Рой Медведев

Советский Союз. Последние годы жизни

Конец советской империи

Предисловие

Книга, которую я предлагаю вниманию читателей, была начата еще в конце 1991 г., и работа над ней продолжалась с небольшими перерывами на протяжении последних 17 лет. Отдельные главы и разделы этого труда публиковались в виде статей в газетах, журналах или в форме брошюр, и не только в России, но и в Китае, где интерес к событиям в СССР в последние годы его жизни и к причинам распада СССР и КПСС был особенно велик. В настоящем издании я собрал все эти материалы вместе и существенно их доработал. За событиями 1985 – 1991 гг. я наблюдал не только очень внимательно, но и с близкого расстояния. Поэтому моя книга основана не только на документах и многочисленных воспоминаниях участников этих событий, но и на собственных впечатлениях, встречах и беседах. Я старался быть объективным, насколько это вообще возможно при описании и анализе событий, столь сильно изменивших всю нашу прежнюю жизнь.

Рой Медведев.

Сентябрь 2008 г.

Часть первая

КАК НАЧИНАЛАСЬ ПЕРЕСТРОЙКА

Глава первая

НОВЫЕ ЛЮДИ В КРЕМЛЕ И НА СТАРОЙ ПЛОЩАДИ

Новый лидер

Еще в конце 1970-х гг. Советский Союз вступил в полосу многостороннего и глубокого кризиса, одной из составляющих которого был кризис кадров. Средний возраст членов Политбюро ЦК КПСС составлял в 1980 г. около 75 лет. В этом высшем органе партийной и государственной власти заседали и решали дела страны не просто очень старые, но и очень больные люди с догматическими взглядами на мир, не имевшие ни желания, ни ресурсов для проведения необходимой модернизации системы и для реформ. Когда ушел со своего поста, а вскоре и умер один из наиболее компетентных советских лидеров – А.Н. Косыгин, его сменил на посту Председателя Совета Министров СССР 76-летний Н.А. Тихонов, человек, гораздо менее компетентный и более консервативный. В самом начале 1982 г. умер «главный идеолог» КПСС 80-летний М.А. Суслов. В ноябре 1982 г. умер в возрасте 76 лет Леонид Ильич Брежнев, которого сменил на посту Генерального секретаря ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов. Он был на несколько лет моложе и много компетентнее прежнего лидера. Однако Ю.В. Андропов был уже тяжело болен и продержался у власти всего 14 месяцев. Еще меньше находился на посту лидера партии и государства Константин Устинович Черненко, который большую часть отведенного ему срока провел в больнице и умер вечером 10 марта 1985 г.

Из высших руководителей страны первым о смерти Черненко узнал Михаил Сергеевич Горбачев – второй секретарь ЦК КПСС, который во время болезни Генерального секретаря ЦК заменял его на заседаниях Политбюро и Секретариата ЦК КПСС. Горбачев уже вернулся с работы на свою дачу, когда ему позвонил главный кремлевский медик Евгений Чазов, а вслед за ним и Председатель КГБ Виктор Чебриков. Затем уже сам Горбачев сообщил о смерти Черненко Николаю Тихонову и Андрею Громыко, не только старейшим по возрасту, но и наиболее влиятельным тогда членам Политбюро. 80-летний Н.А. Тихонов занимал пост Председателя Совета Министров СССР, а 75-летний А.А. Громыко был не только министром иностранных дел, но и одним из первых заместителей премьера. После них сообщение о смерти Черненко получили и все другие члены Политбюро, а также секретари ЦК КПСС. Информационные агентства никаких сообщений в этот вечер из Кремля или со Старой площади не получили.

Совместное заседание пока еще неполного состава Политбюро и Секретариата ЦК КПСС началось в 11 часов вечера, и его вел Горбачев. Все присутствующие почтили память К.У. Черненко минутой молчания. Обсуждение было недолгим, и споров не было. Вопрос о новом лидере страны и партии в этот вечер не поднимался. Было решено созвать на следующий день Пленум ЦК КПСС. Было принято также решение о Комиссии по похоронам К.У. Черненко, председателем которой стал М. Горбачев. Имя нового лидера должно было определить на следующий день более полное заседание Политбюро, на котором вечером 10 марта не могли присутствовать руководители союзных республик и ленинградский партийный лидер Григорий Романов. Однако в ночных телефонных разговорах между деятелями партийного и государственного руководства называлось только одно имя – Михаил Горбачев.

Смена власти в стране произошла на этот раз даже спокойнее и быстрее, чем после смерти и Л.И. Брежнева, и Ю.В. Андропова. Новое заседание Политбюро началось 11 марта в 2 часа дня, и его также вел М. Горбачев. В его руках уже были сосредоточены все нити и все рычаги власти. Его поддерживали как министр обороны СССР С.Л. Соколов, так и Председатель КГБ В.М. Чебриков. Всем было известно также, что именно кандидатуру М. Горбачева поддерживает подавляющее большинство первых секретарей обкомов КПСС, а это была основная часть состава ЦК КПСС. Все понимали тогда, что Черненко пришел к власти ненадолго, и разговоры о его возможном преемнике были главной темой при неофициальных встречах в аппарате ЦК КПСС и во всех других высших структурах партии. Да и кто другой мог тогда претендовать на пост Генерального секретаря ЦК КПСС? Новый лидер мог появиться только из состава Политбюро, а выбор здесь был невелик. Многие люди в ЦК знали о неприязненных отношениях между Горбачевым и Тихоновым. Однако авторитет Н. Тихонова и как хозяйственного, и как политического руководителя был крайне незначителен. Не мог составить конкуренцию М. Горбачеву и московский партийный лидер 70-летний Виктор Гришин, которого также причисляли к недоброжелателям М. Горбачева. Но именно Гришин на вечернем заседании Политбюро 10 марта предложил избрать председателем Комиссии по похоронам Черненко Михаила Горбачева. В аппаратных разговорах можно было встретить упоминание о Григории Романове, который больше десяти лет возглавлял Ленинградский обком КПСС, а в 1983 г. был выдвинут Юрием Андроповым на пост одного из секретарей ЦК КПСС. 62-летний Г.В. Романов был много более опытным партийным руководителем, чем М. Горбачев, и явно превосходил его по интеллекту. Но он считался консерватором и сторонником жесткого стиля руководства. За Романовым тянулся шлейф разнообразных слухов, и он не был популярен ни в Ленинграде, ни в Москве. Самым сильным по интеллекту, по политическим способностям и по деловым качествам членом Политбюро был в 1985 г. 62-летний Гейдар Алиев. Но он работал в Москве всего около двух с половиной лет и был переведен сюда из мусульманского Азербайджана. Алиев обладал сильной волей, огромной работоспособностью и исключительной памятью. К тому же у него была довольно яркая по тем временам политическая биография. Но у него не было никакой группы поддержки в аппаратах власти в Москве, и он старался не выказывать здесь никаких амбиций.

По свидетельству Егора Лигачева, заседание Политбюро в Кремле началось 11 марта не в 2, а в 3 часа дня. Обратившись к собравшимся здесь членам и кандидатам в члены Политбюро, а также к секретарям ЦК КПСС, М. Горбачев сказал: «Нам предстоит решить вопрос о Генеральном секретаре. В 5 часов назначен Пленум, и мы в течение двух часов должны рассмотреть этот вопрос». Почти мгновенно и неожиданно для всех поднялся Андрей Громыко и произнес короткую, но очень эмоциональную речь с восхвалениями Михаила Горбачева. Это была тщательно подготовленная импровизация. В составе Политбюро А.А. Громыко был самым опытным оратором, и его речь произвела сильное впечатление на всех присутствующих, включая и самого Горбачева. Уже через несколько дней страничка с текстом этой речи Громыко стремительно распространилась в Москве как некий документ «самиздата». Вслед за Громыко выступил с поддержкой Горбачева и Николай Тихонов. Затем начали выступать один за другим и все присутствующие: сначала члены Политбюро, затем кандидаты в члены Политбюро, потом и секретари ЦК КПСС. Все они высказались, конечно же, за кандидатуру Горбачева. На состоявшемся вскоре Пленуме ЦК КПСС, также после выступления А.А. Громыко, М.С. Горбачев единогласно был избран Генеральным секретарем ЦК КПСС.

От момента смерти К.У. Черненко и до избрания нового Генерального секретаря прошло лишь около 20 часов. Радио и телевидение сообщили стране и миру о смерти советского лидера только 11 марта, но в газеты эти сообщения попали лишь 12 марта и были помещены на второй странице. На первой странице всех московских газет были помещены портрет М.С. Горбачева и сообщение об избрании его Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Похороны К.У. Черненко, которые состоялись 12 марта на Красной площади в Москве, проходили без чувства скорби, но и без чувства тревоги. Многие политические наблюдатели высказывали надежду на то, что вместе с Горбачевым к управлению страной и партией сможет прийти новое поколение руководителей, которое будет отличаться в лучшую сторону от поколения таких лидеров, как Л.И. Брежнев, М.А. Суслов, А.Я. Пельше, Ю.В. Андропов и Д.Ф. Устинов, к недавним могилам которых на почетном кладбище у Кремля, недалеко от могилы Сталина, добавилась еще одна могила – К.У. Черненко. Об умершем только что генсеке почти ничего не писали и не говорили в эти дни в газетах и на телевидении. Да, конечно, Черненко никогда не был популярным лидером. Его избрание в феврале 1984 г. на пост главы партии и государства вызвало недоумение большинства западных экспертов и сопровождалось почти открытым ропотом значительной части населения страны и особенно интеллигенции. Черненко считался одним из наиболее консервативных и малообразованных деятелей из ближнего окружения Брежнева, и от этого лидера никто не ждал каких-либо прогрессивных начинаний. К тому же Черненко уже тогда был тяжело больным человеком, и поэтому наблюдатели и журналисты обсуждали в 1984 г. не столько деятельность советского лидера, в которой не было ничего значительного, сколько состояние его здоровья и перспективы, связанные с его вероятным и скорым уходом.

Выдвижение Черненко после смерти Ю. Андропова показало, что влияние политического клана Брежнева было все еще очень велико, хотя этот клан и понес существенные потери в результате энергичной деятельности Ю. Андропова. Однако и «год Черненко» не пошел на пользу этой состарившейся и во многих отношениях скомпрометированной политической группировке. Больной и слабый Черненко не сумел консолидировать власть в Кремле и в стране, да он и не ставил перед собой и перед партией никаких амбициозных политических целей. Его приход к руководству не сопровождался поэтому ни возвращением худших порядков последних лет Брежнева, ни полным прекращением начатых при Андропове ограниченных экспериментов и реформ. Да, целый год был практически потерян. Но вопреки опасениям Черненко оказался наилучшей по тем временам переходной фигурой, и он сумел заполнить тот вакуум власти, который образовался в партии и в стране после смерти Андропова. Находясь в больнице с декабря 1984 г., Черненко был не в состоянии управлять страной из больничной палаты, как это делал, и не без успеха, больной Юрий Андропов. На редкие звонки и записки К. Черненко из больницы никто не смотрел как на директиву. Большая часть проблем просто откладывалась, а те проблемы, которые казались неотложными, решались в Кремле и на Старой площади коллегиально. Это и помогло росту влияния той группы более молодых политиков, которые после смерти Черненко начали без серьезной борьбы перенимать власть в стране и в партии.

В 1984 г. все почти предсказания западных советологов и кремлеведов по поводу наиболее вероятного преемника сходились на фигуре Михаила Горбачева. Поездка М.С. Горбачева и его супруги Раисы Максимовны в Англию в декабре 1984 г. рассматривалась многими экспертами как «смотрины» нового лидера на Западе, и эти смотрины прошли для Горбачева вполне успешно. Западные журналисты внимательно следили за каждым шагом этой четы от ее появления в аэропорту Хитроу до отлета. Все отметили, что Горбачев «приветливо улыбался и был одет в хорошо сшитый костюм». Один из биографов Маргарет Тэтчер, Крис Огден, писал позднее: «Горбачевы ошеломили обычно флегматичных британцев. Проходя по зданию парламента, Горбачев попеременно то острил, то принимался спорить с членами парламента. Британцы заулыбались, когда он упомянул, что читал «Коридоры власти» Ч.П. Сноу. Во время посещения Британского музея, где Карл Маркс работал над «Капиталом», он пошутил, что «людям, которым не нравится Маркс, следует винить в этом Британский музей». Он приобрел несколько костюмов у Дживса и Хока, консервативных портных в Савил-роу, которые шили военную форму для многих поколений королевской семьи. Раиса серьезно относилась к покупкам. Британские бульварные газеты лихорадило, когда она носилась по Лондону и размахивала золотой карточкой «Америкэн экспресс» в «Харродзе». Она приобрела бриллиантовые серьги у Картье за 1780 долларов и пропустила запланированное посещение могилы Карла Маркса, чтобы взглянуть на королевские драгоценности в лондонском Тауэре. Позднее Тэтчер обнаружит, что Раиса не какая-нибудь любительница развлечений, а достаточно умная, хотя порой и раздражающе прямолинейная женщина»[1]. М. Горбачев встретился с М. Тэтчер в резиденции британских премьеров Чекерс на ленче. Один из помощников Тэтчер позднее свидетельствовал: «С самой первой секунды он произвел очень сильное впечатление. От него исходило ощущение силы, энергии, как от сжатой пружины. Он с готовностью улыбался, лицо было подвижным, а не мрачным и суровым, как у какого-нибудь Громыко, мог он и весело пошутить»[2]. М. Тэтчер была удивлена не только откровенностью, но и некоторым многословием Горбачева: их беседа-дискуссия продолжалась почти 4 часа, не прерываясь ни на минуту. Вывод, который сделала Тэтчер после встреч с Горбачевым, стал вскоре известен всем западным лидерам: «Это человек, с которым можно иметь дело». Именно Тэтчер прилетела в Москву 11 марта 1985 г. на похороны К.У. Черненко. Горбачев уделил беседе с ней около часа, гораздо больше, чем всем другим гостям Москвы в эти траурные дни.

Избрание М.С. Горбачева Генеральным секретарем ЦК КПСС было встречено в самом Советском Союзе и в рядах партии положительно, но без воодушевления. Новый лидер мог появиться тогда лишь из состава Политбюро и с одобрения ЦК КПСС, и потому все почти заинтересованные наблюдатели расценивали возвышение Горбачева как лучший вариант из тех, что были вообще реальны и возможны. Если даже самые осведомленные из нас мало что могли сказать в марте 1985 г. о Горбачеве, то уже в первые два года энергичной деятельности М.С. Горбачева на посту генсека о нем было написано и издано около 15 книг, одна из которых принадлежала перу моего брата Жореса[3]. Конечно, и я помогал ему чем мог. В последующие шесть лет о Горбачеве и его не слишком успешной реформаторской деятельности было опубликовано в разных странах более 200 книг, в которых можно было найти самые различные оценки и суждения. Одни авторы пытались представить М. Горбачева не просто защитником интересов Запада или «агентом влияния» Соединенных Штатов, но и посланником самых темных, тайных и едва ли не высших, но злых сил, которые стремились разрушить не только Советский Союз, но и весь коммунистический мир, а также Россию – и как государство, и как нацию. Другие авторы причисляли Михаила Горбачева к самым великим реформаторам XX века и ставили его в этом качестве в один ряд с такими лидерами, как Франклин Рузвельт, Конрад Аденауэр, Нельсон Мандела и Дэн Сяопин. Были даже такие авторы, которые называли М. Горбачева «четвертым пророком», пришедшим в мир после Моисея, Будды и Магомета. Мало кто мог бы согласиться сегодня с подобного рода преувеличенными оценками как негативной, так и позитивной стороны в деятельности М. Горбачева. Он не был ни великим реформатором, ни великим разрушителем устоев. Он просто не был готов к преодолению тех проблем и болезней, корни которых были скрыты в недрах нашего общества и государства. Вся последующая цепь событий в большей мере тащила за собой Горбачева и его окружение, а не управлялась ими. Однако именно Михаил Горбачев, явно не желая этого, разрушил то хрупкое равновесие, которое все еще сохранялось в нашем обществе и могло, по-видимому, сохраняться еще не одно десятилетие.

Мой собственный анализ первых лет деятельности М. Горбачева содержался в двух книгах, которые были написаны и опубликованы в форме диалогов с известным итальянским журналистом Джульетто Кьеза, представлявшим в 1985 – 1990 гг. газету «Унита». Я также пытался освещать и комментировать в западной печати каждый сколько-нибудь значительный поворот перестройки[4]. В основном речь шла тогда об изложении наших надежд, ожиданий, но также и опасений. События происходили слишком быстро, и наша информация о них была слишком неполной. Перед нашими глазами происходили не продуманные реформы, а хаотические попытки проведения таких реформ, причем в самых различных направлениях. М. Горбачев редко мог объяснить мотивы и причины тех или иных своих решений, и мы пытались найти эти объяснения в особенностях его прежней политической карьеры, которая не была богата какими-либо значительными достижениями.

Политическая биография Михаила Горбачева до 1985 г. очень бедна событиями. Важно отметить, что он был первым советским и партийным лидером, у которого не было никаких военных заслуг. В июне 1941 г. он жил в селе Привольное Красногвардейского района Ставропольского края, и ему было тогда всего 10 лет. Но он должен был хорошо помнить трудные военные годы, когда германские войска сумели в августе 1942 г. захватить г. Ставрополь и оккупировать весь этот богатый край. Отец М. Горбачева прошел всю войну на фронтах простым солдатом, а вернувшись домой после Победы, работал до начала 70-х гг. механизатором. Его старший сын Михаил также очень рано начал работать в совхозе помощником комбайнера и был награжден в 1946 г. орденом Трудового Красного Знамени. Эта награда очень помогла молодому комсомольцу в его карьере и открыла возможность учиться в столичном университете. В год смерти Сталина Горбачев был еще студентом юридического факультета МГУ. Он никогда, даже на демонстрациях, не видел Сталина, но смог побывать на его похоронах.

Окончив МГУ, 24-летний М. Горбачев вернулся в Ставрополь и начал работать здесь в крайкоме комсомола. Он приехал сюда с молодой женой – Раисой Максимовной, которая также была выпускницей МГУ, но училась на философском факультете. М. Горбачев не мог не испытать на себе влияния XX съезда КПСС, итоги и значение которого ему приходилось разъяснять ставропольским комсомольцам. На XXII съезде КПСС Горбачев присутствовал уже в качестве делегата: он занимал в 1961 г. пост первого секретаря крайкома ВЛКСМ. Вместе с другими делегатами съезда он голосовал за вынос тела И.В. Сталина из Мавзолея и за переименование Сталинграда. Можно было предположить поэтому, что проблема реабилитации Сталина, которую так долго готовились провести как Л. Брежнев, так и К. Черненко, не будет актуальной для нового генсека. Карьера М. Горбачева была слишком прямой, а его жизнь была слишком безоблачной, и это, конечно, не способствовало выработке у него сильного характера. Вся деятельность М. Горбачева на протяжении десятков лет ограничивалась пределами нескольких зданий в родном для него Ставропольском крае. Ему не приходилось решать никаких острых проблем, и его работа как в комсомоле, так и в партийной организации не омрачалась никакими конфликтами. Все шло по хорошо накатанной колее. Даже в армии молодому Горбачеву служить не довелось, и он был единственным партийным лидером после Ленина, который никогда не носил военной формы.

В 1962 г. Михаил Горбачев перешел на работу в крайком партии, возглавив здесь отдел партийных органов, а еще через два года – организационный отдел крайкома. Это была чисто чиновничья аппаратная работа, которая мало чему могла научить. Первым секретарем Ставропольского крайкома был в начале 1960-х гг. Федор Кулаков, энергичный и сильный лидер, который не боялся активно выступать против многих неразумных начинаний и реформ Н.С. Хрущева в сельском хозяйстве. Сразу же после смещения Хрущева Кулакова вызвали в Москву, где он возглавил Отдел сельского хозяйства в ЦК КПСС. Через год он был избран секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству, а еще через несколько лет и членом Политбюро ЦК. Ф. Кулакова в Ставрополье сменил Леонид Ефремов, один из ближайших соратников Н.С. Хрущева. Л. Ефремов уже работал более 10 лет во главе партийных организаций в крупных российских областях, а в 1962 г. он возглавил созданное в Москве Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Он явно тяготился работой в Ставрополье и через несколько лет ушел отсюда снова в Москву – в Государственный комитет СССР по науке и технике. У Михаила Горбачева были хорошие отношения как с Кулаковым, так и с Ефремовым. В сентябре 1966 г. М. Горбачев был избран первым секретарем Ставропольского горкома КПСС. Эта должность предполагала несколько большую, чем прежде, самостоятельность, однако многому научиться здесь было нельзя. Ставрополь был в то время небольшим и очень провинциальным городом, население которого составляло около 200 тысяч человек. Здесь не было крупных и известных стране промышленных предприятий или культурных центров. Город не имел ни собственного оригинального стиля, ни заметной истории. Культурным и общественным центром Ставропольского края был курортный комплекс Минеральные Воды, включавший такие города, как Пятигорск, Ессентуки, Кисловодск, Железноводск, а также секретный в то время город Лермонтов. В самом начале 1970 г. Л. Ефремов покинул Ставрополь. В апреле 1970 г. по рекомендации Ф. Кулакова и при поддержке Михаила Суслова, который также возглавлял в прошлом Ставропольский край, Михаил Горбачев был избран первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС. Еще через год он вошел и в состав ЦК КПСС.

На посту первого секретаря Ставропольского крайкома партии Горбачев работал 9 лет – с 1970 по 1978 г. Власть первого секретаря в пределах области или края была огромной, он получил ее от ЦК КПСС и должен был отчитываться за свои действия только перед Секретариатом и Политбюро ЦК КПСС. Горбачев хорошо все это понимал, и все его «собеседования» в Москве с секретарями ЦК И.В. Капитоновым, А.П. Кириленко, Ф.Д. Кулаковым и М.А. Сусловым прошли успешно. После этого у него состоялся четырехчасовой, но весьма пустой разговор с Л.И. Брежневым, который происходил в кабинете генсека на Старой площади. Вспоминая позднее этот разговор, Горбачев не смог удержаться от удивленного восклицания: «Мог ли я подумать, что через 18 лет этот кабинет станет моим рабочим местом?» М. Горбачев в своих мемуарах ошибается: он занял кабинет генсека на Старой площади, а также в Кремле не через 18, а через 15 лет.

Проработав на посту первого секретаря обкома почти десять лет, М. Горбачев ничем особенным здесь не отличился и даже мало запомнился своим землякам. Уже в 1985 г. многие из корреспондентов как западных, так и российских газет поспешили в Ставрополь, чтобы узнать какие-то неизвестные им детали к пока еще очень неопределенному и бледному политическому портрету нового советского лидера. Но журналистов ждало разочарование – они не обнаружили никаких сенсаций. Большинство местных партийных работников, деятелей интеллигенции и журналистов областных газет могли рассказать немало интересных историй о Федоре Кулакове, который был здесь очень популярен и оставил по себе хорошую память. Но о «правлении» Горбачева никто не мог вспомнить ничего особенно интересного. Он не был крут или жесток, но не был и уступчив или мягок. Он говорил хорошо и без бумажек, но не особенно содержательно и даже уклончиво. Как и все другие секретари обкомов, он часто начинал свои выступления с восхвалений Л. Брежнева и активно поддерживал все политические кампании 1970-х гг., в том числе и по изучению литературных сочинений Леонида Ильича. По состоянию сельского хозяйства Ставропольский край не считался отстающим, но и похвалиться большими успехами также не мог. Урожай в 15 – 16 центнеров с гектара считался здесь весьма приличным, бывало и хуже. Некоторые из начинаний Горбачева на Ставрополье были просто восстановлением давно забытого старого. Не без трудностей он смог убедить Л. Брежнева и Ф. Кулакова разрешить обкому постепенное восстановление чистых паров – без них степное зерновое хозяйство, да еще при частых засухах, вести было нерационально. Почти полная отмена паров – это была одна из авантюрных идей Н.С. Хрущева. У Горбачева на Ставрополье не оказалось поклонников и последователей, к нему здесь были равнодушны и вспоминали мало, да и он не так уж часто вспоминал родной край на своих новых постах в Москве. Это казалось странным, но у Горбачева не оказалось в городе и крае друзей или команды. Поэтому, выдвинувшись еще в 1978 г. на высокие посты в Москве, он не потянул за собой никакой группы «ставропольцев», подобно тому как Л.И. Брежнев тянул за собой соратников из Днепропетровска и из Молдавии. У Горбачева не было в партийных кругах никакой неофициальной репутации – ни плохой, ни хорошей. Он не был коррумпирован, как С.Ф. Медунов из Краснодарского края, и это было очевидно. Но он никак и не отличился в борьбе против коррупции, как это пытались сделать Г. Алиев и Э. Шеварднадзе в Закавказье. А между тем уровень коррупции в Ставропольском крае был высоким. В отличие от хлебосольного Кулакова М. Горбачев и его семья жили в краевом центре очень замкнуто. У первого секретаря не было никаких увлечений. Его жена работала преподавателем на экономическом факультете местного сельскохозяйственного института. За десять лет она опубликовала две статьи и защитила кандидатскую диссертацию. Темой этих весьма скромных социологических исследований было изменение материального положения крестьянских семей на Ставрополье.

Одной из главных забот Горбачева было расширение в крае мелиорации и газификации. Развивалась не слишком значительная промышленность, в областном центре строились новые дома. В Москве никто бы не заметил и не вспомнил о Горбачеве, если бы в Ставропольском крае не было столь знаменитого лечебного курорта, как Минеральные Воды, о котором писали еще лечившиеся здесь А. Пушкин, М. Лермонтов и Лев Толстой. Болезни сердца, желудка, печени, почек – у кого из власть имущих их не было. На курорте имелись государственные дачи и элитные санатории ЦК КПСС, Совета Министров СССР, ВЦСПС, всех других ведомств страны, включая и КГБ. Каждого из самых важных гостей должен был встречать и обустраивать руководитель обкома. Менее важных гостей встречали заместители М. Горбачева. Народных артистов СССР или известных писателей принимали у себя секретари райкомов и горкомов курортных городов. Естественно, что у Горбачева появилось множество полезных связей. Особенно хорошие отношения возникли у него с Председателем Совета Министров А.Н. Косыгиным и с Председателем КГБ Ю.В. Андроповым. Михаил Горбачев нравился московским гостям, предпочитал встречаться с ними в неформальной обстановке в каком-либо живописном месте, которыми так богат Северный Кавказ. Он держался с достоинством и не угодничал. Но он был также и максимально приветлив и вежлив, умея найти верный стиль отношений, когда он играл роль и хозяина края, и лояльного подчиненного. Биограф и апологет М. Горбачева Андрей Грачев не один раз называл М. Горбачева «самородком». Мне трудно сегодня согласиться с таким определением. Да, конечно, Горбачев мог производить впечатление очень оригинального и необычного для своей среды человека, особенно на фоне тех серых, убогих и малообразованных людей, которыми был переполнен тогда аппарат ЦК КПСС и которых было так много среди первых секретарей обкомов и крайкомов партии. Горбачев был ловок, вежлив, дисциплинирован, но не вельможен. Он ходил на работу пешком, а не ездил на лимузине, как это делали другие секретари обкомов. На Горбачева не было никакого компромата, он был по тем временам честен и чист. Подарки, которые он делал своим важным гостям, были очень скромны: обычно это был кавказский кинжал с красивой рукояткой или ножнами, но без драгоценностей. Совсем не то, что дарили тем же людям в Грузии или в Азербайджане. К тому же Горбачев мог поддерживать разговор на любую тему. При столь больших возможностях для общения он этому научился очень быстро. Известных писателей, знаменитых артистов, а также других влиятельных деятелей творческой интеллигенции встречал в аэропорту не Горбачев. Но их приглашали обычно в тот или иной день их пребывания на курорте в Ставрополь в кабинет М. Горбачева, и после беседы с ним они также могли получить красивый кавказский кинжал. Эти беседы заменяли первому секретарю крайкома образование: для чтения серьезных книг у таких людей не было времени. Андрей Грачев вполне искренне свидетельствовал, что именно поддержка М. Горбачева другими лидерами партии обеспечила ему столь необычно быстрый карьерный взлет: оказаться в 39 лет во главе большого края было по тем временам делом необычным. «Почему, – задавался вопросом А. Грачев, – столь непохожие люди, как Кулаков и Андропов, да и другие достаточно типичные советские руководители на разных этапах его карьеры благоволили к нему, поддерживали и, чуть ли не передавая из рук в руки, продвигали все выше? В этом списке покровителей, точнее, заботливых «поводырей» будущего разрушителя устоев того порядка, сохранению которого они посвятили свою жизнь, окажутся и М.А. Суслов, и А.Н. Косыгин, и Д.Ф. Устинов, и А.А. Громыко, и сам Л.И. Брежнев. Одно из расхожих объяснений сводится к карьерному таланту Горбачева, умению подыгрывать, вовремя поддакнуть и понравиться любому начальнику. В общем, он как бы всех обвел вокруг пальца. Однако такая версия слишком проста для всех этих в общем-то весьма искушенных и отнюдь не наивных политиков, прошедших уникальную сталинскую школу. В лице Горбачева, как им казалось, растет молодая поросль энергичных и компетентных руководителей»[5]. Вот именно – «им казалось». Горбачев мог казаться самородком, в нем был внешний блеск, но не было глубины. Это было не золото настоящего большого самородка, но лишь позолота. Горбачев был очень поверхностен. Прочитав и просмотрев большую часть его выступлений до 1985 г., я не нашел там ни одной оригинальной идеи, мысли, которую можно было бы здесь процитировать. Конечно, это не его вина и даже не его беда. Это неизбежное и естественное следствие всей той кадровой политики и политики вообще, которую на протяжении десятилетий проводила КПСС. Никаких самородков и никаких золотых россыпей образоваться в этой системе не могло. Наиболее ярких и сильных людей, по-настоящему компетентных, думающих и самостоятельных, эта политика и эта система выталкивали и выбрасывали, обрекая на прозябание. В такой системе Юрий Андропов мог оказаться просто провидцем, а Михаил Горбачев – занять пост главного лидера. Поддержка Ю. Андропова была, как мы знаем, особенно сильной. Именно он настоял, чтобы после самоубийства Ф. Кулакова в 1978 г., вокруг мотивов и причин которого нет ясности и сегодня, М. Горбачев был назначен секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству.

Работа секретаря ЦК или министра сельского хозяйства была в Советском Союзе чаще всего не трамплином, а могилой для многих карьер. М. Горбачев это знал, и его появление на Старой площади не сопровождалось проявлением сколько-нибудь заметных инициатив. Он был осторожен и лоялен к тем старым лидерам, которые его окружали. Никаких реформ М. Горбачев не предлагал. В 1980 г. его избрали членом Политбюро. В свои 49 лет он был самым молодым членом Политбюро, и это было отмечено в комментариях советологов Запада. Однако главное внимание было приковано к другим членам Политбюро, между которыми шла скрытая борьба за власть. М. Горбачева считали союзником Ю. Андропова. Но у Андропова были тогда гораздо более влиятельные союзники и гораздо более сильные противники. У самого Горбачева не было в высших эшелонах власти никакой собственной политической базы.

После смерти Брежнева и выдвижения Андропова Михаил Горбачев вошел в ближайшее окружение нового генсека. Уже к концу 1983 г. обязанности и полномочия Горбачева были расширены. Вокруг него постепенно формировалась группа новых секретарей и членов ЦК КПСС, но эта группа была создана не Горбачевым, а самим Андроповым, и она не была готова еще к управлению страной и партией, когда Ю.В. Андропов умер. М. Горбачеву в марте 1985 г. было 54 года, и все называли его «молодым». Он и был моложав, здоров, энергичен, но не молод. В.И. Ленина в 40 лет называли «стариком», а в 54 года он уже умер. Горбачев был молод и неопытен как политик и как лидер. По существу, он имел опыт руководства только в одной отрасли и в одном регионе страны. Посещение осенью 1984 г. Центра им. Хруничева под Москвой было первым для Горбачева знакомством с очень большим заводом, производящим ракеты. Таких масштабных предприятий он еще никогда не видел. Гостю решили показать процесс стыковки, проводимой на большом специальном стенде. Конструктор стыковочных узлов предупредил Горбачева, что при стыковке будет громкий хлопок. На заводе знали, что гости, не предупрежденные об этом, могут вести себя неадекватно. Через несколько месяцев, увидев большие портреты М. Горбачева во всех газетах, работники Центра им. Хруничева были удивлены. Пожалуй, никогда во главе СССР и КПСС не стоял в прошлом столь малоизвестный, не искушенный в делах власти и управления человек, каким был в марте 1985 г. Михаил Горбачев. Власть досталась М. Горбачеву слишком легко, и удержать ее в своих руках оказалось для него непосильной задачей. Но об этом он тогда еще не знал и не думал.

Первая команда Михаила Горбачева

И западные эксперты, и все почти люди в аппаратах власти в Москве и в столицах союзных республик очень внимательно следили за первыми шагами нового генсека и ловили каждое его слово. Ни взгляды, ни предпочтения Горбачева не были известны даже близко стоявшим к нему людям. Да и сам Горбачев об очень многих вещах и о важных проблемах узнавал только теперь, когда власть оказалась в его руках. От него ждали решений, к которым сам он не был готов. В своих первых выступлениях в марте 1985 г. Горбачев был осторожен и не обозначил никаких программных тезисов. Однако он вовсе не выглядел в эти дни человеком нерешительным или колеблющимся, нет, он был явно воодушевлен и полон энергии. Первым советником Михаила Горбачева, с которым он и позже обсуждал каждое свое решение, была его жена, Раиса Максимовна. Вернувшись из Кремля поздно вечером 10 марта, он беседовал с ней очень долго, и главный его тезис состоял всего из четырех слов: «Так дальше жить нельзя». Он повторил эти слова в последующие недели несколько раз на заседаниях Политбюро. Горбачев выделяет эти же слова как заголовок одного из разделов в своих мемуарах. Однако другого и много более важного тезиса – «Как надо жить дальше» – Горбачев сформулировать не смог ни в марте 1985 г., ни много позже. В любом случае М. Горбачев понимал, что он должен произвести ряд неизбежных кадровых перестановок. Самые главные из этих перестановок были произведены весной и летом 1985 г. Уже на апрельском Пленуме ЦК КПСС членами Политбюро были избраны Егор Лигачев, Николай Рыжков и Виктор Чебриков. Н. Рыжков, в прошлом главный инженер и директор «Уралмаша», был выдвинут еще Юрием Андроповым и переведен из руководства Госплана на пост секретаря ЦК КПСС и руководителя нового – Экономического отдела ЦК. Было очевидно, что именно Николай Рыжков должен будет сменить 80-летнего Н.А. Тихонова на посту Председателя Совета Министров СССР. Лишь по тактическим соображениям эта замена была произведена в сентябре 1985 г. Егор Лигачев, профессиональный партийный работник, также был выдвиженцем Ю. Андропова. В 1983 г. Е. Лигачев, занимавший тогда пост первого секретаря Томского обкома КПСС, был назначен на пост секретаря ЦК КПСС и заведующего Отделом организационно-партийной работы в ЦК. 65-летний Егор Лигачев был как партийный работник много опытнее М. Горбачева. Е. Лигачев работал на высоких постах в ЦК КПСС еще при Н. Хрущеве, а еще ранее возглавлял партийную организацию Новосибирской области. Теперь, в 1985 г., полномочия Е. Лигачева были расширены, и он, помимо организационных и кадровых проблем, должен был решать и идеологические проблемы. В иерархии ЦК КПСС он стал вторым человеком после Михаила Горбачева. Е.К. Лигачев был предельно честным, бескорыстным и щепетильным, но во многих отношениях ограниченным и консервативным человеком. Своей главной задачей он считал борьбу за идеологическую и нравственную чистоту КПСС и ее кадров. С мая 1985 г. Е. Лигачев вел почти все заседания Секретариата ЦК КПСС, а в отсутствие Горбачева и заседания Политбюро. На Старой площади М. Горбачев перешел в кабинет № 6 на пятом этаже, оборудованный для работы генсека. Егор Лигачев занял на том же этаже второй кабинет, который был известен в аппарате ЦК как «кабинет Суслова».

Членом Политбюро стал теперь и Председатель КГБ Виктор Михайлович Чебриков. Он работал в аппарате КГБ еще с 1967 г. и был здесь одним из сподвижников Юрия Андропова. В. Чебриков возглавил КГБ еще в декабре 1982 г. Он поддерживал Михаила Горбачева, но почти никогда не вмешивался в партийные и политические проблемы.

Был приглашен на работу в Москву в ЦК КПСС и Борис Николаевич Ельцин, который вот уже десять лет возглавлял Свердловский обком КПСС. Ему, инженеру-строителю по специальности, было предложено возглавить Отдел строительства в ЦК. По свидетельству самого Б. Ельцина, он поначалу ответил на это предложение отказом. В первых мемуарах Борис Ельцин писал об этом эпизоде своей жизни достаточно откровенно: «Подумав буквально секунду-две, я сказал, что нет, не согласен. В тот момент я себе отчет в этом не дал, но, видимо, где-то в подсознании засела мысль, что члена ЦК, первого секретаря обкома со стажем девять с половиной лет – и на заведующего отделом строительства – это было как-то не очень логично. Наша Свердловская область – на третьем месте по производству в стране, и первый секретарь обкома партии, имеющий уникальный опыт и знания, мог бы быть использован более эффективно. Да и по традиции так было: первый секретарь обкома партии Кириленко ушел секретарем ЦК, Рябов – секретарем ЦК, а меня назначают завотделом. В общем, я сказал Владимиру Долгих, что не согласен. На этом наш разговор закончился. Удивило меня и то, честно признаюсь, что сам Горбачев не захотел со мной встретиться и поговорить. Все же у нас были раньше нормальные отношения, да и Горбачев отлично понимал, что он, как и я, также перешел в ЦК с должности секретаря крайкома. Причем края, который по экономическому потенциалу был значительно ниже, чем Свердловская область. Но он пришел секретарем ЦК»[6]. Скромностью Борис Ельцин никогда не страдал и за возвышением М. Горбачева и Е. Лигачева наблюдал с явной ревностью. Но и уклониться от нового назначения он не мог. Через день Ельцину позвонил Е. Лигачев и, сославшись на партийную дисциплину, сказал, что решение уже принято. Б. Ельцин перебрался в Москву, но он недолго просидел в кабинете заведующего отделом ЦК. Уже в июле 1985 г. Б. Ельцин был избран секретарем ЦК КПСС по строительству. Но и на этом посту он пробыл лишь несколько месяцев, В декабре 1985 г. М. Горбачев принял решение отправить в отставку Виктора Гришина, члена Политбюро и первого секретаря Московского горкома КПСС. На пост главы московской партийной организации был рекомендован и избран Борис Ельцин.

В мае 1985 г. был отправлен на пенсию член Политбюро и секретарь ЦК КПСС Григорий Васильевич Романов. На протяжении почти 14 лет он возглавлял Ленинградский обком КПСС, а в 1983 г. Ю. Андропов поручил ему возглавить в ЦК КПСС отделы, связанные с оборонной промышленностью страны. Г. Романов был энергичным и опытным партийным руководителем, но он был обвинен теперь в каких-то алкогольных злоупотреблениях. Эти обвинения никогда не рассматривались в открытом порядке. Место Г. Романова в Секретариате ЦК КПСС занял Лев Николаевич Зайков, который также пришел сюда из Ленинградского обкома КПСС. Для того чтобы «забрать» Л. Зайкова из Ленинграда в Москву, Михаил Горбачев лично вылетел в Ленинград. Это была его первая поездка за пределы Москвы уже в качестве Генерального секретаря ЦК КПСС. Прибыв в Ленинград 15 мая, М. Горбачев посетил несколько крупных предприятий, один из институтов, промышленную выставку. 17 мая в Смольном он встретился с активом городской партийной организации. Выступление Горбачева здесь продолжалось около часа, и он не говорил, в сущности, ничего нового и оригинального. Похвалил Ленинград и ленинградцев, рассказал о некоторых решениях апрельского Пленума ЦК КПСС и призвал к работе по-новому и к ускорению темпов развития народного хозяйства страны – с 3 до 4% в год. Привлекли наибольшее внимание лишь несколько фраз генсека о перестройке работы и о разумном обновлении кадров партии в связи с началом отчетно-выборной кампании. «Всем нам надо перестраиваться, всем, – заявил М. Горбачев. – Я бы даже так сказал – от рабочего до министра, до секретаря Центрального Комитета партии, до руководителей правительства. Всем надо осваивать новые подходы и понять, что другого пути у нас нет... Но тот, кто не настроен перестраиваться, более того – тормозит решение новых задач, тот просто должен уйти с дороги, не мешать. Мы не можем ставить интересы одного человека выше интересов общества»[7].

Телевидение в то время редко показывало нам речи партийных лидеров. Это было слишком тягостное зрелище. Почти все эти люди были очень стары и говорили с трудом, по бумажке. Многие из них были косноязычны. Михаил Горбачев, напротив, говорил свободно, без бумажек и записей. Его речь лилась легко, и уже одно это производило в 1985 г. немалое впечатление. К тому же это был человек, к которому только что перешла громадная, почти необъятная власть. Выступление Горбачева в Смольном было записано на видео, и в воскресенье, вернувшись домой, он решил посмотреть его в кругу семьи. Домочадцы были взволнованы, а Раиса Максимовна сказала: «Я думаю, надо, чтобы все люди это услышали и узнали». Пленку направили Лигачеву, а он вместе с секретарем ЦК КПСС Михаилом Зимяниным, отвечавшим за проблемы пропаганды и агитации, принял решение – показать всю эту запись по телевидению. В конце июня 1985 г. по телевидению была показана и большая речь М. Горбачева в Днепропетровске на встрече с коллективом Днепропетровского металлургического завода. Эти первые большие речи нового генсека, которые были показаны по телевидению, несомненно, произвели на всех хорошее впечатление. Гораздо меньшее впечатление на публику произвели новые большие выступления М. Горбачева в Тюмени и в Казахстане 6 и 7 сентября 1985 г. Они были слишком продолжительными и не содержали ничего нового. Горбачев увлекся речами: с середины мая и до середины октября 1985 г. он произнес более 40 речей и разного рода публичных заявлений. От его речей и пресс-конференций публика стала уставать. Между тем кадровые изменения в высших эшелонах власти продолжались.

Со смертью К. Черненко стал вакантным пост Председателя Президиума Верховного Совета. Многие думали, что этот пост займет сам М.С. Горбачев, как это сделали Ю.В. Андропов и К.У. Черненко. Но Горбачев решил не торопиться. На очередной сессии Верховного Совета СССР в июле 1985 г. Горбачев внес от имени Политбюро и ЦК КПСС предложение: избрать на пост формального лидера государства Андрея Андреевича Громыко. Это не было неожиданностью для Громыко, который вот уже 28 лет занимал пост министра иностранных дел СССР. Он был уже стар, и ему было трудно ездить по миру и вести изнурительные переговоры. Однако Громыко рассчитывал, что он по-прежнему будет принимать участие в решении всех главных международных проблем. Но этого не произошло. Новым министром иностранных дел СССР был неожиданно для всех назначен партийный лидер Грузии Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, который стал также новым членом Политбюро. В прошлом Шеварднадзе был комсомольским работником в Грузии, он окончил Кутаисский педагогический институт, но работал после этого не в школе, а в разных райкомах партии. С 1964 до 1972 г. Шеварднадзе занимал посты заместителя министра и министра внутренних дел Грузии. После этого он более 13 лет возглавлял партийную организацию этой республики. С именем Шеварднадзе связывали громкие кампании по борьбе с коррупцией в Грузии, но он никогда не занимался дипломатической деятельностью, не знал никаких языков, кроме грузинского и русского, и не имел ни опыта, ни кругозора, необходимого для руководства внешней политикой такого большого государства, как Советский Союз. Однако именно такой новичок в международных делах гораздо больше устраивал М. Горбачева, чем многоопытный А.А. Громыко.

В ближнее окружение М. Горбачева вошел в 1985 г. и Александр Николаевич Яковлев, который был утвержден летом этого года заведующим Отделом пропаганды ЦК КПСС. А.Н. Яковлев уже работал в этом отделе в конце 1960-х и в начале 1970-х гг. Он считался знатоком международных проблем и еще в 1957 – 1958 гг. учился в аспирантуре Колумбийского университета в США. На протяжении 10 лет А.Н. Яковлев занимал пост посла Советского Союза в Канаде. В 1983 г. он вернулся в Москву и стал работать директором Института мировой экономики и международных отношений АН СССР. Именно А. Яковлев вместе с Вадимом Андреевичем Медведевым, Наилем Бариевичем Биккенином и Валерием Ивановичем Болдиным стали помощниками М.С. Горбачева при подготовке его речей и докладов еще в конце 1984 г. и в начале 1985 г. Эта же группа готовила и доклад М. Горбачева на апрельском Пленуме ЦК КПСС. К А. Яковлеву Горбачев обращался за советом и по многим проблемам внешней политики, в которых А. Яковлев, конечно же, разбирался гораздо лучше генсека. А.Н. Яковлев был очень опытным полемистом, хорошим оратором и мастером формулировок. В большой группе идеологических помощников и советников М. Горбачева Александр Яковлев уже в 1985 г. начинал играть все более важную роль. Это был человек основательных и разносторонних знаний. Но у него не было прочных убеждений. А.Н. Яковлев не был в 1985 г. членом ЦК КПСС, так как избрание в ЦК происходило только на съезде партии. Но он оказывал все большее влияние на определение идеологической и международной политики партии. Во всяком случае, М. Горбачев часто получал и охотно читал многочисленные записки А.Н. Яковлева по разным вопросам. Было бы, однако, большим преувеличением, как это делалось еще в 1991 г., называть именно Александра Яковлева «главным прорабом» или «архитектором» перестройки. Никакого проекта и никакого архитектора у «перестройки» никогда не было, это была весьма хаотическая работа, в которой процессы разрушения явно преобладали над процессами созидания. Не был еще членом ЦК КПСС и Анатолий Иванович Лукьянов, который возглавил после Е. Лигачева Общий отдел ЦК КПСС, или просто Отдел ЦК КПСС, как его называли обычно в официальных партийных документах. М. Горбачев был давно знаком с А. Лукьяновым, который также учился на юридическом факультете МГУ и окончил его в 1953 г. На работу в аппарат ЦК КПСС А. Лукьянова пригласил в 1983 г. Юрий Андропов. Анатолий Лукьянов, профессиональный юрист и доктор юридических наук, возглавлял в 1977 – 1983 гг. Секретариат Президиума Верховного Совета СССР.

В 1985 г. происходили и многие другие кадровые перестановки, перемещения и смещения. Уходили из высших эшелонов власти люди, долгие годы входившие в ближайшее окружение Л.И. Брежнева, как, например, И.И. Бодюл. Не все из новых секретарей ЦК, министров или членов Политбюро сумели закрепиться на новых постах и чем-либо ярким себя проявить, к примеру В.П. Никонов, Г.П. Разумовский, B.C. Мураховский и другие. Через 2 – 3 года эти люди ушли или на пенсию, или на какие-либо второстепенные посты в дипломатической службе. Забегая вперед, можно сказать, что только шесть человек, кроме самого М. Горбачева, которые выдвинулись именно в 1985 г., составили ядро новой политической команды и стали ведущей силой тех перемен, которые получили не слишком ясное наименование «перестройка». Это Е. Лигачев, Н. Рыжков, Э. Шеварднадзе, Б. Ельцин, А. Яковлев и А. Лукьянов. Еще в конце 1985 г. никто из этих людей не знал и не имел даже представления о том, как будут происходить события и какую роль они будут играть в этом через 4 – 5 лет. Ни у них, ни у Горбачева не было на этот счет никакого ясного или даже приблизительного плана. Два известных американских советолога, Питер Рэддуэй и Дмитрий Глинский, оценивая много позже события 1985 г. и деятельность новой команды Горбачева, писали: «За решение общегосударственных задач взялись провинциалы, с малым опытом и ограниченным кругозором. У этих людей не было серьезного опыта государственной деятельности центрального уровня. В этом выразилась неспособность советского руководящего слоя даже в периоды кризиса выдвигать из своих рядов наиболее талантливых представителей, если они вообще там были. У Горбачева и его команды отсутствовала какая-либо продуманная стратегия общественных преобразований. Они лихорадочно брались за одновременное реформирование чуть ли не всех элементов общественной жизни, не задумываясь о последовательности и приоритетности этих реформ. Горбачев, призывая граждан к борьбе с бюрократией, не позаботился о том, чтобы защитить их от возмездия бюрократов. Такое поведение можно оценить лишь как безответственное и провокационное»[8]. О стихийности и непредсказуемости начавшейся «перестройки» свидетельствует и судьба тех людей, имена которых стали хорошо нам известны уже после распада и крушения СССР и КПСС. Где-то в недрах идеологических служб ЦК КПСС трудился скромный инструктор Геннадий Зюганов. Свои первые статьи о преимуществах социалистических методов хозяйствования публиковал в «Правде» и «Коммунисте» молодой экономист Егор Гайдар. В одном из уральских институтов по повышению квалификации инженеров-металлургов преподавал марксизм-ленинизм и научный коммунизм Геннадий Бурбулис. Подписывал разные бумаги никому не известный юрисконсульт издательства «Мир» в Москве Владимир Жириновский. Майор Александр Лебедь командовал полком ВДВ в Костроме. Начальник штаба гвардейской бомбардировочной дивизии генерал-майор Джохар Дудаев планировал бомбовые удары по базам и укрытиям афганских моджахедов. В немецком городе Дрездене в резидентуре советской внешней разведки продумывал очередные операции майор Владимир Путин. Только Виктор Черномырдин, министр газовой промышленности СССР, был уже знаком с М. Горбачевым и сопровождал его осенью 1985 г. в поездке по Восточной Сибири.

Ожиданий было много, в том числе и на Западе. Еще в январе 1985 г. одна из эмигрантских русских газет в Париже не без злорадства писала о «страстных мечтах Запада насчет явления в СССР молодого технократа западного типа, одаренного здравым смыслом и прагматизмом и готового осуществить страстное западное желание – превратить Советский Союз в такую же страну, как и все остальные»[9]. Неудивительно, что появление М. Горбачева на посту Генерального секретаря ЦК КПСС многие на Западе восприняли как начало в осуществлении именно таких надежд. В десятках западных газет было опубликовано интервью с чехословацким эмигрантом и другом Александра Дубчека Зденеком Млынаржем, который учился вместе с Горбачевым на юридическом факультете МГУ, некоторое время жил с ним в студенческом общежитии и несколько раз встречался и беседовал с супругами Горбачевыми в 1960-е гг. З. Млынарж заявлял, что он знает, как функционирует советская система, что он убежден, что советское общество можно реформировать и что Горбачев обязательно попытается это сделать. Неудивительно, что германский журнал «Дер Шпигель» писал о Горбачеве как о «советском Дубчеке», который сумел каким-то образом фактически распустить колхозы и в семь раз поднять производительность сельского хозяйства Ставропольского края[10]. Кому-то хотелось верить в эти выдумки солидного журнала, однако и пессимистов имелось на Западе не меньше, чем оптимистов. Издаваемая в Париже американская газета «Интернэшнл геральд трибюн» призывала своих читателей не спешить объявлять М. Горбачева либералом, «ибо политический профиль этого человека еще не слишком ясен». Эксперты из британской «Дейли телеграф» также сомневались в либерализме Горбачева и называли его слова о реформах «пустой риторикой». Газета писала, что человек, «который становится вершителем кремлевской политики в столь раннем возрасте, должен быть тверд, как булыжник Красной площади». Немецкая газета «Ди Вельт» призывала своих читателей «не предаваться розовым мечтам в связи со сменой власти в Кремле, ибо Горбачев – это питомец партийного идеолога и сталиниста Суслова, и он не сумеет обновить систему, которая, по общему мнению, не поддается никакому обновлению». Разного рода прогнозов было много, но реальный ход событий в Советском Союзе не смог предсказать никто ни из западных, ни из советских обозревателей.

Главное звено перестройки – борьба с пьянством

В условиях тоталитарного режима в Советском Союзе смена лидера и общая смена руководства в стране происходили, как правило, не в обстановке спокойной преемственности власти, а в состоянии глубокого политического и экономического кризиса. На нового руководителя не только значительная часть народа, но и многие люди из аппарата управления смотрели не просто как на преемника и продолжателя, а едва ли не как на спасителя страны и нации. В этих условиях новому лидеру и новой команде важно было не только проводить свои начинания или реформы по всему фронту проблем, но и определить главное направление своих усилий. Еще В.И. Ленин давал совет своим ученикам и последователям – не разбрасываться на все дела, а определить основное звено, уцепившись за которое можно будет вытащить и всю тяжелую цепь проблем. В 1921 г. таким «основным звеном» Ленин считал, как известно, налаживание торговли, и в первую очередь нормальной коммерческой торговли между городом и деревней. Не буду вспоминать здесь о Сталине, у которого в разные годы его почти 30-летнего правления были разные приоритеты. Н.С. Хрущев начал свое «великое десятилетие» с попыток резко поднять уровень сельского хозяйства, в том числе с подъема целины и внедрения кукурузы, с прекращения политических репрессий, с реабилитаций, а потом и с осуждения «культа личности» и его последствий. Л.И. Брежнев начал свое 18-летнее правление с призывов к стабильности, к отказу от ненужных и чрезмерно радикальных реформ, с осуждения «субъективизма» и «волюнтаризма» и с новых призывов о подъеме сельского хозяйства. Ю.В. Андропов начал свое недолгое правление с призывов к порядку и дисциплине, с борьбы против коррупции и с небольшого снижения цен на водку. Все ждали поэтому, с чего начнет свое правление Михаил Горбачев; его призывы к ускорению и к работе по-новому были слишком абстрактны и бессодержательны.

Первым советским министром, который был приглашен для доклада и беседы к только что избранному Генеральному секретарю, был многоопытный 74-летний министр финансов СССР Василий Федорович Гарбузов, который занимал свой пост с 1960 г.; он возглавлял финансы страны дольше, чем любой другой министр финансов в истории России и СССР. Главным поручением, которое было получено Министерством финансов от нового партийного лидера, было предложение изыскать такие дополнительные источники доходов для бюджета, которые могли бы заменить доходы от продажи алкогольных напитков. Гарбузов не привык спорить с партийными лидерами, и он честно пытался вместе со своими заместителями что-либо придумать. Однако все многочисленные предложения по поводу каких-то новых источников дохода оказались неэффективными. В 1980 – 1984 гг. бюджет получал от продажи алкогольной продукции около 70 млрд. рублей доходов, и заменить эту громадную по тем временам доходную статью было просто нечем. Это не остановило М. Горбачева. 17 мая 1985 г. был опубликован первый Указ Президиума Верховного Совета СССР о борьбе с пьянством и алкоголизмом, который вскоре был дополнен множеством постановлений ЦК КПСС и Совета Министров СССР. Началась печально знаменитая антиалкогольная кампания, которая стала и в сознании граждан страны, и в реальности главным мероприятием, которое связывали с именем М. Горбачева в первые три года его лидерства. К Михаилу Горбачеву надолго прилипла издевательская кличка «минеральный секретарь».

Основным методом при проведении этой кампании стал административный нажим. Продажа водки, всех крепких спиртных напитков, а также вина была сокращена во много раз. Если раньше спиртные напитки можно было купить в неограниченном количестве в любом продовольственном магазине, то теперь магазины, в которых продавались спиртные напитки, были строго определены, их было немного, и каждый покупатель имел право приобрести только одну или в крайнем случае две бутылки за один раз. Разумеется, возле всех таких магазинов сразу же возникли огромные очереди, в которых сотни людей стояли с утра до вечера. Производство спиртных напитков сократилось в несколько раз. Заводы по производству водки и винные заводы просто закрывались. В Крыму и в Молдавии начали выкорчевывать виноградники, так как виноград некуда было девать. Партийные руководители и все другие начальники любого уровня снимались с работы и исключались из партии, если их обнаруживали и задерживали в публичном месте в нетрезвом состоянии. Ко всему прочему цена на спиртные напитки была повышена, во всех ресторанах, кафе и барах продажа их была ограничена. Спиртные напитки запрещались на всех официальных приемах. Проводилась, конечно, и какая-то агитационно-пропагандистская кампания, создавались разного рода «общества трезвости», но главную роль играли административные методы, да и все директивы нацеливали в первую очередь на строгий административный нажим. Кампания по искоренению алкоголизма вызвала сильный всплеск недовольства у большинства граждан, которые чувствовали себя униженными примененным по отношению к ним грубым принуждением. Человек, который должен был давиться в очереди за бутылкой водки в течение нескольких часов или был вынужден покупать ее втридорога у спекулянта, почти автоматически становился критиком и противником нового советского и партийного лидера.

Для меня, как для историка, проведение такой жесткой административной антиалкогольной кампании казалось нелепым и глупым начинанием. Кампании по принудительному введению «сухого закона» предпринимались в прошлом в разных странах мира, и все они завершились провалом. Многолетняя кампания такого типа в США привела к возникновению в этой стране разветвленной мафии и была в конце концов отменена. «Сухой закон» в России был введен во время Первой мировой войны, и он продолжал действовать в первые годы Советской власти. Производство и продажа водки в СССР были возобновлены государством именно для того, чтобы пополнить бюджет, а не карман спекулянтов и самогонщиков. Разнообразные ограничения на производство и потребление крепких спиртных напитков действуют и сегодня в Швеции и Финляндии, но это не «сухой закон».

Нет необходимости доказывать вред от алкоголизма. Однако было бы крайне наивным видеть именно в водке первопричину пороков советского общества. Алкоголизм – это симптом общественных болезней, но не их причина. Знаменитый русский сатирик М.Е. Салтыков-Щедрин писал еще 150 лет назад: «Отчего наш мужик ходит в лаптях? Отчего в деревнях царствует такое сплошное, поголовное невежество? Отчего мужик почти не ест мяса и даже скоромного масла? На все вопросы историографы заладили одно: все от нее, все от проклятой сивухи... О! Если бы это было так! Если б можно было с помощью одного ограничения числа кабаков вселить в людей доверие к их судьбе, возвысить их нравственный уровень, сообщить им ту силу и бодрость, которые помогают бороться и преодолевать железные невзгоды жизни! Как легко было бы разом покончить со всеми безобразиями прошлого, со всеми неудачами настоящего, со всеми сомнительными видами будущего!» Большие тексты из Салтыкова-Щедрина ходили по рукам в Москве в 1986 г. как тексты «самиздата».

В стране не было ни одного общественного слоя, который поддержал бы начатую в СССР грубую и примитивную антиалкогольную кампанию. Да, статистика показала по итогам 1986 и 1987 гг. небольшое снижение смертности и рост рождаемости. Снизились и некоторые виды преступности. Но в это же время увеличилось число отравлений и смертей от употребления некачественной водки. В 1985 г. к уголовной ответственности за самогоноварение было привлечено около 100 тысяч человек, а в 1987 г. уже более 500 тысяч. Из продажи стал исчезать сахар. По данным МВД, в 1987 г. более 1,5 млн. тонн сахара было использовано в самогоноварении. Доходы бюджета от продажи спиртных напитков сократились в 1986 г. до 36 млрд. рублей – в 2 раза по сравнению с 1984 г. Однако и в 1986, и в 1987 гг. власти продолжали усиливать административный нажим и репрессии. Были приняты меры по полному прекращению производства плодово-ягодных вин. В 4 раза было сокращено производство пива, и очень многие пивзаводы были остановлены. Закупленное ранее импортное оборудование для производства пива было отправлено на металлолом. Но в это же время в стране быстро развивалась организованная преступность – российская мафия. Росла и контрабанда спиртными напитками: их везли в СССР и из Китая, и из Канады. Трудно было бы придумать худшее начало для перестройки.

Отмечая едва ли не как праздник 10-ю (в 1995 г.), 15-ю (в 2000 г.) и 20-ю (в 2005 г.) годовщины перестройки, большая часть авторов просто умалчивает о «сухом законе» М. Горбачева, который был тогда главным из начинаний нового лидера. Один из германских авторов, Вольфганг Хауг, в своих выступлениях и публикациях, напротив, пытался доказать, что антиалкогольная кампания была не только уместным и правильным, но даже идеальным зачином для перестройки, попыткой разрыва с прошлым, легитимизации грядущих реформ и даже единения всего народа для достижения демократизации на открывающемся пути в будущее. Решительно возражая этому немецкому апологету М. Горбачева, российский публицист Леонид Ионин справедливо замечал, что даже при самых абстрактных рассуждениях издалека нельзя оправдывать такую очевидную неудачу самого главного из начинаний перестройки в 1985 – 1986 гг. «Как можно не замечать того, как реально проводилась эта кампания, – писал Л. Ионин. – Не замечать гигантских очередей, где надо было простоять много часов, чтобы купить хотя бы бутылку вина. Не замечать драк из-за места в очереди или просто из-за бутылки водки. Не замечать необходимости оскорбительных справок о смерти родственника, чтобы купить водку на поминки. Не замечать сломанных биографий, когда человек шел из гостей и попадался на глаза милиционеру. Не замечать вообще того, что власть нанесла всем нам – и пьющим, и непьющим – смертельное оскорбление, поставив нас в унизительное положение алкоголиков, готовых на все, лишь бы добраться до рюмки. Ответом власти не могло быть ничего кроме озлобления и пассивного сопротивления. Властям скоро пришлось отступить. Но отступили они не на те же позиции, на которых стояли перед началом борьбы с алкоголем. Перестроечная пропаганда оказалась дискредитированной. Власть продемонстрировала и глупость, и бессилие. Вера в то, что она знает, что делает, и умеет это сделать, оказалась подорванной. Худшего начала реформ нельзя было придумать. Думаю, что с этого времени как перестройка, так и ее вождь были обречены на поражение»[11]. Сказано резко, но в основном справедливо. Егор Кузьмич Лигачев лишь в последних разделах своих обширных мемуаров попытался как-то оправдать свою настойчивость и решительность в борьбе против алкоголизма. «Мы должны были откликнуться, – писал он, – на поток писем – в основном от жен и матерей, – в которых убитые горем женщины проклинали пьянство, уносившее жизни их сыновей и мужей. Не обращать внимания на громкий стон народа было уже невозможно. Без отрезвления народа было невозможно вести общественные преобразования. Да, антиалкогольная кампания принесла не только пользу, но и немалые издержки. Становилось ясно, что наскоком, с ходу давний недуг одолеть не удастся. Не снимаю с себя ответственности за то, что наши практические меры оказались чрезмерно жесткими, административными. Видимо, тут сработало нечто личное: как человек непьющий я психологически не был готов примириться с тем, что кто-то не может «завязать» с выпивкой, если резко ограничить возможности добывания спиртного. Показалось, что если приналечь, то погасить пьянство можно быстро. Вся эта кампания в жестком режиме длилась недолго, всего около двух лет. Потом пришло прозрение, и партия начала менять тактику, переносить акцент на разъяснительную работу, рассчитанную на дальнюю перспективу. В этой эволюции – от директивности к разъяснительности – я ничего страшного не вижу, она естественна. У наших оппонентов были разумные доводы. Однако отчетливо прослеживался и политический прицел лжедемократов в антиантиалкогольной кампании. Все можно простить, но только не злорадство в связи с неудачей очередной попытки одолеть застарелый народный недуг»[12]. Трудно комментировать подобного рода объяснения и оправдания. Крупнейший политик и второй человек в партии и у власти вдруг обнаружил, что у него есть не только подчиненные, включая и неразумный народ, но и политические противники, которые вовсе не будут склонны прощать ему столь очевидных ошибок и глупостей.

Михаил Горбачев в своих мемуарах признавал, что антиалкогольная кампания была очень грубой, что эта кампания имела очень тяжелые последствия, которые отразились и на его репутации. «Как только не ругали начальство, а больше всех доставалось генсеку, которого по традиции было принято считать ответственным за все. Так я получил кличку “минеральный секретарь”». Однако здесь же М. Горбачев попытался оправдаться, он обвинил во всех перегибах Егора Лигачева и Михаила Соломенцева, который в 1985 – 1987 гг. занимал пост Председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. Этим людям был поручен контроль за исполнением указов и решений, но они взялись за дело с неуемным усердием и довели его до абсурда. Да, конечно, он также виноват, он должен был вмешаться при первых же перекосах, информация о них до него доходила, и очень серьезные люди говорили ему о недопустимых искажениях. «Но мне помешала, – замечает М. Горбачев, – отчаянная занятость лавиной обрушившихся на меня дел – внутренних и внешних, а в какой-то мере и излишняя деликатность»[13].

Наиболее подробно обо всех перипетиях антиалкогольной кампании, продолжавшейся более трех лет, писал в своих мемуарах Николай Рыжков. По его свидетельству, против этой кампании достаточно решительно возражали три члена Политбюро – Н. Тихонов, Г. Алиев и он, Н. Рыжков. Главными инициаторами кампании были М. Горбачев, Е. Лигачев и М. Соломенцев. «Мы понимали, что делаем глупость, мы видели, что эта кампания превратилась в фарс, мы возражали, но нас не хотели слушать. Мы хотели отстоять хотя бы пиво. Не тут-то было! Новый генсек и его ближайшие соратники по антиалкогольной кампании, используя моральный подъем вокруг нового лидера, стояли насмерть»[14]. Н. Рыжкову и другим пришлось отступить. В Совете Министров СССР не только исправно выполняли все директивы ЦК о борьбе с пьянством, но даже проводили совещания о том, как повысить эффективность всей этой кампании, и о том, не является ли также кефир алкогольным напитком. Только тяжелый экономический и финансовый кризис, который начал развиваться в 1986 – 1987 гг., среди причин которого были падение мировых цен на нефть, Чернобыльская катастрофа, неудачные экономические начинания, но также и последствия антиалкогольной кампании, вынудил М. Горбачева снова поставить на Политбюро вопрос о ходе этой кампании. Речь шла, в частности, о падении товарооборота в стране и двукратном росте очередей, которые отнимали у населения десятки миллиардов часов в год. В повестке дня заседания Политбюро в четверг 8 сентября 1988 г. этот вопрос стоял где-то в конце, в пункте «Разное». Однако полемика была долгой и бурной. На этот раз Н. Рыжкова поддержали В.И. Воротников, Л.Н. Зайков, Н.Н. Слюньков и В.П. Никонов. Им яростно возражали Лигачев и Соломенцев. Дело дошло до ругани и личных выпадов. Некоторые из членов Политбюро молчали, молчал и Горбачев. Однако при голосовании он также высказался за ослабление антиалкогольной кампании. «Конечно, – сказал он, – правильную политику с реализацией майского указа 1985 г. надо удержать. Но что делать с очередями, со спекуляцией? Пьяницы пусть клянут Советскую власть и меня лично. Но смущает реакция общества. И самое главное – самогон, колоссальная спекуляция. Отразилось на продаже парфюмерии и даже конфет. В Москве их уже нет. В общем, при проведении правильной линии мы перестарались, как всегда. Сейчас мы уже имеем 400 тысяч осужденных за самогон, и конца этому не видно. Производство водки надо оставить на установленном в Указе уровне. Но никаких ограничений для пива, для сухого вина, для шампанского, для коньяка»[15]. Вся эта дискуссия не была опубликована, и изменения в продаже алкогольных напитков происходили очень медленно. Для наведения прежнего порядка и уровня доходов в отрасли, включавшей сотни предприятий, а также виноградарских хозяйств, потребовалось еще несколько лет, и эта работа не была завершена даже к моменту распада СССР. Общие потери советского бюджета в пересчете на твердую валюту составили в 1985 – 1990 гг. около 100 млрд. долларов.

Об экономических начинаниях 1985 – 1986 гг.

Борьба за «отрезвление» народа была в первую очередь политической кампанией. Необходимо было, однако, определять и главное звено в цепи многочисленных экономических проблем. Слова об ускорении, как и выражения «стратегия ускорения», или «концепция ускорения», или даже «революционная стратегия ускорения, выработанная на апрельском Пленуме ЦК КПСС», – все это было пустой риторикой, как и многочисленные заявления о «новом качестве роста», «интенсификации производства», «структурной перестройке экономики», «эффективном управлении» или «лучшей организации труда». Необходимо было определить ясную и конкретную задачу, какую-то главную и центральную задачу, на выполнении которой должны были сосредоточить свои главные усилия все органы власти, планирования и управления, ответственные за экономику страны. В СССР завершалось, и далеко не лучшим образом, выполнение одиннадцатой пятилетки – 1980 – 1985 гг. Шла разработка планов на новую, двенадцатую пятилетку – 1986 – 1990 гг. Какая главная идея, какая главная задача должна была стать стержнем этой новой пятилетки? Михаил Горбачев назвал такой главной задачей развитие машиностроения, обновление машинного парка во всех отраслях производства. Члены Политбюро, включая и Николая Рыжкова, поддержали своего нового лидера. Уже 25 апреля 1985 г., выступая на Пленуме ЦК КПСС с докладом о подготовке XXVII съезда КПСС, М. Горбачев заявил, что «главной и первоочередной задачей 12-й пятилетки должно стать существенное повышение коэффициента замены оборудования. Решающее слово здесь – за машиностроением. Его развитию необходимо придать приоритетный характер и уже в 1986 – 1990 гг. в полтора-два раза ускорить темпы роста отрасли. Главная задача – быстро перейти на производство новых поколений машин и оборудования, которые способны обеспечить внедрение новой технологии, снизить материалоемкость, поднять фондоотдачу»[16]. В июне 1985 г. в ЦК КПСС было созвано большое совещание ведущих экономистов страны, крупных хозяйственных руководителей, директоров предприятий, отдельных рабочих по определению главных задач и направлений экономической перестройки. Никаких оригинальных идей на этом совещании не было высказано. В большом докладе М. Горбачева звучали все те же лозунги и слова о «повышении фондоотдачи», об «отдаче капитальных вложений», о «крутом изменении инвестиционной политики», о «ресурсосберегающих технологиях» и т.п. Это была странная картина. Населению страны, уставшему от бедности, от постоянного дефицита основных потребительских товаров, от тяжелых жилищных условий, от коррупции, от произвола чиновников, от невыполненных обещаний, заявляли о том, что партия будет заботиться теперь в первую очередь о «повышении коэффициента замены оборудования»! Это была, конечно, серьезная ошибка нового лидера в определении главного звена экономической политики партии. Да, конечно, М. Горбачев не сам сформулировал все эти приоритеты. Основные тезисы к его докладу готовила группа наиболее влиятельных экономистов во главе с академиком АН СССР Абелом Аганбегяном. Этим людям трудно было мыслить иначе и отказаться от разного рода штампов и догм марксистской политэкономии и сформированной еще в 30 – 40-е гг. политической экономии социализма. Так или иначе, но перестройка с самого начала оказалась без ясного и, главное, привлекательного для населения страны лозунга или ориентира. Это был провал и для новых политических руководителей, и для советской экономической науки.

Еще Юрий Андропов, сначала как Председатель КГБ, а в 1982 г. и как новый лидер государства и партии, сделал несколько обескураживающих открытий, о которых он говорил не только своим близким друзьям и сотрудникам, но и в некоторых публичных выступлениях, хотя и не в столь резкой форме. Он говорил, например, что мы, руководители, не знаем того общества, во главе которого стоим. Он также говорил, что главной угрозой для безопасности Советского Союза является не империализм, не диссиденты и не идеологические диверсии, а бедность основной части населения страны. Именно эта бедность и рожденное ею недовольство, а также невнимание или даже прямой произвол властей лежали в основе всех тех массовых волнений и забастовок, с которыми приходилось не раз разбираться Комитету государственной безопасности. Юрий Андропов еще со времен венгерских событий 1956 г. очень боялся таких массовых волнений.

Михаил Горбачев над всем этим задумывался очень мало, он жил и работал в мире догм и иллюзий. Не только для того, чтобы завоевать прочную популярность, но и для того, чтобы укрепить основы режима и сохранить государство, он должен был выдвинуть в 1985 г. понятные и привлекательные для народа лозунги и задачи. Речь нужно было вести о решительном повороте к реальным нуждам народа, который слишком долго ждал и уже начинал терять терпение. Не развитие машиностроения, а развитие торговли, сельского хозяйства, пищевой и легкой промышленности должны были новые лидеры выдвинуть на первый план. Нужно было быстро улучшить все показатели народного потребления, и в первую очередь в страдавшей от крайнего дефицита провинции. Развитие общественного транспорта, производство всех главных потребительских товаров и услуг для населения, улучшение систем здравоохранения и образования, разумная и эффективная конверсия военно-промышленного комплекса – вот что должно было стоять для нового руководства на первом месте. А уж потом машиностроение и технологии. Надо было заметно и быстро поднимать заработную плату учителям и врачам, ибо она уже и тогда была унизительно низка. Горбачев это знал, но все это проходило мимо его сознания. В мае 1985 г. М. Горбачев посетил несколько социально значимых предприятий и учреждений Ленинграда и Москвы. В столице он побывал в одной из лучших московских больниц – № 53. Эту больницу несколько дней готовили к посещению высокого гостя, убрав все «лишние» койки из палат и коридоров. Однако на запланированной краткой встрече с коллективом больницы ее работники решили высказать и свои претензии. Медицинские сестры прямо сказали генсеку, что не собираются долго работать в больнице из-за слишком низкой заработной платы. На вопрос о зарплате врачей главный врач больницы ответил, что он получает в среднем по 5 рублей за каждую из проведенных им операций. Число проблем, которые обсуждались в апреле, мае и июне 1985 г. на заседаниях Политбюро, было очень велико, но эта работа шла без какого-то ясного плана и системы. Было принято постановление о развитии Западно-Сибирского нефтегазового комплекса, но также и постановление об улучшении снабжения населения зубной пастой. На одном из заседаний Политбюро речь шла о реконструкции полиграфической промышленности, но также и об увеличении производства стиральных порошков в стране. Отдельное постановление Политбюро было посвящено увеличению в СССР производства и внедрению вычислительной техники. Для контроля за его выполнением высшие политические руководители страны предписали создать специальную комиссию ЦК КПСС и Совета Министров СССР. Но в это же время была создана и особая комиссия Политбюро для контроля за производством в СССР женских колготок. Невозможно было пройти мимо некоторых социальных проблем. Специальным решением было предписано повысить наиболее низкие пенсии – по инвалидности и по случаю потери кормильца. Было принято решение ввести, пусть и не слишком большие, пенсии колхозникам по старости, а также пособия тем одиноким и старым людям, которые по каким-то причинам вообще не получали никаких пенсий. Было также решено повысить оклады конструкторам и технологам, профессии которых из-за низких зарплат утратили прежнюю популярность. Несколько решений Политбюро было связано с проблемами пригородного садоводства и огородничества. Политбюро обещало улучшить транспортное обслуживание огородников, а также выделить горожанам под индивидуальные сады и огороды еще несколько миллионов новых участков в течение ближайших 3 – 5 лет.

За те шесть с половиной лет, в течение которых Михаил Горбачев возглавлял в качестве секретаря ЦК КПСС и члена Политбюро все директивные органы по сельскому хозяйству, общее положение дел в этой отрасли не улучшалось, а ухудшалось. Согласно официальной статистике, валовой сбор главных сельскохозяйственных культур в одиннадцатой пятилетке не увеличился, а уменьшился по сравнению с девятой пятилеткой. Среднегодовое производство зерна за период с 1981 по 1985 г. уменьшилось по сравнению с периодом 1976 – 1980 гг. с 205 до 180,3 млн. тонн. Среднегодовое производства хлопка-сырца уменьшилось с 8,55 до 8,31 млн. тонн. Производство масличных семян упало с 6 до 5,7 млн. тонн. Среднегодовой сбор картофеля сократился с 82,6 до 78,4 млн. тонн. Очень небольшой прирост был за пять лет только по овощам. Уменьшилась урожайность, но увеличилась себестоимость большей части культур. Это была опасная тенденция, и надо было что-то делать, чтобы переломить ситуацию. Однако все главные решения М. Горбачева и Политбюро на этот счет носили чисто административный и бюрократический характер. Так, например, было решено создать новое огромное ведомство – Госагропром, которому были теперь подчинены пять прежних министерств и которое должно было отвечать не только за производство, но и за переработку продукции сельского хозяйства. Руководить этим суперминистерством был определен давний соратник М.С. Горбачева Всеволод Мураховский. Он работал с 1957 г. в Ставропольском крае и после перевода М. Горбачева в ЦК КПСС был избран первым секретарем Ставропольского обкома КПСС. Теперь он возглавил весь советский агропромышленный комплекс, включая пищевую промышленность, сельскохозяйственную науку, даже часть торговли. Госагропром получил право определять цели, плановые задания и распределять капиталовложения в нескольких отраслях народного хозяйства СССР. B.C. Мураховский ничем особенным так и не отличился на новом поприще, а число чиновников, которые были заняты в управлении АПК, росло быстрее, чем объемы продукции в этом комплексе. Вскоре новое гигантское ведомство получило насмешливое наименование «агропромах».

Но так же по-бюрократически решались и другие проблемы. Так, например, для контроля за качеством продукции на всех главных предприятиях страны было решено создать еще одно большое, общесоюзное ведомство – Государственный комитет по качеству продукции. Это было очень странное решение, в котором не были четко определены ни права, ни обязанности нового Госкомитета. Для контроля за качеством продукции на каждом предприятии всегда существовал специальный отдел технического контроля, или ОТК. Да, эти отделы входили в структуру предприятия и подчинялись дирекции. Теперь возникла мысль о создании независимых от дирекции предприятий общегосударственных органов контроля – в дополнение к системе ОТК. Сходная система контроля существовала давно уже в оборонной промышленности. Министерство обороны направляло на предприятия оборонной промышленности своих представителей – военпредов, которые подчинялись не директорам танковых или артиллерийских заводов, а военным властям. Военпреды принимали военную технику для армии и проверяли ее качество. Однако у новых государственных контролеров не было такой ясной привязки к заказчику продукции. Новое ведомство входило в состав другого весьма громоздкого Государственного комитета – Госстандарта СССР в виде особого управления. Уже через несколько месяцев после создания Госприемки ее руководитель Б.С. Мигачев с удовлетворением говорил, что через систему государственной приемки сдается более половины всей промышленной продукции страны и что под контроль нового ведомства взята работа 1500 крупнейших предприятий 28 министерств. Однако в это же время множилось и число конфликтов, которые в ряде случаев вели к остановке предприятий. В эти конфликты чаще всего вмешивались обкомы и горкомы партии, и они решали возникшие споры обычно в пользу предприятий, а не новых органов госприемки. Само решение о создании как Агропрома, так и Госприемки отражало бюрократический стиль мышления, согласно которому ничего не может и не должно произойти без вмешательства из центра.

В 1985 г. в структуре Совета Министров СССР появилось еще одно бюрократическое ведомство – Бюро по машиностроению, которое возглавил Иван Степанович Силаев, занимавший ранее посты министров станкостроительной и авиационной промышленности. Постановление о создании этого Бюро почему-то не было опубликовано. Оно не управляло, а координировало деятельность одиннадцати машиностроительных министерств, и его полномочия были, таким образом, ограниченны. Работа нового Бюро, как можно было судить, проводилась примерно так же, как и работа созданного еще при Л. Брежневе суперведомства – Военно-промышленной комиссии, которая контролировала и координировала деятельность 12 министерств, полностью или частично работавших на нужды Министерства обороны. Все эти начинания демонстрировали гораздо большее доверие к бюрократическим процедурам, чем к самим предприятиям.

Никаких существенных изменений не внес в экономическую политику КПСС и ее XXVII съезд, который проходил в Кремле с 25 февраля по 6 марта 1986 г. На съезде были приняты не только директивы об основных направлениях экономического и социального развития СССР на 1986 – 1990 гг., но и программа развития страны на период до 2000 г. Однако эти документы не привлекли большого внимания ни наблюдателей со стороны, ни профессиональных партийных работников, собравшихся на свой съезд. Большой политический доклад М.С. Горбачева, который продолжался 5 часов, почти все западные журналисты называли слишком долгим и скучным. Большинство наблюдателей, прибывших в Москву в ожидании сенсаций, были разочарованы. Без большого интереса наблюдали и слушали этот доклад и советские телезрители. Наше внимание привлекли лишь некоторые фразы докладчика, даже намеки, а кое в чем – даже умолчания. Все мы умели тогда читать и между строк. Это понимали и составители доклада, над текстом которого М. Горбачев работал с помощниками до позднего вечера 24 февраля 1986 г.

В разных частях своего пространного доклада М. Горбачев недвусмысленно осудил брежневское руководство – за плохую работу, за отставание в деле внедрения интенсивных методов производства, за разрыв слова и дела, за бюрократизм и субъективизм, за просчеты и ошибки в планировании, за пренебрежение практическими делами, за попустительство к нарушениям «моральных норм коммуниста», которые нередко вели и к нарушению законов рядом партийных и государственных деятелей. По заверениям М. Горбачева, партия будет еще энергичнее осуществлять тот поворот в стиле и методах своей работы, который начался после апрельского Пленума ЦК КПСС. Перечислив многие крупные недостатки в экономике, в системе здравоохранения, сфере услуг, а также в других областях жизни государства и общества, докладчик довольно пренебрежительно отозвался о понятии «развитой социализм», о котором во времена Брежнева говорилось обычно как о «крупнейшем открытии творческого марксизма». Но теперь М. Горбачев заявил, что слишком частое употребление понятия «развитой социализм» ведет к смещению акцентов, к затушевыванию нерешенных проблем экономики и снабжения населения. Это понятие как бы оправдывало медлительность в решении насущных задач. Теперь, когда партия провозгласила курс на ускорение социально-экономического развития, такого рода подход неприемлем.

В докладе М.С. Горбачева содержался тезис о необходимости не косметических, а радикальных реформ в хозяйственном управлении.

Однако существо этих реформ докладчик изложил лишь в самых общих чертах. Намечалось лишь направление желательных преобразований: отказ от чрезмерного централизма и бюрократизма. Но вот уже 10 месяцев после апрельского Пленума ЦК главная деятельность партийного руководства шла совсем в другом направлении. Так, например, М. Горбачев говорил в своем докладе о том, что Москва не должна вмешиваться в оперативную деятельность нижестоящих хозяйственных звеньев. Надо, напротив, расширить границы самостоятельности предприятий и объединений, работа которых должна вестись на основе «подлинного» хозрасчета, самоокупаемости и самофинансирования. Надо расширять разнообразные формы бригадно-подрядной организации труда и таким образом теснее увязать результаты труда и его оплату. На место мелочного администрирования должно прийти экономическое регулирование. Большинство проблем нужно решать не в центре, а на местах, находя при этом наилучшее сочетание отраслевого и территориального принципов управления. Горбачев предлагал создавать как можно больше мелких и средних предприятий, а не заводов-гигантов, строительство которых растягивается на многие годы. Во многих случаях модернизация и реконструкция предприятий предпочтительнее нового строительства. Несколько раз докладчик произнес и слово «рынок». Надо производить товары народного потребления на основе требований рынка, т.е. исходя из заказов торговых предприятий. Все это были хорошие слова. Но они сильно расходились с такими делами, как создание Агропрома, Госприемки, с антиалкогольной кампанией и той кампанией по борьбе с «нетрудовыми доходами», о которой речь будет ниже.

Премьер Николай Рыжков посвятил свой доклад не только плану 12-й пятилетки, но и разработанному в ЦК КПСС проекту Основных направлений развития СССР на ближайшие 15 лет – до 2000 г. Докладчик утверждал, что все эти программы тщательно просчитаны, научно обоснованы и покоятся на очень прочном фундаменте. Темпы прироста ВВП на ближайшие 5 лет определялись в 4% в год. По сравнению с 3,5% в 1981 – 1985 гг. это было не слишком значительное ускорение. Однако на следующие 10 лет речь шла о ежегодном приросте в 5% и более, что могло обеспечить удвоение ВВП за 15 лет. Производительность труда и уровень жизни населения предполагалось увеличить в 2,5 раза. Николай Рыжков ничего не говорил о рыночных механизмах как о средствах для ускорения экономического развития страны. Напротив, он специально подчеркнул, что главным рычагом для обеспечения успешного и быстрого развития советской экономики должно быть «укрепление и совершенствование централизованного и планового руководства экономикой – великого завоевания и коренного преимущества социализма». «В этом вопросе, – заметил докладчик под аплодисменты съезда, – мы не оправдали, да и никогда не оправдаем надежды буржуазных идеологов на наш отход от этого основополагающего принципа».

Выступления почти всех членов Политбюро на съезде были бесцветными, формальными и неинтересными. Привлекла внимание лишь речь Егора Лигачева, который говорил о роли критики и самокритики в партийной жизни. Он подчеркнул, что во времена Брежнева все сферы управления, которые возглавлялись членами Политбюро или личными друзьями Брежнева, были заботливо выведены из зоны критики – как сверху, так и тем более снизу. Именно это порождало не только инертность, но и бюрократизм и мздоимство. «Все министерства и ведомства, – заявил Лигачев, – в том числе министерства внутренних дел, внешней торговли, любое другое, все организации, будь то Московская, Ленинградская, Украинская, Казахстанская, Ставропольская, Томская или Свердловская, – все они должны быть в зоне критики и доступны партийной критике». Эти слова были поддержаны аплодисментами, но никто из других ораторов не стал продолжать или развивать тезис о критике.

Привлекла внимание и речь Бориса Ельцина, который только недавно занял пост первого секретаря Московского горкома партии, заменив здесь отправленного на пенсию В. Гришина. «Все начинания апрельского Пленума, – говорил Б. Ельцин, – вязнут в инертном слое приспособленцев с партийным билетом. Партия пока не вырвала из нашей жизни корни бюрократизма, социальной несправедливости и злоупотреблений. Многие из партийных руководителей и сейчас не говорят правду и оценивают действительность не с политической, а с конъюнктурной точки зрения». Ельцин был единственным, кто в начале 1986 г. поднял вопрос о «частичном» разложении и перерождении партийных кадров, что связано не в последнюю очередь с теми материальными привилегиями, которые получают ответственные партийные работники и которые вызывают возмущение рядовых рабочих и членов партии. «Мое мнение состоит в том, – заявил Ельцин, – что там, где блага руководителей всех уровней неоправданны, их надо отменить. Это будет способствовать росту трудовой и общественной активности людей и не будет давать повода для спекуляций нашим идеологическим противникам». Съезд встретил эти слова Б. Ельцина аплодисментами, но никто из выступавших позже никак не поддержал этой темы привилегий. Отдельные ораторы попытались оспорить утверждение Ельцина о частичном перерождении партийных кадров.

«Номенклатурная революция»

Значительные изменения в составе Политбюро и Секретариата ЦК КПСС произошли уже весной и летом 1985 г. Уходили не просто «люди Брежнева», но в основном те, кому было уже за 70 лет. Простое чувство самосохранения требовало от партии выдвижения на руководящие посты нового поколения руководителей. Предсъездовская отчетно-выборная кампания открывала для этого большие возможности.

Масштабы развернувшегося обновления кадров были очень внушительны. К концу января 1986 г. в стране сменилось более 60 секретарей обкомов и ЦК союзных республик, а также руководителей партийных организаций самых крупных городов страны. Сменилось руководство примерно в 40 министерствах СССР. Новые люди пришли во многие руководящие кабинеты в ЦК КПСС, возглавили ведущие управления, ведомства и отделы министерств и ведомств. Тысячи новых людей появились на постах секретарей райкомов и горкомов, директоров предприятий и учреждений, научных и учебных институтов, в политотделах армии и флота. Соответственно готовились списки для будущего состава ЦК КПСС, который, как предполагалось, должен быть обновлен на съезде партии на 40 – 50%. Некоторые из иностранных корреспондентов пытались судить о масштабах предстоящих событий по освещенности окон в центре Москвы. На них производило впечатление то обстоятельство, что в Кремле, на Старой площади, на Лубянке, в Охотном Ряду и в некоторых других правительственных зданиях Москвы окна были освещены в январе 1986 г. до 2 – 3 часов ночи. В эти недели в Москве и появилось понятие «номенклатурная революция» – не слишком понятный для западных наблюдателей термин.

Кадровые перемены, происходившие осенью и зимой 1985/1986 г., были явным и сознательным продолжением политики по обновлению кадров, которую начал еще Ю.В. Андропов, но которую не стал продолжать К.У. Черненко. Эти перемены не сопровождались никакими скандалами или громкими разоблачениями. Не было и заметной борьбы за посты и должности. Намеченный к замене партийный или государственный чиновник обычно сам подавал заявление об отставке еще до начала партийной конференции или до принятия соответствующего указа. Уходили, как правило, действительно старые люди, которые не чувствовали в себе способности к более напряженной работе еще на ближайшие 5 лет. Это была смена партийных поколений, которая слишком задержалась в предшествующие даже не 5, а все 10 лет. В кадровых переменах был и некоторый элемент социального сдвига. Я определял его тогда как замену партийной олигархии партийной же технократией. На смену партийно-бюрократическим кланам с их системой личной зависимости, лояльности и взаимного отпущения грехов, которые в ряде республик и ведомств принимали характер своеобразных «мафий», приходили жесткие, но более компетентные технократы, связанные между собой не земляческими и семейными отношениями, а общей заинтересованностью в успехе «дела» и «прогресса» – в их понимании этих терминов. Менялись стиль и характер, но не содержание работы. Было ослаблено политическое влияние безликого, но еще недавно всесильного номенклатурного аппарата, и, напротив, происходил заметный рост влияния конкретных политических руководителей. Зарубежные наблюдатели выделяли в этой связи не только М. Горбачева, но также Н. Рыжкова и Э. Шеварднадзе. Но мало кто заметил и оценил огромное увеличение влияния Е.К. Лигачева, под руководством которого и происходили почти все кадровые перемены в предсъездовские месяцы. Именно Лигачев отвечал за кадры партии и государства. Михаил Горбачев еще очень мало знал людей и кадры в стране. Он не выдвинул в эти недели и месяцы никого из своих ставропольских соратников, и только несколько человек было рекомендовано лично Горбачевым в списки членов ЦК – для избрания их на XXVII съезде партии.

Все кадровые перемены осени и зимы 1985 и 1986 гг. были практически лишены демократического содержания. Вся предсъездовская дискуссия была полна бессодержательной и пустой риторики, в ней не звучало никаких новых идей. Ставился вопрос не о демократии, а об эффективности, о лучшем управлении и о дисциплине. Существовавшая в партии и в государстве сверхцентрализация шла лишь на пользу новому руководству при столь быстрой и массовой замене кадров. В СССР накопилось очень много проблем, которые нельзя было решить одной лишь заменой кадров управляющих и методов управления. Нужны были реформы, но об этом тогда мало кто думал. Как «революция управляющих» на Западе, повысив эффективность и производительность, не покушалась на основы капитализма, так и происходивший перед XXVII съездом партии сдвиг в кадрах партии не покушался на основы авторитарного социализма.

XXVII съезд избрал новый состав ЦК КПСС, обновив прежний список почти наполовину. Это открывало возможность для продвижения в высшие органы партийного руководства новых людей. Состав Политбюро обновился еще до съезда, теперь существенно обновился Секретариат. В состав Секретариата ЦК КПСС вошли, кроме Горбачева, Е.К. Лигачев, А.Н. Яковлев, В.А. Медведев, А.Ф. Добрынин, В.И. Долгих, Л.Н. Зайков, М.В. Зимянин, В.П. Никонов, Г.П. Разумовский, А.П. Бирюкова. В Секретариате ЦК всегда была определенная иерархия. Из всего состава Секретариата только Горбачев и Лигачев были тогда членами Политбюро. Но Горбачев редко вмешивался в работу этого партийного органа и не занимался повседневными партийными делами. Поэтому ведущую роль в Секретариате стал играть Лигачев. Именно он решал тогда основные кадровые вопросы и пользовался наибольшей поддержкой обкомов партии. В руках и под контролем Лигачева была сосредоточена и значительная часть идеологической работы КПСС.

Большие перемены произошли в 1985 – 1986 гг. во всех министерствах и в аппарате Совета Министров. По свидетельству Н. Рыжкова, кадры государственного и хозяйственного управления обновились в эти два года на 40 – 50%. Хотя и в меньших масштабах, это обновление кадров происходило и в течение почти всего 1987 г. Новые лидеры страны и партии были тогда глубоко убеждены, что все недостатки последних лет режима Брежнева и первых двух лет «перестройки» объясняются не недостатками самой политики или системы власти, а недостатками и слабостью кадров, отдельных руководителей. В беседе с работниками одного из московских театров в июне 1986 г. Егор Лигачев воскликнул: «Не так страшны нам те работники, которые открыто сопротивляются курсу на обновление, а такие люди есть. Не так страшны нам те, кто сопротивляется тайно, а такие люди также имеются. Наиболее опасны те, кто на словах поддерживает все новые мероприятия, а на деле все оставляет без изменений». Новый секретарь ЦК КПСС А.Н. Яковлев также признал на совещании редакторов газет в Москве, что «курс XXVII съезда КПСС» встречает сильное сопротивление в аппарате партийных и хозяйственных органов и на местах. Отчитываясь в успехах борьбы против коррупции в Москве, Борис Ельцин также признал, что даже массовые аресты среди работников торговли не слишком заметно сократили здесь хищения и злоупотребления. «Мы еще не достигли дна», – заявил Ельцин. В московских аппаратах власти и управления Борис Ельцин устроил настоящую чистку. Только за один 1986 г. в Москве были отправлены в отставку почти все секретари райкомов партии, а также весь прежний состав Московского горкома партии и Мосгорисполкома. Более 800 человек из системы торговли, из административных и хозяйственных органов были арестованы и отданы под суд. В большинстве случаев, хотя далеко не всегда, такие жесткие формы обновления кадров имели основания. Но где можно было взять столько новых людей для управления делами в столице? Общая школа управления не была изменена. Мало кто понимал вообще, что это значит – «работать по-новому». Были нередки случаи, когда новые, более молодые и профессионально хорошо подготовленные партийные и хозяйственные руководители весьма энергично начинали выступать против перестройки. Было немало случаев отказа от новых назначений. К середине 1987 г. в Москве стояли закрытыми около 200 вполне исправных магазинов разного профиля, так как никто не хотел работать здесь ни директором, ни главным кассиром. Много вакансий имелось в управлениях торговли, в хозяйственных органах, в горкоме партии и в горисполкоме. Борис Ельцин несколько раз обращался к М. Горбачеву и Е. Лигачеву за помощью в кадрах. Но сходная ситуация возникла и в ряде других городов, областей, в союзных республиках. По признанию члена Политбюро Л. Зайкова, в 1986 г. в партии почти повсеместно стала чувствоваться нехватка людей для назначения на ответственные посты. Приходилось назначать «временных» руководителей, которых, как правило, уже через два-три месяца нужно было смещать как «не оправдавших доверия». Обкомы и горкомы партии получили директиву начать работу по созданию «резерва на выдвижение», т.е. проводить отбор и подготовку людей, которые должны были получить ответственное назначение через один или два года.

Существенные перемены стали происходить и в руководстве Вооруженными Силами. Почти все высшие военные руководители в середине 80-х гг. были участниками Великой Отечественной войны. Это были, как правило, достойные люди, профессиональные военные. Однако, за небольшим исключением, это были люди в возрасте от 60 до 70 лет. Министру обороны маршалу Соколову было уже 73 года. Наиболее значительная смена военных кадров происходила в 1987 г., когда был отправлен на пенсию С.Л. Соколов, а на его место назначен 64-летний маршал Дмитрий Тимофеевич Язов.

О борьбе с «нетрудовыми доходами»

Всего через несколько месяцев после окончания XXVII съезда КПСС в Советском Союзе началась неожиданная, но интенсивная политическая кампания по борьбе с «нетрудовыми доходами». Инициатива этой кампании принадлежала ЦК КПСС, который 15 мая 1986 г. принял решение «О мерах по усилению борьбы с нетрудовыми доходами». 23 мая 1986 г. по этому поводу был принят специальный Указ Президиума Верховного Совета СССР, имеющий силу закона. Некоторые специальные постановления о борьбе с нетрудовыми доходами принял также Совет Министров СССР.

По смыслу самого понятия «нетрудовые доходы» речь могла идти о таких доходах граждан, которые не были связаны с их трудом. Это хищения, мошенничество и особенно взяточничество. В других случаях речь могла идти о деятельности, носящей, однако, отчетливо противоправный характер. Это контрабанда, изготовление и продажа наркотических веществ и т.п. Но как следовало относиться к нетрудовым доходам, получение которых не противоречило существующему законодательству? Это сдача в городах и в курортных районах квартир и комнат, предоставление частных транспортных услуг и т.п. В постановлении ЦК КПСС осуждалась спекуляция, а также все виды труда, в которых граждане «используют в целях наживы принадлежащие государству машины и механизмы, транспортные средства, жилую площадь, топливо, сырье и материалы». Не слишком благосклонно отнеслись указанные выше директивные инстанции и к занятию кустарно-ремесленным промыслом или другой индивидуальной трудовой деятельностью, относительно которых у граждан не было специального разрешения и по которым граждане уклонялись от оплаты в полном объеме подоходного налога. Составители принятых в мае 1986 г. указов и постановлений неправомерно расширили само понятие «нетрудовые доходы», включив сюда все виды и формы «теневой экономики», которая, по подсчетам экспертов, составляла не менее 20 – 25% от всей экономики в СССР. Под удар карательных органов государства попадали все виды неофициальной трудовой деятельности граждан. Система «теневой», «левой», «серой» экономики, как и более сложные системы «черного» рынка, складывалась в Советском Союзе десятилетиями, заполняя те ниши, в которых не могла работать эффективно государственная экономика. Во времена Брежнева некоторые виды такой деятельности даже поощрялись, хотя и в неофициальном порядке, так как они служили социальными амортизаторами. «Никто не живет в Советском Союзе на одну лишь заработную плату» – так не раз говорил в своем кругу Леонид Брежнев. Разнообразная теневая экономика давала дополнительный заработок десяткам миллионов людей и в то же время компенсировала острый недостаток важных для населения товаров и услуг. При этом чаще всего такая деятельность не приносила никакого вреда государству и государственной экономике. К тому же население в этой области работало обычно по нормам и правилам рыночной экономики. «Левые» заработки увеличивали в стране платежеспособный спрос, что во многих случаях было выгодно и государству. Любая огульная кампания в этой сложной сфере жизни общества могла принести немалый вред. Тем не менее с лета 1986 г. в стране развернулась бурная деятельность по запрещению и ограничению в работе множества мелких ремонтных мастерских, системы частной медицинской помощи. Ограничивалась или бралась под строгий контроль система сдачи в аренду частных квартир и домов, особенно в столице и в курортных центрах. Волна репрессий прошла по миллионам садово-огородных участков горожан. Во многих регионах страны действовали инструкции, которые запрещали строить на таких участках жилые строения, а также создавать теплицы размером больше 10 или 15 квадратных метров. Продукцию с садово-огородных участков предписывалось использовать только на нужды данной семьи, но не на продажу. Но владельцы многих миллионов участков мало считались с такими инструкциями, и даже Н.С. Хрущев мирился с этими нарушениями. На одно из предложений о «наведении порядка» в садово-огородных хозяйствах Хрущев ответил: «Вы что, меня хотите поссорить с рабочим классом?» Но Горбачев не возражал против майского указа. В стране началось разрушение теплиц, животноводческих построек. На садовых участках сносились «лишние» этажи домов, разрушались печи, отбирались «излишки» продукции. Пострадали и многие сельские жители, работники колхозов и совхозов, усиленно развивавшие в своих хозяйствах очень выгодные, но «непрофильные» отрасли. Так, в южных районах страны серьезно пострадало цветоводство, которое велось на частной основе. В некоторых колхозах Краснодарского края были ликвидированы прекрасные розарии, которые было приказано распахать и заменить обычным картофельным полем. Особенно жесткие карательные меры были приняты против «спекуляции» – торговать на городских рынках разрешалось только продуктами, которые выращены самим продавцом. Перекупка товаров, без которой рыночная торговля не может развиваться, была признана «нетрудовым» доходом. В результате перестали работать рынки и базары во всех северных районах страны и очень сильно уменьшилась рыночная торговля в центральных и южных районах Союза. Майский указ был шедевром административного ужесточения. С особенным размахом он применялся в Москве, где за жесткой борьбой с «нетрудовыми» доходами очень внимательно наблюдал сам Борис Ельцин. К осени 1986 г. в Москве существенно сократился объем торговли на всех колхозных рынках. Массовая кампания по ликвидации теплиц и всех артезианских насосно-силовых установок проводилась в Волгоградской области. Газета «Волгоградская правда» с энтузиазмом писала тогда о борьбе с «помидорными стяжателями». Разрушались печи, теплицы и «лишние этажи» даже у ветеранов Отечественной войны, у многодетных семей и у всех людей, «охваченных вирусом помидорной лихорадки».

Как и следовало ожидать, репрессивный майский указ был отменен через полгода – в ноябре 1986 г. Недовольство было слишком большим, да и убытки для населения и государства были очевидны. В конце 1986 и в начале 1987 г. были в срочном порядке разработаны и приняты прямо противоположные мероприятия, о которых я буду писать ниже. Но недоверие к государству и недовольство властями сохранялись еще очень долго.

Николай Рыжков в своих мемуарах вообще ни слова не говорил о короткой, но нанесшей очень большой вред экономике и престижу нового руководства кампании по борьбе с «нетрудовыми доходами». А между тем именно его подпись стояла на главных документах Совета Министров СССР на этот счет. Указ Президиума Верховного Совета СССР был подписан А.А. Громыко, но он также готовился в ЦК КПСС и в Совете Министров СССР. Михаил Горбачев признает допущенные в 1986 г. грубые перегибы, но пытается от них отмежеваться. «В майских решениях об усилении борьбы с нетрудовыми доходами, – писал он в своих мемуарах, – проявилась позиция той части партийно-государственного аппарата, которая не принимала линию руководства. А мы просто проглядели подготовку и выпуск односторонне направленных решений. Потом пришлось их поправлять»[17].

Чернобыльская катастрофа

Чернобыльская катастрофа оказалась не только главным событием 1986 г. в Советском Союзе и в мире, но и одним из самых важных событий последней четверти XX века. Эта катастрофа имела большие последствия во всех регионах мира, повлияв на экономику и научно-техническую политику всех развитых стран и изменив представления людей об опасностях и угрозах. После Чернобыля в литературе перестало употребляться понятие «мирный атом». Как проекты, так и планы строительства атомных электростанций были повсеместно пересмотрены, а в некоторых странах было принято решение отказаться в дальнейшем от атомных станций для получения тепла и электроэнергии. Уроки и последствия Чернобыля продолжают изучаться и обсуждаться и сегодня – через 20 лет после самой катастрофы. 20-летняя годовщина чернобыльской трагедии (26 апреля 2006 г.) была отмечена множеством научных конференций и международных совещаний. Внимание к этой дате намного превзошло внимание к 20-летию самой горбачевской перестройки. Эти события совпали во времени лишь случайно. Но и теперь, вспоминая события первых лет перестройки, мы неизменно вспоминаем и Чернобыль.

В первые дни сентября 2005 г. был опубликован наиболее полный отчет о последствиях взрыва, разрушившего четвертый ядерный реактор АЭС в Чернобыле 26 апреля 1986 г. Этот отчет был составлен Чернобыльским форумом ООН – организацией, в которую входят более 100 ученых, восемь агентств ООН и правительства России, Украины и Белоруссии. В отчете приводятся цифры, показывающие, сколь огромные количества радиации были выброшены в атмосферу в первые 10 дней аварии. Число погибших в первые сутки катастрофы было невелико, но несколько десятков человек получили смертельные дозы радиации. Почти все они умерли до 10 июля 1986 г. в специальной больнице в Москве. Отчет ООН определяет общее число погибших в 50 человек – это были главным образом операторы, электрики, турбинисты и наладчики самой АЭС, а также пожарные, гасившие пожар. Однако около 600 тысяч человек получили высокую дозу радиации: это те, кто работал на месте аварии или жил на территории, прилегающей к Чернобыльской АЭС. Из них не менее 4 тысяч умерло позднее от рака, вызванного этим облучением. Общее число людей, получивших повышенные дозы радиации, составляет около пяти миллионов человек. Из зоны бедствия было эвакуировано 135 тысяч жителей Белоруссии и 45 тысяч жителей Украины. Переселению подверглось несколько сот деревень и сел, а 15 из них пришлось сровнять с землей. Существенно пострадала территория в 109 тысяч кв. км, но были задеты загрязнением в заметных масштабах еще около 100 тысяч кв. км. Было заметно задето радиацией 23% территории Белоруссии, 5% территории Украины и 0,5% территории России. Повышение радиоактивности наблюдалось в первые дни и недели после катастрофы в Прибалтике, Швеции и Финляндии, а также в юго-восточной части Европы и в Турции. В ликвидации последствий аварии весной и летом 1986 г. принимало участие более 500 тысяч человек. На больших территориях вокруг АЭС пришлось убирать верхний слой почвы – миллионы тонн земли. В одном из больших захоронений в пострадавшей зоне было закопано более 1600 грузовиков, автобусов и подъемных кранов, а также 28 вертолетов. Этот перечень последствий катастрофы можно продолжить. Только прямые расходы по ликвидации последствий Чернобыля составили сумму, эквивалентную 10 млрд. долларов. К концу года эта сумма поднялась до 20 млрд. долларов. С учетом всех косвенных потерь и в расчете на несколько лет эксперты оценивали потери Советского Союза огромной суммой в 70 – 80 млрд. долларов.

Нет необходимости рассказывать здесь о подробностях самой катастрофы, которая произошла на четвертом блоке ЧАЭС в ночь с 25 на 26 апреля 1986 г. Сами по себе характер и природа катастрофы внутри реактора, которая сопровождалась разрушением и расплавлением активной зоны реактора и выделением огромных количеств радиоактивной пыли, далеко не сразу были поняты всеми, кто имел отношение к работе АЭС. Даже операторы не знали, что реактор, работой которого они управляли, способен при определенных условиях к взрыву. Последующий анализ показал, что еще в час ночи, когда реактор уже был неуправляем и взрывоопасен, взрыв можно было предотвратить, несмотря на все допущенные ранее ошибки. Первые сообщения об аварии на четвертом блоке ЧАЭС поступили на приемный пункт пожарной сигнализации, установленной в помещении диспетчерского пункта пожарной части всего объекта: на Чернобыльской АЭС имелось уже четыре работающих реактора и строился пятый. По тревоге к месту аварии был направлен дежурный караул. Принимал свои меры и ночной персонал по обслуживанию четвертого энергоблока, но все эти меры не остановили развитие катастрофы и пожара. Пришлось направить к месту катастрофы несколько специальных пожарных подразделений УПО УВД Киевского облисполкома. Основной взрыв в реакторе произошел в 1 час 23 минуты 40 секунд 26 апреля. Даже возможности такой аварии никто не предполагал; при более ясном представлении о путях развития катастрофы взрыв можно было остановить даже за 1,2 – 2 минуты до его начала. Почти мгновенно испарилось и было выброшено в атмосферу не менее 50 тонн ядерного топлива, а еще около 70 тонн выброшено на околостанционную территорию и на кровлю ЧАЭС. По проведенным позже подсчетам, общий объем выброшенной радиоактивности превышал 10 Хиросим.

Первые подразделения пожарной охраны прибыли к месту катастрофы в 1 час 30 минут, когда реактор был уже разрушен, а вокруг здания образовались завалы в 35 – 40 метров. Главной опасностью после взрыва четвертого реактора был пожар: интенсивное горение происходило на кровле машинного зала аппаратного отделения, а также на кровле соседних корпусов. На кровле были разбросаны куски радиоактивного графита, радиоактивные и токсичные вещества содержались и в продуктах горения. Пожар происходил на высоте 70 – 75 метров. В таких невероятно тяжелых условиях, да еще ночью, при опасности обрушения в любой момент конструкций, на которых держалась крыша, пожарные команды были вынуждены тушить пожар. Пожар возник сразу во многих местах, и огонь мог проникнуть в соседние реакторы, а также в машинный и аппаратный залы и разрушить системы защиты всей станции. Его распространение могло происходить или через крышу, или по кабельным каналам, система которых охватывала всю станцию. Отнюдь не по соображениям безопасности, а по экономическим соображениям все четыре атомных реактора ЧАЭС были расположены под одной крышей и составляли единый комплекс, так что авария одного реактора легко могла повести к аварии и к взрыву еще трех реакторов. Из соображений экономии очень многие из конструкций в здании АЭС содержали слишком много легковоспламеняющихся материалов. Особенно уязвимой с этой точки зрения была как раз крыша АЭС. Еще за несколько лет до катастрофы в Чернобыле, но после ряда больших пожаров такого рода крыши было запрещено использовать в промышленном строительстве. А ведь четвертый реактор возводился уже после этого запрещения, и главными материалами для крыши были здесь битум и керамзит. Пожар был локализован к 5 часам утра, а к 6 часам 40 минутам он был ликвидирован. Опасность взрыва других реакторов была устранена благодаря самопожертвованию пожарных и ценой жизни многих из них. Но пожар на крыше был только частью катастрофы, которая продолжала развиваться по своей логике. Пожар продолжался внутри поврежденного реактора, который раскалился до 2 – 3 тысяч градусов и продолжал выбрасывать наружу радиоактивность. Не было понятно: как и чем можно погасить реактор и можно ли вообще сделать это? Ни вода, ни разного рода применяемые на пожарах средства в данном случае не подходили: все это испарится и уйдет в атмосферу. Не знали, что делать, и местные власти. Рядом с ЧАЭС был расположен новый город Припять. К утру 26 апреля этот город был оцеплен милицией, как и вся территория АЭС. Персонал станции получил защитные костюмы, но для работников милиции костюмов уже не хватило, и милицейские мундиры через два дня пришлось сжигать. Окрестное население не знало даже самых простых способов защиты от радиации. Здесь не проводилось на этот счет никаких занятий через систему гражданской обороны. Предложение об эвакуации жителей Припяти было утром 26 апреля отклонено, так как первая команда из Москвы была очень проста: «Панику не поднимать». Была суббота, почти все дети школьного возраста пошли в школу, а малыши играли на улице. Работали все магазины и учреждения города, на вечер и день готовилось несколько свадеб. В 30-километровой зоне вокруг АЭС находилось более 110 тысяч человек, здесь строился новый, пятый энергоблок. Продолжал работать второй энергоблок. Однако третий энергоблок был остановлен по распоряжению инженера Ю.Э. Багдасарова и вопреки приказу главного инженера станции Н.М. Фомина. Измерить уровень радиации внутри здания оказалось невозможным, так как здесь не было приборов для измерения радиации выше 4 рентген в час, а реальный уровень был выше. В момент аварии на станции не было ни ее директора В.П. Брюханова, ни главного инженера Фомина. Прибыв на АЭС и ознакомившись с ситуацией, Брюханов сообщил об аварии в Москву в ЦК КПСС заведующему сектором атомной энергетики В.В. Марьину. Это первое сообщение гласило, что на ЧАЭС произошла тяжелая радиационная авария, но что реактор еще цел и его можно загасить.

Рядовой персонал четвертого блока действовал мужественно, но не всегда адекватно, так как происходившее развитие катастрофы не было предусмотрено ни в каких инструкциях. Именно пожарные, турбинисты и электрики сумели спасти от разрушения всю ЧАЭС, но спасти четвертый блок было уже невозможно. Некоторые действия персонала даже усугубляли аварию. Работа на атомной станции происходила в три смены, и наибольшие потери понесла ночная смена. Всего на ЧАЭС числилось 5,5 тысячи эксплуатационного персонала. Большая часть этих людей в ночь на 26 апреля отдыхала. Однако днем и вечером 26 апреля 1986 г. не менее двух тысяч работников станции исчезли из Чернобыля, не поставив в известность своих начальников. Начинала развиваться паника, хотя масштабы ее в первые дни были еще невелики. Наибольшие претензии были позднее предъявлены к руководству ЧАЭС. Стало известно, что некоторые из норм эксплуатации АЭС были 25 апреля грубо нарушены. Четвертый блок АЭС готовился к остановке на плановую перезагрузку топлива. К тому же на этой станции начал проводиться сложный эксперимент по проверке систем безопасности. Станция была введена в строй без проверки этих систем, и их испытания намечались как раз на апрель 1986 г. Активная зона реактора нуждалась в очистке от накопившихся шлаков. Когда постепенная остановка реактора уже начала проводиться, диспетчер из республиканской энергосистемы позвонил из Киева и попросил задержать остановку реактора хотя бы на 24 часа. Директор ЧАЭС Брюханов распорядился поднять мощности, но это почему-то не удавалось. Дежурил неопытный оператор. Поступила команда поднять защитные стержни. Это было запрещено инструкцией, но никто не знал – почему. В инструкциях многое не было предусмотрено. Как только начался подъем защитных стержней в реакторе, началось и развитие неуправляемого взрыва. Ошибок было слишком много, и они совпали. Эксперты позднее писали, что обслуживающий персонал станции допустил 25 апреля и в ночь на 26 апреля «как минимум пять грубых ошибок в эксплуатации АЭС». Главная вина при этом лежала на оперативных руководителях станции. Григорий Медведев, автор одного из наиболее подробных очерков о Чернобыльской катастрофе и заместитель начальника именно того производственного управления Минэнерго, которое отвечало за строительство АЭС в Советском Союзе, писал позже, что персонал станции допустил десять ошибок. Это произошло не только из-за неопытности персонала, но и вследствие пороков конструкции самого реактора, ибо при разумной конструкции таких сооружений подобного рода сложение и сочетание ошибок должно быть вообще исключено[18]. Как известно, руководители станции были летом 1986 г. привлечены к уголовной ответственности. На судебных заседаниях звучали слова о преступной халатности, о разгильдяйстве, об отсутствии самостоятельности, о трусости, о незнании физики. Однако та поспешность, с которой ЧАЭС была введена в эксплуатацию, без должных испытаний и проверок всех систем безопасности, была связана с преступной халатностью гораздо более высокопоставленных лиц, чем дирекция этой станции. Отнюдь не дирекция станции была ответственна и за серьезные недостатки самого проекта ЧАЭС.

В первые часы после взрыва реактора наиболее быстро, эффективно и адекватно действовали военные структуры страны. Уже в 2 часа 20 минут 26 апреля дежурный генерал Центрального командного пункта Генерального штаба доложил начальнику Генштаба маршалу С.Ф. Ахромееву, что на Чернобыльской АЭС произошел взрыв с выбросом в атмосферу радиоактивных продуктов. Ахромеев дал команду уточнить обстановку и вызвать в Генштаб группу генералов и офицеров. Все собрались здесь в 3 часа 30 минут. Была установлена связь с начальником гражданской обороны и поднят по тревоге полк гражданской обороны, дислоцированный близ Чернобыля. В район аварии был выдвинут мобильный отряд радиационной разведки. По тревоге был поднят также специальный мобильный отряд по ликвидации последствий аварий ядерных установок, дислоцированный в Приволжском военном округе. На военно-транспортных самолетах части этого отряда стали перебрасываться в район аварии. К 5 часам утра начали работать главные штабы всех видов Вооруженных Сил, а также штаб Киевского военного округа. К 6 часам утра работали все управления Генштаба, а также служба военных сообщений. По железной дороге началась переброска из Поволжья к Чернобылю всего отряда по ликвидации последствий ядерных аварий и его тяжелой техники. Началась переброска военных самолетов и вертолетов из городов европейской части страны на Черниговский аэродром, наиболее близкий к Чернобылю. Только после этого, в 7 часов 30 минут, С.Ф. Ахромеев проинформировал о своих действиях министра обороны маршала С.Л. Соколова, который проводил оперативный сбор руководящего состава вооруженных сил во Львове. Соколов одобрил действия Генштаба. В 10 часов утра Ахромеев доложил о своих действиях М.С. Горбачеву, который уже знал об аварии в Чернобыле от Н. Рыжкова. К середине дня 26 апреля в район Чернобыля стали прибывать подразделения химических войск во главе с начальником всех химических войск страны генерал-полковником В.К. Пикаловым, который принял на себя руководство всеми действиями военных подразделений в Чернобыле и вокруг него. Образовавшееся над Чернобылем мощное газоаэрозольное облако с сильным радиационным действием перемещалось ветром в западном направлении. Оно обошло стороной город чернобыльских атомщиков Припять с его 50-тысячным населением, но создавало угрозу нескольким областям Белоруссии, Украины и Российской Федерации. В десять и более раз повысился обычный радиационный фон в странах Балтийского региона. Серьезная угроза радиационного заражения возникла для водных источников – рек Припять, Днепр, Киевского водохранилища. К концу дня 26 апреля началось мобилизационное развертывание войск – химических, инженерных и мотострелковых частей, а также частей гражданской обороны и их переброска в район бедствия из всех районов европейской части страны. По свидетельству С.Ф. Ахромеева, в мае 1986 г. в районе аварии действовала группировка войск численностью в 30 тысяч человек, которая располагала большим количеством специальной техники. Здесь были подразделения из всех военных округов и флотов европейской части Союза[19].

