все изменилось… Его снова вызвали на допрос в милицию по делу Августы, затем еще раз, и он… он испугался. Он смотрел на меня порой странно… вероятно, жалел в душе, что рассказал мне все. И однажды, когда мы встретились – уже осенью, в октябре, я прогуливала уроки, он предложил мне поехать в Царицыно погулять… Я до сих пор помню номер автобуса: двести семьдесят пятый, мы сели на него у Даниловского рынка и всю дорогу стояли сзади на площадке, он крепко держал меня, и у него опять было такое лицо… у моего Матвея, моего дяди-красавца, что я поняла… догадалась, что больше он меня не отпустит…

Царицынский парк – неухоженный и дикий в октябре восьмидесятого года, а кругом – сплошная стройка, новые микрорайоны, дома, грязь, краны, самосвалы – шум и грохот, и лишь в парке, в самой глубине – тишина. Стальная гладь осенней воды, развалины дворца, который тогда еще никто не думал восстанавливать, тот мост, где все так любили фотографироваться, и дальше, дальше, мимо пустой танцплощадки – в лес, в лес…

– Куда ты меня ведешь?

– Тут близко от дороги, тут нас увидят, Ева…

Желтая листва под ногами, палая листва шелестит.

Битый кирпич, руины беседки, и овраг, до середины полный воды…

– Сначала я надеялась, что он ведет меня туда заниматься любовью… А потом я заглянула в его лицо… И все на нем прочла, я догадалась. Он испугался допросов, испугался, что меня все-таки вызовут в детскую комнату и я все расскажу, проболтаюсь. Когда он начал расстегивать брючный ремень и стал его вытаскивать… я поняла…

– Ты чего это?

– Подожди, шнурок кроссовки развязался.

Он спросил, девочка ответила и опустилась на землю – завязать неразвязавшийся шнурок.

Он возвышался над ней, держа в руке брючный ремень. Она была в полной его власти – на земле, со склоненной рыжей головой… Секунда – и… тот же способ, опробованный сначала в чужой спальне, а затем и в универмаге, но…

– Он легко мог меня задушить, но он колебался, он отчего-то медлил, я до сих пор все думаю, отчего он не убил меня сразу… Он колебался, а я… – Комаровская смотрела на Катю. – Я схватила его за ногу и дернула на себя что есть силы. Он потерял равновесие и упал прямо в яму с водой, туда, вниз… А я схватила камень и, пока он барахтался, бросила в него этот кирпич, он закричал: «Что ты делаешь?!» Но я тут же схватила еще один камень и кинула в него, он попал ему прямо в висок, и он… он больше уже не кричал, там, в воде, а я бросала камни еще, и еще, и еще… А потом побежала прочь – через парк к остановке автобуса… Двести семьдесят пятый номер… Вы не знаете, ходит ли он в Царицыно до сих пор?

Вы не знаете…

Я прошу… я заклинаю вас, узнайте…

И скажите, чтобы он уезжал отсюда… Мой мальчик, мое дитя, моя кровь… наша кровь… здесь лишь кошмары и сны… Скажите, что я прошу его уехать и не возвращаться… НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ ВОЗВРАЩАТЬСЯ!!

– Ваш племянник Феликс никогда не станет новым имитатором, – сказала Катя.

– Что можно знать о чужой душе? – Комаровская протянула к ней руки словно в мольбе, а может, изготавливаясь к мертвой хватке за горло… но руки бессильно упали как плети. – Я ведь тоже думала о себе, что я все позабыла… что это только кошмары и сны… Но я вошла туда, в универмаг, и стала им… ОН вернулся… и я вместе с ним возвращалась туда и второй раз… и третий… Это было сильнее меня, я уже хотела этого сама, я жаждала и не пыталась это остановить. Душа-потемки… Что можно сказать о чужой душе, когда не знаешь свою?

– Ваш племянник сам решит свою судьбу. Но я обещаю вам, что я передам ему ваши слова.

Я обещаю вам…

Внутренний двор Петровки, забитый служебными машинами, залитый потоками дождя, – маленький уголок мира, видный из окна кабинета. Полковник Елистратов протянул Кате, вернувшейся из изолятора, чашку горячего крепкого кофе.

– Работы, конечно, еще много предстоит, все эти дела возобновлять, объединять, принимать по ним решения… С семейкой Краузе вот морока еще…

Все последние недели Ольга Аркадьевна Краузе, постаревшая и изменившаяся после кровавого «инцидента» с сыном почти до неузнаваемости, приезжала на допросы исключительно в сопровождении своей невестки Василисы, которая заботилась о ней…

Да, Катя это видела – заботилась, как родная дочь. А что поделаешь – горе объединяет и прекращает все войны.