Гражданские власти действовали не столь быстро. Первые и по большей части неполные и неточные сообщения об аварии получили в Москве из высоких лиц заместитель министра Средмаша А.Г. Мешков, зав. сектором ЦК КПСС В.В. Марьин и министр энергетики А.И. Майорец. Именно Майорец позвонил утром премьеру Н.И. Рыжкову, который уже собирался ехать на работу в свой кабинет в Кремле. «Извините, что беспокою, но, кажется, на Чернобыльской атомной ЧП». «Кажется или ЧП? – спросил Рыжков. – Подробнее можно?» «Подробностей пока не знаю», – ответил министр. Через час А. Майорец доложил премьеру о взрыве атомного реактора – самое страшное, что могло вообще произойти. Рыжков приказал министру лететь немедленно в Киев и в Чернобыль и вызвал к себе несколько специалистов. Надо было срочно создавать Правительственную комиссию, в состав которой должны были войти ученые разных направлений, а также работники разных министерств и ведомств. Постановление о создании этой комиссии было подписано в 11 часов утра, начались быстрые сборы. Во главе комиссии Н. Рыжков поставил одного из своих заместителей, председателя по топливно-энергетическому комплексу Б.Е. Щербину, который находился в этот момент на газовых промыслах в Оренбурге. Комиссия вылетела из Москвы в 4 часа дня и около 8 часов вечера была в Чернобыле. Отдельно в 9 часов вечера сюда прибыл и Б. Щербина. Гораздо раньше, около часа дня, из Москвы прибыла аварийная группа, а также представитель от главного конструктора реакторов чернобыльского типа – РБМК. Поздно ночью Б. Щербина докладывал об обстановке: на 4-м блоке произошло два взрыва, реактор разрушен, радиационная обстановка тяжелая, но до конца неясная, нужны тяжелые вертолеты и химические войска. Руководство станции было деморализовано, и комиссия приняла управление ЧАЭС на себя. Рыжков связался с Генштабом и с удовлетворением узнал от С. Ахромеева, что утром 27 апреля и вертолеты, и химические войска будут в районе аварии.

Не без споров комиссия приняла в ночь с субботы на воскресенье решение об эвакуации всего населения г. Припять. А. Майорец был против эвакуации, опасался паники и Б. Щербина. Но ветер мог изменить направление. Эвакуация началась в 2 часа дня 27 апреля и проходила весьма организованно: к Припяти удалось подогнать более тысячи автобусов и три железнодорожных состава. Началось временное расселение эвакуированных, к которым через несколько дней прибавилось и все население из 30-километровой зоны вокруг Чернобыля. Главным для Правительственной комиссии был вопрос: как гасить реактор? Было принято предложение академика В.А. Легасова – сбрасывать на горящий реактор мешки с песком и свинцом. По распоряжению Н. Рыжкова все составы в стране, груженные свинцом, были повернуты на Чернобыль. Уже к концу дня 27 апреля к реактору было сделано 110 вертолетовылетов. На следующий день 300 раз, а 29 апреля 750 раз тяжелые вертолеты сбрасывали песок и свинец на горящий реактор. К концу дня 2 мая на реактор было сброшено 5 тыс. тонн свинца и песка. Радиация значительно уменьшилась, но дальше увеличивать нагрузку было опасно: реактор мог уйти под землю, последствия чего были непредсказуемы.

Заседание Политбюро с обсуждением проблем Чернобыльской катастрофы состоялось 28 апреля под председательством М.С. Горбачева. Докладывал Н. Рыжков. И в этот день, и раньше М. Горбачев приглашал к себе ведущих ученых-атомщиков, в том числе президента АН СССР А.П. Александрова, директора НИИ атомной энергии им. Курчатова академика Е.П. Велихова, а также одного из создателей атомных реакторов для АЭС, академика В.А. Легасова. Но и эти ученые в первые два дня не могли понять, что произошло, отказываясь верить в самое страшное – полное разрушение и расплавление активной зоны реактора. На Политбюро было принято решение создать оперативную группу Политбюро. Группу возглавил Н. Рыжков. В нее вошли от Политбюро В.И. Воротников, Е.К. Лигачев, Председатель КГБ В.М. Чебриков, министр обороны С.Л. Соколов, министр внутренних дел А.В. Власов. За освещение в печати и в других СМИ всех событий, связанных с Чернобылем, должен был отвечать зав. отделом ЦК и секретарь ЦК КПСС А.Н. Яковлев. Первое заседание комиссии состоялось 1 мая 1986 г., затем эти заседания происходили ежедневно, а то и два раза в день.

В субботу, 26 апреля, информационные агентства СССР не получили от властей никаких сообщений о катастрофе на ЧАЭС. Не было никаких сообщений на этот счет и в воскресенье, 27 апреля. Советские граждане получили первое и очень краткое сообщение об аварии в Чернобыле лишь вечером 29 апреля. Только 30 апреля мы узнали об эвакуации местного населения и о первых жертвах среди персонала станции, пожарных и милиции. Более оперативная информация стала поступать после 1 мая, когда несколько тщательно отобранных корреспондентов московских газет получили допуск в район Чернобыля. Но и в их сообщениях, подвергавшихся строгой цензуре, преобладала тема подвига, а не тема ответственности, тема героизма, а не халатности, восхищение четкостью работы спасательных служб, а не критика ошибок проектировщиков и строителей станции, ее персонала и службы безопасности АЭС. Можно было подумать, что речь идет о каком-то мощном извержении вулкана, а не о последствиях работы определенных людей и организаций.

За пределами Советского Союза также преобладали разного рода слухи и домыслы. В Европе первые сообщения о неожиданном и значительном повышении радиоактивности пришли 26 апреля из Швеции, где уже имелась собственная АЭС и вокруг нее были созданы системы контроля радиоактивности. Расчеты показывали, однако, что радиоактивность была занесена в Швецию атмосферными потоками из южных районов европейской части СССР. Но на запросы шведских властей в Москве никто никаких разъяснений не давал.

Особенно жесткий контроль за информацией о событиях в Чернобыле был установлен властями Украины и Киева. Общая радиоактивность в Киеве заметно возросла, но не до критического уровня. Атмосферные потоки двигались главным образом на северо-запад. К счастью, в эти дни в большой зоне вокруг Чернобыля не было дождей. Но приближалось 1 Мая, великий праздник труда. Руководство республики, несомненно, при одобрении Москвы, решило не отменять большую праздничную демонстрацию. Почти все высшие деятели Украины во главе с первым секретарем ЦК КПУ В.В. Щербицким стояли на Крещатике на трибунах, хотя многие из них уже отправили в Москву свои семьи. Однако уже вечером 1 мая радиоактивность в Киеве начала подниматься, превысив в несколько раз нормы ВОЗ. Особенно сильной была радиоактивность на асфальте. Власти призвали население не открывать окна и без необходимости не выходить на улицу. Возникла паника. По свидетельству Г. Медведева, из Киева с 1 по 7 мая уехало около миллиона человек. Не хватало поездов и автобусов. Праздничные демонстрации и иные мероприятия прошли 1 мая также во всех других крупных городах Украины и Белоруссии. Затем возникли панические настроения, которые были особенно сильны в Чернигове и в Житомире.

2 мая в Чернобыль прилетели Николай Рыжков и Егор Лигачев. Они осмотрели район катастрофы, затем заслушали доклады членов Правительственной комиссии Щербину, Легасова, Майореца, Велихова, председателя Росгидромета СССР Ю.А. Израэля. В этот же день, оценив все сообщения химиков и медиков, Н. Рыжков принял решение об эвакуации всего населения из 30 километровой зоны вокруг ЧАЭС. Речь шла почти о 200 населенных пунктах, и эта эвакуация началась немедленно. Покинул Чернобыль и Щербина, который уже получил здесь солидную дозу радиации. Его сменил Иван Силаев.

Из украинских руководителей в зоне катастрофы побывала только Валентина Шевченко, Председатель Президиума Верховного Совета УССР. В.В. Щербицкий от поездки в Чернобыль воздержался. Не был в Чернобыле и М.С. Горбачев. Вспоминая о своем разговоре с генсеком перед поездкой на ЧАЭС, Николай Рыжков позднее писал: «Честно говоря, я ждал, что он – глава партии и государства – тоже захочет полететь с нами. Но никакого такого желания он даже не высказал. Даже в виде предположения. Отвлекаясь от хода событий, хочу сам себе поставить вопрос: почему Горбачев проявил такую странную личную пассивность? Почему он так и не был в горящем Чернобыле? Ведь он с первых же дней своего правления усиленно и не без успеха лепил свой собственный образ любимца народа. Шел к людям, говорил с ними прямо на улицах. Он не боялся пресс-конференций. Он легко чувствовал себя под направленными в упор телеобъективами. Он умел и хотел нравиться всем. А тут – как что, так в кусты. Ведь любому ясно, сколько людских симпатий вызвало бы его даже краткое – пусть на несколько часов – появление в Чернобыле! Сколько уверенности прибавило бы оно самим чернобыльцам!»[20] Сходные сомнения высказывали и другие участники чернобыльской эпопеи. При этом все эти люди отмечали исключительно четкую и эффективную работу по ликвидации аварии и ее последствий самого Николая Рыжкова.

В мемуарах самого М. Горбачева о Чернобыле говорится мало. Свое собственное поведение в дни катастрофы он объясняет просто: не было нужной информации и ясности о масштабах аварии. «Считаю нужным сказать со всей откровенностью, – писал позднее М. Горбачев, – в первые дни не было ясного понимания того, что произошедшее – катастрофа не только национального, а мирового масштаба. Представление об ее истинных размерах формировалось по мере накопления информации»[21]. Вполне возможно, что М. Горбачев просто боялся рисковать. Хотя 5 тысяч тонн песка и свинца пригасили взорвавшийся реактор, угроза нового, еще более страшного взрыва сохранялась в течение всего мая 1986 г. 12 мая на пресс-конференции академик Евгений Велихов говорил: «Реактор поврежден. Его сердце – раскаленная активная зона, она как бы «висит». Реактор перекрыт сверху слоем из песка, свинца, бора, глины, а это дополнительная нагрузка на конструкцию. Внизу в специальном резервуаре может быть вода. Как поведет себя раскаленный кристалл реактора? Удастся ли его удержать, или он уйдет в землю? Никогда и никто в мире не находился в таком сложном положении: надо очень точно оценивать ситуацию и не сделать ни одной ошибки»[22]. Надо было копать тоннели под четвертым блоком и заливать их бетоном. Эту работу по созданию подземной бетонной подушки под реактором выполняли главным образом воинские части. Но сюда были направлены и тысячи шахтеров-добровольцев, которым выплачивалась громадная по тем временам заработная плата. Однако мало кто из участников этих работ вполне понимал тогда, какой опасности он подвергал при этом свое здоровье. В течение всего мая объем спасательных работ продолжал увеличиваться. Удалось откачать из-под реактора всю воду, а также прикрыть дамбами все озера и реки в опасной зоне. Только после 10 мая начали публиковаться данные об уровнях радиации на разных расстояниях от ЧАЭС.

Михаил Горбачев выступил по поводу катастрофы в Чернобыле по телевидению только 14 мая 1986 г. Он уклонился от анализа произошедшего и не сказал многого из того, что ему было уже известно. Горбачев сделал упор в своем выступлении «на массовый трудовой героизм при осуществлении спасательных и ремонтных работ». Он говорил также об опасности ядерной войны, «которая будет в тысячи раз страшнее Чернобыля». Однако генсек почти ничего не говорил о жертвах и последствиях уже случившейся катастрофы: на 12 мая в больницах Москвы, Киева и некоторых других городов находилось на лечении около 4,3 тысячи человек; еще несколько тысяч человек прошли обследование, но не были госпитализированы.

В июне и в июле 1986 г. опасность нового взрыва четвертого блока была устранена. Это позволило возобновить в Чернобыле работу первого и второго реакторов в штатном режиме. Украине трудно было обходиться без электроэнергии ЧАЭС. Ученые, конструкторы, инженеры-строители сумели быстро создать проект специального укрытия для разрушенного четвертого блока, которое получило неофициальное, а потом и принятое всеми наименование «саркофаг». Сооружение этого огромного, уникального, но также и дорогостоящего укрытия для продолжающего источать радиацию четвертого блока продолжалось все лето. В это же время и в Совете Министров, и в Политбюро многократно поднимался и обсуждался вопрос о судьбе не только уже работавших в стране АЭС, но и всей той большой программы строительства АЭС, которая была уже не только разработана, но и принята на ближайшие 5 и 15 лет. Были предложения: немедленно остановить все АЭС и подвергнуть их тщательной проверке. Но некоторые из самых крупных государственных деятелей заявляли, что намеченная ранее программа строительства атомных станций в СССР должна неукоснительно выполняться. На момент Чернобыльской катастрофы советские атомщики и строители возводили в разных районах страны, в странах Восточной Европы и на Кубе более 10 новых АЭС, и некоторые из них уже готовились к пуску. В самом Чернобыле строился пятый блок и проектировался шестой блок ЧАЭС. Остановить сразу же всю эту работу было невозможно. В Чернобыле было заморожено строительство 5-го и 6-го энергоблоков. Однако строителям было поручено быстро возвести на правом берегу Днепра близ станции Неданчичи новый город для энергетиков Славутич. Здесь должны были жить работники Чернобыльской АЭС и их семьи, эвакуированные из г. Припять после аварии на 4-м блоке. Было решено также создать специальное министерство – Минатомэнерго. Однако постепенно стала очевидна необходимость существенного пересмотра всех аспектов и всей стратегии в использовании атомной энергии в экономике страны.

Известно, что первая в мире атомная электростанция была построена в СССР в г. Обнинске Калужской области, и она стала давать ток в 1954 г. Однако дальнейшие работы в этой области шли медленно, и к 1970 г. в Советском Союзе было введено в строй только 1,5 миллиона киловатт атомных энергомощностей. В странах Запада в 60-е гг. строительство АЭС шло быстрее, а в первой половине 70-х гг. здесь началось бурное развитие ядерной энергетики. В разных странах Запада строились десятки АЭС, и более 30% из них сооружалось в США. Большой план по строительству АЭС осуществлялся также во Франции и в Японии. Этот бум стал, однако, стихать во второй половине 70-х гг., так как многочисленные неполадки и аварии ослабили доверие к атомным станциям и потребовали больших дополнительных расходов на обеспечение их безопасности. Особенно сильный резонанс в западных странах имела авария на одной из больших АЭС в Пенсильвании. Эта авария могла стать не меньшей, чем Чернобыльская, но ее удалось остановить на более ранней стадии. Тем не менее влияние этой аварии сказалось на судьбе атомной отрасли в США очень сильно, так как она произошла на преобладающем в атомной энергетике Запада реакторе типа PWR, который считался наиболее безопасным. Все новые проекты надо было теперь пересматривать, однако увеличение безопасности новых проектов вело и к увеличению себестоимости получаемой на АЭС электроэнергии. И частные компании, и правительства стали отказываться от возведения новых АЭС. В таких странах, как Австрия, Норвегия и Швеция, были приняты даже законы, которые запрещали строительство здесь новых АЭС.

Но если в западных странах строительство АЭС стало во второй половине 70-х гг. и в начале 80-х сворачиваться, то в СССР оно, напротив, начало расширяться. В конце 70-х гг. в нашей стране ежегодно вводилось в строй до двух миллионов киловатт атомных энергомощностей. К концу 1985 г. в СССР работали или строились 25 АЭС, и атомная энергетика давала в общую энергосистему страны до 10% всего количества произведенной электроэнергии. К 1990 г., как заявил на XXVII съезде КПСС Н.И. Рыжков, планировалось удвоить удельный вес выработки электроэнергии на атомных станциях. Планы 12-й пятилетки предусматривали строительство примерно 80 новых реакторов и 20 новых АЭС. С любой точки зрения Чернобыльская АЭС была одной из самых крупных в мире; здесь должны были работать 6 энергоблоков мощностью в 1 млн. киловатт каждый. Более мощный энергоблок в 1,5 млн. киловатт был построен пока только на Ингалинской АЭС в Литве. Однако ученые-атомщики вели подготовку к сооружению реактора с единичной мощностью в 2,4 млн. киловатт. Ни в одной стране мира не имелось пока еще реакторов с такой большой единичной мощностью. Но как обстояло дело с безопасностью на советских АЭС?

В Чернобыле, как и на большинстве советских АЭС, работали реакторы типа РБМК, которые были разработаны еще в конце 1940-х гг. и реализованы на первой АЭС в Обнинске. Как реакторы для АЭС они использовались только в СССР. На Западе такие реакторы использовались для наработки плутония. Преимущества реакторов такого типа заключались не в области технологии и безопасности, а в сфере экономики: эти реакторы были дешевле. Создание реакторов типа РБМК не требовало специальной машиностроительной базы, и на них можно было реализовать громадные единичные мощности. Это позволяло быстрее развернуть широкую сеть АЭС и получать более дешевую электроэнергию. Однако в реакторах РБМК при повышении температуры внутри реактора цепная реакция ускорялась, и это создавало опасность взрыва. Поэтому безопасность АЭС с такими реакторами осуществлялась не автоматически, а при посредстве строжайшего соблюдения технологической дисциплины. Иными словами, в работе АЭС чернобыльского типа был очень значителен «человеческий фактор».

Не только в западных странах, но и в СССР к началу 1980-х гг. умели делать и более безопасные реакторы типа ВВЭР. В этих реакторах безопасность была гарантирована самой физикой, так как при возрастании температуры цепная реакция в них автоматически затухала. Однако работа по внедрению реакторов типа ВВЭР шла медленно, так как их производство нуждалось в предварительном развертывании крупных предприятий с высокоспециализированным машиностроительным профилем. Этой цели должен был служить огромный завод «Атоммаш», строительство которого развернулось в г. Волгодонске Ростовской области еще в 1970-е гг. Но, как оказалось, строительная площадка под «Атоммаш» была выбрана неудачно, завод развивался медленно и к середине 1980-х гг. еще не вышел на проектную мощность. Но если даже на таком головном предприятии отрасли, как «Атоммаш», имелись крупные неполадки и аварии, порожденные торопливостью и халатностью проектировщиков и строителей, то кто мог гарантировать безопасность и безупречность работы на уже введенных в строй АЭС. Сомнения в надежности и стабильности атомных реакторов были у многих влиятельных людей. Различного рода аварии на советских АЭС происходили еще в 1950-е гг., но в отличие от западных стран они не становились достоянием печати и публики. Эта информация считалась секретной, и о ней знали лишь в кругу немногих «посвященных». Не катастрофы, но достаточно крупные аварии случались на Белоярской и на Ленинградской АЭС, да и в том же Чернобыле. На Армянской АЭС в 1982 г. произошла опасная авария, для ликвидации которой пришлось перебросить группу с Кольской АЭС – на самолете. Многие из этих аварий скрывались даже от работников отрасли. Когда Ю.В. Андропов начал в конце 1982 г. кампанию по наведению порядка и дисциплины в стране, то из ЦК КПСС было направлено в партийные организации большое, но конфиденциальное письмо, в котором имелась и такая фраза: «Только по счастливой случайности преступная халатность работников на одной из АЭС не привела к крупной катастрофе». За недостатки в строительстве «Атоммаша» и АЭС был снят с должности, исключен из партии и отправлен на пенсию заместитель Председателя Совмина СССР И. Новиков. Было решено учредить специальный Государственный Комитет при Совете Министров СССР по надзору за безопасностью работ на атомных электростанциях. Но всего за несколько недель до чернобыльской катастрофы одна из украинских газет опубликовала материалы, свидетельствующие о низком качестве работ и нарушении технологии как раз на строительстве Чернобыльской АЭС. Известно, что руководство Грузинской ССР под давлением общественности решило воздержаться от строительства АЭС на своей территории. Построенная в горной Армении на высоте более 1000 метров мощная АЭС стала не столько гордостью, сколько тревогой республики. В Армении была построена станция не типа РБМК, которую называли еще станцией «канального» типа, а более надежная станция типа ВВЭР, которую называли также станцией «корпусного» типа. По заверениям проектировщиков, такая станция способна выдержать землетрясения мощностью в 8 – 9 баллов. В тот же «чернобыльский» 1986 г. Армянская АЭС выдержала толчки в 4 – 5 баллов. Она выдержала и более мощное землетрясение в декабре 1988 г. в районе Спитака. Не выдержали, однако, нервы как у руководства, так и у населения Армении. В 1989 г. Армянская АЭС была остановлена и законсервирована на 10 лет.

Еще задолго до чернобыльской катастрофы многие из ученых-атомщиков пытались доказать, что разного рода тревоги населения, живущего недалеко от АЭС, ничем не оправданы. Один из создателей реакторов «канального» типа, академик Н.А. Доллежаль, утверждал еще в конце 1970-х гг., что атомные электростанции «являются самыми надежными и благополучными из всех промышленных предприятий». Конечно, этот руководитель обнинского НИКИЭТ знал об инцидентах и авариях на АЭС в США и в Англии. Но он уверял, что подобного рола аварии возможны лишь в капиталистических странах с их погоней за высокими прибылями, тогда как «у советских ученых нет иных интересов, кроме интересов народа. Поэтому принимаемые ими технические решения своей исходной посылкой всегда имеют сугубо гуманные цели»[23]. Тем не менее сам Доллежаль советовал ответственным за то людям не увлекаться строительством АЭС в западных районах Союза. По его мнению, АЭС надо строить «крупными комплексами в районах с небольшой плотностью населения, меньшей дефицитностью и ценностью земель и хорошей обеспеченностью водными ресурсами»[24]. Этим критериям не отвечала ни одна из построенных в СССР мощных АЭС как «канального», так и «корпусного» типа. Академик А.Е. Шейндлин, один из ведущих специалистов по теплоэнергетике, решительно заявлял всего за два года до чернобыльской катастрофы: «Атомные электростанции нашей страны абсолютно безопасны для населения окрестных районов. Так что никакого повода для беспокойства просто не существует. Преимущества атомной энергетики настолько наглядны, что тут нет и предмета для спора»[25]. Один из крупнейших экспертов в атомной энергетике, академик М.А. Стырикович, не соглашался все же со словами об «абсолютной безопасности» АЭС. Рассуждая на эту тему, он писал: «Конечно, можно говорить о возможности крупной аварии с выбросом радиоактивного содержания реактора, которое рассеется в окружающей местности, и при этом пострадает некоторое число людей вблизи станции. Ни один ученый не скажет, что такая авария не может произойти нигде, никогда и ни при каких обстоятельствах. Однако для ее возникновения необходимо, чтобы, во-первых, взорвался прочный металлический корпус реактора, во-вторых, чтобы защитная оболочка, окружающая помещение, в котором находится этот корпус, не удержала продуктов взрыва (а она рассчитана как раз на такое удержание) и сама разорвалась и, в-третьих, чтобы три последовательные системы, поглощающие вырвавшийся пар, отказали. Расчеты показывают, что статистическая вероятность такой аварии при наличии, скажем, ста крупных атомных электростанций равняется одной крупной аварии в десять тысяч лет»[26]. Но из текста этой публикации видно, что Стырикович имел в виду в данном случае именно «корпусные», а не «канальные» АЭС. Атомные реакторы, которые строились в Чернобыле, не имели прочного корпуса из нержавеющей стали. Именно поэтому атомная радиация в поврежденном четвертом блоке легко распространялась по всему помещению, нанося поражение дежурным по станции и пожарным. Да и все помещение для реакторов в Чернобыле не имело защитной оболочки, рассчитанной на удержание продуктов возможного взрыва. Здание реакторов было «прикрыто» крышей, которая загорелась сразу после взрыва, а частично рухнула в помещение реактора, создав множество дополнительных трудностей для ликвидаторов аварии. Отсутствие крепких и прочных защитных устройств считалось почему-то преимуществом реакторов типа РБМК. Даже в Большой Советской Энциклопедии можно было прочесть: «Установленные на первых АЭС уран-графитовые реакторы «канального» типа не имеют тяжелого, громоздкого стального корпуса. Строительство АЭС с такими реакторами представляется весьма заманчивым, поскольку оно освобождает заводы тяжелого машиностроения от изготовления стальных изделий больших габаритов. Корпус водо-водяного реактора имеет форму цилиндра диаметром 3 – 5 метров при толщине стенок в 100 – 250 мм»[27]. По такой упрощенной технологической схеме работали в СССР не только Чернобыльская и Ингалинская АЭС, но также Ленинградская, Курская и Смоленская АЭС. Более надежные «корпусные» АЭС были возведены под Воронежем, на Кольском полуострове и в Армении. Еще больше защитных систем имели «корпусные» АЭС, сооруженные при помощи СССР и ГДР в Финляндии, Румынии, Польше и Венгрии. Учеными разрабатывались и сверхнадежные системы реакторов, но к началу 1986 г. в СССР имелось лишь несколько небольших опытных АЭС с такими новыми системами.

После Чернобыля правительству страны пришлось все же остановить строительство новых АЭС всех типов. Работа тех станций, которые уже давали ток, продолжалась. Работали и уцелевшие реакторы в самом Чернобыле. Все усилия атомщиков были направлены на повышение надежности этих АЭС, на создание новых систем зашиты. Ко второй годовщине чернобыльской катастрофы отдел информации и международных связей Минатомэнерго СССР опубликовал доклад о проделанной работе, в котором, в частности, говорилось: «Чернобыльская авария была тщательно проанализирована. Разработан комплекс мероприятий, гарантирующий от повторения в будущем подобных катастроф. Прежде всего улучшены ядерно-физические характеристики самого реактора РБМК. Значительно повышено быстродействие систем защиты и регулирования. Эта операция возложена на автоматику, причем система многократно продублирована. Внесены изменения в технологический регламент управления оборудованием энергоблока. Проведены дополнительное обучение персонала станций и серьезная переаттестация каждого сотрудника АЭС. Запрещены любого рода нерегламентные испытания энергоблоков. Модернизированы системы управления защитой. Для погружения в активную зону стержней, гасящих нейтронный поток, требуется не 18 секунд, как раньше, а 12 секунд. Испытывается система, которая обеспечит полное погружение стержней за 2 секунды. Для абсолютно полной страховки возможных ошибок оператора на всех действующих в стране реакторах установлены дополнительные стационарные поглотители. Вывести их из активной зоны персонал не сможет просто технически. Если даже – предположим невероятное – персонал какого-либо энергоблока сейчас завяжет в узел такое же количество грубейших ошибок, как это было в Чернобыле, авария не произойдет»[28]. Сама обширность проводимых работ по устранению недостатков в атомной энергетике порождала множество слухов и подозрений, которые трудно было преодолеть. Прибавило слухов и неожиданное самоубийство академика В.А. Легасова, который не имел отношения к сооружению атомных реакторов типа РБМК, но очень помог ликвидации чернобыльской катастрофы в составе Правительственной комиссии.

Большая работа проводилась и по изучению последствий чернобыльской катастрофы на природу. Надо было лечить не только пострадавших людей, но и природу. Предполагались удаление верхнего слоя почвы с 800 тысяч гектаров, вырубка многих лесов, сооружение большого количества дамб для гидрологической изоляции наиболее зараженных территорий. В 1987 – 1988 гг. население было возвращено только в 14 наиболее благоприятных по радиационной обстановке населенных пунктов, но за пределами 30-километровой зоны. Общие размеры «мертвой зоны», которая была обнесена оградой, оказались большими, чем ожидалось вначале. Вокруг станции была построена специальная подземная стена – около 2 километров в диаметре и около 34 метров в глубину. Это было необходимо для сдерживания радиоактивных осадков от их распространения. Стена достигала непроходимых слоев глины. Огромные бетонированные ямы строились для захоронения удаленных верхних слоев почвы. Весьма серьезными были и последствия чернобыльской катастрофы для сельского хозяйства Белоруссии и Украины, а также ряда областей России. Разного рода ограничения в потреблении тех или иных продуктов затронули районы с общим населением 75 млн. человек. Невозможно учесть и общие потери населения и бюджета, связанные с лечением людей и компенсациями. Только в Российской Федерации в 2004 г. компенсации выплачивались более чем одному миллиону «чернобыльцев», главным образом тем, кто участвовал в разного рода работах по ликвидации самой катастрофы и ее последствий.

Уже в 1988 г. стало ясно, что строительство каких-либо новых АЭС в Советском Союзе придется отложить на несколько лет. Постепенно борьба и протесты против строительства атомных объектов стали частью формирующейся в стране демократической и националистической оппозиции. В этих условиях как М. Горбачеву, так и Н. Рыжкову пришлось отступить. Да и средств на сооружение новых АЭС и даже на достройку уже начатых у страны не было: начинался тяжелый экономический и финансовый кризис. К концу 1989 г. только в Советском Союзе на разных стадиях были прекращены проектно-изыскательские и строительные работы почти по 100 энергоблокам. Останавливались даже объекты, близкие к пуску. Так, например, в Нижнем Новгороде была законсервирована практически готовая к эксплуатации атомная станция, которая должна была снабжать электроэнергией и горячей водой весь этот почти 1,5-миллионный город. А между тем даже инспекция МАГАТЭ дала высокую оценку безопасности этой станции, без которой городу уже было жить трудно.

После распада Советского Союза российская атомная энергетика оказалась в кризисе. Многие АЭС работали, не получая денег за электроэнергию и месяцами не выплачивая заработную плату своим сотрудникам. Атомная отрасль выстояла в том числе и благодаря ее участию в строительстве атомных реакторов в Индии, Китае, Иране: эти заказы давали работу более чем 200 тысячам российских атомщиков, занятых во всем производственном цикле. Продолжали разрабатываться новые типы реакторов, в том числе конкурентоспособный проект АЭС с реактором ВВР-1500. Только в 1994 г. был введен в действие четвертый реактор ВВЭР-1000 на Балаковской АЭС. В последующие годы были достроены третий реактор ВВЭР-1000 на Калининской АЭС и пятый реактор РБМК-1000 на Курской АЭС. Возобновились работы на строительстве Смоленской и Ростовской АЭС. Армения, лишенная всех источников органического топлива, решила реактивировать Армянскую АЭС. Значительное переоборудование этой АЭС, состоящей из двух блоков ВВЭР-440, финансировалось армянской диаспорой. Введение первого из реакторов в эксплуатацию отмечалось в декабре 1995 г. как национальный праздник. В 2000 – 2005 гг. концерн «Росэнергоатом» вводил всего по одному новому энергоблоку в три года. Эти планы должны быть увеличены, хотя бы для того чтобы увеличить объемы замещения выбывающих из эксплуатации мощностей. На Урале начато строительство реактора на быстрых нейтронах БН-800, который считается наиболее безопасным. Он будет построен рядом с реактором БН-600, который работает здесь уже более 20 лет. В целом атомная отрасль стала одной из самых крупных в России – и как научный, и как промышленный, и как оборонный, и как энергетический центр. В конце сентября 2005 г. эта отрасль отмечала свое 60-летие, и день 28 сентября был объявлен Днем работников атомной промышленности. Именно в этот день в 1942 г. было подписано постановление Государственного Комитета Обороны «Об организации работ по урану». Система атомной энергетики начала медленно восстанавливаться и во многих западных странах, где она была также надолго прервана. Вступили в новый цикл и научные разработки по созданию мощных термоядерных реакторов. Большой опытный центр для таких разработок создается во Франции – при участии многих стран, включая и Россию. Однако в самом Чернобыле под давлением западных стран все работавшие и после 1986 г. реакторы были все же остановлены. Сооруженный 20 лет назад саркофаг нуждается в тщательном обследовании, и есть проекты и предложения возвести и вокруг него новый, более крепкий и надежный саркофаг. Решить все эти проблемы собственными силами независимая теперь Украина не может, а обещания разного рода западных фондов остаются по большей части на бумаге. Постепенно «мертвая зона» под Чернобылем стала одним из популярных маршрутов для «экстремального туризма» – на тысячах гектаров лесов, полей и болот здесь можно встретить зверей и птиц, которые давно уже занесены в Красную книгу. Вернулась сюда и часть жителей – по собственной инициативе: жить на чужбине им оказалось труднее, хотя там и нет радиации.

Культура и идеология в 1985 – 1986 гг.

Приход к руководству новых лидеров, а также ряд выступлений М.С. Горбачева породили немалые ожидания в кругах творческой интеллигенции, в эмиграции, в кругах диссидентов. Но уже через год большая часть подобного рода ожиданий и иллюзий стала рассеиваться. Совещания по проблемам идеологии и культуры проводил Егор Лигачев, и на этих собраниях не звучало никаких новых установок. Вместе с Раисой Максимовной М. Горбачев часто посещал московские театры, но выбирал только классические постановки. Ничего нового не случилось в 1986 г. и в жизни кино. На экраны вышел фильм «Победа», который готовился к 40-летию дня Победы. Но это был обычный парадный фильм. Был разрешен к прокату и фильм «Агония» – о последних месяцах Российской империи. Но и этот фильм не поднимал никаких проблем и прошел незаметно. М. Горбачев отказался встретиться с главными редакторами «Литературной газеты» и журнала «Огонек» А. Чаковским и А. Софроновым, которых считали консерваторами. Но Горбачев отложил, сославшись на занятость, и встречу с главным режиссером МХАТа О. Ефремовым, которого считали либералом. Доклад М.С. Горбачева на торжественном собрании в Кремлевском дворце съездов к 40-летию Дня Победы был обычным продуктом бюрократического коллективного творчества. Бурными аплодисментами зала было встречено упоминание о руководящей роли ЦК ВКП(б) и ГКО «во главе с Генеральным секретарем ЦК ВКП(б) Иосифом Виссарионовичем Сталиным». Однако в это же время были отклонены предложения о возвращении городу Волгограду его прежнего наименования «Сталинград», а также о переименовании одного из районов Москвы в «Сталинградский район».

Изменения в области культуры, которые происходили в 1986 г., были весьма незначительными, однако для многих из нас был важен тогда любой намек или акцент. На VIII съезде писателей СССР даже Сергей Михалков говорил о «всеобъемлющей и всепобеждающей серости, под знаком которой прошел целый период истории нашей литературы». Руководство ССП было обновлено. В правлении остались Г. Марков и Ю. Бондарев, но сюда вошли также Чингиз Айтматов, Григорий Бакланов, Василь Быков и Сергей Залыгин. Из художественных произведений, опубликованных в 1986 г., наибольшее внимание публики и критики привлекли повесть Виктора Астафьева «Печальный детектив» и роман Чингиза Айтматова «Плаха». Но для многих из нас наиболее важным литературным событием 1986 г. была публикация романа Александра Бека «Новое назначение». Рукопись этого романа я читал еще в 1965 г. по просьбе писателя, который умер в 1972 г. Лишь за несколько дней до смерти, уже на больничной койке, А. Бек смог увидеть зарубежное русское издание своего романа. Но теперь роман был опубликован в журнале «Знамя» – по предложению заместителя главного редактора Владимира Лакшина, хорошо знавшего громадные, но не использованные запасы советско-российской литературы.

Более существенный поворот происходил в Союзе кинематографистов, V съезд которого существенно обновил руководство Союза. Во главе Союза кинематографистов теперь оказался Элем Климов, который настоял на выходе в прокат многих фильмов, которые были уже сделаны раньше, но по разным причинам не показывались зрителям в 1965 – 1985 гг. Одно это решение казалось тогда и смелым, и необычным и для чиновников, и для деятелей кино, и для зрителей. К осени 1986 г. в Грузии был уже создан фильм «Покаяние» режиссером Тенгизом Абуладзе. Однако этот фильм не был разрешен к прокату, и его показали только немногим деятелям московской интеллигенции на закрытых и полузакрытых просмотрах – в Доме журналиста, в Доме кино, в Доме театральных работников, в Доме литераторов. Но такие просмотры бывали и раньше – и западных, и некоторых советских фильмов.

Быстрее – и к худшему – менялась театральная жизнь Москвы и некоторых других городов. На протяжении вот уже более десяти лет советский театр переживал явный упадок. Отошли в прошлое относительно либеральные 1960-е гг. В эмиграции оказались Юрий Любимов, а также Мстислав Ростропович, Галина Вишневская и многие менее известные сценаристы, артисты, музыканты, режиссеры. Посещаемость театров сокращалась, и новых театров и концертных залов, естественно, никто не строил. В 1980 г. в стране было уже более 100 театров, которым удалось реализовать только 50% билетов на свои представления. В 1984 г. только в РСФСР театры посетило на один миллион меньше зрителей, чем в 1983 г.[29]. Это объяснялось не конкуренцией кино или телевидения, а низким уровнем работы театра и скучными постановками. Перелом начался только в сезон 1985/1986 гг. Посещаемость театров стала расти, и явный успех имели более 20 новых постановок. Премьеры новых спектаклей проходили, как правило, в Москве, но пьесы потом быстро включались в репертуар и многих провинциальных театров. Три постановки сезона обрели не только художественный, но и политический резонанс. Первым был спектакль «Серебряная свадьба» в МХАТе по пьесе А. Мишарина и в постановке Олега Ефремова. Сюжет спектакля был несложен, но для конца 1985 г. весьма актуален. Его герои – партийные, советские и хозяйственные руководители разных уровней и поколений, от высокого московского начальника до председателя колхоза. В пьесе было много острых высказываний, ситуаций или просто намеков, которые не были понятны для иностранных корреспондентов, но хорошо понятны советскому зрителю. Министерство культуры СССР не дало в 1985 г. разрешения на эту постановку, сочтя ее «очернительской». Только после посещения «закрытого» спектакля Егором Лигачевым пьеса А. Мишарина была включена в репертуар. Лигачеву очень понравилась главная идея спектакля – избавляться надо только от неисправимых работников. Другие же должны и могут теперь работать иначе – по совести, ибо, как заявил один из героев пьесы, «власть без совести бессовестна, а совесть без власти – бессильна». В начале 1986 г. на «Серебряной свадьбе» побывал и Михаил Горбачев. Вскоре после этого МХАТ посетили и почти все делегаты XXVII съезда КПСС.

Жизнь сельского района стала темой и второго из наиболее значимых спектаклей сезона. Это была постановка под кратким названием «Говори!», которую осуществил в Московском театре им. Ермоловой молодой режиссер Валерий Фокин. Театр решил инсценировать книгу Валентина Овечкина «Районные будни», с которой началась в 50-е гг. вся наша «деревенская проза». Мы видели на сцене нищую и бесправную деревню 1952 г. и те перемены в сельском райкоме партии, которые происходили после смерти Сталина. Но зритель воспринимал пьесу как вполне актуальную и для середины 80-х гг.: в ней поднималась тема не только ответственности, но и вины партии перед народом за плохое руководство. Мораль пьесы была проста: пока народ не заговорит сам, хотя и с разрешения партии, перемен в стране не будет.

Третья из самых заметных пьес сезона была поставлена Театром Ленинского комсомола, возглавляемым режиссером Марком Захаровым. Это была «Диктатура совести» Михаила Шатрова. Драматург строил действие на сопоставлении идей Ленина и всего того, что происходило после смерти вождя. Постановка шла в форме судебного диспута, в котором последовательно выступали обвинители, защитники, свидетели и судьи. Конечно же, судьи выносили решение в пользу идей Ленина. Однако сама мысль поставить их под сомнение и дать слово на сцене противникам ленинизма показалась Министерству культуры СССР кощунственной. Только благодаря вмешательству Егора Лигачева и секретаря ЦК КПСС А.Н. Яковлева пьеса М. Шатрова осталась в репертуаре.

Осенью 1986 г., в начале нового театрального сезона, наибольший успех имели две постановки: пьеса-трагедия «Саркофаг» В. Губарева – о первых днях чернобыльской катастрофы, а также пьеса А. Галина «Тамада» в МХАТе. Был проведен съезд театральных работников и учрежден Союз театральных деятелей СССР, который возглавили народные артисты СССР К.Ю. Лавров и О.Н. Ефремов. Союз театральных деятелей РСФСР возглавил народный артист СССР Михаил Ульянов.

Из идеологических проблем, поднятых в советской печати в 1986 г., наибольшее внимание привлекли оценки роли и значения не Сталина или Ленина в истории страны и партии, а Л.И. Брежнева. Как и в прежние годы, идеологическая работа в стране строилась главным образом вокруг разного рода юбилеев. Было отмечено 100-летие со дня рождения Г.К. Орджоникидзе и 90-летие со дня рождения А.И. Микояна, К.К. Рокоссовского, даже А.А. Жданова. Особенно торжественно отмечалось 90-летие со дня рождения Г.К. Жукова. Не прошло незамеченным 110-летие М.М. Литвинова, а также некоторых ученых, писателей и поэтов. Естественно, что политические наблюдатели и историки ждали, как будет отмечено в печати 80-летие Л.И. Брежнева. Однако эту дату – 19 декабря 1986 г. – все газеты обошли полным молчанием. Только газета «Правда» опубликовала на второй странице небольшую статью «К 80-летию со дня рождения Л.И. Брежнева». Статью эту трудно было бы назвать юбилейной, так как она была посвящена не столько заслугам Брежнева, сколько крупным недостаткам, допущенным в 70-е и в начале 80-х гг. в области экономики, в управлении народным хозяйством и в распределительных отношениях. Именно во времена Брежнева, как говорилось в статье, в партии «распространились настроения самодовольства, вседозволенности, стремление приукрасить действительное положение дел, возникли многие отрицательные явления социального и духовно-нравственного порядка, снизилась требовательность к кадрам, пустили корни формализм, оторванность от жизни, разрыв между словом и делом». Эта критика была, конечно, справедливой, но она не содержала в себе ничего сенсационного. Именно теперь, с конца 1986 г., о временах Л.И. Брежнева стали говорить и писать как об «эпохе застоя».

Ни в 1985 г., ни в 1986 г. положение диссидентов в СССР не менялось к лучшему, а в некоторых отношениях оно даже ухудшилось. Не улучшилось и положение академика А.Д. Сахарова, находившегося в ссылке в Горьком уже более 6 лет. В апреле и августе 1985 г. Сахаров проводил голодовки с требованием разрешить поездку в США для лечения Е.Г. Боннэр, его жены, которая в 1984 г. также была приговорена к 5 годам ссылки. Это был наиболее опасный период в жизни А.Д. Сахарова: у него произошел микроинсульт, он находился длительное время в больнице, где его подвергали принудительному кормлению. Врачи предупредили власти о возможности летального исхода, да и сам Сахаров писал об этом же президенту АН СССР А. Александрову, прося о заступничестве. 29 августа 1985 г. на заседании Политбюро М.С. Горбачев попросил своих коллег обсудить вопрос о поездке Боннэр для лечения. «Теперь несколько слов на другую тему, – сказал генсек. – В конце июля с.г. ко мне с письмом обратился небезызвестный Сахаров. Он просит дать разрешение на поездку за границу его жены Боннэр для лечения и встречи с родственниками». Почти час шло обсуждение. В. Чебриков, Э. Шеварднадзе, Г. Алиев, П. Демичев высказывали на этот счет множество опасений, а М. Зимянин заявил, что «Боннэр – это ставленница империализма и ее поездка на Запад будет использована против СССР». Только Н. Рыжков сказал, что он «за то, чтобы отпустить Боннэр за границу. Это – гуманный акт. Если она там останется, то, конечно, будет шум. Но и у нас появится возможность влияния на Сахарова». Михаил Горбачев высказался крайне уклончиво, и решение так и не было принято. Только в октябре 1985 г., после нового обсуждения на Политбюро, поездка Е. Боннэр за границу была разрешена. А.Д. Сахаров оставался в г. Горьком один, и его здоровье вызывало все большие опасения. Елена Боннэр не только лечилась, но и встречалась почти со всеми западными лидерами и делала множество заявлений. Она вернулась в СССР только в июне 1986 г. Многие из западных наблюдателей и политиков говорили и писали в 1986 г., что они смогут поверить в искренность Горбачева только в двух случаях: он должен прекратить войну в Афганистане и вернуть А.Д. Сахарова из ссылки. Но и Горбачев понимал это. Приоритетным для него было тогда, в середине 1986 г., афганское направление. О необходимости прекратить эту войну говорил еще в 1983 г. Юрий Андропов. Но это была слишком сложная проблема, и ее пока еще только обсуждали в советских верхах. Уйти из войны, выйти из нее часто оказывается труднее, чем войти в военный конфликт.

Международные дела

Уже в первые месяцы после избрания генсеком Михаил Горбачев встретился в Кремле с главами многих государств, политических партий, а также с ведущими экспертами и министрами из разных столиц. Инициатива таких встреч чаще всего шла извне, но Горбачев охотно ее поддерживал. Западу надо было лучше оценить нового советского лидера, но и М. Горбачеву важно было накопить опыт общения с иностранными политиками. Собеседники Горбачева отмечали отсутствие на приемах в Кремле обильных угощений и крепких напитков. Отмечался и необычный для таких встреч стиль советского лидера: он лично вел длительные беседы с зарубежными гостями, не обращаясь к помощникам. Летом и осенью 1985 г. было видно, что роль А.А. Громыко во внешней политике все еще оставалась доминирующей. Но уже в 1986 г. Громыко в подобного рода встречах и беседах не участвовал. Первой зарубежной поездкой М. Горбачева в его новом качестве стала поездка в Варшаву, где он подписал протокол о продлении Варшавского Договора.

Встречи с главными государственными лидерами Запада было решено начать со встречи с президентом США Рональдом Рейганом, которая и состоялась 19 – 20 ноября 1985 г. в Женеве. Это была ознакомительная встреча. Никаких соглашений не предусматривалось и не готовилось. Последняя встреча «в верхах» происходила шесть лет назад в Вене, когда Л.И. Брежнев и Джимми Картер подписали договор ОСВ-2. Но с тех пор отношения США и СССР существенно ухудшились, и Р. Рейган успел не только объявить о начале новой большой программы ПРО или СОИ, нарушающей прежние договоренности, но и сделать заявление о СССР как об «империи зла», которую нужно разрушать. Однако и Горбачев был для Рейгана нелегким партнером.

Новая встреча в верхах вызвала большой интерес в мире, но дело кончилось лишь общими, хотя и откровенными дискуссиями. Главные темы для этих бесед были тогда очевидными: это права человека, проблема «звездных войн», т.е. пресловутая программа СОИ, а также региональные конфликты. Большой враждебности не было. «С Рейганом можно иметь дело» – это был вывод Горбачева. Но все же 3500 корреспондентов, собравшихся в Женеве для освещения этой встречи в верхах, были разочарованы. Начали говорить только о «духе Женевы». Но он испарился через несколько месяцев, и уже в начале 1986 г. в советско-американских отношениях возобладал дух конфронтации.

На XXVII съезде КПСС проблемы внешней политики почти не обсуждались. В докладе М.С. Горбачева не было дежурных фраз об «империализме» и о «неизбежной победе социализма над капитализмом». Говоря о советско-американских отношениях, докладчик затронул главным образом проблемы гонки вооружений. По свидетельству Горбачева, советская сторона уже внесла на этот счет свои новые предложения, но ответ Америки, полученный только за два дня до съезда, Горбачев счел неудовлетворительным. Положительно оценив встречу в Женеве, советский лидер сказал, что новые встречи на высшем уровне целесообразны лишь в том случае, если главы двух стран смогут не только беседовать, но и подписывать важные соглашения. Но администрация Р. Рейгана к этому пока не готова. Американская пресса сочла эту часть доклада Горбачева слишком жесткой. Долго откладывать новые встречи и соглашения было уже нельзя. Гонка вооружений, интенсивно происходившая в конце 70-х и в начале 80-х гг., была обременительной для США. Но она становилась непосильной для СССР. Не приходится удивляться, что именно в СССР в 1985 г. наиболее интенсивно разрабатывались планы по разоружению и в первую очередь по сокращению ракетно-ядерного оружия. Военные блоки, во главе которых стояли США и СССР, накопили к середине 1985 г. немыслимо большой ядерный потенциал, намного превышающий реальные потребности обороны. На боевом дежурстве в каждом из этих двух военных блоков с готовностью применения, измеряемой всего несколькими минутами, находились тысячи стратегических носителей, на которых располагались десятки тысяч ядерных боевых зарядов. Применение такого оружия могло, по разного рода расчетам, менее чем за один час уничтожить все живое на земном шаре. Даже простое поддержание этой мощи требовало громадных средств, создавая непосильное бремя для Советского Союза. Показательно, что не Горбачев и другие политики, а Генеральный штаб Вооруженных Сил СССР начал готовить в 1985 г. не только ряд новых программ по сокращению ядерного вооружения, но и весьма детальный проект программы полной ликвидации ядерного оружия во всем мире в течение 15 лет.

По свидетельству начальника Генштаба маршала Сергея Ахромеева, этот план был доложен сначала министру обороны СССР маршалу С.Л. Соколову, а затем с его согласия был передан Горбачеву. Копию проекта Генеральный штаб передал и министру иностранных дел СССР Э. Шеварднадзе. В основном этот план был всеми одобрен – как основа для предстоящих с США переговоров.

1986 г. начался во внешней политике довольно активно. Уже 1 января по советскому телевидению было передано 5-минутное выступление Р. Рейгана, а по американскому телевидению было передано 5-минутное выступление М. Горбачева. 15 января было опубликовано большое Заявление Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева с программой ядерного разоружения в качестве его основы. Предполагалось, что после этого Заявления и советско-американские, и многосторонние переговоры по разоружению будут резко интенсифицированы. Этого, однако, не случилось. Американская сторона затягивала принятие компромиссных решений, и только на переговорах о бактериологическом и токсинном оружии была принята полезная резолюция.

На встрече в Женеве М. Горбачев пригласил американского президента в Москву, а Р. Рейган пригласил своего партнера в США. Предполагалось, что Горбачев сможет побывать в США еще до осени. Однако в США как-то неожиданно возобновилась антисоветская пропаганда, и на все инициативы Горбачева здесь обратили очень мало внимания, их просто замалчивали. К повороту здесь не были готовы или ждали, когда СССР будет «дожат» сильнее. Эксперты говорили, что экономическое положение в СССР становится все труднее, и Р. Рейгану спешить было незачем. В феврале и марте 1986 г. полемика между СССР и США возобновилась почти с прежней остротой и ожесточенностью. После очередного обострения ситуации на Ближнем Востоке и после атаки американских бомбардировщиков против Ливии переговоры о визите Горбачева в США были отложены. Да и не с чем было ехать – ни одного важного соглашения не было подготовлено экспертами.

Между тем в СССР продолжалась подготовка промежуточных соглашений – и без участия экспертов. Было решено пойти на ряд уступок и принять большую часть предложений по разоружению, на которых настаивали США. Летом 1986 г. при обмене письмами с Р. Рейганом М. Горбачев предложил американскому президенту провести осенью этого же года новую встречу в верхах. Р. Рейган согласился, и именно он назвал для этой встречи столицу Исландии г. Рейкьявик – «на равном удалении от США и СССР». Горбачев с этим согласился, и подготовка встречи началась, хотя мировая общественность узнала об этом гораздо позднее.

Предложения советской стороны были значительными. Предлагалось сократить все виды СНВ обеими сторонами на 50%. Военные лидеры не без труда согласились на сокращение и численности советских тяжелых ракет СС-18, в чем США были особенно заинтересованы. Предлагалось полностью ликвидировать ракеты США и СССР в Западной и Восточной Европе, но в это же время предполагалось, что стороны дадут заверения в строгом соблюдении Договора по ПРО в том виде, как он был подписан в 1972 г. Это были новые и далеко идущие предложения, которые содержали немалые уступки и как раз там, где этих уступок давно требовала американская сторона. В позиции и в предложениях СССР произошел прорыв, и можно было ожидать, что Р. Рейгану будет трудно уклониться от принятия подобного рода предложений. Однако все эти предложения еще не были обсуждены экспертами. Михаил Горбачев почему-то решил сделать все эти новые предложения неожиданными для американской стороны, но это была весьма рискованная игра. Соглашения подобного рода очень сложны. Поэтому их предварительно обсуждают обычно эксперты, потом министры иностранных дел. Для глав государств остается решить лишь немногие спорные вопросы или выбрать один из двух-трех вариантов, предложенных экспертами. Но в 1986 г. этот привычный порядок переговоров был нарушен.

Объявление о встрече в Рейкьявике было сделано только в середине сентября 1986 г., и для большинства политических наблюдателей оно было неожиданным. Рейган был заранее оповещен о том, что Горбачев хочет сделать ряд очень важных и новых предложений, однако американский президент не знал заранее, как далеко будут простираться эти предложения и в каком они будут уложены «пакете». Нет необходимости подробно писать о самой встрече в Рейкьявике, о ней имеется большая литература. Почти все участники этой встречи признавали, что советские предложения были не только неожиданными, но также далеко идущими и конструктивными. Они включали крупные уступки во всех областях, связанных с ядерным оружием и контролем, на которые СССР не хотел соглашаться ни три, ни два года назад, ни в 1985 г. на встрече в Женеве. Эти предложения не просто создавали реальные возможности для компромисса, но в ряде случаев повторяли недавние американские проекты, в том числе и пресловутый «нулевой вариант» для ракет средней дальности в Европе. Американские уступки по СОИ, которых требовал Горбачев, казались менее значительными. Соединенные Штаты должны были на 10 лет затормозить создание такого оружия «звездных войн», которое находилось еще в самом начале научных разработок и в отношении эффективности и стратегической целесообразности которого сомнения высказывали даже многие западные специалисты.

Но Рейган не был готов к такому широкому и глубокому компромиссу. Даже если рассматривать новые предложения Советского Союза как большую уступку и очень большой шаг в сторону пожеланий Америки, а по большому счету так это и было, Рейган просто не имел никакой возможности и даже права принимать эти предложения без их серьезного изучения. А не таится ли в этой большой уступке Горбачева какая-то ловушка? Система власти в США, как и система принятия решений, была существенно иной, чем в СССР. Президент США обязан принимать быстрые и оперативные решения в случае критической ситуации. Но для решения стратегических проблем он просто обязан провести серьезные консультации со всеми главными группами влияния. Каждый из высших должностных лиц в США представляет определенную группу влияния и имеет свою политическую базу. Эти люди выдвигаются и предлагаются президенту США для назначения на тот или иной пост, и президент далеко не всегда может проигнорировать такие предложения. Странно, что советники и помощники М. Горбачева не объяснили ему, сколь сложно устроена власть в США. Как мог Рональд Рейган пойти на быстрые и существенные сокращения в сфере вооружения, не проведя консультаций с военно-промышленной элитой своей страны? Поэтому сама форма переговоров «в верхах», когда советский лидер намеревался неожиданно и быстро выдвинуть перед своим партнером даже и самые выгодные для него предложения, была совершенно неудачной. Да и зачем было так спешить? Михаил Горбачев сам свидетельствовал позднее, что их первая беседа с Рейганом один на один (лишь с переводчиками) не была успешной. «Наша беседа не клеилась, – писал Горбачев через много лет. – Рейган перебирал свои карточки с записями. Они перемешались, а часть упала со стола. Он начал их тасовать, искать, что сказать в ответ на мои предложения, но ответов не находил. Да и откуда им там было взяться: президент и его помощники готовились не для такого разговора» (книга 2. С. 28). Не спасло положение и подключение к этому разговору госсекретаря Шульца и министра иностранных дел СССР Шеварднадзе, а позднее и всех прибывших на переговоры экспертов и политиков. «Американская делегация в целом, – свидетельствовал М. Горбачев, – была явно не готова к такому повороту. Приходилось часто делать перерывы для обмена мнениями «между своими». Перерывы то и дело затягивались. Очевидно, эксперты, которых Рейган привез с собой, нуждались в дополнительных консультациях. Американская команда постоянно держала связь с Вашингтоном, получала оттуда заключения по своим запросам». Рональд Рейган, как предполагал позже Горбачев, очень боялся нанести ущерб производителям ракет. Но это можно было предвидеть заранее и соответствующим образом вести переговоры. Совершенно недопустимо было вести столь серьезные международные переговоры с таким напором и с таким темпом. «Тогда в далеком Рейкьявике, – продолжал вспоминать Горбачев, – разыгрались поистине шекспировские страсти. Мы делали перерывы, собирались для продолжения дискуссии и снова расходились по делегациям. Всего один шаг отделял от триумфального конца. Действительно, и участники переговоров, и пресса понимали, что назревает возможность разорвать порочный круг ядерной гонки. Но в тот самый момент, когда, казалось, стороны пришли к согласию, неведомые силы остановили Президента США»[30]. Рональд Рейган был не просто обескуражен, он был рассержен и даже обижен на советского лидера. Прощаясь с Горбачевым, Рейган бросил ему упрек: «Вы с самого начала задумали приехать сюда и поставить меня в такое положение!» «Нет, господин президент», – возразил Горбачев. «Весьма сожалею», – последовал ответ.

Рейган попрощался и сел в автомобиль, чтобы отправиться к аэропорту, на военную базу, где стоял его лайнер. Рейган не стал, как это принято, участвовать в итоговой пресс-конференции, – говорить ему было не о чем. Горбачев признает: «Первое желание, которое меня обуревало, – разнести американскую позицию в пух и прах, то есть реализовать задуманный еще в Москве план: не пойдут на соглашение, на компромисс во имя мира – разоблачить администрацию США, ее позицию, несущую угрозу всем» (с. 31). Но Горбачев все же удержался: такой глупый шаг мог бы надолго задержать весь процесс переговоров, которые только начинались. «Я еще не определился до конца, – вспоминал Горбачев, – как оказался в огромном зале пресс-центра, где делегацию ждали около тысячи журналистов. При моем появлении журналисты встали и остались молча стоять. Этот беспощадный, нередко циничный, даже нахальный мир прессы смотрел на меня молча, из зала исходила тревога. Меня охватило глубокое волнение, может быть, больше... я был потрясен. В лицах этих людей передо мной как бы предстал весь человеческий род, который ждал решения своей судьбы. В это мгновение ко мне пришло истинное понимание того, что произошло в Рейкьявике и как нам надлежит действовать дальше. Выступление мое было опубликовано в газетах, откомментировано тысячами журналистов, политологов и политиков. Не буду воспроизводить его в подробностях. Ключевое значение в нем имела фраза: «При всем драматизме Рейкьявик – это не поражение, это прорыв, мы впервые заглянули за горизонт». Раздались бурные аплодисменты, зал как бы вышел из оцепенения. Один из журналистов, характеризуя эту пресс-конференцию, писал: “Когда генеральный секретарь представил провал рейкьявикской встречи как победу, сидящая в зале Раиса Горбачева с восторгом смотрела на мужа, и по ее лицу катились слезы”» (с. 32).

Никакого восторга, однако, Михаил Горбачев не заслуживал. Он показал себя в Рейкьявике неумелым и неопытным политиком, который заботится в первую очередь об эффектности, а не об эффективности своих действий и предложений. Позднее М. Горбачеву удалось убедить американскую сторону принять все уступки СССР, – а как же иначе. Но был упущен целый год, а это были многомиллиардные расходы на гонку вооружений.

Рональд Рейган признавал позднее, что он был готов подписать соглашение о разоружении по ракетам, но не был готов отказаться от разработок по программе СОИ. Эти разработки были тогда еще в самом начале, и никто не знал, чем они вообще закончатся. Но Горбачев и советская делегация требовали, чтобы США отказались от разработок СОИ, слишком тесно увязывая все это в один пакет. В своих мемуарах Р. Рейган подробно излагает всю переписку с Горбачевым в 1986 г. Рассказывая о своей большой и последней встрече с Горбачевым (в присутствии Дж. Шульца и Э. Шеварднадзе), Р. Рейган писал: «Слушая предложения Горбачева о сокращении и ликвидации многих видов ядерного вооружения, о необходимости принять строгую и взаимоприемлемую процедуру контроля и проверки, а также о существенном сокращении обычных вооруженных сил в странах Варшавского Договора [такое сокращение американцы всегда рассматривали как необходимую предпосылку для заключения соглашения о сокращении ядерного оружия, но они никак не предполагали, что смогут прийти к нему уже в Исландии], – я и Джордж не верили своим ушам. Мы с изумлением выслушивали согласие на договоренность. Между тем рабочий день еще не кончился, а уже чувствовалось, что произошло нечто чрезвычайно важное. Наступил и прошел полдень, а мы не смотрели на часы и продолжали работать – наша четверка и переводчики – в той же комнате с видом на океан. Приближался вечер. Я подумал про себя: а чего же мы добились? Договорились о самом крупном сокращении вооружений в истории. Я считал, что мы на пути к подписанию соглашения и вот-вот достигнем чего-то выдающегося. Но уже после того, как все или почти все, как мне казалось, было решено, Горбачев выкинул финт. С улыбкой на лице он произнес: “Но все это, конечно же, зависит от того, откажетесь ли вы от СОИ”. Я оторопел и просто вскипел от возмущения: “Я же говорил, и говорил уже тысячу раз, что СОИ – это не предмет для торга. Я объяснял вам, что если выяснится, что СОИ можно применять на практике, то мы доведем информацию до вашего сведения и до сведения других, ибо это будет означать, что ядерное оружие изжило себя. Теперь же, когда мы здесь обо всем договорились, вы это заявляете, возводите баррикаду на пути, и все летит к черту”». После пререканий, которые продолжались еще с полчаса, Рейган обратился к Дж. Шульцу: «Переговоры окончены. Пойдем, Джордж, отсюда. Мы уезжаем». Рейган отказался участвовать в пресс-конференции. По его свидетельству, когда они с Шульцем подошли к машинам, чтобы покинуть Рейкьявик, Горбачев произнес: «Не знаю, что еще я мог сделать?» – на что президент США ответил: «Зато я знаю. Вы могли бы сказать “да”»[31], – я и Джордж не верили своим ушам. Мы с изумлением выслушивали согласие на договоренность. Между тем рабочий день еще не кончился, а уже чувствовалось, что произошло нечто чрезвычайно важное. Наступил и прошел полдень, а мы не смотрели на часы и продолжали работать – наша четверка и переводчики – в той же комнате с видом на океан. Приближался вечер. Я подумал про себя: а чего же мы добились? Договорились о самом крупном сокращении вооружений в истории. Я считал, что мы на пути к подписанию соглашения и вот-вот достигнем чего-то выдающегося. Но уже после того, как все или почти все, как мне казалось, было решено, Горбачев выкинул финт. С улыбкой на лице он произнес: “Но все это, конечно же, зависит от того, откажетесь ли вы от СОИ”. Я оторопел и просто вскипел от возмущения: “Я же говорил, и говорил уже тысячу раз, что СОИ – это не предмет для торга. Я объяснял вам, что если выяснится, что СОИ можно применять на практике, то мы доведем информацию до вашего сведения и до сведения других, ибо это будет означать, что ядерное оружие изжило себя. Теперь же, когда мы здесь обо всем договорились, вы это заявляете, возводите баррикаду на пути, и все летит к черту”». После пререканий, которые продолжались еще с полчаса, Рейган обратился к Дж. Шульцу: «Переговоры окончены. Пойдем, Джордж, отсюда. Мы уезжаем». Рейган отказался участвовать в пресс-конференции. По его свидетельству, когда они с Шульцем подошли к машинам, чтобы покинуть Рейкьявик, Горбачев произнес: «Не знаю, что еще я мог сделать?» – на что президент США ответил: «Зато я знаю. Вы могли бы сказать “да”»[32]. В данном случае и Рейган не вполне искренен. Вопрос о СОИ был в 1986 г. не столь важен для США, чтобы отказаться от больших советских уступок. Но Рейган воспользовался им как предлогом, чтобы уйти от слишком быстрых и сложных решений. Джордж Шульц позднее писал, что если бы американская делегация знала заранее, как далеко будут простираться уступки и предложения советской стороны, то Р. Рейган и Дж. Шульц вполне могли бы согласиться отложить на 10 лет (как этого и хотел Горбачев) крупные испытания систем СОИ, ограничившись лишь лабораторными экспериментами. На большее программа СОИ еще не могла рассчитывать. Но этот шанс был в 1986 г. упущен, и ответственность в большей мере лежит, конечно же, на Горбачеве, который смотрел на встречу в Рейкьявике скорее как на большой спектакль, чем как на серьезные и равноправные переговоры.

Проблема ПРО-СОИ была уже в 1986 г. предметом не только переговоров или научных фантазий. Американцы продвинулись в разработках по ПРО-СОИ дальше, чем СССР. Но и в нашей стране разработки по таким системам проводились, и ограниченная ПРО вокруг Москвы была создана, но это не нарушало договор 1972 г. Пока существовали тысячи смертоносных ракет с ядерными боеголовками, какое-то ограниченное ПРО было необходимо, хотя бы для противодействия случайным запускам. Еще в 1982 г. на советские экраны был выпущен фильм «Случай в квадрате 36 – 80», в котором было показано, как авария и пожар на американской подводной лодке приводят к случайному запуску ракеты с ядерной боеголовкой в сторону СССР. Но американская ракета своевременно уничтожается советской антиракетой. В другом советском же фильме мы могли видеть, как небольшой советский отряд морской пехоты уничтожает секретную американскую ракетную базу, на которой офицер-злоумышленник решил уничтожить советский флот ядерными ракетами. Но и в США выпускались в прокат сходные фильмы, в которых американцы в последний момент уничтожают какую-то советскую или китайскую ракету с ядерными боеголовками. Это были фантазии.

Однако не являлись фантазиями тяжелые аварии как с американскими, так и с советскими атомными подводными лодками. Как раз 3 октября 1986 г., т.е. всего за несколько дней до встречи Горбачева и Рейгана в Рейкьявике, в районе севернее Бермудских островов произошел пожар на советской атомной подводной лодке К-219 с ядерными ракетами на борту. Командир лодки доложил об этом командующему ВМФ адмиралу Владимиру Чернавину, а тот – министру обороны маршалу С. Соколову. Локализовать пожар не удалось, и лодка всплыла на поверхность, нарушив скрытность своего плавания. Конечно, об этой аварии было доложено М. Горбачеву. В 10 часов утра 4 октября об аварии было доложено и на Политбюро. Но гласности инциденту было решено не придавать. Пожар начался как раз в ракетном отсеке – в одной из ракетных шахт. В первый день погибли 4 моряка, но пожар погасить не удалось. Возникла и опасность взрыва образовавшегося в отсеке гремучего газа. Положение ухудшалось, и 5 октября Политбюро снова заслушало министра и командующего. Подводная лодка К-219 затонула, но ее экипаж удалось спасти. Коммюнике по этому поводу было очень кратким, и точные причины аварии установить не удалось. Комиссия сочла наибольшей вину командира и экипажа.

В 1986 г. внешняя политика становилась все более активной. У Горбачева было много встреч с лидерами других стран. Важные переговоры были в Европе, важные заявления были сделаны по поводу спорных проблем в советско-китайских отношениях. Так, например, СССР признал справедливость и необходимость проводить пограничную линию по рекам Амур и Уссури по фарватеру, а не по китайскому берегу, как это было во многих местах раньше. Но из всех событий я остановился в этой части книги только на встрече в Рейкьявике, так как это было ключевое событие года и оно наиболее наглядно показало новый стиль советских лидеров во внешней политике. Этот стиль содержал как многие плюсы, так и многие минусы.

Глава вторая

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС 1980-х гг. в СССР

Ухудшение экономической ситуации в 1985 – 1987 гг.

Несмотря на все призывы и лозунги об ускорении развития экономики, валовой национальный доход в 1985 г. увеличился в СССР, по данным официальной статистики, всего на 2,3%. Это было ниже среднегодовых темпов прироста в 1981 – 1984 гг. и еще ниже темпов прироста в 1976 – 1980 гг. Продукция промышленности возросла за год на 3,5%, а сельского хозяйства только на 0,2%. В СССР в 1985 г. только на 2% возрос розничный товарооборот, а оборот внешней торговли упал на 1%. Ни по одному из наиболее важных показателей экономического развития план 1985 г. не был выполнен. Не был выполнен и план одиннадцатой пятилетки 1981 – 1985 гг. Еще весной 1985 г. как многие министры, так и секретари обкомов партии и руководители союзных республик призывали пересмотреть планы на 1985 г. и на пятилетку в сторону их снижения. Так делали почти всегда в прошлые годы – и для сохранения лица, и для получения разного рода премий и поощрений. Но Михаил Горбачев твердо заявил, что никаких корректировок в планы Политбюро вносить не будет, так как нужно ясно видеть, кто работает плохо и кто хорошо.

Решения XXVII съезда КПСС, казалось бы, должны были ускорить развитие экономики СССР. Планы двенадцатой пятилетки были рассчитаны на ежегодный прирост в 4% с последующим его повышением в 1991 – 2000 гг. до 5%. Однако даже по официальным данным прирост валового национального продукта в 1986 г. составил всего 3,3%. Продукция промышленности возросла в этот год на 4,4%, а продукция сельского хозяйства – на 5,3%. Розничный товарооборот увеличился только на 0,2%, а оборот внешней торговли – на 2,3%. Столь низкие результаты первого года пятилетки вызвали немалое беспокойство у новых руководителей страны. Однако, несмотря на множество решений и на кадровые перемены, а также на большое административное давление, экономика страны почти не двигалась вперед. Показатели 1987 г. оказались даже ниже, чем в 1986 г. Валовой национальный продукт увеличился в 1987 г. только на 2,9%[33]. Продукция промышленности возросла только на 3,8%, а продукция сельского хозяйства уменьшилась на 0,6%. Розничный товарооборот увеличился только на 1,1%, а оборот внешней торговли – всего лишь на 0,6%. Согласно статистическим ежегодникам, реальные доходы населения увеличивались в 1985 – 1987 гг. в среднем на 2% в год. Но даже эти крайне низкие показатели были скорее всего фальсификацией, ибо при остром дефиците товаров и услуг, которые население страны могло получить в государственном секторе, резко возросли цены на теневых рынках товаров и услуг, о чем мы еще будем говорить ниже.

Самым серьезным показателем начинавшегося кризиса советской экономики оказался неожиданно образовавшийся и растущий дефицит государственного бюджета, т.е. превышение расходов над доходами. Согласно официальным данным, за весь период 1950 – 1980 гг. доходы бюджета хотя бы на 2 – 3% превышали расходы. Относительно небольшие дефициты умело маскировались финансовыми органами страны, которые в конце каждого года или в конце каждой пятилетки показывали небольшой положительный баланс. Так, например, в 1980 г. доходы государственного бюджета составили 302,7 млрд. рублей, а расходы – 294,6 млрд. рублей. Но уже в 1985 г. никакие финансовые манипуляции не помогли Министерству финансов свести концы с концами – при доходе в 372,8 млрд. рублей расходы составили 385,6 млрд. рублей. В 1986 г., по официальным данным, доходы бюджета даже снизились до 371,6 млрд. рублей, а расходы возросли до 417,1 млрд. рублей. В 1987 г. доходы, по данным Минфина, возросли до 378,9 млрд. рублей, но расходы поднялись до 430,9 млрд. рублей. Забегая вперед, надо сказать, что и в 1988 г. положение дел не удалось улучшить, напротив, оно продолжало стремительно ухудшаться. Доходы в 1988 г. поднялись всего на 0,5 млрд. рублей, а расходы возросли почти на 30 млрд. рублей.

Это был кризис, который имел много как объективных, так и субъективных причин. Некоторые из причин кризиса можно было определить сравнительно легко, но другие требовали более глубокого анализа, к проведению которого ни М. Горбачев, ни его экономические советники не были готовы. Самая простая из причин финансового кризиса заключалась в резком уменьшении поступлений в бюджет от продажи алкогольной продукции. Уже в 1985 г. бюджет безвозвратно потерял по этой статье более 10 млрд. рублей. В 1986 г. потери бюджета по этой статье составили еще около 20 млрд. рублей, а в 1987 г. еще 30 млрд. рублей. Антиалкогольная кампания была прекращена только в 1988 г., но производство вина, пива и водки не удалось восстановить в прежних объемах и к 1991 г. Общий объем потерь бюджета по этой статье, по подсчетам некоторых экономистов, составил в пересчете на конвертируемую валюту около 100 млрд. долларов.

Второй и во многих отношениях еще более болезненной причиной падения доходов советского бюджета было падение мировых цен на нефть. В 60-е гг. на мировых рынках нефть стоила недорого. Главным источником поставок нефти в Западную Европу и в Японию был Ближний и Средний Восток, регион Персидского залива. Война арабских стран против Израиля в 1973 г. вызвала значительный рост цен на нефть и другие энергоресурсы. Исламская революция в Иране в 1979 г., а затем и вторжение советских войск в Афганистан привели к новому повышению цен на нефть и многие другие энергоресурсы. В 1982 г. мировые цены на нефть были в 10 раз выше, чем в 1972 г. Советский Союз в эти 10 лет извлекал из этого повышения цен немалые доходы и непрерывно наращивал как добычу, так и экспорт нефти. Именно нефть давала в 1981 – 1983 гг. половину доходов страны от экспорта в твердой валюте. В эти годы Советский Союз вывозил ежегодно около 160 млн. тонн нефти и нефтепродуктов, существенно пополняя и свой бюджет, и свои валютные резервы. По подсчетам экономиста Николая Шмелева, за период с 1973 по 1984 г. Советский Союз получил от экспорта нефти сумму порядка 200 – 250 млрд. долларов. В расчете на сохранение высоких цен на нефть создавался и план на 12-ю пятилетку. Однако уже в 1983 г. западные страны стали выходить из кризиса. Здесь внедрялась более экономная технология, новые модели автомашин. Была развернута добыча нефти в Северном море. Сокращались издержки транспортировки нефти, расширилось производство природного газа. С другой стороны, высокие цены на нефть побудили многие страны расширить добычу и производство нефти, в том числе и в районах относительно высокой себестоимости этой добычи. Постепенно предложение нефти на мировом рынке стало превышать спрос, и цена начала падать. Этот процесс шел не так быстро, но заметно. В 1980 г. среднегодовая цена на нефть составляла около 80 долларов за баррель, но в 1983 г. уже 30 долларов за баррель. В 1985 г. среднегодовая цена на нефть упала до 26 долларов за баррель. Советский Союз вывез за границу в 1985 г. около 170 млн. тонн нефти и нефтепродуктов, но заработал на несколько миллиардов долларов меньше, чем в 1984 г. Однако уже в январе 1986 г. цена на нефть на мировых рынках упала до 15 долларов за баррель. Советский Союз начал увеличивать свой экспорт, и экспорт нефти и нефтепродуктов был увеличен в 1987 г. почти до 200 млн. тонн. Однако цена на нефть в этом году упала до 12 долларов за баррель. Валютные поступления в СССР сократились почти на 50%. Но в это же время происходила заметная девальвация доллара и других западных валют, что наносило нашей стране дополнительный ущерб, существенно обесценивая валютные ресурсы.

При том что доходы бюджета в 1985 – 1987 гг. существенно сокращались, расходная часть бюджета продолжала расти, в том числе и за счет непроизводительных расходов. Только прямые расходы на ликвидацию последствий чернобыльской катастрофы обошлись стране в десятки миллиардов рублей.

Расходы возросли и по другим статьям. Так, например, выполняя указание М. Горбачева о приоритетном развитии машиностроения, Советский Союз заказал и закупил в западных странах большое количество машин и оборудования. Для Советского Союза все это были пока еще немалые расходы, отдача от которых ожидалась только в 1990-е гг. Остановив строительство новых атомных электростанций, Советский Союз начал в срочном порядке планировать расширение строительства новых тепловых и гидроэлектростанций. Поставлять нефть из Западной Сибири в Западную Европу стало уже невыгодно. Но что делать с добываемой нефтью? В срочном порядке стал разрабатываться проект гигантского Тюменского газо– и нефтехимического комплекса для производства пластмасс. Однако экономические расчеты показывали крайнюю сомнительность этого проекта. Уже построенный ранее Астраханский нефтехимический комплекс, несмотря на установленное на нем импортное оборудование, вместо ожидавшихся больших прибылей терпел в 1987 – 1988 гг. немалые убытки. О растерянности Госплана и Совета Министров СССР говорят многие факты. В 1986 – 1988 гг. ежегодно проводилась консервация объектов строительства на 20 – 25 млрд. рублей. Но в это же время ежегодно начиналось строительство объектов стоимостью от 50 до 60 млрд. рублей.

Новое руководство СССР и КПСС оказалось не готово к решению возникающих сложных проблем. Оно не сумело быстро скорректировать свои планы и отказаться от множества явно убыточных и ненужных стране программ, в том числе и по идеологическим причинам. Реакция была простой, но в высшей степени неадекватной. Был включен печатный станок. Для пополнения доходной части бюджета просто печатались и пускались в обращение десятки миллиардов бумажных рублей. Так как производство товаров народного потребления не увеличивалось, а цены принудительно контролировались и оставались на низком уровне, у населения начал появляться излишек денег, т.е. спрос на товары превышал предложение. Люди покупали все, что можно. В стране быстро нарастал товарный дефицит. Соответственно росло и недовольство граждан. Росли масштабы как спекуляции, так и коррупции. Хлеб и молоко в магазинах можно было купить по привычным низким ценам. Однако население крайне раздражал острый недостаток мяса, колбасы, сахара и многих других товаров. В самом конце 1986 г. Совет Министров предложил начать продажу мяса, колбасы и некоторых других товаров по кооперативным, т.е. более высоким ценам. Предлагалось, как это было в самом конце Отечественной войны и в 1946 – 1947 гг., разделить торговлю на «простую», т.е. по низким ценам, и на «коммерческую», т.е. по более высоким ценам. Это предложение вызвало не только острую дискуссию, но даже раскол в Политбюро. Вот отрывок из короткой протокольной записи:

«Горбачев. Такой ситуации на Политбюро не было много десятилетий.

Рыжков (сидящему напротив Лигачеву). Перестройки испугались? От имени бедняков выступаешь?! От тех, кто привык жить на иждивении социализма!

Лигачев (Рыжкову). А ты знаешь, что 25 млн. живут на 50 рублей в месяц, даже меньше?! И еще 50 млн. меньше чем на 80 рублей!

Горбачев. До драки дошло в Политбюро! До серьезных политических разногласий. Не надо пужать друг друга. Оставлять так, как есть, мы уже не можем. Не надо поддаваться обывательским страхам. Прекращаем разговор. Вижу свою роль генсека, чтобы снять вопрос. Убедить товарищей не могу»[34].

Решение не было вообще принято, и вопрос был отложен еще на год.

Огромные трудности возникали не только во внутренней, но и во внешней торговле. На оплату поставок по уже заказанным ранее товарам и технологиям Советский Союз начал расходовать свой золотовалютный запас, который в 1986 – 1988 гг. очень быстро уменьшался. Чтобы погасить недовольство населения и увеличить доходы бюджета, Советский Союз значительно расширил покупки за границей потребительских товаров, которые продавались в СССР по относительно высоким ценам. На все это также шла накопленная в стране валюта. Когда ее стало не хватать, то СССР начал просить и получать кредиты от западных стран. Это были в основном товарные кредиты, которые шли на закупки товаров из тех же стран, которые давали нам кредиты. Это была крайне неразумная политика, которая временно смягчала кризис и дефицит, но не решала проблем, которые завязывались все более тугим узлом. Расчет делался на общее изменение ситуации как в мировой, так и в советской экономике. Но ни времени, ни сил на проведение серьезного маневра у советского руководства уже не было, хотя ни М. Горбачев, ни Н. Рыжков не отдавали себе в этом ясного отчета. Дело в том, что финансовый и экономический кризис 1986 – 1987 гг. разворачивался на фоне или на основе более глубокого общего кризиса советской модели социализма, лишь некоторые аспекты которого мы постараемся обрисовать ниже.

Двойная и тройная бухгалтерия советской экономики

Жесткая централизация всей советской экономики, огромные различия между условиями и возможностями различных регионов и республик, постоянный дефицит важных для населения товаров и услуг – все эти, а также многие другие причины привели к созданию в СССР весьма значительной параллельной, или теневой, экономики. Эта экономика регулировалась своими законами и была крайне различна – от криминальной контрабанды и черного рынка до относительно легальных видов деятельности, которые могли частично регулироваться органами местной власти. Известные исследователи теневой экономики Советского Союза и современной России Лев Тимофеев и Игорь Клямкин перечисляли в своих работах десятки форм теневой экономики. Это нелегальное производство товаров и услуг, сокрытие доходов, оборот неучтенной наличности, отмывание «грязных» денег, взятки и злоупотребления служебным положением, сдача квартир и домов в городах и курортных районах, частная медицинская помощь, в том числе и с использованием возможностей государственных медицинских учреждений, репетиторство при подготовке к экзаменам, – всего не перечесть. Объемы теневой экономики в СССР были велики, но в новой России они еще более возросли.

Но и внутри самой советской экономики, в системах, подконтрольных государству и партии, имелась своя теневая или даже строго секретная составляющая, отчеты и данные из которой не входили ни в какие статистические справочники. Какими были расходы на оборону, на содержание армии, каким было производство в стране танков, истребителей, атомных и ядерных бомб, содержание ракетных полигонов? Все это было трудно подсчитать даже Министерству финансов и Министерству обороны, так как финансирование шло по самым разным статьям бюджета, но так же как и внебюджетное финансирование. Ракетно-космическая отрасль, ПВО, пограничные войска, вся деятельность внешней разведки и служб КГБ имели очень сложную систему финансирования и самофинансирования. Во что обходилась Советскому Союзу война в Афганистане? По каким статьям расходов?

Даже в Политбюро общей суммы расходов на оборону не знали, и Горбачев на одном из заседаний Политбюро с раздражением воскликнул: «Цифры нашего военного бюджета – это из категории абсурда. Весь мир смеется: Соединенные Штаты тратят на оборону 300 млрд. долларов, а мы 17 млрд. рублей! И паритет обеспечиваем. Это ведь надо уметь!»[35] Однако никаких новых данных на этот счет и после этого заявления так и не было опубликовано.

Чрезвычайно сложный и секретный характер имела система финансирования и поддержки международного коммунистического движения, а тем более «прогрессивных» режимов в странах третьего мира, подпольных движений и просоветских организаций и групп. Немалые кредиты дружественным режимам в Азии, Африке, в Латинской Америке также были фактически не коммерческой, а политической поддержкой. Большую помощь и поддержку получал не только режим Фиделя Кастро на Кубе, но и режим Войцеха Ярузельского в Польше. Отношения в рамках СЭВ были не вполне равными, и главным донором для стран – членов СЭВ выступал опять-таки Советский Союз.

Расходы на идеологию и пропаганду, а также на содержание очень большого партийного аппарата и всех его привилегий также финансировались отнюдь не за счет одних только партийных взносов или доходов от деятельности партийных издательств. Никто точно не знал, какими были суммы, которыми распоряжались Управление делами ЦК КПСС и его финансовые подразделения. Но все это были десятки и десятки миллиардов рублей и долларов, для расходования которых и должен был существовать какой-то второй, а вероятнее всего, также третий и четвертый бюджеты – со своими статьями не только расходов, но и доходов.

Особенности этой двойной и тройной бухгалтерии советской экономики состояли не только в ее теневом, скрытом и секретном характере, но и в том, что платежи здесь должны были происходить точно, регулярно и в полном объеме. Можно было урезать бюджет Министерства образования или Министерства здравоохранения, не отремонтировать вовремя школы, больницы или дороги, но нельзя было произвольно сократить финансирование по каким-то заранее оговоренным статьям расходов в нелегальный деятельности КПСС или КГБ. Магазины в Москве могли неделями не получать нужных для населения товаров, но специальные распределители для руководящих работников партии и государства были всегда обеспечены нужным набором продуктов и товаров.

Как в 70-е, так и в 1981 – 1985-е гг. значительная часть этих секретных бюджетов Министерства обороны, МИД, КГБ СССР и ЦК КПСС финансировалась за счет положительного сальдо советской внешней торговли, т.е. за счет «нефтяных» денег. И вдруг этот источник стал иссякать. Что было делать? Приходилось все больше и больше средств черпать из основного бюджета страны, сокращая и без того довольно скудные расходы государства на социальные нужды и нужды народного хозяйства. На нужды секретных бюджетов шла и значительная часть получаемых из западных стран кредитов. Через советские посольства в западных странах, а также иными путями происходил даже обмен рублей на валюту по ценам нелегального рынка. Рубли были нужны разным западным службам и фирмам для разных целей, и их охотно печатали по секретным заказам советские фабрики Гознака.

Общий кризис советского социализма

Экономический кризис 1980-х гг. в СССР нельзя анализировать исходя лишь из ситуации, которая сложилась в Советском Союзе во второй половине этого десятилетия. Особенность и непонятная для многих глубина этого кризиса, а главное, его неожиданные и разрушительные результаты были связаны с тем, что этот кризис начал развиваться на фоне далеко зашедшего общего кризиса советского социализма, корни которого были заложены еще в 1917 г. В советской экономической и политической литературе можно было найти немало материалов об общем кризисе капитализма, и большая часть этих материалов отражала вполне реальные процессы, которые происходили в мире капитализма. Но мы не анализировали и не изучали данные о еще более глубоком общем кризисе советского социализма. Ниже я затрону лишь некоторые из аспектов и проявлений этого кризиса, более полный анализ которого выходит за рамки данной работы.

После победы Октябрьской революции 1917 г. в России В.И. Ленин говорил много раз и в самых ясных выражениях, что социализм может победить в мировом масштабе только в том случае, если он сможет обеспечить более высокую, чем при капитализме, производительность труда, более высокий уровень жизни и лучшее использование талантов и способностей народа. Социализм победил не в Германии или Англии, отмечал Ленин, а в России, стране экономически отсталой. Поэтому соперничество между социализмом и капитализмом будет происходить главным образом в экономической сфере, в хозяйстве. В самой России, как и во всем мире, люди поддержат социализм только в том случае, если они смогут теперь работать производительнее и жить лучше. На такой прорыв к лучшей жизни и к более высокой производительности труда были рассчитаны и план ГОЭЛРО, и вся политика НЭПа. По мнению Ленина и других вождей РКП(б), к коммунизму Россия сможет подойти к 1970 г. «Те люди, которым сейчас 20 лет, – говорил Ленин в 1920 г., – увидят коммунизм».

В 1920-е гг. Советский Союз вышел на уровни России в 1913 г. и к концу десятилетия превысил их. Однако главным ориентиром для ВКП(б) и ее лидеров был уровень главных европейских стран, в первую очередь США. Вся жизнь Советского Союза строилась в этом режиме соревнования с капитализмом. Сталин говорил об этом достаточно ясно и даже грубо: «Либо мы пробежим за десять лет ту дорогу, которую капитализм прошел за сто лет, либо нас сомнут».

30-е гг. были для западного мира временем экономического и политического кризиса. Это было время больших внутренних конфликтов и наступления фашизма. Это было время подготовки и начала Второй мировой войны. Между тем Советский Союз в это десятилетие пережил подлинную промышленную революцию, а также революцию в аграрных отношениях. Одновременно страна пережила и несколько следовавших одна за другой кампаний террора, охватившего все слои населения и положившего начало тоталитарной сталинской диктатуре.

Вторая мировая война была величайшим в истории военным столкновением, в котором приняли участие все крупные мировые державы. Это была тотальная война, ставшая испытанием военного, экономического и политического могущества принимавших в ней участие стран и государств. Первые три года этой войны (1939 – 1942) стали временем ошеломляющих побед Германии и Японии. Однако в последующие три года (1943 – 1945) Германия и Япония были разгромлены и сдались на милость победителей. Решающую роль в этой победе играл Советский Союз, но велика была и роль США и Великобритании.

В 1940-е гг. мир изменился, и капиталистический мир в целом заметно ослабел, а мир социализма значительно укрепился. Но в это же время Соединенные Штаты обрели небывалую ранее силу, они создали самую крупную в западном мире военную машину. Но и Советский Союз, несмотря на разрушения и потери, создал мощную военную машину и обширную систему зависимых от него стран на Западе и на Востоке. Образовались две сверхдержавы, соперничество между которыми определило на долгие годы все главные направления мировой политики. К концу 1940-х гг. военное и политическое могущество СССР и США было примерно равным. Однако промышленное производство СССР составляло в 1950 г. не более 25% от уровня промышленного производства в США.

В 1950-е гг. развитие экономики США происходило весьма быстрыми для капиталистической экономики темпами. По размерам ВВП США дали прирост в это десятилетие, по разным подсчетам, от 35 до 50%. В промышленном производстве капиталистического мира доля США приближалась к 50%, доля ФРГ и Великобритании вместе составляла около 20%, а Японии, как и Франции, – около 5%. Однако Советский Союз в 1950-е гг. развивался гораздо более высокими темпами, чем капиталистические страны. Ежегодный прирост ВВП в эти годы составлял около 11%, и доктор экономических наук из Новосибирска Григорий Ханин называет этот период «десятилетием триумфа советской экономики», даже «советским экономическим чудом»[36].

За десять лет – с 1951 по 1960 г. – ВВП Советского Союза увеличился почти в 2,5 раза. При этом промышленное производство увеличилось примерно в 3 раза, а сельскохозяйственное – на 60%. В 50-е гг. Советский Союз произвел запуск первого в мире искусственного спутника Земли и подготовил полет человека в космос. Советский Союз произвел испытание водородной бомбы раньше, чем это смогли сделать США. С победой на Кубе режима Ф. Кастро влияние СССР расширилось даже на Латинскую Америку. По подсчетам советских экономистов, производство промышленной продукции в СССР в 1960 г. составляло уже не 25, а 50% от уровня США. Во время своего визита в США осенью 1959 г. Н.С. Хрущев не только высказал вполне искренние похвалы США по поводу успехов Америки в промышленности и сельском хозяйстве, но и уверенно заявил, что Советский Союз достаточно скоро догонит и перегонит США в экономическом соревновании. «Мы вас похороним», – заявил советский лидер.

Успехи Советского Союза в 1950-е гг. были велики и очевидны, и уровень жизни населения страны существенно возрос именно в это десятилетие. Были значительно увеличены пенсии для старых людей, наполнились товарами полки магазинов, во всех крупных городах развернулось массовое жилищное строительство, в стране увеличилась рождаемость и уменьшилась смертность. Однако по некоторым, но, как оказалось, очень важным отраслям науки и техники прогресс в нашей стране был минимальным. Именно в 1950-е гг. в мире стали происходить перемены, которые получили вскоре наименование научно-технической революции, и центром этих перемен оказался не Советский Союз, а Соединенные Штаты. Научно-техническая революция – это многосторонний процесс, связанный с разработкой и применением как многих новых материалов, так и новой технологии. Однако важнейшим компонентом этой революции оказалась кибернетика – и как наука, и как техническая практика. Уже в начале 1950-х гг. на рынке США появились первые счетно-вычислительные машины, разработка которых производилась в американском ВПК еще в 1940-е гг. К концу десятилетия в экономике и в военных структурах США работало уже не менее 10 тысяч счетно-решающих устройств – намного больше, чем во всех странах мира, вместе взятых. Советский Союз существенно отставал как раз на этом направлении. Наша страна значительно продвинулась вперед в ядерной физике, в радиоэлектронике, в космических исследованиях. Но Советский Союз значительно отставал в биологии, в химии и в информационных технологиях. Не только генетика, но и кибернетика были объявлены в нашей стране буржуазными лженауками.

1960-е гг. в соревновании между Советским Союзом и США, а также между миром социализма и капитализма оказались едва ли не решающим десятилетием. Для Америки это десятилетие стало временем бурных политических и социальных потрясений. Один из журналистов США назвал позднее эти годы «десятилетием политических убийств, изнурительной войны, горящих городов, студенческих беспорядков и крушения надежд».

Начало десятилетия ознаменовалось резким усилением «холодной войны». За Берлинским кризисом и возведением стены, разделяющей этот город, последовал Карибский кризис, когда Н. Хрущев попытался неожиданным и быстрым установлением на Кубе советских ракет с ядерными боеголовками изменить в пользу СССР стратегическую ситуацию в мире. Джон Кеннеди проявил, однако, хладнокровие, твердость и гибкость в решениях. Вынудив Хрущева демонтировать и увезти с Кубы советские ракеты, Кеннеди дал обязательство уважать суверенитет Кубы, а вскоре подписал с СССР соглашение о прекращении испытаний ядерного оружия. Однако пули наемных убийц вскоре сразили Джона Кеннеди, а еще через несколько лет и его брата Роберта. Был убит и лидер негритянской общины США Мартин Лютер Кинг. В середине десятилетия США начали втягиваться в изнурительный военный конфликт во Вьетнаме, который через несколько лет превратился в большую войну, выиграть которую Америка не смогла, несмотря на очень большие потери и расходы.

В то время как на первых страницах американских газет пестрели сообщения о боях во Вьетнаме, негритянских восстаниях и студенческих беспорядках, сводки экономических обозревателей были далеко не столь удручающими. Темпы развития и промышленности, и сельского хозяйства в США возросли, и в стране наблюдался бум капиталовложений. Научно-техническая революция продолжалась возрастающими темпами и сопровождалась массовым обновлением оборудования во всех отраслях. Прирост промышленного производства в США за десять лет составил 80%. В стране росло число громадных промышленных и финансовых корпораций, многие из которых, создавая филиалы в других странах, превращались в транснациональные корпорации. Быстро развивалось и сельское хозяйство, продукция которого в больших количествах шла на экспорт, в том числе и в СССР. Соединенные Штаты наращивали и производство вооружений всех видов. Юрий Гагарин стал первым в мире космонавтом. Однако конец десятилетия стал в этой области триумфом США – три американских космонавта совершили полет к Луне, и гражданин США Нил Армстронг стал первым человеком, который ступил на поверхность Луны.

В 60-е гг. быстро развивалась экономика и многих менее крупных, чем США, капиталистических стран: Японии, ФРГ, Англии, Франции. В целом объем ВВП девяти стран ЕЭС составил в 1970 г. 63% от уровня США, а Японии – 20%. Марксистский тезис о неизбежном упадке и загнивании капитализма, казавшийся убедительным в первые десятилетия ХХ века, перестал отвечать действительности во второй половине этого века.

Планы развития Советского Союза на 60-е гг. были грандиозными, но реальные успехи оказались весьма скромными. В Программе КПСС, принятой на ХХII съезде в 1961 г., утверждалось, что СССР уже к 1970 г. сможет превзойти США не только по объему ВВП, но и в экономическом отношении, т.е. по производству продукции на душу населения. Этот прогноз был простой экстраполяцией высоких темпов 1950-х гг. на все последующие десятилетия. Однако темпы развития Советского Союза немного снизились еще в 1958 – 1960 гг. и продолжали снижаться в последующие три года. Приросты в сельском хозяйстве и вовсе прекратились. Неурожай 1963 г. из-за отсутствия резервов привел к повсеместному ухудшению продовольственного положения в стране и вынудил СССР к крупным закупкам зерна за границей, главным образом в Канаде и США – впервые за всю историю страны. Общие неудачи в экономике, а также негативные результаты большей части перестроек и реконструкций привели к смещению Н.С. Хрущева. Однако и новое «коллективное руководство» далеко не сразу смогло овладеть ситуацией в экономике. Приросты производства в деревне были по-прежнему очень незначительными, закупки зерна за границей продолжались. Общий прирост сельскохозяйственного производства за десятилетие составил 40%, а промышленного производства – 130%. По советским данным, уровень промышленного производства СССР в 1970 г. составил 70% от уровня США, однако западные оценки были заметно ниже.

Необходимо отметить, однако, что впервые в ходе советско-американского соревнования СССР обогнал США по производству ряда важных продуктов промышленного производства: по добыче угля, железной руды, по производству цемента, тепловозов, тракторов и комбайнов. Однако по производству грузовых машин наша страна отставала от США в 4 раза, по синтетическим материалам – в 8 раз, по производству электронно-вычислительной техники – в десятки раз. По производству бумаги и картона СССР отставал от США в 7 раз, а по производству бытовой техники также в десятки раз. Протяженность железных дорог в США была в 2,5 раза большей, чем в СССР, протяженность автомобильных дорог с твердым покрытием в СССР – в 10 раз меньшей, чем в США. Воздушный транспорт в США перевозил много больше пассажиров, чем советский «Аэрофлот», а по числу установленных телефонных аппаратов СССР отставал от США в 15 раз.

Советский Союз, хотя и с запозданием, вступил в эпоху научно-технической революции. Однако по всем основным данным, которыми можно было бы характеризовать развитие этой революции, СССР отставал от США не только по общим цифрам, но и по темпам прироста. Производительность труда в промышленности СССР составляла не более 45% от американского уровня, а в сельском хозяйстве – не более 20%. СССР отставал от США по расходам на народное образование. Внешняя торговля СССР по общему обороту увеличилась с 10,1 млрд. рублей в 1960 г. до 22,1 млрд. рублей в 1970 г. Однако лишь 20% этого оборота приходилось на развитые капиталистические страны, и главной статьей советского экспорта оставались сырьевые товары. Обострились в 1960-е гг. и внешнеполитические проблемы Советского Союза – в Восточной Европе и на Дальнем Востоке. СССР продолжал форсировать развитие своей армии и военно-промышленного комплекса. Это существенно сокращало возможности вложений в мирные отрасли экономики.

1970-е гг. были в некоторых отношениях крайне трудным десятилетием для Соединенных Штатов. Это было время медленного отступления США с тех позиций в мировой политике и экономике, которые эта страна заняла в первые 20 лет после Второй мировой войны. Поражение и уход из Вьетнама ослабили влияние США во всем регионе Юго-Восточной Азии. Ослабло и влияние США на полуострове Индостан. Особенно болезненным ударом для США был крах монархического режима в Иране. Вооруженные конфликты на Ближнем Востоке привели к значительному повышению цен на нефть и к энергетическому кризису во всех западных странах, который происходил на протяжении всего десятилетия. Ослабли позиции США в Африке. Именно эти неудачи стимулировали в 1970-е гг. процесс разрядки, который хотя и медленно и непоследовательно, но все же происходил в отношениях между Западом и Востоком. Серьезные трудности возникли и перед американской экономикой. Инфляция в США составляла в среднем не менее 8% в год, а безработица не снижалась ниже 1% от общего числа рабочих и служащих. Задолженность американцев по кредитам возросла к 1980 г. до 5 тысяч долларов на одного человека. Увеличилась и задолженность корпораций, а общий государственный долг США возрос до 900 млрд. долларов. На протяжении всего десятилетия сохранялся дефицит бюджета и внешней торговли.

Экономическое и научно-техническое развитие в США продолжалось, хотя и более низкими темпами. США уверенно лидировали в электронике, приборостроении, в нефтехимии, в производстве станков с программным управлением, в массовом производстве технических новинок, в развитии науки и техники и в их практическом применении.

Соединенные Штаты стали первой страной в мире, чей ВВП превысил триллион долларов. Однако общий прирост промышленной продукции составил в 1971 – 1980 гг. около 35%, т.е. снизился до 3% в среднем за год. Такое же снижение приростов ВВП происходило и во всех развитых капиталистических странах: в ФРГ и Англии до 2% в год, в Японии – до 2,8%. Советские авторы торопились заявить, что тот бурный рост капиталистической экономики, который происходил без малого 20 лет, фактически приостановился.

Советский Союз в 1970-е гг. попытался укрепить свое международное положение, однако многое из того, что нашей стране удалось сделать в этом направлении благодаря политике разрядки, было утрачено в конце десятилетия из-за вторжения в Афганистан и из-за кризиса в Польше. Несмотря на договор ОСВ-1 и ряд других соглашений, гонка вооружений продолжалась по нарастающей. СССР освоил производство нового поколения межконтинентальных ракет с несколькими боеголовками и значительно увеличил число кораблей ВМФ, как надводных, так и подводных. Была расширена и советская программа космических исследований. Укрепилась мощь и советских ВВС. Однако огромные расходы на вооружение и содержание почти 5-миллионной армии мешали развитию мирных отраслей. Общий прирост ВВП за десятилетие составил 75% при росте производительности труда на 55%. Прирост производства в сельском хозяйстве составил за десять лет всего 25%. Снабжение городов продуктами питания было неудовлетворительным, и крупные закупки зерна и мясных продуктов за границей продолжались.

В 70-е гг. СССР обогнал США по производству сырой нефти, стали и чугуна, минеральных удобрений, а также по производству хлопчатобумажных тканей, сахара-песка из отечественного сырья, по производству масла и молока, стальных труб, кирпича и некоторых других видов продукции. Советский Союз лидировал в мирном использовании атомной энергии, в технике гидроэнергетического строительства, по передаче сверхвысоких напряжений на дальние расстояния, в железнодорожных технологиях и в технологиях непрерывной разливки стали. Некоторые из экономистов считали, что по объемам промышленного и сельскохозяйственного производства СССР достиг 80% от уровней США. Однако реальные доходы населения СССР оставались много меньшими, чем в США. Очень медленно росла в СССР и производительность труда. Многие из показателей эффективности производства в СССР имели в 1970-е гг. отрицательную динамику. Заметно снижались показатели фондоотдачи и, напротив, возрастали показатели материалоемкости продукции. Было очевидно, что Советский Союз практически исчерпал ресурсы экстенсивного развития промышленного производства и всей экономики. Экономисты отмечали, что в СССР до 40% всех рабочих в промышленности и строительстве работали вручную, главным образом на погрузке, разгрузке и ремонте. Значительная часть продукции советской промышленности отставала по своим качественным характеристикам от аналогичной продукции других стран. Главными показателями успешности предприятий были показатели валовой продукции, а не качества. Эта продукция распределялась или продавалась принудительно по приказу центральных властей и ради формального выполнения плана. Цифры валового производства завышались искусственно, огромными были и все издержки производства. По росту производительности труда в промышленности и сельском хозяйстве Советский Союз отставал и от США, и от Японии, и от всех других крупных капиталистических стран. Между тем все мы помнили слова В.И. Ленина о том, что «производительность труда – это в последнем счете самое важное, самое главное для победы нового общественного строя». Во многих заводоуправлениях висел и большой плакат с цитатой из Сталина: «Себестоимость – зеркало работы наших предприятий». Но главным фактором относительно низкой себестоимости многих советских товаров была не высокая производительность труда, а низкая заработная плата на предприятиях почти всех типов и отраслей.

Начало 1980-х гг. мало что изменило в общей картине экономического соревнования СССР и США, а если что и изменило, то в пользу США, где в это время к руководству пришла новая и весьма энергичная республиканская администрация, возглавляемая Рональдом Рейганом. На этот раз американский лидер открыто и громко заявил о своих стремлениях «похоронить коммунизм», и в первую очередь экономически и политически подорвать силы Советского Союза как «империи зла». И это была не только риторика, а политика, которая требовала адекватного ответа. Между тем советское руководство попыталось ответить на новые вызовы США только наращиванием и без того чрезмерных для нашей экономики военных усилий. Для более разумного ответа на вызовы США у Советского Союза не хватало уже не столько объективных, сколько субъективных факторов. Леонид Брежнев был уже слишком стар для любых начинаний. Юрий Андропов был умнее других, но он был слишком болен и не годился на роль Дэн Сяопина. О Константине Черненко и говорить нечего. Михаил Горбачев, казалось бы, более подходил на роль реформатора, но он не сумел правильно оценить всю глубину и характер кризиса и начал проводить совсем не то лечение и прописывать совсем не те лекарства, которые были бы нужны все еще очень сильному, но очень серьезно больному организму советского государства и общества. Странно, но даже Генри Киссинджер был более точен в своем диагнозе и в своих прогнозах. «Советская экономика, – писал этот политик и дипломат, – находится в экономически безвыходном положении. Управлять большой современной экономикой посредством централизованного планировании – это значит институализировать отсталость и неэффективность. Ирония судьбы состоит в том, что попытка достигнуть всеобщей предсказуемости приводит к совершенно абсолютной произвольности процессов. Там, где менеджеры не могут выбирать ни потребителей, ни способов снабжения, все стимулы находятся на ложном пути. Менеджеры обдуманно занижают свои возможности и способности, чтобы провал в достижении амбициозных целей не отразился на их политической безопасности. Поскольку они не могут влиять на распределение, за исключением бюрократического маневрирования вне экономического процесса, они стремятся накапливать труд и материалы за счет продуктивности – чтобы избежать нехваток, вызванных неожиданными препятствиями, находящимися вне их контроля. Таковы парадоксы советской экономики: недостатки и излишки существуют рядом, а изначально плохие товары производятся без всякого отношения к потребностям ее населения. Это поразительный феномен, когда супердержава, чьи межконтинентальные ракеты пугают весь мир, не может произвести ни одного промышленного продукта, соперничающего с продуктами даже еще недавно развивающихся экономик, вроде Южной Кореи или Сингапура, не говоря уже о зрелых индустриальных демократиях Западной Европы, Японии, Канады и Соединенных Штатов»[37].

Конец 1970-х гг. и начало 1980-х гг. были временем множества прогнозов и оценок, в том числе и по вопросу об итогах экономического соревнования двух систем – капитализма и социализма, или более узко – Советского Союза и США. Успехи Советского Союза были очевидны. Но было также очевидно, что Советский Союз проигрывает это соревнование. Советский Союз уже выдохся, он нуждался в какой-то передышке и перестройке, в глубоком и критическом анализе всего пройденного пути, в объективной оценке образовавшихся диспропорций, в серьезной корректировке дальнейшего движения. Сооруженные в нашей стране общественная и государственная системы оказались очень громоздки и даже неустойчивы. Советский Союз напоминал очень высокое здание с сильно проржавевшими несущими конструкциями и слабым фундаментом. Этими несущими конструкциями здания была КПСС со всеми своими организациями и структурами. Фундаментом же здания была идеология КПСС, которая к середине 1980-х гг. утратила авторитет, ибо наполовину состояла из оказавшихся неточными и неверными формул, из множества невыполненных обещаний. Советский Союз был идеологическим государством, и основой его идеологии было обещание более свободной, более богатой и в материальном, и в духовном отношениях жизни для всех людей. Но именно на этом главном направлении успехи нашей страны были минимальны – и с точки зрения свободы, и с точки зрения духовного богатства, и с точки зрения материального благосостояния. Самые серьезные диспропорции в общественной и государственной системах СССР и в его экономике грозили обрушить все здание, а времени на их исправление, даже на понимание и анализ почти не осталось.

О некоторых диспропорциях в экономике и в общественном устройстве СССР

Экономические проблемы оказались в центре внимания РКП(б) и Советского государства уже в 1921 – 1922 гг. – сразу же после окончания Гражданской войны. Экономика страны была разрушена, заводы и фабрики стояли, почти не работал транспорт, российская деревня давала едва ли половину своей прежней продукции. Мечты о создании в России высокоразвитого индустриального общества, а также мечты о мировой революции не были забыты, но их пришлось отложить ради острейших нужд разоренной страны. Начинать надо было с восстановления мелкого сельского производства, торговли, мелкой и средней промышленности, с восстановления финансовой системы, а также системы железных дорог и связи. Все это делалось на основе новой экономической политики – НЭП, успех которой превзошел все ожидания. К концу 1927 г. в СССР, при совершенно новой политической и социальной структуре общества, были восстановлены в основном дореволюционные уровни промышленного и сельскохозяйственного производства.

После насильственной и жестокой перестройки сельского хозяйства на основе коллективизации большевики направили главные усилия на индустриализацию страны и прежде всего на создание тяжелой индустрии, на производство средств производства, на металлургию и машиностроение, на развитие транспорта, а также на образование – на создание нового человека для нового общества. Воспитание и образование стало к концу 1930 х гг. таким же приоритетом, как и развитие оборонных отраслей промышленности. Уровень жизни населения страны был в эти годы крайне низким как в городе, так и особенно в деревне, в стране шло образование тоталитарной диктатуры, проводились жестокие репрессии. Однако был велик и энтузиазм значительных масс народа и особенно молодежи. Этот энтузиазм, соединившись с подъемом национального духа и опираясь на новую индустриальную мощь страны, позволил Советскому Союзу победить в годы Великой Отечественной войны. Очень многим из нас казалось, что теперь, после войны, жизнь страны и народа должна будет решительно измениться к лучшему. Однако большая часть этих надежд не сбылась. Общий уровень производства был после войны восстановлен быстро, но дальнейшее развитие экономики шло в основном по тем же схемам, что и в 1930-е гг. Преимущество отдавалось развитию тяжелой и оборонной промышленности, созданию атомного и ракетного вооружения. Производство потребительских товаров росло медленно, а сельское хозяйство деградировало. В 1950-е гг. были приняты многие меры по развитию сельского хозяйства и по ликвидации последствий террора 30-х гг. Это позволило избежать массового недовольства населения и сохранить энтузиазм среди молодежи. Однако часть населения страны, включая жителей села и промышленных центров в провинции, уже начинала роптать, так как материальное положение широких масс народа улучшалось крайне медленно. Основной поток средств и в 1960-е гг. направлялся на развитие тяжелой и оборонной промышленности. Не был осуществлен поворот к мирным отраслям производства. Очень медленно развивалось и жилищное строительство. Эти растущие диспропорции между мощным развитием оборонных и космических отраслей и слабым развитием производства потребительских товаров могло быть хотя бы частично преодолено через развитие мелкого и среднего производства, через элементы рыночной экономики, с помощью нового НЭПа или путем создания совместных предприятий с западными фирмами. Такой путь предлагался, хотя и не слишком настойчиво, но он был отвергнут.

Диспропорция между мощным развитием тяжелой промышленности – группы «А» – и слабым развитием производства потребительских товаров – группы «Б» – была в 60 – 70-е гг. главным противоречием советской экономической системы, которое ограничивало рост жизненного уровня граждан. В 1970 г. производство средств производства в СССР превысило довоенный (1913) уровень в 214 раз, а производство предметов потребления возросло в этот же период в 30 раз. В общем объеме продукции промышленных отраслей в 1940 г. производство средств производства составляло 61%, а предметов потребления – 39%. Но в 1982 г. эти показатели составляли соответственно 75,1 и 24,9%. При этом большая часть произведенных в стране средств производства направлялась снова в эту же группу «А» и лишь меньшая шла в группу «Б». Эти соотношения, сложившиеся за столь длительный период, не были признаком здоровья экономики.

Внутри этой общей диспропорции в СССР существовала еще более значительная диспропорция между развитием промышленности и развитием сельского хозяйства. И по общему объему производства, и по техническому уровню, и по уровню подготовки кадров, и по производительности сельское хозяйство в СССР оставалось наиболее отсталой отраслью. За период с 1913 по 1982 г. объемы промышленного производства в СССР выросли примерно в 200 раз, тогда как объем сельскохозяйственного производства увеличился лишь в 3,5 раза. Большая часть этого прироста пришлась на новые и технические культуры. Между тем население страны за эти 70 лет увеличилось со 159,2 млн. человек до 272,5 млн. человек, а численность городского населения – с 28,5 до 176 млн. Об обилии продуктов питания для населения страны даже через 70 лет после Октябрьской революции не приходилось говорить. Во всех отраслях сельского хозяйства было занято в 1982 г. 26 млн. человек, а во всех отраслях промышленности – 37,6 млн. человек. Однако промышленность произвела в этом году продукции на сумму в 715 млрд. рублей, тогда как сельское хозяйство – только на 125 млрд. рублей.

Из других диспропорций советского хозяйства нельзя не отметить чрезмерно высокий уровень расходов советского бюджета на производство оружия. Во все десятилетия после окончания Великой Отечественной войны советский бюджет сохранял многие черты военного бюджета. Точные данные никогда не публиковались, но по косвенным можно составить достаточно ясное представление о масштабах прямых расходов СССР на содержание армии и производство оружия. Советский Союз проводил политику паритета в военной мощи с США, а по ряду позиций и со всем западным миром. Однако общая экономическая мощь СССР была существенно ниже, чем США. Осведомленные экономисты считали, что США тратят на военные цели примерно 10% от своего ВВП, тогда как Советский Союз направлял на военные цели до 40% своего ВВП. Для общего развития экономики это было большим тормозом. В условиях социалистической экономики производство оружия – это паразитическая отрасль. Военные самолеты, ракеты, атомные и всякие иные бомбы, танки и боеприпасы – все это орудия разрушения, эта техника не участвует в процессе расширенного воспроизводства. Содержание миллионных армий исключало огромные массы трудоспособных людей из процесса производства и требовало громадных средств, которые приходилось отвлекать от мирных отраслей. Военный бюджет был необходим для страны в годы войны, но не было никакой необходимости наращивать его и в мирные десятилетия.

Многие из болезненных диспропорций советской экономики определялись не общими проблемами большой политической стратегии, а плохой работой Госплана и Совета Министров СССР в условиях сверхцентрализованной экономики. Так, например, имелась явная диспропорция в производстве всех видов машин и оборудования и запасных частей к ним. Из этого проистекала диспропорция в масштабах производства и ремонта техники. В ремонте многих видов техники было занято больше людей и расходовалось больше средств, чем в производстве этой же техники. Запасные части производились кустарным способом и служили недолго. Серьезный характер имело несоответствие между структурой и инфраструктурой производства. В нашем народном хозяйстве слишком большое число рабочих было занято подсобными работами, в том числе погрузкой, разгрузкой и упаковкой продукции.

Мало кто думал о ликвидации противоречия между расширением автомобильных перевозок в стране и ростом производства как грузовых, так и легковых машин и развитием дорожной сети, особенно дорог с твердым покрытием. С 1940 по 1980 г. грузооборот автомобильного транспорта возрос в СССР почти в 50 раз, тогда как протяженность дорог с твердым покрытием увеличилась в эти же годы только в 8 раз. Особенно плохо обстояло дело с дорогами, которые связывали западные и восточные районы страны. Еще хуже была развита вся система дорог в сельских районах Союза. На селе не развивалась должным образом и вся инфраструктура – склады для хранения урожая и удобрений, элеваторы, ремонтные мастерские для техники и др. Эти противоречия и диспропорции можно перечислять долго. Советский Союз заготовлял в больших количествах древесину. Но уже целлюлозы у нас производилось мало, а еще меньше картона и бумаги, которую приходилось ввозить из-за границы.

На первом этапе индустриализации Советский Союз создавал свои заводы, фабрики, электростанции, опираясь на лучшие в то время достижения западной науки и техники. Промышленное оборудование было тогда главной статьей советского экспорта. В 1970-е гг. Советский Союз по-прежнему ввозил очень большое количество техники, особенно из ФРГ и Японии. Мы покупали на Западе на миллиарды долларов металлорежущие станки, кузнечно-прессовое оборудование, оборудование для электростанций и для металлургических предприятий, бурильные установки, оборудование для химической, текстильной и пищевой промышленности, суда и судовое оборудование и др. И тем не менее уже в 60 – 70-е гг. все более явственно стало намечаться научно-техническое отставание СССР от стран Запада. Советская экономика продолжала двигаться вперед главным образом на путях экстенсивного, а не интенсивного развития. Самые новейшие технологии и материалы применялись в нашей стране главным образом в военной промышленности, а не в гражданских отраслях. Советский Союз не стал лидером в научно-технической революции, хотя ассигнования на науку и образование у нас в стране были очень велики. Так, например, в 1970 – 1982 гг. СССР производил ежегодно по 200 тысяч металлорежущих станков – столько, сколько и США. Но наши станки не могли еще сравниться с американскими по качеству и техническому уровню. Особенно сильным было отставание СССР по производству средств вычислительной техники, промышленных роботов, синтетических смол и пластмасс. За период 1970 – 1985 гг. СССР существенно увеличил расходы на эти отрасли, но даже догнать западные страны уже не мог. В 1980 г. СССР произвел 3,6 млн. тонн синтетических смол и пластмасс, тогда как США в этом же году произвели этих же продуктов 17,2 млн. тонн. В начале 1980-х гг. СССР только приступил к производству электронных калькуляторов, тогда как Япония уже производила до 50 млн. таких калькуляторов в год и притом высокого качества.

Большая часть диспропорций в советской экономике была связана не столько с недостатками ассигнований и средств, сколько с ошибками централизованного руководства и планирования. На протяжении десятилетий у нас в стране практиковался «ударный» метод создания новых промышленных центров. Основное внимание обращалось на строительство главного промышленного объекта. Все остальное, включая жилищное строительство, создание подсобных помещений, дорог, школ, больниц существенно отставало. К тому же отдельные стройки и целые отрасли имели приоритет вне зависимости от текущей экономической обстановки. Ударные методы применялись и в сельском хозяйстве, например при освоении целинных земель. К сожалению, многие приоритеты определялись не общегосударственными, а бюрократическими мотивами. Так, например, Москва и Московская область оказались перегруженными множеством предприятий и научно-производственных объединений, которые могли бы лучше работать в Туле, Томске или Минске. К тому же в стране не было условий для свободного перемещения кадров – рабочих, инженеров, ученых. Многие способные люди из Москвы не хотели переходить на более масштабную работу в провинции, а многие способные люди из провинции не имели возможности работать в «режимной» Москве и в некоторых других крупных городах.

В условиях «холодной войны» и изоляции Советский Союз строил свою экономику как многоэтажную конструкцию с очень разными условиями жизни на разных этажах. Ее первый этаж составляла военная и космическая промышленность. Сюда направлялись лучшие кадры ученых и инженеров. Во многих случаях для развития этих отраслей создавались специальные закрытые города или зоны с особым режимом снабжения. Второй этаж составляла советская тяжелая индустрия, т.е. производство средств производства, металлургия и станкостроение. Предприятия на этом этаже нередко отставали от западных предприятий того же типа на одно «техническое поколение».

На третьем этаже располагались советское автомобилестроение, а также многие отрасли химической промышленности и строительство.

В СССР осуществлялось очень большое по размаху капитальное строительство, и в этой отрасли было занято в 1982 г. 11,3 млн. рабочих и служащих – в 5 раз больше, чем в 1940 г. Однако по техническому уровню, производительности и оплате труда строительная отрасль отставала и от станкостроения, и от ВПК. На третьем этаже располагались и многие другие отрасли, включая транспорт.

На четвертом этаже в советском народном хозяйстве располагались текстильная и легкая промышленность и многие другие отрасли, связанные с производством товаров народного потребления.

К пятому этажу можно было бы отнести всю сферу торговли и обслуживания населения, а также жилищно-коммунальное хозяйство.

На шестом этаже и без лифта, а по другой системе отсчета – на самом нижнем этаже в советской системе хозяйства располагалось сельское хозяйство. Оно отставало от других отраслей и по экономической эффективности, и по технической вооруженности, а также по производительности труда. Советское сельское хозяйство не удовлетворяло ни потребностей города в продуктах питания, ни потребностей самой деревни. К тому же социальный статус колхозника и сельского жителя был ниже социального статуса рабочего и вообще жителя города. Ниже был и общий уровень жизни.

Самым серьезным результатом такого построения советской экономики и самой болезненной ее диспропорцией, но также и тормозом ее развития стал постоянный дефицит товаров и продуктов, предназначенных для удовлетворения потребностей населения страны, включая элементарные потребности в пище, одежде, жилище, не говоря уже о более высоких и сложных потребностях. Этот дефицит не позволял развивать и использовать в должной мере нормальные для любого человека материальные стимулы труда. Трудно было рассчитывать на повышение производительности труда в условиях, когда поощрение за лучшую по качеству и по количеству работу было слишком низким. Заработная плата подавляющего большинства рабочих и служащих в СССР, а также оплата труда колхозников была очень низкой. Это был уровень бедности. Однако даже при таком низком уровне доходов населения народное хозяйство страны не могло удовлетворить реальный платежеспособный спрос. Откладывание денег в сберегательные кассы или «кубышки» отражало не рост благосостояния населения страны, а низкий уровень предложения товаров и услуг. При крайне низком уровне производства самых элементарных потребительских товаров и услуг мало кто мог рассчитывать на развитие более сложных форм потребления.

В Советском Союзе не развивалась индустрия развлечений, не были развиты разнообразные формы туризма и отдыха, крайне убогими были и все области духовной жизни и потребления духовных благ. Иметь собственную автомашину было роскошью, доступной для немногих. О поездках за границу в порядке туризма не приходилось и думать. Даже все формы международного научного и технического сотрудничества были предельно ограничены.

В сложившейся ситуации простое повышение заработной платы не решало никаких проблем, но только увеличивало излишки денег в обращении. При строго установленных государственных ценах увеличение шло не столько в обращении, сколько в сбережениях. Необходимо было параллельное и достаточно быстрое увеличение как оплаты труда, так и производства потребительских товаров. Этот процесс происходил, но очень медленно. Достаточно объективные экономические и статистические исследования показывали, что за 15 лет – в 1965 – 1980 гг. реальные доходы населения СССР возросли в 1,5 – 1,7 раза. Но это был слишком медленный рост, если учесть общий низкий уровень доходов у подавляющего большинства граждан страны. Столь же медленным было и увеличение реальных размеров пенсий и всех других форм и видов социальной помощи. Крайне медленным было и увеличение производства товаров потребления. По данным ЦСУ, в 1965 – 1980 гг. производство предметов потребления, которые давала стране промышленность, увеличилось в 2,5 раза. При этом производство сельскохозяйственных продуктов возросло только на 30%, а общий розничный товарооборот увеличился в 2,3 раза. С учетом роста населения страны, а в первую очередь городского населения уровень потребления, а следовательно, и уровень жизни оставался очень низким. Сумма вкладов населения в сберегательных кассах возросла с 18,7 млрд. рублей в 1965 г. до 156,5 млрд. рублей в 1980 г. В последующие 4 года вклады населения увеличивались ежегодно на 10 млрд. рублей. Но этот рост финансовых резервов у населения свидетельствовал не о росте благосостояния, а о низком уровне производства потребительских товаров и услуг в стране.

Уже приведенных выше фактов и цифр достаточно, чтобы понять, что советская экономика зашла в тупик и утратила многие стимулы для развития. Необходимо было решительным образом изменить приоритеты, поставив на первое место в качестве целей государственного и экономического, а также социального и культурного строительства не нужды военно-политического соперничества, а нужды населения, простых людей, граждан страны. Народу страны было трудно мириться с таким социализмом, который и через 50 – 60 лет после победы социалистической революции не обеспечивал ему достойных условий жизни и работы, вполне доступных при том общем уровне развития производительных сил, который был уже достигнут и в СССР, и во всем мире. Как уже говорилось выше, в странах развитого капитализма только 10% всей экономики составляла военная экономика, т.е. производство оружия и содержание армии и флота.

Общий рост экономики в западных странах в 60 – 70-е гг. обеспечивался в первую очередь за счет роста производства потребительских товаров и в первую очередь за счет роста производства бытовых товаров длительного пользования, легковых автомобилей, за счет туризма и улучшения питания, а также роста такого сектора, как медицинские услуги. Уже в 70-е гг. на Западе стала очень быстро развиваться индустрия информации и знаний. В США производительность труда в сельском хозяйстве была существенно выше, чем производительность труда в промышленности. К середине 1980-х гг. в западных странах индустрия информации составляла до 30% от всего ВВП и удельный вес этого сектора продолжал расти. Какой смысл был в развитии военной индустрии в СССР, если главной опасностью для самого существования Советского Союза как социалистического государства была бедность основной части населения страны?

О бедности народа

Главной экономической проблемой Советского Союза в 1980-е гг. была бедность народа. Основная часть населения страны жила все еще в условиях большой бедности и отнюдь не только по европейским масштабам. Было невозможно объяснить эту бедность иначе как ошибками и просчетами властей. Вся идеология КПСС строилась на обещаниях и гарантиях значительного улучшения жизни. Об этом говорили и писали в программных документах 30-х гг., в 40-х гг. В 1961 г. на XXII съезде КПСС была принята Программа КПСС, в которой всем советским людям гарантировалось изобилие уже через 20 лет. Но 20 лет прошло, а бедность осталась. Она была не столь вопиющей, как в 30 – 40-е гг., но ощущалась субъективно еще сильнее, чем в прошлом. Тогда были не только обещания, но и надежды. Но сегодня обещания были заменены ложью о «развитом социализме», а бедность осталась. Особенно большая бедность была на большей части сельской местности. Наиболее сильно она ощущалась в центральной нечерноземной зоне, а также на северо-западе. Бедной оставалась уральская и сибирская деревня. Бедными были и большинство провинциальных городов. Очень бедными были республики Средней Азии, уровень жизни и доходы здесь были в 2, а то и в 3 раза меньше, чем в Белоруссии и на Украине. Население Москвы и Ленинграда жило лучше, но и здесь жители города во многих отношениях бедствовали. Проблемы с нормальным жильем, получением медицинской помощи, даже с хорошим питанием имелись более чем у 50% жителей столиц. Эта бедность усиливалась и множеством запретов на проявление частной инициативы, а также множеством идеологических ограничений, которые болезненно переживались интеллигенцией. В целом жизнь основной массы советских людей можно было оценить как бедную и лишенную многих стимулов. Конечно, пропаганда рисовала нам еще более тяжелые условия жизни простых людей не только в странах «третьего мира», но и в странах Запада. Но в 80-е гг. в это уже мало кто верил. Конечно, у социалистического строя было много преимуществ. Но в условиях общей бедности и недостатка потребительских товаров реализовать эти преимущества было трудно. Огромная работа по созданию промышленного потенциала: БАМ и Братская ГЭС, оросительные каналы и целина, нефть Сибири и металл Урала, космические успехи и военная мощь страны, – все эти успехи не были выдуманы, это было не мифом и не иллюзией. Но тем более настойчиво возникал вопрос: почему при всем этом люди продолжают по большей части жить в бедности и нищете? Но руководители страны и партии уже не могли ни признать этого факта, ни прямо ответить на возникающие вопросы, ни разработать быстрой и эффективной политики по преодолению бедности. Только лозунг борьбы с бедностью, а не лозунг борьбы с алкоголизмом или ускорения в машиностроении мог как-то укрепить теряющий авторитет и поддержку режим.

Все концепции социализма и XIX, и XX веков, включая марксизм и ленинизм, в конечном счете сводились к обязательствам дать народу, населению страны, пролетариату и крестьянству обеспеченную и свободную жизнь. Все остальные формулы имели уже вторичный характер. Но мир, да и сами мы, видел в повседневной жизни страны по преимуществу бедный и несвободный народ. Именно это рождало протесты и недовольство. Даже демократия имела вторичный характер. При сохранении бедности гласность могла только разжечь недовольство. Постепенное развитие демократии нужно было сочетать с какими-то быстрыми и эффективными мерами по улучшению жизни народных масс. Но ясного понимания необходимости такой политики не было ни у Горбачева, ни у тех людей, которые его окружали. Страна могла бы укрепиться, если бы положение дел для простых людей, для народных масс стало заметно улучшаться. Она могла бы сохраниться и в том случае, если бы уровень жизни хотя бы не стал заметно ухудшаться по сравнению с тем, что был в стране к 1985 г. Но кризис был неизбежен при заметном ухудшении жизни, а развитие гласности, как ни печально это признать, могло бы только облегчить развитие этого кризиса, так как оно открывало широкие ворота прежде всего для критики – и состояния дел в стране, и политики КПСС и ее лидеров.

Советский Союз не претендовал в 50 – 80-е гг. на мировое господство и фактически отказался от идеи мировой революции, хотя его и продолжали в этом обвинять все идеологические противники. Но он не отказался от претензий на мировое лидерство, и эти претензии лежали в основе идеологии КПСС. Советский Союз претендовал на признание того, что наш социалистический строй, «развитой социализм» является наиболее прогрессивной социальной и экономической системой в мире, что именно Советский Союз дает образец, по которому должны будут равняться и все страны «третьего», или развивающегося, мира, и все развитые страны западного мира. Однако мы не могли подкрепить эти претензии реальными успехами и прежде всего успехами в уровнях жизни. И об этом часто писали и говорили наши идеологические и политические противники. Я уже приводил выше некоторые высказывания на этот счет Генри Киссинджера. Другой активный противник России и СССР, Збигнев Бжезинский, писал как раз в начале 1985 г.: «Необычной чертой советских претензий на мировое господство является то, что СССР явно не обладает качествами, которые позволили бы ему занять место Соединенных Штатов в качестве державы номер один. Советский Союз не может осуществлять финансовое лидерство. Его экономика не может служить мощной мастерской и поставщиком технологических новинок для мирового прогресса. Советская массовая культура не пользуется популярностью в мире, а ведущие мыслители и художники бегут из СССР при первой возможности. И если Америка будет по каким-то причинам лишена своего ведущего положения, то СССР не сможет занять ее место. Главная причина этого лежит в самой системе русского коммунизма. Ее бюрократизм, централизация и догматизм в принятии важных решений сдавили социальную и экономическую инициативу до неслыханной степени. В результате все показатели развития, за исключением военных, оказываются средними или ниже того. Решение о производстве какого-нибудь товара, который являлся бы конкурентоспособным на мировом рынке, до сих пор является политическим решением, принимаемым на высшем уровне. Советская экономика в течение многих лет держится на приносимых населением жертвах, несоразмерных ничтожным результатам. Может быть, никогда в истории даровитый народ, обладающий огромными природными ресурсами, не работал так тяжело и так долго, чтобы произвести так мало»[38]. Эти высказывания тенденциозны и субъективны. Но в основном они соответствовали реальному положению дел в СССР и в мире.

Экономическую мощь и экономический уровень стран мира было принято рассчитывать не по общим суммам валового производства, а по производству ВВП на душу населения. Расчеты делаются здесь как по официальным валютным курсам, так и по фактической покупательной способности валют. К относительно развитым капиталистическим странам или вообще к капиталистическим странам экономисты относили 26 стран. Это были страны с «твердой» валютой, и поэтому объемы ВВП на душу населения по официальным валютным курсам практически совпадали с данными, которые были получены по фактической покупательной способности валют. По данным, которые публиковались и в советской экономической печати, объем ВВП на душу населения увеличился в развитых капиталистических странах в период с 1950 по 1976 г. в 3,8 раза и составлял в среднем 5,9 тысячи долларов против 1,55 тысячи в начале этого периода. Список возглавляли в 1950 г. 15 стран, и все эти же страны остались в списке 15 ведущих в экономическом отношении стран и через 26 лет, хотя соотношение между ними несколько изменилось. Ниже приведены на этот счет две достаточно показательные таблицы.

ВВП на душ унаселения в 1950 г.

(в долларах по официальным валютным курсам и в ценах 1970 г.)

Германия в 1950 г. уже начала преодолевать послевоенную разруху благодаря плану Маршалла. Другие страны, воевавшие на стороне агрессивного блока, все еще бедствовали. ВВП на душу населения в Австрии составлял в 1950 г. всего 700 долларов, Италии – 650 долларов, а в Японии – 380 долларов. Средний уровень ВВП на душу населения составлял в 1950 г. в странах Латинской Америки 370 долларов, в Северной Африке и на Ближнем Востоке – 195 долларов, в Южной и Юго-Восточной Азии – 80 долларов.

Через 26 лет положение дел изменилось, и советская печать видела в этом подтверждение закона неравномерности развития капитализма.

ВВП на душу населения в 1976 г.

(в долларах по официальным валютным курсам и в ценах 1976 г.)

Существенно увеличилось производство в Австрии (5410) и в Японии (4935), а также в Италии (3040). Медленно росло производство в Англии (3940), которая сосредоточилась не столько на производстве, сколько на финансовых операциях и недвижимости[39].

Привести аналогичные данные по СССР в расчете на твердую валюту было бы очень трудно. Проводились и у нас, и за границей различные подсчеты по разным методикам. Из этих подсчетов получалось, что в 1950 г. в Советском Союзе ВВП на душу населения составлял от 1000 до 1200 долларов, т.е. находился на уровне послевоенных Франции и ФРГ. К 1976 г. ВВП в Советском Союзе увеличился в 3 раза и составил на душу населения цифру от 3500 до 3800 долларов. По темпам роста мы обгоняли в эти 26 лет и США, и Англию, но существенно отставали от Германии и Японии. По общей величине ВВП на душу населения из 20 главных капиталистических стран Советский Союз обгонял только Италию. Один из американских экономистов-экспертов, Сирил Блэк, из Принстонского университета писал: «В течение почти 50 лет сравнительное положение СССР по комплексу экономических и социальных показателей почти не изменилось. По производству продукции на душу населения (поскольку это возможно определить по имеющимся весьма ограниченным данным) СССР не сумел обойти ни одну страну с 1917 г., за исключением разве что Италии, и те 19 или 20 стран, которые стояли выше России в 1900 и 1919 гг., находятся выше ее и сегодня»[40].

В 1976 г. в Латинской Америке ВВП на душу населения поднялся до 1310 долларов. В Северной Африке и на Ближнем Востоке – до 1350 долларов. В Южной и Юго-Восточной Азии ВВП поднялся до 230 долларов на душу населения.

До конца XX века оставалось 25 лет, и многие страны мира старались пройти эту четверть века как можно более успешно. Далеко не всем это удалось.

Углубление финансового кризиса в СССР

Самым болезненным и неожиданным для руководства СССР и КПСС стало обострение в 1987 – 1988 гг. финансового кризиса, о котором я уже писал выше. У государства не было достаточных валютных средств для оплаты импорта критически важных товаров, а также для продолжения в прежних размерах внешней помощи своим союзникам за границей и для расходов по многим скрытным операциям в рамках советской двойной и тройной бухгалтерии. Между тем новый министр финансов СССР Б.И. Гостев, сменивший неожиданно умершего В.Ф. Гарбузова, предупреждал М.С. Горбачева, что прогнозы финансовой ситуации на ближайшие 2 – 3 года не сулят никаких улучшений. При участии экспертов многих ведомств было принято решение ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О перестройке финансового механизма и повышении роли Министерства финансов СССР в новых условиях хозяйствования». Это решение за № 819 от 17 июля 1987 г. помогло Министерству финансов усилить контроль за более экономным расходованием средств бюджета. Однако никакие бюрократические решения не могли уже изменить неблагоприятное для страны общее развитие финансовой ситуации. Даже по официальной статистике дефицит государственного бюджета, который в 1985 г. составил 1,4 млрд. рублей, поднялся в 1987 г. до 52 млрд. рублей, а в 1988 г. превысил 80 млрд. рублей. Закрывать эту громадную дыру в бюджете было просто нечем. Государство действовало в сложившейся ситуации достаточно примитивно – оно увеличивало выход в обращение ничем не обеспеченных ассигнаций. При жесткой системе ценообразования это приводило к быстрому опустошению прилавков и к скрытой инфляции. По официальным данным, инфляция в 1987 и 1988 гг. составила примерно 7 – 7,5% в расчете на год. Однако реальная инфляция была, несомненно, выше. Многое в финансовых делах СССР было засекречено, а о некоторых тенденциях даже министр финансов СССР Б. Гостев не решался доложить откровенно в директивные инстанции. Так, например, выступая на одной из высоких коллегий, он впервые решился признать, что в СССР существует и скрытый дефицит бюджета, покрываемый заимствованиями из Сбербанка. Это заявление министра произвело замешательство, и Гостев не решился назвать точную и весьма значительную цифру таких заимствований[41]. По официальным данным, внутренний государственный долг увеличился в 1985 – 1988 гг. с 141,6 млрд. рублей до 398,2 млрд. рублей. Были засекречены и цифры государственного внешнего долга, которые, как мы узнали позже, составляли на конец 1988 г. 25 млрд. долларов. Золотой запас Советского Союза, хранящийся в погребах Гохрана, составлял тогда еще 800 тонн золота. Для такой страны, как Советский Союз, внешний долг был еще невелик, но и золотой запас также был небольшим. Самым тревожным были направление событий и ход дел, в которых не было видно никакого перелома. Простые подсчеты показывали, что при сохранении тенденций, взявших верх в 1986 – 1988 гг., уже через два-три года внешний долг возрастет до 100 млрд. долларов, а золотой запас страны иссякнет. И что нужно будет делать дальше? Не оправдывались и надежды на экспорт энергоносителей, так как цена на нефть оставалась низкой. Советский Союз существенно увеличил физические объемы своего экспорта. Если принять за 100 уровень 1980 г., то в 1985 г. он поднялся до цифры 110, а в 1988 г. до цифры 130. Экспорт нефти увеличился со 117 млн. тонн в 1985 г. до 144 млн. тонн в 1988 г. Однако выручка от экспорта в это же время упала с 72,6 до 67 млрд. рублей. Был уменьшен по необходимости и импорт – с 69,4 до 65 млрд. рублей. Однако это сокращение происходило слишком медленно, и общие доходы от внешней торговли быстро и заметно уменьшались.

Ситуация, которая сложилась в финансовой сфере, была тупиковой, и у руководства КПСС не было никакого ясного решения и даже предложений на этот счет. Надо было свертывать антиалкогольную кампанию, и это было сделано как раз в 1988 г. Но быстрых поступлений в бюджет ждать не приходилось. Для восстановления данной статьи дохода требовалось 3 – 4 года. Надо было сокращать военные расходы и прекращать войну в Афганистане. Решения на этот счет также были приняты, но и здесь невозможно было действовать быстро. Надо было вести переговоры и заключать соглашения, экономический эффект от которых мог наступить только через 3 или даже через 5 – 6 лет. Не только военные эксперты, но и экономисты знали, что если дивизия или армия уже создана, то поддержание ее на определенном уровне требует меньше средств и сил, чем расформирование. Военные люди, уволенные в запас досрочно, имели полное право на компенсацию, на трудоустройство и на предоставление жилища по новому месту жительства и работы. Они не могли оставаться жить на советско-китайской границе, в военных городках в Средней Азии или в Восточной Германии. Единственное решение, которое приходило в голову советникам М. Горбачева, состояло в том, чтобы существенно увеличить заимствование валютных средств у западных стран и продолжать эти заимствования еще в течение 4 – 5 лет, пока не будет запущен в ход некий «новый хозяйственный механизм», о природе которого мало кто мог сказать тогда что-либо ясное и определенное. Расхождения были главным образом в том, на что следует потратить заемные средства. Академик Станислав Шаталин, к мнению которого в 1988 г. очень прислушивался М. Горбачев, говорил и писал: «Я думаю, нужно отважиться и взять на Западе кредит, на который надо приобрести новейшие технологии и построить заводы по производству автомобилей и электронной бытовой техники. Разумеется, можно поступить проще – полностью воспользоваться займом для покупки товаров. На какое-то время они ослабят напряженность на рынке, но вскоре дефицит снова возьмет нас за горло, нам понадобятся новые товары, и так до бесконечности. Закупать надо именно технологию и современные мощности и вводить их в наикратчайшие сроки. Я предлагаю импортировать и малогабаритную технику, которая крайне необходима для реализации новых экономических отношений на селе. И уж если СССР спокойно импортирует зерно, мясо, сливочное масло, то не надо скупиться и на импорт лекарств»[42].

От покупки новых технологий и современных мощностей до их эффективной эксплуатации требуется много времени – 10 или 15 лет. А есть ли они у режима Горбачева? Поэтому экономист и писатель Николай Шмелев предлагал идти другим и, как ему казалось, более быстрым путем. Он писал: «Сегодня больше всего нужны не темпы, нужен насыщенный товарами рынок и видимое всем повышение технического уровня и качества нашей продукции. Это и будет успехом нового хозяйственного механизма, успехом перестройки. Необходимо в ближайшее время предпринять экстраординарные усилия для насыщения внутреннего рынка продовольствием и товарами широкого потребления. Существенных сдвигов в работе легкой, пищевой и бытовой промышленности за год-два, по-видимому, не достичь. Индивидуально-кооперативный сектор в городе тоже только-только начинает подавать признаки жизни. Сегодня в решении проблемы насыщения рынка видятся лишь две серьезные возможности с надеждой на быструю отдачу. Это, во-первых, простор товарным, рыночным отношениям на селе, снятие всех – именно всех – административных пут и ограничений в сельском хозяйстве и замена обязательных натуральных поставок денежным налогом. Во-вторых, необходимо изыскать возможности для существенного роста импорта товаров народного потребления. Средства для подобного импорта могут быть получены разными путями: увеличением продажи золота в течение ряда лет, использованием наших валютных резервов, привлечением иностранного кредита. Платежная репутация наша на мировых финансовых рынках весьма солидная, а уровень задолженности страны, несмотря на ее рост в последние два года, минимален»[43].

Как С. Шаталин, так и Н. Шмелев хорошо понимали, что массированные валютные заимствования можно было делать лишь в течение нескольких лет. А что дальше? По их мнению, за эти несколько лет Советский Союз должен осуществить «радикальную экономическую реформу, основанную на революции в отношениях собственности и на глубочайшей демократизации всей нашей жизни» (С. Шаталин), «создать новую хозяйственную систему», «провести несколько крупных акций», «справиться с проблемами научно-технического прогресса», «изменить социальную и духовную обстановку, в которой протекает наша жизнь», «разрешить предприятиям выпускать и продавать людям акции и облигации по высокой ставке дохода», «развить сферу услуг», «высвободить излишки рабочей силы» (Н. Шмелев). Многие из этих предложений были чистой утопией, а у Шаталина просто блефом. Другие предложения были разумны, но они требовали большой работы на протяжении многих лет. В такой работе, как «насыщение рынка» или «овладение проблемами научно-технического прогресса», ничего разумного нельзя было сделать в порядке чрезвычайных мер. Но главным условием выхода из экономических и финансовых тупиков и кризисов, в которые попала страна, было наличие высококомпетентных лидеров. Но именно такой группы лидеров Советский Союз в 1987 – 1988 гг. не имел. И это был наш главный дефицит.

Экономические начинания 1987 – 1988 гг.

Экономический и финансовый кризис развивался в недрах советской экономики достаточно быстро, но до верхов партии и государства сигналы доходили не сразу и в сильно ослабленном виде. Всех обеспокоил, однако, сбой, который произошел в январе 1987 г., когда промышленное производство в стране упало сразу на 6% по сравнению с декабрем 1986 г. Наибольший спад произошел в машиностроении, легкой и химической промышленности и в металлургии. Начались заседания и совещания. Было решено подготовить и провести специальный Пленум ЦК КПСС по проблемам экономической реформы. В комиссию по подготовке Пленума, кроме М. Горбачева и Н. Рыжкова, вошла группа ведущих экономистов страны: А. Аганбегян, Л. Абалкин, Н. Петраков, В. Медведев, С. Ситарян, В. Павлов. Впервые в комиссию такого уровня был приглашен и Г.Х. Попов. Как писал позднее М. Горбачев, «в марте 1987 г. мы наконец приблизились к пониманию того, какой должна быть тактика разработки и проведения экономической реформы». Горбачев признает, однако, что к такому же пониманию тогда еще не приблизились ни Н.И. Рыжков, ни давивший на премьера «мощный директорский корпус». «Стали постепенно возникать представления о главе правительства как о приверженце консервативных взглядов». Николай Рыжков с подобными упреками не был, конечно же, согласен. Вспоминая начало 1987 г., он писал позднее о «реформаторском зуде Горбачева», о «несвоевременности и абсурдности его предложений», о «непонимании существа вопросов и тонкостей экономической жизни». При подготовке к Пленуму ЦК, по свидетельству Н. Рыжкова, «стали четко вырисовываться два крыла: одни – реалисты, прошедшие большую производственную школу, знающие жизнь не по лозунгам, и другие – пришедшие к вершине власти по комсомольско-партийным служебным ступенькам. Первые поддерживали предложения Правительства. Вторые подталкивали генсека к явному развалу экономики. Мы понимали, что если возобладает точка зрения Горбачева, – то экономика начнет рассыпаться»[44].

Пленум ЦК КПСС, состоявшийся в конце июня 1987 г., принял решение «О задачах партии по коренной перестройке управления экономикой». Оно было подкреплено серией законов и постановлений, принятых в самом конце июня 1987 г. Верховным Советом СССР. Нет необходимости подробно говорить сегодня о судьбе всех этих постановлений и законов, которые даже в совокупности не заключали в себе коренной перестройки, ибо не затрагивали ни основных отношений собственности, ни общей системы власти и управления. Однако о некоторых важных экономических начинаниях 1987 и 1988 гг. нужно сказать отдельно.

Только теперь, летом 1987 г., когда экономическое положение в стране стало ухудшаться, а уровень жизни населения начал заметно снижаться, в ЦК КПСС изменили акценты при постановке главных задач. Выступая на Пленуме с докладом, Михаил Горбачев впервые начал говорить о приоритетности для партии решения трех задач: продовольствие, жилье, а также товары и услуги, т.е. материального благосостояния народа. На решение этих задач и были направлены все главные начинания 1987 г.

Еще в конце 1986 г. Верховный Совет СССР отменил все принятые в середине этого же года постановления и указы об усилении борьбы с «нетрудовыми доходами». Был принят Закон «Об индивидуальной трудовой деятельности». Этот закон начал действовать с мая 1987 г. Такой закон был бы очень актуален и в 1947, и в 1967 гг., и только нелепый догматизм мешал в СССР развитию этого небольшого, но крайне важного для населения страны сектора экономики. Даже в Конституции СССР 1977 г. в статье 17 было зафиксировано «допущение в соответствии с законом индивидуальной трудовой деятельности в сфере кустарно-ремесленных промыслов, сельского хозяйства, бытового обслуживания населения, а также другие виды деятельности, основанные исключительно на личном труде граждан и членов их семей». Однако закон на этот счет появился только через 10 лет. Каждый чиновник понимал различие между понятиями «допущение» и «поощрение». Конечно, в разных формах индивидуальная трудовая деятельность существовала всегда. Тысячи женщин, например, в Москве выполняли работу портних и вязальщиц, печатали на машинке, выполняли работу сиделки или няни. Сотни людей принимали заказы на ремонт мебели и часов, на переплет книг, на покупку или продажу книг. По всей стране летом кочевали тысячи небольших строительных бригад. Однако все эти работы составляли теневой сектор советской экономики. Теперь этот сектор выходил на свет и мог существенно расширить свою полезную для людей деятельность. Право людей на труд было расширено, как и общие возможности проявления частной инициативы. Было разрешено открывать частные парикмахерские и косметические кабинеты, фотоателье, даже небольшие кафе и закусочные, консультационные бюро и т.д. Закон разрешал заниматься индивидуальной трудовой деятельностью не только в свободное от работы на государственных предприятиях время, как это было раньше, но и как главным видом деятельности, привлекая себе в помощники членов семьи и друзей, создавая небольшие товарищества и кооперативы.

Очень осторожные, но важные меры были приняты в сфере внешней торговли. Право непосредственного выхода на мировой рынок было предоставлено 20 министерствам, а также 70 крупнейшим предприятиям и объединениям. Со странами СЭВ все крупные предприятия, а также строительные организации могли поддерживать связи и заключать сделки без посредников. В недавнем прошлом даже для покупки пяти вышедших из строя подшипников изготовленного в Польше подъемного крана надо было обращаться не непосредственно к предприятию-изготовителю, а в Министерство внешней торговли СССР.

Были сняты многие, хотя и далеко не все ограничения на право купли-продажи частных домов в сельской местности и в пригородных районах. Еще во времена Н.С. Хрущева были приняты законы, по которым жители городов имели право владеть только одним жилищем – квартирой или домом. Право на приобретение дачи или дома в пригороде было очень большой привилегией для немногих. Опустевшие по разным причинам дома в ближнем и дальнем Подмосковье переходили к наследникам, которые имели право продать их не жителям Москвы, а только не имеющим жилья жителям Подмосковья. К началу 1988 г. в Московской области стояли пустыми или даже полуразрушенными более 35 тысяч домов. Только теперь жителям Москвы предоставили право покупать дома и дачи в Подмосковье и иметь, таким образом, дополнительное жилье.

Постепенно расширялись права промышленных предприятий; на этот счет один за другим были приняты несколько законов. Многие предприятия переводились на почти полный хозяйственный расчет и самофинансирование. Не повсеместно, но все же на многих предприятиях в порядке эксперимента было рекомендовано провести открытый и гласный подбор хозяйственных руководителей с последующими выборами директора завода, фабрики, комбината. Уже первый закон о предприятиях, принятый после оживленного, но хаотичного и поспешного обсуждения, вызвал множество последствий, как позитивных, так и негативных, и было очень трудно вывести какой-то общий его результат. Получив довольно большую самостоятельность, предприятия сразу же сократили производство относительно более дешевой продукции, увеличили фонды оплаты труда, а также цены на многие виды своей продукции, которая пользовалась повышенным спросом. Это было естественным и вполне предсказуемым результатом предоставления права коллективам предприятий бесконтрольно распоряжаться государственными, т.е. «чужими», деньгами. С такими же результатами сталкивались еще югославские реформаторы, стремившиеся перевести все свои главные предприятия на самоуправление и не слишком преуспевшие в этом. При всех разговорах о самостоятельности и коммерциализации предприятий реальной самостоятельности не было, так как вышестоящие ведомства сохранили за собой право размещать на заводах и фабриках государственный заказ в размере до 100% объема выпускаемой продукции. Разница с прежней системой планирования заключалась лишь в том, что ресурсы по госзаказам в централизованном порядке теперь не распределялись. И по смыслу, и по букве нового закона о государственных предприятиях наибольшие права на этих предприятиях получал трудовой коллектив. В законе было прямо сказано, что «на государственном предприятии трудовой коллектив использует общенародную собственность как хозяин». Однако было не ясно, каким образом и с помощью каких средств и каких юридических норм трудовой коллектив может осуществлять эти права. Что делать, если важный для данного предприятия вопрос надо решить быстро, а на предприятии трудятся 30 тысяч человек? «Права есть! – писал один из советских профсоюзных лидеров. – Но как их реализовать?» Ни практический опыт, ни наука, ни текст закона не давали ответа на большую часть возникавших проблем. «Реформа или пародия на нее?» – задавался вопросом экономист Павел Бунич[45].

Закон СССР о государственном предприятии (объединении) был принят Верховным Советом СССР 30 июня 1987 г. Он вступил в действие с 1 января 1988 г. Предполагалось, что в 1988 г. закон будет распространен на 50% предприятий, а в 1989 г. – на остальные. Однако реальные попытки начать работу по-новому были предприняты не более чем на 5 или 10% предприятий. Некоторые из публицистов и историков 1990-х гг. называли данный закон одной из главных причин распада СССР. Анатолий Уткин писал на этот счет: «В ажиотажной обстановке 1988 г. Закон о государственных предприятиях был принят в качестве обязательного на всей территории страны. Идея была простой: каждое предприятие, большое или малое, получало права распоряжения своим бюджетным фондом, что должно было, по мысли реформаторов, повести к более эффективному строительству каждым предприятием своего производства. Но вышла ошибка психологического характера. Не заботясь о неведомом будущем, советские хозяйственники начали процесс удорожания своей продукции, за которым следовало увеличение зарплат без обновления и реструктурирования производства, улучшения качества труда и продукции. Эйфория оказалась короткой. Финансово-промышленные руководители в Москве запаниковали, но было поздно. Да и невозможно было уже представить, что Горбачев свернет свою главную экономическую реформу. Не тот это был человек, чтобы прилюдно признать ошибку. Предоставленные себе, хозяйственники вышли из-под партийно-государственного контроля, сокрушив коммунистическую систему де-факто еще до того, как была продумана реальная альтернатива»[46]. Это ложная картина. Процессов, о которых писал А. Уткин, просто не было. Закон о государственном предприятии не был реализован: он забуксовал еще в 1988 г., а в 1989 г. потерпел фиаско. К концу 1989 г. об этом законе просто перестали вспоминать. Процесс даже «не пошел». В СССР в то время не было инфраструктуры, которая позволила бы предприятиям отправляться в «свободное плавание». Не было посреднических организаций, товарно-сырьевых бирж, не было банков, которые могли бы наладить механизмы закупок сырья и сбыта продукции, получения кредитов и инвестиций. Директора предприятий предпочли не рисковать, стараясь в первую очередь получить по максимуму госзаказ, который служил им гарантией и снабжения, и сбыта. Рыночная система гораздо сложнее системы государственного управления. К тому же рынок не отменяет государственного регулирования, которое должно принимать в расчет интересы всего общества, включая и интересы будущих поколений. В конечном счете Закон о государственном предприятии не улучшил, а ухудшил работу как отдельных предприятий, так и всей системы советского народного хозяйства. Увеличился и дефицит нужных населению страны товаров и услуг, но также и инфляция. Это было результатом чрезмерно поспешного и непродуманного реформирования.

Не были успешными и попытки создания совместных с западными фирмами предприятий. Такие предприятия возникли только в экспериментальном варианте – в Москве, в Эстонии, в Иркутске. Московские станкостроители попытались наладить совместную работу с германскими станкостроителями, эстонские текстильщики и фармацевты попытались наладить сотрудничество с финскими фирмами. Лесопромышленные предприятия Иркутской области создали несколько предприятий по производству пиломатериалов совместно с одной из крупных японских фирм.

К экономическим начинаниям 1987 – 1988 гг. следует отнести и всеобщее увлечение кооперативами. Крупные и уже сложившиеся в рамках административно-командной системы предприятия изменять и реформировать оказалось слишком трудно. Другое дело кооперативы, которые имели в нашей стране столетнюю историю, но влачили теперь жалкое существование. Речь в данном случае идет не о колхозах, многие из которых не только управлялись как государственные аграрные предприятия, но и формально были реорганизованы в совхозы. Я имею в виду промысловую и торговую кооперацию, которая довольно быстро развивалась еще в годы НЭПа. Это развитие было сильно ограничено в 30 – 40-е гг. Но уже в 1950 – 1955 гг. промысловая и сбытовая кооперация начала опять быстро развиваться. На конец 50-х гг. в СССР насчитывалось более 60 тысяч различных предприятий промысловой кооперации, на которых было занято более двух миллионов человек. Однако в 1960 г. по инициативе Н.С. Хрущева началось ограничение, а потом и фактическая ликвидация кооперативной собственности. Колхозы было предложено перевести на статус совхозов, была фактически прекращена и деятельность промысловой кооперации[47].

Выступления в поддержку кооперативных форм собственности и в сельском хозяйстве, и в промышленности, а также в сфере услуг начались еще в 1986 г., в том числе и на XXVII съезде КПСС. В этом же году начали возникать и первые еще достаточно примитивные кооперативы – небольшие пошивочные мастерские, мастерские по ремонту бытовой техники и др. В 1987 г. развитие кооперативов ускорилось. За год в СССР было создано около 15 тысяч кооперативов, которые работали в производстве товаров народного потребления, в торговле, в общественном питании и в сфере услуг. Это движение получило поддержку руководства правительства и партии. На 4-м Всесоюзном съезде колхозников в марте 1988 г. Михаил Горбачев выступил с речью, которая при публикации получила заголовок: «Потенциал кооперации – делу перестройки». Сам этот съезд должен был служить поддержкой кооперативных форм собственности – колхозов в деревне осталось гораздо меньше, чем совхозов. Большим энтузиастом кооперативов стал и премьер Николай Рыжков. Он активно поддержал, в частности, большую клинику-институт по лечению глазных болезней, которая была создана врачом-офтальмологом Святославом Федоровым на основе принципов самоуправления и коллективно-кооперативной собственности. Именно Н. Рыжков в мае 1988 г. делал доклад о развитии кооперации в СССР на сессии Верховного Совета СССР, которая после недолгого обсуждения приняла 26 мая 1987 г. Закон «О кооперации в СССР», определявший место кооперации в экономике страны, принципы и формы деятельности кооперативов.

В 1988 г. кооперативы возникали везде как грибы после дождя. Их численность превысила 100 тысяч, а к концу 1989 г. приблизилась к 200 тысячам. К концу 1990 г. в кооперативах работало около 3 млн. человек, и они производили продукции более чем на 60 млрд. рублей[48]. Многие из олигархов 1990-х гг. начинали свой бизнес именно в кооперативах. Очень много кооперативов возникло в сфере общественного питания, в строительном бизнесе, в торговле, в издательском деле. Даже государство попыталось создать несколько сот кооперативов – для продажи отходов, устаревшей самолетной и военной техники, в том числе и за границу. Однако общих проблем советской экономики кооперативы решить не могли. Даже в самом лучшем для них 1990 г. кооперативы давали не более 3 – 4% всей промышленной продукции СССР и в них было занято около 2% всего экономически активного населения страны.

Говоря о положении дел в сельском хозяйстве, Михаил Горбачев явно отдавал предпочтение колхозам над совхозами. Но он был готов поддержать и некоторые новые формы ведения дел в сельском хозяйстве. Еще в своем докладе на XXVII съезде КПСС М. Горбачев говорил о необходимости развивать в деревне все виды подряда, включая коллективный, семейный и личный. Речь шла о передаче части колхозной или совхозной земли в аренду какому-то коллективу, семье или отдельному фермеру, которые могли бы эту землю более продуктивно использовать. При этом после уплаты аренды или налога новые подрядчики могли свободно распоряжаться плодами своего труда. Сам М. Горбачев опирался в данном случае на опыт корейских овощеводческих хозяйств, который он знал и поощрял в своем Ставропольском крае. Этот опыт слабо распространялся в других областях и краях, и его противники говорили и писали о «прудонистском уклоне» или о «советской столыпинской реформе». Но теперь критика смолкла, ибо надо было поднимать сельское хозяйство всеми возможными способами. Оно топталось на месте уже не одно десятилетие. Страна должна была расходовать ежегодно миллиарды долларов на покупку продукции американских, канадских, европейских, аргентинских и австралийских ферм. Но даже и это не могло избавить советские промышленные центры от постоянного и мучительного для населения дефицита продовольствия. Именно в эти годы некоторые из энтузиастов стали выступать за массированный переход советского сельского хозяйства на фермерские формы хозяйствования. За новую аграрную реформу выступали и академик ВАСХНИЛ В. Тихонов, и писатели А. Ананьев и Ю. Черниченко, и доктор экономических наук В. Узун. «Что же все-таки нужно стране, чтобы получить достаток и раз и навсегда прекратить разговор о хлебе и мясе? – писал Анатолий Ананьев. – Нужен советский фермер. Дайте крестьянину землю, чтобы он сам на ней поставил для себя дом и корнями врос в нее, дайте первоначальную и на льготных условиях ссуду и то, из чего строить – материалы. Пусть он поставит себе усадьбу, где под навесом и в добротном рабочем состоянии держался бы инвентарь и машины. И не надо бояться здесь частной собственности, ибо накопление капитала, в том числе и государственного, зависит от состояния и жизнеспособности крестьянской семьи, мужика, деревни. Дайте нашему крестьянину обустроиться на земле, обосноваться и врасти в нее корнями. В наследство он будет передавать не только дом и всякое иное движимое и недвижимое имущество, но также мастерство хлебороба, привязанность к земле и понимание ее. На земле, знаю, разбогатеть нельзя. Но жить в достатке и удовлетворении можно. Можно созидательным и основательным трудом накапливать ценности, из которых в конечном итоге и складывается экономическое и духовное богатство страны»[49]. Для условий и обстановки конца 1980-х гг. это была, конечно, утопия, ибо для создания крепкого фермерского сословия на советских просторах были необходимы десятилетия. Отдельные фермеры-энтузиасты появились в СССР в 1987 – 1988 гг., и печать активно поддерживала их. Несколько ферм возникло в Московской области, в Поволжье, в Архангельской области. Но даже и через несколько лет фермерский сектор давал стране не более 2% от общего объема сельскохозяйственной продукции.

О состоянии дел в советской экономической науке

Положение дел в советской экономике 1980-х гг. и явный кризис советской модели социализма в целом были сильным ударом и по всей идеологической надстройке советского общества, которая включала в себя как общую концепцию социализма и капитализма, или историю КПСС, так и советскую политэкономию.

Марксистская политическая экономия начиналась в XIX веке как наука, и она достаточно точно и адекватно отражала реальную действительность европейского капиталистического общества. Марксистские концепции движущих сил и классов капиталистического общества, истории и истоков этого общества, предшествующих ему экономических формаций, природы и сущности капиталистической эксплуатации, возникновения частной собственности и товарно-денежных отношений, противоречий и кризисов капиталистической экономики, – все это подкреплялось солидным и убедительным анализом. Именно научность и адекватность марксизма стали причиной его успеха и как политической идеологии. Однако, становясь частью политической идеологии, марксизм стал довольно быстро утрачивать свои качества строгой научности. Научные дисциплины и идеологические доктрины развиваются по разным правилам и законам. Утверждение о научности марксизма в XX веке было по большей части просто лозунгом, ибо марксизм, а также марксистская политэкономия были все менее и менее способны объяснить реальные процессы экономического развития в мире, которые происходили отнюдь не в соответствии с марксистскими догмами.

В конце XIX и в самом начале XX века В.И. Ленин попытался нарисовать картину развития капитализма в России. Он внимательно следил и за теми глобальными изменениями, которые происходили перед Первой мировой войной в мире капитализма. Многие предсказания В.И. Ленина относительно общего кризиса капитализма и империализма, относительно неравномерности развития капиталистических стран, а также судеб колониального мира и другие сбылись с большой точностью. Однако никто даже из самых известных теоретиков марксизма и ленинизма не смог предсказать пути развития капиталистического мира во второй половине XX века. Политическая экономия капитализма в эти десятилетия все более и более утрачивала черты научной доктрины и не могла адекватно отразить и объяснить реальности капиталистического мира и все более глобальной рыночной экономики.

В отличие от политэкономии капитализма, политэкономия социализма никогда не была научной дисциплиной, но с самого начала стала частью советской идеологии или научного коммунизма, марксизма-ленинизма, – название этой идеологии менялось, но существо менялось мало.

Представления В.И. Ленина о принципах и путях экономического строительства в только что возникшей Советской России были крайне примитивны и абстрактны. В экономике России в 1917 – 1918 гг. царили хаос и произвол. Коммунистические субботники и террор продотрядов, запрещение торговли и стремительное развитие черного рынка, пайки, карточная система, продразверстка, крушение финансовой системы и банков – вся эта картина разрухи не имела никакого отношения ни к социализму, ни к политической экономии социализма. Переход к НЭПу был тогда вынужденным отступлением к рыночным отношениям с целью сохранения власти, он не был продиктован никакими научными соображениями или экономическим анализом. Ленин сам плохо понимал, что происходит в стране и что надо делать, чтобы наладить положение дел в экономике. Почти все документы Ленина 1920 – 1921 гг. – это смесь реализма, прагматизма и догматизма, а не начатки какой-либо ясной концепции политической экономии социализма. Показательно в этом отношении одно из писем Ленина в специальную комиссию по отмене денежных налогов в ноябре 1920 г.: «Переход от денег к безденежному продуктообмену бесспорен. Чтобы этот переход был успешно завершен, надо, чтобы был осуществлен продуктообмен (не товарообмен). Пока мы не в силах осуществить товарообмен, т.е. давать крестьянству промпродукты – до тех пор крестьянство вынуждено оставаться при обломках товарного (а следовательно, денежного) обращения при суррогате его. Отменить суррогат (деньги), пока крестьянству не дали еще того, что устраняет необходимость в суррогате, экономически неправильно. Надо это обдумать очень серьезно»[50]. Экономические отношения в Советской России и СССР в 1922 – 1923 гг. складывались по большей части стихийно. Ленин только начинал изучать возможности и роль кооперации в экономике, возможности и роль мелкого крестьянского хозяйства, частной собственности, денег и торговли. Для управления национализированными предприятиями создавались громоздкие тресты. Обсуждались и возможности привлечения в добывающие отрасли России иностранного капитала. Все наиболее крупные начинания последующих десятилетий, включая коллективизацию, индустриализацию, электрификацию, проводились не на основе каких-то научных концепций и обоснований, а на основе субъективных и произвольных решений партийных вождей. Наука должна была объяснять уже принятые и проводимые в жизнь решения. Мало чем смогли обогатить политическую экономию социализма и такие деятели партии, как Н. Бухарин, Л. Троцкий, Л. Серебряков, Г. Сокольников, А. Рыков, а также И. Сталин. Только в конце 1940-х гг. стали возникать первые схемы учебника по политической экономии социализма. Позднее такой учебник был создан. Появились кафедры и институты, факультеты и отделения в разных академиях, которые призваны были развивать политическую экономию социализма. Однако все это было суррогатом научного знания. Самые титулованные из академиков-экономистов в лучшем случае могли играть роль советников для членов Политбюро и для секретарей ЦК КПСС. Призывы к «перестройке» застали все крупные коллективы ученых-экономистов врасплох, и они так и не смогли разработать и предложить никакой новой экономической концепции демократического социализма.

Первым ответом советской экономической науки на призывы о перестройке были поиски всего того, что было сказано у Маркса и Энгельса о товарно-денежных отношениях и о рынке. Ученым надо было опереться на какие-то слова и положения отцов-основателей доктрины. Но Маркс и Энгельс писали о рыночных отношениях только применительно к капитализму и были уверены в том, что «в обществе, основанном на началах коллективизма, на общем владении средствами производства, производители не обменивают своих продуктов; столь же мало труд, затраченный на производство продуктов, проявляется здесь как стоимость этих продуктов»[51]. Среди значительной части теоретиков социал-демократии существовало убеждение, что вся политэкономическая наука – это наука о функционировании капиталистического товарного общества и поэтому в социалистическом обществе такая наука вообще не нужна. Не только Роза Люксембург и Николай Бухарин писали, что конец капиталистического товарного общества будет концом и политической экономии. В.И. Ленин возражал против этого, но не слишком уверенно. Конечно, ни денег, ни ценных бумаг, ни торговли, ни эксплуатации, ни наемного труда при коммунизме не будет. Но надо будет все-таки определять пропорции в производстве и воспроизводстве, а это сможет делать лишь экономическая наука[52]. В 1921 – 1922 гг. В.И. Ленин много писал о торговле, о хозяйственном расчете, о стабилизации денежного обращения. Однако речь шла в данном случае не о социалистическом обществе, а об обществе переходном, которое сохраняет внутри себя элементы капиталистического товарного общества.

Руководить народным хозяйством и экономикой страны без экономических наук и объединяющей их политэкономии оказалось делом невозможным. Выступая против «буржуазной» экономической науки, прибегая к жестоким репрессиям против многих самых значительных российских экономистов, советская политическая экономия все же появилась на свет, вместе с советской философией и научным социализмом. Объединявший все эти три направления марксизм-ленинизм был уже продуктом сталинского времени, и главным источником новых идей для него стали выступления и работы самого И. Сталина. В решениях ЦК ВКП(б) середины 30-х гг. предлагалось создать не только новый учебник по истории ВКП(б), но и учебник по политической экономии как капитализма, так и социализма. «Краткий курс истории ВКП(б)» появился, как известно, в 1938 г. Однако создать такой же «Краткий курс» по экономике социализма не удалось, и прежде всего из-за непонимания проблем рынка, товарных отношений и закона стоимости при социализме. Официальное признание товарно-денежных отношений и закона стоимости при социализме произошло лишь в 1951 – 1952 гг. во время организованной в ЦК КПСС экономической дискуссии, итоги которой были подведены самим Сталиным в его брошюре «Экономические проблемы социализма». Кто мог оспорить тогда положения Сталина об основных законах социалистической экономики? Какие-то новые дискуссии в советских экономических науках происходили, как известно, и во времена Н.С. Хрущева, и во времена Л.И. Брежнева. Однако они не слишком далеко продвинули весь комплекс этих наук. Результатом этого была полная беспомощность всех главных коллективов, которые претендовали в СССР на лидерство в экономической науке. Громче других звучали в 1986 – 1988 гг. не голоса наиболее маститых и ведущих ученых экономистов, а не обремененных званиями, да часто и ответственностью, молодых научных работников, писателей, публицистов, отдельных хозяйственников. Мы мало что знали о предложениях такого крупного ученого-экономиста, как академик Ю.В. Яременко, но мы много слышали о Ларисе Пияшевой, Гаврииле Попове, Николае Шмелеве, Александре Ципко, Григории Явлинском, Владимире Селюнине и других.

Не находя опоры в классических текстах, советская экономическая наука начала осторожно продвигаться в решении проблемы: как совместить приверженность к социализму с продвижением в нашу экономику и в нашу действительность рыночных отношений?

Проблема была не только в признании возможности товарно-денежных отношений и рынка при социализме. В Советском Союзе были деньги, были магазины и колхозные рынки, мы все что-то покупали и продавали. СССР вел торговлю с другими странами. Но это были товарные и денежные отношения «особого рода» – без частной собственности и без капиталистов. Однако эффективное развитие рыночных отношений было невозможно без допущения частной собственности – в том числе и на средства производства. Если можно было создавать кооперативы и заниматься индивидуальной трудовой деятельностью, то почему нельзя было создать, например, небольшое частное предприятие с 10 – 20 работниками или частный магазин? Почему никто не мог купить в собственность грузовик или трактор? Простой здравый смысл показывал, что все это может существенно улучшить жизнь населения страны и решить множество проблем, которые невозможно эффективно решать на основе только социалистических форм собственности. Почему нельзя было пойти хотя бы на ту степень конвергенции капиталистических и социалистических отношений и форм собственности, которую уже допустил в своей экономике коммунистический Китай? Разве нельзя было то общее соревнование между миром социализма и капитализма, которое разворачивалось на протяжении нескольких десятилетий на мировой арене, дополнить соревнованием капиталистической и социалистической форм собственности и внутри самих социалистических стран? Да, конечно, такое допущение частной собственности в экономике СССР противоречило догмам марксизма. Конституция СССР признавала возможность существования в стране только трех видов социалистической собственности: государственной, или общенародной, колхозно-кооперативной, а также собственность общественных организаций. Вне социалистической собственности могла существовать только личная собственность граждан, и ее характер и размеры весьма строго оговаривались. Так, например, в личной собственности граждан мог быть лишь один жилой дом. Предполагалось, что всякая частная собственность или слишком большая личная собственность будет наносить ущерб интересам общества. Но это положение ничем, кроме догмы, не было обосновано. Однако даже в научных дискуссиях перешагнуть эти устоявшиеся догмы почти никто не решался. Самым смелым казалось предложение тех экономистов, которые предлагали в Советском Союзе середины 1980-х гг. ввести некую модернизированную систему НЭПа начала 1920-х гг. Все-таки НЭП был освящен авторитетом самого В.И. Ленина!

Понятия частной собственности, как и понятия эксплуатации и капитализма, не были ясно определены в советской политэкономии. Не было четких определений этих понятий и у самого К. Маркса. Частная собственность сразу же определялась как несправедливая система экономических отношений, ведущих к эксплуатации, и ей, естественно, противопоставлялась справедливая система общественной собственности, в рамках которой эта эксплуатация якобы исключалась. Но не в абстракциях, а в реальной действительности положение дел было очень часто совсем иным. На одинаковых по технологии и производительности металлургических заводах в СССР и в США рабочие могли получать совершенно разную заработную плату и иметь очень разный уровень жизни – гораздо более высокий в США и более низкий в СССР. При этом, однако, выходило так, что американские рабочие – это люди, которых жестоко эксплуатируют, а плохо обеспеченные советские рабочие – это свободные работники социалистического общества. Во многих случаях отчуждение рабочих от средств производства было в Советском Союзе таким же большим, как и в США или Германии, а если говорить о небольших и средних предприятиях, то и гораздо большим. Даже имущество парикмахерских принадлежало у нас в стране не конкретному парикмахеру, а тресту, который мог объединять и сотни парикмахерских, и десятки столовых или химчисток.

В дискуссиях, которые вспыхнули на страницах советских экономических и общеполитических журналов, начало оспариваться и общее негативное отношение советской экономической науки к понятию конкуренции, которая в западных странах считалась главным мотором научно-технического прогресса. В СССР такой конкуренции быть не могло, так как при монопольной собственности государства на все предприятия каждое из них получало свой строго определенный рынок сбыта и могло уже не слишком беспокоиться за свое будущее. Нововведения в такой системе также были чаще всего предметом инициатив сверху и были включены в планы научных разработок.

Пересмотреть принятые в классическом марксизме и в классическом ленинизме понятия рынка, конкуренции, частной собственности, отчуждения, эксплуатации, товарно-денежных отношений – и сделать все это в рамках самого марксизма и ленинизма – оказалось просто невозможным. Создать какую-то новую концепцию социализма, опирающуюся не на абстрактные построения XIX века, а на реальную действительность XX века, – на решение такой задачи никто не отважился, никто к этому не был готов, да и не было способных к решению подобной задачи людей ни в Политбюро ЦК КПСС, ни среди академиков-экономистов АН СССР. В этих условиях все громче и громче стали звучать голоса о возвращении к рынку и частной собственности в их традиционном смысле. К. Маркс, мол, ошибался, его концепции оказались в свете опыта XX века неверными, и советские экономисты должны перейти от Маркса к Милтону Фридману. Именно этот американский экономист, считавшийся создателем концепций монетаризма в политэкономии, Нобелевский лауреат 1976 г., стал в конце 1980-х гг. наиболее авторитетным экономистом для большой и активной группы молодых советских экономистов. Именно эти экономисты выступили на первый план в 1991 г., когда начал разрушаться уже и весь Советский Союз, а также КПСС. В 1987 – 1988 гг. они выступали еще только на разного рода семинарах или как публицисты в литературных и популярных журналах. В рамках официальной иерархии во главе экономической науки продолжали оставаться академики и члены-корреспонденты из Академии наук, которые возглавляли несколько институтов по отраслям экономики. Здесь не было тупых догматиков, не было и ярых радикалов или приверженцев монетаризма. Еще в начале 1987 г. здесь попытались создать некую эклектичную новую модель и прогноз развития советской экономики на каких-то новых началах. Подготовленный документ имел название: «Целостная концепция перестройки хозяйственного механизма в условиях перевода экономики на интенсивный путь развития». На реальную практику экономического управления эти концепции повлияли мало, и дело кончилось тем, что академик Леонид Абалкин был назначен вице-премьером Советского правительства и первым заместителем Николая Рыжкова. Однако остановить развитие кризиса советской экономики и общего кризиса советской модели социализма эти административные перестановки и эти половинчатые и не вполне убедительные концепции уже не могли. В 1989 г. этот кризис только углубился и обострился, а в 1990 г. вступил в фазу распада – как экономики, так и политической системы социализма. Этот распад завершился уже к концу 1991 г. Теоретически этот распад и крах не были неизбежны, однако для глубокого и смелого маневра у руководства КПСС уже не было ни сил, ни времени, ни политической воли, ни понимания обстановки. Об этом можно судить, обращаясь не только к экономическим, но и к политическим реальностям 1987 – 1988 гг.

Глава третья

УГЛУБЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА В СССР И КПСС

Серьезное ухудшение экономической ситуации в СССР, рост недовольства в широких массах населения, неудачи в обосновании и разработке экономических реформ – все это вынуждало руководство КПСС и самого М.С. Горбачева искать выход из тупиков первых лет перестройки в углублении политических реформ и в расширении идеологического плюрализма. На первый план уже в первые месяцы 1987 г. стали выдвигаться лозунги гласности, демократии и нового мышления. Такой поворот в политике руководства КПСС был с воодушевлением встречен всеми почти кругами и группами советской интеллигенции: учеными и писателями, работниками печати и телевидения, художниками и режиссерами, артистами и музыкантами. Иные настроения, однако, вызывал новый поворот в недрах партийного аппарата и в органах власти, отвечавших за идеологию и государственную безопасность. В такой стране, как Советский Союз, именно идеологическая монополия и монополия на информацию являлись главным источником и основой монопольной власти КПСС. Михаил Горбачев не слишком хорошо понимал взаимоотношение между идеологией, информацией и властью в СССР, и он не справился с задачами по реформированию самой идеологии КПСС. В конечном счете идеологические процессы, как и процессы демократизации, вышли из-под контроля ЦК КПСС, и это привело к углублению политического кризиса в СССР и КПСС. Следует рассмотреть подробнее некоторые из деталей и проявлений этого кризиса.

Об освобождении политических заключенных

По данным как западных, так и нелегальных советских правозащитных организаций, в СССР к концу 1986 г. в тюрьмах и трудовых лагерях находилось около тысячи «узников совести», т.е. политических заключенных, и судьба многих из них вызывала тревогу. Эта тревога усилилась после того, как мы узнали о смерти известного правозащитника Анатолия Марченко. Рабочий из Сибири, он оказался в мордовских лагерях еще в конце 1959 г. после неудачного побега за границу. Освободившись из лагеря, он написал книгу «Мои показания», обстоятельно описав в ней порядки в советских тюрьмах и лагерях 60-х гг. Теперь он снова был в заключении – в Чистопольской тюрьме и в условиях строгой изоляции; даже свидания с женой, Ларисой Богораз, были ему запрещены. А. Марченко, тяжело больной и избитый надзирателями, объявил бессрочную голодовку, требуя свидания с женой и наказания виновных в его избиении. Но никто не собирался выполнять эти требования, и состояние узника быстро ухудшалось. 8 декабря 1986 г. А. Марченко умер в тюремной больнице в возрасте 48 лет. Его смерть вызвала протесты во всем мире, и это ускорило пересмотр дел и судьбы других политических заключенных. Первым было решено освободить академика А.Д. Сахарова. 14 декабря 1986 г. в квартире ссыльного академика в г. Горьком был установлен телефон, а 16 декабря раздался первый звонок. Михаил Горбачев лично сообщил опальному академику о прекращении его ссылки и о помиловании его жены Е.Г. Боннэр. «Возвращайтесь к патриотическим делам», – сказал генсек. На следующий день в Горький приехал президент АН СССР Г.И. Марчук, также физик, чтобы обсудить с Сахаровым детали его работы в Москве. Общественность узнала обо всем этом 19 декабря – на пресс-конференции, которую проводил заместитель министра иностранных дел СССР В.Ф. Петровский и которая была связана с проблемами ядерного оружия. 23 декабря 1986 г. большая группа ученых, небольшая группа правозащитников и друзей, некоторые официальные лица и более 200 иностранных корреспондентов встречали Сахарова на Ярославском вокзале в Москве. В своем кратком выступлении А.Д. Сахаров сказал, что он не изменил своих взглядов, что он возобновит не только работу в Академии наук, но и правозащитную деятельность, а также будет бороться против необъявленной войны в Афганистане.

Уже через несколько дней после освобождения Сахарова был освобожден из лагеря Мустафа Джемилев, известный борец за права крымско-татарского народа. В последующие недели освобождения политзаключенных шли одно за другим. Были освобождены врач-психиатр А. Корягин, священник Глеб Якунин, журналист Лев Тимофеев. Были освобождены лидеры небольшого свободного профсоюзного объединения Л. Волохонский и В. Сквирский, врач и поэт В. Некипелов, белорусский публицист М. Кукобака, а также многие латышские, эстонские и украинские диссиденты, обвиненные в национализме. Торжественно встречали в Москве активиста еврейского движения И. Бегуна, а также издателей независимых информационных бюллетеней С. Григорянца и Ю. Шихановича. В Сочи вернулся ветеран войны А. Чурганов, многие годы боровшийся против коррупции местных властей и критиковавший Л.И. Брежнева как «плохого ленинца». В Куйбышев вернулся основатель независимой марксистской группы Г. Исаев. К концу весны 1987 г. этот список насчитывал уже более 200 имен. Однако это освобождение правозащитников не было еще полным и безусловным. Оно не сопровождалось реабилитацией. Напротив, от каждого из недавних политических заключенных требовали написать просьбу о помиловании и обещание не возобновлять прежней «антисоветской деятельности». Многие от этого решительно отказались, и их освобождение было задержано. По данным самих правозащитников, даже в мае 1987 г. в тюрьмах и лагерях содержалось еще около 300 – 400 человек, осужденных по статьям 70 и 190 УК, т.е. по политическим мотивам. Почти все они были освобождены только в конце 1987 г. в связи с амнистией, объявленной по случаю 70-летия Октябрьской революции.

Большая часть диссидентов, освобожденных в самом конце 1986 г. и в первые месяцы 1987 г., возобновила свою правозащитную деятельность, лишь немногие предпочли эмигрировать. Значительная часть недавних узников высказывали, хотя и не безусловно, поддержку новой политике Михаила Горбачева. «Я хочу того же, что и Горбачев, – сказал в одном из интервью А.Д. Сахаров, – но только быстрее». С новым 1987 г. были связаны поэтому многие надежды.

Первые формулы и первые шаги «нового мышления»

На конец января 1987 г. был назначен очередной Пленум ЦК КПСС, который должен был обсудить проблемы кадровой политики партии. Подготовка к пленуму началась еще с ноября 1986 г. Михаил Горбачев, однако, хотел значительно расширить масштабы обсуждения и предложил рабочей группе ЦК готовить доклад генсека под названием «О перестройке и кадровой политике». В рабочую группу вошли А.Н. Яковлев, В.А. Медведев, Г.П. Разумовский, А.И. Лукьянов, В.И. Болдин, Н.Б. Биккенин. Вместе с ними работали и помощники Горбачева И.Т. Фролов, Г.Х. Шахназаров и А.С. Черняев. Именно эти люди составляли в 1987 – 1988 гг. некий «идеологический штаб» при Генеральном секретаре ЦК КПСС. Подготовленные тексты доклада затем подробно обсуждались вместе с самим Горбачевым в его резиденции в Завидове. По свидетельству как Г.Х. Шахназарова, так и В.А. Медведева, в этих итоговых обсуждениях почти всегда принимала участие и Раиса Максимовна Горбачева, которая не только угощала всех присутствующих чаем и топленым молоком, но и внимательно читала каждую из страниц будущего доклада и делала много придирчивых замечаний. Это вмешательство жены М. Горбачева в подготовку самых важных партийных документов было странным, непонятным, а временами даже оскорбительным для самых видных членов партийного руководства. В.И. Болдин, долгое время руководивший канцелярией и личным секретариатом генсека, писал позднее: «Со временем Раиса Максимовна стала постоянным участником подготовки материалов к съездам и конференциям партии. Иногда я чувствовал, как неудобно Горбачеву, когда редакция двух членов Политбюро ЦК А.Н. Яковлева и В.А. Медведева отвергалась только потому, что супруга вносила коррективы в тексты. Яковлев при этом негодовал и что-то тихо шептал, изредка поглядывая на меня. Медведев крутил головой, ища сочувствия и стараясь отстоять свою редакцию. Но все было напрасно. «Домашняя» редакция оставалась, особенно если это касалось вопросов идеологии и культуры. На протяжении многих лет Раиса Максимовна правила не только домашним хозяйством, но и всем балом перестройки. Она участвовала в формировании политики, где это, разумеется, было возможно, и в расстановке кадров. Из-за своего довольно мягкого характера и неспособности настоять на своем Горбачев часто находился под влиянием решений супруги»[53].

Многие считали Пленум ЦК КПСС, состоявшийся 27 – 28 января 1987 г., настоящим началом перестройки, «прорывом в демократию», первым крупным шагом к «новому мышлению» и гласности[54]. В этих утверждениях есть и элемент истины, и элемент преувеличения. Гласность и демократизация входили в жизнь страны и партии постепенно и очень часто под давлением как снизу, так и извне. Многие из перемен в этом направлении определялись силой обстоятельств и слабостью руководства. Освободив политических заключенных, было невозможно заставить их молчать или «идти в ногу». Так, например, А.Д. Сахаров сразу же после возвращения в Москву начал давать разного рода интервью, для него были устроены несколько раз телемосты с США, Канадой, ФРГ. К Сахарову на квартиру приезжали не только послы большинства западных стран, но и видные политики, приезжавшие в СССР для того, чтобы оценить на месте масштабы перестройки. Некоторые из этих людей, как, например, Генри Киссинджер и Сайрус Вэнс, встречались как с М. Горбачевым, так и с А.Д. Сахаровым. Проблема состояла в том, что и гласность, и демократизация открывали в первую очередь возможности и каналы для критики, и критики обычно очень острой. Новых и конструктивных идей было не так уж и много, а критика звучала все громче и громче, и на нее далеко не всегда можно было найти убедительный ответ. Надо было изменять и внешнюю политику страны на многих направлениях, и в первую очередь начинать подготовку к выводу советских войск из Афганистана. Это было трудно сделать, не подвергая критике решения 1979 г., хотя одним из главных творцов советской внешней политики был А.А. Громыко, все еще входивший в состав высшего советского руководства.

Сложность и противоречивость ситуации 1987 г. отразились на стилистике доклада и выступлений на январском Пленуме ЦК КПСС. Михаил Горбачев говорил, казалось бы, очень решительно, но также и очень неконкретно. Он заявлял о необходимости «коренных реформ» и «революционного поворота», но тут же сетовал, что «изменения к лучшему происходят все еще слишком медленно», что решительного поворота еще нет, что «дело перестройки оказалось более трудным, а причины накопившихся в обществе проблем – более глубокими, чем это представлялось нам раньше». Генсек замечал, что ему трудно опираться на аппарат партии, особенно на «среднее звено» партийного руководства, которое «продолжает жить прошлым» и «остается на обочине перестройки». Горбачев «с полной откровенностью» говорил о пороках и недостатках эпохи застоя. Но вся эта критика звучала приглушенно, докладчик не указывал реальный адрес своей критики. Были нарушения «партийной этики», «не было притока свежих сил», руководство партии оказалось «вне контроля и критики», «мир показного благополучия и мир реальностей расходились друг с другом». Это было интересно, но эту критику можно было игнорировать. Говоря об «уходе из обществоведения творческой мысли», об «авторитарных оценках, которые становились непререкаемой истиной», Горбачев задевал и режим Сталина, но все это также звучало неконкретно. Можно было критиковать и более резко и более конкретно. Горбачев предложил подумать об изменении порядка выборов в партийные органы – ввести при выборах руководителей партии «открытые списки» и тайное голосование, т.е. предлагать для выбора больше кандидатур, чем нужно в самом партийном органе. Но это было тогда лишь общим пожеланием, которое попытались провести в жизнь только в 1988 г. при выборах делегатов на XIX партийную конференцию. Но дело было не только в порядке выборов. Кадры партии были крайне бедны самостоятельными и самостоятельно мыслящими людьми – снизу доверху, но их обновление не могло быть быстрым делом, так как вторые и третьи секретари обкомов партии были чаще всего не лучше первых.

В общих чертах Горбачев говорил и об изменении порядка выборов в советские органы власти. Эта мысль возникла у Горбачева еще в 1986 г., и теперь он ее излагал в общей форме. Главное предложение состояло в том, что надо избавиться от порочной практики «выборов без выбора» и предлагать при выборах в Советы разных уровней не одного, а нескольких кандидатов, хотя и из одного «блока коммунистов и беспартийных». Речь не шла о разрешении оппозиции или о плюрализме. Принцип выборности Горбачев предлагал распространить также на руководителей предприятий, цехов, отделений, участков, ферм и звеньев, мастеров и бригадиров. Это было бы шагом вперед в развитии производственной демократии. Однако одна лишь система выборов ничего не могла решить, надо было много поработать над изменением атмосферы и политической культуры в обществе. Председатели колхоза всегда избирались в СССР на общих собраниях колхозников. Но почти всегда это было простой формальностью, так же как и выборы заведующего кафедрой, директора НИИ или президента всей Академии наук СССР. Горбачев предложил провести в 1988 г. Всесоюзную партийную конференцию: при тех изменениях, которые происходили в политике и в кадрах партии, проведение большой партийной конференции казалось многим лидерам КПСС желательным или даже необходимым.

Январский Пленум произвел ряд изменений в составе высшего руководства ЦК КПСС. Ушел на пенсию 75-летний Динмухамед Кунаев, член Политбюро и руководитель Казахстана. На пенсию ушел и 73-летний секретарь ЦК Михаил Зимянин, который занимался проблемами международных отношений и идеологии. Секретарь ЦК А.Н. Яковлев стал кандидатом в члены Политбюро. Он становился теперь главным в ЦК человеком, который должен был определять идеологическую работу партии и ее международную деятельность. Секретарем ЦК был избран Анатолий Лукьянов, он возглавил Организационный, или Общий, отдел ЦК КПСС, который принято было называть просто «Отделом». Егору Лигачеву было поручено в Политбюро контролировать работу агропромышленного комплекса, которым на уровне Секретариата ЦК продолжал руководить Виктор Никонов. Е. Лигачев продолжал оставаться и формально, и фактически вторым человеком в ЦК КПСС, и именно он проводил заседания Секретариата ЦК. Членом Политбюро и Первым секретарем ЦК КПУ продолжал оставаться и Владимир Щербицкий. Хотя на Пленуме ЦК рассматривались как тема перестройки, так и тема кадров партии, никаких серьезных изменений в средних эшелонах партийного руководства не произошло. Для большого нового поворота в кадровой политике партии у нее уже не имелось резервов.

На многих совещаниях, собраниях и форумах, которые происходили в Москве в первые месяцы 1987 г., стали формироваться и выдвигаться и первые формулы «нового мышления». Это не была какая-то новая и стройная система взглядов или какая-то новая идеология, хотя потребность в обновлении господствовавшей в партии идеологии научного коммунизма или марксизма-ленинизма была очень велика. Речь шла об отдельных формулах и понятиях, существо которых разъяснялось довольно поверхностно или даже туманно. Нам говорили не только о демократии и гласности, но также об отказе от ядерного оружия и о приоритете общечеловеческих ценностей. Но над чем? Надо было понимать, что над ценностями классовыми и национальными, которым отдавался приоритет в прежние годы. В рамках этого поворота к «новому мышлению» в Москве было решено собрать большой форум «За безъядерный мир, за выживание человечества». Он продолжался три дня, и в нем приняло участие около тысячи представителей из 80 стран мира, а также 350 представителей СССР. В советскую столицу приехали люди, принадлежавшие к разным политическим партиям, к разным общественным и религиозным течениям, ученые из многих отраслей наук, государственные деятели и проповедники, писатели и артисты, врачи и бизнесмены. Предполагалось, что подобного рода объединения смогут оживить почти затихшее движение за мир 50 – 60-х гг. Каждый из участников Московского форума получил персональное приглашение, и здесь было много известных людей. Не предполагалось принимать никаких резолюций и обращений, речь шла лишь о возможности встретиться друг с другом и провести дискуссию. Этим отсутствием парадности и восхвалений «миролюбивой политики СССР» Московский форум выгодно отличался от проведенного в октябре 1973 г. грандиозного Всемирного конгресса миролюбивых сил, который продолжался семь дней и готовился семь месяцев, но был забыт уже через несколько недель. Впрочем, и Московский форум не стал событием, о которых говорят как о «переломных». Внимательно прослушав по телевидению заключительные выступления представителей разных «круглых столов», многие из нас испытали чувство разочарования. В этих выступлениях звучала, конечно, обеспокоенность судьбами мира, но не было каких-то новых и оригинальных идей. Сами дискуссии проводились за закрытыми дверями, а на некоторые важные заседания форума не были допущены даже представители печати и других СМИ, которых прибыло в Москву из всех стран мира более полутора тысяч человек: журналистов было здесь больше, чем полноправных участников форума. На форуме трижды выступал академик А.Д. Сахаров, но некоторые тезисы его выступлений можно было узнать только из передач Би-би-си. Хорошо еще, что глушение западных радиопередач в конце 1986 г. было прекращено. В конце форума с большой речью к его участникам обратился М.С. Горбачев. Он говорил в основном о результатах встречи в Рейкьявике, оценивая эту встречу как «прорыв». По мнению Горбачева, СССР и США были близки к соглашению и были «почти» готовы к достижению «исторического компромисса».

Прогресс в «новом мышлении» с самого начала встретил очень существенные препятствия. Было слишком много завалов и тупиков в официальной идеологии и в первую очередь в оценках некоторых из наиболее важных событий советской истории и истории КПСС. О какой «гласности» и «демократии» могли говорить лидеры КПСС, если многие важнейшие события нашего прошлого по-прежнему замалчивались и фальсифицировались? В отношениях с Польской Народной Республикой самым трудным делом оказалась оценка известного «Катынского дела». В Польше общественность хотела знать правду о судьбе почти 15 тысяч офицеров польской армии, расстрелянных в Катынских лесах: по немецкой версии – в 1940 г. органами НКВД, а по советской версии – гитлеровцами в 1943 г. В нашей собственной истории шла речь о правдивой оценке фальсифицированных судебных процессов 1936 – 1938 гг. над лидерами оппозиции, т.е. о судьбе Н. Бухарина, Г. Зиновьева, Д. Каменева и многих других. И таких проблем, или, как принято было говорить, «скелетов в шкафу», было очень много. Как можно было говорить обо всем этом, не пересматривая всей истории КПСС и СССР и всей идеологии партии? Как можно было извлечь эти «скелеты из шкафа», не нанося ущерба авторитету всей партии и не ставя под вопрос ее «руководящую и направляющую роль»? В 1987 г. руководство ЦК КПСС было еще не готово к такому шагу.

Только летом 1987 г. мы узнали, что для изучения проблем, связанных с «открытыми» процессами 30-х гг., в ЦК КПСС создана специальная комиссия по реабилитациям, которую возглавили Председатель КПК при ЦК КПСС М.С. Соломенцев и А.Н. Яковлев. Имя Н.И. Бухарина уже в 1987 г. стало появляться в отдельных публикациях партийной печати без обычных в прошлом оскорбительных определений и замечаний. Для людей, занятых в сфере партийной идеологии, эти изменения были многозначительны, но они шли медленно и проводились тогда еще по устным директивам. Так, например, издательство «Советская энциклопедия» получило указание – во всех новых изданиях своих словарей восстановить имена всех без исключения видных деятелей Октябрьской революции. В недавнем прошлом имена таких людей, как Троцкий, Зиновьев, Бухарин, просто не упоминались в энциклопедиях. Из печати мы узнали о посмертной «реабилитации» Б. Пастернака, Н. Гумилева, а также таких писателей и поэтов первой русской эмиграции, как В. Набоков, В. Ходасевич, Георгий Иванов, Е. Замятин и других. Но до Бухарина и Зиновьева дело еще не дошло.

1987 г. для СССР и КПСС был юбилейным: осенью мы должны были отмечать 70-летие Октябрьской революции. Готовился большой доклад Горбачева, и этой работой были заняты многие идеологические службы. Доклад был прочитан на совместном торжественном заседании ЦК КПСС и Верховных Советов СССР и РСФСР. Он был озаглавлен «Октябрь и перестройка: революция продолжается». Мы встретили доклад с интересом, но без воодушевления. Доклад был слишком абстрактным: в нем имелось много правильных слов, но таких слов в разных сочетаниях мы слышали много и раньше. Сам Горбачев позднее писал, что его доклад, прочитанный 2 ноября 1987 г. в Кремлевском дворце съездов, был «взвешенный», даже «очень осторожный» и поэтому он не смог удовлетворить те крайние течения, которые уже начали определяться в стране и в партии. Одни оппоненты Горбачева оценивали его доклад как «очернительство», «неуважение к своему народу», как «потрясение основ» и как предвестие тотального пересмотра истории советского народа и истории КПСС. Другие говорили, что Горбачев «топчется на месте» и что необходим более решительный разрыв с прошлым. На мой взгляд, докладу Горбачева не хватало убедительности и глубины.

Наряду с подготовкой к докладу Горбачев и его ближайшие помощники Г. Шахназаров, но в первую очередь А.С. Черняев стали готовить книгу о перестройке и «новом мышлении». Далеко не все люди из «идеологического штаба» генсека поддержали мысль о написании книги: серьезные книги готовятся долго, они должны быть основаны на ясной концепции, а именно такой ясной теоретической концепции ни у кого из «прорабов» перестройки еще не было – они шли вперед почти вслепую, путем проб и ошибок. Иван Фролов советовал провести курс лекций, а Александр Яковлев полагал, что будет достаточно опубликовать сборник избранных речей и докладов. Но имелось очень привлекательное предложение от двух крупных американских издательств «Харпер энд Роу» и «Саймон энд Шустер» к Горбачеву – написать о своей политике. При этом был предложен очень солидный гонорар. Анатолий Черняев предложил начать работу над книгой, взяв в качестве основы стенограммы бесед М. Горбачева с различными иностранными политиками, а также записи его пространных выступлений и рассуждений на заседаниях Политбюро. «Все это из первых уст и в стилистике самого Михаила Сергеевича. Почему из этого материала не сделать книгу? Будет бестселлер, уверяю вас»[55]. Идея эта была спорная, но Горбачеву она понравилась, и работа закипела. Под руководством А. Черняева семь хорошо подготовленных консультантов и журналистов, близких к аппарату ЦК КПСС, просматривали сотни и тысячи страниц рабочих записей, разбирая их на части и группируя по близким темам. Каждый из скрепленных наспех кусков отсылался к Горбачеву. Работа шла на бывшей даче Максима Горького, недалеко от Николиной Горы, и все консультации с самим Горбачевым проходили по телефону. Из многих тысяч наговоренных страниц получилась машинописная рукопись в 400 – 500 страниц, которую М. Горбачев дал почитать А. Яковлеву, И. Фролову и В. Болдину. Вряд ли весь этот материал мог понравиться таким компетентным читателям, но М. Горбачев уже загорелся замыслом большой книги «о философских основах и о логике политики перестройки». Но если нет такой философии и логики в реальной жизни, как она может появиться на бумаге? Сам А.С. Черняев свидетельствовал, что у всех у них был пока еще огромный ворох бумаги и все они занимались сбором дополнительных материалов. Во время отпуска в Ливадии Горбачев трижды передиктовывал книгу. К сожалению, многие из наших лидеров давно уже разучились продумывать или писать тексты своих статей или выступлений лично. Они или полностью возлагали эту задачу на своих помощников, или надиктовывали, размышляли вслух, а потом правили изготовленный для них текст. Итоговый вариант книги М. Горбачев направил все же всем членам Политбюро. Замечаний почти не было, но и похвал также. Американские издатели получили машинописный текст книги через своих представителей в Москве лично от М. Горбачева. Им было нужно доказательство, что над книгой работал сам Горбачев, а не какой-либо из его помощников. Они попросили два-три дня для изучения текста. Но вывод экспертов был однозначен: это работа самого Горбачева, это его неповторимая манера выражаться. А поэтому не так уж важно, писал ли он текст своей рукой или диктовал стенографистке. Книга М.С. Горбачева под весьма амбициозным названием «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира» вышла в свет в ноябре 1987 г. сразу в Москве и в США. Она была быстро переведена на многие языки и издана в разных странах – всех тогда интересовали события, которые происходили в СССР, да и личность нового генсека. В предисловии Горбачев отмечал, что его книга «не является научным трактатом, но она не является и пропагандистской публицистикой. Эта книга написана по просьбе американских издателей, и она обращена к народам всех стран – и СССР, и США, и любой другой страны». Однако именно в этой многоадресности и в отсутствии научного анализа состоял главный недостаток книги Горбачева: она также была слишком абстрактна. Горбачев ничего не опровергал, ни с кем не полемизировал. В книге нет никаких цитат, нет никаких имен политических деятелей – кроме имени Ленина. Горбачев много писал в своей книге о перестройке, оценивая ее как революцию. Он отмечал, что перестройка оказалась более трудным делом, чем представлялось поначалу. Но перестройку уже нельзя остановить, новое мышление необходимо и т.д. Однако в книге не было никакого ясного плана и программы перестройки. Критика прошлого также была слишком абстрактна. Партия, писал Горбачев, не сумела полностью реализовать преимущества социализма: в стране не на должном уровне работают транспорт, здравоохранение, образование, есть недостатки в количестве и качестве продовольствия. Многие руководители партии оказались вне контроля, есть факты взяточничества и очковтирательства, бездуховности и зазнайства. Надо вернуться к Ленину, надо соединить социализм и демократию. Здесь же был выдвинут лозунг, который потом часто можно было встретить в печати: «больше социализма и поэтому больше демократии». Позднее стали писать эти же слова в другом порядке: «больше демократии – больше социализма». Даже в разделе книги «Уроки истории» Горбачев не упомянул ни одного имени, кроме имени Ленина. Заявлялись темы «Молодежь и перестройка», «Интеллигенция и перестройка», «Живая ткань перестройки», «Социальная ткань перестройки», «Перестройка и Советы», «Наш путь к новому мышлению» и т.д., но автор не объяснял читателям, в чем состояла сущность этой провозглашенной им перестройки. Что и как надо перестраивать, а что и почему надо сохранять? В чем именно он видит признаки «старого» и «нового» мышления? В книге приводятся тексты разных писем, которые приходили к Горбачеву, но нет никакой полемики. Странно было бы считать «новым мышлением» рассуждения о важности технического прогресса и о том, что промышленность СССР должна выходить на мировой уровень технической оснащенности. Но почему социализм так сильно отстал в техническом отношении от капитализма? Какие конкретно реформы в экономике надо проводить? В чем конкретно должна состоять политика гласности? Ответа на эти вопросы в книге не было, но было множество абстрактных и пустых рассуждений. Книга М. Горбачева не получила живого отклика ни в СССР, ни за границей. Это была риторика, а не анализ. Мы прочли книгу с интересом, но она не стала ступенью в развитии идеологии и теории, она не вносила ничего нового в развитие социалистической мысли, и ее быстро забыли. На книгу Горбачева сегодня никто не ссылается, ее не цитируют, да и не читают. Кому могут быть интересны глубокомысленные рассуждения о перестройке для всего мира, которые принадлежат политику, не сумевшему разобраться в проблемах собственной страны.

Горбачев утверждал в своих выступлениях, что планы перестройки опираются на выводы лучших ученых и на тщательное изучение ситуации в обществе. Но это было не так, и во многих, если не в большинстве случаев реформы Горбачева были чистейшей импровизацией. Критиковать эти реформы сегодня очень легко: кажется, все принципы разумного политического управления и реформирования были нарушены. Плана вообще не было, а главные направления перестройки непрерывно менялись: не получилось в одном месте, пойдем на другое. Один из известных советских дипломатов и советников Горбачева, Г.М. Корниенко, позднее писал: «Инициаторы перестройки забыли одну из важных мыслей Маркса, которая, в отличие от многих других его мыслей, не устарела и никогда не устареет, поскольку она подсказана здравым смыслом: всякий архитектор отличается от пчелы, создающей идеальной формы соты, тем, что создаваемое им сооружение должно сначала сформироваться у него в голове в виде представления о желаемом, в виде мысленной модели. А ведь перестроить здание, тем более капитально, причем не выселяя из него людей, – отнюдь не менее легкая, скорее более трудная задача, чем построить новое на пустом месте. Конечно, не обязательно заранее решать, какой паркет или какого цвета обои будут в каждой комнате. Но неразумно, да и вообще невозможно начинать перестраивать дом, не определив, надо ли менять или укреплять его фундамент, менять ли несущие конструкции и т.п. Во сто крат все это еще важнее, когда речь идет о перестройке общества»[56].

Корниенко критиковал Горбачева в своей книге в основном с консервативных позиций. Но возразить ему было нечего, ибо он в своей критике был прав. Горбачев действовал не просто по принципу Наполеона: «Ввяжемся в бой, а там будет видно». Он и в бою действовал неумело и нерешительно.

Поворот к новому мышлению в рамках социалистического выбора был необходим. Но этот поворот по природе своей не мог происходить слишком быстро – в духе какого-то политического переворота. Решение таких проблем, как соединение демократии и социализма, рыночной экономики и государственного регулирования, общественной и частной собственности, законности и свободы, а также построение новых отношений между СССР и странами социалистического и капиталистического лагеря, – все это требовало не только провозглашения общих лозунгов, но и тщательного анализа, большой теоретической работы, экспериментальных и частичных нововведений, последовательности и терпения. Может быть, время для такого поворота и было упущено. Но шансы для успеха еще оставались. Это не было, однако, поводом для слишком крутых поворотов – или реформа, или революция. Горбачев был слишком размашист, он говорил об общем, а не о конкретном. Он предлагал новые рецепты сразу всему миру. Но Советский Союз пока еще не показал миру никакого особо привлекательного примера. Поэтому призывы Горбачева к «новому мышлению» повисли в воздухе.

Политика гласности и изменения в области культуры

Политика гласности принесла в 1987 г. гораздо больше изменений в культурной жизни советского общества, чем в области политического мышления и идеологии. По влиянию на публику наиболее значительным событием года стал выход на экраны страны фильма грузинского режиссера Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Уже в январе и феврале 1987 г. этот фильм только в Москве просмотрело более 2,5 млн. зрителей, но он продолжал идти с успехом во многих кинотеатрах столицы еще много месяцев. На всех нас этот фильм производил очень сильное впечатление, и он стал лучшей картиной года.

Другие фильмы 1987 г. большого успеха не имели, и председатель Союза кинематографистов СССР Элем Климов откровенно предупреждал: «Очень традиционно, преимущественно «серо» складывается у нас не только 1987-й, но и 1988 год. Слишком много времени уходит на преодоление инерции, и наша чугунная кино-телега все еще катится по проторенной колее»[57]. Отсутствие художественных кинолент было отчасти возмещено быстрым созданием нескольких историко-документальных фильмов с использованием кинохроники 20 – 30-х и 50-х гг. Мы могли видеть и похороны В.И. Ленина, и разрушение храма Христа Спасителя, и выступление Н.С. Хрущева на трибуне XX съезда КПСС. Имел успех и фильм «Холодное лето пятьдесят третьего», действие которого развертывалось в Сибири, в одной из близких к лагерным зонам деревень, через несколько месяцев после смерти Сталина.

Существенно расширилась панорама литературной жизни. Уже в самом начале года «Неделя» опубликовала знакомые людям старшего поколения, но неизвестные молодым читателям стихи и рассказы: «Наследники Сталина» Евгения Евтушенко, «Рычаги» Александра Яшина, «Собственное мнение» Даниила Гранина. Вышел в свет роман уже умершего Юрия Трифонова «Исчезновение» – о репрессиях участников революции и Гражданской войны. Ленинградский журнал «Нева» начал публикацию большого романа Владимира Дудинцева «Белые одежды» – о драматической судьбе классической генетики во времена Сталина и Хрущева. Этой же теме была посвящена и повесть Даниила Гранина «Зубр» – о жизни и деятельности знаменитого биолога и генетика Н. Тимофеева-Ресовского, опубликованная журналом «Новый мир». Два московских журнала – «Знамя» и «Новый мир» – опубликовали в 1987 г. поэму Александра Твардовского «По праву памяти». Эта поэма была создана еще в 60-е гг., и сам Твардовский пытался опубликовать ее в 1969 г., но безуспешно. Тема поэмы – судьба семьи Твардовского и всей страны в 20 – 30-е гг., моральные потери народа и общества. К этой же серии посмертных публикаций относился и «Реквием» Анны Ахматовой. Эту поэму многие из нас читали еще раньше в списках – о страшных репрессиях в Ленинграде, начавшихся в 1935 г. и не прекращавшихся до смерти Сталина. Поэму опубликовал журнал «Октябрь».

Всеобщее внимание привлекла повесть Анатолия Приставкина «Ночевала тучка золотая» – о трагедии чеченского и ингушского народов, выселенных в 1944 г. со своих исконных земель. Зимой и весной 1987 г. в разных журналах были опубликованы повести и рассказы Иосифа Герасимова, Булата Окуджавы, Фазиля Искандера, которые было бы трудно опубликовать в прежние годы. То же самое можно сказать об опубликованных в 1987 г. циклах стихотворений Бориса Слуцкого, Ольги Берггольц, Арсения Тарковского, Бориса Чичибабина, Анатолия Жигулина, Николая Заболоцкого, Расула Гамзатова, Варлама Шаламова. Большая часть этих стихотворений была известна лишь в списках узкому кругу людей, теперь с ними могли познакомиться все.

Из прозы наибольший успех в 1987 г. имел роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», который был опубликован в №№ 4 – 6 журнала «Дружба народов», а вскоре вышел в свет и отдельным изданием. Первую часть этого романа А. Рыбаков написал еще в середине 60-х гг., но публикация его была запрещена цензурой. Но писатель продолжал работать над своим романом в 70 – 80-е гг. Впервые в советской литературе образ Сталина появился не в отдельных эпизодах, как это было, например, в романах К. Симонова, а как центральный образ романа.

Критические и антисталинские публикации встретили не только одобрение большинства читателей, но и раздраженное неодобрение консервативного меньшинства; особенно активны были Станислав Куняев, Иван Стаднюк и Юрий Бондарев. На одном из пленумов правления Союза писателей РСФСР Ю. Бондарев говорил о лжедемократах, которые «зажгли на краю пропасти украденный у справедливости и правды фонарь гласности. Эта украденная гласность представлена в наших средствах информации и в печати только одной стороной – наступающей, разрушительной, широко открывающей ворота для серости, честолюбцев, бесталанных гениев, фальшивых якобинцев... Я бы определил нынешнее состояние русской литературы как положение, создавшееся в июле 1941 г., когда прогрессивные силы, оказывая неорганизованное сопротивление, отступали под натиском таранных ударов цивилизованных варваров, ударов, рассчитанных на уничтожение великой культуры. Если это наступление не будет остановлено и не наступит Сталинград, то национальные ценности, ставшие гордостью народа, будут опрокинуты в пропасть»[58].

Обсуждения шли открыто, но все чаще и чаще нам представляли крайние точки зрения. Советскую культуру 60 – 70-х гг. мне приходилось еще давно сравнивать с тщательно протертой и лишенной любых приправ однообразной пищей, которую давали всем нам подчас даже принудительно. Между тем для нормального развития общества ему нужна не только здоровая, но и разнообразная духовная пища. Но уже в 1987 г. начинала проявляться другая тенденция – чрезмерное обилие разного рода острых блюд. Отчасти это было понятно: в культурном пространстве страны накопилось очень много нереализованных проектов. Никто не мешал работать в это время и деятелям консервативного направления, но от них уходил теперь как зритель, так и читатель. Когда на экраны страны вышел фильм режиссера Н. Бурляева «Лермонтов», кинотеатры пустовали. Неудача сопутствовала и выходу на экран двухсерийного фильма Сергея Бондарчука «Борис Годунов». Западные фирмы расторгали контракты на покупку этого широко разрекламированного фильма. «Есть фильмы, которые скучно смотреть, – писал один из кинокритиков. – Но «Борис Годунов» – это фильм, на который скучно даже писать рецензию».

В середине 1987 г. мы смогли прочесть знаменитые, но неизвестные нам дотоле романы и повести Андрея Платонова «Чевенгур», «Котлован», «Ювенильное море», написанные еще в конце 20-х – начале 30-х гг. Начала открываться для советского читателя и русская эмигрантская литература. Вышли в свет книги И. Бунина, И. Северянина, А. Белого, А. Ремизова. Появились в печати рассказы Евгения Замятина, стихи и очерки Владислава Ходасевича, Георгия Иванова, Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус. Вышло в свет и несколько романов Владимира Набокова.

Конечно, главной тенденцией, которая прослеживалась в 1987 г. в советской культуре, было прямое и косвенное наступление на сталинизм и порядки сталинизма. Сигналы на этот счет шли и из ЦК КПСС. На многих совещаниях главных редакторов и руководителей творческих союзов с поддержкой критического направления в культуре выступал чаще других новый член Политбюро и секретарь ЦК КПСС А.Н. Яковлев. Но и Михаил Горбачев несколько раз вполне определенно высказался по поводу преступлений Сталина и его режима. «Иногда утверждают, – говорил Горбачев на октябрьском Пленуме ЦК КПСС, – что Сталин не знал о фактах беззакония. Документы, которыми мы располагаем, говорят, что это не так. Вина Сталина и его ближайшего окружения перед партией и народом за допущенные массовые репрессии и беззакония огромна и непростительна. Это урок для всех поколений»[59].

Критическое наступление на сталинизм, начавшееся в 1987 г. через образы в кино, в театре, в художественной литературе, было продолжено летом и осенью этого же года в сотнях публицистических выступлений, статей, очерков, рецензий, в письмах читателей. Все более острыми становились советские газеты и журналы – как «толстые», так и «тонкие». Из журналов наибольшей активностью и даже некоторой агрессией отличался журнал «Огонек». Интересна была «Смена», а также приложение к газете «Известия» – «Неделя». Из газет наибольшей критической активностью отличались «Московские новости» и «Литературная газета». Мы узнавали многие подробности, связанные с террором сталинских лет, и новые имена жертв. Печать широко отметила 100-летие со дня рождения Николая Вавилова, классика советской биологии, умершего от голода в 1942 г. в одной из тюрем. Узнавали мы и новые подробности о судьбе таких погибших во времена Сталина людей, как Михаил Кольцов, Николай Вознесенский, Алексей Кузнецов. Газеты писали и о палачах, и не только о Н. Ежове или Л. Берии. Журнал «Наука и жизнь» подробно рассказал о зловещей роли Льва Мехлиса в судьбе военных кадров и подчиненных ему в 1941 – 1942 гг. армий. «Литературная газета» опубликовала большой очерк о А.Я. Вышинском, главном государственном обвинителе на фальсифицированных судебных процессах 1936 – 1938 гг. Аналогичные публикации начали появляться и в таких газетах и журналах, как «Искусство кино», «Театр», «Советская культура», «Аргументы и факты», «Известия», «Правда». С протестами против разоблачения сталинизма в 1987 г. выступал, пожалуй, только журнал «Молодая гвардия».

Тематика критических материалов расширялась, и речь шла теперь не только о репрессиях 30-х гг. Под вопрос ставились разумность и целесообразность всей аграрной политики сталинского руководства в 1927 – 1928 гг., отказ от политики НЭПа, политика раскулачивания и сплошной коллективизации. Стала более критической и глубокой и наша «деревенская» литература. В романах Василия Белова и Бориса Можаева мы видели картины бессмысленного и жестокого разрушения производительных сил в деревне на рубеже 30-х гг., уничтожение наиболее продуктивных хозяйств, произвол властей и разорение крестьянства, нищету и голод в деревне. Ставилось под сомнение и само понятие «кулачество», как оно было сформулировано в 1929 г. Журналист Лев Воскресенский предлагал исключить из школьных программ по литературе изучение романа Михаила Шолохова «Поднятая целина», так как в этом романе оправдывалась именно сталинская интерпретация коллективизации и раскулачивания[60].

Важным событием в этой антисталинской кампании стала полная реабилитация большой группы экономистов-аграрников – А. Чаянова, Н. Кондратьева, Л. Юровского и других, которые были осуждены в 1929 – 1930 гг. по клеветническим обвинениям и погибли в лагерях и в ссылке. Не будучи коммунистами, эти экономисты, среди которых были и выдающиеся ученые с мировой известностью, пытались доказать огромные возможности индивидуального крестьянского хозяйства в сочетании с различными формами снабженческо-сбытовой, производственной и кредитной кооперации. Эти ученые критически отнеслись к сталинской политике в деревне и поплатились за это жизнью. Осенью 1987 г. в советской печати в разной связи стали упоминаться и имена Николая Бухарина и Алексея Рыкова без прежних отрицательных эпитетов. Становилось очевидным, что и реабилитация главных деятелей «левой» и «правой» оппозиций 20-х гг. не за горами. Широкий отклик в обществе получила начатая газетой «Известия» публицистическая кампания с требованием пересмотреть сохранившееся еще со времен Сталина недоверие и замалчивание судьбы миллионов бойцов и командиров, попавших в плен или пропавших без вести в годы Второй мировой войны. Это было непонятно в любой цивилизованной стране, но в Советском Союзе миллионы воинов, оставшихся безвестно лежать на полях сражений, прошедших через плен или погибших в плену, не были вообще внесены в официальные списки участников Отечественной войны. Судьбу этих людей не изменила и установка в Москве у Кремлевской стены памятника Неизвестному солдату в 1967 г.

Наступление на сталинизм шло в 1987 г. в литературе и искусстве, в публицистике, в газетах и еженедельниках, но не в профессиональных журналах по истории или по другим общественным наукам. Из всех известных историков только несколько человек – академик А.Н. Самсонов, член-корреспондент П.В. Волобуев, а также В.Д. Поликарпов – поддержали антисталинскую кампанию. Растерянность царила и среди преподавателей высшей и средней школы. Все прежние учебники уже не подходили для занятий, а новых учебников в вузы и школы не поступало. Большая учебная книга «Русь советская: 1917 – 1987», которая появилась весной 1987 г. на прилавках магазинов, была весьма необычной. Со страниц этой книги, в составлении которой приняли участие почти все ведущие историки Союза, исчезли имена не только Сталина и Хрущева, но также Брежнева и Черненко. Кроме имен Стаханова и Гагарина, здесь чаще всего можно было встретить имена Ленина и Горбачева. Публицистика 1987 г. не оставляла без внимания и текущие проблемы советской жизни. После июньского Пленума ЦК КПСС здесь начали явно доминировать темы экономики, проблемы сочетания социализма и рынка. Немалое внимание уделялось проблемам здравоохранения и народного образования, экологии и молодежной политики, атомной энергетики и партийной жизни. Резкой критике подвергались работа милиции и прокуратуры, судебных органов и адвокатуры, разные системы отбывания наказания. Появился ряд критических очерков о работе психиатрических лечебниц. Начала публиковаться ранее неизвестная нам статистика – о количестве автомобильных аварий, о смертности среди рожениц, о распространении наркомании и венерических заболеваний, о проституции и преступности. Привлекали внимание общественности статьи о злоупотреблении властью и коррупции.

Но начинало расти и сопротивление такому расширению гласности. К журналу «Молодая гвардия» все чаще и чаще стали присоединяться и некоторые другие журналы: «Работница» и «Крестьянка», «Москва» и «Звезда». Даже «Правда» опубликовала в августе 1987 г. большую статью Б. Ткаченко «Родина дана нам один раз», в которой автор решительно протестовал против потока «очернительских» статей в печати. «Невольно задумываешься, – писал автор, – не дискредитируется ли тем самым история Родины – трудная, временами неимоверно тяжелая, трагическая, но и беспримерно героическая?.. Негоже подходить с мерками сегодняшнего дня к той чрезвычайно сложной, запутанной и трудной внешней и внутренней обстановке, которая сложилась в Советском Союзе в 30 – 40-е гг.»[61].

Новый, 1988 г. начался и новой атакой на сталинизм. Журнал «Новый мир» объявил о публикации романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Как известно, этот роман был удостоен Нобелевской премии за 1958 г. Но он был опубликован только за границей, а у себя на родине автор был предан остракизму и исключен из Союза писателей. Но теперь Б. Пастернак был посмертно восстановлен в ССП, и мы могли прочесть опальный роман, даже без большого волнения. Журнал «Октябрь» начинал 1988 г. публикацией книги Дмитрия Волкогонова «Триумф и трагедия» (Политический портрет И.В. Сталина). Ее автор, генерал-полковник и директор Института военной истории, занимавший еще недавно высокий пост в Политуправлении Советской Армии, вводил в оборот немало важных и неизвестных нам документов и свидетельств из труднодоступных для рядового историка архивов. Также в журнале «Октябрь» началась и публикация романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» – романа, о котором давно уже ходили разные слухи и текст которого считался утраченным. Было известно, что еще в конце 1960 г. этот роман был предложен редакции журнала «Знамя», однако он был вскоре «арестован». Специальные оперативные группы КГБ почти одновременно изъяли текст романа у автора и всех его друзей, а также из редакции журнала «Знамя». Были изъяты все черновики, а также архив писателя. В. Гроссман умер в 1964 г., не выдержав оказанного на него давления. Организатор этой травли, секретарь ЦК КПСС М. Суслов, говорил, что роман «Жизнь и судьба» можно будет опубликовать лишь через 200 – 300 лет.

Журнал «Знамя» начал 1988 г. публикацией пьесы Михаила Шатрова «Дальше... дальше... дальше!». Оживились и республиканские журналы. Рижский журнал «Даугава» объявил о публикации романа-хроники Евгении Гинзбург «Крутой маршрут». Мы знали этот замечательный роман по спискам, ходившим в «самиздате». Менее известен был труд бывшего чекиста Сурена Газаряна «Это не должно повториться» – о страшных репрессиях 30-х гг. в Закавказье. О публикации мемуаров С. Газаряна объявил журнал «Литературная Армения».

Поддержка читателями политики гласности отражалась и на результатах подписки на 1988 г. В то время как более осторожная «Правда» потеряла в 1988 г. миллион подписчиков, более смелые «Известия» приобрели 2,5 миллиона новых подписчиков, «Литературная газета» увеличила число подписчиков на 700 тысяч человек, а небольшая еженедельная газета «Аргументы и факты» увеличила свой тираж с 3 до 9 миллионов экземпляров! Журнал «Дружба народов», опубликовавший роман «Дети Арбата» и объявивший о его продолжении, поднял свой тираж со 150 до 800 тысяч, а «Новый мир» всего за один год увеличил число подписчиков с 500 до 1 миллиона 150 тысяч – это был рекорд для наших «толстых» литературных журналов. Значительно возрос тираж журналов «Знамя», «Октябрь», «Огонек». И в то же время остался прежним или уменьшился тираж литературных, политических и исторических журналов, придерживающихся консервативной ориентации. Это был своеобразный читательский референдум, с результатами которого трудно было не считаться, хотя они пугали как многих партийных чиновников, так и многих деятелей культуры консервативного направления. Они пытались отвечать, но даже голос таких влиятельных еще недавно писателей, как Георгий Марков и Петр Проскурин, был почти не слышен.

Движение «неформалов»

После освобождения из тюрем и лагерей нескольких сотен «узников совести» эти люди вернулись, как правило, к прежней правозащитной деятельности, создав множество мелких кружков и групп из числа своих бывших друзей и знакомых. Однако параллельно начало развиваться новое и гораздо более массовое движение, которое получило уже тогда название «неформалов». Призывы к перестройке и демократизации, которые начали звучать с высоких трибун уже в середине 1986 г., находили сначала слабый отклик среди молодежи, главным образом среди студентов гуманитарных институтов и факультетов. Уже осенью этого года во многих институтах и университетах от Москвы до Улан-Удэ и Владивостока возникли небольшие группы молодых людей, которые стремились вести свой, главным образом интеллектуальный поиск путей социального обновления. Деятельность этих групп не встречала тогда никакой поддержки комсомольских или партийных организаций вузов. Были даже случаи, когда активистов и инициаторов подобных групп под разными предлогами исключали из институтов и университетов.

Положение дел изменилось уже в первые месяцы 1987 г. В самых разных городах страны стали быстро возникать тысячи небольших групп и неформальных объединений единомышленников. Это были, как правило, кружки с 10 или 20 участниками, однако многие из них быстро увеличились до 200 – 300 человек. Преобладала здесь молодежь, но имелось немало людей 30 – 40 летнего возраста. Иногда эти группы создавались в каком-либо учебном заведении или при НИИ. Но чаще всего они не связывали себя ведомственными рамками и проводили собрания везде, где это удавалось сделать. Так, например, в Москве образовался дискуссионный клуб «Перестройка», на заседания которого два раза в месяц собирались по преимуществу молодые экономисты, юристы, социологи, но также простые рабочие. Этот клуб обсуждал различные проблемы социально-экономического развития советского общества. Никаких репрессий против работы клуба не предпринималось, и его работу активно поддерживал Московский экономико-математический НИИ. Сходный характер имел и Московский клуб социальных инициатив («КСИ»). Здесь же, в Москве, был образован и Фонд социальных инициатив («ФСИ»), который также был занят поисками путей социального и экономического устройства общества. Клуб «Москва» объявил себя организацией экологической защиты, а группа «Доверие» объявила о поддержке и защите художников неформального и неофициального направлений, которые обосновались главным образом на Арбате и вели свою работу прямо на улице. Своя группа защиты и поддержки появилась и у художников, местом работы и выставок которой стал Измайловский парк. Между различными группами московских «неформалов» существовали какие-то связи. Меня пригласили однажды на дискуссию молодых участников этого движения в большой зал гостиницы «Юность». Здесь было более 500 человек, которые внимательно слушали и бурно реагировали на выступления всех ораторов. Уверенно руководил собранием совсем еще молодой тогда Андрей Исаев – сегодня он депутат Государственной Думы и член руководства партии «Единая Россия». Андрею Исаеву помогал Борис Кагарлицкий. Сегодня он левый радикал и антиглобалист, политический обозреватель «Новой газеты» и критик всех существующих в России политических партий и движений.

Пожалуй, наиболее активными были в 1987 – 1988 гг. неформальные группы в Ленинграде, которые издавали также десятки машинописных журналов и газет. Здесь, в Ленинграде, возник популярный клуб «Эпицентр», в котором к осени 1987 г. было больше 300 членов. Этот клуб провозгласил своей целью защиту культурно-исторических ценностей города. Именно «Эпицентр» организовал движение по защите гостиницы «Англетэр» от разрушения и сноса. Экологическое объединение «Дельта» повело борьбу за очищение Невы и Ладожского озера. Здесь же, в Ленинграде, начали работать экономический клуб «ЭКО», музыкальный «Центр творческой инициативы», историко-политическое объединение «Аделаида», молодежный дискуссионный клуб по общественным наукам «Синтез» и такой же клуб «Этап», заседания которого проходили в Доме культуры завода «Красный Октябрь». Власти города не были готовы к такому взрыву общественной активности, но они и не пытались ее пресечь, ограничиваясь направлением на большие собрания «неформалов» своих представителей. Очень заметными людьми на неформальных дискуссиях в Ленинграде были тогда братья Чубайсы – Игорь и Анатолий.

Очень много неформальных групп образовалось в Свердловске. К лету 1987 г. здесь образовалась и объединившая всех почти «неформалов» Городская дискуссионная трибуна, заседания которой стали регулярными и проводились обычно в Доме культуры «Автомобилист». Об этих заседаниях и о повестке дня оповещала жителей города газета «Вечерний Свердловск». Самое первое заседание клуба было посвящено проблемам сохранения и развития духовной культуры Урала. Свердловский обком партии вначале был явно не готов к такой общественной активности жителей области. По данным обкома, на конец 1987 г. в области действовало 3170 «любительских» объединений и клубов, в которых насчитывалось 120 тысяч человек. Однако позднее обком и горком партии не только поддержали это движение неформалов, но и стали опираться на него. Именно в этом движении получали первоначальный политический опыт такие люди, как Геннадий Бурбулис, Владимир Исаков, Рудольф Пихоя и другие.

Многочисленные объединения и клубы появились в Ярославле, Вологде, Ростове-на-Дону, Новосибирске, Омске и во многих других городах. Молодые люди повсеместно выступали против разрушения памятников отечественной истории и культуры, в защиту природы, их беспокоила явная деградация в СССР общественных наук – экономики, философии, истории. В 1988 г. в Москве образовалось общественное объединение «Мемориал», отделения которого позже возникли по всей стране. Задачей «Мемориала» было сохранение памяти о людях, ставших жертвами незаконных репрессий в годы Советской власти. Но здесь же, в Москве, еще в 1987 г. возникла и другая «Память» – объединение не только националистическое, но и антисемитское, во главе которого стоял Дмитрий Васильев. По тому же образцу в Ленинграде возникла воинственная националистическая группа «Спасение», а в Свердловске – «Отечество». Радикалы другого типа объединились в Москве в «Демократический Союз», во главе которого стояла Валерия Новодворская.

Некоторые из неформальных объединений стали постепенно расширяться до многолюдных региональных, республиканских и всесоюзных организаций с развитой инфраструктурой и собственными органами печати. Это были уже переходные формы к политическим партиям, образование которых происходило в 1989 – 1990 гг. В союзных республиках стали возникать массовые «народные фронты» с откровенно националистической программой – БНФ в Белоруссии, «Рух» на Украине, «Саюдис» в Литве и другие. В Средней Азии и в Казахстане появились группы по возрождению ислама. В конце 1988 и в начале 1989 г. многие из этих массовых объединений начали включаться и в политическую деятельность.

Дела в Москве. Конфликт между Б. Ельциным и руководством ЦК КПСС

На протяжении всего 1987 г. внутри ЦК КПСС развивался скрытый поначалу конфликт между Борисом Ельциным, с одной стороны, и Секретариатом ЦК во главе с Егором Лигачевым – с другой. К осени этот конфликт перешел в открытую форму, и в него должен был вмешаться Михаил Горбачев. Позднее сущность этого конфликта была представлена как противостояние между консервативной частью партийного аппарата и либерально-демократической частью руководства. Однако на самом деле природа этого конфликта не поддается столь простому определению.

Борис Ельцин был приглашен из Свердловского обкома КПСС в Москву еще по совету Ю.В. Андропова и при активной поддержке Е.К. Лигачева. М. Горбачеву Ельцин понравился; они были знакомы и раньше, но очень поверхностно. «Ельцин мне импонировал, – писал позднее Горбачев, – и я предложил избрать его секретарем ЦК. Не скрою, делал это, уже «примеривая» его на Москву»[62]. Борис Ельцин был по профессии строителем, он на протяжении десяти лет возглавлял Свердловскую область, гораздо более трудную и значимую в составе Союза, чем Ставропольский край. Уже тогда амбиции Ельцина простирались далеко, и это был не тот человек, который смотрел снизу вверх на Лигачева и Горбачева.

Еще весной 1985 г. М. Горбачев и Е. Лигачев решили отправить на пенсию первых секретарей Ленинградского и Московского горкомов КПСС Г. Романова и В. Гришина. На пост первого секретаря Московского горкома КПСС и был рекомендован Борис Ельцин. Он занял этот пост в конце декабря 1985 г. Вскоре он был избран кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС. У Ельцина уже тогда была репутация человека самостоятельного и волевого, даже крутого и быстрого в своих решениях, неподкупного, близкого к народу, но грубого и не особенно образованного. В московской чиновничьей среде такому новому «хозяину» явно не обрадовались.

По свидетельству самого Ельцина, он принял новое назначение без большой охоты, но работать начал в Москве с энергией и размахом. Его стиль был необычен. С небольшой группой сопровождающих лиц Б. Ельцин непрерывно передвигался по городу, заходя и в небольшие магазины, и в огромные универмаги, проверяя как прилавки, так и подсобные помещения и склады. Много времени он проводил на заводах и стройках. Только в первые два месяца после своего назначения он ознакомился с работой 29 промышленных предприятий Москвы. Никаких рекомендаций и инструкций Ельцин от Политбюро и от Горбачева не получал. Свою главную задачу он видел тогда просто – подчинить новому руководству страны и партии, а стало быть, и себе московскую бюрократию, которая казалась многим в ЦК КПСС слишком самостоятельной. Виктор Гришин работал в Московском горкоме КПСС более 30 лет, и московское руководство уже тогда сложилось по принципу клана и скорее «по правилам», чем по закону. Борис Ельцин никогда раньше не работал в Москве, не знал московских кадров и не имел здесь никаких старых связей. Но для Политбюро это обстоятельство казалось тогда не минусом, а плюсом.