Иннокентий Краузе после покушения на убийство своего работодателя Шеина находился под стражей в Бутырской тюрьме, но Ольга Аркадьевна уже настойчиво добивалась через адвокатов его психического освидетельствования в институте Сербского и освобождения под «подписку». Шеин, которому сделали операцию на горле, лежал в госпитале имени Бурденко и пока еще не мог говорить, а лишь хрипел натужно из-за трубки, вставленной в трахею.

А его ведь тоже ждали допросы, и не только по делу Краузе, но и по поводу поисков инкассаторского «броневичка».

Катя, являясь на Петровку или заходя в кабинет Гущина в Главке, каждый раз ждала новостей и об этом, но…

– Жук-то этот торговый Шеин и подручный его Марк, они ведь тоже, оказывается, искали машину инкассаторов, – рассуждал Гущин. – У Шеина связи среди уголовников были, есть и… То нападение в Одессе – по сути, это был не просто наезд, из бедняг выбили информацию перед смертью, но не всю. Места точного они так и не назвали, утаили. Шеин приобрел универмаг и все примыкающие к нему здания, а потом начал охотиться за старыми чертежами и планами. Слухи о тайном ходе в универмаг, где когда-то располагалась спецсекция, среди торгашей всегда ходили. Наверняка и мадам Краузе знала о лифте-подъемнике, хотя в ее время никто этим ходом уже и не пользовался. Именно по этой причине дело о тройном убийстве в универмаге почти сразу же было изъято из всех наших милицейских архивов. Универмаг напрямую связан со спецзоной, а это тогда было страшной государственной тайной. В ходе расследования все эти данные всплыли бы неминуемо, а тогда в восьмидесятом власти этого допустить не могли. Поэтому дело просто замяли, сделали вид, что ничего не произошло. Но память людская, людское любопытство и жадность… Шеину все же удалось купить старые чертежи здания у кого-то из коллекционеров. Они с Марком Южным все эти месяцы, так же, как и Хохлов, искали вход в спецзону. Только они искали по чертежам, изнутри здания, так же, как и Хохлов. А вот его тесть, электрик-инкассатор Ванин, царствие ему небесное, в свое время нашел ход по электропроводке и обследовал весь этот участок… Куда кабели ведут… Он и обнаружил тот самый подземный выезд из гаража в Партийном переулке, и потом во время путча он вместе с подельниками просто обогнули квартал, оставив Монетный двор и универмаг позади, и спрятали инкассаторскую машину там, внизу. Сначала они все трое выжидали, не трогали клад, чувствовали, что они на подозрении, а потом двоих из них прикончили. А Ванин… Этот бедолага сам себя перехитрил. После убийства подельников затаился на несколько лет, деньги достать из тайника страшился, ждал, когда и про него и про пропажу все позабудут. А потом серьезно заболел, тут уж стало не до спусков в подземелье в одиночку – операция за операцией, по нескольку месяцев на больничной койке, и так год за годом. Все откладывал, надеялся на выздоровление, а потом уже ничего не оставалось, как «завещать» тайник со всем его содержимым Веронике и, как он надеялся, ее будущему мужу Хохлову. Кстати, на днях у этого нашего кладоискателя суд был… Отделался штрафом за мелкое хулиганство, за всю эту свою звуковую мистификацию. И в конце концов после всех этих поисков и хитросплетений лишь Марку Южному удалось обнаружить тот ход и подъемник. Нашел он потом и машину с кладом… И конечно же, он сразу забыл про своего босса. А ты правильно все тогда решила, – при этих словах Гущин, всегда мудрый Гущин остро и пристально смотрел на Катю. – У тебя не было выбора. Дело об убийце-имитаторе в универмаге… вот наш оперативный приоритет, а та машина с золотишком… Ну, либо маньяк-имитатор, либо клад, давно списанный со счетов, всего и сразу, как говорится, в одну руку в такой ситуации не ухватишь. Считай, что с инкассаторской машиной нам просто не повезло.

Конечно же…

Катя изложила все происшедшее в Партийном переулке в рапорте, впрочем, кое-каких деталей в этом рапорте все же не хватало. И каждый день ждала новостей о задержании.

Марка Южного объявили в федеральный розыск, даже связывались с украинским МВД.

Но, видно, те два часа форы, о которых он ее просил, сыграли свою роль.

А однажды поздним вечером в дверь Катиной квартиры раздался звонок.