Борис Ельцин начал работу в Москве с решительной замены кадров. Уже в январе 1986 г. были отправлены в отставку все члены бюро МГК и до 40% аппарата горкома партии. К лету 1986 г. были заменены 23 из 32 первых секретарей райкомов КПСС. Но и положение самого Ельцина в Москве крайне усложнилось, так как рядом с ним не было людей, хорошо знавших особенности работы в столице и ее кадры. Быстро обновлялся и состав Моссовета. Председатель Мосгорисполкома В.Ф. Промыслов, строитель по профессии, который работал в московских структурах власти более 40 лет и более 20 лет возглавлял горисполком, был снят со своего поста и отправлен на пенсию почти сразу же за В. Гришиным. Ельцин вызвал Промыслова к себе на следующий день после своего избрания, но отказался с ним даже говорить. «Пришлось его прервать... – писал позже сам Ельцин. – Я сказал достаточно жестко, что ему надо уйти. Он попытался сделать еще несколько заходов в мою сторону, но я сказал: “Прошу завтра к 12 часам принести заявление”. И на прощание добавил: “Не опаздывайте, пожалуйста”»[63].

Перестановки затронули не только структуры МГК КПСС и Мосгорисполкома. Было смещено все прежнее руководство московской милиции, а также большая часть московского управления КГБ СССР. Менялись люди и в управлении московским строительством. Борис Ельцин решительно осудил практику привлечения на работу в Москву «лимитчиков», т.е. иногородних рабочих, получавших через 7 – 8 лет работы право на московскую прописку.

Знакомясь и с городским, и с районным хозяйством, Б. Ельцин работал с утра до поздней ночи, но почти всегда был недоволен и мрачен и больше критиковал, чем хвалил, а многих не только снимал с их постов, но и отдавал под суд, даже приказывал немедленно арестовать. Выступая на большом собрании пропагандистов Москвы, Ельцин открыто и прямо угрожал и партийным работникам, которые «оторвались от народа и завели себе барские квартиры с голубым унитазом», и работникам милиции, «которые работают плохо», и «тунеядцам, которых надо направлять на самые тяжелые работы», и молодежи, у которой «заметно стремление к незаработанному, незаслуженному развлечению», и пьяным, которые «снова начали появляться на улицах города, хотя борьбу с алкоголизмом мы только начинаем». Но главный удар наносился по работникам московской торговли. «За последние месяцы в Москве, – говорил Ельцин, – было арестовано 800 человек, главным образом торговцы. Черпаем, черпаем, а дна в этом грязном колодце пока не видно. Но надо до конца вычерпать эту грязь. Мы стараемся разорвать преступные связи, изолировать руководителей, на их место посадить честных и преданных партии людей, а затем постепенно идти вглубь. Работа предстоит трудная и долгая, но мы твердо намерены вычерпать эту грязь до конца»[64]. Для московской торговой системы это была уже вторая чистка – после андроповской, которая проводилась еще более жестко, но не была доведена до конца. Сотни тысяч людей, занятых в московской торговле, были запуганы. И хотя Ельцин призывал выдвигать и направлять на работу в торговлю «незапачканную молодежь», желающих идти в эту отрасль было мало. Прилавки магазинов пустели, не хватало ни продавцов, ни подсобных рабочих. Почти 200 магазинов в Москве пришлось временно закрыть, так как никто не хотел работать здесь ни главным кассиром, ни директором магазина. Огромные очереди стояли в немногих магазинах за водкой, вином и пивом, и все это вызывало рост недовольства у рядовых москвичей.

Начиная работу в Москве, Борис Ельцин обещал жителям города добиться изменений к лучшему в самом ближайшем будущем. Но положение дел в городе с каждым днем не улучшалось, а ухудшалось. Трудности возникли не только в сфере торговли, но и в строительстве, так как Ельцин существенно ограничил оформление на работу в Москву иногородних – «лимитчиков». Трудом иногородних пользовались и крупные московские машиностроительные заводы. Но и им Ельцин отказал, предложив быстрее переходить на интенсивные методы производства. В Москве начал развиваться кризис, но не столько в экономике, сколько в управлении. Борис Ельцин оказался в изоляции. Он был уверен тогда, что имеет дело с организованным саботажем со стороны «гришинской группировки», и обратился в ЦК к Горбачеву и Лигачеву за помощью в кадрах. В ЦК КПСС было принято на этот счет специальное постановление «Об оказании действенной помощи столице». В соответствии с этим постановлением и вполне в духе того времени несколько десятков человек из министерств и ведомств, а также из других крупных городов страны были направлены на «усиление» Москвы. Среди командированных в московские структуры опытных управленцев в 1986 г. был и Юрий Михайлович Лужков, работавший ранее в Министерстве химической промышленности.

Для налаживания дел в Москве нужно было время, но Б. Ельцин хотел получить все быстро, и его раздражение росло. В Москве он не был таким уж полным хозяином, как в Свердловске. Москва – столица, и здесь находились и работали десятки учреждений и ведомств, которые по своему статусу были выше горкома партии. Не на всякий крупный завод на окраинах города Б. Ельцин мог заявиться со своей свитой. Были случаи, когда то или иное решение, принятое лично Ельциным или бюро горкома партии, на следующий день отменялось Лигачевым или Секретариатом ЦК.

Борис Ельцин работал с раннего утра и до позднего вечера, и для всех окружающих, кроме ближайшего помощника Виктора Илюшина, с которым Ельцин работал еще в Свердловске, он казался человеком с железным здоровьем. Но это было, к сожалению, не так. В середине дня он ехал в специальный центр для членов высшего руководства для отдыха и обследования. Здесь он мог поспать, поплавать и пройти осмотр у врача. Бывший министр здравоохранения СССР и руководитель Четвертого, или Кремлевского, управления Минздрава Евгений Чазов писал в своей книге «Рок» о том впечатлении, какое производил тогда Борис Ельцин на врачей: «Эмоциональный, раздраженный, с частыми вегетативными и гипертоническими кризами, он производил тогда тяжелое впечатление. Но самое главное, он стал злоупотреблять успокаивающими и снотворными средствами, увлекаться алкоголем». Евгений Чазов объяснял это постоянное раздражение Ельцина его карьерными неудачами. Взяв слишком сильный старт, Ельцин начал выдыхаться. «Надо было что-то предпринимать, – свидетельствовал Чазов. – Я обратился к известному психиатру, которого считал лучшим по тем временам специалистом в этой области, члену-корреспонденту АМН Р. Наджарову. Состоялся консилиум, на котором у Ельцина была констатирована не только появившаяся зависимость от алкоголя и обезболивающих средств, но и некоторые особенности психики»[65]. Но это был диагноз, обычный для многих советских лидеров не только 1980-х, но и 1930-х гг. Борис Ельцин действительно страдал от сильных головных болей неясного происхождения, позднее к ним добавились и боли в позвоночнике. Ему было трудно заснуть без снотворных, а боли лучше всего снимались с помощью коньяка. Неудивительно, что Ельцин просто отмахнулся от рекомендаций врачей, главной из которых был переход к щадящему режиму работы. Е. Чазов писал об этом: «Наши рекомендации после консилиума о необходимости прекратить прием алкоголя и седативных препаратов Ельцин встретил в штыки, заявив, что он совершенно здоров и в нравоучениях не нуждается». С полным равнодушием отнесся к сообщениям Е. Чазова и М. Горбачев: в кремлевских медицинских службах не слишком строго относились к профессиональным тайнам. Еще Юрий Андропов регулярно получал сводки о состоянии здоровья своих соратников по Политбюро.

Свои собственные неудачи Ельцин пытался объяснить не только происками «людей Гришина», но и недостатками в работе ЦК КПСС. Еще на февральском Пленуме ЦК КПСС в 1987 г. речь Ельцина изобиловала критикой. «Народ спрашивает, – заявлял Ельцин, – ведь уже прошло два года, а все сделанное до сих пор – выработка стратегии, тактические и локальные сдвиги, это же пропагандистская кампания. Потеряем время, потеряем веру людей, у заводов, перешедших на самофинансирование, дела идут хуже, чем у предприятий, работающих по-старому. Нам надо сломать механизм торможения и в партийной работе. Так как здесь нет изменений, то вера народа в перестройку держится как на искусственном дыхании».

Полемику между Москвой и руководством страны вызвали показательные московские продуктовые ярмарки «с колес», когда в Москву везли фрукты и овощи, мясо и крупы из всех регионов страны и продавали прямо на улицах из кузовов грузовиков. Для москвичей это были хорошие, хотя и разово-показательные распродажи. Однако для Белоруссии или для Краснодарского края прибыли здесь не было, да и торговля велась с нарушением многих правил.

Между Ельциным и Лигачевым возник спор и о порядке проведения в Москве разного рода митингов и манифестаций. Решение на этот счет было принято Моссоветом, но было оспорено и отменено Секретариатом ЦК. Опять был тяжелый разговор с Е. Лигачевым. Нетерпеливый Ельцин написал большое письмо Горбачеву, который отдыхал в Крыму. Ельцин просил обуздать «аппарат», который мешает реформам, и грозил отставкой. «Приеду в Москву – разберемся», – ответил Горбачев. Разговор между Ельциным и Горбачевым состоялся в конце сентября, был напряженным и даже раздраженным и продолжался более двух часов. Борис Ельцин требовал в Москве полной самостоятельности, хотя бы такой, какая была у В. Гришина. Но это было возможно по порядкам того времени только в случае избрания Ельцина полноправным членом Политбюро. Однако против такого быстрого продвижения Ельцина в партийной иерархии выступил Е. Лигачев. «Слишком рано. Еще не созрел», – решительно заявил он. М. Горбачев в таких ситуациях просто откладывал решение.

Борис Ельцин начал провоцировать конфликт. На одном из заседаний Политбюро обсуждался проект доклада М. Горбачева по случаю 70-летия Октября. Этот доклад готовился довольно долго идеологическими службами ЦК КПСС. Текст доклада был заранее разослан членам и кандидатам в члены Политбюро. Замечаний было мало. Неожиданно Ельцин взял слово и предложил серьезно переработать весь доклад, к тексту которого у него было около 20 серьезных замечаний. При этом речь шла не об отдельных формулировках, а о ряде важных теоретических проблем – о соотношении Февральской и Октябрьской революций, о роли в революции Ленина и других партийных вождей, о причинах Гражданской войны и т.п. Никто не был готов к подобному обсуждению, а Горбачев даже неожиданно вышел из небольшого зала в Кремле, где обычно проходили заседания Политбюро. Ему нужно было посоветоваться с помощниками, которые готовили текст доклада. Было ясно также, что и Б. Ельцин готовил свои вопросы с помощью каких-то других людей и в расчете на конфликт. Странно было бы обсуждать вопросы о природе Февральской и Октябрьской революций и о роли Ленина на заседании Политбюро, да еще в том составе, какой был здесь в 1987 г. Когда обсуждение возобновилось, то его участники обрушились прежде всего на Ельцина – зачем и для чего он затевает всю эту дискуссию. Прозвучали и оскорбления: это были тогда закрытые заседания, и члены Политбюро не стеснялись в выражениях, если речь шла не о самом генсеке, а о его оппонентах.

Конфликт был очевиден, и он нашел естественное продолжение уже на Пленуме ЦК КПСС 21 октября 1987 г. Этот пленум также должен был обсудить как доклад, так и подготовку к 70-летию Октября. Сам доклад не зачитывался, выступавших было немного, и председательствовавший Е. Лигачев хотел закрывать прения. Тут-то и поднял руку Борис Ельцин. Выступление Б. Ельцина известно в нескольких редакциях. Материалы пленума не были опубликованы осенью 1987 г. Стенограмма пленума зачитывалась позже – на закрытых партийных собраниях. Это было весной 1989 г. во время избирательной кампании по выборам на Съезд народных депутатов СССР. Свою версию выступления изложил Борис Ельцин в том же 1989 г. в книге «Исповедь на заданную тему». В любом случае видно, что Ельцин говорил не на тему обсуждения, он сосредоточился в первую очередь на стиле и методах работы Секретариата ЦК КПСС и в первую очередь на критике Е. Лигачева. По словам Ельцина, перестройка мало что дала в прошедшие два года, и в этом он был, конечно, прав. Но его предложение – «революционизировать работу партийных комитетов в ближайшие два года» – было неконкретно и непонятно. Ельцин говорил, что в Москве работает более 1000 институтов и большая часть из них бездельничает, их надо закрывать. Но он не привел ни одного примера. Главным же тезисом в этой путаной импровизации было утверждение, что все поражения, которые несла партия, проистекали из того, что партией в стране руководил и продолжает руководить «один-единственный человек, и этот человек огражден абсолютно от всякой критики. В Политбюро нет коллегиальности, и постоянно растет славословие от некоторых постоянных членов Политбюро в адрес Генерального секретаря. Надо говорить критику в лицо, глаза в глаза, а не увлекаться славословием, что постепенно опять может стать нормой и привести нас к культу личности. Мы этого допустить не можем»[66]. После этих слов Ельцин заявил, что он просит освободить его от должности и обязанностей кандидата в члены Политбюро. О работе на посту первого секретаря горкома партии в Москве Ельцин не говорил.

Все то, что говорил на пленуме Ельцин, было, конечно, справедливо. Но это было сказано как-то не к месту, поверхностно, неубедительно. К кому обращался в данном случае Ельцин? Кто мог его поддержать на пленуме? Кто мог его услышать за пределами заседания? Результаты подобного выступления Ельцина было нетрудно предсказать. Пленум ЦК КПСС был продолжен еще на несколько часов. Обсуждение пошло по новому кругу. О скором юбилее Октября все забыли, и почти 20 членов Политбюро и ЦК КПСС выступили с критикой Ельцина. Результаты пленума известны. Было решено вывести Бориса Ельцина из состава Политбюро, но также отстранить от руководства Московской партийной организацией. В печати об этом было объявлено только после юбилея. 13 ноября 1987 г. в газете «Московская правда» был опубликован подробный отчет о заседании Московского горкома партии. На этом заседании с критикой Б. Ельцина и положения дел в Москве выступил М.С. Горбачев, а потом почти все ведущие работники горкома партии. Выступил и сам Борис Ельцин. Он оправдывался, признавал свои непомерные амбиции, свои ошибки и говорил о том, что верит и партии, и перестройке. «Я нанес ущерб московской партийной организации, я нанес ей рану, которую надо залечить как можно быстрее. Я успел полюбить Москву и старался все сделать на пользу Москве и москвичам. Я виновен лично перед Михаилом Сергеевичем Горбачевым, авторитет которого так высок и в нашей организации, и во всем мире». Это было пустое и жалкое выступление, и позднее Б. Ельцин утверждал, что он говорил все это как в бреду. Вполне возможно, что так оно и было. Формально Борис Ельцин до 12 ноября все еще оставался в составе высшего партийного руководства и 7 ноября вместе с другими лидерами стоял на трибуне Мавзолея. Однако 9 ноября у Ельцина началась сильная депрессия, и он ударил себя в грудь канцелярскими ножницами. Бригада врачей, руководимая Е. Чазовым, увезла Ельцина в больницу. По заключению врачей, это была не попытка самоубийства, а симуляция. Ельцину действительно прописали много разных успокоительных лекарств, и на пленум горкома его привезли из Кремлевской больницы. В больницу Ельцина отвезли и после пленума горкома – долечиваться. В январе 1988 г. Борис Ельцин был назначен одним из первых заместителей министра строительства СССР в ранге министра. Он остался членом ЦК КПСС. Позднее М. Горбачев очень жалел, что не направил Б. Ельцина послом в какую-либо страну: вакансии на этот счет имелись, и такой ход соответствовал всей прежней практике внутрипартийной борьбы во времена Брежнева и даже Н.С. Хрущева. Можно предположить, что Горбачев рассчитывал как-то использовать потенциал и популярность Ельцина в назревавшем уже конфликте с Егором Лигачевым. Этот конфликт казался Горбачеву гораздо более сложным и опасным. У Бориса Ельцина в партийном аппарате было мало сторонников, и он сам казался тогда слабым и сломленным. Напротив, Егор Лигачев пользовался большой поддержкой и в составе ЦК КПСС, и среди аппарата обкомов КПСС. На посту первого секретаря Московского горкома партии Ельцина сменил секретарь ЦК КПСС и член Политбюро Лев Николаевич Зайков.

Борис Ельцин работал в Госстрое СССР мало и неохотно. Он часто болел и явно страдал от невнимания к нему публики. «До политики я тебя больше не допущу», – твердо сказал ему Горбачев. Но Ельцин все время думал о возвращении в политику и как-то готовился к этому.

Реабилитация деятелей партийных оппозиций

Политика гласности, а также первые попытки обновления идеологии КПСС, включая политическую экономию, историю КПСС и концепцию научного коммунизма, не могли быть успешными без доведения до конца реабилитаций жертв сталинского террора и многих террористических и репрессивных акций более раннего времени. Эти реабилитации начались в Советском Союзе сразу же после смерти Сталина, но они шли «волнами», одна за другой, и продолжались уже несколько десятилетий. Еще в апреле 1953 г. было принято постановление Президиума ЦК КПСС о реабилитации всех лиц, арестованных по так называемому «делу врачей», а также по делу «о мингрельской националистической организации». В 1954 – 1955 гг. были реабилитированы лица, арестованные по так называемому «Ленинградскому делу», а также все почти генералы и адмиралы, которые были арестованы после войны.

После XX съезда КПСС прошли самые массовые реабилитации жертв сталинского террора. По данным партийных коллегий и прокуратуры, всего за период с 1954 по 1961 г. было реабилитировано 737 182 человека[67]. После XXII съезда КПСС в 1962 – 1964 гг. было реабилитировано еще несколько десятков тысяч человек. При этом по заявлениям родственников были реабилитированы и многие из деятелей внутрипартийных оппозиций. Однако рассмотрение дел главных и наиболее известных деятелей оппозиций было отложено на неопределенный срок. Отдельные реабилитации проводились и в 1965 – 1966 гг., например, среди работников биологической и сельскохозяйственной наук. Однако затем этот процесс заглох.

28 сентября 1987 г. была образована Комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 30 – 40-х и начала 50-х гг. В ее состав вошли М.С. Соломенцев (председатель), В.М. Чебриков, А.Н. Яковлев, П.Н. Демичев, А.И. Лукьянов, Г.П. Разумовский, В.И. Болдин, Г.Л. Смирнов[68]. Уже в январе 1988 г. Комиссия по реабилитациям, во главе которой с конца 1988 г. стоял А. Яковлев, доложила в Политбюро, что в 30 – 50-е гг. в СССР было незаконно репрессировано 3 778 234 человека, из которых к высшей мере наказания было приговорено 786 098 человек. Эти официальные данные впоследствии много раз повторялись как едва ли не окончательные и полные данные о масштабах сталинских репрессий. Конечно, это огромные и страшные цифры, но и они являются сильно заниженными и неполными. Речь шла тогда о формально вынесенных судебных, а также внесудебных, но задокументированных приговорах. Сюда не были включены данные о репрессированных народах Северного Кавказа, Поволжья и Крыма, а также о немцах, месхах, курдах, корейцах, которые также репрессировались и выселялись на север и восток. Не были учтены тогда жертвы массовых депортаций из стран Прибалтики, из Западной Украины и Белоруссии, проводившихся в 1939 – 1941 и в 1945 – 1947 гг. Не были учтены жертвы жестокой кампании по «раскулачиванию» 1929 – 1930 гг., которая затронула несколько миллионов «кулаков» и «подкулачников» и членов их семей. Комиссия Политбюро не рассматривала дела и судьбы бывших советских военнопленных и «остарбайтеров», которые проходили в 1944 – 1946 гг. через фильтрационные лагеря и в своем большинстве были осуждены на многие годы трудовых лагерей, вместе с теми, кто работал на оккупантов в годы войны на захваченных Германией территориях, или с теми, кто служил в военных формированиях германской армии. В цифрах приговоренных к высшей мере не учитывались и те десятки тысяч людей, которые были расстреляны уже в самих лагерях. Такие расстрелы проводились не только в 1937 – 1938 гг. в порядке «внутрилагерного террора», но и в 1940 – 1942 гг. Так погибло около 20 тысяч польских офицеров и других лиц из числа интернированных в 1939 г. польских военнослужащих. Это «Катынское дело» не рассматривалось в 1988 г.

Комиссия Политбюро уже в конце 1987 – начале 1988 г. рассмотрела дела почти 20 разного рода «центров», «союзов», «групп», «блоков», «правых» и «левых» и после принципиальных решений передавала материалы в Прокуратуру и Верховный суд СССР для вынесения формально-юридического решения. Вопросы решались по упрощенным схемам. Так, например, 4 февраля 1988 г. пленум Верховного суда СССР, рассмотрев протест Генерального прокурора СССР, отменил решение Верховного суда СССР от 13 марта 1938 г. по делу о «правотроцкистском блоке». В новом решении Верховного суда говорилось, что такого «блока» вообще не существовало, а все следствие и судебный процесс по этому делу были фальсифицированы и велись «недозволенными методами». Поэтому «дело в отношении подсудимых прекращается за отсутствием в их действиях состава преступления»[69].

Этим решением Верховного суда не был реабилитирован только Г. Ягода, бывший нарком внутренних дел СССР. Суд отметил, что хотя Г. Ягода и не был членом мифического «право-троцкистского блока», но до своего ареста по данному делу он сам был одним из организаторов массовых репрессий и фальсифицированных судебных процессов.

Ведущими фигурами среди «правых» были Николай Бухарин и Алексей Рыков, принадлежавшие к числу ближайших соратников Ленина. Рыков входил в первое Советское правительство в качестве народного комиссара внутренних дел, затем он стал заместителем Ленина в Правительстве РСФСР. После смерти Ленина именно А. Рыков был назначен Председателем Совета Народных Комиссаров СССР, т.е. занял наиболее важный в те годы пост в системе Советской власти. Н. Бухарин был одним из организаторов вооруженного восстания в октябре 1917 г. в Москве, он был с 1918 г. главным редактором газеты «Правда» и считался одним из видных теоретиков партии. С 1926 г. Бухарин возглавлял Исполком Коминтерна. И Рыков, и Бухарин входили в первый состав Политбюро ЦК ВКП(б). На протяжении 20-х гг. оба они проводили и защищали предложенную Лениным программу и политику НЭПа, выступая против восстановления методов «военного коммунизма», против принудительной и всеобщей коллективизации и насильственного «раскулачивания», а также против поспешной сверхиндустриализации. В этой борьбе тогда победил Сталин, что и привело Бухарина и Рыкова в конце 30-х гг. на скамью подсудимых.

Реабилитация Бухарина и Рыкова была только началом большой серии последующих реабилитаций. И Комиссия ЦК КПСС «по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30 – 40-х и начала 50-х гг.», и Верховный суд работали в 1988 г. почти непрерывно. Были реабилитированы Григорий Зиновьев и Лев Каменев, которые также входили в первые составы Политбюро и руководили в 1918 – 1920 гг. соответственно Петроградским и Московским Советами. Позднее Зиновьев возглавлял Исполком Коминтерна, а Каменев стал первым заместителем Председателя Совнаркома. В 1925 – 1926 гг. они возглавляли «левую» оппозицию, и это привело их также к гибели в 30-е гг.

Судебная реабилитация сопровождалась затем и посмертной партийной реабилитацией. В документах о реабилитации мы встречали имена десятков видных деятелей партии и государства: Михаила Томского, Христиана Раковского, М.Н. Рютина, П. Петровского, А.Г. Шляпникова, Н. Крестинского, Ивана Москвина, Карла Радека, Георгия Пятакова, Евгения Преображенского, Григория Евдокимова. Здесь же были имена сотен известных в 20-е гг. работников партии и государства, ученых и врачей, деятелей культуры и профсоюзных руководителей. Не был формально реабилитирован только Лев Троцкий, один из самых известных деятелей Октябрьской революции и Гражданской войны, лидер многих оппозиций, высланный в 1930 г. из Советского Союза. На процессах 1937 – 1938 гг. Л. Троцкий приговаривался к смертной казни заочно. В 1940 г. он по приказу Сталина был убит в результате тщательно спланированной «спецоперации» НКВД.

Реабилитации бывших деятелей оппозиции сопровождались потоком публикаций о них, об их деятельности в годы революции и в 20-е гг. и об их трагической судьбе. «Михаил Томский – каким он был», «Страницы из жизни Бухарина», «Зиновьев и Каменев. Возвращение к правде», «Николай Крестинский. Был и остаюсь коммунистом», «Жизнь и борьба Григория Зиновьева», «Штрихи к политическому портрету Каменева» – статьи с такими и подобными заголовками начали десятками публиковаться в газетах «Правда», «Известия», «Советская культура», «Труд» и других. В «Комсомольской правде» была в мае опубликована и большая статья о Троцком – «Я не гожусь на вторые роли», с фотографией Троцкого из времен Гражданской войны, когда именно он был председателем Реввоенсовета республики и народным комиссаром по военным и морским делам.

В советских издательствах стали в это же время срочно готовить сборники очерков о реабилитированных большевиках. Первый такой большой сборник в двух книгах «Возвращенные имена» был подготовлен к лету 1988 г. Агентством печати «Новости». При этом авторами многих статей и очерков о погибших деятелях оппозиции были нередко те же самые историки и публицисты, которые в предшествующие годы писали разоблачительные работы о «правом» и «левом» уклонах в ВКП(б). Готовились и сборники произведений Бухарина и Рыкова. Журнал «Вопросы истории» начал подготовку к публикации известной в свое время книги Л. Троцкого «Сталинская школа фальсификации». Этот процесс нарастал. Быстро менялась вся привычная ранее картина не только истории КПСС, но и всей советской истории. Рушились прежние идеологические стереотипы и догмы. Преподаватели общественных дисциплин в вузах, а также учителя истории в средней школе были в растерянности: они не знали, какую историю СССР и историю КПСС теперь преподавать. Прежняя и привычная этим людям картина истории всего XX века рушилась на глазах как недостоверная, но новой концепции и картины истории пока еще никто не смог им предложить. Для многих людей, и не только профессионально занятых историей и идеологией, это было шоком, который им очень трудно было пережить.

Март – апрель 1988 г. Попытка идеологического поворота

Весной 1988 г. в растерянности пребывали не только преподаватели вузов и учителя истории в средних школах. Явная растерянность и недовольство царили во всех наиболее важных идеологических учреждениях КПСС: в редакциях большинства партийных газет и журналов, в издательствах, в учреждениях цензуры, в партийном аппарате райкомов, горкомов, обкомов, да и самого ЦК КПСС. Были дезориентированы органы политического воспитания в Вооруженных Силах и в КГБ. Изучение истории КПСС было стержнем всего идеологического и политического воспитания кадров партии и государства, основой самого понятия и представления о партийности. Советский Союз был идеологическим государством, и та жесткая дисциплина, которая существовала и насаждалась как в партийном, так и в государственном аппаратах, была основана не только на иерархии, но и на единстве взглядов, на единстве идеологических и политических ценностей. Именно партия была несущей конструкцией всего государства, и поэтому партийные постановления и идеологические доктрины были во многих отношениях важнее законов. Однако теперь сами эти доктрины начали подвергаться сомнению. Критика преступлений Сталина и сталинизма была убедительной, и ее поддержали многие. Однако одних лишь призывов к открытию исторической правды было недостаточно. Правда сама по себе не открывается, если мы убираем неправду. Правду надо исследовать и доказывать, это процесс познания, которым ни в 1987-м, ни в начале 1988 г. реально никто не занимался.

Политика гласности и массированная критика сталинизма встречали еще в 1987 г. множество скрытых препятствий в аппарате и отделах ЦК КПСС. М.С. Горбачев старался открыто не вмешиваться в эти споры и в эту борьбу. Руководство текущей деятельностью идеологических служб осуществляли в то время как А.Н. Яковлев, так и Е.К. Лигачев. Контроль за печатью осуществлял также секретарь ЦК КПСС В.А. Медведев. Этот контроль к началу 1988 г. не был особенно жестким, и статьи консервативного направления были нередки в разных изданиях, но не в директивной партийной печати. Положение, однако, изменилось, хотя и ненадолго, в марте 1988 г.

13 марта 1988 г. в газете «Советская Россия» было опубликовано большое письмо преподавателя одного из ленинградских вузов, кандидата технических наук Нины Андреевой. Это было, в сущности, не простое письмо, а статья, и она появилась в газете в необычном оформлении. Статья заняла всю третью полосу в газете, и ее заголовок был напечатан большими буквами. Не было никаких примечаний от редакции насчет того, что материал публикуется «в порядке обсуждения». Не случайным был, вероятно, и день публикации. Михаил Горбачев в этот день вылетал почти на неделю в Югославию. С ним был и Вадим Медведев. Все утренние газеты ему принес уже в самолет помощник Г. Шахназаров. Александр Яковлев был в Монголии, и «на хозяйстве» в Москве оставался Егор Лигачев. От него и поступили по многим каналам указания на то, что данная статья в партийной газете является примером того, как партия должна решать принципиальные идеологические проблемы. Нет необходимости разбирать здесь все содержание статьи Н. Андреевой. Над текстом статьи, которая была написана еще 1 февраля, немало поработали в редакции газеты, во главе которой стоял Валентин Чикин. Сотрудник газеты и добрый знакомый Лигачева Владимир Денисов выезжал для этого в Ленинград. По свидетельству В. Денисова, Егор Лигачев внимательно следил за этой работой, разговаривая с Чикиным по специальному телефону – «вертушке»[70]. Газета «Советская Россия» выходила тогда в свет тиражом в 5 миллионов экземпляров. Уже на следующий день – 14 марта, проводя в ЦК КПСС большое совещание по национальным проблемам в Закавказье, Егор Лигачев посоветовал в конце общего разговора прочесть «вчерашнюю статью Нины Андреевой – этот во многих отношениях замечательный документ». «ЦК не допустит дестабилизации обстановки в стране», – сказал Лигачев, имея в виду и события в Нагорном Карабахе, и на «идеологическом фронте». С похвалой отозвались о статье Н. Андреевой и члены Политбюро и Секретариата ЦК В. Воротников, О. Бакланов, В. Никонов. Еще через день статью Н. Андреевой по рекомендации Эриха Хонеккера перепечатала газета «Нойес Дойчланд» в ГДР. Было очевидно, что речь идет не о рядовой статье, каких тогда было немало, а о заранее подготовленной идеологической акции. Во многих редакциях немедленно прекратили подготовку разного рода острых критических материалов «в духе перестройки».

Статья Н. Андреевой под заголовком «Не могу поступиться принципами» была составлена очень умело и профессионально. Ее автор решительно протестовал против раздувания «дежурной темы репрессий», о которых-де раньше многие «даже не слышали». Не существует никакой «вины» Сталина перед народом и армией. Нельзя возвращать в нашу историю любые позитивные оценки Троцкого и принижать тем самым роль Ленина и Сталина. Не было ни в 20-е, ни в 30-е гг. никакой «трагедии народа». Да, были репрессии, и ответственность за них несет «тогдашнее партийно-государственное руководство». Но это не может снизить заслуг «первопроходцев социализма». Время Сталина было «грозовым», и тогда даже Черчилль высказывался о Сталине с восхищением. В статье Нины Андреевой приводилась цитата из одной статьи Черчилля, в которой он вспоминал о временах 1945 г., когда Сталин представлялся как Черчиллю, так и Рузвельту «могучим и сильным». «Эта сила, – вспоминал Черчилль, – была настолько велика в Сталине, что он казался неповторимым среди руководителей всех времен и народов. Его влияние на людей было неотразимо. Когда он входил в зал Ялтинской конференции, все мы, словно по команде, вставали. И, странное дело, держали руки по швам. Он принял Россию с сохой, а оставил оснащенной атомным оружием». Но у Черчилля было много очень разных высказываний о Советском Союзе и Сталине, и даже самые ужасающие репрессии в СССР не казались британскому премьеру какой-то трагедией. Во время одной из встреч со Сталиным Черчилль спросил о том, сколько русских крестьян погибло в годы коллективизации. Сталин, подумав, ответил: «Около 10 миллионов человек». Черчилль отнюдь не ужаснулся, а скорее восхитился масштабами этих жертв. Именно Черчилль не раз повторял известное изречение: «Когда гибнет один человек, это трагедия. Но когда гибнет миллион – это статистика». Тем более когда эти миллионы гибнут не в Британии, а в далекой России.

«На трудах Сталина, – заявляла Нина Андреева, – воспитывалось героическое поколение победителей фашизма, а скромность Сталина, доходившая до аскетизма, была нам примером». «Кого смущают сегодня, – восклицала Андреева, – личные качества Петра Первого, который вывел Россию на уровень великой европейской державы».

«Советская Россия» получила от своих читателей множество откликов с поддержкой, и Валентин Чикин, отобрав наиболее выразительные письма и телеграммы, отправил их Егору Лигачеву. Отклики в другие газеты и журналы были иными, и их направили М. Горбачеву и А. Яковлеву. После множества узких совещаний и бесед обсуждение как самой статьи в «Советской России», так и общей ситуации в «идеологическом обеспечении перестройки» было решено вынести на Политбюро. Заседание Политбюро продолжалось два дня – в четверг и пятницу, 24 и 25 марта. «Заседание Политбюро, – вспоминал позднее Егор Лигачев, – проходило на Старой площади два дня, по 6 – 7 часов в день. Для меня заседание это было совершенно неожиданным и произвело гнетущее впечатление. С самого начала я понял, что речь идет и о «Советской России», и о Лигачеве. Кстати говоря, и это я хотел бы особенно подчеркнуть, до этого были опубликованы сотни антисоветских пасквилей в центральной прессе, которая выходила тогда миллионными тиражами. Ни один из этих пасквилей не обсуждался на Политбюро и не осуждался. Теперь было иначе, и тон всему задавал Яковлев. Он сразу и в крайне резких выражениях обрушился на статью Андреевой, а также на «Советскую Россию». Статья была названа манифестом антиперестроечных сил, рецидивом сталинизма, главной угрозой перестройке. Заявлялось, что эта акция была организованной, и не кем-нибудь, а именно Лигачевым. Яковлева поддержал Медведев. Но с ходу это не удалось»[71]. На следующий день первым выступил Николай Рыжков, и он в крайне резких выражениях осудил публикацию «Советской России». Его поддержали В. Чебриков, Э. Шеварднадзе, а также сам М. Горбачев. Назревавший конфликт пытались как-то сгладить А. Лукьянов и В. Никонов. В конечном счете Е. Лигачев должен был уступить. «Мне выкручивали руки», – оправдывался он позднее. Как и обычно, итоговое решение было принято в Политбюро единогласно: выступление газеты «Советская Россия» осудить и поручить газете «Правда» выступить с критикой. Было указано также на необходимость подготовки специальной записки на этот счет для обкомов КПСС.

Статья-отповедь была подготовлена помощниками и советниками А.Н. Яковлева и им лично отредактирована. Она была опубликована в «Правде» 5 апреля 1988 г. под заголовком «Принципы перестройки: революционность мышления и действий». Вслед за этим М. Горбачев в три приема провел совещания с секретарями обкомов и национальных компартий всей страны. Речь шла формально о подготовке к XIX партийной конференции, но основной разговор шел и здесь вокруг статей в «Советской России» и в «Правде». Выступления Горбачева на этих совещаниях не публиковались, но многие из отрывков позднее опубликовал помощник генсека Анатолий Черняев. Так, например, на одном из совещаний в Кремле Горбачев говорил: «Когда мы не знали, что происходило, – другое дело. А когда узнали и узнаем все больше, двух мнений быть не может. Сталин – преступник, лишенный всякой морали. Для вас только скажу: один миллион партийных активистов был расстрелян. Три миллиона отправлено в лагеря, где их сгноили. Списками выбивали лучших людей. И это не считая коллективизации, которая погубила еще миллионы. А Нина Андреева, если пойти по ее логике, зовет нас к новому 1937 г. Вы этого хотите? Вы – члены ЦК? Вы должны глубоко думать о судьбе страны. И постоянно помнить: все мы за социализм. Но за какой? Такой, как при Сталине, нам не нужен». Довольно резко высказался Горбачев по поводу окружения Сталина, поддержав жителей г. Калинина с их просьбой о возвращении городу его древнего названия Тверь. «А что, товарищи, правильно, – сказал Горбачев. – Сталин его жену посадил, назвал «врагом народа», а он продолжал его восхвалять, ползать перед ним. Какая же это мораль? И с Брежневым то же. Его зять набрал взяток почти на миллион по всему Союзу. Да и вообще вся семья. Как же мы можем препятствовать людям переименовывать города, районы, заводы, названные его именем?»[72]

Эти суждения М. Горбачева были справедливы, но поверхностны и эмоциональны. Они не содержали никакого анализа и не давали никакой альтернативы. М. Горбачев сам узнавал только сейчас очень много крайне негативной информации о прошлом страны и ее лидеров, и он не знал, как справиться, как регулировать или куда направлять этот поток критики, размывающий и без того уже сильно подмытый фундамент марксизма-ленинизма. По свидетельству А. Черняева, еще весной 1987 г. М. Горбачев сомневался: а нужно ли публиковать такой роман, как «Дети Арбата» А. Рыбакова? Но теперь и в сознании, и в деятельности Горбачева произошел перелом, и он сам стал устранять одно за другим многие из еще сохранившихся ограничений и запретов на свободу получения и распространения информации.

Идеологические плотины прорваны

Марксизм как научная доктрина сам по себе был большим шагом вперед в познании общества, его истории и законов его функционирования. В России марксизм-ленинизм также стал важным стимулом революционных перемен в обществе и в государстве. Однако, превратившись затем в оторванную от реальной жизни догматическую идеологию, марксизм-ленинизм, отредактированный и укрепленный Сталиным, стал препятствием для развития как общественных наук, так и самого общества. Постепенно он деградировал в примитивный культ личности Сталина и превратился, таким образом, в светскую форму религиозного учения, в которое можно было только верить и не подвергать сомнению. Попытки сокрушить эти плотины или как-то изменить ситуацию в партийной идеологии были предприняты еще во времена Н.С. Хрущева, но затем они были свернуты. Идеологические плотины сохранились, а кое-где они были даже подправлены и укреплены. Однако после событий весны 1988 г. все шлюзы для критики в этих плотинах были открыты, да и сами они стали разрушаться.

События в области идеологической критики и культуры начали обретать с апреля 1988 г. почти стихийный характер. Даже многие из людей, считающих себя весьма образованными, мало что знали о реальной истории нашей страны и КПСС в XX веке. Но и для многих партийных работников и работников «идеологического фронта» гласность становилась какой-то большой ударной кампанией, подобной подъему целинных и залежных земель. Мы с удивлением начинали убеждаться, что и историческая наука, а также такие науки, как политэкономия, история партии, научный коммунизм, – все это также в основном невозделанная целина, на которой росло множество сорняков, но очень мало полезных и нужных растений. Предполагалось, вероятно, что возделывание этой целины смогут возглавить руководители КПСС, что эта работа будет происходить по какому-то плану и относительно организованно. Но удержать ее в этих рамках не удалось. Мало кто и среди руководителей партии, и других руководящих структур предполагал или понимал, какой накопился в обществе критический потенциал. Кроме того, за многие десятилетия застоя не только в эмиграции, но и в самом советском обществе накопилось большое количество книг, художественных произведений, научных исследований с разоблачениями сталинизма и преступлений прошлого. Эти работы ждали своего часа. Теперь этот нескончаемый и бурный поток критической информации хлынул на страницы массовой печати и в другие СМИ. Я отмечу ниже лишь некоторые эпизоды этой необычной и беспрецедентной критической кампании, которая имела некоторое сходство с «пражской весной» 1968 г., но была во многих отношениях гораздо более широкой и мощной.

Уже в апреле 1988 г. масштабы и характер критики Сталина и сталинизма изменились, а многие прежние запреты были отменены. Невозможно дать здесь полный обзор всем публикациям 1988 г. по проблемам сталинизма. Были, например, опубликованы посмертно заметки о Сталине Федора Раскольникова, материалы из архива писателя К. Симонова и из архива адмирала Н. Кузнецова.

Появилось много публикаций об окружении Сталина и о его семье – о жене Надежде и о дочери Светлане, о сыновьях Якове и Василии.

Было много статей о Молотове, Ворошилове, Вышинском, а также о Калинине, Кирове, Кагановиче и других. Появились статьи о Ежове и Берии. Внимание публики привлекла статья Юрия Карякина о Жданове – «Ждановская жидкость», опубликованная в журнале «Огонек». Такие авторы, как Г. Куницын и М.П. Капустин, пытались разобраться в природе сталинизма.

В этот поток разоблачительных публикаций попытались как-то встроиться и руководители официальных идеологических учреждений – Академия наук СССР, Союз писателей СССР, Академия общественных наук при ЦК КПСС, Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и другие учреждения. Большое совещание историков и писателей на тему о «правде истории» возглавил в конце апреля вице-президент АН СССР Павел Федосеев, ведущий автор книг по истории марксизма и ленинизма. Но поток обгонял их, оставляя где-то на обочине. Включиться в публикации в массовой прессе эти люди не могли, а в большинстве своем и не хотели. Но и противиться этому потоку уже не могли.

Журнал «Огонек» начал публикацию большой книги А. Орлова – бывшего деятеля НКВД, оставшегося в США еще в 1937 г., – «Тайная история сталинских преступлений». Эта книга была опубликована в США после XX съезда КПСС, переведена на многие языки. Она требовала, конечно, очень критического к себе отношения, но теперь было не до этого. Важна была тема и направленность книги Орлова.

Большая часть публикуемых в 1988 г. произведений была создана еще в 50 – 60-е гг., и чаще всего это были посмертные публикации. Немало таких же, может быть, менее известных среди публики работ все еще дожидались своей очереди. Началось переиздание работ, хорошо известных людям старшего поколения, но неизвестных тем, кто вырос в эпоху «застоя». Журналы «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Знамя», «Нева», в меньшей степени «Москва», «Дон» как бы соревновались друг с другом в публикации наиболее острых антисталинских материалов. Много публикаций по тем же темам можно было найти в журналах «Наука и жизнь», «Искусство кино», «Вопросы литературы», «Литературное обозрение», «Мир и XX век», «Советский экран». Из газет наибольшим успехом в 1988 г. пользовались «Московские новости», «Аргументы и факты», «Литературная газета», но также «Известия», «Советская культура», «Советская Россия». Вне конкуренции был «Огонек».

Конечно, было много газет и журналов, которые решили просто не включаться в эту полемику и воздерживались от публикации острых материалов и по проблемам истории, и по проблемам текущей политики. Не слишком последовательную линию проводил журнал «Наш современник». Активно против критики Сталина и сталинизма выступал в 1988 г. только журнал «Молодая гвардия».

Обращаясь к трагической истории сталинизма, советская пресса поднимала как вопросы, которые уже звучали в начале 60-х гг., так и многие новые проблемы – о голоде начала 30-х гг., об извращениях и насилиях в годы коллективизации, об убийстве С.М. Кирова, о губительном вмешательстве Сталина в дела общественных и естественных наук. Мы узнавали многие подробности о судьбе крупных политиков, писателей, ученых. Помимо людей из самого близкого круга Сталина, в его преступлениях участвовали и многие другие. Нам подробно рассказывали теперь не только о Н. Ежове, Г. Ягоде и Л. Берии, но и о Л. Мехлисе и об А.Я. Вышинском, главном государственном обвинителе на фальсифицированных судебных процессах 1936 – 1938 гг.

В поле зрения печати попадали и другие лидеры. Часто писали о Н.С. Хрущеве, но в первую очередь как о реформаторе, как о человеке, который хотел положить конец сталинизму и провести прогрессивные реформы. Гораздо меньше писали о Брежневе – и в первую очередь как о лидере «застоя», положившего конец хрущевской «оттепели».

Очень много публикаций 1988 г. было посвящено Отечественной войне и особенно просчетам и ошибкам Сталина перед войной и в первые два года. Речь шла не только об истреблении военных кадров в 1937 – 1938 гг. Мы узнали много новых фактов о поражениях в советско-финской войне 1939 – 1940 гг., о тяжелых поражениях лета и осени 1941 г., которых можно было избежать. Мы узнавали о судьбе советских военнопленных, о масштабах военных потерь страны в 1941 – 1945 гг. Более подробно говорилось и об отдельных битвах Второй мировой войны.

Публикаций было очень много, и они появлялись в самых разных изданиях. Но в 1988 г. возникла идея собрать наиболее важные или наиболее «громкие» публикации и издать их в форме больших сборников. Первым таким сборником стала книга «Иного не дано», которая вышла в свет летом 1988 г. под редакцией Юрия Афанасьева и при участии Т. Заславской, Д. Гранина, М. Гефтера, Н. Моисеева, Ю. Черниченко и других. Началась подготовка и других сборников – более узких по тематике: «Осмыслить культ Сталина», «Армия и общество», «Право и власть» и другие.

Наибольшее количество материалов было связано с репрессиями 30-х гг. и проблемами Отечественной войны. Но появились и первые большие публикации об извращениях и ошибках времен коллективизации.

Еще в 1987 г. начали создаваться новые авторские коллективы и комиссии для подготовки нового, хотя бы временного учебника по истории КПСС. Эта работа началась в 1988 г. и велась главным образом в Институте марксизма-ленинизма, но с участием многих ученых из Института истории СССР. Общее руководство всей этой работой осуществлялось, естественно, из ЦК КПСС. Главной инстанцией был во всем этом в 1988 г. А.Н. Яковлев. Работы, совещаний и согласований было много, но дело так и не вышло из стадии набросков и обсуждений. Почти ежемесячно менялись многие оценки и исчезало одно-два из «белых пятен» в истории. Но тем не менее этих белых пятен оставалось еще очень и очень много. Было принято решение о создании новой 10-томной «Истории Великой Отечественной войны», и в этой области шло быстрое накопление новых знаний и новых оценок. Удалось издать новые энциклопедии об Октябрьской революции и о Гражданской войне. Это были однотомники, которые существенно отличались от ставших негодными прежних изданий. Особую активность при этом проявлял Институт военной истории при Министерстве обороны СССР, во главе которого стоял Д. Волкогонов.

Среди новых авторов, имена которых стали появляться в советской печати с апреля 1988 г., оказалось и мое имя. На протяжении почти 20 лет я мог публиковать свои критические материалы только за границей. Но в апреле 1988 г. ко мне обратились журналисты из еженедельника «Собеседник» с просьбой об интервью. Наша беседа была опубликована в № 18 еженедельника под заголовком «Из реки по имени – Факт». Этой публикации была предпослана краткая биографическая справка. Вскоре последовали интервью и для других газет и журналов. На протяжении года я опубликовал более 20 статей и очерков и заключил несколько договоров об издании книг, которые выходили раньше только за границей. С осени 1988 г. меня стали приглашать для выступления в самые различные коллективы в Москве и в Ленинграде. Хорошо запомнились мне встречи в Военно-Воздушной академии им. Жуковского, в штабе ПВО Московского военного округа, в главном здании МИД СССР, в МГУ, в Министерстве сельского хозяйства, в коллективах Театра на Таганке и Театра им. Вахтангова, в Доме кино. Встречи проходили по одинаковой схеме. Вначале я минут 40 – 50 читал отрывок из какой-то своей книги, которые в стране еще не были известны, потом часа полтора или даже два отвечал на вопросы, которых всегда было очень много. Во всех аудиториях слушателей было не менее тысячи человек, иногда 1500, 1700 – столько, сколько вмещал зал. На большом вечере в Центральной школе комсомольских работников я делал доклад «Какой социализм нам нужен?» – и затем опять ответы на вопросы. В Ленинграде я выступал в Доме ученых и техников, в Доме композиторов, в клубе для писателей и перед студентами гуманитарных факультетов ЛГУ.

В публикациях 1988 г. доминировала историческая тематика – и главным образом острокритические материалы. Один из руководителей отделения истории в АН СССР, Ю. Поляков, писал позднее: «Общество все решительнее вставало на путь преобразований, и для успешного движения вперед надо было отрешиться от всего негативного, что накопилось в прошлом. Марш к прозрению был стремительным. Общественное сознание было смущено, растревожено, взволновано тем, что открылось в прошлом. Обществу нужен был толчок, импульс, побудитель для того, чтобы прийти в движение. Нужен был информационный шок, который бы встряхнул всех. Информационный шок включал в себя удар по настоящему и по прошлому. Шок был осуществлен, и он оказался болезненным»[73].

Явная односторонность происходившей в печати дискуссии начала беспокоить многих. Где конструктивный подход? – спрашивали некоторые авторы. В прошлые годы у нас в стране было очень много плохого. Но что надо делать в будущем, чтобы это плохое снова не пришло в нашу жизнь? «Гласность надо оберегать как зеницу ока, – писал Александр Гельман. – Но вопрос о гласности, о большей самостоятельности и независимости средств информации нуждается в обсуждении и изучении. Люди плохо знают исторический путь демократических ценностей, которые были открыты не вчера, а в ходе исторического творчества. Но и демократия не выше разума, ничего нет в жизни людей выше разума, потому что и сама демократия – это дитя разума, дитя мудрости человеческой. Мы видим, конечно, что исчерпывающий критический анализ прошлого, сталинщины наносит удар по авторитету партии как руководящей силы общества. Но партия, открывая обществу возможность критиковать себя, лишать себя некоторых страниц липовой славы, одновременно открывает возможность к обретению новой, незапятнанной славы. Надо думать не только о прошлом, но и о будущем партии. Прошлое не вернешь, а будущее партии закладывается сегодня на очищенном фундаменте правды. Нравственное ядро партии никогда не умирало...»[74]

Это было разумное предостережение, но оно не было реализовано. Нравственное ядро в партии надо было еще собрать и консолидировать, а этим никто не занимался. М. Горбачев использовал поднявшуюся волну критики против консервативного аппарата, но та же волна подняла вверх не только конструктивные силы, но и очень много пустого и вздорного. Дискуссии в стране были важными, острыми и интересными, но было также очевидно, что КПСС и ее руководство эти дискуссии явно проигрывают. Партия и в 1988 г. располагала гигантской базой для пропаганды, ее газеты и журналы выходили в свет многомиллионными тиражами. Однако сформировавшиеся в этой сфере кадры и их идейный багаж были крайне убоги. Никто не знал, что и как делать, и вся дискуссия была пущена на самотек.

Михаил Горбачев часто собирал весной 1988 г. большие группы интеллигенции. Все говорили о наболевшем – и очень откровенно, но ясности это не приносило, и общая растерянность, даже тревога нарастали. Не приносили ясности и большие выступления самого М. Горбачева. «Мы должны жить по Ленину, – восклицал он на одном из таких совещаний в ЦК КПСС 7 мая 1988 г. – Сколько он отдавал и страсти и здоровья для того, чтобы объединять, сплачивать, консолидировать людей на принципиальной основе! Так и мы должны действовать, отдавая все во имя перестройки. Сейчас начинается второй, разгонный этап перестройки. Для нас как бы открылись двери в новое, необычное жизненное пространство. И оно, это пространство, оказалось огромным, во многом незнакомым. Мы движемся путем первопроходцев, значит, мы движемся вперед. И отсюда неоднозначность реакции людей на происходящие процессы. У многих в умах сумятица и внизу и наверху. Решено было сделать выступление генсека – чтобы он внес ясность. Кто-то запаниковал – не ведет ли перестройка к разрушению социализма? Паника эта имеет основания. Не должно быть понятия «враг перестройки». Через перестройку мы хотим восстановить ленинский облик социализма и раскрутить гуманистический потенциал социализма. Мы не меняем ведь формы собственности. Мы ведем перестройку с людьми, выросшими во время социализма, и мы должны брать с собой всех людей, никого не отбрасывая. Нам необходимо сплочение, а наш главный враг консерватизм. Он происходит не только от косности мышления, но и от корысти. Каковы границы гласности? Это интересы социализма. Да, мы все еще с вами не перестроились. Но мы всем даем шанс. Главный акцент, который мы должны делать, – это благосостояние народа и его настроения. Мы должны вернуть социализму революционный характер и историческую перспективу. Нужно избавиться от псевдосоциализма и вычленить элементы социалистичности. Нам необходим политический плюрализм, но только в рамках социализма. Партия должна оставаться авангардом общества, и она должна завершить создание социалистического правового государства. Мы закладываем механизмы, в рамках которых наше общество будет существовать десятилетия. Необходимо дать «второе дыхание» перестройке»[75]. Это были хорошие слова, но по большей части только слова. Все эти рассуждения были слишком абстрактны, и они не давали ответа на множество конкретных вопросов и проблем, которые волновали общество.

XIX Всесоюзная конференция КПСС

Вопрос о проведении Всесоюзной партийной конференции поднимался в партийных кругах еще в начале 1987 г., однако формальное решение на этот счет было принято на июньском Пленуме 1987 г. При этом реальная подготовка разного рода документов, связанных с таким форумом – тезисов для обсуждения, доклада генсека, инструкций о выборах делегатов конференции, повестки дня и проектов ее решений, – началась только с февраля 1988 г. Практика общепартийных конференций возникла еще до Октябрьской революции. Конференции проводились между съездами партии, когда возникала необходимость если не изменить, то откорректировать политический курс партии. До середины 30-х гг. партийные конференции проводились почти так же часто, как и партийные съезды. Однако после 1934 г. в Советском Союзе была проведена только одна, XVIII партийная конференция – в марте 1941 г. Теперь было решено возродить проведение конференций. Обстановка в стране менялась очень быстро, и эти изменения в политической и экономической жизни общества носили по преимуществу стихийный характер. В партии не было формальной оппозиции, так как Устав КПСС запрещал создание внутри ее каких-либо фракций и групп. Но не было и фактического единства, в том числе и в самом ЦК КПСС, и в Политбюро. Сам М.С. Горбачев говорил тогда о двух течениях в руководстве КПСС – о реформаторах и консерваторах. На самом деле политическая ситуация в партии была гораздо более сложной, запутанной и неопределенной. Во многом это проистекало из-за неопределенности и неясности самой программы намеченных реформ. Многие поэтому ждали, что именно партийная конференция сможет внести в деятельность партии необходимую ясность. Этого, к сожалению, не произошло.

Тезисы ЦК КПСС к XIX Всесоюзной конференции КПСС были приняты на Пленуме ЦК КПСС 23 мая и опубликованы в «Правде» 27 мая, т.е. всего за месяц до начала конференции. Эти «Тезисы» звучали как умеренно-критический документ. Было очевидно, что они стали результатом многих компромиссов. Очень многие из проблем внешней и внутренней политики, которые уже активно обсуждались в обществе, не нашли никакого отражения в «Тезисах», так как составители этих «Тезисов» просто не знали, как их сформулировать. Для кадровых партийных работников наиболее важной частью «Тезисов» было все то, что касалось предложений о регулярных ротациях или сменяемости партийных руководителей на всех уровнях партийной иерархии. Эти предложения принимались еще при Н.С. Хрущеве на XXII съезде КПСС, но после его отставки они были прочно забыты. В новых «Тезисах» содержались требования о том, что никто из партийных руководителей не может и не должен оставаться на своем посту больше двух сроков. Для секретарей ЦК КПСС это означало два срока по 5 лет, но для первых секретарей обкома – только два срока по 2 года. В райкомах и в больших первичных организациях выборы проходили, как правило, ежегодно.

Для работников идеологических учреждений КПСС было наиболее важным содержащееся в «Тезисах» положение о «социалистическом плюрализме». Речь шла о свободе слова и печати, о свободе дискуссий и информации, но в пределах общего социалистического выбора. Никто не должен был в этих дискуссиях подвергать сомнению сам социализм. Однако реальная дискуссия в стране уже в апреле – мае 1988 г. далеко вышла за очерченные «Тезисами» рамки.

Самой важной, но также самой неопределенной частью «Тезисов» было требование передать всю полноту власти в стране Советам – снизу и доверху. Что мог означать этот лозунг, повторяющий лозунги Ленина во времена 1917 г.? Структура органов Советской власти была уже совсем другая, и в этой системе не было никакой ясной «вертикали власти». Так, например, Моссовет не подчинялся Московскому областному Совету, и они оба не подчинялись Совету Министров СССР. Верховный Совет СССР являлся в этой системе только органом законодательным и не имел никаких возможностей по текущему управлению. Партийные органы – от райкома до ЦК КПСС давно уж выполняли функции государственного управления, и в условиях однопартийного идеологического государства не могло быть иначе.

Общая дискуссия по «Тезисам» пошла активно только через газеты и еженедельники. Везде проходили дискуссионные партийные собрания. Протоколы этих собраний отправлялись в райкомы и горкомы. Дискуссия шла по всем вопросам сразу, а также по многим вопросам, которые даже не ставились в «Тезисах». Было, однако, неясно, кто, как и когда сможет обобщить это бесчисленное количество выступлений. Никаких противостоящих платформ не было, и речь шла в первую очередь о том, чтобы люди могли просто высказаться, сказать, хотя бы и в кругу своих товарищей, то, что наболело.

По решению ЦК КПСС выборы делегатов на партийную конференцию должны были происходить на партийных собраниях или районных конференциях, но на альтернативной основе. Это было также одно из нововведений. В прежние годы выборы делегатов на съезд партии происходили по спискам, которые составлялись в аппарате ЦК КПСС совместно с аппаратом обкомов и крайкомов партии. Теперь единого списка не было, и на каждое делегатское место на некоторых районных конференциях претендовало 5 – 6 человек. Конечно, аппараты райкомов и горкомов КПСС могли и в таком случае контролировать общий исход выборов, но не на 100, а на 80 – 90%. В ряде областей и районов мандаты делегатов XIX конференции получили люди, которые при ином порядке выборов таких мандатов получить не могли. Так, например, на одной из партийных конференций в Свердловске мандат делегата получил Борис Ельцин. Он не надеялся получить такой мандат в Москве, но в Свердловске уже никто не мог ему помешать, так как его популярность здесь все еще была очень велика. Но и от Москвы мандаты делегатов XIX конференции КПСС получили Юрий Афанасьев и Юрий Черниченко, Леонид Абалкин и Григорий Бакланов, Элем Климов и Михаил Ульянов, Отто Лацис и Евгений Примаков, которых в аппарате ЦК КПСС уже причисляли к оппозиции.

За ходом выборов на XIX партийную конференцию очень внимательно наблюдали западные эксперты: политологи, советологи и кремлеведы. Михаил Горбачев уже пользовался во всех западных СМИ большой симпатией, ему открыто отдавали предпочтение и самые влиятельные из политиков. «В наших интересах, как и в интересах советских людей, – заявляла в одном из интервью Маргарет Тэтчер, – чтобы Горбачев добился своих целей». В пользу М. Горбачева и его «перестройки», которая была не слишком понятна, но очень симпатична, высказывался премьер-министр Индии Раджив Ганди. Государственный секретарь США Джордж Шульц подчеркивал энергию, напористость и «более высокий интеллектуальный уровень господина Горбачева. Это новое явление в советской политике, с которым нам приходится взаимодействовать». Подобного рода высказывания собирали не только послы СССР в западных странах, но и советские спецслужбы. Получив очередную порцию этих материалов, руководитель канцелярии М. Горбачева Валерий Болдин приносил их самому генсеку вместе с множеством сувениров, которые также шли в это время из разных стран на адрес «Москва. Кремль. Горбачеву».

Оценивая общие итоги выборов на партийную конференцию, немецкая газета «Вельт» писала: «В советской провинции верх взяли консервативные силы. Но все же западные политические наблюдатели считают, что дело не дойдет до серьезного сопротивления перестройке и ее курсу. Ибо вынесенные на обсуждение тезисы ЦК КПСС уже содержат предварительный компромисс». Еще более обстоятельный анализ соотношения сил в советских верхах попыталась дать французская газета «Монд»: «Значение конференции таково, что предыдущие недели были отмечены скрытыми, но очень упорными дебатами по всей стране по вопросу о том, кто примет участие в этой конференции. В этих столкновениях участвовал, с одной стороны, партийный аппарат, враждебно настроенный к любым потрясениям, которые поставили бы под сомнение его привилегии и компетенцию, а с другой – некоторые обновленческие силы, ободренные выступлением Горбачева. Преимущество часто остается за партийной машиной, даже если некоторым обновленцам и удается просочиться сквозь ее мелкие сети. Так случилось в Москве, где Горбачев использовал все свое влияние, но добился избрания лишь горстки своих сторонников»[76].

Положение дел в стране к началу XIX конференции было очень сложным, и общие изменения было бы трудно оценивать однозначно как «прогресс». На поверхность стали выходить противоречия и болезни, которые ранее загонялись внутрь общественного и государственного организма. Но, выходя наверх, эти противоречия обострялись. Экономическая реформа была провозглашена, но она почти не проводилась реально, и не столько из-за консерватизма министерств и ведомств, сколько из-за неясностей в практической реализации этого даже и не особенно крутого поворота. Население страны не видело улучшения своего материального положения, а у многих миллионов рабочих и служащих их уровень жизни хотя и медленно, но явно снижался. Именно в это время в стране появилась весьма меткая фраза: «У нас в стране стало интереснее читать, чем жить». В такой ситуации трудно было бы ждать какого-либо единства в оценках. Политических платформ и четкой дискуссии не было. Но разделение на консерваторов и обновленцев, о котором писали некоторые западные газеты, существовало, хотя и в самой общей форме. Недовольство у консерваторов было вызвано в первую очередь политикой гласности и «вольностями» печати. Это недовольство можно было понять, ибо поток критики, шедшей в общество со страниц газет и журналов, все в большей степени направлялся не против отдельных недостатков в работе власти, а в целом против партии и ее идеологии. Некоторые из аналитиков считали, что Горбачев хочет таким образом ослабить слишком консервативный аппарат, а потом обновить его. Но были ли у него кадры для этого? Где он мог бы найти новых и более эффективных секретарей для обкомов и горкомов? Все кадры партии прошли через различного уровня партийные школы и через Академию общественных наук, они подвергались строгой селекции на протяжении десятков лет. В этой партийной иерархии всегда насаждалась строжайшая дисциплина, более жесткая, чем в армии, и не поощрялись самостоятельность и независимость в суждениях и в деятельности. КПСС давно уже превратилась в профессиональную политическую организацию, в своеобразную политическую армию. Ослабить ее было можно, можно было даже расколоть. Но просто дать команду к перестройке и повести всю партию в каком-то другом направлении было невозможно. По крайней мере этот маневр нельзя было осуществить быстро. Михаил Горбачев такими проблемами себя явно не утруждал.

Основной доклад на XIX конференции, который прочитал М.С. Горбачев, готовился в течение нескольких месяцев гораздо более тщательно, чем доклад на XXVII съезде КПСС. Трудно комментировать этот обширный документ, так как его составители попытались охватить все стороны жизни страны, все аспекты происходящей перестройки, а также многие вопросы партийной жизни, советской и партийной истории и идеологии. Да, несомненно, это был основательный и интересный документ, в котором, может быть, излишне сжато и без примеров и пояснений, на которые просто не было времени и места, были сформулированы такие положения и предложения, которые шли дальше того, что говорилось в 1987 г. в книге самого Горбачева и в его выступлениях и докладах конца 1987 и начала 1988 г. Это был шаг вперед в работе над обновлением идеологии советского общества и нового социализма. Однако во многих случаях это была все же только декларация. Реальная жизнь и потоки слов двигались во многих случаях по разным руслам. Были в докладе Горбачева и такие положения, с которыми лично мне было трудно согласиться, или такие, которые для многих из нас остались неясными и не вполне понятными. Так, например, Горбачев явно приукрашивал положение дел в экономике страны. Сдвиги здесь были, и разного рода начинаний также было много. Было отменено множество устаревших инструкций и ограничений, приостановлено осуществление немалого числа неразумных проектов, повысилось внимание к экологии. Началось проведение разнообразных экспериментов: по созданию торговых и производственных кооперативов, по расширению индивидуальной трудовой деятельности, по созданию смешанных предприятий, т.е. по допущению в советской экономике элементов государственного капитализма. В деревне получили развитие семейный и индивидуальный подряд, различные формы аренды, бригадного подряда. Увеличилось выделение земли на садово-огородные участки для горожан, были сняты многие прежние ограничения на развитие подсобных хозяйств колхозников и рабочих совхозов, на развитие сельских промыслов. Поощрялось развитие межколхозной кооперации, а также создание рационально организованных агропромышленных фирм. Было расширено дачное строительство вокруг крупных городов, так как жители городов получили право покупать пустующие дома в пригородных сельских районах. В прошлом почти никто не имел права владеть двумя жилыми помещениями: это была особая привилегия для немногих. Но все эти разумные начинания в нашей экономической жизни охватывали в 1988 г. не более 10% населения страны. В то же время 90% предприятий промышленности, сельского хозяйства, сферы услуг, транспорта, строительства и торговли работало по-старому, на основе экстенсивных методов и при низком уровне качества продукции и низкой производительности труда. Появилось и множество новых, негативно действующих факторов, и их влияние на экономику страны оказалось выше, чем влияние позитивных факторов.

Речь идет о Чернобыльской катастрофе и ее последствиях, о снижении цен на нефть, о потерях бюджета в антиалкогольной кампании. Но от анализа этих и некоторых других негативных тенденций М. Горбачев уклонился. Было явно ошибочным и его утверждение о том, что уровень жизни населения страны увеличился на 4 – 5%. Тот небольшой рост заработной платы, о котором с гордостью говорил докладчик, в 1988 г. явно перекрывался возраставшей инфляцией, реальные размеры которой советские экономисты и статистика даже не пытались точно измерить. Да, конечно, на ценниках в магазинах цифры формально не менялись. Но именно в 1988 г. существенно расширился перечень товаров повседневного спроса, которые в провинциальных городах можно было приобрести только по талонам. Особенно большой дефицит образовался по части кондитерских изделий. Купить один-два килограмма сахара стало проблемой. Большая часть сахара, и это знали все, шла на самогоноварение, которое по масштабам намного превышало все другие виды индивидуальной трудовой деятельности.

Центральное место в докладе Горбачева заняла проблема органов власти и управления. Докладчик справедливо говорил о необходимости более строго разграничить функции партийных и советских органов, увеличив при этом полномочия и авторитет именно выборных советских органов. Эта проблема обсуждалась перед конференцией и нашла у всех участников обсуждения полное одобрение. Горбачев предлагал существенно сократить чрезмерно разбухший аппарат ЦК КПСС и обкомов партии прежде всего за счет отраслевых отделов – энергетики, транспорта, машиностроения, строительства и других. Все эти отделы и сектора ЦК КПСС создавали параллельную управляющую структуру и занимались теми же самыми вопросами, что и различные министерства, органы Советской власти, разного рода государственные комитеты. У партии есть свои, более важные для нее задачи: она должна решать вопросы политики, искать пути и перспективы социалистического строительства, руководить воспитанием трудящихся и молодежи, заниматься определением целей и основных направлений внешней и внутренней политики. Эти предложения были понятны, и они встретили поддержку со стороны делегатов конференции. Однако главные предложения М. Горбачева – об изменениях в структурах городских, областных и союзно-республиканских органов власти и о более глубоком соединении советских и партийных властных структур были мало кому понятны и встречены поэтому с недоверием. Как население, так и чиновники привыкли к такой системе, когда в каждом городе и области избирались населением областной и городской Советы, собрания или сессии которых происходили 3 – 4 раза в год для решения каких-либо вопросов местного законодательства. Постоянное управление территориями осуществлялось исполкомом городского Совета и исполкомом областного Совета. Директивной властью, а также связующим звеном между местной властью и центральными органами власти в Москве являлись горкомы и обкомы партии.

Теперь Горбачев предлагал создать в каждой области еще одну «единицу власти» – постоянные президиумы Советов во главе с председателем. Сохранялся исполком – облисполком или горисполком. Но над ним должен был возвышаться еще президиум областного Совета или президиум городского Совета. А для того чтобы не ставить под сомнение руководящую роль партии, Горбачев предложил ввести такой порядок или такое правило, чтобы на пост председателя президиума Совета в области или в крупном городе в обязательном порядке избирался именно первый секретарь соответствующего обкома или горкома КПСС. Замысел этой странной для всех партийных руководителей реформы состоял, по-видимому, в том, что партийный лидер города и области должен избираться не только членами партии или их представителями на партийной конференции, но и всем населением региона. Он становился, таким образом, подотчетным не только перед партией, но и перед беспартийными гражданами своего региона. В сущности, он становился губернатором области, который объединял в своих руках и партийную, и Советскую власть. Однако возникал вопрос: что делать, если население региона не проголосует за того или иного не слишком популярного деятеля? М. Горбачев отвечал на этот вопрос просто: в этом случае партия предложит населению области или города другого коммуниста. В уже сложившейся в СССР однопартийной системе такая новая схема многим партийным руководителям казалась очень неуклюжей. У первого секретаря обкома партии появлялась прямая обязанность заниматься всеми конкретными делами своей области, но параллельно с облсоветом и облисполкомом – через какой-то новый президиум. Все эти новые предложения и схемы были не очень понятны и делегатам XIX конференции. Однако прямых возражений было немного, все ограничилось разговорами в кулуарах. Открыто, т.е. с трибуны, поделился своими сомнениями только Леонид Абалкин. Не будет ли предложенная реформа областного управления лишь пересаживанием людей с места на место и смещением, а не более четким разделением функций советских и партийных органов власти?

Не совсем понятными для делегатов конференции и для наблюдателей были и предложения М. Горбачева об изменении структуры и функций Верховного Совета СССР и совмещения на этом уровне постоянно работающего Верховного Совета СССР с ежегодно созываемым Съездом Советов. Да, конечно, все мы знали, сколь малую роль играл до сих пор в структурах власти Верховный Совет СССР. Он собирался только один-два раза в год на несколько дней и лишь штамповал законы – на основе уже действующих указов или предложений Совета Министров СССР и ЦК КПСС. Все предварительное обсуждение происходило в закрытых аппаратах ЦК и Совмина. Теперь предлагалось создать полномочный и постоянно работающий советский парламент. Но каким образом он будет действовать в условиях однопартийной системы – при полновластии Пленумов ЦК КПСС, Секретариата ЦК и Политбюро ЦК КПСС? Горбачев предложил ввести в структуру власти новый пост – не Председателя Президиума Верховного Совета СССР, а Председателя Верховного Совета СССР с полномочиями не формального, а фактического главы государства, которые можно было бы сравнить с полномочиями президентов Франции и США. Избирать такого председателя должен был в этом случае не прежний Верховный Совет, а вновь избранный Съезд народных депутатов СССР или Съезд Советов. Было очевидно, что новый пост готовился именно для М.С. Горбачева. Никто против этого не возражал, но сомнения были. Очевидно было лишь одно – Горбачев хотел ослабить общее влияние ЦК КПСС, Политбюро и перенести часть властных полномочий на самые высшие советские органы. Но готовы ли они к этому? Не породит ли такое перераспределение полномочий новый виток борьбы за власть и влияние в стране? Как будет вести себя избранный на постоянной основе Верховный Совет или Съезд Советов? Каковы будут механизмы выборов народных депутатов, которые М. Горбачев предлагал сделать альтернативными? Даже выборы делегатов на XIX партийную конференцию далеко не везде удалось удержать под контролем.

XIX конференция шла пять дней, и дискуссия на ней была относительно свободной и оживленной. В прения записалось больше 300 человек и успело выступить более 60 ораторов. На партийных форумах такую активность и относительную свободу обсуждения проблем мы видели впервые. Многие делегаты конференции выступали на комиссиях, обсуждавших разные резолюции, и их выступления обещали опубликовать в общей стенограмме конференции. Было очевидно, что в партии возникло несколько различных политических течений, хотя это официально и отрицалось ведущими ораторами. Я бы мог, при известном упрощении, указать на три политических течения в КПСС. Это были, во-первых, консерваторы и явные противники перестройки. В основном в эту группу входили представители разных ведомств, руководители отраслевых отделов ЦК, подлежащих ныне ликвидации, многие министры. Этих людей резко критиковали за бюрократизм, но они не стали выступать на партийной конференции. От этого течения выступил писатель Юрий Бондарев, который нарисовал почти апокалиптическую картину той обстановки, которая будто бы сложилась в сфере культуры именно в результате перестройки.

Второе течение включало сторонников перестройки и даже многих ее инициаторов. Но и они были недовольны слишком быстрым расширением гласности и разного рода неуправляемых процессов в экономике, культуре и социальной жизни. Да, надо более энергично бороться против коррупции и бюрократии, но не выпускать из рук партии руководство происходящими в обществе процессами. К этой группе относились многие из первых лиц в партийном руководстве, а также большая часть секретарей обкомов и горкомов партии. Несомненным лидером этого течения был Егор Лигачев. Выступая на конференции, Егор Лигачев не только порицал своего протеже и даже друга Бориса Ельцина за его ошибки, но недвусмысленно предупреждал Михаила Горбачева насчет недопустимости его «отрыва» от основной части партийного руководства. Егор Лигачев напомнил о решениях мартовского Пленума ЦК КПСС, который избрал М.С. Горбачева на пост генсека. Намек был для многих из нас вполне понятен: «Мы тебе дали власть. Не забывай об этом и не заходи слишком далеко. Не вступай с нами в конфликт». При этом Е. Лигачев прямо назвал имена людей, без которых, как можно было понять, руководить партией нельзя. Это А. Громыко, М. Соломенцев и В. Чебриков.

Третье течение объединяло «реформаторов», т.е. делегатов, которые выступали за более быстрое и более широкое развитие процессов перестройки, и в первую очередь за расширение демократии и гласности. Фактическим лидером в этом течении был в 1988 г. сам М. Горбачев, который при этом выступал и как общий лидер для всей партии и потому уклонялся от ясного определения своей позиции. Более определенно и резко выступали здесь такие деятели интеллигенции, как Михаил Ульянов и Григорий Бакланов. Надо сказать, что их выступления были встречены гораздо более холодно, чем выступление Юрия Бондарева.

Это была общая и еще не слишком дифференцированная картина настроений в партии летом 1988 г. На самом деле в каждом из указанных выше течений существовало и свое деление на разные группы, которые уже к концу 1988 г. существенно расходились друг с другом.

XIX партийная конференция приняла несколько важных решений, которые надо было еще оформить в виде законов. Однако она не внесла ясности в общие принципы партийной политики и единства в ряды партии. Каждая группа и каждое течение в руководстве КПСС остались при своем мнении. Это обстоятельство делало неизбежным проведение ряда серьезных изменений в составе высшего руководства ЦК КПСС.

О переменах в руководстве ЦК КПСС

Еще летом и осенью 1987 г. Михаил Горбачев провел ряд серьезных изменений в составе высшего руководства партии и государства. Было существенно обновлено руководство Министерства обороны СССР. Министром обороны СССР и кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС был назначен маршал Дмитрий Язов. Из состава Политбюро ЦК КПСС был выведен Гейдар Алиев. Он занимал также пост первого заместителя Председателя Совета Министров СССР и выполнял здесь огромный объем работы. Однако Г. Алиев явно не разделял многих предложений М. Горбачева, и между ними сложились очень неприязненные отношения. В решении Пленума ЦК КПСС говорилось об освобождении Г. Алиева «в связи с уходом на пенсию по состоянию здоровья». Мы знаем, что в 1994 г. Г. Алиев стал Президентом Азербайджана и еще 10 лет находился на этом посту. Но в конце 1987 г. ему не разрешили вернуться в Баку, и он был вынужден оставаться в Москве. В самом конце 1987 г. из состава ЦК КПСС были выведены несколько десятков партийных и государственных деятелей, которые уже не занимали больших постов, но сохраняли свое место в составе ЦК КПСС, а некоторые, как, например, Д.А. Кунаев, и в составе Политбюро. Среди ушедших на пенсию был и Ефим Славский, который был министром среднего машиностроения, т.е. возглавлял всю атомную отрасль СССР и в возрасте 88 лет.

Осенью 1988 г. изменения в составе высшего руководства оказались более значительными, и некоторые из зарубежных обозревателей называли эти изменения не только крупнейшим преобразованием высшего эшелона партии, но даже «переворотом». 30 сентября 1988 г. Михаил Горбачев собрал Пленум ЦК КПСС, который продолжался менее одного часа. На пленуме было зачитано заявление А.А. Громыко с просьбой об освобождении его от обязанностей Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Позднее сын А. Громыко писал, что это заявление было вынужденным. Однако А.А. Громыко было уже 79 лет, и он явно не справлялся со многими весьма сложными обязанностями главы государства. Кроме Громыко, из Политбюро был выведен и 75-летний М.С. Соломенцев. Были отправлены на пенсию кандидаты в члены Политбюро В.И. Долгих и П.Н. Демичев, а также секретарь ЦК КПСС А.Ф. Добрынин. Членом Политбюро был избран В.А. Медведев, Председателем КПК при ЦК КПСС – Б.К. Пуго. Кандидатами в члены Политбюро были избраны А.И. Лукьянов, А.П. Бирюкова и министр внутренних дел СССР А.В. Власов. Новым секретарем ЦК КПСС и руководителем Комиссии ЦК по вопросам правовой политики был избран В.М. Чебриков, Председателем КГБ СССР был рекомендован В.А. Крючков. Были изменены функции и ответственность Секретариата ЦК КПСС. Егор Лигачев утратил положение и статус второго лица в партийном руководстве, и ему было поручено сосредоточиться на проблемах сельского хозяйства. Контроль за проблемами идеологии был теперь сконцентрирован в руках А.Н. Яковлева, у которого не было серьезных разногласий с В.А. Медведевым. Было решено изменить структуру самого ЦК КПСС. Здесь были упразднены все отраслевые отделы ЦК, кроме аграрного. Число отделов ЦК КПСС сократилось с 20 до 8.

На следующий день, 1 октября 1988 г., была собрана внеочередная сессия Верховного Совета СССР, которая также продолжалась около одного часа. Председателем Президиума Верховного Совета СССР был избран М.С. Горбачев. Его заместителем был избран А.И. Лукьянов.

С сентября до декабря 1988 г. проводилась отчетно-выборная кампания почти во всех местных партийных организациях, которая существенно изменила состав обкомов, горкомов и райкомов партии, а также уменьшила общий аппарат партийных органов примерно на 30%.

На протяжении большей части 1988 г. Борис Ельцин не проявлял никакой политической активности. Он работал на посту министра в Госстрое СССР, но, по собственному признанию, чувствовал себя «политическим изгнанником». «Это были какие-то кошмарные полтора года, – писал он позднее. – Да и работа, честно говоря, не по мне. Все-таки я уже слишком втянулся в партийную, политическую жизнь. На новом месте мне не хватало общения с людьми»[77]. На самом деле Ельцину не хватало ощущения власти. На XIX партийной конференции Б. Ельцин послал в президиум несколько записок с просьбой о выступлении, но ему не давали слова. Тогда он просто вышел ближе к трибуне и после окончания очередного выступления сам встал на место выступавшего. В той части своей речи, где он говорил о проблемах перестройки и о докладе М. Горбачева, речь Ельцина была вполне складной. Однако затем он начал говорить о своей партийной судьбе и о «политической реабилитации». Это было непонятно, так как Ельцин оставался членом ЦК КПСС и министром. Конечно, он хотел возвращения в Политбюро и в большую политику. Но в этой части его выступление выглядело неубедительным и даже жалким. И тем не менее именно выступление Ельцина на конференции, которое раза три было показано по телевидению, неожиданно повысило его популярность. Несколько газет попросили его об интервью. Ельцин не отказывал никому, это было время расцвета гласности. С осени 1988 г. Бориса Ельцина начали приглашать на встречи в самые разные учреждения, и не только в Москве. В основном это были ответы на вопросы. Ельцин был откровенен и смел в ответах, и это вызывало к нему симпатию. В ноябре 1988 г. Б. Ельцина пригласили на встречу в Высшую комсомольскую школу. Эта встреча продолжалась почти 5 часов. Ельцина спрашивали о членах Политбюро, о Горбачеве, о Раисе Максимовне, о недостатках Горбачева. Показательным был такой, например, диалог:

– Борис Николаевич, ваша популярность в народе не меньшая, чем у Горбачева. Могли бы вы возглавить партию и государство? (Смех, аплодисменты.)

– Если будут альтернативные выборы – могу поучаствовать (аплодисменты). Я уже подготовил на этот счет кое-какую программу (аплодисменты)[78].

Подробная информация об этой встрече в ВКШ была распространена в Политбюро и доложена М. Горбачеву. Сам Ельцин был воодушевлен. «Я чувствовал, – писал он позже, – лед тронулся. Мое заточение подходит к концу. Начинается какое-то новое время, совершенно неизведанное, непривычное. И в этом времени пора находить себя»[79].

Вторым человеком в руководстве ЦК КПСС после XIX партийной конференции стал Александр Яковлев. Именно он возглавил в это время всю систему идеологических учреждений КПСС. Под его руководством шла подготовка реформы высших органов Советской власти. Обсуждался вопрос, как проводить выборы на Съезд народных депутатов, готовились поправки в Конституцию СССР, а также новый комплекс законов о выборах. Все эти документы о политической реформе готовились очень поспешно. А.Н. Яковлев был человеком очень умным, амбициозным, но также очень обидчивым, мнительным и скрытным. Он был партийным аппаратчиком и кабинетным ученым, а не публичным политиком. Ни А. Яковлева, ни В. Медведева просто не знали даже в партийных кругах столицы. Как раз осенью 1988 г. при Дзержинском райкоме партии в Москве был создан Совет по изучению общественного мнения, который провел самые первые у нас в стране социологические опросы. Такого рода опросы проводились и раньше, но только по второстепенным проблемам и чаще всего в закрытом порядке. Теперь райком партии хотел знать мнение москвичей и по многим вопросам актуальной партийной политики. Как и следовало ожидать, более 90% опрошенных высказалось против повышения цен на товары народного потребления. Впервые около двух тысяч жителей города должны были назвать имена двух-трех политических деятелей, которым они больше всего доверяют. Голоса москвичей распределились следующим образом:

Горбачев – 46%

Ельцин – 26%

Рыжков – 5%

Лигачев – 4%

академик Заславская – 4%

Никто не назвал ни А. Яковлева, ни Л. Зайкова, стоявшего тогда во главе Московского горкома КПСС. 34% опрошенных заявили, что в политике для них не существует никаких авторитетов. За поддержку ленинской концепции социализма высказались 57% опрошенных, но 27% выступили за установление в СССР многопартийной системы. Только 6% респондентов высказались категорически против частного предпринимательства[80].

1988 г. завершался для М. Горбачева не новыми успехами, а новыми проблемами. Он сумел укрепить свое руководящее положение в верхах партии и государства, но не свой авторитет в массах населения, так как простые люди жили в 1988 г. хуже, чем 5 – 6 лет назад. В Москве едва ли не с пяти часов утра появлялись очереди у газетных киосков, хотя газет и журналов, как правило, хватало на всех. Но в это же время выстраивались очереди и у дверей продовольственных и промтоварных магазинов: из продажи исчезали сахар и кондитерские изделия, сыр и мясные консервы, батарейки для транзисторов и стиральные порошки. Тысячи людей стояли, чтобы купить вино и водку, производство которой увеличивалось, но очень незначительно. Все более пустыми становились аптеки, а также книжные магазины: для издания книг не хватало бумаги. Перестройка оказалась гораздо более трудным делом, чем это представлялось ее инициаторам в 1985 г.

О некоторых проблемах внешней политики

Для Советского Союза, как огромного авторитарного социалистического государства с его непомерными амбициями и сложной историей, а также с его непомерными идеологическими претензиями, 1987 и 1988 гг. были, конечно же, временем большого отступления. К этому отступлению вынуждали нашу страну и КПСС начавшийся в 1980-е гг. общий кризис советского социализма, а также множество конкретных экономических трудностей 1985 – 1986 гг. Экономический кризис в Советском Союзе был осложнен и политическим кризисом, о котором я писал выше и который также вынуждал руководство страны и партии начать идеологическое и политическое отступление. Авторитарная в экономике и тоталитарная в идеологии и в политике советская коммунистическая система зашла в тупик, и продолжение прежней политики вело эту систему к саморазрушению. Отступление в большой политике, как и в большой войне, бывает необходимо. Таким отступлением в 1921 – 1922 гг. был НЭП – большевики зашли в своем наступательном революционном порыве слишком далеко и должны были теперь отступить, хотя бы для сохранения своей власти. Естественно, что отступление всегда связано с уступками, иногда временными, но иногда и окончательными. Отступлением для Великобритании был, например, постепенный демонтаж Британской империи в 1945 – 1948 гг.

Перестройка была частью этого отступления, и она была необходима для того, чтобы сохранить силы и укрепить тылы. Так, всякое планомерное отступление в ходе военных действий сопровождается перегруппировкой войск в тылу и на резервных позициях. Отступление – это еще не крах, не полное поражение. Но для этого оно должно быть сознательным и контролируемым. «Я мог бы и не начинать перестройку, – говорил не один раз Михаил Горбачев, но уже после распада СССР и КПСС, – запаса сил еще хватило бы на 15 – 20 лет». Запасы сил у советской системы действительно еще были, но и крушение в этом случае могло быть гораздо более тяжелым, чем в 1991 г. Перестройку лучше было бы начать раньше и проводить более последовательно и организованно. Ошибкой для Горбачева и его ближайшего окружения была не сама перестройка, не отступление или уступки, – они были необходимы. Ошибкой было непонимание общей обстановки, отсутствие анализа, плана, программы. Серьезное стратегическое отступление воспринималось и представлялось миру как некое мирное наступление. Шаги назад для КПСС и руководства страны воспринимались как шаги вперед. Известно, что отступление, если его не контролировать, может превратиться и в беспорядочное бегство. Разумный политик, как и опытный полководец, знает или намечает рубежи отступления и старается каким-то образом накопить силы на этих рубежах. В конкретных условиях Советского Союза середины 1980-х гг. перестройка должна была сопровождаться и ясными изменениями в идеологии КПСС. Но Михаил Горбачев не был опытным политическим полководцем, и его отступление не было ни организованным, ни сознательным. Мой брат, Жорес Медведев, в 1986 и 1988 гг. написал две книги о Горбачеве, которые вышли вначале в Англии, а затем и во многих других странах. Подводя итог своему анализу не только политики М. Горбачева в период 1985 – 1988 гг., но и в 1989 – 1991 гг., Жорес Медведев писал в своей рецензии на мемуары самого М. Горбачева: «Горбачев мог, конечно, начать экономические реформы с одновременным укреплением традиционных командных и репрессивных методов. В советской прессе эту модель реформ называли «китайской» или даже сравнивали с политикой Пиночета в Чили. Горбачев решил иначе – объединить экономическую перестройку с политическим сближением с Западом (идея “Общего Европейского дома”), быстрым разоружением и демократизацией управления страной. Расчет был достаточно простым. Разоружение высвобождало для экономики огромные финансовые и материальные средства. Появление в стране реального парламента и демократических парламентов в республиках должно было создать клапаны для снижения политического “митингового” давления и переключить протесты населения с забастовок к дебатам и дискуссиям. Введение рыночной экономики и включение СССР в мировую экономику должны были привлечь в страну иностранные инвестиции. Конверсия военно-промышленного комплекса могла насытить страну потребительскими товарами. Окончание “холодной войны” обещало дать огромные “мирные дивиденды” западным странам, и их можно было бы поделить или хотя бы получить в форме кредитов. Это были безусловно правильные предпосылки, и именно это было главным элементом или мотивом перестройки. Но это была программа на долгий срок. Горбачев же был импульсивен и нетерпелив. Отсюда и знаменитая программа “500 дней”. Он хотел реформировать все сразу: не только экономику, но и Коммунистическую партию, местное самоуправление, структуры правительства и, в конечном итоге, реформировать весь Советский Союз, заменив марксистско-ленинскую базовую доктрину СССР, обеспечиваемую дисциплиной КПСС, на свободный союз независимых республик, которые добровольно подпишут новый союзный договор, исключив из нового названия страны слова “социалистический” и “советский”»[81].

Я могу согласиться с этим анализом с оговоркой о том, что в 1987 г. М. Горбачев еще не сформулировал сколько-нибудь ясно даже для себя какой-либо общий план перестройки. Во многом он действовал по интуиции. Во всяком случае, внешняя политика Советского Союза, направляемая Горбачевым, была лишена в 1987 – 1988 гг. ясного плана.

Внешняя политика Советского Союза развивалась в 1987 г. по разным направлениям. Михаил Горбачев побывал во Франции, где встречался и вел переговоры с президентом Франсуа Миттераном. Еще раньше Горбачев совершил визит в Индию, это был ответный визит после переговоров с индийским премьером Радживом Ганди в Москве. Несколько встреч прошло и с главами государств Восточного блока. Были проведены общие совещания стран СЭВ и Варшавского Договора. Однако главной осью как советской, так и всей международной политики оставались отношения Советского Союза и США. После неудачи в Рейкьявике между СССР и США начались трудные переговоры, которые на уровне экспертов и министров иностранных дел проходили как в Москве, так и в Вашингтоне. Эти переговоры шли по четырем группам проблем: разоружение, региональные конфликты, права человека, двухсторонние отношения. Разумеется, главной проблемой для всех была проблема разоружения. Группу экспертов в этих переговорах возглавлял маршал Сергей Ахромеев. Разумеется, в переговорах участвовали министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе и Государственный секретарь США Джордж Шульц.

Во время переговоров в Москве Михаил Горбачев нередко приглашал в Кремль для бесед американского госсекретаря. Эти беседы тщательно стенографировались. Во втором томе своих мемуаров М. Горбачев приводит обширные цитаты из этих бесед. Но эти пространные беседы, где слишком много места и времени уделялось проблемам «нового мышления», мало что дают для понимания советской внешней политики и не могут заменить серьезного анализа. Уклонился от серьезного анализа советской внешней политики в 1987 – 1988 гг. и Эдуард Шеварднадзе в своих мемуарах. Гораздо более точные сведения о всех деталях переговоров между СССР и США в эти годы содержатся в воспоминаниях и дневниках С.Ф. Ахромеева и дипломата Георгия Корниенко[82]. Свои воспоминания обо всех этих встречах и переговорах написали позже также Рональд Рейган[83] и Джордж Шульц[84].

Для М. Горбачева было крайне важно сделать какой-то крупный шаг в области разоружения именно в 1987 г. Советский бюджет удалось сверстать на 1988 г. с очень большим дефицитом. Гонка вооружений изматывала и истощала страну, тормозя реформы на всех направлениях. Но в США в 1988 г. должны были состояться президентские выборы. Было очевидно, что Рональд Рейган уже не будет президентом и к власти в Вашингтоне придет новая администрация, которой надо будет время для того, чтобы включиться в сложные переговоры. Помимо прямых переговоров между Кремлем и Белым домом, шел в 1987 г. и обмен письмами. Горбачев в своих посланиях часто упрекал и Р. Рейгана, и Дж. Шульца в косности и в том, что они не хотят доверять ему, Горбачеву, который искренне хочет перемен к лучшему. Он уверял Шульца, что СССР хорошо знает о планах США и о состоянии американского военно-промышленного комплекса, приводя данные, которые Дж. Шульц в своих мемуарах назвал позднее «чушью». Давая позднее оценку Дж. Шульцу как политику, М. Горбачев признавал, что это был человек с высоким интеллектом и воображением, человек реалистических взглядов, настроенный на серьезную политику. Но он не мог достойно вести свои разговоры с генсеком «на уровне философских аспектов новой политики, роли и ответственности двух наших стран»[85]. Джордж Шульц в своих мемуарах был менее благосклонен к Горбачеву. «Я был обескуражен, – писал он позднее, – насколько невежественны или дезинформированы были Горбачев и Шеварднадзе»[86].

Эдуард Шеварднадзе вел в основном переговоры по правам человека и очень часто прибегал к прямой демагогии. По свидетельству Дж. Шульца, приехав в первый раз в Вашингтон, Шеварднадзе не нашел ничего лучшего, как обвинить правительство США в дискриминации черных и в создании препятствий на пути продвижения по службе женщин. «Но именно в этот момент, – с насмешкой писал Д. Шульц, – за столом напротив него и справа и слева от меня сидели заместитель Госсекретаря США Роз Риджуэй и темнокожий генерал Колин Пауэлл, председатель Комитета начальников штабов»[87].

Соглашение, которое в конечном счете предложил Горбачев Р. Рейгану, было крайне выгодно для США. Американская сторона была даже удивлена: уступки были односторонними и очень большими. «Он, Горбачев, складывал подарки у наших ног – уступка за уступкой», – писал без всякой благодарности Дж. Шульц[88]. Американскому политику казалось, что уступчивость М. Горбачева является результатом того многолетнего давления на СССР, которое исходило от США и от Р. Рейгана в особенности. Однако одного давления было бы мало. Позиция Горбачева определялась в первую очередь тем трудным положением, в котором оказался СССР. Наша страна уже не могла выходить на какой-то новый виток гонки вооружений.

Переговоры шли очень интенсивно как в Вашингтоне, так и в Женеве, и постепенно Москва перестала слишком жестко увязывать вопрос о сокращении численности реально существующих ракет с проблемами будущих американских систем ПРО или СОИ. Михаил Горбачев стал отходить от своих позиций, которые он обозначил в Рейкьявике как жесткий предел уступок. Американский анализ показывал, что лозунги гласности и перестройки, провозглашенные Горбачевым, не являются простой «уловкой». Было очевидно, что соглашение с Америкой жизненно важно для Горбачева и для СССР, советская сторона уже не только не хотела, но и не могла вести переговоры с позиций силы, стране была необходима передышка. В дополнение к переговорам, которые вели эксперты, шел и оживленный обмен конфиденциальными письмами между двумя президентами, и Рональд Рейган в своих мемуарах привел пример одного из таких писем Горбачева от 15 сентября 1987 г. В октябре Рейган записал в своем дневнике: «Советы дрогнули. Шеварднадзе, выступавший от имени Горбачева, прибывает в четверг для переговоров по соглашению о РСД и для подготовки встречи в верхах»[89].

Визит М. Горбачева в США состоялся 7 – 10 декабря 1987 г. Здесь, в Вашингтоне, был подписан первый договор между СССР и США о ядерном разоружении. Этот договор имел наименование – Договор по РСМД. Он положил начало всей серии последующих договоров – СНВ-1, СНВ-2, а также подписанному в 2003 г. Договору о сокращении стратегических вооружений.

Согласно Договору по РСМД, ликвидации подлежали не только ракеты средней дальности – от 1000 до 5500 км, но и ракеты дальностью от 500 до 1000 км. Подписание договора происходило 8 декабря 1987 г. в весьма торжественной обстановке. Это было действительно важное событие, так как накопленный ядерный арсенал превышал все разумные пределы. Теперь он должен был сократиться на 30 или даже на 50%. Выступая на церемонии, Рональд Рейган был доволен. «Мало кто верил, – сказал он, – что это Соглашение будет подписано. Но я подбадривал себя словами великого русского человека Льва Толстого: “Самые сильные воины – это воля и терпение”». Михаил Горбачев, выступая на той же церемонии, напомнил слова американского поэта и философа Эмерсона: «Лучшая награда за хорошо сделанное дело – это сделать его».

Военные эксперты позднее крайне сожалели, что под сокращение по Договору по РМСД попали и ракетные комплексы «Ока», или СС-23, дальностью до 400 км. Это была оригинальная советская разработка, равной которой у США не было. Обвинения на этот счет выдвигались в первую очередь против Горбачева и особенно против Э. Шеварднадзе: почему они и здесь уступили? Шеварднадзе в своих мемуарах переводит стрелки обвинения на маршала С.Ф. Ахромеева, он сидел рядом с Генеральным секретарем ЦК КПСС и дал на это согласие от имени военных. Но и С. Ахромеев написал свои мемуары, в которых свидетельствовал, что включение комплексов «Ока» в число ракет, подлежащих сокращению, было предпринято именно МИД и одобрено М. Горбачевым без ведома военных еще на предварительных переговорах. Когда военные, и в частности сам С. Ахромеев, высказали свое несогласие и даже возмущение, на них было оказано давление. В Министерстве обороны было проведено специальное партийное собрание, и несогласным грозили партийными наказаниями. «Попытки военных, – свидетельствовал С. Ахромеев, – вернуться к вопросу об «Оке» до подписания договора всячески пресекались. Дело кончилось тем, что буквально за неделю до вашингтонской встречи в верхах, где предстояло подписание Договора по РМСД, военным пришлось просто отступить, и было официально оформлено наше внутреннее решение о включении ракет СС-23 в этот договор»[90]. Но теперь и американские военные не могли развернуть в Европе свои ракетные комплексы «Лэнс-2» с дальностью в 450 – 470 км, которые у них были уже готовы. В любом случае маршал Ахромеев считал новый договор важным соглашением. Военные руководители и военные эксперты Советского Союза вовсе не были так слепы или так привержены «всепожирающему Молоху военно-промышленного комплекса», как об этом писал позднее М. Горбачев»[91].

У Горбачева в США было еще несколько встреч и бесед – с конгрессменами, с деловыми людьми, с журналистами. 10 декабря состоялась его большая беседа с вице-президентом Дж. Бушем, который, как предполагалось, станет кандидатом на пост президента от республиканской партии на выборах 1988 г.

В 1988 г. одним из главных событий для М.С. Горбачева был его официальный визит в Лондон. Отношения Михаила Горбачева и Маргарет Тэтчер были особенно теплыми и почти дружескими. Я уже писал в первой главе данной книги о первой встрече супругов Горбачевых с М. Тэтчер еще в конце 1984 г. Они встречались позднее много раз, и об их отношениях посол Советского Союза в Лондоне позднее написал специальную книгу «Горби и Мэгги»[92]. В декабре 1987 г. М. Горбачев встретился с М. Тэтчер при возвращении из США. Он встречался с ней в самом начале 1988 г. на Генеральной Ассамблее ООН. Но в апреле 1988 г. это был уже большой официальный визит – с множеством встреч и выступлений. На Западе уже начиналась «горбомания» – непомерные и повсеместные восхваления Михаила Горбачева: он стал «Человеком года», а позднее и «Человеком десятилетия». Горбачева это очень воодушевляло, и он приводит в своих мемуарах многие из высказываний западных газет о самом себе, находя их не только «благожелательными, но и объективными».

Визиты в Англию, а также поездки во Францию, Германию и Италию не сопровождались заключением каких-либо важных соглашений. Вполне возможно, что Горбачев ставил своей целью показать своим оппонентам в самом СССР, и в ЦК КПСС огромные масштабы поддержки его политики в Европе: везде, куда прилетал М. Горбачев, для его встречи и приветствия собирались огромные толпы людей.

Более спокойно и скромно проходили визиты М. Горбачева в Азии, например в Индии. Без особого воодушевления встречали советского лидера в странах Восточной Европы. Коммунистические лидеры в этих странах явно теряли свою и без того не слишком большую популярность, и перестройка в СССР их просто пугала. В советской печати уже появились материалы, в которых осуждалось вторжение войск Варшавского Договора в Чехословакию в 1968 г., а между тем, приезжая в Прагу, Михаил Горбачев должен был встречаться и вести переговоры с Густавом Гусаком и другими руководителями чехословацкого государства, которые пришли к власти именно в результате этого вторжения. В июле 1987 г. знаменитый чешский драматург и диссидент Вацлав Гавел писал об одном из таких визитов М. Горбачева в Прагу в своем дневнике: «Визит царя-реформатора в губернию, где власть держалась усилиями его предшественников – антиреформаторов, был событием столь пикантным, что в Праге собралось невиданное множество пишущей братии. Все приехали в срок, и единственный, кто откладывал прибытие, был царь-реформатор. Посему журналисты убивали время кто как мог, между прочим навещая и диссидентов. Вокруг меня крутились десятки их, и каждый спрашивал, что я думаю о новом царе. Мне было необыкновенно мучительно всякий раз повторять одни и те же фразы о новом царе, тем более что даже мне они не казались оригинальными. Ничего удивительного: нынче в мире нет никого, о ком бы еще говорилось так много, и ясно, что почти все, что я мог сказать о нем, уже наверняка было сказано... Наконец-то! Суетное оживление в рядах тайной полиции, вспыхивают автомобильные фары, заводятся моторы, из театра появляются избранные, и неожиданно возникает он сам! При нем Раиса – чета окружена сворой телохранителей. В этот момент происходит первая для меня неожиданность: циничные и язвительные острословы, которые только что прохаживались насчет главного властителя и его стражи, внезапно, точно по мановению волшебной палочки, превращаются в восторженную, даже буйно беснующуюся толпу, напирают, рвутся вперед, чтобы просто махнуть ему рукой... Снова та же иллюзия! Неужто они и впрямь думают, что Горбачев прибыл освобождать их от Гусака?! Между тем царь-реформатор уже приближался к тому месту, где стоял я. Был он довольно приземист и плотен и производил впечатление несколько испуганного и беспомощного, улыбался, как мне казалось, искренне, кивал нам как-то заговорщицки, всем вместе и каждому в отдельности... Горбачев, человек, превозносивший в Праге худшего из правителей, каких имела эта земля в новейшей своей истории, был уже в двух шагах от меня, он шел, помахивая рукой, дружески улыбаясь, и неожиданно почудилось, что и махал он и улыбался одному только мне»[93].

Для американских аналитиков и дипломатов внешняя политика Михаила Горбачева была мало понятна. Многие из них были уверены, что Горбачев ведет какую-то сложную игру, стремясь использовать противоречия между странами Запада в интересах СССР и таким образом расширить свое влияние в мире и сохранить контроль в Восточной Европе. По-разному оценивали цели и действия Горбачева госсекретарь США Дж. Шульц и министр обороны США Каспар Уайнбергер, а также советник президента по вопросам национальной безопасности Роберт Гейс. Тем не менее все они дали совет Рональду Рейгану принять предложение Горбачева о проведении новой встречи в верхах в Москве, куда американский президент и прибыл с официальным визитом 29 мая 1988 г. После визита Р. Никсона в СССР в 1972 г. это было второе посещение Москвы американским президентом. Рональд Рейган завершал в 1988 г. свой президентский срок, и для него посещение Москвы было в значительной мере ритуальным, но весьма символическим визитом. Он должен был прибыть в столицу страны, которую он в первой половине 1980-х гг. не раз называл «империей зла». Теперь американский президент публично отказался от таких крайних оценок, ссылаясь чаще всего на появление во главе СССР нового лидера. Он не скупился на похвалы в адрес Горбачева, которого неоднократно называл своим «другом». С похвалой отзывался Р. Рейган и о важных изменениях в советской внешней политике.

Еще за несколько дней до прибытия Р. Рейгана в Москву в ее высших дипломатических кругах царила некоторая нервозность, а многие прогнозы по поводу новой встречи в верхах были пессимистическими. Сенат США все еще не ратифицировал подписанный в декабре 1987 г. Договор по РСМД, а сам Рейган еще в Вашингтоне, а потом и в Финляндии сделал ряд заявлений, которые трудно было бы назвать дружественными. На Западе в СМИ прошла короткая, но интенсивная антисоветская кампания. Михаил Горбачев предлагал подписать в Москве новое соглашение о 50-процентном сокращении в СССР и США всего стратегического вооружения. Это была тогда его «программа-максимум». Но теперь возникала угроза и для «программы-минимум» и превращения всего визита в Москву президента США в пустую экскурсию. К счастью, этого не случилось. За два дня до встречи в верхах сенат США и Верховный Совет СССР ратифицировали Договор по РМСД, и все государственные деятели и эксперты, которые готовили встречу, вздохнули с облегчением. Новых соглашений было немного, но общая атмосфера встречи была довольно дружественной. Помимо переговоров по проблемам разоружения и региональным проблемам, для президента США была составлена обширная программа встреч с советской общественностью. Он встречался в разных местах с группами простых москвичей, а затем пригласил в резиденцию посла США большую группу «отказников», т.е. людей, которым было отказано в разрешении покинуть СССР. Большинство из этих людей давно уже добивались переезда на жительство в США и Израиль. Р. Рейган выступил на большой встрече со студентами Московского университета и ответил на вопросы студентов.

В Московском Доме литераторов предполагалось устроить выступление и небольшой диспут Рональда Рейгана с представителями советской интеллигенции. В число специально отобранных 40 известных писателей, режиссеров, артистов, руководителей творческих союзов была включена, к моему удивлению, и моя фамилия. Возможно, это было сделано по рекомендации посольства США: я был хорошо знаком с послом США в СССР и с одним из его заместителей. Но, возможно, это была инициатива А.Н. Яковлева, утверждавшего список. В любом случае встреча была не просто интересной, но и поучительной. Она продолжалась несколько часов, и явное превосходство Р. Рейгана над боявшимися сказать что-то лишнее советскими литераторами и режиссерами было очевидным. Рейган произнес 20-минутную и очень содержательную речь, он очень умело и даже остроумно ответил на все заданные ему вопросы. Он пояснил присутствующим, в какой мере его прежняя карьера артиста помогла ему более успешно выполнять обязанности сначала губернатора Калифорнии, а потом и президента. Как артист, он сыграл десятки ролей, и именно это позволило ему лучше понять нужды и интересы самых разных слоев американского населения. И речь Рейгана, и его ответы на вопросы, и простота его поведения произвели на присутствующих большое впечатление. Р. Рейган не стал отрицать, что большая политика является не только общественной обязанностью, но также «политической сценой», и поэтому каждый из ее участников должен выступать здесь и как человек, и как государственный деятель, и как артист. Лично я никогда не смотрел фильмов с участием Р. Рейгана-артиста. Но, наблюдая теперь с близкого расстояния за его поведением и выступлением, я убеждался в том, что свою последнюю и крупную роль на мировой сцене Р. Рейган выполнял очень профессионально и хорошо. Все люди разных взглядов и положения, с которыми я тогда беседовал о встрече в верхах, отмечали, что их мнение о Р. Рейгане и об Америке в целом улучшилось. И это было важным компонентом общего улучшения советско-американских отношений.

Одной из самых важных проблем Советского Союза и в отношениях с западными странами, и в отношениях с Китаем, и в отношениях с мусульманским миром была проблема Афганистана. Новому руководству эта проблема досталась в наследство еще от времен Брежнева, и ясного представления о путях решения этой проблемы в новом составе Политбюро не было. Принципиальное решение о необходимости вывода советских войск из Афганистана было принято на Политбюро еще в самом конце 1985 г., и оно подтверждалось несколько раз на разного рода закрытых совещаниях и в 1986 г. Высшее военное командование Советского Союза об этом знало, но все конкретные и ясные решения должны были принимать политики. Советский Союз и его армия должны были уйти из Афганистана без потери лица – не так, как были вынуждены уходить из Вьетнама американские войска. Хотя и сам по себе вывод советских войск, численность которых приближалась в это время к 150 тысячам человек, был чрезвычайно трудной задачей, еще более трудными представлялись политические проблемы. Каким должен стать Афганистан после вывода советских войск? Мнения на этот счет расходились, и поэтому решение о начале вывода войск откладывалось и в 1986, и в 1987 гг. Боевые действия продолжались, гибли и советские солдаты и офицеры, гибли моджахеды, гибли тысячи и тысячи людей из мирного населения.

План вывода советских войск из Афганистана предусматривал сохранение здесь дружественного к СССР режима во главе с НДПА – Народно-демократической партией. Ее руководство, однако, пришлось изменить: было очевидно, что прежний лидер и президент Афганистана Бабрак Кармаль по многим причинам не в состоянии контролировать ситуацию в рядах партии и в рядах подчиненной ему новой афганской армии. По рекомендации как советского посольства в Кабуле, так и спецслужб Советский Союз поддержал выдвижение нового лидера – Наджибуллы, который в прежнем афганском руководстве возглавлял службы безопасности. Это был сильный и жесткий человек, который попытался реорганизовать все силовые структуры Афганистана, но также провозгласил политику национального примирения, пытаясь привлечь на свою сторону хотя бы часть моджахедов, в рядах которых не было единства. Бабрак Кармаль с небольшой группой близких ему лично людей уехал из Кабула в Москву. Наджибулле и подчиненным ему вооруженным подразделениям передавалось большое количество советского вооружения, а также финансовые средства. Были активизированы афгано-пакистанские переговоры, которые начались еще в 1982 г. в Женеве. Многое здесь зависело и от позиции США, так как именно из США шла главная военная и финансовая помощь почти всем группировкам моджахедов в Афганистане и в северных районах Пакистана. В окружении Р. Рейгана были политики, которые готовы были поддержать вывод советских войск из Афганистана в рамках более широкого улучшения отношений между США и СССР. Их называли иногда «улаживателями» («dealers»). Но были и более жесткие политики, которые считали выгодным для США и Запада удерживать советские войска в Афганистане как можно дольше. Их называли «кровопускателями» («bleeders»). Только в декабре 1987 г. после переговоров с М. Горбачевым Рональд Рейган не без колебаний принял точку зрения «улаживателей». В свою очередь, М. Горбачев заверил Р. Рейгана в готовности СССР начать вывод своих войск из Афганистана и принять все необходимые меры для политического урегулирования в самом Афганистане. С декабря 1987 г. до марта 1988 г. положение дел в Афганистане обсуждалось на Политбюро пять раз. Перед военным руководством СССР, а также перед руководством КГБ СССР была поставлена задача спланировать вывод советских войск, а также осуществить все меры по повышению боеспособности афганской армии. Афганской армии надо было обеспечить такие запасы материальных ресурсов, которые позволяли бы ей вести самостоятельные боевые действия после вывода советских войск. Были приняты меры и по укреплению советского «ограниченного контингента» войск в Афганистане. На пост командующего этого контингента, или 40-й армии, был назначен генерал-лейтенант Борис Всеволодович Громов. Он принял командование армией в июне 1987 г. и сразу же начал готовить план крупнейшей войсковой операции по выводу советских войск, которая в штабных документах получила кодовое наименование «Магистраль».

После сложных переговоров и с афганскими лидерами, и в Вашингтоне, которые проводились и дипломатами, и военными, Политбюро ЦК КПСС постановило начать вывод советских войск 15 мая 1988 г., а все остальное привязать к этой дате. Только недавно был впервые опубликован подробный оперативный план этой чрезвычайно сложной операции, который был разработан штабом генерала Б. Громова и утвержден его приказом по армии за № 042[94]. Этот приказ был подписан 11 ноября 1987 г., а вскоре после этого начался отвод и советских, и афганских войск от границы с Пакистаном. Зимой с декабря 1987 по март 1988 г. советские войска отошли от границы с Пакистаном и сосредоточились в крупных гарнизонах. В течение нескольких месяцев шла подготовка как к выводу советских войск из Афганистана, так и к укреплению афганских войск техникой и кадрами: для афганских частей готовились экипажи танков, артиллерийские расчеты и др. С мая по август 1988 г. советские войска были выведены из западных и южных районов Афганистана. Затем был перерыв, а уже с 15 января по 15 февраля 1989 г. советские войска были выведены из Кабула и из центральных районов Афганистана. В военных кругах не без оснований считают эту масштабную операцию, которая прошла практически без потерь, одной из самых выдающихся военных операций подобного рода. Она была позднее подробно описана самим Б. Громовым в его книге «Ограниченный контингент» (М., 1994).

К концу 1988 г. международная обстановка с точки зрения СССР значительно улучшилась, и «холодная война» шла на убыль. В этих условиях Михаил Горбачев принял решение принять участие в декабрьском заседании Генеральной Ассамблеи ООН и выступить здесь с большой речью, которая была бы «Фултоном наоборот». Как известно, в марте 1946 г. Уинстон Черчилль выступил в Фултоне в США с большой речью, содержавшей призыв едва ли не к превентивной войне США и Англии против СССР и стран народной демократии. Считается, что именно эта речь, произнесенная в присутствии президента США Г. Трумэна, стала началом «холодной войны». Теперь М. Горбачев решил произнести в США новую речь, которую можно было бы считать концом или хотя бы началом конца «холодной войны». Речь для М. Горбачева была очень хорошо подготовлена. Призыв к самоограничению, обращенный к большим и сильным странам, призыв к исключению силы из внешней политики всех государств, призыв к деидеологизации всех международных отношений, к принципу свободы выбора путей общественного развития для всех народов и стран, призыв к верховенству общечеловеческих идей над эгоистическими мотивами – все это были хорошие и благородные предложения. Чтобы они не звучали только как абстрактная проповедь, М. Горбачев объявил, что во исполнение этих принципов Советский Союз объявляет о добровольном и одностороннем сокращении своих вооруженных сил на 500 тысяч человек, что Советский Союз выведет в одностороннем порядке шесть танковых дивизий из Восточной Европы, а затем расформирует эти дивизии. М. Горбачев предлагал повысить роль ООН в решении проблем экономики и экологии. ООН должна помочь снижению долговой зависимости стран Юга от богатых стран Севера и создать центры срочной экологической помощи.

Речь М. Горбачева была встречена хорошо, особенно журналистами. Политики предпочитали отмалчиваться. В США происходила смена президентов, и Р. Рейгана в январе 1989 г. должен был сменить Джордж Буш-старший. Программа поездки Горбачева предполагала встречу как с Рейганом, так и с Бушем. Из Нью-Йорка Горбачев должен был лететь на Кубу для обсуждения проблем Центральной Америки. После Кубы М. Горбачев планировал посетить Англию и обсудить здесь ряд европейских военных и экономических проблем. Однако после выступления в ООН Михаил Горбачев не смог даже отдохнуть. Не прошло и нескольких часов после того, как Горбачев покинул трибуну ООН, как внимание политиков и прессы переключилось на события в Армении, где произошло землетрясение – самое крупное на Кавказе за несколько столетий.

Земля содрогнулась на Кавказе еще до того, как Горбачев поднялся на трибуну ООН. Однако никто не знал масштабов бедствия, так как связь с районами, оказавшимися в эпицентре землетрясения, была нарушена. Но уже вскоре после того как Горбачев закончил свою речь, из Армении стали поступать все более тревожные сообщения. М. Горбачев направил в Ереван телеграмму соболезнования. В Москве была быстро сформирована комиссия во главе с премьером Н. Рыжковым, которая вылетела в Армению. Еще через несколько часов в Нью-Йорк пришло сообщение, что сила землетрясения в Армении превысила 10 баллов по шкале Рихтера и погибли десятки тысяч человек. Михаил Горбачев и его делегация изменили все свои планы и приняли решение о возвращении в Москву. Из Москвы Михаил Горбачев вылетел в район бедствия, куда уже шла помощь из всех регионов СССР и из многих стран мира. Картина разрушений и жертв была страшной, но не только от буйства природы. Были полностью разрушены и сотни домов старой постройки, и сотни домов, построенных в 50 – 70-е гг. Бетонные блоки, из которых складывались эти дома, в ряде случаев не были даже приварены в местах соединения и были слишком хрупки. Как будто никто из строителей не думал, что школы и дома будут стоять в сейсмоопасной зоне. К счастью, многочисленные химические предприятия республики, а также Армянская АЭС оказались далеко от эпицентра землетрясения.

В отличие от Николая Рыжкова, который сразу же начал руководить спасательными работами, Горбачева встретили в Армении холодно. Мало кто приветствовал его и в соседнем Азербайджане, куда он приехал с коротким визитом из Еревана. Трагедия в Спитаке и Ленинакане не смягчила, а даже обострила начавшийся ранее армяно-азербайджанский конфликт. Экономический и политический кризисы, которые развивались в СССР, осложнились и национальными конфликтами, которые потенциально были крайне опасными для судеб страны, но для разрешения которых у руководства СССР и КПСС не имелось никаких ясных предложений.

Обострение национальных проблем

Политика гласности и обновления, призыв к демократии и отказ от политических репрессий – все это должно было вызвать не гул благодарностей и славословий, а рост критики, обнаружение недостатков и противоречий прошлых лет. Национальные отношения в СССР были одной из тех областей жизни советского общества, где этих противоречий накопилось особенно много и где отсутствовали нормальные механизмы для изучения и смягчения этих противоречий.

В 1985 и 1986 гг. национальные проблемы почти не беспокоили новое руководство страны и партии. Первые трудности возникли в Казахстане, где во главе республики еще с 1964 г. стоял Динмухамед Кунаев. Сильный и эрудированный руководитель, опытный инженер и ученый, он уже в 40 лет был избран Президентом Академии наук Казахстана, а еще через 5 лет назначен Председателем Совета Министров республики. В 1982 г. было торжественно отмечено 70-летие Д. Кунаева, и он был награжден третьей медалью Героя Социалистического Труда. Д. Кунаев был авторитетным в республике руководителем, однако он сжился со многими порядками времен застоя, и проводить какую-то перестройку ему было уже не под силу. В 1984 г. председателем Совета Министров Казахстана был назначен 43-летний Нурсултан Назарбаев, опытный металлург, инженер, партийный работник, выдвижению которого способствовал и Кунаев. У Назарбаева, однако, возникли конфликты с окружением Д. Кунаева и с его родными: некоторые из них занимали крупные должности в республике. Явно не соответствовал своему посту президента Академии наук Казахской ССР младший брат Д. Кунаева Димаш. Этот конфликт был вынесен на решение ЦК КПСС, им занимались в первую очередь Егор Лигачев и М.С. Горбачев. Д. Кунаев был вынужден подать заявление об отставке, которая была принята. Он ушел на пенсию, хотя еще в течение многих месяцев формально оставался членом Политбюро и ЦК КПСС. Однако новым руководителем партийной организации Казахстана в Политбюро было решено назначить Г.В. Колбина, человека совершенно неизвестного в Казахстане, работавшего до того первым секретарем Ульяновского обкома партии. По свидетельству М. Горбачева, это был совет самого Д. Кунаева. «Михаил Сергеевич, – сказал, прощаясь, Кунаев, – сейчас некого ставить, тем более из местных казахов. В этой сложной ситуации на посту первого секретаря должен быть русский».

Г. Колбин прилетел в Алма-Ату 15 декабря 1986 г., всего за сутки до созванного здесь организационного пленума. Вместе с ним прилетел и секретарь ЦК КПСС Г. Разумовский, который ведал тогда в ЦК КПСС кадрами партийных органов в республиках. Вся процедура смены лидера в Казахстане заняла всего 18 минут. Даже для членов ЦК Компартии Казахстана это была не только неожиданная, но и мучительная процедура. Но они подчинились дисциплине. Пленум Казахстанского ЦК был открыт самим Д. Кунаевым, и никаких упреков в его адрес не звучало: он уходил на пенсию, и добрые пожелания слышались со всех сторон. Кунаева проводили аплодисментами и тут же избрали новым лидером республики Г. Колбина. Общественность Алма-Аты узнала о переменах в руководстве вечером 16 декабря, и это известие вызвало недоумение среди интеллигенции и студенчества. Беспокойство было и у части местных партийных работников: в республике сложилась достаточно прочная команда руководителей, а новый лидер обычно приводил с собой много новых людей. С утра 17 декабря несколько сотен студентов и молодых рабочих стали собираться на площади перед зданием ЦК. Г. Колбин вызвал к себе членов бюро, в том числе Н. Назарбаева и спикера Верховного Совета С. Мукашева, и велел им разобраться. Лозунги у толпы были вполне предсказуемы: «Каждому народу – своего руководителя!», «Нам нужен руководитель – казах!», «Хватит диктовать!», «За ленинскую национальную политику!», «Идет перестройка – где демократия?». Озлобленности не было, и когда демонстрация двинулась по улицам Алма-Аты, Нурсултан Назарбаев решил пойти впереди. К вечеру протестующих было уже больше, и на следующий день демонстрация повторилась в расширенном виде. Настроение собравшихся было теперь более радикальным, и власти приняли решение о силовом разгоне. Многие из демонстрантов были избиты, по разным каналам сообщалось и о двух-трех убитых. В столицу Казахстана срочно направили группу видных деятелей из Москвы, к городу стягивались подразделения внутренних войск, на улицах появились военные патрули. Волнения пошли на убыль, и у М. Горбачева хватило здравого смысла не раздувать конфликт и не прибегать к репрессиям, хотя не менее 200 студентов были все же исключены из Казахстанского университета. Попытка снять со своих постов Н. Назарбаева и С. Мукашева также не удалась. Г. Колбин не пытался играть в республике роль Д. Кунаева, любое решение он принимал только после нескольких продолжительных совещаний. Еще через два года его перевели в Москву, а Первым секретарем ЦК КП Казахстана был избран Нурсултан Назарбаев. Впервые в истории республики эти выборы проводились на Пленуме ЦК тайным голосованием. В поддержку Назарбаева высказались и его недавние оппоненты из команды Д. Кунаева. Казахстан обрел наконец спокойного, сильного, энергичного, умного и честного лидера, который сумел достаточно быстро консолидировать вокруг себя власть в этой большой республике.

В 1987 г. на первый план вышла проблема крымских татар – небольшой народности, которая в мае 1944 г. была выселена в Среднюю Азию, главным образом в Узбекистан. Часть крымских татар оказалась в Казахстане и даже в Сибири. Борьба за реабилитацию крымских татар и за их возвращение в Крым началась еще в середине 1960-х гг. Еще в 1967 г. был принят указ об их реабилитации и возвращении им гражданских прав. Однако в этом указе содержалась фраза об «укорененности крымских татар в новых районах проживания», и в возвращении в Крым им было отказано. Им не разрешали возвращаться в Крым даже в индивидуальном порядке, в те дома и поселки, которые все еще стояли в степной части Крыма разрушенными. У крымских татар была хорошая внутренняя организация, и в 1987 г. они начали один за другим проводить большие митинги в Москве, в том числе и у здания ЦК КПСС, а также у стен Кремля. Не решать этот вопрос было нельзя, хотя возвращению крымских татар в Крым решительно сопротивлялись власти Украинской ССР. Комиссию ЦК КПСС возглавили А.А. Громыко и Э. Шеварднадзе. В конце концов крымским татарам было разрешено возвращаться в Крым, но без восстановления Крымской автономной республики. Большая часть крымских татар в последующие годы вернулась в Крым, но некоторые из их проблем не удалось решить и в последующие 10 – 15 лет.

Политика гласности, а также образование множества неформальных течений и групп привели к некоторому обострению и ряда других национальных проблем и к ситуации, которую политологи склонны обозначать не термином «протест», а термином «брожение». Такое брожение явно происходило в странах Прибалтики, а также в Закавказье и на Украине. Кружки и группы националистического толка возникли в Молдавии. В самой Москве появилась достаточно агрессивная и шумная группа «Память», манифестации которой носили явный антисемитский характер. Полемика вокруг деятельности этой «патриотической организации» не вышла, однако, за пределы печати. Не пользовались еще никаким влиянием и небольшие группы под вполне характерными наименованиями «Золотая Орда» и «Новый ислам». Значительно возросла в 1987 – 1988 гг. эмиграция из Советского Союза евреев и немцев.

Более сложный узел проблем начал завязываться в Закавказье вокруг проблем Нагорного Карабаха – небольшой по размерам автономной области, населенной по преимуществу армянами, но входящей в состав Азербайджанской ССР. Как и почти все подобные проблемы на Кавказе, карабахская проблема уходила в глубь веков. Земли Нагорного Карабаха начали заселяться армянами еще в первые века новой эры. Однако территория этой земледельческой области в последующие века много раз переходила из рук в руки. Карабах был когда-то частью Персидского царства, потом Арабского халифата, затем Хазарского каганата. Он подвергался опустошительным набегам монголов, турков, туркменов, а в XVII веке снова стал частью Персии, хотя на эту область продолжала претендовать Оттоманская империя. В условиях феодальной раздробленности в междуречье Аракса и Куры образовалось довольно влиятельное Карабахское ханство, которое конфликтовало как с Турцией, так и с Ираном. В религиозной жизни Карабаха преобладала григорианская версия христианства, и именно это обстоятельство побуждало карабахских ханов обращаться за покровительством к России. В 1805 г. был подписан договор о переходе Карабахского ханства под власть России. Окончательное присоединение Нагорного Карабаха к России произошло только в 1813 г. по Гюлистанскому договору – после очередной русско-персидской войны. Царское правительство вполне намеренно не проводило на Кавказе национального размежевания, и территория Нагорного Карабаха входила до 1917 г. в состав Шушинского и Зангезурского уездов Елизаветпольской губернии. Столицей губернии был г. Елизаветполь, позднее имевший название Гянджа, Кировобад и снова Гянджа. Как самостоятельное государство Азербайджан был провозглашен в июне 1918 г. партией муссаватистов при поддержке Антанты. Еще раньше, в мае 1918 г., партией «Дашнакцютюн» была провозглашена независимая республика Армения, на территории которой оказались и английские, и турецкие войска. И Армения, и Азербайджан считали тогда Нагорный Карабах частью своей территории, и это уже тогда было причиной нескольких кровопролитных столкновений. В 1920 г. и в Армении, и в Азербайджане была установлена Советская власть, а в 1922 г. Азербайджан, Армения и Грузия вошли в Закавказскую Федерацию, которая стала, в свою очередь, частью СССР. В 1921 г. власть в Закавказье была в руках Кавказского бюро ЦК РКП(б). При проведении внутреннего размежевания Кавбюро в решении от 4 июля 1921 г. объявило об оставлении Нагорного Карабаха в составе Армянской ССР. Однако очень скоро это решение было пересмотрено, и Нагорный Карабах был передан в состав Азербайджанской ССР. Летом 1923 г. по решению Азербайджанского ЦИК здесь была образована Нагорно-Карабахская автономная область. По состоянию на 1933 г. в Нагорном Карабахе имелось 154 тысячи жителей, из которых 89% составляли армяне[95]. С экономической и географической точек зрения Нагорный Карабах тяготел тогда к Азербайджану, и в частности к Баку. Но все школьное обучение велось на армянском языке, на армянском языке выходили и местные газеты.

В 1973 г. население Нагорного Карабаха составляло 153 тысячи человек, оно практически не изменилось. Армяне в составе населения составляли 80,5%, азербайджанцы – 18,1%, русские – 1%[96]. По территории НКАО составляла примерно 5% от всей территории Азербайджана, по населению – около 3%. Основной отраслью экономики области были сельское хозяйство и пищевая промышленность. К 1987 г. население НКАО увеличилось до 180 тысяч человек, главным образом за счет азербайджанцев. В сторону Армении из Нагорного Карабаха не было ни железных, ни шоссейных дорог.

Никаких серьезных причин для тяжелого, острого, а тем более кровавого конфликта между Азербайджаном и Арменией не имелось. В рамках СССР отношения между этими республиками были если и не сердечными, то вполне нормальными. Об этом свидетельствовали большое число смешанных браков и миграция. Согласно переписи 1979 г., в Азербайджане проживало 475 тысяч армян, а в Армении – 161 тысяча азербайджанцев. Проблемы, конечно, были. В Нагорном Карабахе власти мало заботились о преподавании армянского языка, в местном педагогическом институте преподавание велось на азербайджанском языке, а в середине 80-х гг. здесь было отменено изучение истории Армении. Были сокращены издание и продажа литературы на армянском языке. Не было налажено получение в НКАО передач армянского телевидения. Жалобы на этот счет поступали в Москву, но на них почти не обращали внимания, так как ни в составе ЦК КПСС, ни в структурах Верховного Совета или Совета Министров СССР не было каких-то специальных отделов или управлений, которые могли бы изучать и регулировать национальные процессы. Развитие гласности в 1987 г. привело к скачкообразному росту критики и недовольства в самых различных сферах жизни советского общества, и проблемы Карабаха на этом фоне не казались особенно крупными. Анализ и изучение конфликтных ситуаций в национальных республиках считались в то время обязанностью не партийных органов, а управлений КГБ СССР. По свидетельству генерал-полковника Ф.Д. Бобкова, органы КГБ еще в 1986 г. информировали ЦК КПСС о развитии в Армении и в НКАО конфликтных ситуаций. Ухудшалось положение дел и в некоторых других районах Закавказья. Однако в ЦК КПСС не хотели признавать наличие конфликтов на национальной почве и просто пресекали попытки серьезно обсудить возникшие проблемы. Считалось, что национальные проблемы в СССР уже давно решены и что поводов для беспокойства нет.

Между тем национальный конфликт нарастал стремительно. Отчуждение возникло не только между армянской и азербайджанской общинами в НКАО, но и между азербайджанской общиной и армянским населением в самой Армении, а также между армянской общиной и азербайджанским населением в Азербайджане. И в НКАО, и в Армении появилось и быстро обретало силу требование о присоединении Нагорного Карабаха к Армянской ССР. Более умеренные предложения, например о переводе статуса Нагорного Карабаха от автономной области в автономную республику, уже никто не хотел слушать. Изменение границ союзных республик было в СССР делом нередким, но оно предусматривало согласие самих республик, которое Азербайджан в данном случае дать не мог.

Развитие событий в ноябре – декабре 1987 г. и в январе – феврале 1988 г. не контролировалось ни руководством Армении, ни руководством Азербайджана. В Нагорном Карабахе манифестациями населения руководила возникшая здесь националистическая организация «Крунк» (по-армянски крунк – это журавль, символ тоски по родине). В Ереване в это же время образовалась организация «Карабах», которая собирала в столице Армении громадные по численности митинги. Националистические группировки возникли и в Азербайджане, но они действовали в тени и не имели четкой организации. В последующие месяцы и годы мы узнали разные версии всех этих событий, и в мою задачу не входит их рассмотрение. Еще в 1988 и 1989 гг. я получал большое число самых различных документов и обзоров от своих друзей и в Армении, и в Азербайджане. Эта информация была крайне противоречива и эмоциональна. Первый большой митинг в Степанакерте с требованием о присоединении НКАО к Армении прошел 12 февраля 1988 г. Всего через неделю внеочередная сессия областного Совета НКАО приняла на этот счет ходатайство перед Верховными Советами Азербайджана и Армении. В эти же дни несколько десятков азербайджанских семей бежали из Армении в Азербайджан, а на границе между Агдамским районом Азербайджана и НКАО на дороге Степанакерт – Агдам произошли первые столкновения между армянами и азербайджанцами, жертвами которых, по сообщениям КГБ, стали два азербайджанца. 24 февраля в «Правде» в форме сообщения ТАСС было обнародовано постановление Политбюро ЦК КПСС, в котором требования об изменении границ между Арменией и Азербайджаном были оценены как необоснованные и неправомерные. Политбюро осудило «безответственные призывы отдельных экстремистски настроенных лиц». Эти оценки, обращенные к «народам двух республик», вызвали недоумение в Баку и возмущение в Ереване. Вся обстановка в регионе изменилась, однако, 28 февраля, когда в азербайджанском промышленном городе Сумгаите неожиданно вспыхнули беспорядки и начался антиармянский погром, жертвами которого стали несколько десятков человек, в том числе женщины, старики и дети. В Закавказье уже тогда имелись хорошо подготовленные спецподразделения внутренних войск, предназначенные именно для предотвращения и локализации возможных межнациональных конфликтов. Однако эти подразделения оказались в Сумгаите только на следующий день. Они действовали жестко. В столкновениях с милицией и войсками погибло шесть азербайджанцев, более ста человек было арестовано. Однако следствие по этим делам шло медленно, информация была скудной и противоречивой. Слухи многократно увеличивали число жертв погрома, параллельное следствие стали проводить и армянские общественные организации. Обращение М. Горбачева к азербайджанскому и армянскому народам содержало в основном увещевания и призывы к терпимости и терпеливости.

В марте 1988 г. конфликтная ситуация в Закавказье стала предметом обсуждения как в ЦК КПСС, так и на специальном заседании Президиума Верховного Совета СССР. Здесь срочно были приняты решения о расширении в НКАО строительства школ и больниц, жилых домов и детских садов, о строительстве дорог, соединяющих НКАО и Армению, об улучшении в преподавании армянского языка и истории Армении и т.п. Однако в передаче НКАО из состава Азербайджана в состав Армении было решительно отказано. В это же время в самой Армении решением ЦК КПА и Совета Министров республики была запрещена деятельность общественного комитета «Карабах» как «противоречащая действующему законодательству и интересам народа». В Нагорном Карабахе была запрещена деятельность «Крунка». Были произведены первые аресты и запрещены «самочинные демонстрации» – одна из таких демонстраций собрала на улицах Еревана около одного миллиона человек. Фотографии этой внушительной манифестации обошли тогда всю мировую печать. Население Армении ответило на эти решения забастовками. 28 и 29 марта 1988 г. почти все рабочие и служащие Еревана остались сидеть дома, даже кинотеатры и театры были почти пустыми. Но и в Азербайджане расширялось движение протеста. Именно весной 1988 г. здесь начало набирать силу движение «Народного фронта». У руководства компартиями Армении и Азербайджана появилась мощная националистическая оппозиция, которая вскоре стала претендовать не только на общественное внимание, но и на власть. В ЦК КПСС было принято на этот счет стандартное решение об обновлении руководства в Армении и в Азербайджане. Первым секретарем ЦК Компартии Азербайджана был избран А.Х. Везиров, занимавший ранее дипломатический пост за пределами республики. Его представлял коммунистам в Баку Егор Лигачев. В Ереван А.Н. Яковлев привез для такого же назначения С. Арутюняна, занимавшего ответственный пост в аппарате ЦК КПСС в Москве. Овладеть ситуацией в своих республиках эти люди не смогли. Внешний порядок в Закавказье к осени 1988 г. был восстановлен: отменен комендантский час в Сумгаите и в Кировабаде. Новые люди появились в руководстве НКАО, по многим эпизодам зимних и весенних событий шло следствие. В свои дома вернулись многие беженцы. Однако сами по себе проблемы, породившие конфликт, не исчезли, и отчуждение между народами двух республик росло. Многие семьи, жившие в очагах напряжения, начали вооружаться. Азербайджанские семьи продолжали покидать Армению, но и некоторые из армянских семей уезжали из Азербайджана, главным образом в Россию. Особенно заметно росло напряжение в НКАО, где летом 1988 г. продолжались манифестации и забастовки. В конце июня 1988 г. Верховный Совет Армении принял решение – согласиться с вхождением НКАО в состав Армянской ССР. Естественно, что Верховный Совет Азербайджана против этого решительно возражал. Вопрос должен был решить Верховный Совет СССР. Заседание Президиума Верховного Совета СССР состоялось летом – 18 июля 1988 г. На него пригласили представителей всех сторон, и все заседание транслировалось по телевидению. Но никакого ясного решения не было принято. В конце концов в Степанакерт в НКАО был направлен ответственный работник ЦК КПСС и бывший помощник Ю. Андропова и К. Черненко Аркадий Вольский. Он был наделен специальными полномочиями, и к нему перешла власть в НКАО и в соседних районах. В его распоряжение были выделены и несколько военных подразделений. Аркадий Вольский проявил здесь немалые дипломатические способности, но прочного мира на границе Армении и Азербайджана не удалось достигнуть ни тогда, ни позже – через 10 и даже через 20 лет.

«Прорабы перестройки»

Перестройка и гласность привели в СССР в 1987 – 1988 гг. к появлению отдельных элементов гражданского общества и относительно независимого общественного мнения. Эти процессы «первичной демократизации» были связаны не только с появлением многочисленных неформальных организаций и групп, но и с деятельностью отдельных газет и журналов, которые сумели раньше других, а также шире и глубже поднимать проблемы общественной жизни и истории. Именно в это время появилось выражение, или определение, «прорабы перестройки». Речь шла в данном случае не об официальных лидерах партии или министрах, а об отдельных деятелях интеллигенции, журналистах, писателях, публицистах, редакторах неофициальных изданий, голоса которых стали привлекать в эти два года наибольшее внимание публики. Я укажу ниже лишь на некоторых из этих людей из первого ряда «прорабов перестройки».

Виталий Коротич. В. Коротич отметил в 1986 г. свое 50-летие. Врач по профессии и писатель, он жил и печатался на Украине, где с 1981 г. занимал пост одного из секретарей Союза писателей УССР. В. Коротич считался вполне лояльным членом КПСС, и в 1986 г. его назначили главным редактором журнала «Огонек». Это был журнал для семейного чтения, не имевший специализации, со статусом «еженедельного общественно-политического литературно-художественного иллюстрированного журнала». Фактически это был журнал для консервативных обывателей, который в середине 80-х гг. переживал упадок. Тираж журнала не расходился, и его продавали в киосках по сниженной цене. Но уже в конце 1987 г. «Огонек» стал самым популярным из еженедельных журналов. Сам В. Коротич не особенно отличился здесь как писатель и публицист, но он сумел привлечь в журнал много интересных и оригинальных авторов. С журналом начали сотрудничать такие учение, как Д.С. Лихачев, С.С. Аверинцев, И.В. Петрянов-Соколов. Одной из центральных тем журнала стала судьба деятелей культуры, пострадавших от репрессий и преследований властей. Мы могли узнать благодаря «Огоньку» подробности трагической судьбы поэта Николая Гумилева, но также и подробности разгрома журнала «Новый мир» в 1969 – 1970 гг. Мы смогли прочесть о судьбе и работах художника Роберта Фалька, о подробностях травли Бориса Пастернака. Журнал публиковал не только новые серии стихов Евгения Евтушенко, но и подборки стихов поэтов, погибших в годы сталинских репрессий или вернувшихся домой, но после долгих лет заключения и ссылки. Журнал рисовал по-новому образы многих деятелей революции – А. Луначарского, А. Коллонтай, Ф. Раскольникова, В. Чапаева, П. Дыбенко. «Огонек» первым опубликовал фрагмент из романа А. Рыбакова «Дети Арбата». Необычными были для всех нас и очерки о смерти и похоронах В.И. Ленина, написанные Михаилом Булгаковым и Осипом Мандельштамом, работавшими в 1924 г. для московских газет. «Огонек» публиковал также статьи по экономике, излагая при этом взгляды и предложения таких экономистов, как А.В. Чаянов, Н.Д. Кондратьев, а также Н.И. Бухарин, – погибших в годы репрессий. О Бухарине журнал опубликовал очерк его вдовы A.M. Лариной под заголовком «Он хотел переделать жизнь, потому что ее любил». В 1987 г. публикации «Огонька» вызывали еще негодование части его прежних читателей. Виталий Коротич публиковал многие из писем читателей, и этот раздел также был для всех нас крайне интересен. Сам В. Коротич называл свою работу в журнале «моей маленькой гражданской войной». Он и держался как командир небольшой армии. Некоторые из публикаций «Огонька» вызывали возмущения в военной среде: всю военную верхушку страны и даже всю армию Коротич склонен был рассматривать как консервативно-реакционную силу. Мало заботили его и текущие экономические проблемы. «За ощущение свободы, которое есть в нас сегодня, – говорил он в одном из интервью, – я готов заплатить еще годами ожидания экономических результатов»[97]. Это была ложная позиция, и она существенно расходилась с мнением широких масс населения.

Егор Яковлев. Когда Егор Яковлев возглавил в конце 1986 г. газету-еженедельник «Московские новости», ему было уже 56 лет. Профессиональный журналист, он работал в разных газетах и журналах, в том числе в «Известиях», «Проблемах мира и социализма», был главным редактором журнала «Журналист». В свое время он окончил историко-архивный институт и написал несколько книг о Ленине. Возглавив скучную газету, которая выходила на нескольких языках и была рассчитана на иностранного читателя, Е. Яковлев в короткое время превратил ее в одну из самых читаемых, и не только в Москве, газет. Она расходилась по всей стране, и у стендов с этой газетой можно было видеть группы читателей даже в далекой провинции. К работе в газете Е. Яковлев привлек много способных журналистов, в том числе и из недавних диссидентов: «Мы делаем газету без закрытых тем». В отличие от «Огонька», газета публиковала короткие материалы, и это были главным образом темы текущей жизни, международные события, политические комментарии. Во второй половине 1988 г. газета пригласила и меня к сотрудничеству, и это были небольшие исторические очерки: о Л. Кагановиче, о Л.И. Брежневе, «Наш счет Сталину» и др. И Егор Яковлев, и Виталий Коротич считались людьми, близкими к М. Горбачеву, и они являлись участниками многих совещаний по проблемам идеологии и гласности.

Григорий Бакланов. Писатель-фронтовик и главный редактор журнала «Знамя», Г. Бакланов сумел сделать этот журнал одним из лучших «толстых» журналов времен перестройки. Здесь публиковались большие материалы: романы, повести, мемуары, переводы. Именно Г. Бакланов выступал в поддержку перестройки на XIX партийной конференции. В журнале «Знамя», но уже в январе – апреле 1989 г., публиковалась и журнальная версия моей главной книги «К суду истории» – о Сталине и сталинизме: договор на этот счет я подписал с Г. Баклановым летом 1988 г.

Юрий Афанасьев. Ю. Афанасьев был одним из немногих профессиональных историков, который активно поддержал перестройку и гласность. Он не был специалистом по российской или советской истории, его докторская диссертация была посвящена французской историографии. Он очень активно работал на руководящей комсомольской работе, возглавлял Центральный Совет пионерской организации, был парторгом и проректором Высшей комсомольской школы, одним из редакторов журнала «Коммунист», ректором Московского историко-архивного института. В силу особенностей своего характера и своей биографии Юрий Афанасьев выступал не только как публицист, но и как идеолог и политик. Он не столько раскрывал новые факты, сколько давал «указания», выдвигал новые концепции или требовал их разработки. «Надо заново продумать концепцию “реального социализма”», «Надо провести десталинизацию общества», «Писать историю с позиций реализма и правды». Это были для 1987 г. смелые, но слишком абстрактные лозунги. В официальной исторической науке продолжала существовать определенная иерархия, и Юрий Афанасьев явно хотел ее разрушить. «Были и есть конкретные люди, творившие «застой», – писал он. – Их надо знать, тем более что многие из них работают и сегодня в том же направлении»[98]. «В цехе истории перестройка еще впереди», «Нужны новые силы, так как многие люди не хотят и не могут перестраиваться», «Изучение прошлого надо поставить на деловую основу», «Полуправда нам не нужна». В своих интервью 1988 г. Юрий Афанасьев продолжал давать главным образом установки, выступая в качестве научного администратора и политика, а не в качестве ученого. Он писал и говорил, что «надо строить целостный, системный подход к советской истории, а не беспомощные построения “с одной стороны” и “с другой стороны”»[99]. Некоторые из дискуссий, поднятых Ю. Афанасьевым, носили слишком схоластический характер: «Революция продолжается или начинается?», «Зачем и почему мы строили то, что надо сегодня перестраивать?», «Нужна ли вообще официальная история партии?». Публикации Ю. Афанасьева становились все более радикальными: «Надо полностью отделить партию от государства», «Выбросить из Конституции позорную статью № 6», «Вся власть Советам!», «Отделить государство от экономики». К таким лозунгам общество еще не было готово, и многие выступления Ю. Афанасьева встречали резко критическое отношение среди более умеренных сторонников перестройки.

Александр Бовин. Еще в 60-е гг. Александр Бовин вошел в тот круг «прогрессивных» работников партийного аппарата, который сложился вокруг Ю. Андропова. А. Бовин имел в начале 70-х гг. немалое влияние и как помощник Л.И. Брежнева. К началу перестройки он работал политическим обозревателем газеты «Известия». Его статьи и интервью 1987 – 1988 гг. привлекали всеобщее внимание. А. Бовину был чужд радикализм Ю. Афанасьева, и он руководствовался не столько теми или иными концепциями, сколько соображениями здравого смысла. Сходную с Бовиным позицию занимал и другой популярный обозреватель газеты «Известия» – Отто Лацис, который выступал главным образом как экономист.

Дмитрий Волкогонов. Доктор философских наук, генерал-полковник, многолетний руководитель Главного политического управления Советской Армии, Д. Волкогонов в 60 лет возглавил Институт военной истории Министерства обороны СССР. От такого человека никто не ждал активного участия в разоблачениях фальсификаций прошлых лет. Но только теперь он признался друзьям, что стыдится написанных ранее двадцати книг и что он скрыл от всех подлинную историю своей семьи, сосланной в Сибирь после расстрела отца-кулака. В армии было нетрудно скрыть свое прошлое, и, начав трудовую деятельность учителем сельской школы в Читинской области, он остался потом в армии, сделав в ней блистательную карьеру. Теперь он торопился – писал книгу о преступлениях Сталина, готовил книги о Ленине и Троцком, часто выступая в печати. Я познакомился с ним осенью 1988 г., и мы провели публичный диспут о Сталине. Используя свои возможности, Д. Волкогонов ввел в научный оборот немалое число неизвестных нам ранее документов.

Даниил Гранин. К началу перестройки Д. Гранин был уже известным ленинградским писателем, прошедшим войну и блокаду. Но он активно выступал в 1987 – 1988 гг. как публицист – на темы морали, истории и по вопросам текущей политики. Немалый успех имела и его книга «Зубр».

Алесь (Александр) Адамович. Известный писатель и общественный деятель из Белоруссии, автор многих книг и сценариев о войне, А. Адамович был назначен в 1987 г. на пост директора Всесоюзного НИИ киноискусства. Он активно включился в общественную и публицистическую деятельность в условиях перестройки и принял участие в создании как общества «Мемориал», так и писательского объединения «Апрель». Он много писал о Чернобыле, а также на темы истории, представляя в Москве демократическое движение Белоруссии.

Юрий Карякин. Ю. Карякин начинал в 1960-е гг. как философ и историк, немало лет работал в партийной печати, но сохранял связи с диссидентским движением. Получил известность статьями об А. Солженицыне и выступлениями об А. Платонове, а также очерками и книгами о Ф. Достоевском. В 1987 – 1988 гг. он привлек внимание своими очерками в журнале «Огонек», особенно о Жданове («Ждановская жидкость»). Именно эти очерки дали повод к официальной отмене постановления ЦК ВКП(б) 1946 г. «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», которое положило начало одной из погромных кампаний в области советской культуры.

Гавриил Попов. Доктор экономических наук и декан экономического факультета МГУ, Г. Попов занимался проблемами управления экономическими процессами. В 1987 г. он привлек внимание серией статей с критикой советских методов централизованного управления экономикой. Именно Г. Попову принадлежало первенство в использовании термина «административная система», который затем прочно вошел в нашу публицистику и в экономическую науку в несколько измененном виде – «командно-административная система». Привлекла внимание публики и большая статья Г. Попова о конфликте между М. Горбачевым и Б. Ельциным, опубликованная в газете «Московские новости».

Николай Шмелев. Доктор экономических наук и писатель, один из ведущих сотрудников Института США и Канады, Н. Шмелев привлек внимание публики серией критических статей по экономике в журнале «Новый мир». Наибольший отклик среди публики нашла статья Н. Шмелева «Авансы и долги», в которой он предлагал М. Горбачеву, и оправдывал проведение политики и практики крупных заимствований.

Федор Бурлацкий. Политолог и философ, работавший ранее в аппарате ЦК КПСС в качестве советника Н. Хрущева и Ю. Андропова. В 1988 г. Ф. Бурлацкий был назначен главным редактором «Литературной газеты». Хотя и менее активно, чем «Огонек» и «Московские новости», эта газета также включилась в пропаганду идей перестройки и гласности.

Александр Ципко. А. Ципко пришел в новую публицистику периода «гласности» позже других, но был крайне активен, и его специальностью стала критика самого марксизма и социализма, из которых, по его убеждению, неизбежно должен был вырасти сталинизм. Философ по образованию, он специализировался по проблемам возникновения и развития идей социализма. Еще в конце 70-х гг. вышла в свет большая книга А. Ципко об утопическом социализме, а потом и в целом о социализме – «Социализм: жизнь общества и человека» (М., 1980). С 1986 г. он стал работать в аппарате ЦК КПСС – в отделе социалистических стран и принимал участие в подготовке некоторых документов ЦК и речей для Горбачева. По собственному признанию, он начал постепенно склоняться ко все более резкой критике марксизма-ленинизма и всей совокупности коммунистических идей. Человек талантливый и активный, А. Ципко был, однако, слишком тороплив и поверхностен в своих построениях. Но для условий тех лет никакой основательности и не требовалось. Наибольшее внимание в 1988 г. привлекла большая работа А. Ципко о сталинизме, которая публиковалась в нескольких номерах многотиражного журнала «Наука и жизнь». Позднее сходные публикации Ципко стали появляться в журналах «Новый мир» и «Родина». Критиковать марксистские концепции середины XIX века в конце XX века было нетрудно, и этим занимались теперь десятки людей. Однако А. Ципко отличался особенной резкостью, пытаясь отрицать всякую ценность марксизма даже для XIX века, т.е. в движении и развитии общественного сознания. «Карл Маркс, – утверждал А. Ципко, – не сводит концы с концами не только в частностях, но и в главном – в понимании истории и механизмов ее развития. Марксизм нельзя даже назвать научной гипотезой. Он отрицает все то, на чем держалась и продолжает держаться до сих пор человеческая цивилизация»[100]. Вся эта критика была бесплодной, ибо она не сочеталась ни у «прорабов перестройки», ни у таких «архитекторов» перестройки, как А.Н. Яковлев, В.А. Медведев, ни у М.С. Горбачева или Б.Н. Ельцина с созданием какой-либо цельной и позитивной концепции или «нового социализма», или «новой демократии», которая могла бы стать основой как политической, так и идеологической перестройки. А без такой базы все проводимые наспех реформы были обречены на неудачу.

Часть вторая

КРУШЕНИЕ ПЕРЕСТРОЙКИ. ГОРБАЧЕВ И ЕЛЬЦИН В 1989 – 1990 ГГ.

Глава четвертая

КРУШЕНИЕ ПЕРЕСТРОЙКИ

1989 г. Утрата надежд

В своей книге «Десять лет великих потрясений» Николай Рыжков писал: «Каждый год моей работы в качестве Председателя Совета Министров СССР памятен мне по-своему: надеждами и трагедиями, пережитыми со всей страной, успехами на одних участках деятельности и невозможностью переломить, улучшить ход событий на других. По-своему – на всю жизнь! – мне памятен и 1989-й, внешне совсем неприметный год, ничем вроде бы не выделяющийся из череды предшествующих. Но именно этот год стал началом крушения всех моих надежд и как гражданина и как премьера страны»[101]. Для многих, хотя далеко не для всех, новый, 1989 г. стал годом крушения надежд, годом поражений и неудач. Однако для очень многих людей и политических течений этот же год стал годом их успеха, новых надежд и начинаний. Николай Рыжков не прав и в другом: новый, 1989 г. не был даже внешне неприметным и не выделяющимся из череды предшествовавших. Для большинства из нас, участников событий, это был год перелома, и многим казалось тогда, что это перелом к лучшему. По числу масштабных событий и начинаний 1989 г. не идет ни в какое сравнение ни с одним из предшествующих годов перестройки, а тем более времен застоя. В первой половине этого года мы могли наблюдать значительный подъем политической активности, что было связано с попытками создания нового советского парламента. Однако экономическая ситуация в стране продолжала ухудшаться, продолжался и быстрый рост цен, а также внешней задолженности. Заметно падал авторитет власти на всех уровнях, происходило обострение не только национальных, но и социальных проблем. Впервые в новейшей истории Союза по стране прокатилась волна рабочих волнений и забастовок. События в Советском Союзе отражались и на положении дел в странах советского блока, именно 1989 г. стал годом падения Берлинской стены и «бархатных» революций. Лишь часть этих событий 1989-го и идущего за ним 1990 г. будут рассмотрены ниже.

Неясный замысел Михаила Горбачева

XIX Всероссийская партийная конференция не была триумфом ни самого М. Горбачева, ни идей «перестройки». М. Горбачев чувствовал не только скрытое, но и явное сопротивление своим начинаниям. Он сам признавал позднее, что на трибуне партийной конференции он оказался в положении капитана огромного корабля, попавшего в шторм. При этом штурвал то и дело вырывало из рук, а приказы капитана команда выполняла вяло и неохотно. Это побудило М. Горбачева ускорить переход части властных функций в стране из партийных структур в более надежные, как думал М. Горбачев, структуры Советов. При всей безграничности власти генсека эта власть являлась результатом соглашения и традиции, она не была закреплена ни в Уставе КПСС, ни в каких-либо законах. Любой генсек был уязвим, если он начинал вести себя не в унисон с теми, кто составлял ведущие слои партийного руководства. Сталин в 30-е гг. просто уничтожил этот слой, но уже Н. Хрущев действовать так не мог и не хотел – и был отправлен на пенсию. На посту генсека М. Горбачев чувствовал себя в 1988 г. командующим армией, которая готова была выйти из повиновения. Распределив власть более равномерно между партийным парламентом и парламентом советским, который еще предстояло создать, Горбачев рассчитывал укрепить и свою собственную власть, полагая, что новый советский парламент будет более привержен идеям и планам перестройки. Это была иллюзия, ибо и сами идеи перестройки были все еще слишком темны и неопределенны. Для каких-либо экспериментов в парламентском строительстве времени не было, и даже обсуждение разных проектов проводилось поспешно и в очень узких кругах. В конце концов был принят весьма громоздкий и также не вполне ясный проект, который был одобрен в ЦК КПСС и вынесен на утверждение в Верховный Совет СССР.

В декабре 1988 г. Верховный Совет СССР принял закон о новом порядке выборов народных депутатов СССР и внес соответствующие изменения и дополнения в Конституцию СССР. Было решено в качестве высшего органа Советской власти избирать Съезд народных депутатов СССР из 2250 человек. Эти выборы следовало проводить на альтернативной основе и отказаться от прежних порядков, когда в каждом из избирательных округов выдвигался только один кандидат. Из общего числа депутатов 750 должны были избираться от территориальных округов и столько же – от национально-территориальных округов. Еще 750 депутатов должны были избираться от общесоюзных общественных организаций, но также на альтернативной основе. Предполагалось, что Съезд в полном составе будет собираться не реже чем один раз в год, как некое народное вече, и принимать наиболее важные конституционные законы. Из состава народных депутатов СССР Съезд должен будет избрать Верховный Совет СССР, который должен работать на постоянной и профессиональной основе, как высший законодательный, распорядительный и контрольный орган власти. Он будет состоять из двух палат – Совета Союза и Совета Национальностей. По сравнению с прежним Верховным Советом полномочия нового Верховного Совета предлагалось существенно расширить, соответственно сократив официальные полномочия Президиума Верховного Совета СССР и неофициальные полномочия ЦК КПСС. Свой замысел по образованию фактически нового органа власти в СССР Михаил Горбачев наиболее полно раскрыл только в своих мемуарах. Он, в частности, писал: «Если попытаться коротко охарактеризовать смысл политической реформы, как она была задумана и проведена, то можно сказать, что это – передача власти из рук монопольно владевшей ею Коммунистической партии в руки тех, кому она должна была принадлежать по Конституции, – Советам через свободные выборы народных депутатов. И вполне понятно, что успех или неудача реформы, особенно на ранних ее этапах, всецело зависели от отношения к ней самой КПСС, которая, по существу, должна была добровольно расстаться с собственной диктатурой. Это была дьявольски сложная политическая операция, болезненная и особенно тяжелая, можно сказать, со «смертельным исходом» для слоя партийной номенклатуры. «Отречение от престола» грозило ей постепенной утратой привилегий, которыми она пользовалась, переходом из разряда сильных мира сего в разряд обычных граждан. Вполне понятно, что партийно-государственная бюрократия должна была встретить это нововведение в штыки. А поскольку в ее распоряжении все еще оставались основные рычаги власти, было только два средства обеспечить успех реформы. Надо было организовать мощное давление на партийно-государственную бюрократию со стороны большинства общества, решительно настроенного на радикальные перемены. А с другой стороны, надо было ослабить сопротивление верхушечного слоя тактическими маневрами, отсекая наиболее консервативную его часть, втягивая в преобразование людей, способных мыслить по-новому. Без политического маневрирования могущественная бюрократия, формировавшаяся в рамках тоталитарной системы, никогда не позволила бы отобрать у себя власть»[102]. Трудно сказать, насколько эти формулировки 1995 г. соответствовали мыслям и концепциям самого Горбачева в 1988 г., но в любом случае, забегая вперед, надо сказать, что эта намеченная генсеком «дьявольски сложная операция» не удалась. Сам Горбачев, и как политик, и как человек, сформировался в рамках тоталитарной бюрократической системы, и его внутренние ресурсы как личности, а также возможности и ресурсы его ближайшего окружения были не слишком велики. Советский парламент был создан, но он не оправдал возложенных на него надежд. Судьба как советского парламента образца 1989 г., так и российского парламента 1990 г. была печальной. Тем не менее это был первый опыт советского парламентаризма, и он был полезен. Один из ближайших помощников М. Горбачева, Георгий Шахназаров, позднее писал: «Что бы ни говорили и ни писали о Горбачеве, как бы его ни ругали, он навсегда останется отцом отечественного парламента. Горбачев, как примерный родитель, заботившийся о своем чаде, ухаживал за парламентом, помогал встать на ноги, не только не ожидая благодарности в будущем, но снося брыкания депутатов, которые после овации, устроенной ему при первом появлении, начали журить, потом поругивать, а осмелев и войдя во вкус, учиняли форменные разносы, не всегда заслуженные. Президент обижался, досадовал, злился, и это порой прорывалось в резких репликах или невнятных угрозах, которые враждебно настроенная, не прощавшая ему ни одного промаха пресса немедленно объявляла покушением на демократию. И все же, наряду с гласностью, первые выборы и первый парламент, заслуживающий этих названий, – главное дело Горбачева-реформатора»[103].

Выборы народных депутатов СССР

Выборы народных депутатов СССР были назначены на 25 марта 1989 г., и интенсивная, хотя и несколько хаотичная избирательная кампания началась в стране уже с первых дней января нового года. Эта кампания проходила по-разному в разных городах, республиках и округах, она изобиловала многими необычными ситуациями и даже конфликтами. Наибольшее внимание прессы и западных наблюдателей было приковано к Москве, которая и по территориальным округам и от общественных организаций должна была получить наибольшее число мандатов. Здесь была самая большая концентрация известных имен, и во многих случаях именно в Москве конкуренция между кандидатами была не формальной, а реальной, а иногда даже очень острой. Описанию и анализу первых советских альтернативных выборов было посвящено несколько исследований[104]. Многие из политических процессов, начавшихся весной 1989 г. в союзных республиках, имели позже весьма значительные последствия. Именно в эти месяцы вступили в политику на региональном или общесоюзном уровне такие люда, как Анатолий Собчак, Гавриил Попов, Звиад Гамсахурдиа, Александр Лукашенко, Витаутас Ландсбергис, Олжас Сулейменов, Геннадий Бурбулис, Валентина Матвиенко, Галина Старовойтова и некоторые другие. Ниже я приведу лишь несколько примеров избирательной борьбы, в которой и мне пришлось участвовать – неожиданно для себя.

Должен прямо сказать, что я не придал большого значения тем новым законам о выборах и тем поправкам в Конституцию СССР, которые были приняты в декабре 1988 г. В большом – на две газетных полосы – Законе о выборах было так много оговорок и были предусмотрены столь многие ограничительные механизмы, что полный контроль комитетов КПСС за ходом и порядком выборов на всех этапах казался обеспеченным. Просто райкомы партии или обкомы вместо одного кандидата на один мандат будут выдвигать еще одного – «запасного». Я не изменил своего мнения и тогда, когда узнал, что и моя кандидатура выдвинута сразу в трех округах, это были два округа в Москве и один в Коми АССР. Я дал письменное согласие баллотироваться по Ворошиловскому округу № 6 в Москве, но не присутствовал на окружном собрании, которое должно было, согласно рекомендациям закона, из 9 выдвинутых по округу кандидатов отобрать двух «наиболее достойных». К моему удивлению, окружное собрание отказалось делать такой выбор и утвердило всех выдвинутых по округу кандидатов. Такое решение не нарушало закон, так как в этой своей части он имел лишь рекомендательный характер. Уже на первых больших встречах с избирателями я убедился, что моя кандидатура является наиболее популярной. Избирательная кампания была напряженной, трудной, но интересной. И хотя меня не поддерживала в районе ни одна из партийных организаций или официальных структур, в конечном счете именно я оказался после двух туров голосования депутатом от Ворошиловского (Хорошевского) района Москвы. За три с лишним месяца избирательной борьбы я израсходовал на цели кампании вместе со своими помощниками Маратом Курмаевым и Владимиром Чеботаревым немногим более трех тысяч рублей. В целом по стране такие, как я, независимые кандидаты победили примерно в 50 округах. Среди них были Виталий Коротич, Юрий Афанасьев, Юрий Черниченко, Тельман Гдлян. Академик Андрей Сахаров был выдвинут кандидатом в депутаты от нескольких десятков округов. После некоторых колебаний он решил баллотироваться от Академии наук СССР, которая получила «квоту» в 30 мандатов. Роль окружного собрания играл здесь расширенный Президиум АН. Борьба вокруг отдельных кандидатур была довольно острой. Наибольшую поддержку научных коллективов получили академики А.Д. Сахаров и Р.З. Сагдеев. По спискам АН СССР народными депутатами были избраны также Н.П. Шмелев, Г.П. Лисичкин, С.С. Аверинцев, В.Л. Гинзбург, П.Г. Бунич, Н.Я. Петраков, Г.А. Арбатов и некоторые другие общественно активные ученые. Народными депутатами СССР стали 55 писателей, 32 режиссера и артиста, 59 журналистов, 16 художников и скульпторов, 14 композиторов, большое число работников вузов и директоров НИИ. Никогда в высшем органе власти в СССР не было такого количества известных деятелей интеллигенции.

Наибольшего успеха на выборах добился Борис Ельцин, которого, как думал М. Горбачев, он исключил из политики. Однако первые публичные выступления Б. Ельцина осенью 1988 г. в различных аудиториях, а также интервью, которые он давал для многих газет в Прибалтике и в провинции, показали его большую популярность и способствовали появлению у него немалых новых амбиций. В январе 1989 г. Борис Ельцин был выдвинут кандидатом в народные депутаты более чем в 200 округах. Особенно хотели иметь его своим депутатом в Свердловской области. Но Ельцин дал согласие баллотироваться по самому крупному в стране – Московскому национально-территориальному округу РСФСР, в который входила вся Москва и часть ее пригородов в Московской области. Его соперником по округу оказался директор автомобильного завода ЗИЛ Евгений Браков. Успех Б. Ельцина был триумфальным – при высокой активности избирателей он получил более 5 миллионов голосов или около 90% от всех, кто пришел для голосования в Москве. Именно выборы на Съезд народных депутатов весной 1989 г. позволили Б. Ельцину вернуться в большую политику. Выступая на предвыборных собраниях, Борис Ельцин называл себя тогда или «демократическим коммунистом», или «радикальным демократом».

Михаил Горбачев не участвовал в избирательной борьбе и в первые месяцы 1989 г. нигде почти не выступал. Он был избран народным депутатом по списку ЦК КПСС, в который при квоте в 100 мандатов было включено 100 кандидатур. В этом списке были почти все члены Политбюро: М. Горбачев, Е. Лигачев, А. Яковлев, В. Медведев, Л. Зайков, Е. Примаков и другие. В этот же список были включены некоторые наиболее популярные артисты, писатели и ученые, а также несколько рабочих, служащих, военных. Некоторые из газет сразу же окрестили этот список «красной сотней». Выборы проводились на Пленуме ЦК в конце января 1989 г. В суматохе избирательных кампаний мало кто заметил и комментировал судьбу другой «сотни» известных ранее политиков и государственных деятелей. 25 апреля 1989 г. Пленум ЦК КПСС рассмотрел обращение более 100 членов и кандидатов в члены ЦК «преклонного» возраста. Все они просили исключить их из состава ЦК «по возрасту или состоянию здоровья». Их просьба была быстро удовлетворена. Среди наиболее известных имен новых пенсионеров были Г.А. Алиев, Н.К. Байбаков, А.А. Громыко, П.Е. Демичев, В.И. Долгих, М.В. Зимянин, П.Ф. Ломако, Н.В. Огарков, Б.Н. Пономарев, A.M. Рекунков, П.Н. Федосеев. Из этого списка в большую политику вернулся позже только Гейдар Алиев. Еще в марте 1989 г. на Пленуме ЦК была создана комиссия из членов ЦК, которой было предложено «обсудить и дать оценку некоторым выступлениям члена ЦК КПСС Б.Н. Ельцина, которые противоречат политическим установкам ЦК, партийной этике и уставным нормам КПСС». Михаил Горбачев просил эту комиссию доложить свои выводы очередному Пленуму ЦК КПСС. Однако такого доклада на апрельском Пленуме ЦК не было. После успеха на выборах в Москве Борис Ельцин превратился во второго по популярности и влиянию политического деятеля не только в Российской Федерации, но и во всем Союзе. Это создавало для М. Горбачева и для всего ЦК КПСС огромные проблемы, которые они так и не смогли решить.

Первый съезд

Первый съезд народных депутатов СССР был первым подобного рода форумом, и многое в нем было необычным и даже непредсказуемым. Не было ясности даже по порядку его проведения и по регламенту. Поэтому некоторые из процедурных вопросов отнимали у съезда по 2 – 3 часа, тогда как ряд важных для страны решений принимался почти без всякого обсуждения. Все заседания съезда, а не только его открытие транслировались по телевидению в прямом эфире; таково было решение самого съезда, и оно придавало ему новое измерение. В повестке дня оказалось больше вопросов, чем планировалось, и съезд продлился дольше, чем предполагалось. При этом некоторые из важных вопросов так и не были обсуждены и решены, тогда как бурные дискуссии возникали вокруг таких вопросов, к обсуждению и решению которых почти никто не был готов. В Кремлевском дворце съездов собралось 2200 народных депутатов и около тысячи гостей и журналистов, но с первого же заседания появились проблемы, которые не были предварительно обсуждены и решены, как это принято в практике такого рода больших съездов. Неясно было, например, кому и в каком порядке давать слово: все депутаты были равны, и еще не было никаких фракций и групп. Академик А.Д. Сахаров просто поднимался со своего места и выходил к трибуне без приглашения председательствовавшего и ждал, когда очередной оратор не прекратит своего выступления. Борис Ельцин, напротив, был крайне молчалив и мало активен; на съезде он не был в центре внимания, и только в перерывах в фойе его окружали группы журналистов. Но он и здесь не хотел комментировать работу съезда. В президиуме съезда находились М. Горбачев, А. Лукьянов, В. Воротников, Н. Рыжков и некоторые другие. Однако большая часть членов Политбюро сидела на своих местах в зале – в соответствии с алфавитом. Александр Яковлев сидел рядом с Егором Яковлевым, а Вадим Медведев рядом со мной. Почти никто из партийных лидеров не захотел выступать на съезде, кроме Михаила Горбачева. Очень активны были, однако, депутаты от стран Балтии и от республик Закавказья – одни требовали осудить и отменить пакт Молотова – Риббентропа 1939 г., другие требовали осудить действия военных Закавказского округа, разогнавших в апреле 1989 г. националистический митинг в центре Тбилиси. По каждому из этих вопросов было решено провести обсуждение на Втором съезде, а пока создать специальные следственные комиссии из народных депутатов. Такие же комиссии были созданы по проблемам привилегий высших государственных чиновников и генералов и по вопросам, связанным с коррупцией в высших эшелонах власти. Нет необходимости разбирать все подробности работы Первого съезда народных депутатов по его 4-томной стенограмме. Я отмечу ниже лишь некоторые из эпизодов съезда, руководствуясь главным образом собственными воспоминаниями.

Михаил Горбачев председательствовал на съезде, и он дал согласие на прямую трансляцию этого съезда по телевидению. Горбачев рассчитывал через съезд оказать давление на консервативную часть ЦК КПСС. Однако нередко и сам Горбачев оказывался в трудном положении и явно не знал, что делать. Предполагалось, что первой из важных задач съезда будет избрание Председателя Верховного Совета СССР, т.е. главы государства. Однако некоторые из депутатов потребовали отложить этот вопрос на конец съезда или, во всяком случае, провести на этот счет активное обсуждение. Геннадий Бурбулис предложил внести в список для обсуждения и голосования также и кандидатуру Бориса Ельцина. Но Ельцин снял свою кандидатуру. Было очевидно, что настроения большинства съезда очень отличались от настроений на московских улицах, и Ельцина мало кто мог бы поддержать в Кремлевском дворце съездов. Неожиданно свою собственную кандидатуру предложил никому ранее не известный Александр Оболенский, беспартийный депутат от города Апатиты Мурманской области. Следствием этого стало острое, хотя и малопонятное обсуждение, в результате которого в списке для голосования осталось только одно имя – М. Горбачев. Популярность М. Горбачева среди народных депутатов в дни Первого съезда была очень велика. Это показали и результаты тайного голосования. За избрание М. Горбачева Председателем Верховного Совета было подано 2123 бюллетеня, против – 87. Было видно, с каким облегчением сам М. Горбачев воспринял такой результат. Ни одно из голосований позже, до конца 1991 г., не было для Горбачева столь благоприятным.

С гораздо большим трудом и только простым большинством голосов был избран на пост заместителя Председателя Верховного Совета Анатолий Лукьянов. Нелегкой оказалась и процедура выборов Верховного Совета СССР. Надо было избрать две палаты Верховного Совета по 271 депутату в каждой. При сложной процедуре тайного голосования по 16 спискам неожиданное поражение потерпел Борис Ельцин, против избрания которого по спискам Российской Федерации было подано около тысячи бюллетеней. Избранный по этому же списку депутат из Омска Алексей Казанник объявил, что он «уступает» свой мандат Б. Ельцину. Это было юридически не слишком корректное предложение. Было решено провести переголосование по списку РСФСР, и при поддержке М. Горбачева Ельцин получил мандат депутата Верховного Совета СССР. Однако большая часть народных депутатов, начавших уже тогда группироваться вокруг Б. Ельцина, в Верховный Совет не прошла.

Непосредственно перед съездом, а также во время самого съезда несколько раз собиралось Политбюро ЦК КПСС, даже Пленум ЦК. Надо было определить кандидатуры на многие высшие государственные должности, чтобы затем предложить их для утверждения Съездом народных депутатов. Однако не все предложенные в ЦК КПСС кандидатуры были утверждены. Руководящая и направляющая роль КПСС на съезде чувствовалась очень слабо. И участникам съезда, и телезрителям запомнились в первую очередь критические выступления независимых депутатов – А. Собчака, Г. Попова, Ю. Карякина, Н. Шмелева, В. Распутина, А. Сахарова, Е. Гаер, Ю. Афанасьева. Неожиданным для М. Горбачева и всего ЦК КПСС оказался тот факт, что некоторые из народных депутатов, являвшиеся до весны 1989 г. вполне дисциплинированными членами партии, теперь прямо заявляли, что они будут отдавать предпочтение не рекомендациям ЦК КПСС, а наказам и пожеланиям своих избирателей. Это было непривычно и неожиданно, когда, например, капитан милиции и оперуполномоченный уголовного розыска одного из районов Куйбышевской области Игорь Сорокин не только весьма решительно оппонировал, но и требовал отчета от Председателя КГБ СССР Владимира Крючкова. Я уже не говорю о таких бывших следователях Генеральной прокуратуры, как Тельман Гдлян и Николай Иванов, которые громко выступали не только против «узбекской», но и против «кремлевской» мафии.

Общие результаты Первого съезда народных депутатов СССР оценивались разными наблюдателями по-разному. Такой опытный журналист и политолог, как Джульетто Кьеза, писал, что «проведение Первого съезда стало ярким примером просвещенного авторитаризма или хитроумного управления собранием, еще очень и очень далеким от настоящего парламента. Он стал концом демократии, распределяемой сверху, и началом новой демократической диалектики»[105]. Юрий Афанасьев говорил и писал, что Первый съезд был победой «агрессивно-послушного большинства». Избранный съездом новый Верховный Совет тот же Ю. Афанасьев назвал «сталинско-брежневским Верховным Советом». Сам М. Горбачев в своих мемуарах, рассказывая о съезде, больше всего места уделил своим конфликтам с академиком А.Д. Сахаровым, который не один раз нарушал регламент, игнорируя волю Председателя Верховного Совета. Для меня, как для историка, были крайне важны два результата съезда: он обозначил, во-первых, резкий и решительный поворот к публичной политике, к которой большая часть прежних лидеров партии и государства оказалась неподготовленной. Во-вторых, съезд стал началом образования в СССР легальной политической оппозиции.

Образование политической оппозиции

Первое совместное заседание двух палат Верховного Совета СССР прошло в Кремле 26 июня 1989 г. После этого наши заседания происходили, как правило, 3 раза в неделю до 4 августа. Шло формирование постоянных комитетов и комиссий, а также утверждение в должности членов правительства, высшего состава Генеральной прокуратуру, председателя Комитета народного контроля, председателя Верховного суда и других. Это была инициатива М. Горбачева – каждый министр должен был пройти утверждение на профильном комитете. Затем повторное утверждение уже на заседании всего Верховного Совета. Вокруг некоторых кандидатур развернулась бурная дискуссия, и девять кандидатов на министерские посты не были утверждены. Премьер Н.И. Рыжков не был к этому готов и временами негодовал, тем более что новый кандидат оказывался нередко более слабым с профессиональной точки зрения. Были приняты и некоторые законодательные акты; многие из них касались работы самого Верховного Совета и связанных с ним структур. Постоянно работающего парламента в СССР раньше не было, и это порождало какие-то новые проблемы. Проблемы были и для ЦК КПСС, и для правительства. И Михаил Горбачев, и Николай Рыжков от 20 до 30 часов в неделю находились на заседаниях Верховного Совета или работали в его комитетах, представляя того или иного кандидата. Очень часто это было явно впустую потраченное время. Было много продолжительных дебатов по мелочам. Члены Политбюро и секретари ЦК КПСС с трудом приспосабливались к существованию полновластного Верховного Совета. Выступления некоторых секретарей ЦК сопровождались неодобрительными выкриками из зала. Один из секретарей ЦК прервал свое выступление и с гневом покинул зал заседаний. Не всегда удачными были выступления самого М. Горбачева, который председательствовал на большей части заседаний. Позднее он все чаще и чаще стал передавать роль спикера Анатолию Лукьянову, который вел заседания Верховного Совета более умело.

Уже во время работы Первого съезда народных депутатов СССР в Кремлевском дворце съездов – и на заседаниях, и в кулуарах – начала определяться весьма активная группа народных депутатов, которые выступали все более и более критически и выдвигали множество требований, которые не входили в повестку дня съезда – от нового закона о земле или о новом статусе союзных республик до перезахоронения тела Ленина, покоящегося в Мавзолее на Красной площади. Уже на третий или на четвертый день работы съезда, получив слово для выступления, Гавриил Попов заявил: «Надо подумать о сформировании межрегиональной независимой депутатской группы, и мы приглашаем всех товарищей депутатов, чтобы они к этой группе присоединились». Это был призыв к созданию оппозиционный фракции, но уже выступавший после Г. Попова депутат из Карелии Владимир Степанов решительно осудил это предложение: «Опомнитесь, т. Попов! То, что вы предлагаете, – это безумие. Надо накормить народ и оздоровить экономику, а не создавать фракции и не вносить разброд в работу съезда». Слова Степанова были встречены аплодисментами, но и слова Г. Попова нашли отклик у многих из депутатов, а также за стенами Кремля. В самый последний день съезда народный депутат из Оренбурга Владислав Шаповаленко зачитал заявление об образовании Межрегиональной группы народных депутатов СССР. Это заявление было подписано несколькими десятками фамилий, но уже через два-три дня к оппозиционной фракции присоединилось около 250 народных депутатов.

После окончания съезда лидеры, инициаторы и участники МДГ много раз встречались в разном составе, вырабатывая свою программу, структуру, тактику, обсуждая текущие проблемы и подготавливая проекты законов, которые они хотели внести на рассмотрение Верховного Совета. Михаил Горбачев знал об этом формировании легальной оппозиции, и он просил Евгения Примакова, уже избранного председателем одной из палат Верховного Совета, провести переговоры с лидерами МДГ на предмет их возвращения к общей парламентской работе. Однако новая оппозиция занимала все более и более радикальные позиции, и она чувствовала поддержку избирателей, по крайней мере в Москве и Ленинграде, в Нижнем Новгороде и в Прибалтике. Некий формальный съезд МДГ состоялся 29 – 30 июля 1989 г. в Москве в присутствии не слишком многочисленных гостей и нескольких десятков журналистов. Открывая это собрание, Г. Попов, в частности, сказал: «Наша цель – не создание второго Верховного Совета, как некоторые утверждают, а радикализация существующего. Конечно, организационное оформление МДГ означает разделение. Но это такое разделение, которое продвинет перестройку. Нельзя искренне желать перестройки и относиться с недоверием к попыткам разнообразить пакет предложений, опасаться критики ошибок, неизбежных в любом большом деле[106]. На собрании были избраны пять сопредседателей МДГ. Это были А.Д. Сахаров, Б.Н. Ельцин, Г.Х. Попов, Ю.Н. Афанасьев и Виктор Пальм из Тарту, физик по профессии и активный эстонский политик по призванию. Борис Ельцин в этой пятерке был человеком из большой политики и харизматическим лидером. А.Д. Сахаров выступал, по мнению многих, как нравственный лидер оппозиции, он представлял здесь диссидентское движение 60 – 70-х гг. Как Г. Попов, так и Ю. Афанасьев претендовали на роль идеологов оппозиции. В. Пальм представлял в МДГ республики Прибалтики. Был избран также Координационный совет МДГ, в который вошли популярные тогда народные депутаты: М. Бочаров, Г. Бурбулис, В. Волков, Е. Гаер, Т. Гдлян, В. Гончаров, А. Емельянов, Ю. Карякин, В. Логунов, В. Мартиросян, А. Мурашев, А. Оболенский, М. Полторанин, А. Собчак, С. Станкевич, В. Тихонов, Н. Травкин, Ю. Черниченко, А. Яблоков и А. Ярошинская. В качестве основы для практической деятельности МДГ были приняты обширные Тезисы к программе по углублению и реализации перестройки. Здесь было великое множество самых популярных тогда требований, которые в подобного рода сочетании были просто невыполнимы: и переход к свободному рынку, и сокращение добычи и потребления природных ресурсов, и расширение жилищного строительства, а также строительства больниц, вузов, домов для ветеранов и инвалидов, увеличения всех видов льгот и пенсий для старых людей и матерей малолетних детей. МДГ уже тогда требовала гарантировать государственный суверенитет союзных республик путем заключения нового союзного договора. Предлагалось провести также глубокие новые реформы политической, избирательной и судебно-правовой систем в СССР на основе полной демократии и ликвидации политической монополии КПСС. И все это как можно быстрее.

В сентябре 1989 г. с началом второй осенней сессии Верховного Совета СССР деятельность МДГ активизировалась. Помимо принятия резолюций, стали проводиться массовые митинги, в том числе и у ворот Кремля – на Красной и Манежной площадях. Как Москва, так и Ленинград легко и быстро откликались в эти месяцы на призывы лидеров МДГ, и через 200 – 300 уполномоченных по телефонному сообщению тысячные митинги собирались в любом месте города за 2 – 3 часа. Газеты писали тогда о «митинговом синдроме», об «эффекте толпы», даже о «митинговой тирании». Делались попытки собирать контрмитинги – в поддержку Верховного Совета СССР и Михаила Горбачева. Но сюда приходили сотни, а не тысячи людей. К концу 1989 г. многолюдные митинги проводились уже по всей стране и с самыми разными требованиями. В самом начале декабря 1989 г. перед началом Второго съезда народных депутатов, который, как предполагалось, должен был внести поправку в Конституцию СССР и ввести, в частности, пост Президента СССР, лидеры МДГ не только выдвинули ряд новых и крайне радикальных требований, но и призвали рабочих и служащих СССР к всеобщей политической забастовке. В Обращении, которое распространялось в основном в виде листовок и передавалось по западным радиостанциям, говорилось: «Дорогие соотечественники! Перестройка в нашей стране встречает организованное сопротивление. Мы призываем всех трудящихся страны – рабочих, крестьян, интеллигенцию, учащихся – выразить свою волю и провести 11 декабря 1989 г. с 10 до 12 часов дня по московскому времени всеобщую политическую предупредительную забастовку с требованием включить в повестку дня Второго съезда народных депутатов обсуждение законов о земле, собственности, предприятиях и шестой статьи Конституции. Создавайте на предприятиях, в учреждениях, колхозах и совхозах, в учебных заведениях комитеты по проведению этой забастовки. Собственность – народу, земля – крестьянам, заводы – рабочим, вся власть – Советам». Москва, 1 декабря 1989 г. Народные депутаты СССР: Сахаров А.Д., Тихонов В.А., Попов Г.Х., Мурашев А.Н., Черниченко Ю.Д.[107]. Борис Ельцин от подписания этого обращения благоразумно воздержался. Забастовка не была всеобщей, и по масштабам СССР она прошла не очень заметно и для населения страны, и для наблюдателей. Тем не менее, по данным МВД, около 500 тысяч человек провели день 11 декабря не на работе, а на митингах. Сами лидеры МДГ говорили об одном миллионе человек, поддержавших их Обращение.

Второй съезд народных депутатов СССР начался 12 декабря 1989 г. В отличие от Первого съезда этот Второй съезд уже не пользовался слишком большим вниманием населения страны и печати. Руководство Верховного Совета достаточно прочно держало в своих руках контроль за выступлениями, и лидеры МДГ уже не могли выступать с трибуны, так как неясно было, кого они представляют. В составе съезда стали возникать гораздо более крупные фракции – фракция КПСС, фракция «Союз», более консолидированно выступали и народные депутаты от союзных республик. Но МДГ собиралась в эти дни ежедневно, дискуссии были бурными, и речь шла уже не только об оппозиции, но и о необходимости использовать новый избирательный цикл для продвижения в состав власти. 14 декабря днем на одном из совещаний МДГ в ходе жаркой, а порой и грубой полемики выступил А.Д. Сахаров. Он требовал усилить давление на власть. «Я хочу дать формулу оппозиции, – говорил Сахаров. – Что такое оппозиция? Мы не можем принимать на себя всю ответственность за то, что делает сейчас руководство. Оно ведет страну к катастрофе, затягивая процесс перестройки на много лет. Оно оставляет страну на эти годы в таком состоянии, когда все будет интенсивно разрушаться. Все планы перевода страны на рыночную экономику окажутся несбыточными, и разочарование в стране уже нарастает. И это разочарование делает невозможным эволюционный путь развития в нашей стране. Единственный путь, единственная возможность эволюционного пути – это радикализация перестройки». Через несколько часов, вернувшись домой в крайне возбужденном состоянии, А.Д. Сахаров скоропостижно скончался.

После декабря 1989 г. все политические и интеллектуальные ресурсы МДГ были переключены с борьбы против М. Горбачева или против Верховного Совета СССР на борьбу за победу на выборах в Верховный Совет РСФСР.

Не могу не сказать в данном контексте о своих собственных впечатлениях о работе МДГ. Я был знаком со многими членами и активистами МДГ и присутствовал на некоторых собраниях этой группы в качестве «наблюдателя». Это не были какие-то подпольные собрания, и на некоторые из них еще в июне – июле 1989 г. меня приглашал Г. Попов. Я с большим удивлением, даже с недоумением убеждался, что и для Г. Попова, и для А. Собчака, и для Виктора Пальма, с которым я был знаком еще с 1971 г., а также для А.Д. Сахарова и других вопрос стоял не только об интеллектуальной или нравственной оппозиции, не о каких-то предложениях и программах, а о власти. Эти люди хотели и готовы были возглавить как отдельные города и области, союзные республики, так и весь Советский Союз. Университетские профессора, академические ученые, специалисты по физической химии, как В.А. Пальм, или профессора консерватории, как Витаутас Ландсбергис, малоизвестные научные сотрудники по проблемам высоких температур, как Аркадий Мурашев, или по истории, как Сергей Станкевич, – все они претендовали на политическое влияние и власть. Сходные фигуры возникали и в столицах союзных республик: филологи А. Эльчибей и З. Гамсахурдиа, этнограф и фотограф З. Позняк. Но ведь политическая власть – это сложная миссия, это трудная профессия, гораздо более трудная, чем руководство кафедрой в Московском или Ленинградском университете. Чем руководствовался такой человек, как Тельман Гдлян, человек с весьма скромным интеллектом и сомнительными нравственными качествами, претендуя или на пост министра юстиции, или на пост Генерального прокурора? Как недавнему диссиденту, мне были близки многие из программных требований лидеров МДГ. Но я не был согласен с радикальностью этих требований, с поспешностью их выдвижения, с методами, которые предлагались для их выполнения, с готовностью повести за собой народ и общество, которые этих людей почти совершенно не знали. Да и эти люди очень плохо знали реальные проблемы страны и общества. Забегая вперед, можно сказать, что многие из активистов МДГ уже через год или через два смогли получить вожделенную власть, но не преуспели на своих высоких постах. Но мы могли видеть и другое. Те самые люди, против которых выступали лидеры МДГ и которые сидели в 1989 г. в кабинетах Кремля и Старой площади, также оказались несостоятельными и неспособными работать в условиях демократии. Но эта тема выходит за рамки настоящей работы.

Обострение социальных проблем и начало рабочего движения

Отдельные забастовки происходили в Советском Союзе и во времена Н.С. Хрущева и Л.И. Брежнева. Все они были спонтанными и продолжались недолго. Почти во всех случаях рабочие и служащие протестовали против неожиданного для них изменения норм выработки и расценок, увеличения цен или ухудшения снабжения. Отдельные стачки были вызваны грубостью администрации. Главным арбитром при разрешении возникшего конфликта выступали чаще всего даже не партийные органы, а органы КГБ. Однако репрессии в отношении рядовых участников забастовок почти никогда не предпринимались, и в конечном счете власти соглашались на удовлетворение всех или хотя бы части требований рабочих.

В 1986 – 1987 гг. во многих отраслях и во многих регионах страны увеличилось число забастовок. Особенно много таких стачек происходило на предприятиях легкой промышленности, на стройках, на шахтах и рудниках. Наиболее часто эти забастовки происходили в Прибалтике и в Закавказье, а также в городах Поволжья. Печать об этих трудовых конфликтах не писала, они по-прежнему регистрировались только органами внутренних дел и КГБ. Все эти забастовки также были спонтанными и не сопровождались образованием стачечных комитетов. Они никак не были связаны друг с другом.

В 1988 г. число забастовок в СССР снова увеличилось. Некоторые из забастовок выдвигали и политические требования. В Российской Федерации речь шла о недоверии руководству предприятия и замене или перевыборах этого руководства. В Армении и Азербайджане выдвигались и требования об изменении конституции. О многих таких забастовках мы узнавали и из печати; в Советском Союзе начала проводиться политика расширения гласности и относительной свободы печати. Появились и первые попытки политического и научного анализа забастовок, например, в журнале «Рабочий класс и современный мир», который издавался тогда Институтом международного рабочего движения АН СССР. Никто еще не делал тогда вывода о начале рабочего движения в СССР. Речь шла о досадном исключении из общей благоприятной ситуации. При этом официальные общественные организации, включая и профсоюзы, почти во всех случаях конфликта принимали сторону администрации предприятия.

В отличие от профсоюзов и от властей печать почти во всех случаях говорила об участниках забастовок с симпатией, отмечая достоинства стихийно появившихся рабочих лидеров. Журналисты писали о забастовках не как о чем-то заурядном и естественном, а как о чрезвычайном событии. При этом подчеркивалось, что почти во всех случаях требования бастующих были справедливыми, и они были удовлетворены в кратчайшие сроки и без серьезных усилий.

Ситуация изменилась существенно и неожиданно для властей страны летом 1989 г. По стране прошла небывалая в прошлом волна забастовок. При этом требования рабочих были более чем справедливы, но у государства не имелось достаточно экономических, политических и иных ресурсов для их быстрого выполнения. Это привело к расширению и углублению возникшего в стране рабочего движения. Это движение углубило уже начавшийся в стране экономический и политический кризис и стало весомой частью самого этого кризиса. Наиболее активно в этом движении выступали шахтеры. И это не было случайным.

Рост напряжения и недовольства в шахтерских регионах страны накапливался уже несколько лет, и для этого было много оснований. Когда-то шахтеры считались элитой рабочего класса Советского Союза, но в 80-е гг. общий уровень жизни в угольных районах страны стал медленно, а потом и все более заметно ухудшаться. Уже в 1988 г. только в Кузбассе было около 15 спонтанных забастовок, но власти не смогли ни предугадать, ни предупредить негативного развития событий. В июне 1989 г. шахтеры Междуреченска передали большое письмо с перечислением своих требований в Верховный Совет СССР, но оно не было рассмотрено и, видимо, не было даже прочитано. Терпение шахтеров кончилось, когда из магазинов города Междуреченска исчезло мыло. 10 июля 1989 г. около 300 шахтеров Междуреченска отказались спускаться в шахту и предъявили администрации около 20 требований. Главные из этих требований были связаны с оплатой труда в вечернее и ночное время, с установлением единого выходного дня, с полным обеспечением шахт и шахтеров моющими средствами и питанием во время работы под землей. Все эти вопросы могли быть решены почти немедленно и на уровне городских властей и руководства отрасли. Но власти были возмущены самим фактом стачки, и местный профсоюз угольщиков оказался не на стороне шахтеров, а на стороне властей. Это и вызвало взрыв возмущения в Междуреченске и во всем Кузбассе. Уже через два дня забастовка охватила все шахты Кемеровской области. Министр угольной промышленности М.И. Щадов, человек среди шахтеров популярный, всю жизнь проработавший в угольной промышленности, дал телеграмму на шахты Кузбасса, обещая немедленно удовлетворить требования шахтеров. На сессии Верховного Совета СССР выступил и Михаил Горбачев. Он назвал требования шахтеров Кузбасса «справедливыми» и заявил, что ЦК КПСС и правительство страны могут дать «твердые гарантии удовлетворения требований шахтеров Кузбасса». Однако именно это выступление М. Горбачева вызвало взрыв недовольства и волну новых шахтерских забастовок, но уже по всей стране. Правительство давало гарантии почему-то только шахтерам Кузбасса, хотя положение дел в других угольных регионах было не лучшим, а в ряде районов даже худшим, чем в Кузбассе.

В Донецком регионе первыми забастовали пять шахт в Макеевке. Однако к 17 июля забастовка охватила все шахты таких городов, как Донецк, Горловка, Дзержинск, Енакиево, Красноармейск, и других. 18 июля забастовку поддержали горняки Ворошиловградской и Днепропетровской областей, а 20 июля остановились и все 12 шахт Львовской области. 21 июля забастовка охватила все шахты Воркутинского бассейна. В эти же дни остановились и те шахты Кузбасса, которые сразу не присоединились к забастовке. В некоторых городах, например в Прокопьевске, к забастовке присоединились и все предприятия города. На шахтах и в поселках горняков создавались стачкомы. Были организованы во многих случаях и объединенные городские и областные стачкомы. Расширялись и требования шахтеров; они требовали улучшения техники безопасности и механизации своего труда, а также улучшения жилищных условий для своих семей. Стачкомы действовали как органы власти, следили за порядком, охраняли магазины и склады, руководили проведением митингов. Все местные власти, милиция, а также профсоюзы после первой волны растерянности и страха стали проявлять предельную лояльность к стачкомам и забастовщикам, которые собирались каждый день на своих шахтах, но не спускались под землю. Во всех регионах огромной страны забастовки проходили по одной схеме, что очень сильно озадачивало и руководство отрасли, и Политбюро ЦК КПСС.

Забастовки происходили и во многих других отраслях народного хозяйства, но они не имели там столь массового характера и такой организации, как в шахтерских регионах. Председатель КГБ СССР Виктор Чебриков докладывал на одном из заседаний Политбюро в самом конце лета 1989 г., что разного рода забастовки происходят в 46 областях страны и что во многих случаях забастовочные комитеты самовольно снимают с должностей специалистов и руководителей предприятий. Эти же стачкомы ликвидируют сотни кооперативов. «Надо разрушать эту структуру», – говорил о стачкомах Председатель КГБ[108].

Санкцию на «разрушение» стачкомов ни КГБ, ни МВД не получили. Михаил Горбачев просто не знал, что делать и даже что говорить по поводу неожиданно развернувшегося в стране рабочего протестного движения. Параллельно с рабочим движением в СССР нарастало национальное движение, и оно вызывало у М.С. Горбачева и у ЦК КПСС гораздо большее беспокойство. Забастовками, стачкомами и требованиями шахтеров и других рабочих было поручено заниматься Совету Министров СССР и персонально Николаю Рыжкову. Но и он не слишком хорошо знал, что и как делать. Позднее Николай Рыжков вспоминал: «Забастовка из Кузбасса перекинулась в Донбасс, в Караганду, в Печорский угольный бассейн. Бастовала практически вся отрасль, и десять дней и ночей шахтерские беды будоражили страну. Да и убытки были огромны. К забастовщикам на переговоры немедленно выехали мои заместители, в каждый регион. В самый горячий момент вновь назначенный министр угольной промышленности Щадов безвылазно сидел в Кузбассе и Донбассе, вел бесконечные дебаты с горняками, московским начальством и настырными до одури журналистами. Сам я, пожалуй, впервые в истории наших ЧП, никуда из Москвы не уехал. Просто не потребовалось. Совет Министров превратился в некий столичный филиал межрегионального забастовочного комитета: такого официально не возникло, может быть, потому, что он стихийно существовал в Москве. Каждый день я встречался с представителями различных шахтерских движений, каждый день спорил с ними до хрипоты. Они, предусмотрительные, все наши совместные решения фиксировали, непременно требовали моей визы на протоколе, все наши беседы на диктофоне писали, потом прокручивали запись через репродукторы: мол, не зря съездили. Коридоры Кремля и приемная Предсовмина превратились в шахтерскую «нарядную». Иногда, даже поздней ночью, я соединялся по телефону с Горбачевым и говорил по тому или иному вопросу, который выходил за пределы моей компетенции и должен был решаться в Верховном Совете СССР. Он неизменно отвечал: «Действуй, как считаешь нужным. Я со всем согласен». Он всегда хотел остаться в стороне. Кстати, и шахтеры не очень-то требовали его подписи»[109].

На этот раз о событиях в угольных регионах мы узнавали из газет. Местная партийная печать в июле 1989 г. почти целиком была посвящена проблемам шахтеров. Такие газеты, как «Знамя шахтера» (Междуреченск) или «Заполярье» (Воркута), публиковали полный перечень требований и предложений трудящихся. Писали о забастовках и центральные газеты, в том числе «Правда», «Советская Россия», «Аргументы и факты». Во многих случаях рабочие требовали самого простого: выдачи в срок спецодежды, надежно обеспечить шахты питьевой водой, убрать из шахтерских городов и поселков спецкомендатуры, решить вопросы трудоустройства в шахтерских городах женщин и подростков, увеличить пособия семьям погибших шахтеров, увеличить пенсии подземным рабочим, непрерывно проработавшим на шахте 25 лет, всем подземным рабочим за работу в опасных условиях производить доплату к тарифным ставкам 10%. Рабочие требовали улучшить снабжение шахтерских городов продуктами питания, а также увеличить здесь жилищное строительство. Во многих случаях рабочие ссылались на уже давно принятые решения, например, об увеличении оплаты труда вечерних и ночных смен, которые на предприятиях не выполнялись из-за отсутствия выделенных бюджетом средств. Рабочие требовали навести порядок в больницах и родильных домах, где не хватало медикаментов и даже шприцев.

Всеобщая шахтерская забастовка продолжалась десять дней, и о ней писали в осенних анализах и отчетах, а также в популярных журналах как о «горном ударе», о «жарком июле», как о «десяти днях, которые потрясли СССР». И местным властям, и союзным органам власти, а тем более администрации предприятий пришлось уступить. Все те требования, которые можно было выполнить немедленно или в короткие сроки, были выполнены. Речь шла о повышении расценок за работу в опасных условиях, о нормах выдачи спецодежды, о питьевой воде, об увеличении пособий семьям погибших шахтеров и т.п. Те требования, для выполнения которых было необходимо время, были также приняты властями. Разного рода общие требования – о строительстве дворцов спорта, национальных парков, новых жилых домов и больниц, о сокращении численности администрации – были зафиксированы в соглашениях как справедливые и подлежащие выполнению. Были, однако, среди требований шахтеров и явно невыполнимые по тем временам. По поводу этих требований в соглашениях говорилось: «Принять к сведению».

В Кузбассе забастовка была прекращена 21 июля 1989 г. Еще через несколько дней возобновили работу шахты Воркуты и Донбасса. Позже других вернулись в шахты горняки Караганды, которые позже начали и свою забастовку. Общие потери для экономики были значительны, и Н. Рыжков оценивал их в несколько миллиардов рублей. Пострадали транспорт и металлургия. Однако эта встряска была для руководства страны и для общественности не только неожиданной, но и полезной. Многие из нас, депутатов Верховного Совета СССР, были поражены масштабом накопившихся проблем и общей неустроенностью и бедностью шахтерских городов и рабочих поселков. Руководство страны начало срочно направлять в угольные регионы СССР большие партии потребительских товаров, большая часть которых специально для этого закупалась на внешних рынках. Однако полностью вернуть ситуацию к исходным позициям было теперь уже невозможно. В стране развивался экономический кризис, и возможности государства осенью 1989 г. были невелики. Разрозненные стачки и вспышки недовольства происходили в эти месяцы по всем почти отраслям, включая даже оборонную промышленность. В шахтерских регионах появились авторитетные лидеры. Никто не торопился распускать стачкомы. В Советском Союзе возникло то, что принято называть независимым рабочим движением, и это движение возглавляли не официальные профессиональные союзы, а стихийно возникшие рабочие организации, которые быстро устанавливали связь друг с другом. Они были очень активны. Когда в августе 1989 г. выполнение одного из требований шахтеров Кузбасса было задержано, стачком области сразу же дал телеграмму в Москву премьеру Н.И. Рыжкову. В телеграмме говорилось, что кемеровские шахтеры готовы возобновить свою забастовку.

Осенью 1989 г. в Советском Союзе начало возникать не только рабочее движение, но и несколько оппозиционных политических и националистических движений. В Москве во главе политической оппозиции стояла Межрегиональная группа народных депутатов СССР, возглавляемая Б. Ельциным, А.Д. Сахаровым и Г.X. Поповым. В Ленинграде образовалось несколько оппозиционных, но консервативных по своей идеологии коммунистических групп. Все эти группы пытались тогда установить какие-то связи с рабочим движением и привлечь на свою сторону новых рабочих лидеров. Это меняло и сам характер рабочего движения, так как среди его требований все чаще и чаще появлялись требования политического характера. Рабочие забастовки становились порой сильным средством для решения не столько экономических, сколько политических проблем. Чаще всего это совмещение экономических и политических требований и лозунгов заводило рабочее движение в тупик, так как неясно было – кто и как мог бы выполнить хотя бы часть этих требований.

Так, например, еще в октябре 1989 г. в Печорском угольном бассейне вновь вспыхнула массовая шахтерская забастовка, которая с 25 октября стала в этом северном регионе всеобщей. В большом перечне требований шахтеров на первых местах стояли политические требования. Шахтеры заявляли о необходимости ликвидировать монополию бюрократического и административного аппарата в области управления и распределения ресурсов в стране, поддержать платформу Межрегиональной депутатской группы, обеспечить все стачечные комитеты множительной техникой и компьютерами, расширить права и возможности Союза объединенных кооператоров СССР для их поддержки шахтерам в продаже на внешних рынках сверхпланового угля и закупки товаров народного потребления и т.д. Многие из этих требований были не очень хорошо понятны рядовым шахтерам, и в них чувствовалось постороннее влияние. В других угольных регионах ноябрьская стачка шахтеров Воркуты не была поддержана, и к 10 ноября 1989 г. она завершилась после переговоров с комиссией Совета Министров СССР. Уступки властей на этот раз были минимальными, однако и попытка объявить стачкомы незаконными, так как они не были вообще предусмотрены новым законом о порядке разрешения трудовых конфликтов, также оказалась неудачной.

Зима 1989/1990 гг. прошла относительно спокойно. Добыча угля в 1989 г., как и ожидалось, сократилась – с 467 млн. тонн в 1988 г. до 447 млн. тонн в 1989 г., хотя по плану был намечен рост на 10 – 15 млн. тонн. Однако весной 1990 г. забастовки возобновились, они проводились в разных отраслях промышленности, но шахтерские регионы в этом деле продолжали доминировать. Быстро создавались структуры по руководству рабочим и в первую очередь шахтерским движением, которые открыто и громко заявляли о своей независимости и от партии, и от Советов, и от профсоюзных организаций, и от руководства отраслей и предприятий. Одной из первых независимых рабочих организаций стал созданный еще в августе 1989 г. оргкомитет Конфедерации труда (КТ). В его состав вошли представители Межгородского рабочего клуба, Союза рабочих Литвы, независимого союза научных учреждений АН СССР, множества либеральных и социал-демократических групп из разных регионов, а также объединений разного рода кооперативных предприятий, которые взяли на себя финансирование всей работы по созданию «независимого рабочего движения». Результатом работы Оргкомитета стал проведенный 30 апреля – 2 мая в Новокузнецке учредительный съезд движения, на котором и было провозглашено создание Конфедерации труда. В основе всех первых разработок и тезисов Оргкомитета КТ легли постулаты и документы Межрегиональной депутатской группы и ряда других либерально-демократических групп. Однако уже на учредительном съезде в Новокузнецке в качестве коллективных членов в КТ вступили недавно созданные Марксистская платформа в КПСС, Марксистская рабочая партия и Демократическая рабочая партия (марксистская). На конец 1990 г. именно КТ заявляла о себе как о лидере в независимом рабочем движении в СССР. Однако параллельно КТ в стране возникло еще много других рабочих организаций, претендующих на лидерство или, во всяком случае, на самостоятельность – Объединенный фронт трудящихся (ОФТ), межрегиональное объединение «Рабочий», объединение «Пролетарий», Союз рабочих комитетов Ленинграда, Союз рабочих Баку и т.д. Шахтеры шли в этом движении отдельно. В июне 1990 г. в Донецке был созван Первый съезд шахтеров СССР, на который прибыло более 500 делегатов из всех угольных регионов СССР. В составе съезда на 80% были делегаты из рабочих и около 17% – делегаты от инженерно-технического персонала шахт.

Развитию независимого рабочего движения сопутствовало и расширение забастовочного движения, которое охватило многие новые регионы и новые отрасли. Волна забастовок прокатилась уже весной 1990 г. по всем почти областям и республикам страны. 11 июля 1990 г. в СССР была проведена однодневная политическая забастовка, в которой, по данным ее организаторов, приняло участие несколько миллионов рабочих. Демократическая печать и политические оппоненты Михаила Горбачева и всей КПСС торжествовали. «С диктатурой покончено, – говорилось в редакционной статье «Московских новостей». – Независимое рабочее движение – такая же политическая реальность сегодняшнего Советского Союза, как и множество новых партий или национальных народных фронтов и движений. Как и все наше общество, рабочее движение не едино. Но главный его поток, отличающийся мощью и организованностью, что еще раз подтвердила однодневная политическая стачка 11 июля, сливается с общедемократическим движением в стране. Переустройство общества перестает быть уделом узкой группы реформаторов»[110]. В печати публиковалось много материалов о выдвинувшихся в течение года лидерах рабочего движения: Вячеславе Голикове, Юрии Герольде, Михаиле Соболе и других. В коммунистической печати осенью 1990 г. и весной 1991 г. появилось множество статей, авторы которых пытались как-то проанализировать сам феномен рабочего движения в СССР, его причины, политический потенциал, проблему безработицы, даже проблемы прибавочного продукта и нормы «эксплуатации» советского рабочего – слово «эксплуатация» помещалось в кавычки.

Многие наблюдатели ждали в 1991 г. расширения и углубления рабочего движения в СССР. Однако само государство в 1991 г. не выдержало испытания на прочность и начало распадаться. Еще в самом конце 1990 г. в Верховный Совет СССР было внесено несколько законопроектов, связанных с рабочим движением в стране. Однако не только принять, но даже обсуждать эти законопроекты у нас, депутатов, не было никакой возможности. Было много более срочных дел. К тому же новые законопроекты нельзя было согласовать с другими законами, даже с Конституцией СССР. Забастовочное движение 1989 – 1990 гг. происходило, как выражаются юристы, «вне правового поля». Что касается шахтерских забастовок, то они могли считаться вдвойне незаконными, ибо угольная промышленность относилась к тем стратегическим отраслям, забастовки в которых были запрещены. Власти страны и руководство КПСС открыто и достаточно громко говорили о справедливости недовольства и требований рабочих. Но никто не мог признать законности самих забастовок, а тем более разного рода политических и иных ультиматумов, которых было также немало. Бурно начавшееся рабочее движение начало заходить в тупик. Уже забастовки, которые проводились поздней осенью 1990 г., а тем более весенние забастовки 1991 г. были просто проигнорированы и властями, и СМИ. В СССР происходило весной 1991 г. множество других событий, которые казались более важными, чем забастовки. У руководства страны не было весной 1991 г. никаких политических и экономических ресурсов, чтобы удовлетворить требования стачкомов. Советскому Союзу перестали давать кредиты на покупку продовольственных и других потребительских товаров, которые в 1989 и в 1990 гг. в довольно больших количествах поступали в шахтерские регионы. Но теперь этот поток товаров иссяк. В стране развивался общий экономический кризис, быстро росли цены на все товары. Уровень жизни ухудшался от месяца к месяцу, даже от недели к неделе. Забастовки начали охватывать и многие другие регионы, бастовали рабочие Урала и Поволжья. Угрозы забастовки звучали из цехов АвтоВАЗа и от других рабочих автомобильных заводов. Но в это же время по шахтерским и по рабочим регионам прошла волна отставок руководящих работников предприятий и трестов, а также секретарей партийных комитетов. Никто не хотел идти работать в «проблемные» регионы. Метался по городам и поселкам Кемеровской области народный депутат Российской Федерации и недавний председатель Кемеровского областного Совета Аман Тулеев. Он уже очень мало общался с шахтерскими стачкомами. Теперь надо было обеспечить не только шахтеров, но и все население области самыми необходимыми для нормальной жизни товарами. Надо было найти средства на регулярную выплату зарплаты учителям, врачам, служащим районной и областной администрации. Надо было вовремя выплачивать пенсии старым и больным людям.

В Советском Союзе в 1991 г. стали появляться научные работы и даже научные центры по изучению рабочего движения. С циклом статей о рабочем движении как главной силе демократии выступил профессор Леонид Гордон из Института проблем рабочего движения и сравнительной политологии АН СССР. О политическом потенциале рабочего движения и о противостоянии официальных профсоюзов и новых рабочих организаций писал сотрудник Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС Эдуард Клопов. О революционном характере новой волны стачек и забастовок писал в журнале «Коммунист» будущий певец рыночного капитализма Алексей Улюкаев[111].

Шахтеры разных регионов, а также рабочие некоторых отраслей, не получая отклика ни от местных властей, ни из Москвы, начали прибегать к новым формам протеста. Еще в сентябре 1990 г. большие группы и делегации от шахтерских регионов начали прибывать в Москву и создавать палаточный городок близ гостиницы «России». Здесь вблизи Кремля жили многие из народных депутатов СССР и РСФСР. Этот шахтерский поселок в Москве стал весьма колоритной деталью столицы. Фотографии бедствующих и протестующих шахтеров часто публиковались в эти месяцы в российской и зарубежной печати. Делегации от шахтеров могли тогда пройти для беседы и для предъявления своих требований почти в любой кабинет в Кремле, на Старой площади, в здании Совета Министров СССР, в органах власти РСФСР. С ними никто не отказывался беседовать, но уже никто не мог не только помочь, но даже обещать. Да и сами шахтеры видели: магазины в Москве были пусты, и жители города питались и жили все хуже и хуже.

К лету 1991 г. рабочее движение в СССР начало само собой стихать и сокращаться. Вся страна погружалась в кризис. Государство начало распадаться, и никакие объединенные стачкомы или федерации трудящихся помешать этому не могли.

Обострение национальных проблем

Национальные проблемы, брожения и конфликты, которые не удалось решить в 1987 – 1988 гг., развивались в 1989 – 1990 гг. по логике эскалации, что привело к расширению и углублению национальных движений, к взрыву эмоций, а в ряде случаев и к применению силы, что, в свою очередь, лишь обострило ситуацию во многих республиках Союза. В данной работе автор не имеет возможности подробно рассматривать развитие национальных движений в союзных республиках, природа и корни этих движений были неодинаковы. Неодинаковыми были как требования, так и формы националистических групп в разных частях СССР. В Узбекистане преобладали требования о возрождении и развитии исламских ценностей; в Азербайджане национализм шел главным образом по логике пантюркизма. В Грузии это был главным образом внутренний конфликт со своими автономиями; в Армении это была борьба за Нагорный Карабах, а в Прибалтике – борьба за национальную и государственную независимость и отделение от СССР.

В Грузии еще весной 1989 г. обострились отношения между образовавшимся здесь националистическим Народным фронтом и Компартией Грузии. С другой стороны, обострились отношения между грузинскими националистическими организациями, во главе которых стоял бывший диссидент, филолог по профессии Звиад Гамсахурдиа, и национальными группами в Южной Осетии, Абхазии и Аджарии. С начала апреля в Тбилиси шли непрерывные митинги и демонстрации. Поведение манифестантов становилось по тем временам все более вызывающим, огромные толпы народа собирались у здания правительства и здания ЦК КП Грузии и парализовали работу властей. В Тбилиси были введены войска. Это была дивизия из внутренних войск особого назначения, а также полк воздушно-десантных войск, еще недавно выведенный из Афганистана. Вечером 8 апреля 1989 г. командующий Закавказским военным округом Иван Родионов, генерал-полковник, получил приказ из Москвы – применить силу для разгона манифестации в центре города. В возникших беспорядке и давке погибло около 20 манифестантов, главным образом женщин. По заявлениям пострадавших, против демонстрантов использовались какой-то специальный газ и саперные лопатки. При свете прожекторов эти драматические события снимались и любительской, и специальной аппаратурой как с той, так и с другой стороны. Эти события взвинтили обстановку в Грузии, и независимо от характера и результатов проводимого в последующие месяцы специального расследования грузинский народ принял сторону З. Гамсахурдиа и Народного фронта. Компартия Грузии, возглавляемая тогда Гиви Гумбаридзе, потеряла власть в республике.

По всей Грузии начали создаваться независимые отряды боевиков, которые выдвинулись к границам Южной Осетии и Абхазии, жесткое национальное размежевание происходило в г. Сухуми, столице Абхазии. Дискриминации и увольнениям подвергались осетины, работавшие в Тбилиси. В трудном положении оказались и представители других национальных меньшинств. Громко звучал наиболее популярный среди грузинских националистов того периода лозунг «Грузия для грузин». Вскоре в Абхазии, Южной Осетии, а также в разных городах самой Грузии стали происходить инциденты, драки, столкновения с трагическим исходом. Были случаи, когда подразделения ВДВ и спецназ внутренних войск по тревоге поднимались ночью и перебрасывались вертолетами к реке Псоу на границу между Грузией и Абхазией. В начале января 1990 г. в Тбилиси снова начались массовые демонстрации, которые парализовали центр грузинской столицы на 15 дней. В такой обстановке в марте 1990 г. в Грузии прошли выборы в Верховный Совет. Националистические группы и течения, образовавшие блок, одержали на этих выборах победу над Компартией Грузии. Председателем Верховного Совета Грузинской ССР был избран Звиад Гамсахурдиа. Под его руководством было сформировано и правительство Грузии, которая уже с весны 1990 г. де-факто вышла из состава СССР и перестала подчиняться решениям, принимаемым в Москве.

В Армении конфликт между Народным фронтом и Компартией Армении, а также властями в Москве достиг такой остроты, что еще осенью 1988 г. М. Горбачев санкционировал арест шести руководителей Армянского Народного фронта, которые были отправлены в Москву и помещены в Бутырскую тюрьму. Это не остановило, однако, ни развития радикального националистического движения, ни обострения борьбы вокруг Нагорного Карабаха, которая все больше и больше принимала формы военного противостояния. Вскоре, однако, руководители Народного фронта были освобождены, а в Нагорном Карабахе было введено чрезвычайное положение, и для руководства этой автономной областью был создан специальный комитет, возглавляемый Аркадием Вольским, президентом Научно-промышленного союза СССР и народным депутатом СССР от Степанакертского территориального избирательного округа Азербайджанской ССР. На выборах в Верховный Совет Армянской ССР в марте 1990 г. Народный фронт одержал победу над Компартией Армении, и председателем Верховного Совета Армянской ССР был избран лидер Народного фронта Левон Тер-Петросян. Народный фронт сформировал новое правительство республики, которая де-факто, так же как и Грузия, вышла из состава СССР и не подчинялась решениям, приходящим из Москвы.

По еще более драматическому сценарию развивались события в Азербайджане.

Непрерывные митинги шли в Баку еще в ноябре – декабре 1988 г., и их радикализации способствовал поток беженцев не только из Нагорного Карабаха, но и из соседних к Карабаху районов. Один из таких митингов в ночь с 4 на 5 декабря 1988 г. был разогнан войсками. С января 1989 г. начало проводиться патрулирование города, но это еще больше взвинчивало обстановку. Крайне враждебно был встречен в Азербайджане переход Нагорного Карабаха под «особое управление» комитета во главе с А. Вольским. Все другие партийные и советские органы власти были здесь распущены. На волне этих событий в Азербайджане был создан националистический Народный фронт, во главе которого оказался Абульфаз Эльчибей, филолог и бывший диссидент, сотрудник Института рукописей АН Азербайджана. Он завораживал толпу речами о «несчастном тюркском народе, который без большевиков мог бы создать страну не менее богатую, чем Кувейт, и не менее свободную, чем США или Франция». З. Гамсахурдиа также обещал грузинам богатую жизнь в процветающей Грузии, но А. Эльчибей обещал еще больше. Между тем реальное положение дел в Азербайджане ухудшалось, быстро росли цены на все критически важные товары. В Баку была введена система талонов и карточек. В июле и августе 1989 г. в Баку почти непрерывно шли массовые демонстрации, и жители города не обращали внимания на введенный комендантский час. Компартия Азербайджана, возглавляемая малоопытным в партийных делах дипломатом Абдул-Рахман Везировым, фактически утратила контроль за развитием ситуации в своей республике. В сентябре 1989 г. по призыву Народного фронта в Азербайджане прошла двухнедельная всеобщая забастовка, которая еще больше ухудшила положение дел в республике. Переговоры шли и в Баку, и в Москве, но найти удовлетворяющее всех решение было уже невозможно, и Народный фронт начал создавать из наиболее радикально настроенных азербайджанцев «отряды самообороны». В конце сентября Верховный Совет Азербайджана принял закон «О суверенитете Азербайджанской ССР». Речь не шла тогда о выходе из состава СССР, но о приоритете законов республики над союзным законодательством. В самом конце 1989 г. активисты НФА и отряды самообороны начали разрушать пограничные сооружения на советско-иранской границе, чтобы обеспечить «свободу передвижения». Пограничники получили приказ не вмешиваться и были заблокированы на своих заставах. С января 1990 г. в разных районах Азербайджана начали захватывать райкомы, горкомы партии и здания советских органов власти. Беспорядки быстро распространялись по всей республике, включая и Баку. 12 января 1990 г. в Сумгаите и Баку снова начались армянские погромы, в которых участвовали тысячи людей, руководимых радикалами из НФА. События сопровождались бесчинствами толпы, поджогами автобусов, автомобилей, административных зданий. Народный фронт заявил о создании в республике Совета обороны, который возглавил А. Эльчибей. Были заблокированы воинские части, расположенные в Баку. Прибывшие в республику из Москвы Евгений Примаков и Андрей Гиренко – от Верховного Совета СССР и от ЦК КПСС не смогли прийти ни к какому соглашению с лидерами НФА. А. Везиров подал в отставку. Митинги, забастовки, погромы парализовали власти, и 18 января Народный фронт заявил, что он принимает на себя всю власть в республике. Толпа окружила здания Бакинского горкома партии, ЦК КПА, Совета Министров республики. В некоторых местах города сооружались символические виселицы для руководителей партии и государства. 19 января 1990 г. Президиум Верховного Совета СССР принял постановление о введении войск в Баку и о подавлении фактически начавшегося здесь антисоветского мятежа. В ночь с 19 на 20 января близ Баку была высажена дивизия ВДВ под командованием генерал-майора Александра Лебедя. В город были введены дополнительные подразделения внутренних войск. Лидеры НФА призвали к сопротивлению, заявляя, что «Москва не осмелится применять оружие». Однако оружие было применено, и город перешел под контроль военных. По официальным данным, в этих столкновениях погибло 130 человек – сторонников НФА и 38 военнослужащих[112]. В ночь на 29 января 1990 г. в Баку прошел пленум ЦК Компартии Азербайджана. На пост первого секретаря ЦК КПА был избран Аяз Муталибов, опытный партийный и хозяйственный руководитель, который еще в 1989 г. занял пост председателя Совета Министров АзССР. Вместе с такими людьми, как В. Поляничко и Г. Гасанов, Аяз Муталибов сумел быстро консолидировать власть в Азербайджане. Для диалога с оппозицией был создан Консультативный совет. В Баку вернулись бежавшие отсюда в конце января лидеры НФА. Казалось, что общество начало успокаиваться. Режим чрезвычайного положения был смягчен. 30 сентября в Азербайджане прошли выборы в Верховный Совет республики. Созданный по инициативе НФА избирательный блок «Демократический Азербайджан» получил лишь около 15% мандатов и не был настроен на конструктивную работу. В одном из округов г. Нахичевань победу одержал бывший первый секретарь ЦК КПА и член Политбюро ЦК КПСС Гейдар Алиев, который был избран вскоре председателем Верховного Совета Нахичеванской автономной республики. Осень 1990 г. прошла в Азербайджане спокойно.

Националистические движения на Украине и в Белоруссии в 1989 – 1990 гг. только начали набирать силу, группируясь вокруг «Руха» на Украине и БНФ в Белоруссии. Бесспорным лидером украинских националистов был Вячеслав Черновил, а белорусских – Зенон Позняк. Но у них было мало шансов на выборах 1990 г., хотя В. Черновил и стал председателем Львовского городского Совета. Наибольший отклик, но главным образом на самой Украине, вызвала неожиданная голодовка большой группы студентов на главной площади в Киеве, которая носила тогда имя Октябрьской Революции. 2 октября эту голодовку начали 40 студентов, но через несколько дней к ним присоединилось еще более 100 молодых людей из 25 городов Украины. Организатором этой акции была лишь недавно организованная Украинская студенческая ассоциация, которая выступала против Украинского комсомола и хотела таким образом обратить на себя общее внимание. В поддержку студентов в Киеве начались демонстрации. Первым секретарем ЦК КП Украины был тогда Андрей Гиренко, председателем Верховного Совета Леонид Кравчук. Было решено предоставить одному из студенческих лидеров, Олесю Донию, возможность зачитать с трибуны Верховного Совета требования студентов. Эти требования были весьма радикальными: распустить Верховный Совет Украины и провести новые выборы на многопартийной основе, национализировать имущество КПСС и ВЛКСМ на территории Украины, отправить в отставку правительство В. Масола, не подписывать нового Союзного договора и др. Студенты громко заявляли тогда о том, что Украина «кормит Россию», отдавая большую часть своих доходов на нужды других республик и почти ничего не получая взамен. Это были тогда обычные лозунги для всех националистов, в том числе и для русских. Верховный Совет Украины большинством голосов принял все требования студентов, и они прекратили голодовку. Однако никто не собирался выполнять эти требования. Правда, в отставку ушел вскоре премьер В. Мосол, но для этого было много других причин.

В Белоруссии Зенон Позняк смог получить мандат народного депутата Верховного Совета БССР. Он создал здесь небольшую, но крайне активную и радикальную фракцию. Главным требованием фракции было изменение Конституции республики в том, что касается государственного языка. В большинстве республик Союза в Конституциях, принятых в 1978 г., государственным языком был указан только русский. Это было серьезной ошибкой, которая теперь исправлялась. Однако, так же как и в Прибалтике, государственным языком и в Белоруссии был объявлен один лишь белорусский язык. Это также было ошибкой, которая стала поводом для больших дискуссий и политической борьбы, но уже в 1992 – 1993 гг.

Из республик Средней Азии самая сложная ситуация сложилась в 1989 г. в Узбекистане. Репрессии среди партийных и хозяйственных руководителей республики, прошедшие здесь в рамках так называемого «хлопкового дела», ослабили все структуры власти в Узбекистане. Коррупция в Узбекистане была. Но не больше, чем в других республиках Средней Азии или Закавказья. Не справляясь с непомерно большими заданиями по поставкам хлопка, узбекские власти и на нижних, и на верхних ступенях санкционировали приписки, а деньги, получаемые за хлопок, который существовал только в отчетах, распределяли между собой и получатели, и поставщики. Репрессии были, однако, огульными, а следствие велось с нарушением законных норм. В тюрьмах Узбекистана и Москвы оказалось много добросовестных людей, проступки которых были крайне незначительны. Едва ли не треть руководителей республиканского и областного звена оказалась в заключении или находилась под угрозой ареста. «Хлопковое дело» превратилось вскоре в «узбекское дело», и это крайне травмировало республику и ее элиту. Власть ослабла, и это стимулировало некоторые межнациональные конфликты, которые тлели и раньше, а теперь вспыхнули кое-где очагами пожаров. Еще в годы Великой Отечественной войны при незаконной и безжалостной депортации некоторых народов Кавказа и Поволжья сталинские власти избрали местом их нового поселения Казахстан и Узбекистан. В Узбекистан были отправлены крымские татары и турки-месхетинцы. Крымские татары были реабилитированы еще в 1967 г., и не без огромных трудностей возвращались в Крым на протяжении последующих 30 лет. Турки-месхетинцы также были реабилитированы, но они не могли вернуться на свою родину в Грузию из-за сопротивления грузинских властей. Этот небольшой народ, численностью около 40 тысяч человек, продолжал жить в перенаселенной Фергане. В самом начале июня 1989 г., когда в Москве еще шли заседания Первого съезда народных депутатов СССР, были получены первые телеграммы из Узбекистана о начавшихся там беспорядках и погромах, жертвами которых стали сотни семей. В конфликтные районы Ферганской долины были введены подразделения внутренних войск. Решение было достаточно быстрым: все семьи турок-месхетинцев на транспортных самолетах были вывезены в сельские районы Европейской России, где и были временно размещены со статусом беженцев. Узбекистан не имел в эти недели прочного руководства. Первым секретарем ЦК КП Узбекистана был тогда Рафик Нишанов. Он выдвинулся в высшие эшелоны партийного руководства сравнительно недавно. Еще в мае 1989 г. М. Горбачев предложил Р. Нишанову возглавить Совет Национальностей в новом Верховном Совете СССР, и Рафик Нишанович принял это предложение. Теперь надо было найти для Узбекской ССР нового сильного лидера. Р. Нишанов предложил кандидатуру Ислама Каримова, первого секретаря обкома Кашкадарьинской области, работавшего ранее на самых ответственных постах в Совете Министров Узбекистана, экономиста по образованию и по научной работе. Политбюро ЦК КПСС не сразу утвердило И. Каримова на посту фактического главы республики. Но другой кандидатуры так и не было предложено. С середины июня 1989 г. И. Каримов – первый секретарь ЦК КП Узбекистана. Он действовал быстро, жестко и решительно. Ему удалось быстро погасить назревавшие в разных областях республики национальные конфликты и консолидировать власть. В конце марта 1990 г. Верховный Совет Узбекистана ввел в республике пост президента и избрал на этот пост Ислама Каримова.

В июне 1990 г., через год после конфликта между узбеками и турками-месхетинцами в той же Фергане, но уже на территории Киргизии вспыхнул еще более крупный конфликт – на этот раз между киргизами и узбеками, которых в Ошской области Киргизии проживало около 600 тысяч человек. Споры и здесь возникли по поводу принадлежности земельных участков, расположенных близ киргизско-узбекской границы. В Киргизии в эти недели не было ясной и прочной власти. Волнения и беспорядки охватили здесь не только Ошскую область, но и столицу республики Бишкек, где раздавались призывы идти воевать с узбеками. Решительная и твердая позиция Ислама Каримова позволила погасить этот конфликт с минимальными потерями. Внутренние войска и армейские подразделения перекрыли границу между республиками. В целом в Узбекистане удалось в 1989 – 1990 гг. сохранить межнациональный мир. В Ташкенте положение было сложным. Здесь ухудшалось материальное положение населения и значительно возросла преступность. Но здесь не было беспорядков на национальной почве, которых не избежал Бишкек. Не было сколько-нибудь серьезных межнациональных конфликтов в 1989 – 1990 гг. и в Казахстане, а также в Туркмении и Таджикистане. В Казахстане в 1989 г. первым секретарем ЦК КП Казахстана был избран Нурсултан Назарбаев, который занимал до этого пост председателя Совета Министров республики. В начале 1990 г. Н. Назарбаев занял пост председателя Верховного Совета, а затем и президента Казахской ССР. Еще в 1986 г. Н. Назарбаев был избран членом ЦК КПСС. В 1990 г. он вошел и в Политбюро ЦК КПСС. Нурсултан Назарбаев часто выступал на заседаниях Верховного Совета и Съезда народных депутатов СССР и на заседаниях пленумов ЦК КПСС, и его авторитет во всех московских структурах власти был тогда очень высок.

В Средней Азии и в Закавказье межнациональные конфликты вспыхивали по большей части спонтанно, стихийно и сопровождались беспорядками и насилием, что вызывало, в свою очередь, необходимость использовать армейские подразделения и внутренние войска. Иной характер приняло националистическое движение в республиках Прибалтики – Литве, Латвии и Эстонии. Это движение поддерживалось практически всем населением, принадлежащим к титульной нации, включая и значительную часть компартий в Прибалтике.

Еще в 1987 – 1988 гг. большая часть неформальных движений и групп в странах Балтии образовалась вокруг обсуждения национальных и отчасти религиозных проблем. На первое место выдвигались тогда требования хозяйственной или экономической самостоятельности региона. На Первом съезде народных депутатов СССР делегации стран Прибалтики требовали обнародовать и отменить все секретные протоколы к договору о ненападении, который был заключен в августе 1989 г. между СССР и гитлеровской Германией. Согласно этим протоколам, Гитлер и Сталин разделили «зоны влияния» в Восточной и Центральной Европе, что предопределило через год и участь стран Балтии. Эстония, Латвия и Литва были аннексированы и включены в состав Советского Союза. Съезд не принял по этому вопросу никакого решения, а создал специальную комиссию. Было очевидно, что все наиболее влиятельные политики из Прибалтики будут добиваться независимости своих стран и их выхода из состава СССР. Разница между более умеренными и радикальными политиками состояла лишь в том, что радикалы были настроены требовать этой независимости немедленно, а умеренные считали необходимым двигаться к той же цели постепенно, шаг за шагом.

Наиболее активно действовала тогда Литва. Здесь была создана своя комиссия по изучению советско-германских договоров 1939 г. 22 августа 1989 г. как раз к 50-летию договора, который получил неофициальное наименование «договор Молотова – Риббентропа», литовская комиссия объявила этот договор и все сопутствующие ему соглашения и протоколы незаконными. Заодно были объявлены незаконными и все декларации литовского сейма и Верховного Совета СССР (от 31 июля и 3 августа 1940 г.) о вхождении Литовской ССР в состав СССР. 23 августа 1989 г. жители трех республик провели массовую манифестацию в защиту независимости своих стран, образовав непрерывную цепь людей – через всю Прибалтику от ее западной до восточной границы. Были в эти дни и акты вандализма – осквернение памятников и могил советских воинов, павших здесь в годы Великой Отечественной войны. Руководство СССР и ЦК КПСС было решительно против всего этого движения и за сохранение «единой семьи советских народов». 27 августа 1989 г. все центральные газеты опубликовали большое Заявление ЦК КПСС «О положении в республиках Советской Прибалтики» с осуждением деятельности «деструктивных антисоветских и по существу антинациональных сил», которые «взвинчивают обстановку до националистической истерии и выдвигают лозунги, исполненные вражды к советскому строю, к русским, к КПСС, к Советской Армии». Заявление содержало требование двигаться вперед в «рамках логики перестроечных процессов, придерживаясь интернациональных традиций». Мало кто в Прибалтике откликнулся на это Заявление.

Весной 1990 г. в Прибалтике должны были пройти выборы в новые составы Верховных Советов Литвы, Латвии и Эстонии. Как и везде, Верховные Советы этих республик должны были теперь работать на постоянной и профессиональной основе и иметь гораздо больше полномочий, чем раньше. Избирательная борьба шла с явным преимуществом националистических Народных фронтов. В этих условиях руководство ЦК КП Литвы, возглавляемое Альгирдасом Бразаускасом, выдвинуло перед ЦК КПСС требование о выходе литовской компартии из КПСС и придании ей статуса самостоятельной партии. ЦК КПСС решительно отклонил это требование, а Михаил Горбачев отправился в большую поездку в Литву, надеясь переломить растущие здесь националистические настроения и требования. Как и следовало ожидать, многочисленные выступления М. Горбачева не оказали влияния на положение дел в Прибалтике. Во всех прибалтийских республиках на выборах победили Народные фронты, которые теперь в рамках своих парламентов превратились в формальные политические партии и получили если пока еще не всю, то очень большую политическую власть. В компартиях стран Балтии произошел раскол. Уже в апреле 1990 г. в Вильнюсе состоялся внеочередной XI съезд КПЛ, на котором было принято решение о выходе этой партии из КПСС. Около трети делегатов съезда отказались подчиниться этому решению и образовали временный ЦК КП Литвы на платформе КПСС. Однако из 120 тысяч литовских коммунистов только 35 тысяч поддержали платформу КПСС. Начался и другой процесс: тысячи недавних коммунистов по всей Прибалтике стали выходить из КПСС и сдавать свои партийные билеты.

И в Конституции СССР, и во всех принципиальных документах КПСС по национальной политике было записано – еще по настоянию В.И. Ленина – положение о том, что каждая нация в СССР имеет право на самоопределение, вплоть до отделения. Однако никогда не существовало закона, который определял бы механизм такого отделения. Упреки национальных движений на этот счет были справедливы, и в комитетах Верховного Совета СССР весной 1990 г. был в срочном порядке разработан и принят закон, определявший порядок и процедуры возможного выхода республик из СССР. Решение о выходе из СССР мог принять только референдум при 2/3 голосов, как и всякий конституционный закон. После того как положительное решение о выходе из СССР будет принято, должен быть установлен 5-летний переходный период, в течение которого должны быть решены все главные проблемы – территориальные, экономические, оборонные, имущественные, прав человека и т.д. В эти же сроки должны быть определены будущие основы и принципы взаимоотношений и проблема границ. Этот закон, однако, ни в 1990 г., ни в 1991 г. не был применен и остался только в двухтомном сборнике принятых в 1989 – 1990 гг. новых законов СССР[113].

Наибольшее внимание в Москве было обращено на события в Закавказье и в Прибалтике. Мало кто обращал тогда внимание на события в Молдавии, где образовался весьма активный Народный фронт, сходный в чем-то с Народным фронтом в Азербайджане. Народный фронт Молдавии призывал молдаван признать, что они являются частью румынской нации, что молдавский и румынский языки идентичны и, таким образом, будущее Молдавии лежит в объединении с Румынией. На какое-то время эти националистические идеи получили в Молдавии преобладание, тем более что положение дел в республике ухудшалось. Они оказали влияние и на часть коммунистов и их лидеров. Мирча Снегур, секретарь ЦК КП Молдавии, а затем и председатель Верховного Совета Молдавской ССР после победы на выборах в Верховный Совет Молдавии весной 1990 г. вышел из КПСС и возглавил молдавских националистов. Однако его политике воспротивилось население районов республики, лежащих восточнее Днестра. Здесь почти все население состояло из украинцев и русских. Возникло жесткое противостояние, которое уже через год переросло в вооруженный конфликт. На правой части Днестра располагались самые большие на юге СССР военные склады, которые охраняла одна из советских армий.