Она глянула в «глазок» – никого. Открыла дверь и на пороге едва не наступила на маленькую коробку из алого сафьяна. Внутри лежал браслет. Не гранаты – крупный розовый драгоценный жемчуг…

Подарок нездешних земель, Каймановых, пиратских, свободных островов.

Там, за горизонтом, в миражах и обманах…

Катя улыбнулась и, не трогая жемчуга, оставила подарок за дверью.

Content

Татьяна Степанова
Душа-потемки

* * *

Глава 1 ПРОИСШЕСТВИЕ ИЗ СВОДКИ ПОД ГРИФОМ «СЕКРЕТНО»

Глава 2 ЗОЛОТО В БИДОНАХ

Глава 3 ЦЕНТУРИОН МАРК

Глава 4 ЧТО-ТО НЕ ТАК

Глава 5 НЕРВНОЕ УТРО

Глава 6 СТРАННЫЕ ОЧЕВИДЦЫ

Глава 7 ПОСТЕЛЬ

Глава 8 МАГНОЛИЯ

Глава 9 ТАЛАНТЛИВЫЙ МАЛЫЙ

Глава 10 ОТЪЯВЛЕННЫЙ ШОПОГОЛИК

Глава 11 ЗМЕИНАЯ КОЖА

Глава 12 ОТДЕЛ ПОСТЕЛЬНОГО БЕЛЬЯ «ВСЕ ДЛЯ ВАШЕЙ СПАЛЬНИ»

Глава 13 ЧТО ЗНАЧИТ «ПРИПЛЫЛИ»?

Глава 14 СВИДЕТЕЛЬ НОМЕР ТРИ

Глава 15 ЗАВТРАК НА ТЕРРАСЕ

Глава 16 В НЕУРОЧНЫЙ ЧАС, В НЕУРОЧНОМ МЕСТЕ

Глава 17 УСПОКОИТЬСЯ И ПОДУМАТЬ

Глава 18 ПРИ ЗАКРЫТЫХ ДВЕРЯХ

Глава 19 РЕЗУЛЬТАТЫ ЭКСПЕРТИЗЫ

Глава 20 МАШИНА ИНКАССАТОРОВ

Глава 21 ТАК, СОБСТВЕННО, ЧТО ЭТО ЗА ДЕЛО?

Глава 22 ОДНО МАЛЕНЬКОЕ «НО»…

Глава 23 ЧЕТВЕРТЫЙ ЭТАЖ

Глава 24 БАЛЕРИНА ИЗ ВАРШАВЫ

Глава 25 ДОКЛАД НАЧАЛЬСТВУ

Глава 26 ПРОДАВЩИЦА МОРОЖЕНОГО

Глава 27 СЕАНС

Глава 28 КОГДА МАЛО ПОКУПАТЕЛЕЙ

Глава 29 РАПОРТЫ ПАТРУЛЬНЫХ

Глава 30 СКАНДАЛ

Глава 31 НЕ ЛГАТЬ

Глава 32 ОТДЕЛ «ТЫСЯЧА МЕЛОЧЕЙ»

Глава 33 НА ПРИРОДЕ

Глава 34 СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

Глава 35 МАМЕНЬКИН СЫН

Глава 36 ЧЕГО ТАК ВСЕ БОЯТСЯ?

Глава 37 ДЕТСТВО – ЭТО НАШЕ ВСЕ

Глава 38 ХИТРОСПЛЕТЕНИЯ И ЕЩЕ ОДНО ДЕЛО

Глава 39 СЕМЬЯ ПОТЕРПЕВШЕЙ

Глава 40 «ГЕНЕРАЛЬСКИЙ» ДОМ

Глава 41 ОБМАНУТЫЙ МУЖ

Глава 42 С ВЕТЕРКОМ!

Глава 43 ОБСЕРВАТОРИЯ В СУББОТУ ДНЕМ

Глава 44 ТО, ЧЕГО НИКТО НЕ ОЖИДАЛ

Глава 45 АРОМАТЫ

Глава 46 ПОДЗЕМЕЛЬЕ

Глава 47 НАВЕРХ

Глава 48 НОЧЬ В УНИВЕРМАГЕ

Глава 49 КОШМАРЫ

Глава 50 ГАРАЖ

Глава 51 ВАСИЛИСА ПРЕКРАСНАЯ

Глава 52 СОН И ЯВЬ

Глава 53 В СУМЕРКАХ

Глава 54 МЕРТВЕЦ

Глава 55 СКЕЛЕТ И ПЕРСТЕНЬ