Оценивая ситуацию 1967 – 1990 гг., большинство авторов отмечают рост национализма в союзных и автономных республиках, и это естественно. Но не менее опасным для судеб СССР оказался и русский национализм, хотя он и не имел тогда ни общепризнанного лидера, ни ясной концепции и не сопровождался какими-то массовыми акциями. Одним из наиболее заметных, в том числе и для западных наблюдателей, было националистическое русское движение с антисемитским уклоном. В 1996 – 1997 гг. оно было представлено главным образом благодаря организациям «Память», которые были активны не только в Москве, но на Урале, в Екатеринбурге, в Санкт-Петербурге и в некоторых других крупных городах. В конце 1990 г. в это движение начали втягиваться и более известные политики, которые увязывали свой национализм с протестами против политики М. Горбачева и Б. Ельцина, а также против выступлений националистических лидеров союзных республик. Уже в конце 1990 г. началось формирование достаточно широкого «Движения за великую и единую Россию», во главе которого оказались писатель Александр Проханов, лидер Крестьянского союза Василий Стародубцев и первый секретарь ЦК Коммунистической партии РСФСР Иван Полозков. Идеологи и активные деятели этого движения искали врагов великой России не в центрах мирового империализма, а в политике и в организациях сионизма, стремящихся якобы к мировому господству. Один из самых активных участников нового движения, кубанский региональный лидер, Николай Кондратенко, писал, поясняя позицию своих единомышленников: «Носителями и вдохновителями этой идеи мирового господства, этого мерзкого человеконенавистнического течения являются сионисты, просионисты и подкупленные христопродавцы Отечества... Эти Троцкие, Свердловы, Каменевы, Зиновьевы, все до одного поменявшие фамилии, успешно разделили русского на красного и белого, ввергли народ в братоубийственную войну. Они уже целый век терзают нашу родину. Сегодня их заменили Бунич и Шмелев, Яковлев и Примаков, Попов и Собчак, Абалкин и Шаталин»[114].

Совершенно неожиданно требования и идеологию русского национализма начал принимать, защищать и продвигать Борис Ельцин. Он решил принять участие в избирательной кампании по выборам в Верховный Совет РСФСР по одному из уральских округов. Но здесь в то время были очень сильны националистические группы с разными программами. Общим для всех было требование повысить значение чисто российских властных структур, предоставить РСФСР место в ООН, разделить российскую и союзную собственность и противодействовать административному перераспределению национального дохода между республиками. Россия не должна кормить другие республики и даже лучше, если у нее будет своя столица – в Свердловске или в Новосибирске. Сам Б. Ельцин высказывался тогда за разделение России на семь республик – Центральная Россия, Северо-Запад, Южная, Поволжье, Урал, Сибирь, Дальний Восток – с правами, зафиксированными в Конституции, с независимой экономикой[115].

Эту идею, но совсем с другими целями выдвигали и некоторые советники М. Горбачева. Они предлагали разделить Россию на несколько республик, придав им статус союзных республик и повысив при этом статус крупных российских автономий. Но при этом вся прежняя система руководящих органов РСФСР должна быть ликвидирована, и все российские и иные республики должны быть подчинены высшим органам власти СССР. Уральские националисты не поддержали предложений о разделении России в любых вариантах, и Ельцин от него отказался. Предлагая сократить дотации другим республикам, Борис Ельцин не выдвигал тогда требований или предложений о выходе тех или иных республик из СССР. Но он сохранил в своей программе требование о том, что Российская Федерация должна значительно сократить свои перечисления в союзный бюджет. Борис Ельцин выиграл выборы в Уральском округе, получив здесь 84,4% голосов. Он вернулся после этой кампании в Москву не только с новым мандатом – народного депутата РСФСР, но и с новой группой уральских активистов и преподавателей, которые помогали ему на выборах. Часть из них также имела теперь мандаты народных депутатов для участия в съезде. Прежнее окружение Б. Ельцина в Москве из МДГ состояло в основном из демократов. Теперь рядом с группой демократов появилась и группа националистов «общего профиля». Именно эта группа составила и отредактировала позднее Декларацию о суверенитете Российской Федерации – Манифеста, с которого началось противопоставление России «имперскому Центру».

В качестве реакции на активную деятельность националистов в союзных республиках и в самой России в составе Съезда и Верховного Совета СССР была образована в середине 1990 г. депутатская фракция «Союз». К концу года в работе этой фракции участвовало более 700 депутатов. В руководство фракции вошли такие депутаты, как Виктор Алкснис, полковник из Латвии, Сажи Умалатова, бригадир Грозненского машиностроительного завода, Александр Крайко, доктор физико-математических наук из Москвы, и другие. Главной программной целью фракции было сохранение Советского Союза и борьба с национализмом – за единство всех народов СССР.

О положении дел в Советской Армии

Уже к концу 1988 г. Советская Армия, или по официальной терминологии Вооруженные Силы СССР, оказалась в очень трудной ситуации – и как институт государственной власти, и как огромный коллектив специально подготовленных и вооруженных людей. Трудности были материальные, морально-психологические, а также такие особые трудности, которые были связаны с военно-стратегическим планированием, а также определением общего места, роли, будущего Вооруженных Сил в стране, которая вступила на путь какой-то очень масштабной, но не вполне ясной «перестройки». Прежняя военная доктрина страны очень быстро становилась устаревшей и даже ненужной, а новой военной доктрины никто не мог ни предложить, ни разработать.

Вооруженные Силы СССР к началу 1988 г. были самыми большими по численности в мире, и они считались вторыми по мощности после Вооруженных Сил США, хотя по некоторым направлениям военной мощи СССР был даже сильнее США. Наши Вооруженные Силы строились по принципам паритета; предполагалось, что они могут противостоять совокупным силам НАТО на Западе и Вооруженным Силам Китая на Востоке. Общая численность Вооруженных Сил СССР составляла тогда 4,2 млн. человек. Они имели сложившуюся исторически и тщательно отработанную структуру – пять видов Вооруженных Сил: Ракетные войска стратегического назначения, Сухопутные войска, Войска ПВО, Военно-воздушные силы и Военно-морской флот. При этом особо были выделены стратегические ядерные силы, в которые входили ракетные войска, соединения ракетных подводных лодок и тяжелых бомбардировщиков. Управление этой частью сил было централизовано. Остальные силы и средства были объединены в военные округа, группы войск, объединения войск ПВО и флоты.

Вооруженные Силы Советского Союза были дислоцированы и развернуты на огромной территории СССР и за его пределами в соответствии с логикой и потребностями «холодной войны», которая шла уже более 40 лет. Очень большая военная группировка была расположена на Дальнем Востоке, вдоль советско-китайской границы и в Монгольской Народной Республике. Отношения СССР с Китаем приняли характер военной конфронтации еще в 1965 – 1969 гг., и эта конфронтация возрастала до начала 1980-х гг. Значительная военная группировка вела в 1979 – 1988 гг. войну в Афганистане. В 1988 г. она была выведена на территорию Среднеазиатского военного округа и частично расформирована.

Войска и авиация, оснащенные наиболее современным оружием и имеющие наиболее полную штатную численность личного состава в мирное время, входили в состав войсковых групп, дислоцированных в ГДР, Чехословакии, Польше и Венгрии. Эти войска являлись и неотъемлемой частью Объединенных Вооруженных Сил Варшавского Договора. Восточнее этих групп войск располагались большие группировки войск в Белоруссии, на Украине и в Молдавии, а также в республиках Прибалтики, из флотов наиболее сильными были Северный и Тихоокеанский. Это была колоссальная военная машина, в которой непрерывно проходили учения, тренировки, маневры, парады, передвижения, походы.

Вместе с гражданским персоналом общая численность людей, о которых должны были заботиться Министерство обороны и Генеральный штаб СССР, достигала 5 млн. человек. Но мало кто знал общую мощь, численность и расходы всего военно-промышленного комплекса, в который входили промышленные предприятия оборонной промышленности, огромная сеть конструкторских бюро и НИИ, десятки секретных городов, дорог, складов. Мало кто знал и объемы военной помощи, которую Советский Союз предоставлял государствам, расположенным в Азии, Африке и Латинской Америке. Особенно большая помощь оказывалась к 1988 г. Вьетнаму, Кубе и Анголе, а также новому правительству Афганистана. На Кубе и во Вьетнаме СССР держал и содержал крупные военные базы. По неофициальным данным, на все расходы, связанные с нуждами Вооруженных Сил и ВПК, в Советском Союзе уходило до 40% всего ВВП.

Изменение приоритетов внутренней и внешней политики как и все то, что входило в понятие «перестройка», неизбежно должно было вести к сокращению Вооруженных Сил и ВПК. У страны, оказавшейся в трудном экономическом положении, просто не было сил и средств, чтобы содержать, а тем более развивать столь громадную военную машину. Но и сокращение армии является очень сложной задачей. Так, например, вывод советских войск из Афганистана, осуществленный под руководством генерал-полковника Бориса Громова и Генерального штаба, оказался во многих отношениях даже более трудной операцией, чем введение войск в Афганистан в самом конце 1979 г.

В ноябре 1988 г. Политбюро ЦК КПСС приняло решение об одностороннем сокращении армии на 500 тысяч человек. Сокращение ракетно-ядерного потенциала в 1987 г. было результатом Договора СНВ и должно было проводиться с обеих сторон. Но теперь речь шла об одностороннем сокращении войск всех видов, о чем М.С. Горбачев должен был объявить с трибуны Генеральной Ассамблеи ООН как о мирной инициативе СССР. Это была директива, и Генеральный штаб принял ее к исполнению за счет всех округов и группировок, чтобы не разрушать сложившихся организационных структур, систем управления и материально-технического обеспечения. Сокращение армии – это дорогое дело. Обученный офицер приходит на службу и продвигается по службе всю жизнь. Он живет с семьей, как правило, в военном городке – на Урале, в Германии, где-то близ китайской границы. При досрочном расторжении контракта офицеру надо выдать компенсацию, предоставить новое жилище, найти работу, помочь в освоении гражданской профессии. Никто не пойдет служить в армию, которая не заботится о своих офицерах в подобных ситуациях. Это знали еще полководцы Древнего Рима. Однако поспешное сокращение армии в первые месяцы 1989 г. не сопровождалось во многих случаях подобной заботой об армии. Я столкнулся с этой проблемой почти сразу после избрания меня народным депутатом СССР от Ворошиловского (Хорошевского) района Москвы. Одним из первых посетителей ко мне пришел 40-летний капитан танковых войск, уволенный в запас в одной из дальневосточных армий. Он призывался в армию из Москвы, окончил военное училище и служил в армии почти 20 лет. Теперь он вернулся в Москву с женой и двумя детьми и временно поселился у матери в однокомнатной квартире. Власти района обязаны были предоставить ему квартиру в Москве. Однако строительная активность в Москве начала сокращаться, и резерва квартир для демобилизованных офицеров не было. И таких примеров по Москве были сотни, а по всей стране – десятки тысяч. Однако положение дел в армии на протяжении всего 1989 г. продолжало ухудшаться. Успешные переговоры с Китаем о налаживании добрососедских отношений привели к необходимости существенно сократить советские вооруженные силы, дислоцированные вдоль советско-китайской границы. Солдаты, окончив службу, разъезжались по домам, но офицерам надо было найти новую работу и зарплату. К началу 1990 г. бесквартирных и безработных офицеров почти в каждом городе страны были тысячи.

Ни Михаил Горбачев, ни Борис Ельцин никогда не служили в армии и плохо понимали ее интересы и потребности. М. Горбачев просто не знал, что делать, и, по свидетельству маршала С. Ахромеева, ставшего в 1989 г. помощником М. Горбачева по военным делам, у него (Ахромеева) накапливались десятки докладных записок от самых высших военных руководителей. Но Ахромеев даже не мог показать эти документы М. Горбачеву, так как тот отказывался принимать своего помощника по 3 – 4 месяца.

Армию травмировали не только ухудшение ее материального положения и трудности при демобилизации. Еще в конце 1988 г. в условиях гласности, но и при явном попустительстве высших партийных инстанций начали множиться оскорбительные для армии публикации. Армия, ее офицерский состав и особенно ее генеральский корпус начали представляться в печати как оплот консерватизма в стране и как опасность для демократической перестройки, начались самые острые публикации про «дедовщину». Это было необходимо, но получалось так, что именно армия стала представляться источником всех бед в обществе и в его морали. Можно было подумать, что партия или советская печать были школой морали или достоинства. Особенно много разговоров и публикаций было в 1989 г. вокруг «генеральских дач». Для рядового рабочего или служащего они представлялись верхом роскоши или результатом злоупотребления.

Апрельская трагедия в Тбилиси умножила обвинения против армии. Бурный взрыв эмоций вызвало выступление А.Д. Сахарова на Первом съезде народных депутатов СССР, когда он без всякой проверки, ссылаясь на публикацию какой-то канадской газеты, заявил о том, что в Афганистане были якобы случаи, когда по приказу командования с вертолетов расстреливали оказавшихся в окружении группы советских солдат – чтобы помешать попаданию этих солдат в плен. Это была несомненная провокация. Академик А. Сахаров был очень часто резок и несдержан в своих заявлениях, и кто-то подсунул ему перевод из канадской газеты, которых он сам никогда не читал. Резкие антиармейские высказывания допускал с трибуны съезда и Анатолий Собчак. Их можно было слышать, хотя и не с трибуны съезда, от Эдуарда Шеварднадзе, который занимал тогда пост министра иностранных дел СССР и был членом Политбюро. Антагонистические отношения между МИДом и высшим генералитетом не были тогда секретом для нас, народных депутатов.

С самого начала 1990 г. положение дел ухудшилось и в связи с резким уменьшением военного производства. При сокращении численности армии в еще большей степени сокращался и оборонный заказ. В Хорошевском районе Москвы, от которого я был избран в Верховный Совет СССР, остановился крупный танковый завод. Руководству завода было предложено переходить на какой-либо другой вид продукции. Мне показывали цеха завода и объясняли, что завод, который работал как танковый более 40 лет, перевести на выпуск какой-то гражданской продукции невозможно. «Мы можем открыть и наладить работу отдельного цеха по производству ширпотреба, – говорил мне директор. – Но все остальные цеха можно только законсервировать».

Еще в конце 1989 г. по всем странам Восточной и Центральной Европы прошли «бархатные» революции. Начал распадаться Варшавский Договор. Возникло мощное давление с Запада, направленное на ликвидацию ГДР и объединение Германии на условиях ФРГ и Запада. Горбачев был не в силах преодолеть это давление. Надо было уступать, и вопрос стоял лишь о цене этих уступок и об их границе. По мнению военных, включая и маршала Сергея Ахромеева, М. Горбачев и в том и в другом случае пошел слишком далеко. Советский Союз почти ничего не получил за свои уступки, и он отошел дальше, чем это было необходимо. Уже в 1990 г. некоторые из дивизий, выведенных из благоустроенных военных городков в Германии, Венгрии и Чехословакии, размещались в палаточных городках в Белоруссии и на Украине. Военные деятели были недовольны, и во влиятельных армейских кругах был слышен ропот.

О настроениях в высших кругах армии маршал С. Ахромеев писал через год очень сдержанно: «Нам, военным руководителям, было очень трудно. Мы несли всю полноту ответственности за оборону страны, каждый на своем участке. Приходилось сокращать и фактически разрушать то, что создавалось в течение нескольких десятилетий громадным трудом наших старших товарищей сразу после Великой Отечественной войны, а позже усилиями нашего поколения. Кроме того, было ясно, что сокращение будет для многих офицеров и их семей тяжелым жизненным испытанием, драмой, а для некоторых даже трагедией. Трудно себе представить, что переживает человек, посвятивший себя воинской службе, когда в расцвете сил вдруг получает предложение уйти из армии. Значит, нужно начинать жизнь по-новому, фактически сначала. Его семья оказывается в незавидном положении, нередко без крыши над головой. Все это ложится тяжелым грузом на душу и на плечи военного руководителя[116].

Являясь народным депутатом СССР от одного из избирательных округов в Молдавии, Сергей Ахромеев стал часто выступать в Верховном Совете СССР почти по всем вопросам, которые затрагивали интересы армии. Ему чаще всего оппонировали академик Георгий Арбатов, директор Института США и Канады, и молодой офицер-летчик Владимир Лопатин, народный депутат СССР от одного из избирательных округов в Вологодской области. И Арбатов, и Лопатин примыкали к МДГ. Это чаще всего был спор вокруг проблем, у которых на данное время не было никакого устраивавшего всех или просто разумного решения. «Армия для страны или страна для армии?» – задавал всем нам вопрос Георгий Арбатов. Он со знанием дела приводил примеры, которые свидетельствовали о далеко зашедшей милитаризации Советского Союза, которая подрывала возможности его мирной экономики. Поэтому Г. Арбатов требовал значительного сокращения на 1990 г. военного бюджета. «Наша страна в долгах, у нас тяжелое экономическое положение, и нам не хватает на самое необходимое, – говорил Г. Арбатов. – В таком положении мы должны начинать с элементарной вещи, известной каждой домохозяйке: жить по средствам, решительно отказаться от расточительства, от лишних расходов. Но и в государстве должен действовать тот же принцип. Под руководством таких «великих полководцев», как Брежнев, Устинов и Гречко, в Советском Союзе в мирное время была создана невероятная по размерам и стоимости военная машина. Чего мы этим добились? Мы сумели еще в 70-е гг. напугать весь мир и сплотить против себя такую коалицию всех ведущих держав, которой не имел, пожалуй, никто со времен Наполеона. У Советского Союза сейчас имеется 64 тысячи танков – больше, чем во всех странах мира, вместе взятых. Но мы в это же время обескровили, деформировали, подорвали свою экономику и финансы, сделав неизбежными снижение уровня жизни народа и обострение социальных проблем. В результате разрыв между нами и экономически развитыми странами начал увеличиваться»[117].

В том, что говорил Г. Арбатов, была, конечно же, большая доля истины. Политика паритета в военной сфере и гонка вооружений разоряли Советский Союз, отнюдь не разоряя более богатые западные страны. Но и Сергей Ахромеев отвечал Г. Арбатову вполне убедительно. Да, конечно, говорил он, внешняя политика Советского Союза и прямо связанная с ней военная политика, которые проводились в течение 20 лет до 1985 г., были далеко не безупречными. Но это была политика не Гречко или Устинова, это была политика всего Советского государства и всей КПСС, в разработке которой и вы, товарищ Арбатов, участвовали и как член ЦК КПСС, и как руководитель группы консультантов в Международном отделе ЦК КПСС. Да, мы создали очень мощную армию, которая способна была выполнять задачи, которые ставило перед нами руководство СССР. Теперь наступил другой период. Новая внешняя политика привела к уменьшению угрозы войны и снижению военной напряженности. Это позволяет снять с Вооруженных Сил ряд прежних задач. Но мы не можем быстро реформировать армию. У нас уже сейчас имеется более 170 тысяч бесквартирных офицеров. Мы не можем просто так уволить из Вооруженных Сил еще 500 тысяч офицеров, не позаботившись об их судьбе. Мы должны сокращать армию и флот, сохраняя высокое морально-политическое состояние личного состава, не внося раскол не только в общество, но и в Вооруженные Силы[118]. Любая домохозяйка, говорил С. Ахромеев в Верховном Совете, должна жить по средствам, отказываясь от лишних расходов, но она не может кормить одних своих детей и не кормить других своих детей.

От положения армии, от настроений в Вооруженных Силах также зависит стабильность в обществе. Вопрос о том, какие военные опасности существуют для Советского Союза и какими должны быть структура и численность Вооруженных сил СССР, а также какие задачи должна решать армия внутри страны, – эти вопросы не может решать сама армия.

Не только обсуждение всех этих проблем, но и реальная военная политика в стране заходила в тупик, и это было опасно. Во многих городах страны стали возникать союзы офицеров, в основном из числа недавно уволенных в запас. В качестве особой и независимой структуры возник Союз воинов-афганцев, в который входили участники афганской войны, главным образом из числа рядовых и младших командиров. Но с другой стороны, среди демократов и среди политиков, в том числе и очень высокого ранга, стали вестись разговоры о возможности военного переворота в СССР.

Чтение газетных и журнальных статей 1990 г., посвященных военной тематике и судьбе Советской Армии, оставляет тяжелое впечатление. Резкие и несправедливые обвинения, но также ноты отчаяния раздавались как с той, так и с другой стороны. В демократической печати разворачивалось то, что с полным на то основанием можно было бы определить не просто как антиармейскую пропаганду, но как «антиармейский психоз». На Вооруженные Силы многие публицисты и политики пытались свалить ответственность за все грехи прошлых лет и даже десятилетий, включая события в Венгрии в 1956 г. и в Чехословакии в 1968 г. С другой стороны, патриотическая печать не видела реальных трудностей страны и экономики. Все политические решения о сокращении армии и о новой военной доктрине Советского Союза, основанной не на принципах паритета, а на принципах «разумной достаточности», объявлялись результатом не просто давления Запада, но победой прозападных сил в советском руководстве или даже заговором ЦРУ. Александр Проханов призывал армию к забастовкам. Он утверждал, что только «бастующие авианесущие крейсеры и стратегические эскадрильи могут остановить травлю армии»[119]. До забастовок на флоте и в ВВС дело не дошло, но на Манежной площади в Москве прошло несколько манифестаций и митингов офицеров. О настроениях митингующих можно судить по их лозунгам: «Протестуем против одностороннего разоружения, конверсии, сокращения Советской Армии!», «Президент! Действуй же, перестройка буксует», «Защитите армию и Союз от ельцинского демократического отребья!», «Спасай Россию!», «Огонь по пятой колонне!» и т.п., но были среди митингующих и такие лозунги: «Ельцин + Горбачев – трагедия Союза. Их в отставку». В это же время приехавшие в Москву шахтеры из всех угольных регионов страны проводили возле гостиницы «Россия» свою манифестацию.

С какой-то общетеоретической точки зрения проблемы армии и военного строительства были достаточно понятны. «Холодная война» заканчивалась. Компромисс и уступки были необходимы с обеих сторон, но Советский Союз был заинтересован в них в большей степени, ибо у страны не было ресурсов даже на поддержание такого уровня противостояния, каким он был в первой половине 1980-х гг. Помимо новых договоров о сокращении ракетно-ядерного оружия и всех стратегических сил, в 1989 г. были успешно завершены и переговоры о сокращении обычных вооруженных сил в Европе, в которых участвовали все страны Варшавского Договора и НАТО. Этот договор был подписан только в ноябре 1990 г., но фактическое его выполнение началось с нашей стороны значительно раньше. Пытаясь снизить уровень антиармейских настроений в обществе, Министерство обороны СССР предало гласности не только размеры своих расходов по бюджету на 1990 г., но и все количественные параметры Вооруженных Сил СССР: общее количество ядерных средств и средств их доставки, а также главных видов обычных вооружений армии, авиации и флота. Для западных военно-стратегических центров это не было откровением. Все это были довольно большие арсеналы оружия и немалые расходы. Прямые военные расходы по бюджету предполагались в 70 млрд. рублей, но, пересчитывая эту цифру на доллары по официальному курсу, Г. Арбатов говорил о 130 млрд. долларов. Министерство обороны обещало уже на 1991 г. сократить военный бюджет на 8 – 9%. В Верховный Совет СССР были внесены для обсуждения сразу два проекта военной реформы. Один проект был представлен Министерством обороны СССР, другой был разработан группой оппозиционно настроенных народных депутатов. Первый проект имел подпись: «Д. Язов. Министр обороны СССР. Маршал Советского Союза». Второй проект был подписан весьма витиевато: «В. Лопатин, народный депутат СССР, и.о. первого заместителя председателя Государственного комитета РСФСР по общественной безопасности и взаимодействию с Министерством обороны СССР и КГБ СССР». Первый проект был более конкретным, он был рассчитан на 10 лет, на постепенное сокращение к 2000 г. Вооруженных Сил до 2,5 млн. человек при сохранении смешанного состава комплектования. Второй проект был более общим, он не содержал ни цифр, ни расчетов и был нацелен на создание к 1996 г. профессиональной и «демократизированной армии» в «рамках военно-политического союза суверенных государств, добровольно делегирующих центру полномочия в области обороны страны». В Верховном Совете СССР мы, депутаты, получили эти проекты осенью 1990 г. Но мы не успели или не смогли их даже обсудить. Не был обсужден и принят на 1991 г. не только военный бюджет, но и общий бюджет для страны. События в СССР принимали неуправляемый характер. Возник вопрос о выводе Вооруженных Сил не только из ГДР или Чехословакии, но и из Грузии и из стран Прибалтики. Предприятия оборонной промышленности останавливались одно за другим, но никто уже не призывал к забастовкам. Офицеры, генералы и адмиралы получали свою зарплату вовремя, но, как можно было понять, эти деньги просто печатали во все большем количестве на фабриках Гознака, не заботясь уже о какой-либо устойчивости рубля.

Михаил Горбачев – Президент СССР

На Первом съезде народных депутатов СССР Михаил Горбачев был избран Председателем Верховного Совета СССР почти единогласно, и, вероятно, эти дни съезда и две-три недели после него были пиком популярности М. Горбачева как политического лидера. Однако уже во второй половине июня и в июле 1989 г. положение дел в высших эшелонах власти стало как-то неуловимо меняться. Верховный Совет СССР начал свою работу на постоянной основе, и его заседания проходили в Кремле 3 – 4 раза в неделю с 10 часов утра до 6 часов вечера, а то и до 8 – 9 часов вечера. В свободные от общих совместных заседаний дни работали комитеты и комиссии. Проблем, неотложных дел, проектов было крайне много, и число их накапливалось, так как решение многих дел тонуло в малопрофессиональных и чаше всего совершенно бесплодных дебатах. Лично я наблюдал все это с некоторым недоумением. Я видел явный паралич власти, но не мог понять его причины. Создавалось впечатление, что у страны нет лидера, т.е. нет того, что сам М. Горбачев называл тогда сильной политической волей.

В первую сессию заседания Верховного Совета СССР вел, как правило, сам М. Горбачев. Раздельные заседания Совета Союза и Совета Национальностей были крайне редки. Чаще всего на заседаниях Верховного Совета присутствовал и Н.И. Рыжков, реже приходили министры и члены Политбюро. Ни у кого – ни у нас, депутатов, ни у работников ЦК КПСС или Совета Министров СССР – не было еще опыта парламентской работы, и поэтому очень много времени терялось впустую. Михаил Горбачев отдавал работе Верховного Совета и разным другим парламентским проблемам 30 – 40 часов еженедельно, однако эффективность и быстрота в решении многих важных проблем была утрачена. В прежние годы по множеству проблем принимались постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР, и они имели силу временных законов. Имел право принимать временные нормативные акты и Президиум Верховного Совета СССР. Но теперь у Президиума таких прав не было. Не могли принимать нормативные акты при работающем рядом парламенте и ЦК КПСС, и Совет Министров СССР. Но разрабатывать и принимать законы оказалось гораздо сложнее, чем разного рода постановления, которые было нетрудно и отменить. Но и Верховный Совет не имел права принимать законы по наиболее принципиальным вопросам. Наше решение могло быть только предварительным, а окончательный вариант закона мог принять только Съезд народных депутатов в полном составе. Между тем очередной, Второй съезд был намечен только на декабрь 1989 г. Огромная машина власти и управления вращалась вхолостую. И это в то время, когда в стране по всем направлениям нарастало напряжение, множились конфликты и кризисы. По традиции прежних лет в Верховный Совет СССР избирались многие руководители очень крупных учреждений, ведомств, предприятий. Это была для них почетная, но необременительная работа. Но теперь они должны были также сидеть в зале в Кремле по нескольку десятков часов в неделю и слушать дебаты по проблемам, которые для них были просто неинтересны. Мне приходилось много раз передавать какие-то записки и документы академику Евгению Велихову, директору Института атомной энергии им. Курчатова, от его сотрудников по институту. «Пусть он посмотрит все это на ваших заседаниях. У нас в институте мы его не видим». Напротив, директору большого центра «Микрохирургия глаза» Святославу Федорову с курьером отправляли множество бумаг из разных комиссий и комитетов Верховного Совета. Он согласился стать членом этих комиссий и комитетов, но не мог в них работать.

Власть бездействовала, и авторитет Михаила Горбачева явно уменьшался, тогда как критика в его адрес со стороны лидеров МДГ звучала все громче. Все громче звучала и критика в адрес Горбачева со стороны тех деятелей партийного и государственного аппарата, которых было принято называть тогда «консервативным крылом». Горбачева западные наблюдатели считали «центристом». Однако главным недостатком Горбачева в эти месяцы была не позиция, выбранная вполне правильно, а поведение. Он просто перестал принимать какие-либо решения. Когда осенью 1989 г. возник вопрос о том, можно или нельзя публиковать «Архипелаг ГУЛАГ» А.И. Солженицына, М. Горбачев рассердился. «Почему я должен это решать, – сказал он. – Пусть решает Союз писателей». Правление Союза писателей тут же собралось и приняло решение о публикации этой книги А. Солженицына. Но имелось множество острых национальных, социальных, политических и внешнеполитических проблем, по которым решение мог принять только один человек в стране – М. Горбачев.

В сентябре 1989 г. Михаил Горбачев, вернувшись из отпуска, провел Пленум ЦК КПСС и произвел несколько важных изменений в Политбюро. Был отправлен на пенсию Виктор Чебриков, председатель КГБ СССР. На этот пост был назначен Владимир Крючков, недавний заместитель Чебрикова. В. Крючков занял место Чебрикова и в Политбюро. На пенсию был отправлен редактор «Правды» Виктор Афанасьев. На его место был назначен недавний помощник М. Горбачева Иван Фролов. Горбачеву на пленуме оппонировал Егор Лигачев, и его явно поддерживала большая часть членов ЦК КПСС. Но на какой-либо разрыв или раскол М. Горбачев решиться не мог, хотя его к этому и толкали некоторые люди из близкого окружения, главным образом А.Н. Яковлев. Один из самых близких тогда М. Горбачеву помощников, Анатолий Черняев, записывал осенью 1989 г. свои впечатления и сомнения насчет положения дел и поведения М. Горбачева: «Приехал из отпуска – и о чем же первое заседание Политбюро? О нехватке мыла и прочих дефицитах. Толпа хохочет. Бросил ей козлов отпущения – Гусева, Лахтина, Ефимова (зампред. Госплана), хотя сам же на Политбюро говорил, что «не в них дело». Национальные страсти бушуют; в Азербайджане льется кровь, Карабах накануне полномасштабной гражданской войны. Сотни поездов в Закавказье стоят на путях. На съезде «Руха» в Харькове объявлена «конечная цель» – самостийная Украина. В Челябинске-Свердловске-Ленинграде Съезд рабочих комитетов подвел итог так: до перестройки было лучше, долой Горбачева! Сахаров и Старовойтова на захоронении 300 тысяч расстрелянных в Челябинске в 30-е гг. Сахаров там заявил: «Я Горбачева не идеализирую. Он нерешителен и неэффективен. Он, в конце концов, должен выбирать, лидер ли он перестройки или номенклатуры». Но в самом деле, уж очень робко он расстается с прошлым и с окружением. Хотя цену этому последнему знает. Да и вообще, что теперь такое Политбюро? Место, где Горбачев может много и откровенно обо всем говорить, по инерции полагая, что сказанное и решенное здесь имеет непосредственное практическое значение. Он еще раз «выиграл» пленум и произвел большую перетряску в Политбюро. Но это было все уже не то поле, где сражения за перестройку обещали победу. После Съезда народных депутатов СССР идет скольжение перестройки по наклонной вниз. Необратимость ее состоялась. Но лишь с разрушительным знаком»[120]. А. Черняев ясно видел, что как Политбюро, так и ЦК КПСС теряют власть в стране. Он еще лучше видел нерешительность М. Горбачева, ибо именно Черняев докладывал ему о многих событиях и документах, а во многих случаях и давал советы, которые М. Горбачев принимал к сведению, но которым, как правило, не следовал. Один из этих советов, к которому склонялся и А.Н. Яковлев, – расколоть ЦК КПСС на «демократическое» меньшинство и «консервативное» большинство. Предполагалось, что Горбачев в этом случае смог бы возглавить всех «демократов» и потеснить в этой роли Бориса Ельцина. Но это было бы в сложившейся тогда обстановке политической авантюрой, и Горбачев на такой шаг решиться не мог. Да и что представляла из себя коалиция «демократов». Эти люди не были способны управлять страной и решать труднейшие вопросы в еще большей степени, чем на это не было способно руководство «консервативного» ЦК КПСС.

Черняев был, однако, не прав, когда иронизировал над обсуждением в ЦК КПСС проблемы «дефицитов». На самом деле осенью 1989 г. эта проблема неожиданно стала для всех в стране едва ли не главной. На полках магазинов не было не только мыла, но и множества других товаров повседневного спроса. Возник острый дефицит на сигареты, консервы, вермишель, макароны и сахар. При этом товары поступали в магазины в прежних количествах, и торговля перевыполняла свои планы. С появлением любого нужного людям товара выстраивались очереди. Полки магазинов были обычно пустыми, но холодильники у большинства людей переполнены. Ни Госплан, ни Госснаб во всем этом не были виноваты. Виновата была инфляция, но она была не совсем обычной, так как цены на все товары не поднимались. Робкая попытка Совета Министров СССР поднять цены на пиво и табачные изделия была осуждена в Верховном Совете. В стране не было рыночных цен, их устанавливал на том или ином уровне Государственный комитет по ценам. Росли не цены, а зарплаты и разного рода пособия и выплаты населению. На забастовки и вспышки недовольства руководство страны отвечало повышением зарплаты. Все денежные выплаты населению страны поднялись с 490 млрд. рублей в 1988 г. до 560 млрд. в 1989 г. Однако производство товаров народного потребления в штуках, кв. метрах, тоннах, млн. банок и т.п. не увеличивалось, а по некоторым видам товаров даже уменьшалось. Отсюда и дефицит. Покупали и раскупали все, что можно было хранить дома. Один из моих знакомых с гордостью показал мне шкаф на кухне с 40 банками сгущенного молока и десятками банок говяжьей тушенки. «Я к зиме готов», – сказал он.

Осенью 1989 г. во многих комитетах Верховного Совета СССР были подготовлены до 20 разного рода весьма радикальных законов, включая Закон о печати, Закон об аренде земли и т.д. Все эти законы предполагалось вынести на утверждение Второго съезда народных депутатов СССР. Верховный Совет СССР был почти готов к отмене статьи 6 Конституции СССР о «руководящей и направляющей роли КПСС». Михаил Горбачев был, однако, решительно против. Он говорил нам, что все это, вероятно, надо сделать, но не сейчас, а позже – не раньше середины 1990 г. Даже многочисленные иностранные журналисты, которые работали в Москве, были удивлены отсутствием каких-либо решений. В октябре 1989 г. М. Горбачев собрал большое совещание представителей всех средств массовой информации. Главной темой продолжительного выступления генсека была не перестройка и не реформы. Горбачев с большой яростью обрушился на «левую» оппозицию и на некоторые из газет, обвиняя их в безответственности и в разжигании страстей. Упреки Горбачева были во многих случаях справедливы, но он не предлагал никаких альтернатив. О чем вообще должны были писать газеты, видя явное ухудшение дел в стране и наблюдая одновременно почти полный паралич власти? В том же октябре М. Горбачев созвал Всесоюзную конференцию, которая заседала с 13 по 15 октября и в которой приняло участие 1400 экономистов, руководителей предприятий и высокопоставленных партийных и государственных деятелей. Докладчиком был академик Леонид Абалкин, который недавно был назначен заместителем председателя Совета Министров СССР по экономической реформе. Это было хорошее научное обоснование постепенного перехода страны и экономики на рельсы «регулируемого рынка». При этом «переходный период» определялся в пять-шесть лет. Л. Абалкин был осторожен и мало говорил о том, как будет проходить этот переход. Он был готов к атаке радикалов, которые требовали более быстрых перемен. Но на данном совещании доклад Л. Абалкина критиковали с другой стороны: многим из участников конференции почти все предложения Л. Абалкина казались чрезмерно радикальными. Сам Горбачев определить свою позицию ясно не смог.

В ноябре 1989 г. в Ленинграде, в Москве и в некоторых других городах прошло несколько митингов и манифестаций, порожденных всеобщим недовольством и дефицитом товаров, которые в разного рода кооперативах можно было купить, но по высоким ценам. На митингах было много лозунгов: «Долой спекулянтов», «Мы против кооператоров-миллионщиков», «Не хотим рынка и анархии!» и т.п. Журналисты писали, что все эти митинги организовали консервативные горкомы и райкомы партии. Но важно то, что люди на такие митинги шли, и их требования поддерживались многими.

В середине декабря 1989 г. открылся Второй съезд народных депутатов СССР. Прошло всего полгода со времени работы Первого съезда, и все люди, которые сидели в Кремлевском дворце съездов, были теми же, но обстановка в Кремле и обстановка в стране была другой. Общая обстановка в стране ухудшилась по всем направлениям, а власть продолжала бездействовать. Во время осенней сессии Верховный Совет СССР принял много важных законов, и наиболее трудными заседаниями и дискуссиями руководил, как и в июне, чаще всего сам М. Горбачев. По оценкам экспертов Верховного Совета, 19 законов являлись первоочередными и безотлагательными и еще 40 законопроектов – крайне необходимыми. Среди законов, принятых во втором, т.е. самом трудном, чтении, были Законы о земле и собственности, о печати, о порядке разрешения трудовых споров и конфликтов, об аренде, об общих началах местного самоуправления и др. Это был солидный пакет законов, и Михаил Горбачев с гордостью писал позднее, что это осеннее законодательство, которым он руководил лично, можно сравнить с «такими вехами истории России, как создание уголовного уложения при царе Алексее Михайловиче, правовые реформы Петра I и Александра II, как пересмотр всей системы права после Октябрьской революции»[121]. Когда М. Горбачев называл сам себя реформатором, добавляя при этом фразу, что «счастливых реформаторов не бывает», он обычно приводил список в 10 – 15 законопроектов, принятых Верховным Советом СССР между 25 сентября и 28 ноября 1989 г. Но это не более чем самообман. Мы знаем, как принимали свои законы Петр I или Александр II. Но осенью 1989 г. мы принимали не законы, а только законопроекты. По предложению М. Горбачева, все они были вынесены на всенародное обсуждение. При этом многие законопроекты, например о гражданстве, о судопроизводстве, об основах законодательства, о языках и т.д., были опубликованы только в профессиональной и ведомственной печати, и обсуждение их могло продолжаться неопределенно долгое время. Когда некоторые комитеты Верховного Совета предложили утвердить хотя бы часть этого пакета законов на Втором съезде, именно Горбачев отклонил эти предложения. Почти все перечисленные выше законы так и не были приняты ни в 1990, ни в 1991 гг., оставшись, в сущности, не законами, а декларациями о намерениях. Разумеется, подобного рода «реформаторство» не может быть «счастливым».

На Втором съезде народных депутатов СССР был заслушан доклад Н.И. Рыжкова «О мерах по оздоровлению экономики, этапах экономической реформы и принципиальных подходах к разработке 13-го пятилетнего плана». Обсуждение доклада было вялым и малоинтересным, и сам Н.И. Рыжков в своих мемуарах почти ничего не вспоминает о заседаниях Второго съезда. Опять-таки речь шла о «принципах», «подходах», «планах», «этапах». Иностранные наблюдатели оценивали доклад Н. Рыжкова как «результат победы умеренных консерваторов». Все, кто выступал в прениях, были согласны с докладчиком в том, что «быстрый переход страны к рыночным отношениям невозможен». Но все были также согласны и с тем, что нынешнее положение нетерпимо. Но что делать, например, со стихийно сложившимся рынком дефицитных товаров, который находился вне контроля власти? Массовый характер приняли валютные операции и не на черном рынке валютчиков, а между вполне респектабельными предприятиями. Советский рубль выходил из доверия, и его почти открыто замещала конвертируемая валюта. Голосование по предложенной Н. Рыжковым программе правительства было долгим и мучительным. Было внесено три предложения, и каждое из них голосовалось отдельно. Около 200 депутатов решительно требовали отклонить предложенную программу.

Около 400 депутатов предлагали просто «принять ее к сведению». Однако около 1500 народных депутатов решили поддержать программу правительства, которая была рассчитана на работу в течение 6 лет.

Вскоре после Второго съезда, вероятно, в конце января или начале февраля 1990 г., меня пригласил в свой кабинет Анатолий Иванович Лукьянов и передал мне несколько листков с текстом поправок, которые предлагалось внести в Конституцию СССР, собрав для этой цели внеочередной Третий съезд народных депутатов СССР. А. Лукьянов просил внимательно познакомиться с данными проектами и изложить свои замечания и предложения письменно. Это был проект нового раздела Основного закона о Президенте СССР, а также разного рода поправки и вставки в другие разделы, которые были прямо связаны с введением в стране поста президента. А. Лукьянов не скрывал, что речь идет об избрании Президентом СССР Михаила Горбачева, что Третий съезд предполагается собрать уже в марте и что я должен изложить все свои соображения письменно.

Два дня спустя я передал свой отзыв А. Лукьянову. Мое заключение было негативным. Стране был необходим сильный центр власти, это было очевидно из состояния дел. Однако президент мог бы стать таким средоточием власти только при наличии ряда условий, из которых одно из главных – это всенародные выборы президента. Но на сегодня народ может и не выбрать М. Горбачева. Или же это будет продолжительная и трудная процедура, которая опять-таки не послужит укреплению авторитета Горбачева. Если свою кандидатуру выдвинет также Борис Ельцин, то и победит Борис Ельцин. Я не советовал ставить вопрос о выборах президента даже на съезде, как это предусматривалось в новых разделах Конституции СССР. Настроение депутатов изменилось, и сегодня Горбачева уже не ждет тот триумф, который был при избрании его Председателем Верховного Совета СССР. Будет трудное обсуждение, будет критика. Горбачев не получит и 70% голосов. Но возможно, нам придется проводить два тура голосования. Надо расширить полномочия Горбачева, не меняя его статуса. Все перечисленные в проекте новые полномочия будущего президента надо передать М. Горбачеву как Председателю Верховного Совета. Еще через два-три дня А. Лукьянов передал мне, что М. Горбачев прочел мою записку. Он благодарил меня за советы, но не может со мной согласиться. Подобного рода аппаратная дискуссия шла больше месяца, и сам Горбачев признает, что у него порой возникали сомнения. Так, например, Н. Назарбаев соглашался на введение поста Президента СССР, но считал необходимым в этом случае вводить и в союзных республиках посты президентов, причем с расширенными полномочиями. Горбачеву пришлось согласиться, хотя это явно обесценивало его стремление поднять авторитет именно центральной, а вовсе не республиканской власти. Николай Рыжков также соглашался на введение поста Президента СССР, но только в том случае, если полномочия правительства и премьера не будут ограничены. И с этим требованием М. Горбачев вынужден был согласиться. Даже люди из окружения Ельцина, как и он сам, были готовы поддержать все предложения Горбачева, но только в том случае, если он снимет свои прежние возражения по поводу статьи 6 Конституции СССР – о роли КПСС в системе власти. И здесь М. Горбачеву пришлось уступить, ибо в противном случае новая редакция Конституции вообще не была бы принята на съезде, ибо этот проект не мог бы собрать конституционное большинство. Вопрос об отмене статьи 6 Конституции СССР нужно было сначала обсудить и решить на Пленуме ЦК КПСС. Видимо, все устали от дискуссий, от неопределенности и безвластия, ибо на Пленуме ЦК, который был собран 11 марта 1990 г., полемики и возражений не было. Была предложена новая редакция той же статьи: «Коммунистическая партия Советского Союза, другие политические партии, а также профессиональные, молодежные, иные общественные организации и массовые движения через своих представителей, избранных в Советы народных депутатов, и в других формах участвуют в выработке политики Советского государства, в управлении государственными и общественными делами». Обстановка, в которой собрался в Москве внеочередной, Третий съезд народных депутатов, была крайне тяжелой. В Москве одна за другой шли манифестации и демонстрации оппозиции. На одну из таких манифестаций 25 февраля 1990 г. – в 73-ю годовщину Февральской революции – оппозиция намеревалась вывести только в Москве миллион человек. Нервы не выдержали не только у М. Горбачева, но и у других членов Политбюро. На улицы был выведен почти весь наличный состав московской милиции, наряды из воинских частей, много бронетехники. Беспорядков не было, но и миллиона манифестантов не было. Председатель КГБ В.А. Крючков докладывал 2 марта на Политбюро о 100 тысячах, но министр внутренних дел Вадим Бакатин уверенно говорил о 300 тысячах. Среди лозунгов много было не только против КПСС, но и «Долой Горбачева!» и «Долой Лигачева!». Организатором манифестации была «московская группа» МДГ, возглавляемая Гавриилом Поповым.

Нет необходимости подробно писать о том, как проходил Третий съезд. С очень большим трудом принимались новые поправки к Конституции СССР, на основании которых в стране вводился институт президентской власти. Едва-едва удалось набрать необходимые 2/3 голосов. Потом шли выборы президента – тайным голосованием. Многие депутаты, получив бюллетени, не шли в кабины для голосования, а уходили в зал вместе с бюллетенями. М. Горбачев приводит в своих мемуарах точные цифры – 1329 голосов – за и 495 голосов – против. Однако с учетом всех народных депутатов, прибывших на съезд и получивших бюллетени, М. Горбачев получил 59% «за». Это отнюдь не была убедительная победа, и сам вновь избранный президент отнюдь не выглядел победителем. Он казался мне и удрученным, и усталым. Речь его была короткой, М. Горбачев долго и основательно готовился к процедуре инаугурации и к своему выступлению на этой торжественной процедуре. Однако вся эта церемония прошла хотя и при большом стечении народа, но вяло и неинтересно. Не было сказано ничего существенного.

Вероятно, через три или четыре недели после избрания М.С. президентом я получил записку с просьбой прийти к нему в кабинет. Я мог запутаться в коридорах Кремля, и меня проводили из зала заседаний Верховного Совета в приемную М.С. Горбачева. Пустые и тихие коридоры с табличками на дверях. Дело было незначительное, и я через несколько минут уже вышел из кабинета президента. Я был здесь осенью 1989 г. и не заметил никаких изменений. Не было никакого нового аппарата власти. Все осталось в ЦК КПСС на Старой площади, но крутилось теперь вхолостую. Не изменился аппарат Председателя Верховного Совета А.И. Лукьянова. Никаких изменений не произошло и в аппаратных структурах Совета Министров СССР. Но как и через какие структуры должен теперь реализовать свои новые полномочия и свой новый статус президент М. Горбачев? Эти же вопросы, как я узнал позднее из мемуаров, беспокоили и самых ближайших помощников М. Горбачева. Так, Анатолий Черняев записывал в своем политическом дневнике: «Не нравилось мне, как М.С. готовил съезд и себя к избранию президентом. Главное внимание – на содержание речи при инаугурации. И ничего о структурах будущей власти. Что он будет делать на другой день? С кем? Как? Ведь все по дням будут считать, ожидая крупных перемен. Или, как и подозревают «они», переместит Политбюро в президентский Совет (кабинет министров и т.д.) и все пойдет по-старому? А может, сознательно нарывается на провал, чтобы «уйти»? Впрочем, вряд ли. Тогда бы не развил такой энергии. У меня смятение в душе. Общество рассыпается, а зачатков нового общества не видно. И у Горбачева, судя по моим последним наблюдениям, утрачивается чувство «управляемости процессами». Он, кажется, тоже «заблудился» (любимое его словечко) в происходящем на глазах и начинает искать «простые решения» (тоже его любимое выражение)»[122].

О том же, но под другим углом зрения писал в своих заметках и второй из главных помощников М. Горбачева, Георгий Шахназаров: «В новом качестве помощника президента, сидя там же у стены, за небольшим столиком, где я занимал место в качестве помощника генсека, смотрю на сидящих за главным столом и одновременно восстанавливаю в памяти картины недавнего прошлого. В первую очередь глаз задерживается, разумеется, на тех, кто был тогда и уцелел после перетряски, остался у кормила власти. Ближе всех к президенту, по правую руку, в кресле, которое раньше занимал Лигачев, сидит А.Н. Яковлев. Рядом с ним, как всегда, В.А. Медведев. По левую руку, на своем обычном месте, вплотную к председательскому столу, остался Н.И. Рыжков. Дальше в вольном порядке расположились В.А. Крючков и Э.А. Шеварднадзе, Д.Т. Язов и Е.М. Примаков. А вот новые лица. Широколобый, с орлиным носом и холодноватыми голубыми глазами, но не лишенный мягкого украинского юмора Григорий Иванович Ревенко. Бывший первый секретарь Киевского обкома КПСС, он будет заниматься теперь отношениями с республиками. В самом конце стола, с левой стороны, скромно занял место еще один новоиспеченный член государственного руководства. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами лица, Валерий Болдин. Странно, что этот законченный бюрократ, способный умертвить любое живое дело и наводящий страх на подчиненных одним своим молчанием, вышел из журналистской среды, где, казалось бы, обитают люди общительные, веселые, говорливые. Рядом с Ревенко еще один бывший первый секретарь обкома – Кемеровского, сумевший совершить невозможное: за короткий срок пребывания на самом неподходящем для приобретения популярности посту министра внутренних дел внушил к себе симпатию несколькими неординарными заявлениями и поступками, а главное – искренней манерой вести себя на трибуне. Это Вадим Викторович Бакатин»[123].

Это было новое государственное руководство, новое ближайшее окружение М.С. Горбачева, в которое вошли также, скорее для «украшения», чем для реальной деятельности, писатели Валентин Распутин, Чингиз Айтматов, академик и директор Института физики твердого тела Юрий Осепян, уральский рабочий-металлург Вениамин Ярин и некоторые другие.

Новая команда М. Горбачева, теперь уже как Президента СССР, состояла по преимуществу из очень хороших людей, но как институт власти она была слабой. Было бы, однако, несправедливым винить в этом одного лишь Горбачева, хотя и он мог бы, оказавшись на посту президента, собрать вокруг себя более сильную и более профессиональную команду. Однако политиков с лидерскими качествами, а также сильных идеологов в Советском Союзе почти не осталось.

В годы Советской власти в нашей стране были созданы очень сильные кадры руководителей в области науки и техники; немало опытных и образованных руководителей появилось и во многих других сферах общественной жизни. Но не в политическом руководстве. По общему уровню политических способностей, интеллекта, волевых качеств окружение Сталина было слабее окружения Ленина. Этот регресс продолжился при Хрущеве и Брежневе. Но он происходил и при Горбачеве. В его окружении уже не было таких людей, как А.Н. Косыгин, А.А. Громыко, Ю.В. Андропов, Д.Ф. Устинов, которые определяли уровень политического руководства в 70-е гг. Горбачев часто менял людей, которые стояли на очень высоких постах. Но, удаляя не слишком способных руководителей, он чаще всего ставил на их место еще более слабых, но более послушных; хотя и с ними у него очень скоро возникали конфликты.

Горбачев очень плохо разбирался в людях. К тому же у него была крайне неприятная и недопустимая для руководителей такого уровня особенность: при всех почти встречах с людьми из своего окружения, с деятелями культуры, с депутатами Верховного Совета СССР Горбачев большую часть времени говорил сам и не слушал, не слышал или не давал высказаться собеседнику. Были случаи, когда, приглашая знающего человека для совета, Горбачев часа два говорил сам, а затем прощался, благодаря своего молчаливого посетителя за внимание. Очень не любил Горбачев слушать негативную и неприятную для него информацию. Даже члены Политбюро и Секретариата ЦК КПСС не любили ходить к генсеку на прием и для доклада. Были у Горбачева и некоторые привилегированные собеседники, в основном из числа деятелей культуры. Но и они отмечали позднее невосприимчивость генсека к критическим суждениям. Так, например, главный редактор журнала «Огонек» Виталий Коротич был в 1987 – 1988 гг. частым собеседником Горбачева. Однажды он решил сказать Михаилу Сергеевичу о том, что он становится все более непопулярным человеком в стране и особенно в партийном аппарате. «Дело было в 6 вечера, и Горбачев выглядел изрядно уставшим, – вспоминал Коротич. – Я тоже устал и позволил себе сказать то, что утром, может быть, и не сказал бы именно Горбачеву: вы понимаете, как вас не любят многие в аппарате? Да и за что им вас любить? Вы сами не пьете и не даете другим. Вы орденов ни себе, ни другим не навешиваете! За что вас любить людям, которые и Брежнева презирали, но терпели за то, что он и сам жил и им жить не мешал?.. – Да что ты! – отмахнулся Горбачев. – Я ведь каждый день с людьми общаюсь, по этим вот телефонам прозваниваю обком за обкомом. Знаешь, какой подъем сейчас, как люди воодушевлены! Да что ты!..»[124].

Горбачев не был ни деспотом, ни диктатором, но в отношениях с людьми он был и очень доступен, но также и крайне авторитарен, и это не позволило ему стать сильным демократическим лидером. Разного рода совещания и заседания Горбачев вел не слишком демократично. Руководить работой Съезда народных депутатов СССР или Верховного Совета СССР ему было очень трудно. Анатолий Лукьянов вел наши заседания гораздо более умело и спокойно. Но и на заседаниях ЦК КПСС Горбачев с трудом сдерживался, когда слышал возражения или критику. А часто и терял контроль над собой. Именно Горбачеву принадлежат такие фразы: «С оппозицией диалог невозможен» и «О плюрализме двух мнений быть не может». В Горбачеве странным образом сочетались сильная внутренняя неуверенность и чрезмерная внешняя самоуверенность. Он предпочитал говорить, а не делать. Очень многие дела и очень важные решения он постоянно откладывал. Один из внимательных исследователей личности Горбачева, психолог А. Белкин, писал: «В отношениях с окружающими Горбачев допускает самые поразительные и необъяснимые просчеты. И это также зависит от свойств личности. Кто же не понимает, что нужно дорожить сильными, яркими, самостоятельно мыслящими друзьями? Что именно в них следует искать опору! Но логика преувеличенного ревнивого Я направлена на то, чтобы всеми правдами и неправдами ослаблять свое окружение. Человеку тяжело, когда с ним спорят, возражают ему, подрывая тем самым его фантазии на темы собственного «всезнания» и «всемогущества». Он не способен делить с кем угодно другим успехи и заслуги. И этот иррациональный внутренний голос перекрывает все, что подсказывают и политические, и элементарные житейские расчеты. Как по-иному объяснить, что судьба страны оказалась вверена такому человеку, как Валентин Павлов? А Янаев? А покойный Пуго? Секрет, видимо, в том, что особо высоких требований к индивидуальности и к интеллекту приближенных Горбачев и не предъявлял. Светило не нуждается в дополнительной подсветке, исходящей из других источников. Ему вполне хватает самого себя. Предназначение же окружающих – отражать его всепроникающие лучи»[125].

При невероятной занятости, огромном количестве дел и проблем, бесчисленных совещаниях и заседаниях Михаил Горбачев удивлял меня какой-то странной формой бездеятельности и огромными потерями времени. Он мог потратить очень много времени на обсуждение какого-то вопроса, но в конечном счете так и не принять решения. Михаил Горбачев и сам признавал в своих мемуарах, что первые два года его пребывания на посту генсека были во многих отношениях потеряны для перестройки. Это было время разговоров, замыслов, но не время реформ. Были предприняты огромные усилия, чтобы сдвинуть страну и общество, но не в том направлении, в каком это было действительно необходимо. Энергичные реформы в экономике и в политике начали проводиться лишь в 1987 – 1988 гг., но они проводились слишком поспешно и потому оказались малоэффективными, а на многих направлениях даже разрушительными. Горбачев работал в эти годы с предельным напряжением, он брался за все, но ничего не смог довести до конца. Уже во второй половине 1989 г., после Первого съезда народных депутатов СССР, активность Горбачева принимала все в большей мере не наступательный, а оборонительный характер. Однако и эта активная оборона сменилась через несколько месяцев отступлением. Горбачев отступал и перед консерваторами, и перед радикалами, и перед давлением Запада. Консерваторам он позволил создать свою Российскую компартию, радикалам он позволил занять решающие позиции в органах власти в РСФСР. Западу он уступил почти без всякой компенсации все прежние позиции СССР в Восточной Европе и в Германии. «Он складывал уступки одну за другой у наших ног», – писал позднее в своих воспоминаниях один из крупнейших американских дипломатов. Но то же самое могли бы написать как Б. Ельцин, так и И. Полозков из Российской компартии.

Когда в марте 1990 г. Михаил Горбачев был избран Президентом СССР, влиятельная американская газета «Лос-Анджелес таймс», с которой я сотрудничал еще с конца 70-х гг., попросила меня подготовить статью «100 дней Президента Горбачева». Речь шла в данном случае о сравнении Горбачева с Франклином Рузвельтом, который, приняв полномочия Президента США в январе 1933 г., развил бурную деятельность именно в первые 100 дней своего президентства. Естественно, что я с большим, чем обычно, вниманием наблюдал за деятельностью Горбачева в апреле – июне 1990 г. Но для историка здесь не было ничего примечательного. Заняв пост Президента СССР, Горбачев отправился в большую поездку на Урал – политическую вотчину Бориса Ельцина. Выступления Горбачева в городах Урала были многочисленны и многословны, но в них не было никакой определенности. Он в большей мере оправдывался за свой недавний призыв совершить «скачок к рынку». Подсчеты экономистов показывали, однако, что без тщательных институциональных приготовлений слишком быстрый переход к рыночным отношениям будет означать безработицу для 15 – 20 миллионов человек. Горбачеву пришлось бить отбой, и он заявил в Екатеринбурге, что все слухи о «шоковой терапии» ложны: решения об изменениях в экономической политике будут приняты только в конце года и после тщательного изучения. В мае и июне 1990 г. Михаил Горбачев побывал с визитами во Франции, в Канаде и в США, но каких-либо крупных и важных соглашений в этот раз не было подписано. От мыслей о какой-то крупной западной помощи приходилось отказываться. Внешний долг СССР достиг в середине 1990 г. 40 млрд. долларов, и было непонятно, куда и как ушли эти немалые деньги. Горбачев не внес в первые сто дней своего президентства в Верховный Совет никаких существенных законопроектов и не подписал никаких указов, о которых стоило бы говорить историку. Пожалуй, самым главным указом Президента СССР в эти сто дней был указ о создании Президентского Совета из 15 человек, – в него вошли все те люди, о которых я писал выше, ссылаясь на записки Г. Шахназарова. Этот Совет не мог работать, не имея ни аппарата, ни ясных полномочий, и в самом конце 1990 г. он был заменен Советом безопасности, который также ничем не отличился.

Конечно, событий в стране было много, но они не были инициированы Горбачевым и шли мимо него, а нередко были направлены против него. С января 1990 г. в Советском Союзе начали проводиться регулярные социологические опросы и составляться таблицы рейтингов ведущих политиков страны. В январе 1990 г. рейтинги трех главных политиков страны были следующими: Горбачев – 54%, Рыжков – 38%, Ельцин – 12%. В конце марта 1990 г., т.е. сразу же после избрания Горбачева на пост Президента СССР, на вопрос «Кто из политических деятелей нашей страны пользуется у вас наибольшим авторитетом?» 46% респондентов назвали имя Горбачева, 20% – Рыжкова и 18% – Ельцина. Однако к концу июня 1990 г. рейтинг доверия к Горбачеву упал до 19%, рейтинг Рыжкова снизился до 7%, а рейтинг доверия к Ельцину поднялся до 40%[126]. Писать какую-либо статью о ста днях Президента СССР я отказался. Однако я просмотрел множество статей из западной печати, которые были все же написаны на эту тему. Выводы их авторов были весьма пессимистическими. «Горбачев попал в водоворот, созданный им самим», «Чем более назойливыми становятся трудности, тем более Горбачев хватается за формальную власть без ясной цели», «Партия уже не руководит страной, но и Горбачев не руководит ни партией, ни экономикой», «Вопрос не в том, потерпит или нет неудачу Горбачев, а в том, когда и как это случится», «Власть Президента находится на политических небесах и не имеет институциональных выходов на фермы и фабрики». Это лишь немногие цитаты из статей в западной печати в июне 1990 г. Журнал «Проблемы коммунизма» в США называл президентство Горбачева «королевством кривых зеркал», в котором Горбачев становится все более и более уязвимым.

Во второй половине 1990 г. и в течение всего 1991 г. политическое отступление Горбачева продолжалось, и его крушение как политика становилось неизбежным. Однако мало кто из нас мог тогда предполагать, что институт президентства в СССР будет ликвидирован вместе с Советским Союзом.

Сам Горбачев признавал позднее, что в условиях кризиса 1990 – 1991 гг. действовать для него означало применять силу, т.е. действовать в духе ГКЧП. Но этого он не хотел и не мог делать. Выступая на дискуссии в «Горбачев-фонде» и отвечая своим критикам, Горбачев заявил: «Многие обвиняют меня в отсутствии политической воли, в том, что Горбачев не применил силу там, где надо было ее применить. Скажу честно. Эта критика носит обывательский характер. Я уже давно обратил внимание, что меня обвиняют в недостатке воли и решительности прежде всего те люди, которые стали знаменитыми благодаря гласности и демократии, благодаря тому, что я не применил силу. Примени бы я силу, не было бы ни нашей дискуссии, ни реформ формационного характера. Логика и ценность стабильности, сохранения статус-кво не совпадают с логикой и ценностями реформаторских порывов. Мы понимали, что реформа – это рискованное мероприятие, но мы действовали под давлением послесталинской истории, которая буквально толкала нас в сторону демократизации советской системы. Напрасно вы думаете, что те люди, которые взяли на себя риск реформ, риск демократизации советской системы, были настолько наивны и примитивны, что не понимали, на что они идут. Реформаторы не ждут благодарности. Когда отдаешь приказ применить насилие или стрелять, то должен осознавать, что этот приказ направлен против людей. Нельзя было приступать к демократическим реформам и одновременно ни во что не ставить человеческие жизни. Главной ценностью являются человеческие жизни. Кто-то может сказать, что такова, мол, судьба царя, как тут говорили, или лидера, правящего в России, что надо быть готовым к тому, чтобы пускать под нож людей. Но я с этим не согласен. У меня другое кредо. Все-таки управлять, насколько возможно, необходимо без крови. И вторая часть этого кредо: производить перемены настолько быстро, насколько это может принять и вынести общество. Удалось ли мне это или нет? Не удалось ни в первом, ни во втором случае. Но тем не менее нет смысла отказываться от сформированного кредо реформ. Демократию с помощью крови установить невозможно. И не надо себя обманывать. Лично я поступился креслом руководителя государства во имя того, чтобы оставаться верным нравственным принципам, которые я провозглашал»[127]. Далеко не во всем можно согласиться в данном случае с Горбачевым – и в том, что касается многих конкретных фактов и событий в истории «перестройки», и с точки зрения принципов борьбы за демократию в авторитарном и тоталитарных обществах. Были случаи, когда применение силы – своевременно и в небольших объемах могло бы предотвратить гораздо более тяжелые по своим последствиям вспышки насилия – так было в 1968 г. в Сумгаите. Несколько раз М. Горбачев все-таки решался на применение силы. В январе 1990 г. начавшиеся в Баку беспорядки и антиармянские погромы не оставляли иного выхода, и Горбачев, вызвав к себе министра обороны маршала Д.Т. Язова распорядился срочно отправить в Баку дивизию ВДВ. Хорошо зная характер Горбачева, маршал Язов попросил дать ему письменный приказ. М. Горбачев в гневе вышел из кабинета, но через полчаса вошел снова и передал министру обороны письменный приказ. Письменный приказ уже от Язова попросил командующий войсками ВДВ. Но маршал сказал генералу несколько таких слов, что письменного приказа уже не понадобилось. Но дело было не только в том – применять или не применять силу. Дело было прежде всего в том, что Горбачев практически перестал принимать решения, в том числе и не связанные с применением силы. Это отсутствие решений, а также отказ от создания какого-либо президентского механизма власти, отказ от какой-либо конструктивной деятельности, которая подменялась суетой, отказ, в сущности, от власти – все это удивляло не только меня, но и многих внимательных наблюдателей. Это особенно удивляло ближайших помощников М. Горбачева. В книге «Цена свободы» Г. Шахназаров опубликовал не только свои воспоминания о делах 1989 – 1990 гг., но и копии своих докладных записок Горбачеву. В этих записках множество самых различных и без труда реализуемых предложений. Но М. Горбачев их даже не обсуждал. В своей более полной книге воспоминаний Г. Шахназаров писал: «В бестолковой суете проходят «сто дней» президента. К этой ритуальной дате, когда принято подводить первые итоги, похвалиться, прямо скажем, нечем. Напротив, отовсюду подступают заботы, дела идут все хуже, а тут еще добавляется противостояние президента с парламентом. Занятые работой на будущее, сочинением законов, уже начинающие обживаться в столице и привыкать к учтивому вниманию репортеров народные депутаты тем не менее почувствовали, что избиратели скоро возьмут их за шиворот и скажут: «Мы вас посылали в Москву не для того, чтобы получить столичную прописку и выторговывать другие привилегии. Законы, конечно, вещь хорошая, но надо прежде всего думать о сегодняшней жизни». Подгоняемые кто совестью, кто раздражением своего электората, народные избранники стали требовать президента и правительство к ответу. Горбачеву и в голову не пришло ополчиться на восставших. Нет, жесткие, диктаторские меры не в характере Горбачева. Вместо этого президент решает предстать перед разгневанными депутатами и попытаться убедить их, что все идет не так уж плохо. Он сам видит огрехи своей политики и намерен энергично поправить дело. Но при этом допускает серьезную ошибку, свидетельствующую о том, что он по-прежнему свято верит в свою способность убедить кого угодно и в чем угодно. Он не желает понять, что люди накалены до предела, что терпение их иссякло. Им чертовски надоели пространные доклады, насыщенные революционной романтикой. Их воротит от одного слова «перестройка». То, что целый час говорил Горбачев депутатам Верховного Совета, было банальным, традиционным докладом, который мог сойти еще год назад, но не имел никаких шансов утихомирить разбушевавшуюся политическую стихию»[128].

Я могу только подтвердить эти наблюдения Г. Шахназарова. Отказываясь от решений и заменяя дела «бестолковой суетой», М. Горбачев не отказывался от пространных выступлений – и в Верховном Совете, и во время своих поездок по стране, и при зарубежных визитах. Это вызывало очень сильное раздражение везде. С весны 1990 г. я перестал прикреплять значок «Народный депутат СССР» на лацкан своего пиджака. Где-нибудь в метро или на улице могли и оскорбить. Много позже люди из ближайшего окружения заявляли о том, что Горбачев «заболтал перестройку». Но было бы большой ошибкой преувеличивать ответственность Горбачева и преувеличивать «фактор Горбачева» в крушении перестройки. К 1965 г. в руководстве страной и партией не было других лидеров, которые могли бы осуществить назревшие реформы по-настоящему эффективно. Болезни, которые взялся лечить в нашем общественном и государственном механизме Горбачев, были слишком запущены. Браться за их лечение надо было еще в 50-е гг., и возвеличивать Горбачева как реформатора нет никаких оснований.

Огромное разочарование в Горбачеве и всей его команде, которое росло во всех слоях населения и во всех регионах, естественным образом поднимало и возвышало Бориса Ельцина, единственного человека из верхов той же КПСС, который бросил вызов Горбачеву. Эта тяга к Ельцину как к какому-то новому герою казалась мне иррациональной, но она непрерывно росла в течение всего 1989 и 1990 гг. Об этом нужно сказать более подробно.

Борис Ельцин – Председатель Верховного Совета РСФСР

Как народный депутат СССР и как депутат Верховного Совета СССР Борис Ельцин был мало активен. Он почти никогда не выступал с трибуны и только иногда брал слово для какой-либо справки, короткого ответа, замечания. Как председатель Комитета Верховного Совета по строительству, Б. Ельцин входил и в Президиум Верховного Совета, но и здесь он чаще всего сидел молча, да и приходил не на все заседания. Однако за стенами Верховного Совета Б. Ельцин был очень деятелен и как руководитель МДГ, и как депутат от Московского городского национально-территориального избирательного округа, и как независимый политик, который все более четко выступал не только как лидер оппозиции, но и как альтернатива М. Горбачеву. Б. Ельцин продолжал оставаться в это время членом ЦК КПСС и поэтому заявлял о себе еще не просто как о демократе, но как о коммунисте-демократе.

По мере того, как положение в стране ухудшалось, популярность Б. Ельцина росла. Любое его публичное выступление находило отклик, чаще всего положительный, но нередко и крайне критический. Так, например, в начале июля 1989 г. Б.Н. Ельцин поехал на отдых в Кисловодск. Как член ЦК КПСС и Президиума Верховного Совета СССР, он поселился в самом лучшем из местных санаториев «Красные камни» в палате «люкс». В санатории имелись еще и отдельные коттеджи, но ими могли пользоваться только члены Политбюро и высшие деятели государства. Б. Ельцин отдыхал спокойно, но уже после его отъезда в местной газете «Кавказская здравница» появилась заметка против Ельцина – он сделал своим любимым коньком тезис об излишествах партийных и советских работников, а сам от этих привилегий не отказывается.

В августе 1989 г. несколько популярных тогда еженедельников опубликовали интервью с Б. Ельциным или попытались нарисовать его политический портрет. Это необычное внимание нравилось Ельцину, и он сам помогал журналистам создавать портрет народного заступника и борца со всеми видами социальной несправедливости. «Ваша огромная, невиданная популярность помогает вам в работе?» – спросил Ельцина журналист Константин Михайлов. «Да, конечно, – ответил Ельцин. – Прежде всего это поддержка – и моральная, и психологическая. Я получаю ежедневно 250 писем, и почти все они ко мне лично. Это большая нагрузка, но я не хочу уходить и от политической борьбы. Мой принцип – если я с чем-то не согласен, я с этим должен бороться. Меня волнуют и проблемы социальной справедливости, и меры по радикализации перестройки, и вопросы экологии. Мои избиратели думают, что Ельцин должен быть где-то на самом верху, они не видят реальной расстановки сил на съезде». «Но вы сами согласились на нынешний пост», – заметил К. Михайлов. «Ничего другого мне не было предложено», – ответил Б. Ельцин[129].

В сентябре 1989 г. Борис Ельцин принял приглашение посетить США. Приглашение исходило от малоизвестного Эсаленского института в Сан-Франциско, а также от ряда политиков и фондов. Несомненно, однако, что главная инициатива исходила от каких-то более высоких кругов. На Ельцина хотели посмотреть и оценить его шансы и как политика, и как личности, и как возможного преемника М. Горбачева. Поездка была организована на широкую ногу. За 9 дней Ельцин побывал в одиннадцати городах; он выступал в разнообразных аудиториях и встречался с очень видными политиками, включая госсекретаря США Дж. Бейкера. Свои выступления Ельцин строил по своей обычной схеме: 20 – 30 минут на введение, а потом ответы на вопросы, причем на любые, даже самые острые и неожиданные. Ставка делалась не на компетентность, которой Ельцин никогда не отличался, а на искренность. Аудитории были большими – от тысячи до трех тысяч человек. Здесь важно было не побуждать к размышлению, а затронуть эмоции, и Ельцину это обычно удавалось. Он получил в Вашингтоне приглашение в Белый дом – к помощнику президента Б. Скоукрофту. Во время их беседы в кабинет к своему помощнику как бы случайно зашел и Дж. Буш-старший. Он поговорил с Ельциным минут 15 и вышел, заметив, что он внимательно следит за развитием и успехами перестройки. Конечно, были во время этой поездки разные встречи, угощения, выпивки. Холодильник в гостинице в номере, где жил Ельцин, и в любом городе был полон самых привлекательных напитков. Поездки и выступления Ельцина снимались на видеокамеру. Западная печать была полна комментариев об этой формально частной поездке. В советской печати сообщений о поездке было мало и выделились лишь самые одиозные по тому времени высказывания Ельцина. Так, например, на вопрос, можно ли говорить в СССР о праве партии на власть, Ельцин ответил: «Я считаю, что словосочетание «партия и власть» – несовместимое сочетание. Власть у партии должны взять Советы, и архиважно, кто будет избираться в эти Советы». Говоря о своем впечатлении о Нью-Йорке, он сказал, что у него «мозги повернулись в Нью-Йорке на 180 градусов и что трущобы в этом городе могли бы в СССР быть очень удобным жильем». Он делал все, чтобы понравиться Америке. М. Горбачев был явно разгневан. Хотя поездка была рассчитана на две недели – с 9 по 24 сентября, Ельцин получил утром 17 сентября телеграмму о необходимости срочно вернуться в Москву на Пленум ЦК КПСС по национальному вопросу. Б. Ельцин подчинился и прервал свой визит.

Утром 18 сентября Борис Ельцин сошел с трапа самолета в аэропорту Шереметьево. В этот же день утром «Правда», главная газета КПСС, опубликовала полный текст статьи итальянского журналиста Витторио Дзуккони из римской газеты «Репубблика» о визите Ельцина в США, специально отметив, что «статья публикуется без сокращений». Это была предельно оскорбительная статья и, почти несомненно, заказная. «Правда» выходила тогда огромным тиражом в 10 миллионов экземпляров. «Американская ночь «перестройки», – писал В. Дзуккони, – пахнет виски, долларами и освещается светом прожекторов. Борис Ельцин, герой Москвы, Кассандра Горбачева, обличитель гласности, проносится над Америкой как вихрь; его слова вылетают и возвращаются обратно. Он оставляет за собой след в виде предсказаний катастроф, сумасшедших трат, интервью и особенно запах знаменитого кентуккийского виски «Джек Дэниэлс» с черной этикеткой. Пол-литровые бутылки он выпивает в одиночестве за одну ночь в своем гостиничном номере. Ошалевшего профессора, который приехал утром за ним, чтобы отвести в конференц-зал университета, Ельцин одарил слюнявым поцелуем и наполовину опорожненной бутылкой виски. «Выпьем за свободу», – предложил ему Ельцин в половине седьмого утра, размахивая наполненным стаканом, одним из тех, которые стоят в ванной комнате с зубными щетками и пастой. Он обрушился на Вашингтон с яростью бури. После встречи с хрупким, интеллектуальным, почти застенчивым Сахаровым Ельцин привнес в коридоры американской власти плотские запахи, физический напор «родины», «Матери России». У него феноменальная способность пить и тратить деньги»[130]. Далее следовало пространное перечисление всего того, что Ельцин купил в Америке.

Соратники Б. Ельцина из МДГ и «Московской группы» отреагировали на эту статью быстро и необычно. Несколько сотен активистов шли утром по всем главным улицам города и покупали большие пачки «Правды». Затем они разбрасывали газету на тротуарах и проезжей части улицы. Вся Тверская улица – тогда улица Горького – была усыпана газетой «Правда». Через несколько дней по телевидению был показан и фильм о поездке Ельцина в США. Но и этот фильм не произвел того впечатления, на которое рассчитывали его создатели. В какой-то мере популярность Ельцина среди простых людей даже возросла.

Попытки скомпрометировать Б. Ельцина предпринимались тогда много раз, но они не имели ни отклика, ни успеха, хотя в основе этих попыток лежали разного рода поступки и инциденты, отнюдь не красившие Ельцина. Даже Верховный Совет СССР посвятил целое заседание 16 октября 1989 г. разбору инцидента, который произошел еще ночью 29 сентября в дачном хозяйстве «Успенское» под Москвой и который получил известность как «падение Ельцина с моста». Дело это не стоило выеденного яйца, но сам Ельцин сделал несколько заявлений о попытке покушения на его жизнь, и результатом стало расследование, которым руководил министр внутренних дел В. Бакатин. Он и докладывал нам о проведенном расследовании. Никакого покушения на жизнь Б. Ельцина, конечно же, не было, а была банальная бытовая ссора. Ельцин сидел и слушал все это молча и на вопрос В. Бакатина: «Надо ли продолжать?» – ответил, что продолжать не надо и что он свои претензии снимает, да и никогда их не имел. Еще через несколько дней сам Ельцин, не вдаваясь в подробности, сделал публичное заявление об организованной против него лично М. Горбачевым травле. По команде Горбачева, писал в этом заявлении Б. Ельцин, «...была состряпана целая серия провокационных, лживых, тенденциозно настроенных публикаций в советской печати, в передачах Центрального телевидения, распускались среди населения самые невероятные слухи о моем поведении и частной жизни». Это заявление публиковалось и комментировалось только в газетах Прибалтики и в московском журнале «Театральная жизнь». Но его не оставили без внимания западные газеты.

В самом конце 1989 г. в Москве вышла в свет первая книга Б. Ельцина – «Исповедь на заданную тему». В короткое время эта книга выдержала несколько изданий. Нам, депутатам Верховного Совета, раздавали еще макет этой книги – без обложки. В книге Ельцин излагает свою автобиографию, чередуя «свердловские» и «московские» разделы этой биографии. Книга рисовала сильного, жесткого, упрямого, не слишком образованного человека, самостоятельного, но склонного к командованию и к лидерству. Ельцин старался быть искренним, и он писал не только о том, как часто бил его суровый отец, но и о том, как он вколачивал иголки в стул учительницы, которую сам считал хорошей, но не любил ее предмет. Он описывал и некоторые из заседаний Политбюро, на которых «я был один, а против меня верхушка разъяренной партийно-бюрократической системы». Михаил Горбачев выглядел в изложении Ельцина пустопорожним бегуном. Очень нелестные характеристики давал автор и другим членам Политбюро. В январе 1990 г. книга Ельцина была переведена и в марте появилась в книжных магазинах во всех странах Европы. Б. Ельцин отправился с большой рекламно-пропагандистской поездкой на Запад – представлять свою книгу. Он побывал в Испании, Италии, Великобритании – всего в 6 странах. В марте 1990 г. я сам находился в Италии на съезде ИКП. Интерес к советским делам был очень большим, и при встречах с журналистами больше всего вопросов я получал о Ельцине: что это за человек и политик? Общественность западных стран воспринимала тогда Бориса Ельцина без всякого воодушевления. Для многих политиков, которые ставили на Горбачева, фигура Ельцина казалась даже опасной. Он представлялся большинству западных политиков слишком непредсказуемым и грубым человеком, и его растущая популярность в России пугала этих людей. О Ельцине писали много, но почти всегда критически. «Биография Бориса Ельцина, – писал, например, британский журналист Джон Ллойд, – внушает страх. После прочтения его книги возникает опасение, что Советский Союз не способен создать политический класс. По свидетельству самого Ельцина, он выступает против Горбачева, но в его книге нет ни программы, ни критического анализа, ни каких-либо полезных мыслей о глубинных причинах тяжелого положения своей страны. Единственное оружие Ельцина – это демагогическое осуждение привилегий, и об этом он говорит прекрасно. При этом Ельцин преподносит себя как человека, который всегда был, есть и всегда будет другом народа. Но лишь немногие политики заслуживают большего недоверия, чем подобный друг. Вполне возможно, что Борис Ельцин вскоре станет Президентом Российской Федерации, заняв влиятельный пост, с которого он сможет подвергать обстрелу своего соперника. Советский Союз – или, во всяком случае, Россия, – возможно, когда-нибудь окажется в руках этого хитрого, тщеславного человека с огромной жаждой власти и ловкостью в достижении этой своей цели. Но его биография не убеждает в том, что Россия от этого станет лучше, чем она была»[131]. Джон Ллойд делал это свое мрачное предсказание еще в те дни, когда Ельцин был только народным депутатом СССР и РСФСР, возглавляя оппозицию, но не всю Российскую Федерацию. Наблюдатели и специалисты-советологи в США также с тревогой следили за политическим продвижением Ельцина. В журнале «Проблемы коммунизма» за май – июнь 1990 г. можно было прочесть: «Самого Ельцина сложно отнести к какой-либо категории. Самолюбивая личность, он выглядит в глазах своих сторонников в Советском Союзе как сильный, динамичный и честный лидер. Другие воспринимают его напыщенным, неустойчивым, непредсказуемым и склонным к демагогии – этакий советский вариант Хуана Перона. Однако он отвечает психологической потребности значительной части советского населения в сильном руководстве. Он занимает часто позиции, которые кажутся противоречивыми»[132]. Борис Ельцин не смог бы добиться никаких политических успехов, если бы в стране не образовалось к началу 1990 г. демократической оппозиции. Но и демократическая оппозиция не смогла бы противостоять даже ослабленной КПСС, если бы эту оппозицию не возглавил такой сильный и популярный лидер, как Ельцин.

С самого начала 1990 г. началась избирательная кампания по выборам в Верховные Советы всех союзных республик. Эти выборы проходили по новым, более демократическим правилам – без окружных собраний и без представительства от общественных организаций. Везде – в Закавказье, в Прибалтике, на Украине и в Белоруссии – оппозиционно настроенные группы и движения решили использовать это обстоятельство для расширения своего представительства, а возможно, и для победы на выборах. Забегая вперед, можно сказать, что оппозиции удалось победить на выборах в шести республиках – Грузии, Армении, Молдавии, Литве, Латвии и Эстонии. Однако наиболее важная для судеб страны борьба развернулась в Российской Федерации, хотя многие из нас этого тогда не понимали. В прошлом Верховный Совет Российской Федерации, как и Совет Министров РСФСР, являлись маловлиятельными и мало кому интересными структурами, не обладавшими реальной властью. Однако многие из тех людей, кто проиграл в 1989 г. выборы в Верховный Совет СССР, решили теперь поучаствовать в выборах на Съезд народных депутатов РСФСР или в Верховные Советы других союзных республик. В Курске это был, например, Александр Руцкой – полковник и летчик, воевавший в Афганистане, а в Могилеве – Александр Лукашенко, директор одного из местных совхозов.

Избирательная кампания в Москве и по всей Российской Федерации на этот раз проходила как-то вяло и не привлекала внимания большинства газет и телевидения. В ЦК КПСС не было создано никакого влиятельного и сильного штаба. В основном там были уверены в победе, но не понимали масштабов возможного поражения. Националистических партий, сходных с теми, что расширяли свою деятельность в республиках, в Москве не было. Разнообразных демократических и оппозиционных групп было много, но они были слабы и разрозненны. Все более сильной структурой становилась МДГ и ее московские филиалы. Создавались просто разного рода объединения избирателей с разными требованиями, но все эти процессы в ЦК КПСС никто не изучал. Обкомы КПСС, даже управления КГБ выдвигали своих кандидатов, на выборы шла большая группа коммунистов, выступавших за создание отдельной Российской коммунистической партии. Но все эти группы мало координировали свои усилия. В Верховном Совете СССР и в его структурах никто в самом конце 1989 г. и в начале 1990 г. не обсуждал проблемы выборов на Съезд Российской Федерации. Никто не рассматривал эти российские структуры как возможного соперника или оппонента. Не сразу понял и оценил значение и возможности российских структур и Борис Ельцин. Очень немногие из популярных и известных стране демократов и деятелей МДГ решили выступить и на российских выборах, чтобы добавить к своему званию «Народный депутат СССР» еще и звание «Народный депутат РСФСР». Внимание Б. Ельцина на возможности российских структур обратили люди из его свердловского окружения, и Б. Ельцин выдвинул свою кандидатуру не в Москве, а в Свердловске. Соперником Ельцина выступал здесь Юрий Липатников с пестрой и демагогической националистической программой. Все, что происходило в Москве, эти люди рассматривали как буржуазную революцию, которую осуществляли в интересах компрадоров и сионистов некие новые бюрократы. Надо превратить эту революцию в народную и защитить культурное наследие России. Победив на выборах, русские патриоты должны будут прекратить перечисление в союзный бюджет десятков миллионов рублей, которые должны быть использованы на чисто российские нужды. Конечно, Б. Ельцин не выступал прямо против требований русских националистов. Он, например, предлагал создать отдельные российские военные формирования с десятимесячным сроком службы. Он также предлагал объединить на территории России функции КГБ и МВД. Возглавлял избирательный штаб Ельцина Геннадий Бурбулис. На выборах 4 марта 1990 г. Борис Ельцин победил, получив в Свердловске 64,4% всех голосов. Его главный оппонент Ю. Липатников не получил даже 1%[133]. В центральных органах печати эти выборы на Урале почти не комментировались. Отправляясь опять в Москву, Ельцин взял с собой и многих активистов из своей новой уральской команды.

Еще в апреле и в начале мая в Москве на разных уровнях шла активная подготовка к Съезду народных депутатов РСФСР, который должен был открыться в середине мая 1990 г. Общее число избранных народных депутатов было 1060, и из них 86,7% являлись членами КПСС. При этом почти 70% всех делегатов, прибывших на съезд в Москву, занимали руководящие посты в самых разных партийных и государственных структурах, в руководстве предприятиями и НИИ, а также в колхозах и совхозах. Представителей интеллигенции среди народных депутатов РСФСР было мало, а крупных и известных всей стране фигур, которых было так много среди народных депутатов СССР, среди российских депутатов вообще не было. Еще в конце января из множества демократических движений и групп сформировался избирательный блок «Демократическая Россия». При поддержке этого блока на российский съезд было избрано примерно 200 народных депутатов РСФСР, или 20% от всего состава российского съезда»[134]. Радикальных демократов в составе российского депутатского корпуса было не слишком много, да и весь этот демократический блок был расколот на множество групп и фракций. К тому же здесь не было лидера. Но и более чем 800 народных депутатов-коммунистов не были едины. Среди них можно было выделить четыре группы. Это крайне консервативно настроенные деятели из обкомов и райкомов КПСС, которые были крайне недовольны всей горбачевской перестройкой и ее разрушительными для КПСС последствиями. Это, во-вторых, группа коммунистов – сторонников М. Горбачева. Это, в-третьих, коммунисты, которые критиковали М. Горбачева не за реформы, а за их нерешительность. Они хотели большего, но не готовы были выступать против КПСС. И наконец, четвертая группа – это те члены КПСС, которые были уже готовы порвать с КПСС. Было, конечно, в составе съезда и свое «болото» – группа неопределившихся и дезориентированных людей, которые готовы были идти за любым достаточно сильным лидером любой политической ориентации. Ориентироваться среди этой тысячи человек было крайне трудно. Виктор Шейнис, анализируя результаты первых голосований по процедурным вопросам и по выборам рабочих органов съезда, приходил к выводу, что демократы могли получить при обсуждении и принятии своих предложений до 40, а то и 44% голосов. Но и предложения коммунистов собирали только около 40% голосов. На долю «болота» он отводил в своем анализе 17% голосов[135].

Народные депутаты СССР, избранные от территориальных округов в Российской Федерации, получили на российском съезде право совещательного голоса. Это было сделано по предложению весьма авторитетных деятелей из МДГ, которые не имели российских мандатов. Я присутствовал на всех заседаниях Съезда народных депутатов РСФСР и в 1990 г. и в 1991 – 1993 гг., но только как внимательный наблюдатель.

Съезд народных депутатов РСФСР открылся 16 мая в Большом Кремлевском дворце. Относительно быстро были решены вопросы регламента, избрания рабочих органов Съезда, а также избрания заместителей Председателя Верховного Совета РСФСР. Самым главным, и это понимали все, был вопрос об избрании Председателя Верховного Совета РСФСР – главного лица в республике. Борис Ельцин не был тогда безусловным героем ни для демократов, ни тем более для коммунистов. Но у фракции «Демократическая Россия» не было своих сколько-нибудь популярных лидеров. Эта фракция выдвинула на пост председателя Бориса Ельцина, и эту кандидатуру поддерживала часть коммунистов. На фракции коммунистов шли споры вокруг трех кандидатур, представлявших разные течения в партии. Это был, во-первых, Иван Полозков, член ЦК КПСС с 1986 г., первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС и председатель Краснодарского краевого Совета народных депутатов. Человек очень порядочный и спокойный, он был, однако, мало известен в Москве и лишен какой-либо харизмы. Он не имел ораторских способностей и примыкал к той консервативной части партийного аппарата, которая выступала против Горбачева и за создание отдельной Российской коммунистической партии. Это был, во-вторых, Александр Власов, занимавший тогда пост Председателя Совета Министров РСФСР. Это был опытный и известный в России и в КПСС партийный работник, который возглавлял многие областные партийные организации – даже в Чечено-Ингушетии. В 1988 г. он занимал пост министра внутренних дел CCСP, а в 1988 – 1990 гг. он возглавлял правительство РСФСР. Власов был кандидатом в члены Политбюро и членом ЦК КПСС с 1981 г. Он был достаточно опытным оратором, но он не входил ни в ближайшее окружение М. Горбачева, ни в круги как правой, так и левой оппозиции. Третьим был Юрий Манаенков, также член ЦК КПСС и первый секретарь Липецкого обкома КПСС. Это был опытный и привлекательный партийный работник. Из бесед с российскими народными депутатами я сделал вывод, что наиболее предпочтительным для них являлся именно Ю. Манаенков. Однако решение о кандидате от КПСС должен был принять по существовавшим тогда порядкам и нормам ЦК КПСС. Предварительно этот вопрос должен был обсуждаться на заседании Политбюро. Однако серьезного обсуждения этих проблем в ЦК КПСС и в Политбюро не было. В мае 1990 г. шла активная подготовка к ХХVIII съезду КПСС. В центре внимания всех лидеров КПСС был также вопрос об образовании отдельной от КПСС Российской компартии. Обсуждался вопрос о денежной реформе и о реформе цен. В этих условиях проблемы, связанные с российскими выборами и работой Съезда народных депутатов РСФСР, отошли даже не на второй, а на третий план. При открытии российского Съезда народных депутатов Михаил Горбачев находился в ложе для почетных гостей, но реальное руководство работой съезда находилось не в его руках, оно было распылено по разным неофициальным группам депутатов. В конечном счете из аппаратных структур ЦК КПСС пришла рекомендация – выдвигать на пост Председателя Верховного Совета РСФСР Ивана Полозкова. Это было ошибочное и для меня совершенно непонятное решение. И. Полозков имел репутацию консервативного лидера. Шансы А. Власова были выше. Надо было считаться, однако, и с тем, что как глава правительства Российской Федерации А. Власов нес ответственность за ухудшение в экономике России и за очень трудное положение на потребительском рынке. Еще большие шансы были у Ю. Манаенкова, так как многие считали его либеральным руководителем. Однако и А. Власов, и Ю. Манаенков, подчиняясь партийной дисциплине, сняли свои кандидатуры.

Первый съезд народных депутатов РСФСР шел очень долго – 38 дней. На нем не присутствовали первые лица страны, и общее внимание страны к этому съезду было не слишком значительным. Решение каждого, даже сравнительно незначительного вопроса требовало обычно нескольких голосований и сопровождалось множеством выступлений, чаще всего пустых и неинтересных. Из народных депутатов СССР чаще других выступали Анатолий Собчак и Геннадий Бурбулис. Из российских депутатов наиболее убедительны были Аман Тулеев и Николай Травкин. Вопрос об избрании Председателя Верховного Совета был поставлен только 24 мая, и обсуждение кандидатур продолжалось до конца дня 25 мая. Голосование состоялось 26 мая, и подсчет голосов происходил ночью. Утром были объявлены результаты: Ельцин – 497 голосов, Полозков – 473, самовыдвиженец Морокин – 32, против всех – 30. Второй тур состоялся через 2 дня только по двум лидерам. Б. Ельцин получил 503 голоса, а Полозков всего лишь 458. И. Полозков снял свою кандидатуру, однако попытка фракции «Коммунисты России» добиться снятия и кандидатуры Б. Ельцина была неудачной. Против Ельцина на третий тур была выставлена кандидатура Александра Власова. Напряжение на съезде росло, множились и формы давления на депутатов. Для участников съезда был устроен просмотр еще не вышедшего на экраны фильма режиссера С. Говорухина «Так жить нельзя» с резкой критикой КПСС. По просьбе народных депутатов на съезде с большой речью выступил М. Горбачев. Он говорил долго и уклончиво, но было ясно, что он, Горбачев, не хотел бы избрания Ельцина главным лицом Российской Федерации. Российский съезд длился долго, а Горбачев не хотел откладывать свой запланированный ранее визит в США и Канаду. Перед решающим голосованием он пригласил в зал пленумов ЦК в Кремле большую группу делегатов съезда – членов КПСС и произнес перед ними вторую и на этот раз более откровенную речь, которая прямо была направлена против Ельцина. «С этим человеком, – заявлял Горбачев, – я не смогу продуктивно работать». В речи Горбачева содержались весьма нелестные характеристики Ельцина, даже личные выпады, но не было должной убедительности и политического анализа. Популярность М. Горбачева в эти дни быстро шла вниз, и его речь на многих произвела обратное впечатление. В третьем туре Б. Ельцин получил 535 голосов, а А. Власов – 467. Для избрания председателя нужно было получить не меньше 531 голоса, у Б. Ельцина было теперь на 4 голоса больше. Не скрывая своего торжества, Борис Ельцин прошел на подиум и занял за столом президиума съезда председательское место. М. Горбачев узнал об этом в Оттаве, как только сошел с трапа самолета. Он не послал Ельцину поздравительной телеграммы, чем тот был весьма уязвлен. Еще в апреле 1990 г., выступая в Свердловске, М. Горбачев назвал Ельцина «конченым политическим деятелем». Но Ельцин поднялся неожиданно на очень большую высоту, а Горбачев потерпел большое политическое поражение, значение которого он не смог сразу осознать. Соперничество двух лидеров возобновилось с новой силой, и это не сулило ничего хорошего ни Советскому Союзу, ни Российской Федерации.

В отличие от М. Горбачева Б. Ельцин в первые 100 дней своей «председательской» работы развил бурную деятельность, главным образом по расширению и укреплению своей власти. Он принял отставку Александра Власова с поста главы правительства РСФСР и поручил формирование нового российского правительства Ивану Степановичу Силаеву, который занимал в то время пост председателя Бюро Совета Министров СССР по машиностроению, специалисту по самолетостроению и авиационной промышленности. В результате разного рода назначений, перемещений или просто обещаний Б. Ельцин расширил свое большинство в составе съезда, и прежде всего за счет людей, готовых поддержать любую сильную власть. Съезд избрал две палаты Верховного Совета: Совет Национальностей, во главе которого оказался Рамазан Абдулатипов от фракции «Коммунисты России», и Совет Республики, который возглавил Владимир Исаков, входивший тогда в свердловскую команду Б. Ельцина. Юрист по образованию и профессор Свердловского юридического института, он очень скоро разошелся с Ельциным и стал одним из лидеров Фронта Национального спасения. По предложению Ельцина было решено начать создание новой Конституции Российской Федерации. Для разработки проекта такой Конституции была создана весьма пестрая по своему составу Конституционная комиссия в составе 102 депутатов. Она завершила свою работу только в 1993 г. Самым главным из решений съезда в июне 1990 г. было принятие 12 июня 1990 г. Декларации о государственном суверенитете Российской Федерации. Это был самый важный документ Первого съезда, и это была самая опасная мина, заложенная под все здание Советского Союза. Однако мало кто в июне 1990 г. понимал значение и возможности, заложенные в этой Декларации. Общие формулы Декларации поддерживали и коммунисты. Именно в это время в Российской Федерации происходило формирование самостоятельной Российской коммунистической партии. Консервативная часть российских обкомов и горкомов КПСС, а также часть аппарата ЦК КПСС хотела таким образом избавиться от опеки «реформаторской» части ЦК КПСС, возглавляемой М. Горбачевым. В русле этих стремлений был и разработанный фракцией «Коммунисты России» проект Декларации о суверенитете. Даже докладчиком по включенному в повестку дня съезда вопросу выступал член Политбюро ЦК КПСС и председатель прежнего Президиума Верховного Совета РСФСР Виталий Воротников. Борис Ельцин выступил в прениях с другим проектом; всего таких проектов было четыре. В рабочем порядке удалось составить компромиссный текст, который в конечном счете и был принят почти единогласно. За Декларацию проголосовало 907 народных депутатов. Только 13 депутатов голосовали против Декларации, и 9 депутатов воздержались. Около 100 народных депутатов не участвовали в голосовании. Съезд шел уже целый месяц, и многие из депутатов в начале июня покинули Москву. В самый последний день работы съезда – 22 июня 1990 г. и почти без обсуждения было принято в развитие Декларации о суверенитете постановление съезда «О разграничении функций управления на территории РСФСР (Основа нового Союзного договора)». Под не слишком внятным названием это постановление содержало крайне важное решение, согласно которому Совет Министров РСФСР выводился из подчинения Совету Министров СССР и переходил в подчинение Президиума и Председателя Верховного Совета СССР. Функции непосредственного управления организациями, предприятиями и учреждениями на территории РСФСР сохранялись только за 8 союзными министерствами. В их числе оставались Министерство обороны СССР, КГБ СССР, а также министерства, которые ведали оборонной промышленностью и атомными электростанциями. На территории Российской Федерации ее законы получали приоритет над союзными законами. Председатели Верховных Советов союзных республик были в СССР до 1990 г. маловлиятельными и главным образом формальными лидерами. Все дела в республиках решались первыми секретарями ЦК республики, а также Советами Министров республик, которые были подчинены ЦК КПСС и Совету Министров СССР. Теперь эта система отменялась, и Борис Ельцин брал в свои руки реальную власть на территории РСФСР. Мало кто из нас, включая и М. Горбачева, и Н. Рыжкова, осознал летом 1990 г. все масштабы произошедших перемен. На протяжении 10 – 12 дней после избрания Б. Ельцина Председателем Верховного Совета РСФСР он приезжал и уезжал из Кремля на машине «Жигули», которая принадлежала одному из его друзей. Он говорил, что гараж Кремля не выделил ему новой служебной машины, соответствующей его новому статусу. Группу охраны возглавлял Александр Коржаков, майор КГБ, который работал в охране Б. Ельцина еще в 1986 – 1987 гг. В 1989 г. он был уволен из органов КГБ, но работал в приемной Комитета по строительству и архитектуре Верховного Совета СССР; эту структуру возглавлял тогда Б. Ельцин. Теперь он стал начальником отдела безопасности Председателя Верховного Совета РФ Б. Ельцина и выполнял множество конфиденциальных поручений нового руководителя Российской Федерации. Подводя итоги Первого съезда народных депутатов РСФСР, один из его активных участников и активистов блока «Демократическая Россия, Виктор Шейнис, писал много позднее: «Шумный и громоздкий состав первого российского съезда прогромыхал мимо станции, на которой остались Горбачев и его сторонники. Видимо, состав еще можно было бы, хотя и с трудом, догнать и повлиять на его маршрут, став рядом с машинистом. Но времени оставалось мало, и его растрачивали крайне неразумно»[136].

В июле и в августе 1990 г. внимание страны было приковано к XXVIII съезду КПСС и предшествовавшему ему съезду Российской компартии, о которых я буду писать ниже. Вскоре после начала XXVIII съезда Борис Ельцин заявил о своем выходе из КПСС, сдал свой партийный билет и вышел из зала в Кремлевском дворце съездов. Он мотивировал тогда свой шаг тем, что он, как Председатель Верховного Совета РСФСР, должен находиться вне партий и партийной дисциплины. Вскоре после этого он отправился в большую трехнедельную поездку по России. Картина, которую он мог видеть в экономике и социальной области, удручала: дела шли в стране все хуже и хуже. И в областях, и в автономных республиках ему жаловались на недостаток полномочий. Именно в этой поездке Б. Ельцин сказал как руководителям автономий, так и областным лидерам: «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить». Осенью 1990 г. и в Российской Федерации, и в целом по СССР начался «парад суверенитетов», который ничем, однако, не улучшил положения регионов.

И во время своей поездки по стране, и в Москве Б. Ельцин работал много. Он формировал свой аппарат власти и знакомился с самыми разными антикризисными программами, которых тогда появилось много и помимо программы «500 дней» Григория Явлинского. С Михаилом Горбачевым он встречался редко. Ельцин ничего не просил у Горбачева и у Центра, но главным образом ставил в известность Горбачева о своих решениях. «Россия идет впереди», – писала одна из московских газет. Была сделана попытка сохранить и избирательный блок «Демократическая Россия», превратив его если и не в партию, то в политическую коалицию. На Учредительном съезде движения «Демократическая Россия» приняли участие 24 различные общественные организации и 10 партий. В зале одного из московских кинотеатров собралось 1770 делегатов из 73 областей, краев и автономных республик. Осень 1990 г. была трудным временем, когда кризис углублялся день ото дня, но никто не видел реальной глубины кризиса и не понимал, что и как нужно делать. По Москве одна за другой шли многотысячные демонстрации и манифестации. Самая массовая прошла в середине сентября на Манежной площади. Настроение у собравшихся было мрачное, но главным требованием, которое выдвигали манифестанты, была отставка Николая Ивановича Рыжкова – премьера СССР. «Временное правительство Рыжкова Н.И. в отставку!» – было написано на одном из больших транспарантов. «Перестройка идет уже шестой год, – писала одна из газет. – Сколько съездов и сессий отшумело! Сколько бумаги исписано усердными клерками Совмина. Каких только рецептов не прописывали нашей хиреющей экономике мудрейшие врачеватели. Почему же нашему больному обществу все хуже и хуже? Мы готовы обрести облегчение через жертвы. Но нельзя же годами идти путем бесконечных и бесплодных жертв. Видимо, пора уже менять не лекарство, а докторов. Мы видим, что вами, Николай Иванович, и вашей командой делалось в эти годы кое-что полезное. Но делалось робко, непоследовательно, фатально медленно, с недопустимыми идеологическими вывихами. Но теперь – пора! Уйдите с миром, Николай Иванович! Уйдите с миром!»[137] Неясно было, однако, какой новый доктор должен был прийти и какие лекарства он мог бы выписать.

В самом конце сентября 1990 г. М. Горбачев пригласил к себе Б. Ельцина, и они вдвоем говорили в кабинете Президента СССР много часов. Их встреча вызвала общий интерес, но о ее содержании и характере рассказал журналистам только Борис Ельцин. «У вас была недавно встреча с Горбачевым, – спросила Ельцина А. Луговская из газеты «Союз». – Вы поняли друг друга?» «Да, – ответил Ельцин, – у нас был пятичасовой и достаточно откровенный разговор. Можете представить, сколько вопросов можно было обсудить: тридцать, сорок? Разговор шел по крупным, принципиальным вопросам: о позициях России, об отношении к Декларации и суверенитету республики, о разделении власти, функциях Центра России. В чем-то мы остались при своих мнениях, в чем-то согласились и убедили друг друга. Некоторые считают, что я пошел на уступки. Ни в коем случае. Категорически нет. Ни по одному вопросу диалога не было ущерба России и ее суверенитету. Наш настрой – быть в составе Союза и способствовать его консолидации. Но при этом каждая суверенная республика-государство должна вести свою самостоятельную и внутреннюю, и внешнюю политику, а за Центром, как стратегическим органом, остаются минимальные задачи. И как непременное условие – позиция невмешательства. Основой может стать подписание экономического соглашения – это было бы правильно и интересно. А в быстрое заключение Союзного Договора я пока не верю». А. Луговская спросила о новых личных отношениях Ельцина и Горбачева. «Признали ли вы друг друга?» Ельцин ответил с некоторым раздражением: «В чем «признали»? Во взаимной любви? Нет! Он признал, что я Председатель Верховного Совета России и что Россия пойдет самостоятельным путем. Он, по-моему, понял, что никогда не сумеет ни «сдвинуть» меня, ни поставить на колени. У меня давно исчез страх перед ним. Я не чувствую ни страха, ни подчиненности. Теперь это отношения двух равных руководителей. Правда, мы касались и личных моментов, но не всех, так как их слишком много. Слишком много он причинил мне боли за все это время»[138].

Ельцин действительно ничего не уступил. Но почти по всем пунктам уступил Горбачев, он только требовал от Российской Федерации продолжать перечисление налоговых платежей в Центр, так как расходы союзного правительства все больше и больше превышали его доходы. Горбачев уступил власть в России Ельцину, но у Горбачева уже не было власти ни в Закавказье, ни в Прибалтике. Он просто не знал, что делать, не принимал никаких важных решений и занимался мелкой административной суетой. Его помощник Георгий Шахназаров писал позднее в своих воспоминаниях: «Создаются все новые и новые подразделения, количество чиновников растет в геометрической прогрессии по отношению к числу органов, растущих в пропорции арифметической. Приобретается огромное количество все более совершенной вычислительной и канцелярской техники. Поскольку ее невозможно освоить, она складывается штабелями и пылится в коридорах Кремля. Развертывается грандиозное перемещение служб. Производится капитальный ремонт и без того достаточно чистых и уютных комнат. Вся эта псевдоделовая суета сопровождается чудовищной организационной неразберихой. В приемной президента то и дело разыскивают неизвестно куда запропастившиеся документы. Президентские указы не прорабатываются достаточно тщательно, и в результате на другой день после их опубликования приходится вносить в них коррективы. Присматриваясь к методам работы Горбачева, я все больше убеждался, что импровизации он отдает предпочтение перед системой и что, будучи выдающимся политиком, наш Президент – неважный организатор. А если добавить к этой ахиллесовой пяте другую – бездарный подбор кадров, реформатор хромает уже на обе ноги, и это в конечном счете становится причиной неудач и бед, выпавших на его долю»[139].

Осенью 1990 г. Борис Ельцин еще не наладил управления Российской Федерацией, а Михаил Горбачев утратил почти все прежние рычаги управления. Страна фактически не управлялась – ни партией, ни правительством, ни Верховным Советом, ни президентом и двигалась вперед только по инерции.

Ухудшение экономической ситуации в СССР

В 1989 и в 1990 гг. экономическое положение Советского Союза продолжало ухудшаться, и этот процесс не могли остановить никакие перестановки в правительстве и никакие заклинания. Необходима была какая-то срочная и энергичная программа чрезвычайных мер. Однако для разработки и проведения в жизнь такой программы никто в стране не располагал ни волей, ни властью, ни пониманием обстановки, ни ясным представлением о том, что вообще нужно делать. И ведомства, и политики, и республики Союза действовали автономно и тянули громадную телегу советской экономики в разные стороны.

По данным официальной статистики, общий уровень производства в СССР в 1989 г. не уменьшился, а прирост ВВП составил в целом за год – 3,7%. Но это был прирост по ценам. В натуральных показателях рост был значительно ниже или его вообще не было. Так, например, производство тканей, обуви, а также различных товаров культурно-бытового и хозяйственного назначения увеличилось в 1989 г. на 1 – 2%, на 1% увеличилось производство электроэнергии. В это же время уменьшилось на 2 – 3% производство турбин, металлорежущих станков, дизелей, газоперекачивающих станций, древесины, даже бумаги. Увеличилось немного производство газа, но уменьшилась добыча угля, нефти, железной руды. Сократилось на 4 – 5% жилищное строительство. Еще больше – на 6 – 7% сократились объемы перевозки грузов на железнодорожном строительстве. На 8% уменьшилось производство легковых автомобилей. Сократилось число людей, занятых в общественном производстве, и на 3 – 4% уменьшилась производительность труда. В это же время общие денежные доходы населения увеличились с 493 млрд. рублей в 1988 г. до 558 млрд. в 1989 г. Среднемесячная заработная плата рабочих и служащих увеличивалась: 202 в 1987 г.; 220 – в 1988 г.; 240 – в 1989 г. Деньги на выплату растущих заработных плат приходили все больше и больше прямо с фабрик Гознака. Общий баланс внешней торговли был не в пользу СССР, и импорт все в больших размерах превышал экспорт. Об инновациях и техническом прогрессе мало кто думал. Государственный заказ по поставке принципиально новых видов техники и материалов не был выполнен в 1989 г. и на 20%. На 4 – 5% снизилась фондоотдача. Для экономистов, которые знакомились со всеми этими и многими другими цифрами, это был знак тревоги. Один из наиболее вдумчивых экономистов конца 80-х гг., Григорий Ханин, подводя итоги 1989 г., писал: «Уходящий год передает будущему тяжелое наследство. Показатели последних кварталов показывают сокращение национального дохода на уровне 4 – 5% за год. Небывало сократились эффективность производства, снизилось реальное потребление населения. Такого падения национального дохода, как за этот год, не наблюдалось в худшие брежневские времена. Рост розничных цен превысил 10% – еще один послевоенный рекорд. Огромных масштабов достигли бюджетный дефицит, размер эмиссии, дефицит платежного баланса (свыше 11 млрд. рублей). Последнее было особенно опасно, так как уменьшалась возможность импорта, подрывалось доверие к нам кредиторов, резко осложнялся переход к конвертируемому рублю. Дефицит, главное у нас проявление инфляции, стал почти всеобщим и охватывал даже соль и мыло, как в начале войны. Началось бегство от рубля. Скупали все, часто совсем ненужное в данный момент, лишь бы иметь вместо денег что-то более стабильное. И без того медленный научно-технический прогресс стал еще медленнее. Мы еще больше отстали от экономически развитых стран по всем экономическим показателям». Статья Г. Ханина имела заголовок: «Что год грядущий нам готовит?», и прогноз экономиста на 1990 г. был очень плохим и тревожным, так как продолжали действовать все факторы упадка и деградации, которые начались еще в 70-е гг. Выход из положения Г. Ханин видел только в одновременном проведении двух крупных мероприятий: существенно сократить в течение одного-двух лет военные расходы и продать за 30 – 40 млрд. рублей Японии «четыре маленьких Южно-Курильских острова». Потом уже надо переходить к рынку, к приватизации, реорганизации финансовой системы. Но это должны делать новые люди, свободные от пут административной системы[140].

Менее резкая критика правительства и общей политики, которая исходила от партийного руководства, содержалась в ряде специальных докладов, которые подготовили экономисты из нескольких экономических институтов АН СССР, возглавляемые директором Института экономики РАН Леонидом Абалкиным. Он предложил идти не от политики к экономике, а от экономики к политике. Речь шла о сокращении военных расходов, конверсии, выпуске акций и облигаций, расширении кооперативов, но также расширении самостоятельности регионов и союзных республик. Эти предложения были разумны, но они были рассчитаны на 4 – 5 лет спокойной работы в условиях стабильности и доверия. При этом начинать надо было все равно с очень непопулярных мер – с прекращения роста заработных плат и с повышения цен на многие товары. М. Горбачев и Н. Рыжков предложили самому Л. Абалкину начать осуществление своих же программ, но уже в качестве первого заместителя Председателя Совета Министров СССР и председателя комиссии по экономической реформе. Л. Абалкин получил большую власть, и при его участии состав правительства был сильно изменен. Число отраслевых министерств сократилось с 52 до 32, а число членов правительства уменьшилось с 82 до 57. Из 100 членов правительства, которые занимали министерские посты в 1985 г., в конце 1989 г. осталось всего 10 человек – во главе с Николаем Рыжковым. Именно летом 1989 г. в правительство пришли такие люди, как Виктор Геращенко, Владимир Щербаков, Вадим Кириченко, и другие. Это были опытные и сильные руководители в возрасте от 50 до 60 лет. Но все они должны были начать с изучения ситуации и разработки новых планов, а также с очень осторожных реформ. Что можно было сделать, например, в новом промышленном строительстве, когда по всей стране одновременно велось более 300 тысяч строек производственного назначения и на один объект приходилось в среднем всего 12 строителей. Каждый регион думал только о своих интересах. Рынок еще не работал, а централизованное, или административно-командное, управление резко ослабло. В группу ведущих экономистов при Совете Министров СССР, кроме Л. Абалкина, входили тогда А. Аганбегян, Г. Арбатов, О. Богомолов, В. Кудрявцев, С. Ситарян. На более низких ступенях экономической иерархии уже появились тогда такие экономисты, как Е. Ясин, Г. Явлинский, и другие, но их роль в разработке главных концепций была невелика.

1989 г. кончился для страны плохо, и главное внимание правительства было сосредоточено на разработке и новой концепции, и нового плана уже на 1990 г. Главной задачей на этот год стала задача по стабилизации рубля и значительному росту производства товаров для потребления – из группы «Б». В этой группе намечался рост в 7%, тогда как по группе «А» только в 0,5%. Иными словами, группа Абалкина хотела начать свою работу с того, с чего надо было начинать в 1985 г. Однако теперь у правительства не было для такого поворота ни времени, ни мандата доверия, ни резервов. Верховный Совет СССР принял предложенную Л. Абалкиным программу. Она обещала сокращение официального бюджетного дефицита со 120 до 60 млрд. рублей, рост товарооборота на 10%, рост реальной зарплаты. Леонид Абалкин предупреждал Верховный Совет, что выполнение намеченной программы требует стабильности, и просил «не теребить», дать кабинету работать спокойно хотя бы один год. Но этого обещать правительству никто не мог. Верховный Совет одобрил программу правительства 1 октября 1989 г., но уже во второй половине декабря того же года, когда собрался Второй съезд народных депутатов, обстановка изменилась. Под огонь критики попал в первую очередь не Л. Абалкин, а Н. Рыжков. Депутаты требовали увеличить до 20% производство товаров народного потребления, провести финансовую реформу, даже ввести в стране карточную систему распределения. Был поставлен вопрос о доверии правительству, но при голосовании 19 декабря 1532 депутата поддержали вотум доверия, и только 419 голосовали против.

Январь 1990 г. не принес никакого улучшения в экономическую ситуацию, и предложенная правительством программа не выполнялась. Постоянно возникавшие политические проблемы невозможно было решить без решения экономических проблем, а решение экономических проблем требовало политической стабильности. Непрерывно увеличивался внешний долг и уменьшался золотой запас государства. В середине февраля 1990 г. Леонид Абалкин направил в ЦК КПСС и в Верховный Совет записку, в которой он высказывал пожелание о существенном увеличении полномочий и эффективности власти – до введения чрезвычайного положения. Л. Абалкин требовал запретить хотя бы на год забастовки, отменить выборы директоров предприятий, усилить контроль за информацией и стабилизировать таким образом политическую обстановку в стране. Однако события в первой половине 1990 г. развивались по иному сценарию. В этих условиях решение Совета Министров СССР о переходе на принципы планово-рыночной экономики просто никто не заметил[141]. Чисто теоретической разработкой оказалась и вышедшая в свет в 1990 г. книга Л. Абалкина[142].

К маю 1990 г. была в основном завершена разработка большой правительственной программы перехода к рынку. Это была не только концепция, но и план – по годам. Самые первые мероприятия надо было провести до конца 1990 г. Второй этап реформ приходился на 1991 – 1993 гг., а ее завершение планировалось на 1994 – 1995 гг. В сущности, это был план новой пятилетки в самых общих чертах. Предполагалось обеспечить многообразие форм собственности и сочетание государственного регулирования и рынка, сохранение гибких форм планирования. Речь шла и о повышении реальных доходов для рабочих и служащих, но эти доходы повышались не автоматически, их надо было заработать. Поскольку доходы населения в начале 1990 г. существенно превышали товарную массу в стране, Л. Абалкин предлагал умеренное повышение цен и тарифов, а также привлечение избытка доходов в акции предприятий. Такая «народная приватизация» была бы очень разумным делом. Внутренний долг государства был в это время очень велик: он поднялся со 140 млрд. рублей в 1965 г. до 400 млрд. рублей в 1989 г.[143]. Однако преобразование этого долга в акции и проведение более массового акционирования в 1990 – 1993 гг. требовало высокого уровня доверия населения страны к правительству. Но такого доверия в стране не было. У программы правительства было немало критиков справа, со стороны консервативно настроенных экономистов и политиков. Но еще больше было радикальных критиков слева, со стороны радикальных групп экономистов и политиков, которые предлагали разного рода авантюрные планы стремительного и быстрого перехода страны к рынку, обещая, естественно, и быстрый подъем уровня жизни.

В первом полугодии 1990 г. производство промышленной продукции в СССР упало на 3 – 4%, а номинальная заработная плата увеличилась на 20%. Увеличилась и эмиссия – с 4 млрд. рублей в 1985 г. до 40 млрд. – в 1990 г. Осенью 1990 г., кроме уже упомянутого выше «парада суверенитетов», началась и «война программ». Одни программы представлялись М. Горбачеву и его окружению, другие программы шли для рассмотрения Б. Ельцину и И. Силаеву. К группе крайних радикалов-рыночников примкнул в эти недели и академик Станислав Шаталин из окружения М. Горбачева. Совершенно различные программы экономических реформ рассматривались на заседаниях Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР. В результате ни одна из программ не была принята. Обсуждения были очень горячими и скорее политическими, чем профессиональными. Снова ставился вопрос об отставке правительства, о созыве Съезда народных депутатов. Лично я выступал в сентябре в Верховном Совете СССР против программы С. Шаталина – Г. Явлинского и в поддержку программы Н. Рыжкова – Л. Абалкина. Никакого решения Верховный Совет не принял, но обязал всех заинтересованных лиц найти согласованный вариант к 15 октября. После совещаний у Горбачева, в которых приняли участие также Б. Ельцин, Н. Рыжков и И. Силаев, некий общий документ был Верховному Совету предложен и даже одобрен – 356 депутатов «за» и только 12 – «против». Принятый нами документ был компромиссным, но это не была точно расписанная по срокам программа. Жизнь страны и с точки зрения политической, и в области экономики шла своим чередом и без всяких программ. При этом дела шли все хуже и хуже.

Осенью 1990 г. в стране усилился ажиотажный спрос, и полки магазинов были пустыми. Почти во всех крупных городах стали выдавать товары по разного рода талонам. Шел бурный расцвет всех видов и форм «теневой экономики». 12-я пятилетка заканчивалась, но не было составлено никакого плана на следующие 5 лет. Не было даже ни плана, ни бюджета на следующий, 1991 г. Верховный Совет СССР в довольно резкой форме потребовал доклада и отчета от М. Горбачева. 16 ноября 1990 г. Горбачев выступил перед нами с крайне пространным, но бессодержательным докладом, который несколько раз прерывался шумом в зале. Президент покинул трибуну под раздраженные выкрики части депутатов. Такого в Верховном Совете еще не было. На следующий день М. Горбачев прибыл снова в Верховный Совет и произнес небольшую речь в 10 минут, в которой содержалось 8 предложений. Главными из этих предложений были: преобразовать Президентский Совет в Совет безопасности СССР. Упразднить Совет Министров СССР, преобразовав его в Кабинет министров СССР и подчинив напрямую Президенту СССР. Эти предложения казались радикальными, и депутаты даже аплодировали Горбачеву. Он покинул трибуну довольным. Однако на деле ничего не изменялось. Совет безопасности СССР имел лишь совещательные функции, а уменьшение прав и полномочий правительства, именовавшегося теперь кабинетом и подчиненного напрямую президенту, не компенсировалось усилением власти президента, так как у него не было для выполнения новых функций никаких структур.

С экономической точки зрения перестройка терпела крах, и речь могла идти теперь не о реформах, а об антикризисных мероприятиях чрезвычайного характера. О полном разочаровании населения перестройкой говорили и социологические опросы. Еще осенью 1989 г. 56% опрошенных говорили о себе как об активных сторонниках перестройки. Еще 14,5% опрошенных относили себя к людям, сочувствующим перестройке. Осенью 1990 г. число активных сторонников перестройки сократилось до 21,1%, а число людей, которые заявляли о том, что перестройка принесла больше вреда, чем пользы, и что ничего путного из нее не получится, поднялось до 46,5%. При этом даже те, кто продолжал верить в перестройку или сочувствовать ей, связывали свои надежды уже не с Горбачевым и КПСС, а в большей мере с Б. Ельциным и демократами[144].

Идеологическое отступление и кризис КПСС

Социальный и экономический кризис конца 1980-х гг. в СССР, а также кризис в национальных отношениях были тесно связаны с кризисом самой партии и ее идеологическим отступлением. Партия не смогла найти адекватный ответ на многообразные вызовы времени, она не смогла перестроить свои ряды и модернизировать свою идеологию, политику и структуру. Это и привело ее к потере влияния, а затем и власти.

Уже в 60 – 70-е гг. КПСС как политическая и идеологическая организация находилась в состоянии глухой обороны, избегая любых нововведений, в том числе и в своей экономической политике. Эта оборона сменилась отступлением, которое происходило все более неорганизованно и поспешно, а затем перешло в распад и разрушение, которые происходили очень быстро и сразу на многих направлениях. При этом не было почти никакого сопротивления ни со стороны руководства КПСС, ни со стороны партийного актива, ни со стороны идеологических служб партии. Это был хаотический и почти стихийный процесс, лишенный ясной логики. Мало что понимали и те, кто отступал, и те, кто наступал. Это было начало всего того, что мы называем теперь «смутным временем», хотя тогда в середине 80-х гг. многие из нас говорили о нем как о «перестройке». Бесчисленное количество документов, заявлений, резолюций, критических публикаций 1987 – 1991 гг., которые хранятся в моем архиве, мало что могут прояснить в событиях тех критических лет, так как процессы в реальной действительности мало соответствовали всему тому, что публиковалось в газетах и журналах. Приходится поэтому в большей мере руководствоваться собственными наблюдениями и впечатлениями.

Еще весной 1988 г. я получил возможность сотрудничать со многими газетами и журналами в Москве, в провинции и в союзных республиках СССР. Политика «гласности» набирала обороты, и она была направлена главным образом на критику режима и преступлений сталинизма. Я выступал с лекциями и докладами во многих институтах, в военных академиях, на предприятиях, в школах, издательствах и в некоторых союзных министерствах. Стирались «белые пятна» в истории СССР и КПСС, и интерес к правдивой и неискаженной истории был огромен. Однако уже тогда критика недостатков, ошибок и преступлений прошлого нередко перерастала в критику всего советского прошлого и всей политики СССР и КПСС – во все периоды их истории.

Весной 1989 г. я был избран народным депутатом СССР, а затем и депутатом Верховного Совета СССР от Ворошиловского избирательного округа г. Москвы. Избирательная кампания была необычной и очень поучительной. Почти сразу же после этих выборов я был восстановлен в рядах КПСС, из которой меня исключили еще в 1969 г. как автора книги «К суду истории. Генезис и последствия сталинизма». Летом 1990 г. на XXVIII съезде партии я был избран членом ЦК КПСС, пополнив состав Идеологической комиссии ЦК. В течение двух лет я активно сотрудничал со всеми главными газетами и журналами КПСС, выступал на партийных собраниях, совещаниях секретарей первичных организаций, на партийных активах в Москве и в провинции, в министерствах и ведомствах, включая Управление внешней разведки в Ясеневе. В 1990 – 1991 гг. я получал много писем от членов КПСС как с выражением поддержки, так и явного неодобрения. Я участвовал в работе Идеологического аппарата и пленумов ЦК КПСС, беседовал с многими видными членами партийного руководства. И мог, таким образом, наблюдать за жизнью КПСС не со стороны. Это было время глубокого кризиса партии, ее явного идеологического отступления. Однако никто из лидеров партии не понимал остроты кризиса и не имел ясного плана по его преодолению. Концепция «нового мышления» была провозглашена, однако никакого «нового мышления» не появилось. Мы слышали только общие декларации и сентенции: «так жить нельзя» или «давайте жить дружно, помогая друг другу». Не было ни ясной политической цели, ни твердой политической воли. Позднее один из ближайших соратников М. Горбачева, Анатолий Лукьянов, писал: «...70 лет монополии на власть и на идеологию отучили партию и ее актив на местах и в центре вести серьезную политическую борьбу. Партийные идеологи зачастую пасовали перед беспардонным натиском младших и старших научных сотрудников. И это несмотря на то, что за плечами атакующих не было ни понимания нашей истории, ни соприкосновения с народными нуждами, ни подлинного знания капиталистической действительности, воспринимаемой ими лишь по ярким витринам магазинов да туристическим впечатлениям. Таким образом, налицо была не стратегическая, выверенная и взятая на вооружение всей партией программа перестройки, а дилетантские шатания. Причем они сопровождались настоящей эрозией, размыванием социалистических устоев. Этот губительный процесс, естественно, встречал сопротивление – и в партийных организациях и в ЦК КПСС»[145].

В этой констатации есть доля истины, но доля не слишком большая. Почему вдруг восстали против партийных идеологов «младшие и старшие научные сотрудники», которые в своем большинстве были также членами КПСС и потратили много времени и сил на изучение марксизма-ленинизма? Почему именно эти люди получили массовую поддержку, в том числе и в рядах КПСС, а также на выборах? В чем состояло сопротивление со стороны руководства ЦК КПСС «процессам эрозии социализма»? Эту эрозию мы все видели, но никакого серьезного сопротивления ей не было видно. «Дилетантские шатания» демонстрировали нам не какие-то анонимные «партийные идеологи», а все главные фигуры в руководстве ЦК КПСС. Нельзя согласиться и с фразой о «беспардонном натиске младших и старших научных сотрудников». В идеологических нападках на партию, на ее идеологию и историю принимали участие видные ученые, популярные публицисты, известные писатели и даже такие крупные политики, как Борис Ельцин. В рядах критиков КПСС можно было видеть как недавних диссидентов, так и недавних работников идеологического аппарата ЦК КПСС. А самое главное – их критика в очень многих случаях была совершенно справедливой и убедительной и отвечать на нее было просто нечем.

Критика в адрес ЦК КПСС и в адрес партийной идеологии нарастала как снежный ком, и отвечать на нее было нечем. Журналы «Коммунист» или «Партийная жизнь» не могли противостоять журналам «Огонек» или «Новый мир», газеты «Правда» и «Советская Россия» не могли конкурировать с «Комсомольской правдой» или «Литературной газетой». Идеологические процессы в обществе вышли из-под контроля партийных лидеров, а к открытой борьбе с оппонентами КПСС была не готова. Да и что можно было ответить тем, кто сообщал публике неизвестные ранее факты о фальсифицированных судебных процессах 1936 – 1938 гг., о расстреле 22 тысяч польских офицеров и военнопленных в 1940 г. или о физическом уничтожении почти всех членов Антифашистского комитета советских евреев в 1952 г.?! Мы узнавали страшные подробности голода на Украине и на Кубани в 1933 г., уничтожения части донского казачества в 1919 г., подавления крестьянских восстаний и восстания в Кронштадте в 1921 г.

Осмыслить и оценить огромный объем обрушившейся на наше сознание негативной информации было просто невозможно. Воздвигавшиеся десятилетиями идеологические плотины были прорваны, и остановить мощные потоки критики никто не мог. Нет ничего удивительного в том, что все увеличивающаяся критика сталинизма или эпохи «застоя» стала быстро перерастать в критику политической практики и взглядов Ленина и большевиков в целом. Еще осенью 1989 г. журнал «Новый мир», тираж которого приближался тогда к двум миллионам экземпляров, начал публикацию знаменитой книги Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». Самое резкое осуждение всех страшных форм террора и репрессий 30 – 40-х гг. автор адресовал не Сталину, который «точно шел стопой в указанную стопу» и который казался Солженицыну «лишь слепой и поверхностной исполнительной силой», а Ленину и всей партии большевиков. Но критика Ленина и ленинизма шла также и почти во всех других массовых изданиях параллельно и независимо от Солженицына.

Общие масштабы критики Ленина и большевиков оказались не только очень значительными, но и неожиданными для КПСС и ее идеологов. В 1990 г. еще проводился учет статей и других материалов, опубликованных в основных газетах и журналах, включая главные республиканские и региональные органы печати. На основании этого учета составлялись летописи журнальных и газетных статей. По данным этих летописей, в 1990 г. было опубликовано около 10 тысяч статей и материалов с критикой Ленина и ленинизма. По данным Госкомстата, только за первую половину следующего, 1991 г. в СССР было опубликовано не менее 17 тысяч материалов, обвиняющих Ленина в широком спектре политических и уголовных преступлений – от измены Родине до распространения венерических заболеваний»[146].

В дальнейшем подобный учет стал невозможен, но можно с уверенностью сказать, что число подобного рода материалов лишь возросло, так как именно в 1991 и в 1992 гг. повсеместно началось издание большого числа новых журналов и газет, которые с самого начала заявляли о своей антикоммунистической позиции.

В критике Ленина и большевиков было много справедливого. Но удивляло и обилие крайне тенденциозных и лживых материалов, а также предельная ярость многих авторов. Публика готова была поверить в любую клевету о Ленине. Многие из авторов снова начали утверждать, что Ленин был немецким или британским шпионом, что он, конечно же, получил от Генерального штаба кайзеровской Германии 50 миллионов золотых рублей на организацию революции в России. По утверждению некоторых авторов, даже покушение эсерки Фани Каплан на Ленина в 1918 г., послужившее поводом для объявления большевиками «красного террора», было сознательной и даже не слишком хорошо организованной инсценировкой. Со страниц разных газет неслись требования убрать имя Ленина из названия городов СССР, из названий улиц и площадей, снести памятники Ленину и ликвидировать в Москве Мавзолей В.И. Ленина, захоронив тело Ленина на Волковом кладбище в Ленинграде рядом с могилой его матери.

Одним из первых поручений, которое мне пришлось выполнять как члену ЦК КПСС, был анализ и обобщение многочисленных писем и резолюций с протестами против демонтажа памятников Ленину, а также переименования улиц, площадей, предприятий и городов, которые носили имя Ленина. Эти письма и резолюции шли со всей страны, но особенно много их было из Прибалтики и Западной Украины.

В Москве и в некоторых других городах эта волна антиленинских и антисоветских публикаций встречала все же некоторое сопротивление. В столице был закрыт Музей Ленина, но продолжал работать и принимать посетителей Мавзолей В.И. Ленина. Был в 1991 г. снесен памятник Феликсу Дзержинскому, но остались на своих местах все памятники Ленину, включая и памятник на Октябрьской площади. Сохранили свои названия Ленинский и Ленинградский проспекты, Ленинградское шоссе, главную библиотеку страны все продолжали называть «Ленинка». На референдуме в Ленинграде небольшим большинством голосов было принято решение возвратить этому городу название Санкт-Петербург. Однако мэру Санкт-Петербурга Анатолию Собчаку не удалось провести решение о сносе многочисленных памятников Ленину, которых в этом городе имелось около 200. Население Ленинградской области не захотело следовать примеру Ленинграда, и область сохранила прежнее название. То же самое произошло и в Свердловской области, где только главный город области вернул себе прежнее наименование – Екатеринбург. Не пожелали менять свое название ни Ульяновская область, ни город Ульяновск. На карте России сохранились города Ленинск, Лениногорск, Калининград, Дзержинск, Киров и некоторые другие.

Атака на Ленина и ленинизм не сразу переросла в атаку на взгляды и деятельность К. Маркса и Ф. Энгельса, т.е. на марксизм. Впрочем, уже в самом начале 1990 г. в статье «Новые вехи» С. Чернышев писал: «Мы накануне суда над Марксом. ...Судебный процесс еще не начался, обвинение не предъявлено. Покуда Маркс всего лишь выходит из моды. Говорить о нем, ссылаться на него становится дурным тоном. Он окружен стеной молчания. Общественное мнение в классическом сталинском стиле исподволь готовится санкционировать расправу над своим былым кумиром. Естественно, аргументы по существу дела никого не интересуют»[147].

Однако уже в середине 1990 г. и в 1991 г. в нашей печати появилось немало статей, в которых взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса подвергались самой решительной критике. Эта кампания носила все же не столь острый и массовый характер, как выступления против Ленина и ленинизма, хотя она и затронула все главные составные части марксизма. Под сомнение ставилась философская концепция марксизма – материалистическая диалектика, а также важнейшие положения исторического материализма. Очень много критических замечаний высказывалось по поводу марксистской политической экономии. Однако острие критики было направлено против учения Маркса и Энгельса об исторической роли пролетариата, о диктатуре пролетариата и о социализме.

Журнал «Вопросы истории КПСС» открыл на своих страницах дискуссию «Нужен ли сегодня К. Маркс?». Журнал «Общественные науки» ввел с весны 1990 г. рубрику «Переживет ли марксизм перестройку?». В новосибирском журнале «ЭКО» заголовки были более определенными: «Снимем шляпу Маркса с нашей головы». Литературный критик Ю. Буртин и ректор Историко-архивного института Ю. Афанасьев называли марксизм «деспотической и антигуманной утопией». Ответственный работник ЦК КПСС и автор апологетических книг о социализме А.С. Ципко писал теперь о марксизме как об «изначально порочной» теории общественного развития, «порождении экспансионистской европейской культуры». Экономист Лариса Пияшева призывала советских теоретиков последовать примеру западных социал-демократов и «вырвать свой марксистский корень». Очень трудно было найти в этой полемической кампании элементы научной дискуссии. Не та была атмосфера полемики, не те были цели, преследуемые нашими доморощенными антимарксистами. Как справедливо писали В. Выгодский и Н. Федоровский: «Дискуссия, развернувшаяся вокруг марксизма, выступает чаще всего в наши дни как фактор политической, а не научной жизни. Политический же спор развивается по своим жестким правилам, многие из которых науке абсолютно противопоказаны. Особенно если он ведется в условиях низкой политической культуры, характерной для идейной борьбы, развернувшейся в нашей стране. В обстановке митинговой стихии, преобладающей как на улицах и площадях, так и на заседаниях представительных учреждений, при известной озлобленности и элементах массовой истерии, не только при неумении, но и нежелании слышать оппонента обоснованность научных доводов и добросовестность в их использовании часто теряют свою весомость и слабо воспринимаются аудиторией. На первый план выдвигаются не логика, а броскость и запоминаемость аргумента, их способность воздействовать не на разум, а на эмоции»[148].

Но кто еще, кроме самой КПСС и ее идеологов, был повинен в той действительно очень низкой политической культуре и в той озлобленности, которые в 1988 – 1991 гг. демонстрировало наше общество. Приверженцы Маркса и Ленина предпочитали в эти годы просто молчать, а на критику пытались отвечать лишь приверженцы Сталина, хотя и их голос в защиту сталинизма звучал в годы перестройки не так уж громко. В любом случае можно было констатировать, что КПСС полностью проиграла развернувшийся в стране идеологический спор.

Ослабление партийной дисциплины. Идеологическое и политическое размежевание в КПСС

Уже в 1989 г. можно было видеть повсеместное ослабление партийной дисциплины, которая даже в большей мере, чем единая идеология, являлась источником силы и единства КПСС. Без дисциплины партия начала просто разрушаться как единый организм. Первичные организации не выполняли решения и рекомендации райкомов партии. Народные депутаты СССР, даже избранные от ЦК КПСС, не выполняли рекомендаций партийных лидеров. Региональные и республиканские организации КПСС вели свои дела, мало считаясь с мнением московских партийных вождей, которые не могли так же легко, как раньше, смещать со своих постов неугодных региональных лидеров. КПСС быстро превращалась в колосса на глиняных ногах. Очень мало занимался партийными делами и М.С. Горбачев. Сосредоточившись на выполнении обязанностей Председателя Верховного Совета СССР, а позднее Президента СССР, М. Горбачев почти не работал в своем кабинете Генерального секретаря ЦК КПСС на Старой площади. Небольшой аппарат его помощников по этой должности практически бездействовал. Заметно увеличилось число людей, покидающих ряды партии. В 1987 – 1988 гг. из КПСС вышли несколько сот тысяч человек. В 1989 – 1990 гг. счет пошел уже на миллионы. Политическая активность коммунистов не слишком возросла и во время подготовки XXVIII съезда КПСС. Выборы делегатов на этот съезд было решено провести на принципах альтернативности и состязательности, когда на одно место выдвигалось несколько кандидатов. В Хорошевском районе Москвы, от которого я был избран народным депутатом СССР, за 6 мандатов на партийный съезд боролись весной 1990 г. 65 кандидатов. Контроль аппарата ЦК КПСС за ходом этих выборов был резко ослаблен. Однако авторы такого нововведения не учли, что при ослаблении контроля со стороны центральных партийных структур заметно возрастали возможности контролировать и направлять эти выборы у аппарата областных, городских и районных комитетов партии. Поэтому слова о привлечении «свежих сил», об «участии в выборах всех коммунистов», всей «партийной массы» и т.п. почти везде остались словами. Подавляющее большинство мандатов на XXVIII съезд досталось работникам партийного аппарата различного уровня. В докладе мандатной комиссии съезда говорилось, что из 4685 делегатов съезда более 40% составляли партийные работники, 16% – рабочие и крестьяне и около 8% – представители научной и творческой интеллигенции. Еще большая доля профессиональных партийных работников была в составе российских делегатов съезда. Советская печать много писала о съезде, но граждане страны не проявляли к нему особенного интереса. В распространенной среди делегатов съезда экспресс-информации Центра социологических исследований при ЦК КПСС приведены данные опроса в 18 регионах страны. Был и такой вопрос: «Какие чувства вы испытываете в связи с XXVIII съездом КПСС?» 40% опрошенных подчеркнули «надежду» и «уверенность», 27% – «сомнение», 18% – «безнадежность», 15% – «безразличие».

Горбачев не мог управлять событиями на XXVIII съезде так же, как это удалось ему на XIX партийной конференции в 1988 г. Штурвал то и дело вырывался у него из рук, и речь шла теперь в большой мере о политическом выживании, чем о сохранении проложенного ранее курса. Мало кто вообще обсуждал предложенное съезду Программное заявление «К гуманному, демократическому социализму», и оно было принято без больших поправок. Основная борьба развернулась вокруг судьбы отдельных лидеров партии. Временами казалось, что и сам Горбачев не сможет сохранить пост Генерального секретаря ЦК КПСС, тем более что выборы генсека проводились не на Пленуме ЦК, а на пленарном заседании съезда. Никто, однако, из известных деятелей партии не решился конкурировать с Горбачевым, и он был избран, хотя и далеко не единогласно. На пост заместителя Генерального секретаря были выдвинуты кандидатуры украинского партийного лидера Владимира Ивашко и Егора Лигачева. Лигачев держался решительно, и его выступление вызвало шквал аплодисментов. Однако при первом голосовании он проиграл, недобрав около 500 голосов. Настояв на еще одном голосовании, Лигачев проиграл полностью, получив 5642 голоса «против» и только 776 «за». Александр Яковлев, убедившись в отрицательном отношении к себе делегатов съезда, снял свою кандидатуру. Ни Лигачев, ни Яковлев не были избраны даже в ЦК КПСС. Из прежнего состава Политбюро в новый перешли только два человека. Но это обновление не означало усиления. Большинство новых членов Политбюро были мало известны и потому неавторитетны в партийных кругах. Коммунистам мало что говорили имена их новых лидеров: Гиви Гумбаридзе, Миколаса Бюрокявичуса, Станислава Гуренко, Александра Дзасохова, Абсамата Масалиева, Кахара Махкамова, Галины Семеновой, Ефрема Соколова, Олега Шенина, Геннадия Янаева. Были совсем неизвестны и новые секретари ЦК КПСС В. Анискин, В. Гайворонский, А. Геплиничев, Г. Тургунова. Пожалуй, никогда еще партия не имела такого слабого руководства, как в 1990 – 1991 гг.! Даже члены нового ЦК, собираясь на пленумы, спрашивали соседей, как фамилия многих людей, сидевших в президиуме. Комментарии печати, даже партийной, в связи с окончанием съезда были не слишком оптимистическими. «Партия может потерять себя... обновления партии после 1985 г. не произошло... партия оказалась на обочине стремительных процессов» («Коммунист»). «Съезд не выработал серьезной базы для консолидации» («Народный депутат»). «Партия не смогла разорвать сжимающиеся тиски неверия, безнадежности, безразличия по отношению к КПСС» («Диалог»). Партийная печать и после XXVIII съезда продолжала писать не только об усилении нападок на КПСС, но и об удивительной для переломного времени апатичности и пассивности партийных масс. Кризис Коммунистической партии углублялся. «Проявления этого кризиса, – писал журнал «Коммунист», – увы, многообразны. Они зримо прослеживаются в параличе, охватившем первичные партийные организации, в изменении демографического и социального облика КПСС ввиду массового оттока из нее молодежи и рабочих. Налицо признаки превращения партии из реальной ведущей политической силы в номинальную»[149]. И это писал главный теоретический журнал самой КПСС!

Отнюдь не праздничная атмосфера царила в Москве, да и во всей стране 7 и 8 ноября 1990 г. во время главного официального праздника СССР – 73-й годовщины Октябрьской революции. На параде 7 ноября на Красной площади во главе парадного полка воздушно-десантных войск шел недавний участник XXVIII съезда КПСС генерал-майор Александр Лебедь. Вспоминая этот день, он писал в своей книге: «Парад прошел ровно и оставил на душе тяжелый осадок. Обычной, привычной приподнятости не было... Было ли ощущение, что парад последний? Нет, пожалуй! Было другое – не до конца осознанное понимание, что в государстве сломался какой-то главный опорный державный стержень, и она, держава, пошла вразнос. Именно вразнос, стихийно, дико, непредсказуемо... Государственный корабль несся без руля и ветрил в какую-то гигантскую черную дыру, и неопределенность предстоящих изменений, непонятно с каким знаком, вызывала безотчетную тоску. Держава уплывала из-под ног, переставала ощущаться за спиной, на глазах пропадало что-то такое: большое, надежное, основательное, на чем, собственно, зиждется и смысл жизни, и смысл службы»[150].

Отдельно следует рассмотреть те процессы политического и идеологического размежевания, которые начали происходить в КПСС еще до XXVIII съезда и были ускорены после этого съезда. Различного рода оппозиционные течения, группы, платформы стали возникать среди коммунистов еще в 1988 г. Их было немало в республиках и областях, а также в Москве и Ленинграде. Это «Социалистическая инициатива», «Перестройка-88», «Народное действие», Московский партийный клуб, «Марксистская платформа», «Коммунисты за демократию», «Левый центр», «Движение коммунистической инициативы», общества «За ленинизм», «Большевистская платформа» и другие. Наибольшую активность в предсъездовской дискуссии проявили партийные клубы, собравшие в январе 1990 г. конференцию партийных клубов. В Москву прибыли 455 делегатов из 102 городов. Они представляли 55 – 60 тысяч коммунистов.

Для 15-миллионной партии это было не слишком много, и ЦК КПСС эти группы и клубы просто игнорировал. Однако они развили в стране и в партии большую активность. Конференция партийных клубов учредила новое объединение, или движение, «Демократическая платформа в КПСС». Был создан также Координационный совет из 56 человек. Это была пестрая по составу партийная фракция, в которую вместе с искренними социалистами и коммунистами вошли люди, стремившиеся через оппозиционные течения прийти к власти в стране и в партии, с неясными еще (может быть, и им самим) целями. В руководстве фракции оказались рядом Б. Ельцин и Ю. Афанасьев, Г. Попов и Г. Бурбулис, Н. Травкин и Т. Гдлян, О. Калугин и Ю. Черниченко. Однако ведущую роль в разработке документов фракции играли Вячеслав Шостаковский, занимавший пост ректора Высшей партийной школы, и молодой теоретик Владимир Лысенко. На конференции партийных клубов было принято несколько резолюций, в одной из которых работа ЦК КПСС оценивалась как неудовлетворительная. Главным документом этой новой демократической оппозиции в партии стала «Демократическая платформа» – обширная декларация принципов, оценок и предложений. Она была опубликована в газете «Демократическая платформа», которая начала издаваться в Москве тиражом 50 тысяч экземпляров. 5 марта «Правда» в «Дискуссионном листке» № 11 также опубликовала «Демократическую платформу» тиражом около 10 миллионов экземпляров, что позволяло всем коммунистам ознакомиться с документом новой фракции. Эта декларация не стала в дальнейшем программой для деятельности какой-либо влиятельной политической группы или движения. Ее подробное изложение и анализ вряд ли поэтому вызовут интерес у читателей. Разбираемый документ имел слишком общий, а потому поверхностный характер. Движение «Демократической платформы» объявило себя и частью КПСС, и составной частью демократического движения в СССР. Констатирующая часть «Демократической платформы» не вызывала у меня больших возражений, если не считать излишней резкости оценок. Можно было согласиться и с большинством предложений по демократизации партийной жизни, хотя и было нереально осуществить их еще перед съездом и во время съезда партии. Так, например, предлагалось проводить выборы на XXVIII съезд КПСС не только по территориально-производственному принципу, но и по платформам. Такие выборы по политическим платформам проводили в партии еще во времена В.И. Ленина, но после Х съезда РКП(б) Устав партии запретил создание внутри ее формальных политических фракций и групп. Сомнение вызывал пестрый характер новой демократической фракции. Что объединяло Геннадия Бурбулиса и Олега Калугина, Тельмана Гдляна и Николая Травкина? Каковы были мотивы этих людей? Все они входили летом и осенью 1989 г. в МДГ – Межрегиональную депутатскую группу – и выступали на съездах народных депутатов с резкой, но неконструктивной критикой Михаила Горбачева. В стране набирали силу процессы распада и развала, и деятельность МДГ, а также «Демократической платформы в КПСС» только усиливала общий хаос и упадок.

Фракция Ельцина, Афанасьева, Шостаковского была организационно оформлена и действовала открыто. Но в КПСС существовали и другие более сильные, но организационно не оформленные течения и платформы. Очень влиятельные позиции в самом руководстве КПСС занимали люди, которых, оглядываясь в прошлое, можно было бы назвать социал-демократическим «уклоном» в КПСС. Речь шла о таких известных деятелях партии, которые выступали за расширение и в партии, и в государстве демократии и гласности, но не столь радикально, как это делала «Демократическая платформа». К этой части руководства КПСС можно было отнести самого Михаила Горбачева и таких членов Политбюро ЦК КПСС, как Александр Яковлев, Эдуард Шеварднадзе и Вадим Медведев. В этом же направлении вели работу помощники М. Горбачева Анатолий Черняев и Георгий Шахназаров. Заметен был в этой группе и министр внутренних дел СССР Вадим Бакатин. Активно поддерживали М. Горбачева и такие общественные деятели, ученые и публицисты, как Ф. Бурлацкий, О. Лацис, Н. Биккенин, П. Бунич, А. Вольский, А. Грачев, С. Шаталин и другие. «Демократам» в руководстве КПСС противостояли «традиционалисты». Это была группа лидеров ортодоксально-консервативного типа, которые имели сильные позиции в ЦК КПСС, в обкомах и горкомах партии, в армии и в руководстве спецслужб. Лидером этой группы был, несомненно, член Политбюро Егор Лигачев. Его поддерживали такие деятели партийного и государственного аппарата, как О. Бакланов, О. Шенин, В. Воротников, В. Крючков, Д. Язов, Б. Пуго, К. Катушев и другие. Среди помощников М. Горбачева к этой группе примыкали Валерий Болдин и Сергей Ахромеев.

Еще более сложные процессы размежевания происходили в партийном и государственном руководстве в союзных и автономных республиках. Помимо разногласий в политических, экономических и социальных концепциях здесь возникали и существенные различия в оценке и анализе национальных проблем. Почти все руководители союзных республик выступали за усиление самостоятельности республиканских партийных организаций и расширение возможностей экономического и хозяйственного самоуправления. Одним из первых обозначил свою позицию популярный литовский лидер Альгирдас Бразаускас. Он настаивал на организационной самостоятельности литовской организации КПСС. С разной степенью радикальности выступали и другие республиканские лидеры: Нурсултан Назарбаев, Аскар Акаев, Ислам Каримов, Станислав Шушкевич, Анатолий Горбунов, Леонид Кравчук, Аяз Муталибов и другие.

Существенные изменения происходили в конце 80-х гг. и на среднем уровне партийного руководства. Еще в 1987 – 1988 гг., а затем и в 1989 – 1990 гг. в аппараты райкомов, горкомов и обкомов партии пришло немало образованных и энергичных людей из научных институтов и вузов из числа руководителей и парторгов предприятий, из воинских частей, из министерств, из медицинских учреждений и из комсомольских организаций. Эти люди не успели еще особенно отличиться, но они уже заявили о себе, и многие из них находились летом 1990 г. среди делегатов XXVIII съезда КПСС. Именно из этой группы более молодых деятелей КПСС выдвинулись такие люди, как Борис Гидаспов, Аман Тулеев, Рамазан Абдулатипов, Минтимер Шаймиев, Людмила Вартазарова, Геннадий Скляр, Александр Мальцев, Владимир Калашников и некоторые другие.

Для большой партии, как КПСС, которая к тому же монополизировала в стране политическую жизнь, такие процессы размежевания были естественным результатом расширения внутрипартийной демократии. Но эти процессы внутри партии только начинались, и поэтому выборы делегатов на XXVIII съезд по платформам были бы явно преждевременным делом. Наибольшую активность в этом направлении проявляла именно «Демократическая платформа». Вторая конференция этой фракции состоялась в июне 1990 г. незадолго до открытия XXVIII съезда КПСС. Делегаты и гости ознакомились с результатами социологического исследования, проведенного в 12 регионах страны. Согласно этому исследованию, программные документы «Демплатформы» одобряли 42% всех коммунистов, еще 54% считали якобы, что документы требуют доработки, и только 9% относились к этим документам отрицательно. Соответствующие цифры по Программному заявлению ЦК КПСС были 21%, 52% и 18%[151]. Среди участников конференции царило воодушевление, но результаты выборов на съезд партии их очень разочаровали. Среди примерно 5 тысяч делегатов XXVIII съезда лишь около 100 человек являлись членами «Демократической платформы». Не стал делегатом съезда и ее лидер В. Шостаковский. Демократической фракции удалось развернуть на съезде дискуссию на основе своей платформы. Еще меньше преуспела в этом «Марксистская платформа». Лишний раз было доказано, что и граждане страны, и члены КПСС готовы были идти за теми или иными конкретными лидерами, а не за малоизвестными им политиками, предлагающими даже очень хорошие программы. Между тем Б. Ельцин только формально поддержал «Демократическую платформу», но не возглавил партийную фракцию. Через несколько дней после начала съезда он зачитал заявление о своем выходе из КПСС и покинул Дворец съездов. Фотография Бориса Ельцина, идущего между рядами к выходу из Кремлевского дворца съездов, обошла все оппозиционные газеты и западную печать. То же сделал и Анатолий Собчак, передав заявление о выходе из КПСС Михаилу Горбачеву.

«Демократическая платформа» привлекла внимание к себе перед съездом партии, и это понятно. Но сразу же после съезда организации и группы «Демократической платформы» стали распадаться. Борис Ельцин потерял к этой «платформе» интерес. Ее лидеры и идеологи В. Шостаковский и В. Лысенко также объявили о своем выходе из КПСС и о создании новой, но уже не Коммунистической партии. Они предприняли большую поездку по стране, рассчитывая привлечь на свою сторону коммунистов. Но мало кто поддержал этих политиков. В конечном счете им удалось создать небольшую Республиканскую партию, учредительный съезд которой состоялся в ноябре 1990 г. Численность этой партии, по оценкам ее лидеров, составила около 20 тысяч человек. Предполагалось, что республиканская партия станет центром по консолидации демократических партий всего Советского Союза. Но собрать что-то вроде Ассамблеи всех демократов и образовать добровольный союз демократических партий не удалось. После ряда расколов численность Республиканской партии уменьшилась к концу 1992 г. до 1,5 – 2 тысяч человек, и вскоре эта партия сошла с политической арены, как и ее лидеры.

Большую предсъездовскую активность проявили не только «демократы» и «либералы» в КПСС, но и наиболее радикальные консерваторы. Еще в начале 1990 г. на противоположном фланге КПСС началось формирование ортодоксально-догматической группы, принявшей название «Движение коммунистической инициативы». Лидерами этого движения стали Виктор Тюлькин, Алексей Сергеев и Виктор Ампилов. Они призывали не к ускорению перестройки и демократизации, а немедленному прекращению «горбачевской» политики, в которой они видели отход от главных принципов ленинизма и классовой борьбы. Особенное негодование «инициативников» вызывали планы внедрения в нашей стране элементов рыночной экономики и частной собственности. Центром движения стал Ленинград, где уже существовала с 1987 г. «большевистская» группа «Единство» Нины Андреевой. В Ленинграде еще в начале 1990 г. состоялся первый, а затем и второй этап Инициативного съезда коммунистов России. В движении «инициативников» принимали участие некоторые народные депутаты СССР от Ленинграда, Свердловска, Нижнего Тагила. Но это были малоизвестные люди, и поэтому печать уделяла движению ортодоксов крайне незначительное внимание. На XXVIII съезде КПСС находилась небольшая группа участников Движения коммунистической инициативы, но их выступления не вызвали заметного отклика в партии. После съезда «инициативники» решили провести свой собственный съезд, который состоялся в ноябре 1990 г. в Ленинграде. Докладчик резко критиковал перерожденцев, пристроившихся к правящей партии как к «властной структуре», но возражал против призывов устранить Горбачева с поста Генерального секретаря ЦК КПСС. Основной огонь критики был тогда еще направлен против фракции «Демократическая платформа» и экономических программ капитализации страны. Однако в самом начале 1991 г. лидеры «инициативников» стали крайне резко выступать против «гибельного для Союза и России курса Горбачева, Ельцина, Яковлева». В июне в Москве был созван еще один Инициативный съезд коммунистов России. Этот съезд принял специальное воззвание с требованием созыва XXIX Чрезвычайного съезда КПСС. Основной задачей такого съезда стало бы отстранение от руководства «чуждой советскому народу антикоммунистической фракции Горбачева», политика которой ведет к распаду CCCP, обнищанию трудящихся и к разрушению социалистической экономики. «Дело идет к государственной измене, – говорилось в воззвании. – Предпринимаются попытки отдать страну под контроль империалистических держав, продав за доллары свободу и независимость наших народов. Коммунистическая партия допустить этого не может»[152]. Подобного рода воззвания являлись прямым объявлением войны руководству ЦК КПСС. Однако партийная печать полностью игнорировала резолюции и воззвания «инициативников». Никак не откликнулся на них и Горбачев.

Еще перед XXVIII съездом КПСС многие из оппонентов Горбачева называли его политику социал-демократической, стараясь придать этому определению негативный оттенок. Но слова относительно социал-демократизма Горбачева часто звучали и в устах сторонников Горбачева, а также и в разного рода западных обзорах, но уже с позитивным оттенком. Еще за много месяцев до партийного съезда некоторые из помощников Горбачева рекомендовали ему взять курс на открытое и сознательное разделение КПСС на две-три крупных партии и на создание таким образом разумной и реальной многопартийности в стране. Новые партии могли бы произвести и раздел имущества КПСС. При этом сам Горбачев должен был возглавить социал-демократическую или социалистическую партию СССР. Такой именно процесс происходил в это время в Италии. Особенно настойчиво эти рекомендации звучали в записках помощника Горбачева Георгия Шахназарова. «Михаил Сергеевич! – писал Шахназаров еще 27 декабря 1989 г. – Сейчас перестройка партии мыслится путем мелкого косметического ее ремонта. Между тем нужно взглянуть в лицо реальности и признать, что в том виде, в каком она существовала до сих пор, партия не имеет шансов сохраниться у власти. Это с достаточной ясностью показали события в других странах, и мы не составляем здесь исключения. КПСС может продержаться дольше, поскольку у нас в стране эта система впервые была создана и укоренилась глубже, чем где-либо еще. Но в конечном счете она обречена, если не сумеет именно сейчас, пока еще есть время, коренным образом перестроиться. Именно коренным образом, вплоть до перемены самого названия партии. Понятие «коммунизм» изжило себя, обнаружило свой утопизм, невозможность реализации, по крайней мере в предвидимом будущем... Надо, наконец, признать это и взять на вооружение как ключевую идею партии установку на демократический социализм. Собственно говоря, это уже сделано Вами. Остается довести дело до логического завершения и переименовать партию в социал-демократическую, какой она и была при своем основании»[153].

Свое предложение Г. Шахназаров не раз повторял и развивал в записках 1990 г. Примерный расчет показывал, что курс на создание новой социал-демократической партии будет поддержан не менее чем 1/5 всего состава КПСС. Но это была бы политически сильная и активная партия, которая могла бы удерживать власть в стране на основе демократических процедур. В первой половине 1991 г. Г. Шахназаров еще несколько раз призвал Горбачева начать процесс политического размежевания, итогом которого могло бы стать «мирное» разделение КПСС на партию демократического социализма и коммунистическую. В это же время и Александр Яковлев стал советовать Горбачеву пойти на размежевание в КПСС. В апреле 1991 г. он передал ему большое письмо с предложением разделить КПСС на две партии и возглавить демократическую и реформаторскую часть партии. Коммунисты-демократы должны будут затем объединиться с другими демократическими организациями и партиями СССР и России. А. Яковлев призывал Горбачева: «Выход один, объединение всех здоровых демократических сил, образование партии или движения общественных реформ. Вопрос этот сейчас, при разгуле страстей и низкой политической культуре, стал актуальнее, чем когда бы то ни было. Это судьба перестройки. Уже ясно, что в нынешних условиях две партии лучше, чем одна или сто... Тактика – объединение демократических партий, кроме крайне радикальных, размывание последних, – конституционное соперничество с КПСС. Все это оздоровит обстановку в стране придаст новый облик борьбе, поднимет политическую культуру»[154].

Горбачев, конечно же, обдумывал эти предложения своих помощников и советников, но неизменно их отклонял. В том, что создание социалистической или социал-демократической партии на базе части КПСС возможно, он не сомневался. Но такая новая партия могла и не удержать власть в стране. Трудно было предсказать, как поведет себя оставшаяся часть КПСС во главе, например, с Егором Лигачевым. Насколько возможно и целесообразно искать союза и соглашения с различными течениями демократов, во главе которых уже стояли амбициозные политики. К тому же многие из этих течений и групп отказывались не только от коммунистической, но и от социалистической идеологии. Политический риск казался Горбачеву слишком большим. Но время шло, и возможность создания новой партии под руководством Горбачева быстро уменьшалась, как и авторитет самого президента. В январе – феврале 1991 г. в Санкт-Петербурге и Москве почти еженедельно проходили массовые манифестации демократов с требованием отставки Горбачева с поста Президента СССР. Демонстранты несли плакаты: «ЕЛЬЦИН – ДА!», «ГОРБАЧЕВ – НЕТ!» После конфликта манифестантов и армии у телестанции в Вильнюсе газета «Московские новости» вышла в свет с большим заголовком на первой странице: «Преступный режим, который не хочет уходить от власти». Число сторонников Горбачева стремительно уменьшалось. Быстро падал и авторитет всей партии. Опросы Центра социологических исследований, проведенные в феврале 1991 г., показывали, что только 55% граждан страны продолжали поддерживать КПСС. В это же время поддержка населением небольшого по численности «Демократического Союза» Валерии Новодворской возросла с 4 до 10%, а еще более крошечной Христианско-демократической партии – с 4 до 7%. Образовавшийся в январе 1991 г. (и распавшийся к весне 1992 г.) блок демократических партий и движений, в который под названием Демократического конгресса вошли Республиканская, Кадетская, Социал-демократическая, Свободно-демократическая партии России и движение «Демократическая Россия», оказался авторитетным для 15% населения СССР. В целом же разного рода оппозиционные коммунистам партии и группы с общей численностью не более 100 – 200 тысяч человек значительно превышали по поддержке населения 15-миллионную КПСС[155].

Горбачев, однако, все еще думал или надеялся повернуть этот неблагоприятный для него и для перестройки ход событий. Но время для такого поворота было упущено. Позднее Горбачев очень сожалел о том, что не прислушался к советам своих помощников. В одной из телепрограмм «Итоги», отвечая на вопрос ведущего, Горбачев сказал: «Да, я не успел переделать Коммунистическую партию в социал-демократическую».

Образование Российской коммунистической партии

В условиях все более острой внутрипартийной борьбы в КПСС образование Российской коммунистической партии – РКП, или КП РСФСР, – стало важной ступенью политического размежевания или даже раскола в КПСС. Было очевидно, что большая часть профессиональных партийных работников в обкомах, крайкомах и горкомах КПСС все с большим недовольством и недоверием относятся к политике и деятельности М. Горбачева. Однако Устав КПСС предусматривал высокую степень централизации, и он позволял М. Горбачеву сохранять свой пост Генсека ЦК КПСС, несмотря на растущую оппозицию. В этих условиях движение за образование относительно самостоятельной Российской коммунистической партии создавало, казалось бы, хорошую возможность, не нарушая Устава КПСС, вывести большую часть партии из-под контроля Горбачева и лояльного к нему Политбюро ЦК КПСС. Известно, что вопрос о создании в составе КПСС отдельной Компартии Российской Федерации – по образцу других республиканских компартий – поднимался еще при Сталине, в 1948 – 1949 гг. Сталин увидел в этих предложениях угрозу своей власти и ответил сторонникам российской самостоятельности жесточайшими репрессиями. При Хрущеве в составе ЦК КПСС было создано все же Бюро ЦК по РСФСР, но его возглавил сам Хрущев. Это Бюро работало на правах отдела ЦК КПСС и не создавало, по мнению Хрущева, никакой угрозы единству КПСС. При Горбачеве дела пошли во многом иначе. К началу 1990 г. движение за создание Компартии Российской Федерации было уже трудно игнорировать. Вокруг этого вопроса в партийной печати велась активная дискуссия. При выборах делегатов на XXVIII съезд КПСС в российских городах и областях сторонники создания РКП получили большинство. В июне 1990 г. было решено собрать в Кремле всех делегатов на партийный съезд от России на партийную конференцию. Эта конференция на второй день своей работы была преобразована в Учредительный съезд, который, в свою очередь, принял решение о создании Российской коммунистической партии в составе КПСС. С самого начала конференции, а потом и съезда здесь развернулась острая борьба различных течений с явным преобладанием ортодоксально-консервативных и националистических групп. Еще никогда в истории партии с трибуны партийного съезда не звучала столь резкая критика в адрес высшего руководства партии и лично ее Генерального секретаря, причем эта критика встречала шумное и нескрываемое одобрение большей части зала. Сторонники Горбачева были вынуждены обороняться. Надо признать, конечно, что критика Горбачева и его «перестройки» звучала часто весьма убедительно. Однако большинство выступавших не могло предложить столь же убедительной программы выхода из того глубокого кризиса, в котором оказались страна и партия. Только немногие из ораторов призывали решительно продолжать, но при этом и выправлять курс на обновление партии и на реформы в стране (Г. Скляр). Гораздо больше было таких ораторов, которые призывали не изменять методы или направления реформ, а фактически отказаться от них. В сущности, речь шла о том, чтобы вернуться назад в удобное старое время монопольной партийной диктатуры и всевластия бюрократической номенклатуры. Теряющие власть партийные чиновники, а именно они преобладали среди делегатов, не хотели и не могли понять, что все эти порядки невозвратно ушли в прошлое. Решающая борьба на съезде разгорелась при выборах первого секретаря Компартии РСФСР; по новому Уставу КПСС такие выборы проводились на пленарных заседаниях. Основных претендентов было всего двое: Олег Лобов и Иван Полозков. В 1990 г. Лобов считался демократом. Еще с конца 70-х гг. он работал в Свердловске в обкоме партии и облисполкоме и считался соратником Ельцина. С 1985 г. он успел поработать в аппарате ЦК КПСС, в Совете Министров РСФСР, на партийной работе в Армении. Это был спокойный человек, лояльный к любому «начальству», на которого не только Ельцин, но и Горбачев, казалось бы, мог вполне положиться. «Этот человек, – писала газета «Известия» о Лобове, – очень чутко чувствовал требования времени. Когда было время классического партийного руководства, Лобов был настоящим партийным боссом – недоступным полубогом. Когда же началась эпоха большой демократии, Олег Иванович стал самым большим демократом. Пошел кооперативный бум – Лобов увлеченно поддерживал «ростки нового». А принялись в Москве охаивать шашлычников – и Лобов тут же перестроился. Такими людей воспитывала партия.

Будь готов! Всегда готов!»[156]

Иван Полозков был, несомненно, гораздо более независимым и самостоятельным политиком, но он считался консерватором. Это был профессиональный партийный работник, многие годы занимавший различные посты в Отделе организационно-партийной работы ЦК КПСС. Этот отдел никогда не являлся кузницей демократических кадров в партии. С 1985 г. Полозков возглавил Краснодарский крайком КПСС. Он скептически относился ко многим нововведениям Горбачева и явно противился чрезмерно широкому развитию кооперативов. Одновременно Полозков решительно боролся с теми массовыми злоупотреблениями, которыми партийное руководство края прославилось еще в 70-е гг. Журнал «Кубань» и главные газеты края печатали много материалов в духе примитивного национализма и сталинизма. Я сотрудничал, однако, в 1989 – 1991 гг. с более независимой газетой «Комсомолец Кубани». Мне довелось несколько раз встречаться с Полозковым и беседовать с ним. А также с журналистами, учителями, партийными работниками и врачами Кубани. Я мог убедиться, что среди партийных работников деятельность И. Полозкова пользовалась широкой поддержкой, хотя и критика также была достаточно резкой. Полозков успешно победил на всех выборах 1989 – 1990 гг. и стал не только народным депутатом СССР и РСФСР, но и председателем Краснодарского краевого Совета. Однако выступления Полозкова в Москве были неудачными. Полозков возглавил фракцию коммунистов в Верховном Совете Российской Федерации, но проиграл Ельцину борьбу за пост Председателя Верховного Совета. Тем не менее на Учредительном съезде РКП Полозков одержал убедительную победу над Лобовым и был избран первым секретарем Российской компартии. После событий августа 1991 г. Полозков долгое время болел и затем отошел от участия в политической жизни России. Активные сторонники Горбачева не смогли победить и на выборах в Политбюро и Секретариат ЦК КП РСФСР. Наиболее влиятельными членами руководства Российской компартии стали Геннадий Зюганов и Иван Антонович.

Образование Компартии Российской Федерации не привело к укреплению общего авторитета и влияния КПСС в стране. Многие партийные организации заявляли о том, что они будут подчиняться только указаниям ЦК КПСС, а не ЦК Российской компартии. В состав Российской компартии не вошла даже Московская организация КПСС. В ЦК КПСС шли сотни резолюций от собраний первичных организаций, от срочно созываемых районных партийных конференций с протестами против «поспешного» образования Компартии РСФСР и формирования ее руководящих органов. Многие из местных организаций заявляли о том, что не признают решений Учредительного съезда, отдельные организации в знак протеста приостановили выплату членских взносов.

«Что обнажил Учредительный съезд РКП? – писал старый член партии профессор Д. Гольдин. – Увы, подтвердилось, что нет новых идей, нет конструктивных предложений о путях обновления партии. Что даст смена вывесок, если дух ее, методы деятельности отстают от времени на десятилетия. И нет лидеров, которые могли бы рассчитывать на широкое доверие к их знаниям, убеждениям, действиям... Самое удручающее – общий духовный, интеллектуальный уровень съезда. Не буду судить по отдельным благоприятным (которых так мало) или одиозным до убожества выступлениям – крайние проявления менее показательны, чем совокупный потенциал, представленный аудиторией»[157].

Даже журнал ЦК КПСС «Коммунист», анализируя кризис в партии, констатировал: «Хотели этого или не хотели силы, инспирировавшие «преображение» Всероссийской партконференции в Учредительный съезд КП РСФСР, но именно эта акция резко ухудшила ситуацию в партии. В результате партийная масса, власть которой провозгласили, но сделали все, чтобы не дать ей осуществиться на деле, остро почувствовала фальшь, прямой обман, демагогию и безнадежность в самой процедуре создания РКП. Особое возмущение коммунистов вызывают потуги загнать их автоматически, «чохом» в эту партию партгосаппарата, а по сути дела, в первую официально провозглашенную, с собственной политической ориентацией, стратегической целью, с собственным огромным аппаратом фракцию КПСС, объединяющую основные консервативные силы».

Как член ЦК КПСС я принимал участие с осени 1990 г. во всех пленумах ЦК КПСС и в некоторых пленумах ЦК Российской компартии и совещаниях народных депутатов РСФСР – коммунистов. Было очевидно, что Российская компартия так и не смогла превратиться в сколь-нибудь влиятельную политическую силу. Эта партия проигрывала одну за другой все избирательные кампании 1990 – 1991 гг. При выборах мэров Москвы и Ленинграда ни российская, ни союзная компартия не выдвинули из своего руководства ни одного кандидата, который мог бы составить альтернативу Гавриилу Попову в Москве и Анатолию Собчаку в Ленинграде. Те коммунисты, которые решили все же принять участие в этих выборах, едва ли не извинялись перед избирателями за то, что они являются членами КПСС. Это объяснялось быстрым ростом в стране и в столичных городах антикоммунистических настроений. С осени 1990 г. значительно увеличилось число людей, объявляющих о своем выходе из КПСС. Растерянность и непонимание в рядах членов КПСС и в рядах всех идеологических работников партии, а также в самих аппаратных структурах ЦК КПСС вызвало также неожиданное и быстрое поражение коммунистов и левых партий в странах Восточной и Юго-Восточной Европы. Об этой волне «бархатных» революций, о падении Берлинской стены, а затем и всего советского блока в Европе, о крушении Варшавского Договора и Совета Экономической Взаимопомощи следует сказать особо.

Глава пятая

РАСПАД СОВЕТСКОГО БЛОКА В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ

Тревога в странах Восточной Европы

Частая смена руководства СССР и КПСС в 1982 – 1985 гг. создавала атмосферу неуверенности и в руководстве стран Советского блока в Восточной Европе: в Польше, ГДР, Чехословакии, Венгрии, Румынии и Болгарии. Нет необходимости доказывать зависимость этих стран от Советского Союза. Эта зависимость была формализована и закреплена: в экономической области созданием и работой Совета Экономической Взаимопомощи (СЭВ), а в военно-политической – Организацией Варшавского Договора (ОВД). Но было множество неофициальных соглашений и доктрин вроде пресловутой «доктрины Брежнева», которую связывают обычно с советской интервенцией в Чехословакию в 1968 г., но которая существовала, конечно же, и до Брежнева – достаточно вспомнить события 1956 г. в Венгрии. Все свои главные мероприятия в политической, экономической и идеологической сфере страны Восточной Европы должны были согласовывать с СССР. Обычным механизмом такого согласования были переговоры по партийным каналам – чаще всего конфиденциальные. При необходимости более широкого согласования проводилось совещание Политического консультативного комитета стран – участниц ОВД. В 1982 – 1985 гг. функционирование всех этих органов происходило по инерции, и очень многие из проблем вообще не решались, их откладывали на будущее.

Приход к власти Михаила Горбачева породил в правящих кругах стран – участниц ОВД некоторые надежды: было очевидно, что новый советский лидер пришел надолго. Все его первые кампании рассматривались здесь главным образом как популистские. Общая риторика и в области внутренней, и в области внешней политики практически не изменилась. Чисто формальная встреча с лидерами стран ОВД произошла у Горбачева в самом конце апреля 1985 г. в Польше: Варшавский Договор был подписан 14 мая 1955 г. на 30 лет, и его надо было теперь продлить еще на 20 лет – до 2005 г. Только в октябре 1985 г. в Софии состоялось более основательное Совещание ПКК – М. Горбачев хотел «сверить часы» перед советско-американской встречей в Женеве. Часы, как казалось тогда, шли вполне нормально, и никакой полемики не возникло. Вадим Медведев, который присутствовал на этой встрече как помощник М. Горбачева, писал позднее и о «затхлой атмосфере, царившей в клубе высших лидеров ОВД», и об их оживлении в Софии. «Эти люди умеют скрывать свои чувства. Но их реакция была неодинаковой – у одних искреннее чувство удовлетворения, что в Советском Союзе появился динамичный современный руководитель, у других – ревность, у третьих – настороженность и беспокойство. В одном, пожалуй, они сходились: все поняли, что имеют дело с неординарным руководителем. Это был своеобразный старт нового мышления, зарождение реальной ткани отношений между соцстранами»[158].

Очередная встреча лидеров состоялась в ноябре 1986 г. в Москве – на этот раз не в рамках ОВД, а в рамках СЭВа. В небольшом зале в Кремле собрались те же люди, что и в Софии год назад. Самым старшим из них был 75-летний Тодор Живков, он возглавлял свою страну уже около 30 лет. Яношу Кадару было 74 года, и он возглавлял свою страну с 1956 г. Густаву Гусаку было 73 года, и он стоял во главе КПЧ и Чехословакии с 1969 г. 74 летний Эрих Хонеккер возглавлял ГДР уже более 10 лет. Николае Чаушеску был моложе, ему было 68 лет, но он стоял во главе Румынской компартии и Румынии с 1965 г. Самым молодым из гостей был Войцех Ярузельский, ему было всего 63 года, и он всего 5 лет стоял во главе Польского государства и ПОРП. 55 летний Михаил Горбачев был в этом кругу не просто «неординарным», но и наименее опытным человеком. Однако во всех отношениях он был «главным». Было много причин для взаимного непонимания. Во всех странах ОВД и СЭВа время для каких-то демократических перестроек и реформ уже ушло вместе с кризисами 1956, 1968, 1970, 1980 – 1981 гг. Советский Союз активно участвовал в подавлении разного рода проявлений народного недовольства в ГДР, Венгрии, Чехословакии, угрожал Польше. Теперь лидеры этих стран думали не о перестройках, а о сохранении статус-кво. Экономические отношения стран народной демократии с СССР были выгодными для этих стран, и их никто из наших партнеров не хотел изменять. М. Горбачев чувствовал отчуждение. Позднее М. Горбачев писал: «Рабочая встреча в Москве была серьезной попыткой сообща найти пути преодоления нараставших во всех странах СЭВ экономических и социальных трудностей. Они грозили перерасти в непредсказуемый по силе и последствиям кризис, но всей глубины его в полной мере тогда еще никто не осознавал. Вроде бы рассуждали основательно, не уходили от болезненных проблем, но у меня все-таки оставалось впечатление некоторой теоретической отстраненности от жизни. Может быть, виной тому был солидный возраст моих партнеров. О дряхлости тогда еще речь не шла, но, скажем так, усталость лидеров, перешагнувших за 70 или близких к этому рубежу, да вдобавок стоявших «у руля» по два-три десятилетия, ощущалась сильно»[159]. Лидеры стран СЭВ покинули Москву в тревоге.

Самые серьезные разногласия и отторжение, неприятие всего того, что у нас в стране получило название «перестройка», проявились в начале 1987 г. после январского Пленума ЦК КПСС. Принять лозунги «гласности», «демократизации», «обновления кадров» в странах народной демократии не могли. Их поддержала здесь большая часть интеллигенции и студенчества, но не партийное и государственное руководство. Эрих Хонеккер сделал специальное заявление для партийного актива о том, что путь перестройки для ГДР и СЕПГ не подходит. В газетах и журналах ГДР было вообще запрещено публиковать материалы январского Пленума ЦК КПСС и комментарии к нему из советской печати. Все, что касалось событий в СССР, подлежало теперь в Берлине строгой цензуре. Но население ГДР могло смотреть телевизионные передачи из ФРГ и читать газеты и журналы из ФРГ, все это распространялось здесь подпольно, как диссидентская литература. Полное неприятие решений Пленума ЦК КПСС и новых лозунгов из Москвы можно было видеть в Румынии. В румынских газетах на этот счет не было никаких материалов: из всех стран Восточной Европы в Румынии была тогда самая жесткая диктатура. Н. Чаушеску вызвал к себе посла СССР и счел нужным специально заявить, что он не согласен с выступлениями и решениями ЦК КПСС и что Михаил Горбачев и его коллеги вступают на «опасный путь». Политбюро БКП собиралось трижды, чтобы обсудить решения ЦК КПСС. От очень жестких формулировок здесь решили отказаться, но в закрытом письме из Софии в Москву говорилось о неприемлемости основных принципов советской перестройки для Болгарии. Из Праги пришел осторожный и в основном положительный ответ, но он не предполагал никаких практических выводов. Самые одобрительные отклики пришли к Горбачеву от Войцеха Ярузельского и от Яноша Кадара. Было очевидно, что лично эти люди очень довольны переменами в СССР и КПСС. Однако общий смысл закрытых писем из Варшавы и Будапешта сводился к тому, что Советский Союз и КПСС вступают на тот путь, который Венгрия и Польша уже в основном и вполне успешно проделали раньше.

Каких-либо открытых споров вокруг проблем перестройки в рамках ОВД и СЭВа в 1987 г. не возникало. Однако политическая трещина расширялась. Начали умножаться и трудности в области экономического сотрудничества.

Как известно, положение в экономике Советского Союза начало ухудшаться в 1986 г. и продолжало ухудшаться в 1987 г. Основных причин для этого было три: резкое падение цен на нефть на мировых рынках, чернобыльская катастрофа и антиалкогольная кампания. Расходы бюджета превышали доходы. Многие из соглашений в рамках СЭВа Советский Союз просто не был в состоянии выполнить. Еще в 1973 – 1974 гг., когда мировые цены на нефть начали стремительно повышаться, Советский Союз согласился продавать свою нефть странам СЭВ по средним мировым ценам за 5 лет. Во время нового энергетического кризиса 1980 – 1982 гг. Советский Союз продавал нефть странам СЭВ по значительно меньшим ценам, чем в капиталистические страны. Но по логике этого соглашения в 1986 – 1987 гг. СССР должен был продавать нефть и другое сырье странам СЭВ по более дорогой цене, чем странам Западной Европы. Среднегодовые цены за 5 лет были в 1987 г. значительно выше, чем упавшие вниз цены текущего 1987 г. Большая часть экспортных товаров из стран Восточной Европы шла в СССР. Но уже в 1987 г. у Советского Союза не оказалось достаточного количества валюты, или «переводных рублей», для оплаты этого экспорта. Оказавшись в тяжелом финансовом положении, СССР стал просить кредиты не только у западных стран, но и у своих партнеров по СЭВу. У Польши и Румынии были свои финансовые кризисы, однако задолженность СССР Чехии и ГДР исчислялась к концу 1988 г. миллиардами долларов. Разумеется, западные страны видели все это, и их нажим на СССР и на руководство стран советского блока стал возрастать.

События в СССР, связанные с перестройкой и гласностью, давление стран Запада, развитие собственных противоречий, а также многие другие причины локального и международного характера привели к значительному оживлению демократической и националистической оппозиции в странах Восточной Европы. Эта оппозиция носила, как правило, прозападный характер, и она получала все большую поддержку западных политических кругов, а также Ватикана. Но Советский Союз уже отказался от преследования диссидентов, и в 1987 г. все советские диссиденты были освобождены из тюрем и лагерей. Так же приходилось действовать и почти во всех странах народной демократии. В прошлом было очевидно, что на какой-то ступени в борьбе с оппозицией власти в странах народной демократии могут рассчитывать не только на моральную и на политическую поддержку СССР, но и на прямую военную поддержку. Но теперь Советский Союз завершал вывод войск из Афганистана и давал ясно понять и лидерам восточноевропейских стран, и лидерам западных стран, что СССР и его армия не будут вмешиваться во внутренние дела и процессы соседних стран. Крупные подразделения советских войск все еще находились в Венгрии и Чехословакии. Самая большая группировка войск на западном направлении дислоцировалась на территории ГДР. Советская армия располагала здесь всеми видами тактического и стратегического вооружения. До середины 80-х гг. все знали и понимали, что эти советские вооруженные силы не только противостоят силам западного «империалистического» лагеря, но и являются важным средством влияния на положение дел в странах Восточной Европы.

Но в 1988 г. для всех почти политиков в странах народной демократии, а также для западных политиков становилось очевидным, что даже в случае самых крупных перемен в режимах стран Восточной Европы советские войска не будут вмешиваться и останутся в казармах.

В 1988 г. и в первые месяцы 1989 г. напряжение в обществе в странах народной демократии продолжало расти. Оппозиция расширяла свою деятельность, но и правящие в этих странах коммунистические режимы попытались перестроить свои ряды и укрепить свои силы. В Польше и во главе партии, как Первый секретарь ЦК ПОРП, и во главе государства, как председатель Государственного Совета, продолжал оставаться генерал Войцех Ярузельский. Однако в Политбюро и в Секретариате ПОРП произошли крупные изменения, и на пост главы правительства ПНР был назначен Мечислав Раковский, историк по образованию и журналист по профессии, который еще в 70-е гг. пользовался в Польше большим влиянием и считался сторонником демократических реформ. Как писала газета «Трибуна люду», Мечислав Раковский – это политик, который способен нарисовать картину будущего, амбициозного, но реального, стоящего на социалистическом фундаменте, открытого, свободного от косности и рутины. М. Раковский сформировал новое правительство, и не только из числа коммунистов. Выступая в сейме с программно-политической речью, М. Раковский сказал: «Я вижу свою миссию в упорной ломке бюрократических барьеров, в создании условий для инициативы и предприимчивости. Наряду с крупной промышленностью в стране должны развиваться средние и мелкие предприятия с разной формой собственности. Новое правительство приступает к работе, ясно сознавая, что необходимо выкорчевать все, что еще представляет собой наследие сталинского периода»[160]. Однако и оппозиция в Польше, главной силой которой оставался как профсоюз, так и все другие организации под общим названием «Солидарность», возглавляемые Лехом Валенсой, существенно укрепили в 1988 г. свои позиции. Из всех стран народной демократии Польша была, пожалуй, в самом тяжелом положении с точки зрения экономики и финансов. Она стояла на пороге дефолта. Еще с 1970 г. она пыталась решать свои проблемы с помощью внешних заимствований. Ее внешние долги в расчете на душу населения были едва ли не самыми большими в мире, и хотя к началу 1989 г. Польша смогла выплатить своим кредиторам около 50 млрд. долларов по основному долгу и процентам, ее задолженность все еще составляла 38 млрд. долларов[161]. В основном это были уже просроченные долги, и проценты на них росли. Польское правительство вело на этот счет трудные переговоры и с «Парижским клубом кредиторов», и с Международным валютным фондом. Все это давало Западу очень сильные рычаги давления на новое польское руководство.

В Чехословакии еще в самом конце 1987 г. прошел Пленум ЦК КПЧ, на котором много говорили о перестройке, демократизации, о гласности, а также о необходимости каких-то политических и экономических реформ. Однако дальше слов никто не пошел. В 1987 г. напряжение в обществе нарастало и в руководстве КПЧ было решено произвести некоторые перестановки. Густав Гусак оставался, как и раньше, президентом ЧССР, но генеральным секретарем КПЧ был избран Милош Якеш. Однако большая часть членов Политбюро ЦК КПЧ, которых не без основания считали людьми консервативных взглядов, осталась на своих местах и в партии, и в государстве. Василь Биляк продолжал оставаться главной фигурой в Словакии, Любомир Штроугал возглавлял правительство страны, Алоиз Индра занимал пост председателя Федерального собрания. В Чехословакии находились довольно крупные подразделения Советской Армии. Еще при Юрии Андропове здесь были развернуты части ракетных войск с ракетами среднего и малого радиуса действия – это был ответ СССР на размещение в ФРГ ракет среднего радиуса действия. Густав Гусак был уверен в том, что Советский Союз не оставит КПЧ и ЧССР без поддержки. Прибыв в Москву с официальным визитом в апреле 1988 г., Густав Гусак уверял М. Горбачева, что в Чехословакии также началась перестройка и что население страны поддерживает коммунистов. В самом конце 1988 г. Л. Штроугала сменил на посту премьера Ладислав Адамец. В первом квартале 1989 г. произошли перемены и в составе Политбюро, и в Секретариате ЦК КПЧ. Однако все эти перемены носили косметический характер и почти не изменили общей расстановки политических сил в стране.

В Германской Демократической Республике ни в 1988-м, ни в первой половине 1989 г. не происходило никаких, даже косметических перемен. Предложения о перестройке, которые исходили от отдельных членов руководства СЕПГ, например от Ганса Медрова, решительно отвергались. Печать ГДР почти ничего не сообщала о переменах в СССР. В самом начале 1989 г. бывший руководитель разведки ГДР Маркус Вольф, который знал о положении дел и внутри ГДР и в Советском Союзе много лучше других, подготовил большой доклад для руководства ГДР и попросил приема у Эриха Хонеккера, который только что приехал из Москвы, где он встречался с М. Горбачевым. Э. Хонеккер внимательно выслушал М. Вольфа, но не согласился с его анализом и выводами. «Мы должны идти своим путем, – заявил он напоследок. – Мы не можем у себя допустить того, что происходит там. А с парочкой сумасшедших, которые доставляют нам хлопоты, мы справимся»[162]. Состоявшийся в декабре 1988 г. пленум ЦК СЕПГ принял решение провести в мае 1990 г. Очередной, XII съезд партии для того, чтобы разработать основы стратегии партии на 90-е гг. В решениях пленума говорилось, что партия будет продолжать свою работу по строительству социализма в Германии, чтобы «на исторически длительном пути развития проявить в полной мере преимущества, движущие силы, возможности и идеалы нового строя». Какие бы то ни было расхождения с политикой КПСС в Берлине отрицались полностью: «В теоретических и стратегических вопросах никогда еще не было столь большого, как сейчас, единства позиции КПСС и СЕПГ», – говорилось в решениях пленума[163].

Среди стран народной демократии ГДР и Чехословакия считались экономически наиболее развитыми. Однако Венгрия считалась наиболее продвинутой среди этих стран с точки зрения демократии. Слишком больших свобод не было и здесь, но все же в области философии, социологии, теории марксизма венгерские ученые могли проводить такие исследования и дискуссии, какие были бы невозможны ни в СССР, ни в Польше. Да и уровень жизни населения в Венгрии был выше, чем в Советском Союзе. В 1988 г. коммунисты Венгрии отмечали 70-летие своей партии. В большой статье по этому поводу Янош Кадар писал о больших планах ВСРП по обновлению социализма в Венгрии и по развитию демократии. В Венгрии уже проводились в предшествующие 20 лет некоторые умеренные экономические реформы, и их теперь предстояло не только развить, но и углубить. Однако наращивала свои усилия и оппозиция. Для критики и недовольства поводов было немало. В середине 80-х гг. экономика Венгрии оказалась в трудном положении. Если в конце 1984 г. внешняя задолженность страны составляла 4,1 млрд. долларов, то в конце 1987 г. – уже 10,9 млрд. долларов, а в конце 1988 г. – 16,7 млрд. долларов. Это было слишком много для такой страны, как Венгрия. Я. Кадар был в это время уже тяжело болен, и на какие-то новые инициативы у него просто не было сил. Он ушел в отставку со всех своих постов. В конце мая 1988 г. на пост генерального секретаря ВСРП был избран Карой Грос. Я. Кадар остался председателем ЦК, но это был только титул. Главой правительства Венгрии стал один из новых секретарей и членов Политбюро ЦК ВСРП, Миклош Немет. В состав правительства вошел и известный венгерский экономист Реже Ньерш, который помогал Яношу Кадару в разработке экономических реформ. Он был избран и в состав Политбюро ЦК ВСРП. Венгерское общество приняло эти перемены в верхах ВСРП без большого воодушевления, и общая тревога в обществе продолжала расти.

В Болгарии положение дел было спокойнее, чем в других странах народной демократии. Здесь не было большого экономического роста, но не было и столь тяжелых политических и экономических кризисов, какие были в 50 – 60-е гг. в Венгрии, Польше и Чехословакии. Болгария не принимала участия во вторжении в СССР в годы Второй мировой войны, и отношение к Советскому Союзу, как и к России в прошлом, в Болгарии было очень теплым. Развитие социалистических идей и коммунистического движения в Болгарии в гораздо большей мере, чем в Польше или Венгрии, было результатом внутреннего политического развития. Нельзя было бы сказать, что социалистический строй и союзничество с СССР было Болгарии навязано силой. Какое-то давление на Болгарию было, но в целом это был выбор самого болгарского народа. Ни в 1988-м, ни в начале 1989 г. Тодор Живков не проводил в своей стране и в компартии даже косметических реформ.

Самым сложным, но и самым «непрозрачным» для объективного анализа было положение дел в Румынии, где уже около 20 лет существовал диктаторский режим и культ личности Николае Чаушеску. Румыния была самой бедной и отсталой из стран Восточной Европы, но положение дел здесь в середине 80-х гг. еще более ухудшилось. Выдвигавшиеся одна за другой программы экономического развития и модернизации неизменно проваливались. К середине 70-х гг. Румыния имела внешний долг в 10,2 млрд. долларов, и одна из программ Чаушеску заключалась в том, чтобы избавиться от этого долга. В течение 1975 – 1989 гг. Румыния выплатила своим кредиторам 21 млрд. долларов – вся сумма основного долга и проценты. Все это было сделано не за счет экономического роста, а за счет значительного снижения и без того низкого уровня жизни населения. Однако роскошь и излишества жизни самого Н. Чаушеску, его семьи и небольшой группы его приближенных лишь возросли и носили во многих случаях вызывающий характер. Ни в 1987 – 1988 гг., ни в первой половине 1989 г. в Румынии не происходило никаких перемен, хотя он трижды в этот период приезжал в Москву, а также принимал М. Горбачева и некоторых видных членов Политбюро ЦК КПСС в Бухаресте. Некоторые из забастовок и выступлений протеста, которые все же происходили в Румынии в разных районах, подавлялись силой и очень жестко. Некоторые из людей, входивших в руководство Румынии, испытывали не только тревогу, но и страх, так как они лучше других видели или чувствовали назревание взрыва; слишком велико было народное недовольство. Через доступные им каналы эти люди информировали о положении дел ЦК КПСС, посольство СССР в Бухаресте и лично М. Горбачева. Но что мог сделать тогда Горбачев для изменений в Румынии.

У него не было для этого никаких рычагов. «Я припоминаю, – свидетельствовал В.А. Медведев, – что со стороны некоторых военных и других оппозиционных сил в Румынии предпринимались попытки втянуть советское руководство во внутриполитические дела своей страны. Такие сигналы через нашего посла подавал генерал-полковник Милитару, намекая, что движение против Чаушеску имеет довольно много сторонников среди военных, дипломатических и других кругов. По сути дела, ставился вопрос о поддержке усилий с советской стороны. Эти сообщения докладывались мною Горбачеву. Решение было – не давать на них ответа[164].

Революционные перемены в Польше

Поворот от социализма к рыночной экономике и к капитализму, от советского блока и от лагеря социализма к Западу начался летом 1989 г. в Польше. Это был очень спокойный и мирный поворот, и он вполне подходил под понятие «бархатной революции», которое стали употреблять только после событий в Чехословакии.

В июне 1989 г. в Польше прошли первые за много лет свободные парламентские выборы. На выборах победила «Солидарность». Коммунисты получили много голосов, но не большинство. Почти месяц в Варшаве происходили разного рода консультации и «круглые столы». В конце концов удалось найти компромисс, было решено ввести в Польше пост президента, избираемого парламентом, и в какой-то форме разделить власть между президентом и премьером. Единственным кандидатом на пост президента стал Войцех Ярузельский. Голосование в Национальном собрании было открытым и поименным. Каждый бюллетень подписывался сенатором или депутатом сейма. Всего было 544 бюллетеня, из которых 7 признали недействительными. 270 парламентариев отдали свои голоса за Ярузельского, 233 были против и 34 воздержались. Несколько депутатов от оппозиции вообще отказались от своего права на голос, и в результате на пост президента был избран В. Ярузельский с преимуществом в один голос[165]. Первым, кто поздравил Ярузельского с избранием, был Лех Валенса. В специальном письме он заявлял о желании «Солидарности» работать и решать проблемы страны совместно, попытки сформировать коалиционное правительство во главе с ПОРП продолжались, но были неудачны. В середине августа 1989 г. В. Ярузельский был вынужден предложить пост премьера одному из лидеров парламентской оппозиции – Тадеушу Мазовецкому. В сентябре 1989 г. было наконец сформировано первое в Восточной Европе некоммунистическое правительство. Тадеуш Мазовецкий был католиком, и он был связан не только с профсоюзом «Солидарность», но и с руководством Римско-католической церкви. Его заместителем в кабинете стал экономист Л. Бальцерович, который пришел в кабинет министров со своим планом экономических реформ, который тогда назывался «планом Бальцеровича». События в Польше пошли быстро и на практическо-политическом, и на символическом уровне. По решению парламента из названия страны было изъято слово «Народный», а белый орел на государственном гербе Польши увенчался прежней королевской короной. В конце 1989 г. популярность Т. Мазовецкого поднялась до 93% – по проводимым опросам. Коммунисты отступали, и из рядов ПОРП в 1989 г. вышло более 50 тысяч членов. Происходила быстрая легализация многих партий довоенной Польши и их газет и журналов, получали статус государственных многие религиозные праздники. Но росли и цены на все почти основные продукты питания. Далеко не все и среди коммунистов, и в оппозиции были готовы к такой ситуации. Лех Валенса признавал: «Произошло то, чего мы не предполагали раньше. Я предполагал, что такую ситуацию мы будем иметь через четыре года»[166]. Выступая в Гданьске перед огромной аудиторией своих сторонников, Т. Мазовецкий заявил: «Стране нужен не премьер, стране нужен хлеб».

1990 г. начался в Польше с новым правительством, с новым режимом, но также и с новыми, более высокими ценами. Быстро росла безработица, снова начались забастовки. Быстро шла и приватизация, а также разработка новых законов, призванных ускорить развитие рыночной экономики. К осени 1990 г. в частные руки перешло более 2 тысяч промышленных предприятий, из которых около 800 были приватизированы с участием капитала поляков, проживающих за границей. Экономический кризис, однако, продолжался, и он привел к новому политическому кризису. В Польше в очередной раз была изменена конституция и введен пост главы государства, избираемого не парламентом, а всем народом. Президентские выборы состоялись в декабре 1990 г., и первым президентом с большим перевесом был избран лидер «Солидарности» Лех Валенса. Ушел в отставку Т. Мазовецкий. В январе 1991 г. премьером Польши был назначен К. Белецкий. Вице-премьером и министром финансов стал Л. Бальцерович. При поддержке Леха Валенсы и с помощью групп иностранных экспертов и МВФ правительство Польши приступило к серии экономических реформ, получивших наименование «шоковой терапии». Значительная часть поляков действительно испытывала шок от всех этих перемен. Цены на все главные потребительские товары быстро росли, безработица приближалась к 20%, чрезвычайно быстро росла и инфляция. Для участия в новых парламентских выборах осенью 1991 г. на избирательные участки пришло только 42% избирателей. Польша начинала свой трудный и противоречивый путь в рыночную экономику.

Падение Берлинской стены и объединение Германии

Падение Берлинской стены 9 ноября 1989 г. стало одним из наиболее ярких событий конца 80-х гг., это было также одно из наиболее символических событий периода «бархатных революций», и годовщина этого события отмечается как дата крушения советского блока и «железного занавеса» между Востоком и Западом. Между тем еще за месяц до этого события многие из лидеров ГДР рассчитывали удержать контроль за ходом дел, а также собственную власть в СЕПГ и в ГДР. В сентябре 1989 г. во всех городах ГДР шла подготовка к 40-летию создания ГДР, которое было решено отмечать как большой праздник. Публиковалось множество отчетов и документов к 40-летию республики. Берлинская стена, как казалось, стояла прочно, на границе между ГДР и ФРГ укреплялась охрана. Серьезную брешь в этой вооруженной самоизоляции пробило неожиданное решение Венгрии открыть свою границу с Австрией. Поток граждан ГДР устремился через Венгрию в Австрию, а оттуда и в ФРГ. Успело уехать, вероятно, не менее 150 тысяч человек, пока власти ГДР не смогли достаточно прочно перекрыть и свою границу с Венгрией. Эрих Хонеккер был болен и проходил в Москве послеоперационное лечение. Он вернулся в Берлин незадолго до праздника, но мог работать всего 3 – 4 часа в день и почти никого не принимал.

Торжественное заседание по случаю 40-летия ГДР прошло как обычно. Эрих Хонеккер сделал большой доклад об успехах республики. Делегацию от СССР возглавлял Михаил Горбачев, который также выступил с речью. Вечером праздничные мероприятия переместились на главную улицу Берлина Унтер-ден-Линден, где должно было состояться по традиции факельное шествие. Михаил Горбачев позднее вспоминал: «Мимо трибун, на которых находились руководство ГДР и иностранные гости, шли колонны представителей всех округов республики. Зрелище было, прямо скажем, впечатляющее. Играют оркестры, бьют барабаны, лучи прожекторов, отблеск факелов – а главное, десятки тысяч молодых лиц. Участники шествия, как мне говорили, заранее тщательно отбирались. Это были в основном активисты Союза свободной немецкой молодежи, молодые члены СЕПГ и близких к ней партий и общественных организаций. Тем показательнее лозунги и скандирование в их рядах: «Перестройка!», «Горбачев! Помоги!». Ко мне подошел взволнованный Мечислав Раковский: – Михаил Сергеевич, вы понимаете, какие лозунги они выдвигают, что кричат? – и переводит. – Они требуют: «Горбачев, спаси нас еще раз!» Это же актив партии! Это конец!!!»[167] Почти очевидно, что перевод был неточен. «Поддержи!», «Помоги!», «Спаси!» – все это разные понятия, хотя их можно выразить, используя какое-то одно слово.

Из ГДР М. Горбачев направился в ФРГ на встречу с Г. Колем. В это время в Берлине начиналась цепь драматических событий. 17 октября 1989 г. в Берлине состоялось заседание Политбюро ЦК СЕПГ, на котором было решено освободить от всех постов в партии и государстве Эриха Хонеккера. Вот как он сам описывал эти неожиданные перемены в своей книге-интервью «Свержение», которая вышла в Берлине в 1990 г.: «Перед самым началом заседания Политбюро 17 октября 1989 г. мне позвонил из Дрездена Ханс Модров, который накануне во время совещания с первыми секретарями вел себя очень эмоционально и выступал против меня. Он сказал мне: «Эрих, нам нужно было бы встретиться, чтобы сделать шаг навстречу друг другу». Я ответил: «Хорошо, давай в пятницу». Проинформировав об этом членов Политбюро, я открыл заседание, предложив высказываться по повестке. Тотчас слово взял Вилли Штоф, предложивший «освободить товарища Хонеккера от его обязанностей и внести это решение на утверждение в Центральный Комитет». Предложение Штофа, разумеется, застало меня врасплох, но я сумел, как это не раз было в моей жизни, быстро взять себя в руки и предложил собравшимся высказываться по существу. Курт Хагер, Зигфрид Лоренц, Инге Ланге – все они говорили, что многому научились у меня, но ситуация такова, что все ждут перемен в руководстве партии. Как говорила Маргарет Мюллер, надо освободить меня, не нанося ущерба моему авторитету. Гюнтер Шабовский сказал, что решение это дается им нелегко и что я должен понять их позицию. Я понял, что между ними все уже давно обговорено и согласовано. Завершил обсуждение Эгон Кренц, сказав, что в решающий момент он присоединяется к мнению других»[168].

Было подготовлено заявление от имени Э. Хонеккера со ссылкой на последствия тяжелой операции. Преемником Хонеккера стал Эгон Кренц. Позднее Хонеккер говорил и писал, что именно Эгон Кренц не смог удержать ситуацию под контролем и что он, Хонеккер, смог бы не погубить государство и остановить всеобщий хаос. Но это была иллюзия. Уже в последнюю декаду октября 1989 г. события в ГДР начали выходить из-под какого-либо контроля.

Мало кто в ГДР сомневался по поводу истинного смысла отставки Э. Хонеккера. Это была уступка народу ГДР и признак ослабления режима однопартийной диктатуры. Во всех городах ГДР начались мощные манифестации. Не было никаких беспорядков и громких лозунгов. Над 75-тысячной демонстрацией в Лейпциге был поднят лозунг: «Мы – народ». 27 октября Государственный совет ГДР издал указ об амнистии всех граждан, бежавших до этого дня на Запад или осужденных за попытку такого побега. 30 октября была прекращена передача в эфир наиболее одиозных телевизионных программ. 4 ноября в Восточном Берлине в грандиозной манифестации приняло участие более 700 тысяч человек. 9 ноября утром секретарь ЦК СЕПТ Гюнтер Шабовский сообщил на пресс-конференции о том, что руководство страны приняло решение упростить порядок выезда граждан за рубеж. После этого заявления тысячи граждан республики устремились к пропускным пунктам вдоль Берлинской стены. На одном из пропускных пунктов командир пограничной заставы, просто не выдержав психологического напряжения и, вероятнее всего, без какого-либо приказа свыше, дал команду – поднять шлагбаум. Толпа ринулась на улицы Западного Берлина. По всему миру шли телеграммы: «Тысячи граждан бегут в Западный Берлин», «Толпы штурмуют новые контрольно-пропускные пункты», «По стене беспрепятственно гуляют юноши и девушки», «Поезда с желающими покинуть ГДР отправляются из Праги и Варшавы» и т.д. Тысячи корреспондентов западных стран ринулись в Берлин, чтобы заснять и описать эти события. Под прицелом телекамер и при вспышках фотоаппаратов группы молодых немцев из Восточного и Западного Берлина, объединившись и получив ломы и другие инструменты, начали отламывать от Берлинской стены большие куски и целые плиты из бетона.

Полная растерянность царила в эти дни не только в высших структурах власти в ГДР. Не знал, что делать, и Михаил Горбачев. У него на ноябрь было намечено много поездок и встреч, в том числе и с главами некоторых европейских государств, а в самом конце месяца и с Джорджем Бушем-старшим на Мальте. Горбачев не изменил графика своих встреч и бесед, но и не знал, как комментировать падение Берлинской стены. На встрече в Канаде с премьером Б. Малруни Горбачев медленно произнес странную фразу: «Что касается германского вопроса, то это не актуальный вопрос сегодняшнего дня. Сегодня реальностью являются два государства, входящие в ООН и в существующие военно-политические структуры». Еще через несколько дней в беседе с премьером Италии Джулио Андреотти М. Горбачев также уклонился от обсуждения германских проблем: «Я прямо сказал: воссоединение ФРГ и ГДР – не актуальный вопрос»[169].

Но и Джордж Буш не был готов к такому быстрому и почти стихийному развитию событий в Германии и Берлине. Поздно вечером 9 ноября 1989 г., когда в Европе уже наступил следующий день, группу журналистов допустили в Овальный кабинет Белого дома. Джордж Буш сидел за своим письменным столом, играя ручкой. Он был рассеян и отвечал невпопад. Он уже дважды в течение уходящего года призывал в своих выступлениях убрать Берлинскую стену. Но теперь это произошло слишком быстро и легко. Журналисты записывали его слова: «Я бы не сказал, что такое развитие событий делает развитие слишком быстрым. Да, такое развитие событий... не слишком... к нему мы долго стремились, мы этого ожидали. Короче говоря, мы не хотим усложнять кому-либо жизнь». «Кажется, вы не очень-то рады», – заметил один из журналистов. «Нет, – возразил Буш, – я очень рад. Я просто неэмоциональный человек. Ну а вы рады?» «О, – ответил репортер, – я очень удовлетворен этим и многими другими событиями». «Ум за разум заходит», – сказал Буш на следующий день, собрав у себя специальную группу близких к нему людей. «Мы не должны впадать в эйфорию», – заметил министр обороны и будущий вице-президент Чейни[170]. Не только Советский Союз и его лидеры, но и лидеры США и других стран Запада не были готовы к возникновению объединенной Германии с ее гигантской экономической мощью. Во всяком случае, ни в государственном департаменте США, ни в центрах военного планирования не имелось на этот счет никаких планов. На территории ГДР находились 300-тысячная советская военная группировка и ядерное оружие. Но теперь это была проблема не для НАТО. Варшавский Договор рушился на глазах. В самый разгар германских событий президенты США и СССР встретились на Мальте. Эта встреча проходила 1 и 2 декабря на огромном советском теплоходе «Максим Горький», который курсировал в Средиземном море. Встреча готовилась давно, но теперь все надо было менять. «События идут слишком быстро», – жаловался своим помощникам Джордж Буш. Но и Михаил Горбачев не знал, что теперь обсуждать. Он жаловался Д. Бушу на канцлера ФРГ Г. Коля, который действовал в прошедшие недели активнее других западных лидеров. Мировая пресса очень мало писала о встрече на Мальте, хотя о ней и говорили позднее, как о конце «холодной войны». На встрече не было подписано никаких соглашений, хотя они и готовились. Не было выпущено даже коммюнике о встрече.

Самым активным и самым настойчивым политиком в ноябре и декабре 1989 г. был канцлер ФРГ Г. Коль. 28 ноября 1989 г. он выступил в Бонне перед бундестагом со своим планом поэтапного объединения Германии из десяти пунктов. Этот план был гораздо более умеренным, чем тот, который был осуществлен в 1990 г., но Горбачев просто не был готов к его обсуждению. Назвав план Г. Коля «ультиматумом», М. Горбачев не стал его обсуждать и отказался от переговоров на такой основе. Между тем в самой ГДР шел распад структур власти. 1 декабря 1989 г. в Берлине собралась Народная палата, в которой большая часть мандатов была еще у СЕПГ. Однако уже на следующий день палата отменила статью 1 Конституции ГДР, в которой была закреплена руководящая роль СЕПГ в восточногерманском государстве. Наспех сформированная еще после 9 ноября комиссия сделала доклад о привилегиях членов Политбюро. Это были обычные по тому времени привилегии высшей партийной номенклатуры – хорошие квартиры, дачи, охотничьи угодья, гостевые дома, специальные подъездные дороги, спецтранспорт, обслуживающий персонал и т.д. Всем этим могли пользоваться и ближайшие родственники. Печать писала о шоке у парламентариев и требовала суда. 3 декабря в срочном порядке был созван пленум ЦК СЕПГ. На пленуме было принято решение об отставке всего состава Политбюро, а затем и об отставке всего ЦК. Все члены Политбюро, включая Э. Хонеккера, были исключены из партии. Было решено созвать чрезвычайный съезд партии, который и состоялся через две недели. Нет смысла подробно говорить обо всех этих стремительно шедших одно за другим событиях распада власти в ГДР. Председателем Совета Министров ГДР был назначен Ханс Модров. Председателем партии был избран один из известных оппонентов Э. Хонеккера, Грегор Гизи. Было решено изменить название партии, из которой ежедневно уходили тысячи ее недавних членов, после нескольких вариантов партия получила название Партии демократического социализма – ПДС.

Падение Берлинской стены не было еще полным падением ГДР. Государственные органы и предприятия работали по инерции, Ханс Модров с группой экспертов разработали свой поэтапный план объединения Германии. Речь шла о длительном и поэтапном объединении страны. Надо было, по их мнению, начать с заключения договора о сотрудничестве и добрососедстве, затем создать конфедерацию двух государств и т.д. С этим планом он собирался ехать в Москву. Однако обстановка в ГДР менялась по дням и неделям, и в беседе с Горбачевым 30 января 1990 г. X. Модров говорил: «Экономическая и социальная напряженность продолжает расти. Рост социальной напряженности все труднее контролировать. На местах идет распад местных органов власти. Идею существования двух немецких государств уже не поддерживает растущая часть населения ГДР. И кажется, эту идею уже невозможно сохранить[171].

10 февраля 1990 г. в Москву прибыли канцлер Германии Гельмут Коль и министр иностранных дел ФРГ Ганс Дитрих Геншер. «Начинается хаос», – заявил Г. Коль Горбачеву. И действительно, шел быстрый развал всех властных структур и структур экономического управления в ГДР. «Сами немцы должны сделать свой выбор, – сказал М. Горбачев. – И они должны знать эту нашу позицию». «Вы хотите сказать, что вопрос единства – это выбор самих немцев?» – спросил Г. Коль. «Да, но в контексте реальностей», – ответил Горбачев[172]. Решающие слова были произнесены. Записи бесед М. Горбачева с Г. Колем, Дж. Бушем, другими лидерами Запада сегодня опубликованы «Горбачев-фондом», и их можно прочесть в архиве этого фонда. Много весьма солидных исследований на эту тему опубликовано в Германии. Обзоры документов, бесед, интервью от января 1990 г. до января 1991 г. были опубликованы и в российской печати, нет необходимости повторять все это. Конечно, М. Горбачев хотел бы получить немалую плату за свои уступки. Речь, в частности, шла о том, что объединенная Германия не будет входить в НАТО, она должна полностью оплатить все расходы по выводу советских войск из ГДР и т.д. Однако внутреннее положение в самом Советском Союзе ухудшалось со дня на день, и для сильной позиции у Горбачева не было прочной опоры. Горбачев как раз в эти месяцы просил у западных стран немалые суммы кредитов, и главным кредитором могла стать только ФРГ. На кредиты Германия соглашалась, но она не видела нужды идти на какие-то другие уступки. Между тем в самой ГДР 18 марта 1990 г. прошли новые и вполне свободные выборы в Народную палату. Победу на этих выборах одержал блок «Альянс за Германию», в состав которого вошли Христианско-демократический союз, Немецкий социальный союз и партия «Демократический прорыв». Партия демократического социализма, возглавляемая Г. Гизи и X. Модровом, оказалась только на третьем месте – после Социал-демократической партии Германии. В Берлине было сформировано правительство во главе с председателем ХДС Лотаром де Мезьером. Чисто юридическое оформление всех дальнейших объединительных процессов заняло еще несколько месяцев. Ничего не дал и визит М. Горбачева в США 1 – 3 июня 1990 г. и его беседа с Д. Бушем. «Мы стоим за членство объединенной Германии в НАТО, – твердо сказал Буш. – НАТО – это якорь стабильности». М. Горбачев пытался спорить, предлагая другие формулы, которые, правда, мало что меняли по существу. Наконец Буш сказал: «Я бы предложил несколько иную редакцию: США однозначно выступают за членство объединенной Германии в НАТО, однако если она сделает другой выбор, мы не будем его оспаривать, будем уважать». Горбачев был доволен: «Согласен. Беру вашу формулировку»[173].

Решающие соглашения в процессе объединения Германии были заключены в июле 1990 г., когда 15 июля канцлер Гельмут Коль прибыл в Москву во главе большой делегации. Коль торжествовал, ибо именно он становился в глазах немецкой нации объединителем Германии. Он несколько раз повторил фразу Бисмарка: «Когда Бог идет по истории, надо постараться ухватиться за край его одеяния». Переговоры Горбачева и Коля проходили не в Москве, а на Северном Кавказе – в Архызе, в Железноводске. Оба лидера побывали и в родном для Горбачева селе Привольное Ставропольского края. Г. Коль обещал пригласить Горбачева и в свои родные края. Окончательный договор был подписан 12 сентября 1990 г. в Москве представителями 6 стран – Советского Союза, ФРГ, США, Франции, ГДР и Великобритании. Этим договором определялись и границы объединенной Германии, которая отказывалась от территориальных притязаний. Выступая на завтраке по этому поводу, который был устроен советским руководством для прибывших в Москву министров иностранных дел, Горбачев сказал, что этот день, 12 сентября, войдет в историю Европы: «Закрывается «германский вопрос» – наследие великой войны. И знаменательно, что закрывается этот вопрос не «железом и кровью», как в прошлом, а по правилам современного политического мышления, путем разумного синтеза желаемого и возможного»[174].

3 октября 1990 г. Лотар де Мезьер, адвокат и музыкант, ставший на короткое время премьером ГДР, «сдал» свою страну канцлеру Г. Колю. 9 ноября в Бонн прибыл Горбачев. Немногим более года назад он выступал в Берлине на праздновании 40-летия ГДР и наблюдал за большим молодежным парадом. Теперь такой страны, как ГДР, уже не было, и Горбачев и Коль подписали в Бонне Договор о добрососедстве, партнерстве и сотрудничестве. «Холодная война» кончилась. Она кончилась, конечно же, поражением Советского Союза, и у М. Горбачева не было никаких реальных возможностей подписать другие, более выгодные условия мира. В данном случае я не стал бы ни обвинять в чем-то М. Горбачева, как это делали позже многие, но не стал бы и восхвалять его же в том, что именно он «принес мир Европе», «положил конец “холодной войне”» и т.д. Советских людей в эти осенние месяцы 1990 г. мало занимали события и соглашения в Берлине и в Бонне – хаос и распад начинались и в нашей собственной стране.

«Бархатная революция» в Чехословакии

На фоне событий, которые происходили в октябре и ноябре в ГДР, события этих же недель в Чехословакии почти не привлекли никакого внимания как в мире, так и в Советском Союзе. Ни президент ЧССР Густав Гусак, ни новый генсек ЦК КПЧ Милош Якеш, ни премьер Ладислав Адамец не имели в стране никакого авторитета. Достаточно было небольшого толчка, чтобы обрушить их власть. Первый толчок случился еще в январе 1989 г., когда пражские студенты отмечали 20-летие самосожжения Яна Палаха. Между демонстрантами и полицией произошли столкновения, и сами комментарии к этой «неделе Палаха» показали полную беспомощность КПЧ и всех высших органов власти. Столкновения полиции с демонстрантами произошли и 21 августа 1989 г. – в годовщину советского вторжения в ЧССР в 1968 г. Чашу терпения народа переполнили события 17 ноября 1989 г., когда во время столкновения полиции с демонстрантами один из студентов был убит, но массовые протесты даже не успели развернуться. Густав Гусак ушел в отставку. Национальное собрание Чехословакии избрало новым президентом страны драматурга и диссидента Вацлава Гавела. Срочно собранный в Праге Чрезвычайный съезд КПЧ принял отставку М. Якеша и всего состава Политбюро, Председателем КПЧ был избран Л. Адамец, которой ушел с поста премьера. Фактически коммунисты потеряли власть в стране, которая перешла в руки «Гражданского форума» – объединения демократических партий, возглавляемых В. Гавелом. Председателем Федерального собрания Чехословакии был избран Александр Дубчек. Из Конституции ЧССР была исключена статья о руководящей роли КПЧ. В том же декабре 1989 г. в Москве руководители Болгарии, Венгрии, ГДР, Польши и СССР составили и подписали специальное заявление о том, что ввод войск этих стран в Чехословакию в 1966 г. был вмешательством во внутренние дела суверенной страны и должен быть осужден. «Эта акция прервала процесс позитивного демократического обновления и имела долговременные отрицательные последствия».

В июне 1990 г. в Чехословакии прошли новые парламентские выборы, которые закрепили здесь новую расстановку политических сил. Полную победу одержала коалиция «Гражданский форум» и родственное ему движение в Словакии «Общественность против насилия». Коммунисты получили на выборах всего 13,5% голосов. Было сформировано правительство «народного согласия» во главе с Шарианом Чалфой. Оказавшись в оппозиции, Компартия Чехословакии продолжала отступать. На съезде в ноябре 1990 г. ее председателем был избран Павол Канис, но в этом же месяце Федеральное собрание приняло закон об отчуждении имущества КПЧ. Было изменено и название страны – не ЧССР, а Чехия и Словакия.

Коренные перемены в Венгрии

Перемены в Венгрии происходили в 1989 г. еще более незаметно для внешнего мира, чем перемены в Чехословакии. После своей отставки Янош Кадар почти не вмешивался в дела партии, он тяжело болел, а вскоре умер в возрасте 77 лет. Главной политической проблемой для нового руководства ЦК ВРСП была оценка событий 1956 г. и судьбы Имре Надя, а также группы других активных деятелей, осужденных и приговоренных к смертной казни в 1958 г. по настоянию Яноша Кадара. В специальном заявлении ЦК ВСРП от 1 июня 1989 г. приговор по делу Имре Надя и его соратников был назван неправильным, вынесенным по политическим мотивам. 9 июня 1989 г. верховный прокурор ВНР потребовал юридической реабилитации Имре Надя и девяти его сподвижников. Еще до окончания этой юридической процедуры 16 июня 1989 г. в Будапеште состоялась торжественная церемония перезахоронения останков Имре Надя, бывшего премьера ВНР и одного из основателей компартии Венгрии. В церемонии перезахоронения приняло участие не менее 300 тысяч человек.

Многочисленные конфликты, которые происходили внутри ЦК ВСРП, подрывали авторитет партии, в которой после смерти Яноша Кадара не осталось крупных и авторитетных лидеров. В октябре 1989 г. в Будапеште был созван чрезвычайный съезд партии, на котором после острых дискуссий было решено изменить название партии и именовать ее просто Венгерской социалистической партией, исключив слово «рабочая». Председателем партии был избран Реже Ньерш. Однако многие из деятелей, относящихся к более старшему поколению, не согласились с изменением названия партии и ее программы. Они образовали параллельную партию с прежним названием – ВСРП и с прежним лидером – Кароем Гросом. Это был раскол, который никому не пошел на пользу. В конце октября 1989 г. была отменена статья в конституции о руководящей роли коммунистов в Венгрии, а из названия страны выпало слово «народная». В эти же недели и месяцы шло быстрое формирование других партий. В марте 1990 г. в Венгрии прошли парламентские выборы, победу на которых одержал «Демократический форум» – это был избирательный блок консервативных партий. Левые партии проиграли и президентские выборы. Их кандидатом был И. Пожгаи. Президентом Венгрии был избран А. Генц, премьер-министром страны стал И. Анталл. В Венгрии не было никаких «чисток», бурных демонстраций, волнений. Однако уровень жизни населения в 1989 – 1990 гг. заметно снизился, в стране росли безработица и инфляция. Венгрия вступала в трудный и тяжелый период в своей истории.

Свержение Николае Чаушеску. Перемены в Болгарии

События 1989 г. в Румынии никто не называл «бархатной революцией». Эти события были во многих отношениях спонтанными. Ни в конце 1988 г., ни в первом полугодии 1989 г. в Румынии не происходило никаких изменений и перестановок во власти. Этого никто и не ждал. В Румынии не было оппозиционных партий. У власти в стране и в РКП стоял клан Н. Чаушеску. Вторым лицом в Политбюро являлась жена Н. Чаушеску – Елена Чаушеску. Себе в наследники Чаушеску готовил сына – 37-летнего Нику, который в 1988 – 1989 гг. занимал руководящий пост в Трансильвании, а ранее возглавлял румынский комсомол. Братья Чаушеску контролировали армию, органы безопасности и печать. Эксперты насчитывали почти 70 родственников Н. Чаушеску и его жены, которые занимали руководящие посты в стране. Под прикрытием коммунистических лозунгов в Румынии насаждался режим абсолютной монархии.

В ноябре 1989 г. в Румынии состоялся XIV съезд румынской компартии. Этот съезд не внес никаких изменений ни в руководство, ни в политику Румынии. Между тем внутреннее недовольство в стране нарастало. Еще перед съездом партии в западной печати появилось «письмо шести», которое было подписано небольшой группой диссидентов и содержало критику режима Чаушеску. Однако и диссидентское движение в Румынии также сурово подавлялось и могло существовать только в глубоком подполье. В одной из статей газеты «Нью-Йорк таймс», опубликованной осенью 1989 г., говорилось: «В этой стране, где нет организованной оппозиции, а народ не имеет опыта политической борьбы, накопленного венграми, чехами и поляками, в принципе исключается возможность относительно спокойной смены руководства».

Волнения начались в районе города Тимишоара в западной Румынии, где проживали главным образом трансильванские венгры. Этот спор из-за Северной Трансильвании шел между Венгрией и Румынией многие десятилетия. Напряженность началась из-за притеснений в Румынии венгров по политическим и религиозным мотивам. Демонстрации в Тимишоаре начались в ноябре и были поддержаны мощными демонстрациями в Будапеште. 15 декабря 1989 г. очередная демонстрация, но уже под лозунгами свержения Н. Чаушеску была разогнана с помощью водометов. В район беспорядков были введены войска и произведены аресты. Хотя волнения полностью погасить не удалось, Н. Чаушеску отправился с визитом в Иран, но 20 декабря он срочно вернулся в Бухарест, так как общая обстановка в стране, по донесениям тайных служб, ухудшалась. В этот же день вечером Н. Чаушеску выступил по радио и телевидению. По призыву самого Чаушеску 21 декабря в Бухаресте на площади перед зданием ЦК был собран большой митинг. Н. Чаушеску выступал с балкона здания. Его речь была прервана взрывом, произошедшим в толпе и вызвавшим панику. Когда паника улеглась, Чаушеску попытался продолжить свое выступление, но ему не дали этого сделать сильные выкрики «Долой тирана!», «Долой коммунизм!» и другие. Возникло замешательство, и митинг превратился в массовую демонстрацию против режима диктатуры, в которой приняла участие главным образом молодежь. В город были введены войска, в разных частях Бухареста слышались выстрелы, однако к вечеру или ночью армия перешла на сторону восставшего народа. Днем 22 декабря Николае Чаушеску и его жена Елена бежали из Бухареста, где был образован Фронт национального спасения, во главе которого встал Ион Илиеску, один из опальных лидеров румынской компартии. Супруги Чаушеску, бежав из Бухареста, добрались 23 декабря до города Тырговиште, но здесь их задержали военные и доставили в казармы местного гарнизона. В это время официально было уже объявлено о смерти министра обороны генерала Василя Милю. В официальном сообщении говорилось о самоубийстве, но многие в Будапеште считали, что генерал был казнен за отказ стрелять по демонстрантам. В любом случае армия вышла из повиновения диктатору. Наспех сформированный трибунал с участием прибывших из Бухареста представителей ФНС приговорил Чаушеску к расстрелу, и этот приговор был исполнен немедленно. Казнь Николае и Елены Чаушеску была заснята на видеопленку и на следующий день показана по телевидению.

События в Румынии происходили так стремительно, что мало кто в СССР и на Западе смог их адекватно оценить. Много позднее стало известно, что Дж. Буш позвонил в эти дни М. Горбачеву и сказал, что США не будут возражать против советского вмешательства в Румынии. Но в Москве решили не вмешиваться. Были сообщения и о том, что казнь Чаушеску стала результатом совместной операции ЦРУ и КГБ. Но и это предположение не было ничем обосновано. Было очевидно, что в решающие дни декабря имели место не только массовые стихийные волнения, но и деятельность какой-то глубоко законспирированной организации военных и деятелей сил безопасности. Такая организация может быть эффективной в условиях диктатуры и при наличии в ней 15 – 20 «свободных офицеров». Было также очевидно, что переворот организован не какими-то правыми, а, напротив, левыми группами. Взяв в свои руки власть, Совет ФНС объявил о возможности создания в Румынии любых партий, кроме фашистских. Таких партий сразу же возникло очень много. В феврале 1990 г. в Бухаресте был создан Временный совет национального единства, в который вошли представители всех уже созданных партий, но при 50% мест у ФНС. Всеобщие выборы были назначены на 20 мая 1990 г., и в них приняли участие 72 партии. Президентом Румынии был избран И. Илиеску. Фронт национального спасения получил 66% мест в нижней палате парламента и 67% в сенате. В июне в Румынии было сформировано правительство, которое возглавил П. Роман, ставший лидером ФНС. Число партий и движений в Румынии множилось, и на конец 1990 г. их было уже около ста, из которых 18 были представлены в парламенте. Новым лидерам Румынии досталось крайне запутанное и не слишком богатое наследство, и их успехи в начале 1990-х гг. были невелики.

В Болгарии первая половина 1989 г. прошла без каких-либо волнений и беспорядков. Экономика страны держалась с трудом: у 9-миллионной страны имелся 10-миллиардный внешний долг, и часть этого долга приходилась на Советский Союз. Однако в 1987 – 1988 гг. дотациям из общего бюджета СЭВа пришел конец. Осложняла положение в стране и проводимая режимом Т. Живкова кампания по принудительному созданию этнически монолитной болгарской нации. Болгарским гражданам, которые в прошлые века перешли в мусульманство, предписывалось изменить свои имена и фамилии, отказаться от исполнения традиционных обрядов. Им запрещалось говорить на турецком языке. Такая политика «болгаризации» начала проводиться еще в начале 1980-х гг., и она привела к эмиграции в Турцию почти 300 тысяч человек – на это, видимо, и был расчет. Оппозиция Тодору Живкову возникла в самом ЦК БКП – при несомненной поддержке из Москвы. 78-летний лидер не хотел расставаться с властью, но собравшийся 10 декабря 1989 г. Пленум ЦК БКП освободил Живкова от всех постов. Генеральным секретарем ЦК БКП, а затем и председателем Государственного совета НРБ был избран Петр Младенов. Всего через несколько дней после пленума он уже выехал с рабочим визитом в Москву для беседы с М. Горбачевым. Тодор Живков протестовал против своего смещения, но его мало кто поддержал. Пленум решил исключить Т. Живкова из партии и отдать под суд. До самой смерти в 1998 г. он жил под домашним арестом. В апреле 1990 г. БКП была переименована в Болгарскую социалистическую партию. В стране был образован и оппозиционный Союз демократических сил – СДС. На парламентских выборах в июне 1990 г. из 400 мест социалисты получили 211, а СДС – 144. Было решено разделить власть. Новое правительство Болгарии сформировал социалист Андрей Луканов, а президентом страны был избран лидер СДС Желю Желев. Серьезные экономические трудности привели, однако, в конце года к новому правительственному кризису. 20 декабря 1990 г. в Болгарии было сформировано многопартийное коалиционное правительство во главе с беспартийным Димитром Поповым.

Формальная ликвидация Совета Экономической Взаимопомощи и Организации Варшавского Договора произошла в 1991 г. после переговоров, которые происходили с лета 1990 г. Нужно было провести множество расчетов и рассмотреть множество взаимных претензий. От этого «развода» никто не выигрывал, но делать было нечего. В конечном счете речь шла об организации похорон, которые все хотели провести быстро и без каких-либо торжеств и поминок. Заключительное заседание Совета Экономической Взаимопомощи состоялось 28 июня 1991 г. в Будапеште. Здесь и был подписан протокол об упразднении или самоликвидации СЭВа. От Советского Союза подпись под этим документом поставил Постоянный представитель СССР в СЭВе С.А. Ситарян. Всего через несколько дней, 1 июля 1991 г., представители семи стран собрались в Праге, чтобы принять решение о самороспуске Организации Варшавского Договора. На этот раз протокол о ликвидации ОВД подписал по поручению М. Горбачева вице-президент СССР Г.И. Янаев.

Советский военно-экономический блок в Европе перестал существовать.

Часть третья

1991-й. ПОСЛЕДНИЙ ГОД

Глава шестая

1991 г. ПРИБЛИЖЕНИЕ КРАХА

Экономический спад усиливается

За несколько минут до начала нового, 1991 г. мы увидели на экранах наших телевизоров Президента СССР Михаила Горбачева, который зачитал ставшее традиционным новогоднее обращение главы государства к советскому народу. «Дорогие соотечественники! – говорил Горбачев. – В эти минуты мы перебираем в памяти события уходящего года, с надеждой думаем о том, что ждет нас и наших близких, нашу великую страну в наступающем 1991 г. Уходящий год был одним из самых нелегких в нашей истории. На условиях жизни сказались кризисные явления в экономике, снижение личной безопасности людей, ослабление порядка и дисциплины. К этому добавились просчеты и ошибки руководства страны, наши с вами недоработки. Да, мы провожаем исключительно трудный для всех нас год. Но страна жила, работала, боролась... Будущий год особый. На него падает решение вопроса о судьбе нашего многонационального государства. Для всех нас нет более святого дела, чем сохранение и обновление Союза, в котором вольно и хорошо жилось бы всем народам. Народы страны жили вместе столетиями. Их объединяют и ценности, накопленные за советские годы, связывает память о Победе в самой разрушительной войне. Именно в Союзе, его сохранении и обновлении – ключ к решению огромных, судьбоносных задач, стоящих перед нами в 1991 г.»[175].

Горбачев ничего не говорил нам о «перестройке», о «революции», об «ускорении», о «новом мышлении». Но он настаивал на укреплении исполнительной власти и на стабилизации. Мы снова слышали слова о демократии и дисциплине и о том, что он, Горбачев, не отступит и не сойдет с «этого курса», хотя было очевидно, что страна и ее лидер уже сбились с пути и завели нас всех в какой-то глухой тупик. Наиболее ясным признаком неудачи перестройки было положение в экономике, где наблюдался уже не медленный подъем или застой, но хаос и спад.

По сложившейся в течение десятилетий традиции в январе нового года мы узнавали из сообщения Госкомстата СССР об основных показателях состояния и развития народного хозяйства страны в предыдущий год. Еще через два месяца выходила в свет небольшая брошюра «СССР в цифрах», которая была рассчитана на агитаторов и пропагандистов, а также партийных и хозяйственных работников. К осени каждого года Государственный комитет СССР по статистике издавал и обширный статистический ежегодник, рассчитанный на профессиональных экономистов. По окончании очередной пятилетки публиковался и специальный статистический справочник об итогах пятилетки. Самые последние справочные издания такого рода сообщали нам об итогах 1989 г. Эти итоги вызывали тревогу – общий прирост валового общественного продукта составил всего 1,7%, а чистая продукция предприятий материального производства увеличилась всего на 1,3%. Дефицит бюджета составил большую по тем временам цифру – 92 млрд. рублей, а внутренний долг государства достиг 400 млрд. рублей. Существенно возрос и внешний долг, а также выпуск в обращение бумажных денег. Впервые за десятилетие в 1989 г. сложилось отрицательное сальдо внешней торговли – в 2 млрд. рублей. Однако надежды на поворот к лучшему все еще сохранялись, и голоса тревоги звучали еще не так громко.

Но в январе 1991 г. в газетах не появилось никакого сообщения об экономических итогах 1990 г. Не был издан позднее ни краткий, ни более полный справочник Госкомстата СССР о развитии и состоянии народного хозяйства СССР в 1990 г. Не было никаких сообщений об итогах 12-й пятилетки, которая должна была завершиться в 1990 г. и планы которой были утверждены на XXVII съезде КПСС. Более того, в Верховный Совет СССР не был представлен ни Государственный план, ни бюджет на 1991 г. Разработка заданий новой, 13-й пятилетки также была отложена. Все это свидетельствовало не просто о неудаче, но о крахе перестройки и о растерянности в верхах партии и государства.

Как народный депутат СССР и депутат Верховного Совета СССР, я получал более подробную, хотя также весьма скудную информацию об экономическом положении страны. В брошюре, которая была издана летом 1990 г. для депутатов Верховного Совета, можно было прочесть: «В первом полугодии текущего года не удалось добиться финансового оздоровления и стабилизации. На протяжении всего истекшего периода отмечалось снижение общественного производства и его эффективности, обусловленное ухудшением управляемости хозяйством на всех уровнях, нарушением хозяйственных связей, низкой трудовой и производственной дисциплиной, вынужденным сокращением импорта важных видов сырья, материалов, комплектующих изделий. По сравнению с первым полугодием прошлого года валовой национальный продукт уменьшился на 1%, национальный доход – на 2%, производительность труда – на 1,5%. Дефицит государственного бюджета составил за полугодие 11 млрд. рублей. Государственный внутренний долг на начало июля превысил 420 млрд. рублей. Возросла денежная эмиссия, понизилась покупательная способность рубля. Продолжался рост цен на товары народного потребления и услуги. Крайне напряженным оставалось положение на потребительском рынке. Обеспокоенное обилием денег и нехваткой товаров население страны стало создавать запасы товаров разного рода. Очереди выстраивались с раннего утра не только у продовольственных магазинов, но и у дверей ювелирных салонов. Быстрое и бурное развитие получила «теневая экономика», в которой покупка и продажа товаров и услуг осуществлялись не по государственным ценам. В то время как доля легально работающих кооперативов в общем объеме товарооборота составила всего 2%, бюджет «теневой экономики», по расчетам Прокуратуры и МВД СССР, достиг в 1990 г. 350 млрд. рублей, т.е. всего на 30% меньше годового розничного товарооборота страны. Из продажи в городах неожиданно исчезли табак и сигареты. Очереди стали выстраиваться даже за хлебом. Хотя прогнозы на урожай были очень хорошими и сбор зерна в 1990 г. ожидался чуть ли не рекордным, правительство решило произвести новые крупные закупки зерна за границей. В очень больших размерах приходилось закупать и табачные изделия. Подобной ситуации в СССР не было с 1947 г., но тогда причины экономических трудностей были понятны. Конечно, быстрое ухудшение экономической ситуации в стране вызывало беспокойство и у премьера Николая Рыжкова, и у президента Михаила Горбачева. В большом письме для депутатов Верховного Совета СССР, которое Горбачев подписал 15 октября 1990 г., говорилось: «Курс на перестройку, выстраданный и одобренный советским народом, раскрепостил мощные силы обновления общества. Его осуществление вырвало страну из оцепенения и застоя. Достигнуты коренные сдвиги в международном сотрудничестве. Вместе с тем тяжелое наследие административно-командной системы, непоследовательность и половинчатость осуществляемых мер по экономической реформе, ошибки в руководстве хозяйством, неуважение к законам вызвали глубокий экономический кризис в стране. Положение дел в народном хозяйстве продолжает ухудшаться. Снижаются объемы производства, рвутся хозяйственные связи. Усиливается сепаратизм. Опустошен потребительский рынок. Дефицит бюджета и платежеспособность государства достигли критических величин. Нарастают антисоциальные явления и преступность. Все более трудной становится жизнь людей, падает их интерес к труду, рушится вера в будущее. Экономика находится в крайне опасной зоне – старая административная система управления разрушена, а новые стимулы работы в условиях рынка еще не созданы. Нужны энергичные меры, основанные на общественном согласии, для стабилизации положения и ускоренного продвижения по пути к рыночному хозяйству».

Но какое могло быть в сложившихся условиях общественное согласие? Напротив, в российском обществе и в целом по СССР, а также между республиками множились линии раскола, обострялись борьба и полемика. Даже партийная печать заявляла не просто о неудаче, а о крахе провозглашенной Горбачевым перестройки. «Страна в упадке. Власть бездействует. Пустые полки магазинов. Инфляция. Разгул преступности. Кровь межнациональных конфликтов. Безработица. Сумрачные лица прохожих на улицах, как зеркало, отражают сумеречное состояние нашего общества, его кризис. Кризис экономики, социально-политических структур, размывание идейных и нравственных ценностей»[176]. Так описывал положение в стране в конце 1990 г. журнал «Молодой коммунист». В стране почти повсеместно вводились талоны и нормы на получение мяса, масла, сахара, круп, даже молока. В продаже не было мясных консервов и колбасы, дешевых конфет, подсолнечного масла. С осени 1990 г. также и депутатам Верховного Совета начали выдавать еженедельный продуктовый паек. И это были не деликатесы – 2 пачки крупы, курица, масло, сахар и конфеты. Для многих наблюдателей такое резкое ухудшение ситуации было просто непонятным. С санкции президента Правительство СССР увеличило заимствование средств из-за границы. Но это был опасный путь. Государственный внешний долг увеличился с 10 млрд. долларов в 1985 г. до 50 или 55 млрд. долларов к концу 1990 г., и только процентов по этому долгу надо было выплачивать до 7 млрд. долларов в год. Какие-то сложные и скрытые от общественности манипуляции проводились и с золотовалютными резервами страны. К началу 1985 г. золотой запас Советского Союза составлял по разным оценкам от 1500 до 1800 тонн при ежегодной добыче золота в 300 – 350 тонн. Резервы иностранной валюты составляли примерно 12 млрд. долларов. Однако к концу 1990 г. золотой запас страны упал примерно до 500 тонн. Это означало, что из страны было переведено за границу безвозвратно около 3 тысяч тонн золота. Уменьшились вдвое и без того незначительные валютные резервы СССР. Страна оказалась в состоянии, близком к банкротству, и об этом знали, конечно, западные финансовые эксперты.

В правительстве обсуждали вопрос о значительном увеличении цен на потребительские товары, но решение на этот счет все время откладывалось. Социальное напряжение в стране росло, за год число предприятий, на которых объявлялись забастовки, достигло почти двух тысяч, и потери рабочего времени из-за забастовок исчислялись миллионами дней, а материальные потери – миллиардами рублей.

В конце января 1991 г. народные депутаты СССР получили от ЦСУ СССР новый краткий отчет об итогах развития страны в 1990 г. и в годы двенадцатой пятилетки. Уже на первой странице этого отчета в разделе «Общие итоги» можно было прочесть: «Сложившаяся в стране социально-экономическая ситуация крайне противоречива, характеризуется острыми кризисными явлениями особенно в сфере финансов, денежного обращения, на потребительском рынке, снижением абсолютных размеров производства. Основные цели двенадцатой пятилетки достигнуты не были. Во многом это объясняется наследием прошлых десятилетий и существованием планово-распределительных отношений, с которыми связана низкая эффективность производства, утяжеленная его структура, устаревший производственный аппарат, гипертрофированная милитаризация экономики.

Трудности в развитии экономики усугубились деструктивными факторами, возникшими в ходе перестройки. Меры, осуществляемые по ликвидации командно-административной системы, не были в достаточной мере сопряжены с созданием эффективной системы экономических методов управления. Предпринятые в годы двенадцатой пятилетки попытки частичных преобразований, направленных на децентрализацию управления экономикой и усиление мотивации к труду, осуществлялись в основном в рамках традиционной модели хозяйствования, были непоследовательными и не обеспечили повышения эффективности хозяйственной деятельности. На это, кроме указанных факторов, оказали дестабилизирующее влияние межнациональные конфликты, забастовочное движение, усугубляющаяся общественно-политическая нестабильность, конфронтация органов власти различных уровней, разрыв хозяйственных связей между регионами и предприятиями, внеплановые остановки работы предприятий по экологическим причинам.

В условиях повышения самостоятельности предприятий и формирования кооперативов был утерян контроль над ростом денежных доходов населения, что в сочетании с ограниченностью товарных ресурсов привело к развитию инфляционных процессов и развалу потребительского рынка.

При значительном росте розничных цен на товары народного потребления и тарифов на платные услуги населению наблюдается снижение покупательной способности рубля. В связи с расстройством денежного обращения широкий размах приобрели бартерные сделки между предприятиями, республиками и регионами, что ведет к нарушению сложившихся хозяйственных связей и препятствует развитию рыночных отношений»[177].

В самом правительстве эти итоги года и пятилетки вызвали столь много негативных эмоций, что премьер Николай Рыжков не выдержал напряжения. В декабре 1990 г. у него случился тяжелый сердечный приступ, и с диагнозом «инфаркт» Рыжкова срочно положили в больницу.

В некоторой растерянности пребывали даже социологи. 90% опрошенных называли 1990 г. самым трудным годом прошедшего десятилетия, но лишь 13% высказывали надежду на лучшее и только 5% говорили о гордости за народ и удовлетворении освобождением от лжи. Юрий Левада, руководивший этими итоговыми опросами, писал: «В одном пункте сегодня сходятся все направления: в стране и в обществе нет порядка и накопилось очень много усталости и отчаяния. Самый распространенный ответ на вопрос, в чьих руках реальная власть в стране, – «власти нет ни у кого». И отсюда вопрос вопросов нашей сегодняшней жизни: кто или что заполнит вакуум?»[178] Попытку как-то перестроить свою потерявшую доверие страны команду попытался сделать и Михаил Горбачев.

Новые люди в окружении Михаила Горбачева

Замена многих ключевых фигур в команде Горбачева и в его ближайшем окружении началась еще на XXVIII съезде КПСС. Из Политбюро и из Секретариата ЦК КПСС ушли Егор Лигачев, Александр Яковлев и Вадим Медведев. Яковлев и Медведев заняли после съезда более скромные кабинеты старших советников Президента СССР. На новый пост заместителя Генерального секретаря ЦК КПСС был избран Владимир Ивашко, который работал ранее на Украине. Членами Политбюро ЦК КПСС стали также Олег Шенин из Красноярска и Олег Бакланов, занимавший ранее пост секретаря ЦК КПСС. О. Бакланов контролировал в ЦК работу оборонных отраслей промышленности и занял теперь пост заместителя М. Горбачева по Совету Обороны. Идеологическими проблемами в ЦК КПСС было поручено заниматься новым секретарям ЦК Валентину Фалину и Александру Дзасохову. Горбачев отправил в отставку, но сохранил в составе Президентского Совета министра внутренних дел СССР Вадима Бакатина. Новым руководителем МВД был назначен Борис Пуго – кандидат в члены Политбюро и председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС.

17 декабря 1990 г. в Москве в Кремлевском дворце съездов начал работу Четвертый съезд народных депутатов СССР. Предполагалось заслушать и обсудить доклад М.С. Горбачева о положении в стране, а также обсудить вопрос о концепции нового Союзного Договора. Планировались к обсуждению и другие вопросы. Съезд начался с неожиданного и непонятного для М. Горбачева инцидента. Попросив слова по повестке дня, народный депутат от КПСС Сажи Умалатова, бригадир машиностроительного завода из г. Грозного, предложила в первую очередь рассмотреть вопрос о недоверии Михаилу Горбачеву. Это была эмоциональная обвинительная речь с требованием отставки президента. «Все, что мог, Михаил Сергеевич уже сделал: развалил страну, оттолкнул народы, пустил великую державу по миру с протянутой рукой. Люди не уверены в завтрашнем дне, их просто некому защитить. Вы должны уйти ради мира и покоя нашей многострадальной страны»[179]. Председательствовавший А.И. Лукьянов не стал спорить с С. Умалатовой, а сразу же поставил ее предложение на голосование. За включение вопроса о доверии президенту в повестку дня проголосовало 426 человек, воздержалось – 183, проголосовало против 1288.

Доклад М. Горбачева был выслушан нами, народными депутатами СССР, лишь на вечернем заседании съезда. Ничего нового Горбачев не сказал и никаких ясных мер по преодолению кризиса в стране не предложил. В прениях по докладу наибольшее внимание привлекло выступление президента Казахстана Нурсултана Назарбаева. Он подверг резкой критике и правительство Н.И. Рыжкова, и «верховную власть» в стране. Он пояснил свою мысль следующей метафорой: «Если раньше политическое море лишь волновалось, то сейчас штормит, и очень крепко. И стоит ли удивляться, что, глядя на неуверенность рулевого, часть команды пытается перехватить управление, изменить курс? Другая спешит к спасательным шлюпкам, надеясь продолжить плавание автономно. А третья – полна надежд вернуться к старым берегам, от которых мы не так уж далеко ушли». Для члена Политбюро и руководителя одной из союзных республик это было весьма показательное выступление. Именно неумелые действия союзного правительства, по утверждению Назарбаева, привели к развалу единого экономического пространства и породили небывалый кризис. Говоря о «параде суверенитетов» в стране, Назарбаев не согласился с мнением тех, кто видел в этом «параде» только проявление местничества или чрезмерных амбиций региональных руководителей. Есть более глубокие причины, которые связаны с параличом центральной власти. Говоря о параличе власти, Назарбаев прямо назвал имена Горбачева и Рыжкова.

Выступление Н. Назарбаева было крайне важным сигналом. Еще до начала съезда с рядом народных депутатов СССР проводились неофициальные консультации о некоторых изменениях в руководстве страной. Николай Рыжков был болен, и ему в любом случае нужна была замена. Кроме того, М. Горбачев еще в ноябре говорил о своем желании ввести в стране пост вице-президента, чтобы он мог разделить с президентом часть полномочий. Одной из главных фигур для такого выдвижения, о которой с нами говорили в кулуарах, был Нурсултан Назарбаев – президент Казахстана и первый секретарь ЦК Компартии Казахстана. Я думаю, что все народные депутаты, которые участвовали в этих консультациях, одобрительно отнеслись к этой кандидатуре и готовы были поддержать ее на съезде. Н. Назарбаев, сильный и умный политик, ориентировался на реформы и не был замечен ни в каких сепаратистских тенденциях и настроениях. Он твердо выступал за сохранение Союза ССР. В 1990 – 1991 гг. я мог наблюдать многих лидеров не только на заседаниях Верховного Совета или Съезда народных депутатов, но и на заседаниях ЦК КПСС, происходивших каждые два месяца. Из всех политиков, которые выдвинулись в первые ряды в годы перестройки, Н. Назарбаев казался мне наиболее сильным и разумным лидером. Он выделялся и среди членов Политбюро. Как личность он стоял, несомненно, выше М. Горбачева. Из новых руководителей союзных республик явно выделялись Ислам Каримов и Аяз Муталибов, но в московских политических кругах их знали меньше, чем Назарбаева. Появление Назарбаева на посту вице-президента СССР могло бы существенно расширить политическую базу Горбачева. В Казахстане и в Средней Азии не было сепаратистских движений, подобных тем, что развивались в Прибалтике, в Закавказье и на Украине. Нам, депутатам, говорили на предварительных консультациях, что Назарбаев, не отказываясь занять пост вице-президента, выдвинул и ряд встречных условий. Он не хотел быть только «тенью» президента и высказал пожелание совмещать посты вице-президента и премьера, т.е. главы Кабинета министров СССР. Это было весьма разумное предложение. Ситуация в стране была почти катастрофической, и появление в Москве такого сильного и авторитетного нового лидера давало новые шансы. Оказалось, однако, что М. Горбачеву как раз не был нужен сильный и независимый лидер. В большинстве случаев, как мы могли убедиться, Горбачев ставил интересы своей личной власти выше интересов страны и государства. Совершенно неожиданно и без каких-либо предварительных консультаций с лидерами депутатских групп М. Горбачев вечером 20 декабря предложил съезду избрать вице-президентом СССР Геннадия Янаева, политика для нас почти совершенно неизвестного. 53-летний Янаев долгое время работал в руководстве ВЛКСМ, затем перешел на руководящие посты в ВЦСПС. Только в июле 1990 г. на XXVIII съезде партии он был избран в ЦК КПСС и сразу же вошел в состав Секретариата и Политбюро. Как политик он себя еще ничем не проявил, однако Горбачев рекомендовал его нам как «зрелого политика, человека с твердыми принципами, активного сторонника и участника перестройки». Приглашенный на трибуну съезда Янаев отвечал на вопросы неумело и неудачно, и несколько авторитетных народных депутатов высказались против его кандидатуры. Я также взял слово с места – «по мотивам голосования» – и выразил свое сомнение в кандидатуре Г. Янаева, сославшись на то, что Горбачев не провел никаких предварительных консультаций ни среди народных депутатов, ни среди членов ЦК КПСС. Янаева никто из нас просто не знает, и хотя он является народным депутатом от профессиональных союзов, он никогда не выступал ни на съездах, ни на заседаниях Верховного Совета, при первом голосовании Янаев не был избран, и мы были уверены, что Горбачев предложит другую кандидатуру. Но он снова предложил Г. Янаева, почти связав собственную репутацию с судьбой данного голосования. В кулуарах съезда на противников Янаева было оказано сильное давление. Но и при втором голосовании Янаев был избран лишь с очень небольшим преимуществом в голосах. Мотивируя свою позицию, депутат С. Хаджиев сказал: «Мы устали от некомпетентных решений и уже боимся людей со сплошным комсомольским, профсоюзным и партийным прошлым. Мы устали от них. Я голосую не за Янаева, а за Горбачева». Геннадий Янаев стал вице-президентом, но это скорее ослабило, чем укрепило авторитет Горбачева как президента.

Вторым неожиданным и острым моментом в первые дни съезда стала отставка Эдуарда Шеварднадзе с поста министра иностранных дел СССР. 20 декабря 1990 г. на утреннем заседании съезда Шеварднадзе взял слово, чтобы сделать «самое короткое и самое тяжелое выступление в его жизни». Он заявил, что против него организована травля, доходящая до личных оскорблений, что на уличных демонстрациях можно видеть лозунги: «Долой клику Горбачева и Шеварднадзе!», «Реформаторы ушли в кусты! – воскликнул Шеварднадзе. – Наступает диктатура. Я делаю заявление. Я ухожу в отставку. Пусть это будет моим вкладом, моим протестом против наступления диктатуры. Я считаю, что это мой долг как человека, как гражданина, как коммуниста». Горбачев был растерян и не знал, что говорить. Все же критика и в стенах парламента, и на улице шла в первую очередь в его, Горбачева, адрес. Столь неожиданный уход министра иностранных дел наносил ущерб репутации Горбачева и СССР на международной арене. Шеварднадзе вышел также и из состава Политбюро ЦК КПСС.

Отставка Э. Шеварднадзе стала сенсацией как для российских, так и для западных СМИ. Было очевидно, что М. Горбачев заранее ничего не знал и что решение Э. Шеварднадзе являлось спонтанным. Позднее сам Шеварднадзе говорил, что он советовался только со своими родственниками. «Перестройка теряет своих прорабов», «Отставка Шеварднадзе: по ком звонит колокол?», «Бомба Шеварднадзе», «Шеварднадзе уходит, военно-промышленный комплекс остается. Какой выбор сделает Горбачев?», «Загадка отставки» – это были заголовки в российских газетах. Огромное количество самых различных версий высказывалось и в зарубежной печати.

Четвертый съезд принял Закон о всенародном голосовании (референдум СССР) и утвердил общую концепцию нового Союзного Договора. Работа съезда завершилась 27 декабря, но перемены в окружении М. Горбачева продолжались и в январе 1991 г. В первую очередь речь шла о составе Кабинета министров СССР. В конце декабря 1990 г. Н. Рыжков проходил курс интенсивного лечения. Однако он был готов вернуться в правительство уже в конце января и внимательно изучал в своей больничной палате проекты плана и бюджета на 1991 г. – по отдельным отраслям и сферам управления. Обязанности премьера временно исполнял первый заместитель Н. Рыжкова академик Леонид Абалкин. Однако Михаил Горбачев уже решил поменять и премьера. По свидетельству советника президента Вадима Медведева, Горбачев обсуждал со своими советниками и помощниками несколько кандидатур. Когда отпала кандидатура Н. Назарбаева, появились кандидатуры Юрия Маслюкова, Олега Бакланова, Владимира Щербакова. Не отводилась и кандидатура Л. Абалкина. Тем не менее Горбачев остановился на кандидатуре министра финансов Валентина Павлова, которая даже среди советников президента вызывала возражения. Указ о назначении B.C. Павлова на пост премьер-министра был обнародован 14 января 1991 г. Вскоре было объявлено, что «в связи с изменением структуры высших органов государственного управления» Н.И. Рыжков отправлен на пенсию. Рыжков ушел и из состава Политбюро ЦК КПСС. 15 января было объявлено о назначении на пост министра иностранных дел СССР кадрового дипломата А.А. Бессмертных. Ушел в отставку «по собственному желанию» и Л. Абалкин. Верховный Совет СССР утвердил все эти новые назначения без серьезных возражений. Мы отклонили только кандидатуру Валерия Болдина при утверждении состава Совета Безопасности СССР. Не помогло и второе голосование, на котором настаивал Горбачев. Давний советник и помощник Горбачева, заведующий Общим отделом ЦК КПСС и руководитель личной канцелярии президента В. Болдин был для Верховного Совета СССР совершенно неизвестной фигурой, и он держался на трибуне не лучшим образом. К концу января 1991 г. из людей, с которыми Горбачев начинал в 1985 г. «перестройку», в его окружении остался только Анатолий Лукьянов, который занимал пост Председателя Верховного Совета СССР и был также членом Политбюро. Как спикер советского парламента, он руководил работой Верховного Совета СССР гораздо более спокойно и уверенно, чем это начал делать в 1989 г. Михаил Горбачев. Среди советников и помощников Горбачева продолжал работать и маршал Сергей Ахромеев, который долгое время занимал пост начальника Генерального штаба и активно участвовал в проведении всех переговоров по разоружению. Однако в начале 1991 г. Горбачев не приглашал к себе С. Ахромеева ни для каких консультаций.

Кризис в Литве

В 1990 г. политическая обстановка во всех республиках Прибалтики развивалась по крайне неблагоприятному для М.С. Горбачева и всего союзного Центра сценарию. Наиболее острая и противоречивая ситуация складывалась в Латвии, где в новогоднюю ночь прозвучало несколько взрывов рядом с армейскими подразделениями и партийными комитетами. Однако первый крупный кризис произошел в Литве.

Еще в начале марта 1990 г. на выборах в Верховный Совет Литовской ССР победила не Коммунистическая партия Литвы, а националистическое движение «Саюдис», возглавляемое профессором Вильнюсской государственной консерватории Витаутасом Ландсбергисом. Именно Ландсбергис был избран Председателем Верховного Совета Литовской ССР. 11 марта 1990 г., по предложению своего председателя, литовский парламент принял большинством голосов декларацию «О восстановлении независимости Литовского государства». Литовская ССР, согласно данной декларации, была переименована в Литовскую республику, а действие советских конституций на территории Литвы приостанавливалось. Как Президент СССР, так и Верховный Совет СССР отменили эти решения литовского парламента, однако новое литовское руководство заявило, что решения Москвы для нее теперь не имеют юридической силы. Началось длительное и мучительное противостояние. Особенно трудная ситуация сложилась вокруг расположенных на территории Литвы воинских частей, а также в органах МВД и КГБ, которые были построены по принципам централизации и подчинялись союзным структурам в Москве. Союзное руководство прибегало не только к политическому давлению, но и к экономическим санкциям, но это только разжигало эмоции. Литовские депутаты были отозваны из Верховного Совета. Литва объявила о восстановлении на ее территории Конституции 1938 г. и о создании собственных вооруженных сил. Все советские законы о всеобщей воинской обязанности объявлялись недействительными на литовской территории. Коммунистическая партия Литвы в этих условиях раскололась. Большая часть Компартии Литвы во главе с Альгирдас-Миколасом Бразаускасом и Казимирой Прунскене сохранила лояльность новому руководству страны. Прунскене стала премьер-министром Литвы, а Бразаускас – вице-премьером. Меньшая часть КПЛ фактически перешла на подпольное положение.

Инциденты между лояльными Союзу гражданами и организациями и новыми республиканскими властями множились, обостряя ситуацию. Многие работники литовских органов КГБ и МВД, и активистов литовской компартии, и военных приезжали в Москву с разного рода требованиями и жалобами. Их принимали в КГБ СССР, в Министерстве обороны СССР, в МВД, в аппарате ЦК КПСС, даже в канцелярии Президента СССР у В. Болдина. Им сочувствовали, их поддерживали, им что-то обещали, но никаких решений при этом не принималось. Конечно же, о ситуации в Литве докладывали и Горбачеву. Он выслушивал членов Политбюро, министров, командующих родами войск, но также не принимал никаких решений. Он просто не знал, что делать. Он уже объездил год назад почти всю Литву, пытаясь уговорить литовцев повременить со своими решениями и действиями до конца «перестройки». Он также обещал не применять силу, хотя и небезоговорочно. Нерешительность Горбачева поощряла и лидеров Литвы, и руководителей Латвии и Эстонии идти все дальше и дальше. Шла своеобразная политическая разведка: до какой линии можно дойти, не опасаясь ответных и более решительных действий Москвы? 4 октября 1990 г. в Литве был принят закон о государственной измене. По этому закону гражданин Литовской республики, который сознательно принимает участие в деятельности «другого государства» или «иностранной организации», направленной на нарушение суверенитета Литвы, должен наказываться лишением свободы на срок до 15 лет или смертной казнью с конфискацией имущества. «Другим государством», естественно, был в первую очередь Советский Союз. Но как раз в это осеннее время по всей Прибалтике начался очередной призыв молодежи на военную службу. Многих молодых людей, уклонившихся от военной службы, приводили в военкоматы по всей Прибалтике принудительно. 20 ноября 1990 г. парламент Литвы принял закон о создании департамента по охране края, на который возлагались функции министерства обороны республики. Начали формироваться и первые подразделения литовской армии. Положение становилось взрывоопасным. Между тем в Литве ухудшалось экономическое положение, магазины были пусты, но обращаться за помощью к Москве оказалось теперь невозможно. Правительство К. Прунскене было вынуждено идти на повышение цен. В Москве реформа цен также готовилась, но ее можно было отложить на несколько месяцев. Но Литва откладывать такое решение уже не могла. Решение о крупном повышении цен на продовольственные товары было принято в Вильнюсе вечером 6 января 1991 г., а уже утром 7 января в Вильнюсе начались митинги протеста. Объявили забастовку и некоторые крупные предприятия города. Это стихийное массовое недовольство и решила использовать наиболее радикальная часть литовской компартии. Версии последующих событий весьма противоречивы, но основные факты мало кто оспаривает.

8 января 1991 г. центральная часть Вильнюса была заполнена возбужденными людьми, среди которых распространялись листовки, составленные от имени городского комитета Компартии Литвы и неизвестного ранее Литовского конгресса демократических сил. Массовые манифестации протеста по поводу повышения цен быстро стали перерастать в беспорядки. Часть толпы ринулась на штурм здания Верховного Совета Литвы. Были сорваны двери, смята наружная охрана. Против ворвавшихся в здание манифестантов приходилось применять пожарные брандспойты. Отрядам новой литовской полиции, прибывшим к зданию парламента, удалось оттеснить демонстрантов. Однако Верховный Совет Литвы принял решение отменить повышение цен. Правительство Бразаускаса – Прунскене ушло в отставку. И Прунскене, и Бразаускас считались в условиях Литвы умеренными политиками. Хотя они выступали еще раньше за отделение литовской компартии от КПСС и за постепенный процесс выхода Литвы из СССР, однако они не отказывались от контактов с Горбачевым и с другими органами власти в Москве. Их отставка делала столкновение крайних радикалов от националистов и коммунистов почти неизбежным.

11 января, после заявления о необходимости возвращения многочисленных дезертиров в свои казармы, на улицах Вильнюса появились подразделения Советской Армии. Отряды десантников заняли здание Департамента охраны края, а также Дом печати, в котором были расположены редакции большинства литовских газет и журналов. Приказ о действиях для военных поступил из Москвы – он исходил от Д. Язова, Б. Пуго и В. Крючкова, но был согласован и с Президентом СССР. В своих мемуарах М. Горбачев не отрицает, что он разрешил силовым структурам Союза «принять меры на случай, если обстановка в Вильнюсе выйдет из-под контроля и начнутся прямые столкновения сторонников «Саюдиса» и коммунистов»[180]. В Вильнюс был направлен один из заместителей министра обороны, генерал армии Валентин Варенников, чтобы контролировать ситуацию на месте. Генерал Варенников сразу же после беседы с местными офицерами предложил ввести в Литве прямое президентское правление. Но Горбачев отклонил это предложение. Бывший пресс-секретарь, а потом и биограф Горбачева Андрей Грачев свидетельствовал, что Горбачев зимой 1990/1991 гг. часто терял свою обычную уверенность в себе и оптимизм. Помощник Горбачева Георгий Шахназаров писал даже об «атрофии» у Горбачева его прежних политических качеств. Другой помощник президента, Анатолий Черняев, говорил о том, что Горбачев все чаще и чаше «уходил в себя», у него появилось какое-то «чувство затравленности»: нападки на него шли с разных сторон, становясь все более яростными. По свидетельству А. Грачева, Крючков, Язов и Пуго пытались уверить Горбачева, что в Прибалтике не все потеряно, что «здоровые силы», если им оказать минимальную поддержку из Центра, «приведут в чувство» зарвавшихся националистов. «В этой ситуации Горбачев, уверовавший, что страна ждет от него политики «сильной руки», под нажимом Крючкова, Пуго и Язова, озабоченных фактической осадой размещенных в Литве военных гарнизонов, в конце концов сдался. Он махнул рукой: попробуйте, посмотрим, на что способны ваши «здоровые силы». Большего от него и не требовалось»[181].

Еще 11 января в Вильнюсе было объявлено о создании здесь «Комитета национального спасения», который «берет на себя всю ответственность за судьбу республики». Состав этого комитета не разглашался – «в целях обеспечения безопасности его членов». «Комитет спасения» обратился за помощью к командованию вильнюсского гарнизона и Прибалтийского военного округа. 12 января военные взяли под охрану и под контроль узел телефонной связи в Вильнюсе. В этот же день Горбачев собрал в Кремле Совет Федерации – новый совещательный орган при Президенте СССР. В официальном сообщении об итогах этого заседания говорилось, что в Литве «крайне важно действовать политическими методами, на основе Конституции и законов СССР». Однако законы СССР в Литве уже перестали действовать. В ночь с 12 на 13 января 1991 г. в Вильнюс вошли танки. В 1 час 30 минут 10 танков окружили здание литовского телевидения, а спецподразделения КГБ захватили это здание штурмом. Позднее было объявлено, что в ночь на 13 января в Вильнюсе погибло 14 литовцев и один офицер «Альфы» – спецподразделения КГБ СССР. Под контроль военных перешел и телеграф. Танки и десантники подошли также к зданию Верховного Совета Литвы, но остановились перед толпой защитников парламента. Еще несколько часов назад литовское радио передало в эфир сообщение о том, что «Москва начала агрессию против суверенного государства – Литовской Республики». В. Ландсбергис обратился к жителям города за поддержкой. В ночной город сумели прибыть и несколько представителей от Украины, Армении, Белоруссии, Латвии и Эстонии. Утром 13 января войска вильнюсского гарнизона получили приказ вернуться в казармы.

События 11 – 13 января в Вильнюсе стали поводом для мощной политической атаки на М. Горбачева и его ближайшее окружение со стороны демократической оппозиции. Газета «Московские новости» вышла в свет 15 января 1991 г. с большим заголовком на первой странице – «Кровавое воскресенье». Ниже публиковалось заявление членов учредительного совета газеты под заголовком: «Преступление режима, который не хочет уходить со сцены». Первым из виновных в пролитии крови в Литве назывался «Президент СССР и Генеральный секретарь ЦК КПСС». Еще вечером 13 января московские демократы провели несанкционированный митинг на Манежной площади и шествие к зданиям ЦК КПСС на Старую площадь. Борис Ельцин обратился к солдатам и офицерам Вооруженных Сил с призывом не допускать насилия над народом. Затем он вылетел в Прибалтику, но не в Литву, а в Эстонию. В Таллине собрались главы Верховных Советов Прибалтики и России, они договорились поддерживать друг друга и даже обратились к Генеральному секретарю ООН с призывом провести незамедлительно международную конференцию по урегулированию проблем прибалтийских государств.

12 и 13 января Михаил Горбачев находился в своей подмосковной резиденции. Информация, которую он получал по телефонам, была слишком противоречива, и Горбачев воздержался от каких-либо заявлений. Часть людей из окружения Горбачева – Бакатин, Примаков, Виталий Игнатенко, – собравшись утром 14 января в кабинете у А.Н. Яковлева, пришла к выводу, что Горбачев должен немедленно лететь в Литву и прямо на аэродроме встретиться с деятелями всех противоборствующих групп, если надо выступить в литовском парламенте и выразить сочувствие семьям погибших. Не исключалось даже признание независимости Литвы. Горбачев был сначала склонен следовать этому совету и попросил Яковлева «готовить материалы». Но еще через час он отменил этот «нестандартный проект», сославшись на то, что КГБ СССР не может гарантировать его безопасность в той обстановке, которая имеется в Вильнюсе[182].

В понедельник 14 января на заседании Верховного Совета СССР было проведено обсуждение событий в Литве. Министр обороны СССР маршал Д. Язов сказал нам, что комендант вильнюсского гарнизона действовал без приказа из Москвы, но «в пределах своих полномочий». Министр внутренних дел СССР Б. Пуго сказал нам, что он хорошо знает персональный состав созданного в Литве «Комитета национального спасения», но не считает нужным назвать их имена публично. Михаил Горбачев в своем выступлении повторил лишь то, что было уже и без того известно. Прения были короткими, но резкими. Один из лидеров парламентской группы «Союз», полковник Виктор Алкснис, прямо обвинил Горбачева в предательстве. Алкснис утверждал, что президент знал сценарий готовившихся событий, но в последний момент испугался последствий и отступил от своих же планов. Однако несколько народных депутатов СССР, известных как радикальные сторонники Ельцина, также называли Горбачева предателем, но на этот раз «предателем демократии и свободы». М. Горбачев позднее писал в своих мемуарах, что «механизм, который был приведен в действие в ночь с 12 на 13 января, до сих пор не раскрыт; не выяснены и конкретные лица, дававшие команду»[183]. В Литве только в августе 1999 г., после многолетнего следствия и долгого судебного разбирательства, были приговорены к длительным срокам заключения шесть бывших деятелей Компартии Литвы во главе с ее первым секретарем М. Бурокявичюсом и зав. Отделом ЦК КПЛ профессором Ю. Ермолавичюсом, которых обвиняли в принадлежности к «Комитету спасения» и в руководстве советским спецназом. Однако в Санкт-Петербурге публиковались позднее данные журналистских расследований, в которых утверждалось, что к убийству литовцев в ночь с 12 на 13 января причастны боевики «Саюдиса», которые якобы стреляли в толпу с крыш зданий, расположенных близ телебашни[184]. Является фактом, однако, то, что события в Литве в январе 1991 г. дали возможность литовским националистическим партиям организовать мощную агитационно-пропагандистскую кампанию против союзных властей. В Литве 9 февраля был проведен плебисцит, в результате которого около 90% граждан республики высказались за ее независимость. После этого выход не только Литвы, но и всех республик Прибалтики из состава СССР стал делом предрешенным.

Горбачев и Ельцин в первые месяцы 1991 г.

События в Прибалтике усилили и обострили в первые месяцы 1991 г. политическое противостояние Ельцина и Горбачева. Манифестации с антикоммунистическими и антигорбачевскими лозунгами происходили в феврале в Москве почти ежедневно, и число участников этих манифестаций увеличивалось. 4 февраля 1991 г. в демонстрации против КПСС приняло участие в центре города около 100 тысяч человек. Число митингующих в других частях Москвы превысило 150 тысяч человек. Я записал тексты некоторых лозунгов: «Горбачев – кровавый палач!», «КПСС насилует народ», «Кровавая КПСС и твои ублюдки – руки прочь от нашего Ельцина!», «Красное дерьмо, руки прочь от Ельцина!», «КПСС – партия-людоед», «Господин Горбачев, уходите подобру-поздорову», «Борис, наплюй на крик и визг» и т.п. Активность стали проявлять в эти недели и некоторые из наиболее радикальных коммунистических групп, которые крайне резко выступали и против Горбачева, и против Ельцина. Перед воротами в Кремль с Красной и Манежной площадей народные депутаты СССР должны были идти на заседания Верховного Совета СССР по огороженному милицией и охраной Кремля коридору через людскую толпу, которая стояла здесь в феврале и марте 1991 г. с утра до вечера. С одной стороны сотни людей пели революционные и военные песни и время от времени громко скандировали: «Банду Ельцина – под суд!», «Депутат, депутат! – это твой Сталинград!» Но с другой стороны стояли тысячи сторонников Ельцина и еще громче скандировали: «Ельцин – да! Горбачев – нет!» Выкрикивались оскорбления или, напротив, приветствия в адрес отдельных проходящих мимо народных депутатов.

Влияние руководства РСФСР на содержание телевизионных передач было в то время еще очень незначительным.

В руководстве всеми главными телеканалами преобладали сторонники Горбачева, но они очень плохо использовали эти важные рычаги влияния на общественное мнение. Между тем Б. Ельцин рвался в эфир. 7 февраля 1991 г. он направил руководителю Гостелерадио СССР Леониду Кравченко письмо с требованиями предусмотреть возможность его выступления по Центральному телевидению в прямом эфире в течение часа в «удобное для телезрителей РСФСР время в связи с предстоящим союзным и российским референдумом». Горбачев колебался. «Дай ему минут двадцать на втором канале», – сказал он Л. Кравченко. Но российская сторона настаивала на более продолжительной передаче и непременно в прямом эфире. Условились насчет интервью, в котором собеседником Ельцина будет журналист Сергей Ломакин. Заранее объявленная и разрекламированная передача состоялась вечером 19 февраля. Ельцин легко переиграл Ломакина и сумел утвердить свою позицию по ключевым проблемам. В последние несколько минут он использовал и свою «домашнюю заготовку». Неожиданно для организаторов передачи и для слушателей он сделал резкое заявление в адрес союзного Центра и потребовал смещения или отставки Горбачева с поста Президента СССР. «Вечером 19 февраля улицы Москвы опустели, – писал еженедельник «Новое время». – Но долгожданное выступление обмануло ожидания практически всех. Председатель Верховного Совета РСФСР 42 минуты жаловался на то, как ему трудно работать из-за удушающего противодействия Центра, а в последние три минуты зачитал заранее заготовленное заявление, в котором обвинил Горбачева в склонности к диктаторству и в обмане народа и потребовал, чтобы тот ушел в отставку немедленно. Что это было? Сдали нервы? Судя по всему, это был продуманный, хотя и отчаянный шаг. Ельцин пошел путем очень рискованным»[185].

Горбачев был разгневан, но решил промолчать. Верховный Совет СССР принял, однако, резкую резолюцию с осуждением заявления Ельцина. Обостряя ситуацию, Ельцин шел на некоторый риск, но он полагался на свою интуицию. Одна из европейских газет писала в эти дни, что, выступив по телевидению против Горбачева, Ельцин публично выстрелил себе в висок, что он поднимает такую волну возмущения, которая сметет и Ельцина, и всех демократов. Но это была иллюзия.

Положение с продуктами первой необходимости все ухудшалось, но население все это не ставило в вину Ельцину. Через день после выступления на телевидении Ельцин отправился в поездку по России. Он уже начал свою избирательную кампанию по выборам Президента Российской Федерации, хотя даже поправки в Конституцию РСФСР на этот счет еще не были приняты. Усиливалась и кампания в демократической печати против Горбачева. Газеты не стеснялись в выражениях. «С кем Вы, Михаил Сергеевич? – писал в московских «Курантах» Владимир Сомов. – Маски теперь сброшены. Перекроив и перелатав Конституцию под себя, Вы получили президентский жезл и такой набор чрезвычайных полномочий, которому позавидует любой диктатор. Надежды правых на «сильную руку» начинают сбываться. Горбачев перестал играть в правителя-демократа. Он встал в один ряд с партократией, с аппаратом, с компартией, в которой многие видят источник своего скотского положения. Сбросим пелену с глаз! Неужели трехсотмиллионный народ только и достоин правителя, доставшегося в наследство от тоталитарного строя? И не келейным голосованием аппаратчиков и обласканных ими «слуг народа» надо избирать президента. Главу государства должен выбирать народ»[186]. Это была явная демагогия, но она тогда сильно влияла на настроение людей. На 25 февраля в Москве была намечена новая крупная демонстрация. Демократы рассчитывали вывести на улицу не менее миллиона человек. По оценкам МВД и КГБ уже утром 25 февраля в центре Москвы собралось не менее 300 тысяч манифестантов. Раздавались призывы к захвату Кремля. У Горбачева начали сдавать нервы, во всяком случае, он был не на шутку обеспокоен. Он находился в своем кремлевском кабинете, постоянно принимая донесения о положении дел в столице. В 12 часов дня Президент СССР распорядился перекрыть все главные улицы, ведущие к Кремлю, тяжелыми грузовиками. Министр внутренних дел Б. Пуго пытался возражать: время уже упущено, да и ситуация вокруг Кремля контролируется. Нет ничего страшного. Помитингуют, пошумят и разойдутся. Но Горбачев был другого мнения. «Нет, нет, – убеждал он министра, – главное, не пускать их на Манежную площадь. Так что действуйте решительно»[187]. Манифестация кончилась к вечеру, но страх остался. На следующий день Горбачев приказал ввести в центр Москвы военные подразделения. Вокруг Кремля были поставлены десятки танков и бронетранспортеров, здесь же стояли группы бойцов ВДВ и подразделения внутренних войск. Но эта демонстрация силы не произвела на москвичей и на российские власти почти никакого впечатления. Когда через месяц, во время Третьего съезда народных депутатов РСФСР, военные подразделения вновь окружили Кремль, российский съезд прервал свою работу, потребовав убрать из Москвы танки. Горбачев был вынужден уступить. Он не стал протестовать и против решения российских депутатов о введении в России поста Президента РСФСР с полномочиями, которые не были предусмотрены для союзных республик Конституцией СССР. Новые разделы в российскую Конституцию предполагалось утвердить на референдуме в тот же день, что и на референдуме о судьбе СССР, т.е. 17 марта 1991 г. Выборы Президента РСФСР были намечены на 12 июня 1991 г. – путем всенародного голосования.

В феврале 1991 г. и как депутат Верховного Совета СССР и как член ЦК КПСС я часто выступал в больших и, как принято говорить, в очень солидных организациях – на партийном активе Советского района Москвы, в Военно-политической академии им. В.И. Ленина, перед офицерами дивизии внутренних войск им. Ф. Дзержинского, в партийной организации Мосгорисполкома, даже перед большим коллективом Управления внешней разведки КГБ СССР в Ясеневе. Около 40 минут занимал мой доклад о работе Верховного Совета и положении в стране, а затем часа 2 – 3 встреча шла в форме вопросов и ответов. При этом вопросы были развернутые и очень откровенные, даже резкие. Меня поражала в этих вопросах-высказываниях не престо непопулярность, но неприязнь аудитории к Горбачеву. В зале сидели люди из партийного актива, из МВД и КГБ, военные политработники, офицеры и генералы. В это же время у меня было несколько разговоров с помощниками М. Горбачева, а также с Председателем КГБ В.А. Крючковым и маршалом С. Ахромеевым. Было очевидно, что потенциал М. Горбачева как реформатора уже исчерпан. Мой собственный вывод состоял в том, что Горбачев должен найти повод и форму, чтобы уйти – сначала с поста лидера партии, а после заключения Союзного Договора и с поста президента. Для политика очень важно не только то, как он приходит на высокие посты, но и как он уходит. Я решил поговорить об этом с А.И. Лукьяновым. Он не спорил со мной, а только спросил: «Могу ли я передать все это Горбачеву?» «Конечно», – ответил я. Всего через два-три дня прямо с заседания Верховного Совета меня пригласили и провели к Горбачеву – в его президентские апартаменты. У Горбачева для беседы есть 5 минут, и он начинает ее сам каким-то развернутым вопросом. Только в конце пятой минуты я смог обозначить тему своего вопроса. «Давайте встретимся через неделю», – сказал Михаил Сергеевич. «Вы меня позовете?» «Будем искать друг друга». Через неделю я дважды звонил в кабинет Горбачева, но из канцелярии мне отвечали: он крайне занят. А между тем положение дел ухудшалось со дня на день.

С самого начала 1991 г. в стране обострилась и так называемая «война законов». Не только в Прибалтике или в Грузии, но и в РСФСР начали один за другим приниматься законы и постановления, которые противоречили законам СССР. Так, например, российский парламент принял собственный закон о пенсиях. В пику союзному законодательству в России были установлены с 1 марта 1991 г. более высокие пенсии. Но откуда брать деньги? Российское правительство стало требовать решительного перераспределения бюджетных средств и налоговых поступлений в пользу РСФСР. В Российской Федерации был принят также закон, допускающий право частной собственности на средства производства, – в союзном законодательстве такого закона не было. В Российской Федерации были также отменены некоторые налоги, например с личных подсобных хозяйств.

В стране нарастало и забастовочное движение. Бастовали шахтеры Донбасса, Кузбасса, Воркуты, Ростовской области, Красноярского края и Сахалина. При этом к экономическим требованиям на многих шахтах добавляли и политические – в первую очередь отставку союзного правительства. Выдвигалось и требование – перевести шахты под юрисдикцию РСФСР и Украины. Группы шахтеров, приехавшие в Москву и разбившие палатки возле гостиницы «Россия», объявили голодовку.

В самом близком окружении Горбачева и в силовых структурах росло недовольство его бездействием. Но что он мог и должен был делать в сложившейся ситуации? Некоторые из советников Горбачева предлагали ему уйти в отставку с поста Генерального секретаря ЦК КПСС и сосредоточиться на работе президента. Я был тогда такого же мнения, но также считал, что и на посту президента Горбачев не должен оставаться дольше, чем до конца 1991 г. Но было немало и сомнений, а что может дать такой шаг и в чем его преимущества? Подобное разделение властей могло иметь какой-то смысл, если бы в партии имелся какой-либо популярный и сильный лидер с каким-то собственным лицом и с какой-то программой. Но в ЦК КПСС не было лидеров, здесь остались только крайне неавторитетные партийные чиновники. Аппарат ЦК после отмены статьи 6 Конституции перестал формально быть органом власти. В областях и регионах в обкомах и горкомах еще была значительная власть, так как здесь не были развиты другие системы управления. Но в Москве ничего не решал не только горком партии, но и аппараты ЦК КПСС и ЦК КП РСФСР. Уход Горбачева с партийных постов мог ускорить кризис в партии, но не усилил бы позиции президента, который был избран на этот пост не путем всенародного голосования, а по рекомендации ЦК КПСС на Съезде народных депутатов СССР.

Опросы общественного мнения показывали непрерывное падение уровня общественного доверия к Горбачеву. Еще в начале 1990 г. рейтинг популярности Горбачева достигал 60 – 70%, к концу года он упал до 20%. Но в первые месяцы 1991 г. он продолжал падать – 15%, 13%, 10%. Как писала одна из московских газет, «Горбачев достиг такой степени непопулярности, когда его почти никто не слушает. Он может говорить умнее или глупее, хуже или лучше – народу неинтересно. На нем поставили крест. Любые его речи раздражают, поступки тем более. Это финиш карьеры политика»[188].

В политических центрах Запада ситуация, которая складывалась в СССР, вызывала все большее беспокойство. Популярность Горбачева на Западе была еще очень велика. Еще в апреле 1990 г. во время своей первой заграничной поездки в Италию я мог убедиться в этом лично. В Италии в это время находился Б.Н. Ельцин, и публика проявляла к нему большой интерес. Однако авторитет Горбачева был несравненно более высок. Его портреты были везде, даже в самых неожиданных местах. На улицах Рима и Болоньи имелось множество больших щитов, на которых была изображена красивая полуобнаженная девушка рядом с Горбачевым. «При чем здесь наш президент?» – спросил я переводчика. – «Это реклама. Здесь написано: “Покупайте нашу джинсовую ткань. Она прочна и надежна, как Горбачев”». Но в конце 1990 г. западные газеты были уже полны карикатурами на Горбачева. Его изображали в виде нищего оборванца, который протягивает пустую шляпу президенту США Дж. Бушу-старшему. Или рисовали маленькую фигурку Горбачева, который толчется между громадными фигурами «консерватизма» и «радикализма». В Германии по итогам 1990 г. Михаил Горбачев был объявлен «лучшим немцем года». У германских политиков имелись, конечно же, веские основания для такого решения. Но в Москве на демонстрациях, которые проводились левыми радикалами, появились теперь портреты Горбачева в форме офицера войск СС. В декабре 1990 г. Нобелевский комитет в Норвегии присудил М.С. Горбачеву Нобелевскую премию мира за 1990 г. Однако, по признанию самого лауреата, он получил после этого сотни поздравительных телеграмм из всех стран мира, но также тысячи оскорбительных телеграмм со всех концов родной страны. Руководитель канцелярии президента Валерий Болдин позднее писал, что он просто не мог положить на стол Горбачеву большую часть полученных в это время писем и телеграмм, которые приносили в Кремль. «Достоин ли Горбачев Нобелевской премии мира? – задавал себе и читателям вопрос политолог Алексей Кива. – Да, Горбачев заслужил эту премию в гораздо большей мере, чем любой другой ныне живущий государственный и политический деятель. Но участь реформаторов, каковым является Горбачев, незавидна. Они несут на себе страшно тяжелый груз, их путь изобилует подъемами и спусками, он извилист и скользок. И никто не считает их своими, ни правые, ни левые»[189]. Такое обобщение неправомерно, ибо участь реформатора зависит от успешности или неуспешности предпринятых им реформ, от их разумности или неразумности. М. Горбачев и сам позднее пользовался сходными формулами и оправданиями, заявляя, что «счастливых реформаторов не бывает». Не знаю, как насчет счастья, но успешных реформаторов в истории было немало, в том числе и в России. Реформы – это действительно тяжелый груз, и путь реформатора извилист и скользок. Но именно поэтому дорога реформ требует очень хорошей подготовки и должного оснащения. Отправившись в этот путь налегке, М. Горбачев потерпел неудачу. Но он ведь шел не один. Теперь он и вовсе не знал, что ему делать, ибо видел вокруг себя совсем иные картины, чем те, которые он рисовал в своем воображении и в своих обещаниях в начале перестройки.

Горбачева уже называли на Западе «человеком года» – в одних журналах по итогам 1987 г., а в других – по итогам 1988 г. Подводя итоги всему десятилетию 80-х гг., популярный американский журнал «Тайм» назвал 1 января 1991 г. Горбачева «человеком десятилетия». В редакционной статье по этому поводу говорилось, что именно советский лидер оказал наибольшее влияние на события в мире в 80-е гг. Вероятно, это была справедливая оценка. Однако если на Западе оценивали это влияние Горбачева как позитивное, то в СССР большая часть наблюдателей склонна была говорить о негативном влиянии Горбачева на ситуацию в стране. И для такой позиции также было много оснований.

2 марта 1991 г. Михаил Горбачев отмечал свое 60-летие. Этот юбилей не стал поводом для каких-либо официальных церемоний или подведения итогов. Горбачева поздравили в его кабинете помощники, многие члены Политбюро. Из газет Горбачева поздравила только «Рабочая трибуна». Газеты КПСС обошли юбилей генсека молчанием. «День рождения, грустный праздник», – писала газета «Россия». «Господи! Что же пожелать Михаилу Сергеевичу в день его рождения?» – восклицал здесь Леонид Радзиховский[190]. В поддержку Горбачева выступил, однако, публицист Сергей Кичигин из еженедельника «Собеседник». «Я рискну доказать, – писал Кичигин, – что Горбачев – это крупнейший деятель не только советской, но и всей отечественной истории. Медленно и тяжело шагает он, перенося точку опоры слева направо и справа налево, но каждый его шаг – это все-таки шаг вперед. Если руководствоваться законом больших чисел, то мы неизбежно придем к выводу о том, что Горбачеву видны такие направления и тенденции политического развития, которые мы, находящиеся в водовороте жизни, воспринимаем лишь фрагментарно. Гибкость, которую демонстрирует Горбачев, было бы ошибочно принимать за беспринципность и слабость». Однако никаких доказательств этого тезиса в большой статье С. Кичигина под выразительным заголовком «На проклятом месте» не было[191]. Центральное телевидение показало нам в эти дни фильм «Быть самим собой» – о Горбачеве. Фильм был плохим и сам по себе, но и обстановка в стране не могла способствовать успеху подобной киноленты. Режиссер Сергей Толкачев начал готовить серию фильмов о Горбачеве еще в конце 1988 г. Вторую картину этого сериала, «Первый президент», предполагалось показать немного позже. Речь шла в ней о международной деятельности Горбачева. Тем самым была продолжена традиция, которая шла еще от фильма «Клятва» – о Сталине. Потом был фильм «Дорогой Никита Сергеевич» – о Хрущеве. Еще через 15 лет появился большой фильм «Великий ленинец» – о Леониде Брежневе. И вот теперь мы могли видеть кинофильм о первых шагах реформаторской деятельности Михаила Горбачева, но ее итоги мы могли видеть вокруг себя и без телевидения.

Как народный депутат СССР и как член ЦК КПСС, я получал весной 1991 г. от 20 до 50 писем ежедневно – из разных концов страны. Почти половина этих писем была о Горбачеве. «Читаем, смотрим по ТВ передачи работы Верховного Совета СССР, – писала мне группа рабочих из Астрахани, – и глубоко возмущены, удивлены, а то и просто взбешены – как вы, грамотные и умные люди, можете не понимать, что дальше такое руководство страной терпеть нельзя, невозможно! Почему нам, простым людям, видно и понятно, что страна скатилась в пропасть, а вам это не видно?! Ведь давным-давно ясно и понятно, что эта должность не для Горбачева. Для такой большой и сложной работы – умение предвидеть, опередить события, разобраться в сложностях экономики, политики, национальных отношений и понять, куда и что может привести и чем обернуться в настоящем и будущем – у Горбачева нет ни ума, ни знаний, ни опыта, нет (если хотите) ни совести, ни чести, ни внутренней культуры и эрудиции, честности и гражданской ответственности. Не дано ему иметь эти качества! Это серая, бесцветная личность, в течение 5 лет одна легковесная болтовня, он извивается, как ящерица между камнями. А страна развалена, ограблена, разложена и стала посмешищем всего мира». И это было не самое резкое из писем. О желательности, даже о неизбежности отставки Горбачева писали и многие из авторитетных российских газет. Политический обозреватель «Независимой газеты» Виктор Гущин писал: «Объективный анализ положения в стране приводит к выводу: все, что нам предстоит увидеть, будет не только жалкой и жестокой агонией политической карьеры Горбачева, но и часом страданий народа. Спасение возможно только в одном случае. Если сам Горбачев, осознав критический характер ситуации, сойдет с политической арены добровольно. Абсолютно все убеждены, что вывести страну из кризиса М. Горбачеву не удастся. Процесс разрушения его политического имиджа, падения авторитета и влияния стал необратимым. Слишком много за минувшие шесть лет допущено ошибок, просчетов, сделано невыверенных ходов. Многое делалось невпопад, с опозданием или, наоборот, преждевременно, с разрушительным для Горбачева и его политического авторитета эффектом. Переоценив себя, не осуществив в необходимых масштабах личной перестройки, Горбачев неизбежно должен был оказаться в роли вселенского обманщика. Что это, вина его или беда?»[192]. Михаил Горбачев и сам мучительно размышлял весной 1991 г. о возможности ухода в отставку, но с поста Генсека, а не Президента СССР. На апрельском Пленуме ЦК КПСС, когда один за другим несколько ораторов – первых секретарей обкомов партии – подвергли Горбачева весьма резкой критике, он неожиданно стукнул рукой по столу и сказал: «Хватит! Ухожу в отставку!» – поднялся и вышел за кулисы, в свой рабочий кабинет. Пленум был прерван часа на два. Члены ЦК разбились на группы и в большой растерянности обсуждали ситуацию. Членов Политбюро в зале не было, они проводили свое совещание. Уже через час стало понятно: среди членов ЦК КПСС нет ни одного человека, которого можно было бы избрать хотя бы временно на пост руководителя ЦК КПСС, да никто на этот пост и не претендовал. Еще через час нам объявили, что «в высших интересах партии» Политбюро просило генсека взять обратно свое заявление и вернуться к исполнению своих прежних обязанностей. Горбачев с этим согласился опять-таки «в высших интересах страны и партии».

Все более громко звучали, однако, голоса тех деятелей союзного и республиканского руководства, которые требовали отставки Горбачева в первую очередь не с поста генсека, а с поста Президента СССР. Этого требовала, в частности, большая группа народных депутатов из объединения «Союз», возглавляемого Виктором Алкснисом и Сажи Умалатовой. Под их обращением в апреле поставили свои подписи 400 депутатов. Обсуждались и кандидатуры возможных преемников – Лукьянов, Янаев, даже Ельцин. В эти же дни в газете «Комсомольская правда», которая выходила в свет тиражом в 16 миллионов экземпляров, политический обозреватель Леонид Никитинский писал: «Через несколько месяцев Борис Ельцин может стать первым российским президентом, и Горбачев в качестве мальчика для битья ему уже больше не будет нужен. По отношению к Ельцину он тоже отыграл свою историческую роль, раз семь наступив на одни и те же грабли и поспособствовав своему сопернику собрать все очки, которые только мыслимо было взять в оппозиции. Вечный поиск компромисса привел Горбачева к тому, что сегодня он оказался трагически никому не нужен – лишняя фигура на доске, где продолжается упорное противоборство двух главных политических сил. Он – камень на дороге. Но если одним он мешает идти вперед, то другим – назад, и этого нельзя не понимать. В этой ситуации те коммунисты, которые более озабочены судьбой Отечества, нежели своей собственной, должны поддержать Горбачева, сохранить его как фигуру, способную удерживать оголтелый напор ультраправых, которых сама история подталкивает на авантюристический путь. Но должны ли и возможно ли, чтобы руку Горбачеву протянули и антипартийно настроенные демократы во главе с Ельциным? В создавшемся положении они обязаны это сделать и еще раз протянуть руку Горбачеву, чтобы помочь ему подняться. Бог даст им силы тащить его за собой, не только потому, что он еще ценен как личность, но и потому, что порядочные люди на поле боя раненых не оставляют. Не время сводить счеты с тем, кто открыл дорогу живой свободе, совесть протестует против этого. Горбачев может остаться Генеральным секретарем ЦК КПСС, подав заявление об отставке с поста президента и сохраняя себя как весьма влиятельную политическую фигуру. В таком случае отставка должна последовать вместе с вице-президентом, чтобы место главы государства сразу же занял лидер, избранный непосредственно народом»[193].

Но с поста президента Михаил Горбачев уходить не собирался и ни с кем на этот счет не беседовал. 9 апреля 1991 г. он выступил с большой речью на Совете Федерации, и газеты опубликовали эту речь под заголовком: «Отложить споры, взяться за практические дела!» Но никто и не подумал отложить политические споры. Осталась без внимания и последствий и речь Горбачева на встрече с представителями бастующих шахтеров, опубликованная под заголовком: «Преодолеть кризис можно только сообща – мы с вами в одной лодке».

Несколько раз Горбачев выезжал из Москвы, он побывал на Урале, в Белоруссии и Казахстане. Его принимали со вниманием, но без воодушевления, а его большие выступления в Екатеринбурге и Алма-Ате мало кто даже прочел. Но в Европе визиты Президента СССР сопровождались еще шумными приветственными манифестациями. Так было в Риме во время поездки в Италию, так было и в Париже во время визита во Францию. Но здесь же во Франции еще за две недели до Горбачева весьма торжественно принимали и Бориса Ельцина, и это породило некоторые коллизии по поводу протокола: Ельцина принимали по более высокому статусу, чем Н. Назарбаева или И. Каримова, но все же не так, как Горбачева. На совместной с Франсуа Миттераном пресс-конференции Горбачева даже спросили: какие отношения с главой Российской Федерации он считал бы уместными для глав западных государств? Он ответил, как обычно, весьма витиевато: «Господа, нам всем нужно исходить из того, что Советский Союз существует. Это – во-первых. Что он будет существовать. Это – во-вторых. Что, в-третьих, это – могучая держава. И в-четвертых, он ею останется». Затем Горбачев пустился в долгие и пустые рассуждения о перестроечных процессах, об обновленной федерации, о мартовском референдуме, но на вопрос о Ельцине и его встречах с лидерами стран Запада так и не ответил. Сравнивая Союз с кораблем в неспокойном море, Горбачев признал: «Да, погода плохая, часто штормит, не все видно, туманы. Да, еще барахлят приборы, да, еще в команде оказались не те, что надо. Но корабль идет по тому курсу, который мы выработали. Мы идем к целям, обозначенным концепцией перестройки. Да, многие рвутся к штурвалу, мешают, дергают за руки. Иногда это бывает. Но в принципе штурвал в руках, и корабль будет идти по курсу. Пусть никто не думает, что Президент СССР сдал позиции, что его положили на лопатки»[194]. На самом деле картина была много более безрадостной. Корабль уже давно не шел по курсу, он стоял с пробитым многими рифами днищем, и в пробоины потоками шла вода, которую почти никто уже не пытался вычерпать из трюмов. В аппарате ЦК КПСС в эти дни состоялось большое совещание на тему о повышении роли первичных партийных организаций на промышленных предприятиях. В аппарате Президента СССР работали над текстом его Нобелевской лекции: Горбачев готовился к поездке в Осло для получения Нобелевской премии мира. В этой лекции Горбачев говорил о многом – о мире в XXI веке, о судьбе европейской цивилизации, о разрушительной эйфории сепаратизма, об отношениях Запада и Востока, об укреплении мирового экономического сотрудничества, но также и о том, что цели перестройки в СССР и замыслы и дела самого Горбачева оказались плохо поняты в мире и еще хуже в собственной стране. Горбачев сетовал на то, что он почти нигде не видит «встречного движения». «Я начинал свою книгу о перестройке и новом мышлении, – говорил Горбачев в Осло, – со слов «Мы хотим быть понятыми». И казалось, что это уже происходит. Но сейчас мне вновь хочется повторить эти слова, повторить здесь, с этой всемирной трибуны. Потому что понять нас по-настоящему – так, чтобы поверить, – оказалось непросто. Слишком грандиозны перемены. Масштабность преобразований страны и их качество таковы, что требуются основательные размышления. Мерить перестройку привычными понятиями – дело непродуктивное. А ставить условие: мол, пойдем и поверим позже, бессмысленно и опасно»[195]. Но как можно было искать понимания внутри страны и за ее пределами, если оратор честно признавал, что, начиная перестройку, он сам не понимал и не представлял себе всех трудностей и громадности проблем, которые надо решить, что эта перестройка еще даже не вступила в решающую фазу, так как «общество оказалось слишком тяжелым на подъем и не готовым к крупным переменам», что «ожидания людей были обмануты», что «пресс испытаний оказался слишком тяжелым», что «оппозиция оказалась неконструктивной», а «взрывы недовольства и протеста оказались непомерно большими» и что он, Горбачев, не знает, чем все это кончится, хотя сам он сделал свой окончательный выбор, и никакое давление ни справа, ни слева «не собьет его с позиций нового мышления». «Меня уже не раз подозревали в утопизме, – заметил Горбачев. – Но менять своих взглядов и убеждений я не собираюсь». «Нобелевская лекция Горбачева, – отмечал журнал «Эхо планеты», – вызвала аплодисменты в зале и раздумья в мире. Многие журналисты говорили, что речь Горбачева была «просто захватывающей». Горбачев выступил с откровенной просьбой о массированной иностранной помощи, иначе перестройка будет задавлена и новый международный порядок развалится. Но он сопроводил свою просьбу предупреждением, что западным странам не следует надеяться на возможность диктовать Советскому Союзу свои условия. Однако слова Горбачева не нашли никакого отклика в Париже, где проводили свою встречу министры финансов 24 богатейших стран мира. Эта группа, придерживающаяся жестких позиций, должна увидеть план экономических реформ, имеющих шанс круто изменить обстановку в Советском Союзе. Пока она такого плана не увидела... Каждый пишет, как он слышит»[196]. «Горбачев просит его понять, – писал в «Правде» Анатолий Карпычев. – По-нять! Казалось бы, чего проще. Но надо не только понять, а поняв – поверить, а поверив – делать дело. Раньше генеральные секретари не просили их понять. Генеральных понимали с полуслова, а непонятливые теряли многое. Но сегодня дефицит понимания и согласия – наша главная беда. Ибо как понять, если все кредиты доверия уже исчерпаны. Поэтому призывы «понять Горбачева» вызывают у части зрителей или раздражение, или протест. К тому же ответы на самые трудные вопросы у нас впереди. И снова встает вопрос: как поведет себя Президент? Это естественно»[197]. Однако автор статьи все же призывал читателей газеты «понять Горбачева в главном». Но время для такого совета и призыва уже прошло. Некоторые российские газеты перепечатали на своих страницах одну из весьма ядовитых западных карикатур. На пустых полках в большом советском универмаге нет никаких товаров. Только на одной из полок, забившись в угол, стоит крошечный Горбачев и держит в руках плакатик с одним словом – «Перестройка».

Референдум о судьбе Советского Союза

Еще в декабре 1990 г. на Четвертом съезде народных депутатов СССР было принято решение о проведении в ближайшие месяцы специального референдума по вопросу о судьбе СССР как федерации равноправных республик. Ни в России, ни в СССР референдумы никогда ранее не проводились, хотя они и были предусмотрены Конституцией СССР. Но уже в январе 1991 г. были разработаны и приняты необходимые законы и инструкции о порядке проведения всесоюзного референдума. 16 января 1991 г. Верховный Совет СССР постановил: «Исходя из того, что никто, кроме самого народа, не может взять на себя историческую ответственность за судьбу Союза ССР, во исполнение решения Четвертого съезда народных депутатов СССР и в соответствии с законодательством Верховный Совет СССР постановляет: 1. Провести на всей территории СССР в воскресенье, 17 марта 1991 г., референдум СССР по вопросу о сохранении Союза ССР как федерации равноправных республик. 2. Включить в бюллетень для тайного голосования следующую формулировку вопроса, выносимого на референдум, и варианты ответов голосующих: «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности». «Да» или «Нет».

Работа по подготовке референдума была проведена очень большая. Однако сразу же возникли и трудности, не только организационные. Отказались участвовать в референдуме не только все республики Прибалтики, но также Грузия, Армения и Молдавия. В Казахстане формула референдума была упрощена, и из нее исчезли слова о правах и свободах людей и понятие федерации. Народные депутаты СССР получили статус наблюдателей и небольшими группами разъехались по всем областям и республикам Союза. Мне и Борису Олейнику, известному писателю из Украины, было поручено осуществлять контроль за проведением референдума в Азербайджане. Положение дел и настроения среди населения Баку и в других районах этой республики были сложными, но большинство людей жаждали порядка и спокойствия и надеялись на успех референдума и сохранение Союза. Отравлял атмосферу лишь вопрос о судьбе Нагорного Карабаха и конфликт с Арменией.

Голосование прошло 17 марта спокойно, и результаты референдума оправдали самые оптимистические ожидания. В референдуме приняло участие 80% из внесенных в списки для голосования, а из них 76% высказались за сохранение Союза ССР. В Российской Федерации участвовали в референдуме 75,4% населения, и 71% из них ответили «да». Соответствующие цифры на Украине были 83% и 70%, в Белоруссии 83% и 83%, в Узбекистане – 95% и 93,7%, в Казахстане – 89% и 94%, в Азербайджане – 75% и 93%, в Киргизии – 93% и 94,5%, в Таджикистане – 94% и 96%, в Туркмении – 97,7% и 98%.

Как известно, референдум, в отличие от простого опроса, обладает обязательной силой. Проведенный 17 марта референдум давал союзным властям полномочия и даже обязывал их принимать все необходимые меры для сохранения Союза от распада. Однако никаких даже самых малых или символических шагов по укреплению Советского Союза М. Горбачев не принял. Сепаратистские тенденции продолжали нарастать, и прежде всего они возрастали в Российской Федерации, где в тот же день, 17 марта, на параллельном российском референдуме был учрежден пост Президента РСФСР с полномочиями, которые на территории Российской Федерации превышали полномочия Президента СССР. Референдум не стал вотумом доверия к союзным органам власти. Проводить всесоюзные опросы общественного мнения социологи уже не могли. Но и опросы, проведенные в Москве в конце марта 1991 г., ясно показывали падение авторитета органов союзной власти. Уровень доверия жителей Москвы к Президенту СССР составил и после референдума всего 12%, а уровень доверия к Кабинету министров и его премьеру был ниже 10%. Доверие Верховному Совету СССР высказало только 20% жителей Москвы. Впрочем, и уровень доверия к Верховному Совету РСФСР составлял всего лишь 40%, а к Московскому Совету – 34%. Выше всего в эти дни было доверие к Ельцину: ему выражали поддержку более 50% москвичей. Из политических партий наибольшее доверие вызывало недавно образованное и еще очень аморфное движение «Демократическая Россия»: в его поддержку высказалось около 50% опрошенных. Только 12% опрошенных выражали доверие КПСС. Главное влияние на настроение жителей Москвы, как и других городов России и всего СССР, оказывало экономическое положение в стране, которое продолжало стремительно ухудшаться.

Экономика страны в режиме свободного падения

В течение всей зимы и весны 1991 г. экономическая ситуация в СССР продолжала быстро ухудшаться. Новый Кабинет министров СССР не решал даже многих текущих проблем. В состоянии паралича находилась и администрация Президента СССР. Хозяйственные связи между государствами социалистического блока были нарушены еще в 1990 г. Теперь разрушались привычные хозяйственные связи между союзными республиками, даже между отдельными регионами и областями страны. Не только правительства в Прибалтике или на Украине объявляли расположенные на их территории предприятия союзного подчинения собственностью своих республик; такие же решения принимались в Якутии и в Татарии. Правительства Грузии и Молдавии не подчинялись решениям Москвы, но правительства Абхазии и Южной Осетии не подчинялись решениям Тбилиси, а власти новообразованных Приднестровской и Гагаузской республик не подчинялись решениям Кишинева. Нарушались привычные маршруты поставок нефти и нефтепродуктов. Казахстан ввел жесткий контроль, а затем и эмбарго на вывоз зерна из республики. Украина перестала переводить финансовые средства на финансирование союзных программ, а Российская Федерация хотя и сохранила, но резко сократила перечисление средств на нужды союзного бюджета, который официально так и не был принят Верховным Советом. Многие крупные предприятия и целые отрасли промышленности, продолжая вывозить свою продукцию за границу по прежним контрактам, оставляли валютную выручку на своих счетах в зарубежных банках. Никто почти не обращался при этом в правительство за получением разрешения на открытие валютных счетов за границей, как это было предусмотрено существовавшими тогда инструкциями и законами. Возникли предложения об образовании «Енисейской республики», «Сибирской республики», «Дальневосточной республики», причем не как субъектов РСФСР, а как субъектов СССР. Руслан Хасбулатов назвал деятельность сибирских сепаратистов «уголовщиной», но Михаил Горбачев все эти события даже не комментировал. И парламент, и правительство РСФСР спешно переводили под свою юрисдикцию месторождения нефти и газа: предполагалось продавать энергоресурсы в Прибалтику и Закавказье только за валюту и по мировым ценам. На Украине была принята собственная антикризисная программа, которая предусматривала «разморожение» заработной платы и введение пониженных республиканских внешнеторговых тарифов. Союзное законодательство о налогообложении, о правах и обязанностях предприятий, о тарифах было на территории Украины приостановлено.

Никакого общегосударственного плана по развитию народного хозяйства СССР на 1991 г. не было составлено. Только в конце января 1991 г. Кабинет министров СССР направил к нам в Верховный Совет СССР очень расплывчатую «Программу действий по выводу экономики СССР из кризиса». В пояснительной записке к этой Программе можно было прочесть: «Из всего многообразия вариантов развития народного хозяйства СССР в 1991 г. более вероятными являются следующие:

Первый. Экономика страны регулируется имеющимися механизмами. Специальных мер антикризисного характера не применяется. Общественно-политическая обстановка в стране развивается в соответствии с формирующимися тенденциями на основе современного баланса сил и интересов.

Второй. Принимаются и неуклонно реализуются всеми республиками, общественными силами и движениями в полном объеме мероприятия антикризисной программы.

Третий. Принимается решение о полном отказе от прямого государственного вмешательства в экономику и переходе к исключительно рыночным отношениям.

Расчеты и экспертные оценки по этим вариантам показали следующие результаты:

Первый вариант. Из-за воздействия забастовок и остановок производства, ограничений в импорте необходимого сырья и изделий, задержки кредитов из-за границы, из-за нестабильности обстановки в стране в экономике произойдут глубокие негативные изменения, на выправление которых потребуются годы. Расчеты показали, что в течение 1991 г. национальный доход снизится примерно на 20%. Стабилизировать положение в 1992 г. при таком падении национального дохода невозможно. Резко сократятся фонды накоплений и капитальных вложений. Уменьшится ввод жилья, уровень потребления на душу населения уменьшится на 15 – 20%, особенно пострадают пенсионеры. Будут заморожены социальные программы, безработица может достигнуть 15 миллионов человек. Такое развитие событий, безусловно, вызовет общественно-политический взрыв в стране задолго до окончания календарного года.

Второй вариант. Активное проведение антикризисных мер позволит избежать необратимых изменений в экономике и создаст возможность ее стабилизации уже в 1992 г. В народном хозяйстве будут восстановлены отдельные производства и поставки товаров. Будут созданы предпосылки для улучшения положения в IV квартале и в 1992 г. Уменьшение национального дохода за год составит 10 – 15%, а промышленного производства – на 13 – 18%. Масштабы безработицы сократятся до управляемых размеров.

Третий вариант. Проведенные оценки показывают, что резкий переход к рыночным отношениям вызовет самый глубокий спад производства – до 30% в год. Основная часть населения окажется за чертой бедности, безработица может составить около 30 миллионов человек. Оценить негативную реакцию населения на такой ход событий не представляется возможным»[198].

Естественно, что Верховный Совет СССР принял предложенную нам программу антикризисных мер, т.е. обязал правительство действовать по второму варианту. Однако решимости и решительности правительства хватило только на проведение неожиданной и малопонятной денежной реформы, которую в народе прозвали «павловской». По указу президента и по постановлению правительства денежные вклады граждан фактически замораживались – в месяц можно было снять со своего счета не более 500 рублей наличными. Одновременно запрещались как средства платежа денежные знаки достоинством в 50 и 100 рублей. Все подобные банкноты, которые имелись у населения, необходимо было сдать государству в 3-дневный срок. Это можно было сделать и в бухгалтериях по месту работы, получив взамен купюры меньшего достоинства. После обмена ставился специальный знак в паспорте. В официальном разъяснении было сказано, что реформа направлена против людей, которые получают большие нетрудовые доходы. И действительно, крупные купюры обменивались на более мелкие только в пределах среднемесячного заработка. Остальные деньги вносились в кассу с получением справки. Были созданы комиссии при районных и городских Советах для проверки законности крупных сумм. Эти комиссии, как следовало из разъяснения Министерства финансов, должны были руководствоваться «законом и здравым смыслом»[199]. Многие граждане не получили и через 10 дней компенсации за отданные ими крупные купюры, а очень многие граждане вообще не стали нести никуда накопленные ими денежные суммы в крупных купюрах. В своем выступлении по итогам скоропалительной денежной реформы В. Павлов заявил, что «прибыль» государства от проведения этого странного мероприятия составит не менее 5 млрд. рублей. Но главное состоит, по мнению Павлова, в том, что государство нанесло таким образом сильный удар по воротилам «теневой экономики». Премьер не сказал о том, что страна в течение 3 – 4 дней не работала, так как все были заняты обменом денег. Большой моральный и материальный ущерб понесли миллионы граждан, которые, не доверяя сберегательным банкам, хранили свои сбережения на всякий случай у себя дома и, естественно, в самых крупных купюрах. Недовольство было всеобщим.

Энергия правительства, казалось, иссякла на проведении денежной реформы. При этом финансовое положение страны нисколько не улучшилось. Инфляция прогрессировала, а казна была пуста. Ни резервов валюты, ни золота у Министерства финансов и у Центрального банка СССР уже не было. Быстро сокращались как экспорт, так и импорт, в стране практически прекратилась инвестиционная деятельность. По данным ЦСУ СССР, в первые месяцы 1991 г. произведенный национальный доход снизился в СССР (по сравнению с первым полугодием 1990 г.) на 12%, производительность труда – на 11%. Производство промышленной продукции упало на 8,5%. В январе – мае 1991 г. возросло на 2% только производство алкогольной продукции. Объемы внешней торговли сократились почти на 40%. При этом формальные денежные доходы населения страны возросли, по данным ЦСУ, на 43,5%. Выход был один – повышение цен, и Кабинет министров уже без какого-либо обсуждения принял решение о повышении с апреля 1991 г. в 2 – 3 раза всех цен на потребительские товары. Однако даже такая непопулярная мера не остановила ажиотажного спроса. Даже недовольства сколько-нибудь заметного не было, так как государственные цены все равно оставались существенно ниже спекулятивных. К тому же за период с осени 1988 г. и до весны 1991 г. существенно возросли и все почти виды зарплат и пенсий. У населения были «лишние» деньги, которые все хотели не хранить, а превращать в товары. Сам В. Павлов говорил, что повышение цен в 2 – 3 раза надо было бы провести не в 1991 м, а в 1987 г. Тогда подобная ценовая реформа и реформа зарплат готовились, но Горбачев и Рыжков испугались непопулярности мер. По свидетельству В. Павлова, еще Л.И. Брежнев перед смертью подписал постановление ЦК и Совмина о реформе цен, в том числе на хлеб, мясо и молоко. Но время было упущено.

Очереди у дверей магазинов не уменьшились, а полки продовольственных магазинов оставались почти все время пустыми, так как любой товар немедленно раскупался. Население начало заготовлять впрок даже хлеб и хлебобулочные изделия, хотя прогнозы на урожай были хорошими. Ропот и недовольство усиливались. На таком фоне в Российской Федерации прошли выборы Президента РСФСР.

Выборы Президента Российской Федерации

Как и следовало ожидать, на российском референдуме 17 марта большая часть жителей РСФСР одобрила введение в России поста Президента. После референдума Верховный Совет РСФСР очень быстро принял необходимые законы и инструкции. Сами выборы были назначены на 12 июня 1991 г., хотя только к 20 мая в России завершилась регистрация кандидатов. Кроме Ельцина, кандидатами на пост президента были зарегистрированы Николай Рыжков, Владимир Жириновский, Аман Тулеев, Альберт Макашов и Вадим Бакатин.

Я не буду подробно излагать здесь сложные перипетии этой короткой, но напряженной избирательной кампании. Кандидаты посещали главные города Российской Федерации, немало разного рода материалов о них помещалось в печати, распространялись листовки, развешивались плакаты и портреты. Однако решающую роль играли телевизионные выступления. Чаще других могли выступать Ельцин и Рыжков. Немалое внимание телезрителей привлек В. Жириновский, но у него было мало средств, чтобы вести более активную кампанию. Еще меньшие возможности были у А. Тулеева, хотя он и выступал очень достойно. У Ельцина было много преимуществ во времени и в средствах. Но он решительно уклонился от публичных диспутов со своими соперниками. По реакции зрителей и слушателей было очевидно, что именно Ельцин одержит победу. Однако было очень важно – будет ли эта победа уже в первом туре или потребуется второй тур.

В сущности, это была борьба между КПСС и разношерстным движением – партией «Демократический блок». Но это была также борьба между сторонниками СССР и сторонниками «независимой» России. Само создание поста Президента Российской Федерации с сильными властными полномочиями означало, что под здание союзного государства закладывается крупная мина. Создавалось альтернативное государство. В Российской Федерации появлялся новый центр власти, ничем не связанный с ЦК КПСС и мало зависимый от Правительства и Президента СССР. Однако большая часть граждан страны видела в этих выборах главным образом противостояние между Горбачевым и Ельциным. Не российский лидер, а союзное правительство провело только что значительное повышение цен и непопулярную денежную реформу. Хотя российское правительство уже в то время с вниманием рассматривало разного рода проекты «шоковой терапии», но это были еще теоретические разработки. Выступая публично, Борис Ельцин обещал положить конец тяжелому экономическому положению в стране. Он выступал против привилегий «партократов» и обещал не повышение, а снижение цен на все товары повседневного спроса. Именно в эти дни Ельцин заявил в одном из своих выступлений, что он готов «лечь на рельсы», но не допустить повышения цен. Ельцин выступал против Горбачева и против коммунистов-догматиков, но не против коммунистов вообще. Напротив, он старался привлечь на свою сторону и рядовых коммунистов. В качестве кандидата в вице-президенты Ельцин назвал не своего первого заместителя в Верховном Совете Руслана Хасбулатова и не своего «начальника штаба» и главного советника Геннадия Бурбулиса, а коммуниста полковника Александра Руцкого, создавшего в Верховном Совете фракцию «Коммунисты за демократию». Летчик и герой афганской войны, председатель парламентского комитета ветеранов и инвалидов, член ЦК Компартии России, неутомимый оратор, А. Руцкой привлек тогда на сторону Ельцина немало голосов коммунистов и военнослужащих, недовольных Горбачевым.

ЦК КПСС и партийные организации в областях очень пассивно и даже неохотно участвовали в избирательной кампании. Лично я выступал тогда в поддержку основного соперника Ельцина – Николая Рыжкова и его партнера Бориса Громова. И в печати, и в нескольких выступлениях по телевидению я призывал российских граждан голосовать против Ельцина. Для меня это был вопрос принципа. Было видно, что ни у одного из противников Ельцина нет шансов на победу. Николай Рыжков только недавно вышел из больницы. К тому же он не был публичным политиком и не был в состоянии вести жесткую борьбу против такого лидера, как Ельцин. А в данном случае была необходима именно жесткая борьба. Противники Ельцина надеялись все же на то, что он не сумеет победить уже в первом туре выборов. Я решительно протестовал также против условий избирательной кампании, на которую отводилось всего 20 дней. В одной из статей того времени я писал: «Нельзя не осудить ту спешку, с которой проводятся выборы Президента России. Мы ведь не просто проводим выборы. Мы впервые в отечественной истории утверждаем новый институт власти, более важный, чем должность президента, – а именно институт власти народа, т.е. всенародного избрания высших должностных лиц. Это поворотный пункт в развитии всей нашей демократии. Делать это в крайней спешке – за две-три недели – означает профанацию выборов, подгонку их под заранее ожидаемые результаты. Выставить перед избирателями 6 или 12 кандидатур и дать миллионам избирателей всего 15 – 20 дней на выбор достойного – это не демократические выборы, это ничуть не лучше, чем выдвигать только одного кандидата и обсуждать три месяца его достоинства, как это было во времена Сталина и Брежнева. Нынешние выборы дают большое преимущество тем, кто уже стоит у власти, т.е. Ельцину. Он может обойтись и без того, чтобы отчитаться: а что, собственно, сделано за год, чтобы россиянам стало жить лучше? Да еще кто-то придумал проводить выборы в рабочий день, а не в воскресенье, как это делается во всем мире. Если пренебрежение к избирателям демонстрируется на самих выборах, то трудно ждать уважительного отношения к избирателям после этих поспешных выборов»[200].

Борис Ельцин одержал победу на выборах уже в первом туре. Согласно сообщению ЦИК, в голосовании приняло участие 74,66% от общего числа избирателей. Голоса распределились следующим образом:

Б. Ельцин – 57,3%,

Н. Рыжков – 16,85%,

В. Жириновский – 7,81%,

А. Тулеев – 6,81%,

A. Макашов – 3,74%,

B. Бакатин – 3,42%.

Сенсацией стали почти 6 миллионов голосов, полученных еще малоизвестным тогда политиком Владимиром Жириновским, который лучше других использовал возможности телевидения. Для КПСС и для Компартии Российской Федерации эти выборы стали очередным поражением. Кандидаты-коммунисты проиграли также проведенные в тот же день выборы мэров Москвы и Ленинграда. Мэром Москвы был избран «демократ» Гавриил Попов, а мэром Ленинграда Анатолий Собчак. В этот же день на городском референдуме жители Ленинграда высказались за возвращение городу его старого имени Санкт-Петербург – вопреки призыву Верховного Совета СССР и ЦК КПСС. 12 июня 1991 г. состоялись также выборы президента Татарстана, на которых победил Минтимер Шаймиев, в недавнем прошлом руководитель партийной организации Татарии и председатель Верховного Совета этой республики.

Итоги июньских выборов можно было оценивать и как крупное политическое поражение М. Горбачева, но также и всей КПСС. По этому поводу в аппарате ЦК КПСС прошло несколько полузакрытых совещаний, на которых царила атмосфера растерянности и пессимизма. В Москву в ЦК КПСС приходило множество запросов, писем и телеграмм, на которые никто не мог ответить. Аналитики из Идеологического отдела ЦК КПСС подготовили и разослали в конце июня членам ЦК и в обкомы партии большую записку «Об итогах выборов Президента РСФСР». В этой записке признавалось поражение КПСС и кандидатов-коммунистов. «Победа Ельцина, – говорилось в документе, – обусловлена тем, что в общественном сознании сложился его имидж как «сильной» личности политика, которому свойственно чувство нового, целеустремленность в решении назревших экономических и социальных проблем, как непримиримого борца с партийной бюрократией. Большинство избирателей воспринимало Ельцина не с точки зрения человеческих качеств и политических пристрастий, а с надеждой на то, что он в силу своей бескомпромиссности и напористости способен вывести Россию из кризисного состояния. Не имела успеха негативная информация о Ельцине. Действовали устойчивые стереотипы, разбить которые за короткое время было практически невозможно». В записке ставился и традиционный вопрос: «Что делать?» Ответ на этот вопрос был крайне неубедителен. Предлагалось, в частности, «резко ускорить решение принципиальных вопросов», «создать в ЦК КПСС из перспективных молодых работников рабочую группу по планированию избирательных кампаний», «перестать бичевать партаппарат», «не противопоставлять консерваторов демократам, центр и низы» и т.п. Авторы записки рекомендовали «отойти от конфронтации с Ельциным и искать с ним точки конструктивного сотрудничества». «Надо настойчиво ориентировать партийные организации на участие в конкретных практических делах, создавая образ работающей партии»[201].

В этих советах содержалось много наивных и даже бессмысленных для условий 1991 г. рекомендаций, в которых не учитывались масштабы понесенного КПСС и Горбачевым политического поражения. Наладить «конструктивное сотрудничество» между Горбачевым и Ельциным, между КПСС и «Демократическим блоком» было уже невозможно. Как Горбачев, так и большая часть его окружения продолжали мыслить и оценивать обстановку в категориях разделения власти: какие полномочия должен иметь Центр, а какие полномочия следует передать республикам, союзным и автономным? Между тем в стране в целом и в Российской Федерации происходил не раздел полномочий, а становление двоевластия, когда органы власти на разных уровнях стремились решать одни и те же вопросы, но в разных направлениях. Борьба шла не за разделение полномочий, а за полную политическую победу. Не собирался идти на конструктивное сотрудничество с КПСС и КП РСФСР и сам Ельцин.

Всего через неделю после выборов, не дожидаясь официального вступления в должность, Б. Ельцин решил совершить визит в Вашингтон. В США помнили не слишком успешную поездку Ельцина в Америку осенью 1989 г. Но теперь Ельцин приезжал в США не просто как народный депутат СССР и политический оппонент Горбачева, а как легитимный руководитель государства, что требовало соответствующего протокола. Да, Ельцин и теперь старался держаться как можно более раскованно, он шел на неожиданные контакты с простыми людьми, отвечал уверенно и на любые вопросы. Некоторые американцы называли это политическим цирком, но большинству такое поведение нравилось: популизм – это важная часть американской политической культуры. На вопрос об отношениях с Горбачевым Ельцин везде говорил, что он готов к сотрудничеству, но только до тех пор, пока Горбачев будет за демократию, за радикальные экономические реформы и за права союзных республик на отделение от СССР. Политический комментатор из «Нью-Йорк таймс» Морин Дауд писал в эти дни: «У Ельцина нет больше необходимости входить в Белый дом с черного хода и просить о встрече с Президентом США. Если осенью 1989 г. он встречался всего с десятью сенаторами, то ныне сотни членов конгресса ждали своей очереди, чтобы пожать руку новоизбранному Президенту России. А когда Президент России оказался у памятника Линкольну, учителя истории, сопровождавшие учащихся своих классов в их поездке в столицу страны, провели для них импровизированный урок, посвященный советскому деятелю, ставшему в последнее время «звездой», который известен сегодня во всем Вашингтоне просто как Борис. Хотя Президент России не говорит по-английски, он произвел большое впечатление на собравшихся у памятника людей своим приветливым и энергичным поведением, изобретательно использовав различные жесты и мимику, чтобы показать, как он доволен теплым приемом. Ельцин также произвел самое благоприятное впечатление в конгрессе, где он призвал его членов к установлению более тесных связей между США и Россией и где он вновь примирительно отзывался о президенте Горбачеве»[202].

Американским политикам очень понравилось то, что Борис Ельцин решительно высказался против какой-либо помощи и поддержки Кубы и Фиделя Кастро, назвав такую поддержку «преступной». Он заявил также, что будет выступать за сокращение советского военного бюджета, ибо «преступно» субсидировать военную промышленность, «когда так много людей в России живет в бедности». Президент США встретился с Ельциным в Белом доме. Однако после этой встречи представитель администрации Дж. Буша сделал заявление, что Белый дом не считает Президента России альтернативным Горбачеву партнером на переговорах. «Нам хотелось бы иметь дружественные отношения с обоими деятелями, – говорилось в заявлении. – Однако, поскольку Горбачев остается руководителем Советского Союза, мы будем иметь дело прежде всего с ним».

Пока Борис Ельцин принимал поздравления в США, в Москве готовилась торжественная процедура его инаугурации как Президента Российской Федерации. Она состоялась 10 июля 1991 г. в Кремлевском дворце съездов. В то время как Ельцин, положив руку на Конституцию РСФСР, произносил слова президентской присяги, рядом с ним, чуть сзади, переминался с ноги на ногу Михаил Горбачев. Всем нам, наблюдавшим за этой не только торжественной, но и многозначительной процедурой, была очевидна разница в настроениях этих двух лидеров, политическое противоборство которых продолжалось уже более четырех лет. Ельцин был на вершине успеха, и он торжествовал. Он принимал полномочия впервые в истории нашей страны всенародно избранного главы Российского государства. Горбачев был удручен. Да, конечно, он был Президентом всего Советского Союза, а Российская Федерация была лишь одной из республик этого Союза. Однако Горбачева избирало на его пост не все население страны, а Съезд народных депутатов СССР, и притом далеко не единогласно. К тому же Российская Федерация была не только самой большой из республик Союза, она была основой всей конструкции СССР, прочность которой была теперь существенно нарушена. Многие из советских и российских газет специально подчеркивали эти изменившиеся отношения между Горбачевым и Ельциным. Они писали о «противостоянии эпического масштаба», которое нельзя отразить формулой о «борьбе за власть». «Не часто случается так, – писала газета «Культура», – чтобы несомненная, безоговорочная победа, которую принес Горбачеву разгром бунтовщика Ельцина осенью 1987 г. на Пленуме ЦК КПСС, оборачивалась в итоге таким выигрышем для побежденного и проигрышем для победителя. Ельцин не просто восстал из пепла. Он как бы присвоил роль, которую Горбачев изначально оставлял за собой: харизматического лидера, выполняющего великую миссию, открывающего новые, невиданные горизонты. Народного предводителя, выразителя всеобщих дум и чаяний. Человека, в непогрешимость которого верят все. Горбачев первым заговорил о демократии. Первые шаги к ней были сделаны им. В выступлении Ельцина на Пленуме ЦК это слово даже не упоминалось. Однако именно он утвердился в положении лидера демократических сил, а Горбачев стал восприниматься как их оппонент»[203]. Свою инаугурационную речь Борис Ельцин произнес как глава независимого и суверенного государства. Он ни слова не сказал ни о Советском Союзе, ни о других республиках СССР. Б. Ельцин ни слова не сказал о социализме или социалистическом выборе, но подчеркнул особое место религии в возрождении России. Всю историю России Ельцин уместил в одну фразу: «Судьба распорядилась так, что народам России пришлось пройти через великие испытания. Мы заплатили колоссальную, невиданную цену за сегодняшний опыт». «Но великая Россия поднимается с колен, – сказал в конце своей речи Ельцин. – Мы обязательно превратим ее в процветающее, демократическое, миролюбивое, правовое и суверенное государство. Пройдя через столько испытаний, ясно представляя свои цели, мы можем быть твердо уверены – Россия возродится!»[204].

Разногласия в окружении М.С. Горбачева

В понедельник, 17 июня 1991 г., Верховный Совет СССР должен был заслушать и обсудить новую программу по выходу страны из острого экономического кризиса. Эту программу представляли на наше рассмотрение Кабинет министров СССР и премьер Валентин Павлов. Мы должны были задним числом одобрить и уже проведенные Кабинетом мероприятия – частичную денежную реформу и повышение розничных цен на все товары и услуги. М. Горбачев на заседании Верховного Совета не присутствовал. В. Павлов говорил в своем докладе о трудностях, но он считал, что главные из этих трудностей можно преодолеть в течение одного года, причем за счет внутренних ресурсов и возможностей страны. Правительство не собирается просить какие-либо займы у западных стран, тем более что оно не в состоянии погасить уже просроченные платежи по прежним займам. Однако наведение порядка в экономике возможно только в условиях стабильности межнациональных отношений и полного прекращения забастовок в главных отраслях производства. Валентин Павлов просил Верховный Совет СССР расширить полномочия правительства, которые были существенно урезаны с упразднением Совета Министров СССР. Эти полномочия были переданы президенту, но ими не пользуется ни президент, ни Кабинет. «Мы не считаем себя Кабинетом министров при президенте», – заявил Павлов и дал ясно понять, что между президентом и Кабинетом министров СССР имеются различия не в мелочах, а в самой концепции по поводу тех путей, по которым можно и нужно выходить из кризиса. Кабинет министров не имеет даже права законодательной инициативы, которую имеет любой из народных депутатов СССР. «Мы должны по множеству вопросов согласовывать свои позиции и решения с президентом, но у президента часто нет времени для решения тех вопросов, которые постоянно возникают перед Кабинетом».

После обеденного перерыва на заседание Верховного Совета СССР проходили только депутаты; все гости и корреспонденты были из зала удалены. Вечернее заседание было объявлено закрытым. Перед нами выступили главные «силовые» министры, и это были весьма тревожные выступления. Эти выступления не публиковались даже в бюллетенях Верховного Совета. Насколько я помню, маршал Дмитрий Язов говорил нам о том, что статус СССР как великой мировой державы пошатнулся и положение дел в обороне страны непрерывно ухудшается. События в Закавказье, в Прибалтике и в Германии привели к деморализации личного состава Советской Армии, и эту деморализацию усиливает то шельмование армии и ее кадров, которое происходит в средствах массовой информации. Министр внутренних дел СССР Борис Пуго развернул перед нами пугающую картину разгула всех видов и форм преступности. При этом Б. Пуго прогнозировал рост преступности во всех союзных республиках. Председатель КГБ СССР Владимир Крючков говорил нам о том, что в органах государственной безопасности имеются сведения о наличии настоящего заговора, направленного против политико-экономической системы СССР. При этом нити заговора тянутся от разведывательных служб иностранных государств к неким «агентам влияния», которые, как можно было понять, имеются и в окружении руководителей союзных республик, и в союзных структурах власти. Предполагается через либерализацию режима развалить СССР на множество суверенных государств из бывших союзных республик. В выступлениях «силовых» министров впервые прозвучало предложение о необходимости введения чрезвычайного положения на транспорте, в энергетике, в металлургии, в финансовых учреждениях, а также в некоторых районах страны – с целью поддержания общественного порядка. Верховный Совет СССР был склонен предоставить Кабинету министров более широкие полномочия. Довольно резко выступили на этот счет лидеры парламентской группы «Союз». Однако все это неожиданно возникшее обсуждение было также неожиданно прервано. В пятницу, 21 июня, наше заседание началось большим выступлением Михаила Горбачева. Он попытался опровергнуть тезисы Павлова, Пуго, Язова и Крючкова, но в то же время заявил, что «между президентом и правительством страны нет разногласий». «Никакого кризиса в отношениях с В.С. Павловым у меня нет, – сказал Горбачев, – и, надеюсь, не будет». «Не надо истерики, не надо дергать друг друга». Это было довольно путаное выступление. С одной стороны, Горбачев говорил, что страна находится в такой сложной ситуации, что «промедление смерти подобно». Но с другой стороны, он говорил, что можно решить все главные вопросы, и в том числе продовольственный вопрос, без введения чрезвычайного положения. Президент сказал нам о необходимости провести демилитаризацию экономики, обеспечить быстрый переход страны к рынку, но с соблюдением всех прав человека, а также права наций на самоопределение. Со своими силовыми министрами Горбачев просто не стал спорить. Было очевидно, что в администрации президента разрабатывается какая-то новая программа по выходу страны из кризиса, которая существенно отличается от разработок Кабинета министров. Но после Горбачева слово попросил Валентин Павлов и заявил, что «его неправильно поняли». Он уже не просил Верховный Совет о расширении своих полномочий. Разногласия были приглушены, но не сняты.

Встреча с «семеркой» в Лондоне

В середине июля 1991 г. в Лондоне должна была пройти очередная встреча лидеров семи ведущих промышленных стран Запада. Советский Союз не входил в этот неофициальный клуб семи главных капиталистических стран и в прошлые годы не претендовал на это. Однако уже в мае 1991 г. по разным каналам начались переговоры о том, чтобы в июле Михаил Горбачев мог приехать в Лондон и принять какое-то участие в работе «семерки». Горбачев обещал представить лидерам западных стран какой-то новый «прорывной» план по реорганизации советской экономики на рыночных принципах. Эти переговоры привели в июне к компромиссному, но довольно унизительному соглашению. Горбачев приглашался в Лондон, но не в качестве полноправного участника саммита. Он не мог принимать участие в заседаниях и в обедах саммита. Он мог приехать в Лондон лишь в качестве официального гостя Великобритании и ее премьера Дж. Мейджора. Но сразу же после окончания саммита советский президент мог провести отдельные встречи со всеми его участниками. Эти встречи имели бы полуофициальный характер. Не предусматривалось никаких официальных переговоров и соглашений. Тем не менее Горбачев был доволен и в своем окружении и даже в Верховном Совете оценивал договоренность о встречах в Лондоне как большую дипломатическую победу. Но с чем, с какой программой реформ ехать в Лондон?

После отставки Николая Рыжкова многие известные экономисты перестали работать в официальных структурах власти. Станислав Шаталин, связавший свое имя с неудачной программой «500 дней», решил пойти даже на громкий публичный разрыв с Михаилом Горбачевым, использовав в качестве предлога события в Литве. Академик Николай Петраков лишился поста советника Президента СССР по экономике, да и весь Президентский Совет был ликвидирован. В результате Горбачев должен был формировать в срочном порядке какую-то новую группу экономистов, во главе которой он поставил Вадима Медведева, недавнего секретаря ЦК КПСС и члена Политбюро, который занимался здесь идеологическими проблемами. На XXVIII съезде КПСС В. Медведев не был избран даже членом ЦК КПСС, но остался, как и А.Н. Яковлев, старшим советником президента. Вадим Медведев был доктором экономических наук и членом-корреспондентом АН СССР. Он не считался, однако, крупным экономистом и не претендовал на это. Человек спокойный и очень порядочный, Вадим Медведев не имел заметных властных амбиций и, как мне казалось, тяготился той ролью, которую ему приходилось играть как члену Политбюро и секретарю ЦК КПСС. Новая Рабочая комиссия под руководством В. Медведева стала работать в Волынском под Москвой. Речь шла не о какой-то широкой программе экономических реформ, а о специальном программном письме от Президента СССР его западным партнерам. Участниками Рабочей группы стали Леонид Абалкин, Евгений Примаков и Виктор Геращенко. Впервые для консультаций в Волынское приглашались и такие тогда еще совсем неизвестные экономисты, как Егор Гайдар, Борис Федоров и Евгений Ясин. Заочное участие в этой работе принимал и Григорий Явлинский.

Еще весной 1991 г., после неудачи программы «500 дней» Г. Явлинский улетел в США, где вместе с группой молодых американских либеральных экономистов начал разрабатывать новую экономическую программу для СССР под условным названием «Согласие на шанс». Это была скорее какая-то искусственная компьютерная игра, а не серьезная исследовательская работа. Результатом ее стал совершенно утопический документ, в котором делался расчет не только на стремительный переход Советского Союза к рыночной экономике на основе приватизации и частной собственности, но и на массированную иностранную помощь в размере 150 млрд. долларов в течение 5 лет. Основная часть «гарвардской» программы Г. Явлинского была 14 июня 1991 г. передана для изучения в аппарат президента США Дж. Буша. 17 июня этот документ получил и М. Горбачев. Он передал эту совместную работу молодых американских и советских экономистов-прожектеров Вадиму Медведеву, рекомендуя взять ее за основу для Рабочей комиссии. Частично это было сделано, но были также использованы разного рода предложения и разработки некоторых ведущих экономических центров из США, Германии, Франции, Великобритании и Японии.

Полный текст письма-программы, под которым Михаил Горбачев поставил свою подпись, никогда ни в СССР, ни в России не публиковался. Это был пространный, очень радикальный, но также крайне неубедительный и утопический проект. Он был готов всего лишь дней за 10 до саммита в Лондоне, и Горбачев велел отправить это письмо каждому из западных лидеров со специальным дипкурьером. Главным адресатом был, конечно же, президент США Джордж Буш-старший. И содержание полученного лидерами западных стран документа, и форма его получения могли свидетельствовать лишь о панике, которая царила в начале июля 1991 г. в ближайшем окружении Горбачева. Лишь в своих мемуарах Горбачев решился изложить вкратце десять главных тезисов своего письма западным лидерам. Мы видим здесь все: и либерализацию цен, и приватизацию, и полную экономическую свободу, и быстрое создание рыночной инфраструктуры, и изменение отношений собственности в СССР не только в промышленности, но и в аграрном секторе. Горбачев не скрывал, что осуществление предложенных им реформ станет возможным только при «серьезной помощи» западных стран, ибо включение советской экономики в мировое хозяйство требует широкого и активного «встречного движения»[205].

Еще 2 июля на одной из пресс-конференций Дж. Буш сказал, что у него в Лондоне будет с Горбачевым не официальная встреча, а двухчасовой ленч и «философский разговор». Мы поговорим о «намерениях сторон». На вопрос о том, собирается ли Горбачев просить «семерку» о значительной экономической помощи, Буш ответил: «Я уверен, что он никогда не намеревался этого делать. И я не думаю, что даже спекуляции на эту тему, в частности в США, принесли бы пользу». После получения письма от Горбачева Дж. Буш был явно обескуражен. На встрече с журналистами перед вылетом в Лондон он сказал, что получил весьма необычное письмо от Горбачева. «Это фантастическое письмо, – заявил Буш, – хотя у США существуют некоторые разногласия с его отдельными положениями». Самому Горбачеву Дж. Буш счел необходимым ответить письменно. В письме американского президента было много слов в поддержку рыночных реформ в СССР. Но Буш без обиняков заявлял также, что «рыночные реформы в Союзе могут и должны проводиться только за счет советских, а не за счет западных ресурсов. В лучшем случае промышленные страны могут оказать влияние, но только при условии, что в Советском Союзе будет проявлена сильная и несомненная преданность демократии и рынку».

Встречи М. Горбачева в Лондоне с лидерами западных стран состоялись 17 и 18 июля. Как писали газеты, эти встречи прошли «без сенсаций». Письмо-программа Горбачева в Лондоне не оглашалось и фактически не обсуждалось. Однако лидеры многих стран сочли необходимым устно или письменно высказаться по поводу новых предложений советского президента. В этих высказываниях явно чувствовались не столько поддержка или сочувствие, сколько сомнения и даже обеспокоенность. Некоторые из западных лидеров призывали Горбачева к большей осмотрительности и к меньшему радикализму. Весьма критически отзывались о поездке Президента СССР в Лондон и многие газеты в Москве. «Зачем Горбачев ездил в Лондон? – спрашивала «Независимая газета». – Да, президент выполнил программу-минимум – ему не указали на дверь. Но на фоне ожиданий и возможностей результаты этого визита можно оценить как провал»[206]. «Горбачев вернулся из Лондона без чемоданов, полных валюты», – писала газета «Московские новости»[207].

Сам Горбачев назвал итоги своего визита в Лондон «новым стартом». Вернувшись в Москву, он начал вместе со своими советниками вносить разного рода дополнения и уточнения в свою новую программу социально-экономических реформ. Он заявлял, что ее нужно подготовить к внесению в Верховный Совет СССР в сентябре или октябре. Трудно, однако, представить, чтобы Верховный Совет даже при сохранении нашей умеренной лояльности к Горбачеву, мог бы одобрить подобного рода утопические проекты. Но нам не суждено было даже познакомиться с новыми разработками Президента СССР, так как события в стране стали развиваться по никем не предусмотренному сценарию.

Положение дел в КПСС

В июне и июле 1991 г. в аппарате ЦК КПСС шла весьма напряженная работа, одно совещание сменялось другим, однако общая атмосфера, которая царила в кабинетах ЦК, казалась довольно тяжелой. Я часто бывал в помещениях ЦК КПСС на Старой площади еще в 1989 г. Но теперь, летом 1991 г., когда я приходил сюда уже как член ЦК КПСС, здесь были почти во всех кабинетах не только новые люди, но и новая атмосфера. Партия как бы перестала быть правящей политической организацией, и работники аппарата ЦК чувствовали это лучше, чем кто-либо другой. Признаки нового положения КПСС чувствовались и в крупных делах, и в мелочах. Так, например, Московский Совет отменил все прежние лимиты на предоставление квартир в Москве даже для самых ответственных работников ЦК КПСС. Новые секретари и члены Политбюро ЦК КПСС, избранные на XXVIII съезде партии на свои посты, не получили квартир в Москве и, приезжая сюда из Ленинграда или из других городов, должны были снимать номер в гостинице, правда, еще принадлежавшей КПСС. Удостоверения членов ЦК КПСС перестали быть пропуском в здания и учреждения Моссовета и Ленсовета, хотя по ним можно было пройти в Кремль и в здания Совета Министров СССР. В ЦК КПСС не решались теперь главные вопросы внешней и внутренней политики; формально решение этих проблем перешло в президентские структуры, которые, однако, еще не были полностью сформированы. Продолжался и массовый выход из КПСС. Не только многие известные политики, но и миллионы рядовых членов партии открыто объявляли о своем выходе из КПСС: только с января 1990 г. до июня 1991 г. численность КПСС уменьшилась на 4 миллиона – с 19 до 15 миллионов членов партии. Фактически в КПСС образовалось к лету 1991 г. несколько весьма различных политических и идейных течений. Здесь было сильное консервативное крыло с центрами в Ленинграде и Свердловске. Здесь было несколько различных по степени радикальности демократических течений и групп. Здесь был скорее аппаратный, чем политический центр. В сущности, партия переживала очень тяжелый кризис: идеологический, организационный, политический. Многие из нас чувствовали это, но не понимали всей тяжести и глубины кризиса.

Главная работа в аппарате ЦК КПСС в июне и в июле 1991 г. была связана с подготовкой новой Программы КПСС. Основной проект новой Программы КПСС под заголовком «СОЦИАЛИЗМ, ДЕМОКРАТИЯ, ПРОГРЕСС» предполагалось вынести на обсуждение Пленума ЦК КПСС в конце июля, а осенью или в декабре 1991 г. утвердить его на внеочередном Чрезвычайном съезде КПСС. Вся работа велась в рамках большой Программной комиссии, которая была образована еще на XXVIII съезде КПСС. Несколько раз на заседаниях этой комиссии выступал и М. Горбачев. Я не был членом этой комиссии. Однако еще в начале июня помощник Горбачева Георгий Шахназаров передал мне просьбу своего шефа – принять участие в работе над текстом новой Программы. Я отнесся к этой просьбе очень серьезно и внимательно изучил несколько рабочих вариантов Программы. Даже к итоговому варианту этого документа я сделал несколько десятков дополнений и предложений, и некоторые из них, насколько я могу судить, были приняты. Отдельно от проекта, который обсуждался на Старой площади, был опубликован в печати «Инициативный проект Программы КПСС» – «Новый путь к социализму». Он поддерживался частью структур ЦК КП РСФСР[208]. Собственное программное заявление сделало и недавно возникшее движение «Коммунисты за демократию». Главной фигурой в этом движении был вице-президент РСФСР Александр Руцкой. Но о его поддержке публично заявили бывшие члены Политбюро ЦК КПСС Эдуард Шеварднадзе и Александр Яковлев[209].

Окончательный текст проекта Программы, который был подготовлен для Пленума ЦК КПСС, многим из нас казался реформаторским. В нем был ясно виден отказ от многих прежних догм марксизма-ленинизма. Речь шла о большом шаге в сторону социал-демократических положений и принципов. Последние заседания Программной комиссии и «Рабочей творческой группы» состоялись в середине июля. Проект был одобрен практически единогласно. Как мы тогда говорили, это был компромисс демократического крыла ЦК и «умеренных консерваторов». Радикальные проекты «Коммунистов за демократию» и «инициативников» в аппарате ЦК КПСС не обсуждались и на Пленум ЦК КПСС не выносились.

Самый последний в истории КПСС Пленум ЦК КПСС состоялся 25 – 26 июля 1991 г. Во многих отношениях это был необычный пленум, и некоторым из нас казалось, что мы присутствуем при поворотном событии в жизни КПСС. Еще перед началом пленума не все из нас были уверены, что члены ЦК КПСС вообще смогут принять за основу предложенный им проект новой Программы. Слишком необычно для старожилов звучали многие его положения. Слишком большие и смелые изменения предлагалось внести в теоретические, идеологические и организационные основы партийной жизни. Было известно, что во многих партийных организациях в Москве и в областях принимались резолюции с требованием об отставке Горбачева и с выражением ему политического недоверия. Существовали опасения, что июльский Пленум ЦК КПСС, отложив обсуждение «ревизионистской» Программы, вновь займется выяснением отношений в партийных верхах. Эти опасения подогревались и многочисленными прогнозами недоброжелателей КПСС и Горбачева. Всего за два дня до пленума оппоненты Горбачева из КП Российской Федерации опубликовали в газете «Советская Россия» самое резкое из своих заявлений, обращенное уже не к КПСС, а к народу всей страны. «Дорогие россияне! Граждане СССР! Соотечественники! – говорилось в специальном обращении группы деятелей культуры и активистов РКП. – Случилось огромное, небывалое горе. Родина, страна наша, государство великое, данное нам в сбережение историей, природой, славными предками, гибнут, ломаются, погружаются во тьму и небытие. И эта погибель происходит при нашем молчании, попустительстве и согласии. Неужели окаменели наши сердца и души и нет ни в ком из нас мощи, отваги, любви к Отечеству, что двигала нашими дедами и отцами, положившими жизнь за Родину на полях брани и в мрачных застенках, в великих трудах и борениях, сложившими из молитв, тягот и откровений державу, для коих Родина, государство были высшими святынями жизни. Сплотимся же против губителей великой Отчизны!»[210].

Пленум был открыт, однако, в спокойной атмосфере. Не возникло никаких споров по повестке дня. Не чувствовалось той конфронтационности или даже озлобленности, которая была характерна для всех почти пленумов после XXVIII съезда партии. Появилось, как мне казалось, почти забытое в этом зале чувство партийного товарищества, которое нарушалось лишь отдельными репликами и только двумя-тремя выступлениями. Почти сразу пленум приступил к обсуждению именно Программы партии, и теоретический уровень выступлений – как в поддержку, так и с критикой проекта – был достаточно высок. Самые воинственные противники Программы предпочли просто промолчать. Что изменило настроение большинства членов ЦК КПСС? Я думаю, что здесь сказались те политические поражения, которые КПСС понесла за время с апреля по июль. Власть уходила и из рук секретарей обкомов партии, которые доминировали на пленуме. При этом поражение КПСС было особенно очевидным в тех регионах, где были наиболее сильны консервативные тенденции в рядах партии. Сплочению партии помог, несомненно, и указ Б. Ельцина о «департизации», который был обнародован 20 июля 1991 г. В этом указе предлагалось прекратить в срок до 5 августа деятельность оргструктур всех политических партий и движений в органах, учреждениях, в организациях и на предприятиях РСФСР. Но у других российских партий имелись всего лишь слабые территориальные структуры, тогда как Устав КПСС определял производственно-территориальный принцип главным принципом в построении партии. Но даже формально указ Президента РСФСР мог отменить только Президент СССР. Неудивительно, что выступления на пленуме против Ельцина и демократов звучали довольно громко. Проект КПСС был принят подавляющим большинством голосов, и он был опубликован в «Правде» 8 августа 1991 г. Пленум ЦК КПСС заслушал также краткий доклад М.С. Горбачева о проекте нового Союзного Договора. Этот проект, однако, не обсуждался. Горбачев сказал нам, что руководители союзных и автономных республик уже закончили работу над проектом Союзного Договора и надо лишь выработать процедуру его подписания. Через несколько дней после окончания пленума мы узнали, что первый секретарь ЦК КП РСФСР Иван Кузьмич Полозков решил уйти в отставку и на пенсию. На его место по рекомендации Политбюро ЦК КПСС был избран Валентин Александрович Купцов, который работал ранее первым секретарем Вологодского обкома КПСС, а после XXVIII съезда партии – секретарем ЦК КПСС. Казалось, что раскол между ЦК КПСС и ЦК КП РСФСР будет теперь преодолен.

Лично я выступал на июльском Пленуме ЦК КПСС и говорил как о немногих достижениях партии в последние годы в области демократии и гласности, так и о том, что, занимая очень большую «политическую» территорию во всех сферах жизни страны, партия не знает, как эту территорию оборонять. Мне казалось разумным начать создание в стране трех– или четырехпартийной системы, в которой обновленная коммунистическая партия могла бы занимать доминирующее положение. Однако для проведения любой работы – и оборонительной, и наступательной – нужен центр, политический и мозговой центр; такого центра сейчас в СССР и в КПСС нет, и нам нечего противопоставить стихийно развивающимся процессам. Отменив под давлением снизу статью шестую Конституции, партия формально отдала власть Советам, которые по своей структуре совершенно не приспособлены к отправлению власти. Чем может управлять в Москве Моссовет со своими 500 воюющими друг с другом депутатами? У меня были и более подробные предложения по разным проблемам, но их было негде изложить, а тем более обсудить. Время для всякого рода внутрипартийных реформ уже, как оказалось, ушло.

Ново-Огаревский процесс

Сама идея подписания какого-то нового Договора между союзными республиками, на базе которого может быть создана и новая Конституция СССР, возникла еще в конце 1990 г. Тогда же началась и работа над концепцией и проектами. Первый проект Договора о Союзе суверенных республик был опубликован в «Правде» 9 марта 1991 г., но обсуждение его шло вяло. Работа над созданием и редактированием этого документа происходила в большой подмосковной правительственной резиденции в Ново-Огареве. В этой работе принимали участие юристы, работники партийного аппарата ЦК КПСС, сюда приглашались и руководители союзных и автономных республик, нередко приезжал и сам Горбачев. Варианты Договора множились и менялись. Но 17 июня М.С. Горбачев подписал «последний» проект Союзного Договора и разослал его Верховным Советам 9 союзных республик. Государства Прибалтики и Закавказья не участвовали в Ново-Огаревском процессе. Этот же проект получили и мы, депутаты Верховного Совета СССР. Не все из нас были согласны с этим проектом, и разного рода запросы, замечания и возражения, которые направлялись в адрес М. Горбачева и Председателя Верховного Совета СССР А.И. Лукьянова, исчислялись десятками. Предполагалось, однако, что предложенный проект будет еще обсуждаться в процессе его ратификации, а также при разработке новой Конституции СССР. Неясны были тогда как сроки, так и процедура подписания Союзного Договора. 23 июля 1991 г. в Ново-Огареве состоялось самое большое совещание по тексту пятого варианта Союзного Договора. Присутствовали не только руководители СССР и Российской Федерации, но и большинство руководителей союзных, а также автономных республик. По предложению Горбачева автономные республики должны были стать также соучредителями нового Союзного государства. Ельцин против этого не возражал. Напротив, именно он в это время активно ратовал за расширение прав автономий. Обсуждение шло трудно, но после 12-часового совещания, уже к ночи, почти все спорные вопросы были согласованы. Нерешенным остался все же один из самых важных разделов будущего договора – раздел о союзных налогах и сборах. Но какие права могли бы быть у новых органов руководства Союзного государства, если формирование бюджета Союза будет определяться в первую очередь решениями входящих в него республик!

Лично я принимал участие в обсуждении проекта новой Программы КПСС, но не в работе над документами из Ново-Огарева. Тем не менее 26 июля один из помощников Горбачева пригласил меня в кремлевский кабинет президента и генсека. Сюда же был приглашен и Борис Олейник, известный украинский поэт и общественный деятель, член ЦК КПСС и один из заместителей Председателя Совета Национальностей Верховного Совета СССР. «Я пригласил вас сюда, – сказал Михаил Горбачев, – чтобы посоветоваться насчет процедуры подписания Союзного Договора. Есть три возможных варианта...» И далее Горбачев в течение примерно 30 минут разбирал вслух эти три варианта. Я мысленно обдумывал свой совет, вспоминая о том, как шло в 1922 г. подписание самого первого Союзного Договора на съезде Советов. Но мой совет не понадобился. В самом конце своего монолога Горбачев вдруг сказал: «Пожалуй, второй вариант является самым подходящим. Большое спасибо». И протянул нам руку для прощания. Я был в недоумении, но Б. Олейник, который встречался с Горбачевым не один раз, сделал какой-то особый жест, показывая: все как обычно. Ни я, ни Олейник не произнесли в кабинете Горбачева ни одного слова.

В самом конце июля 1991 г. в Москву должен был прибыть президент США Дж. Буш для подписания Договора об ограничении и сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ). Переговоры на этот счет велись несколько лет, и обе страны придавали новой встрече в верхах большое значение. Большая часть рабочих переговоров между президентами и делегациями СССР и США должна была происходить в Ново-Огареве, здесь уже была создана для масштабных переговоров необходимая инфраструктура. Для участия в переговорах с американцами были приглашены также Б. Ельцин и Н. Назарбаев. Главные беседы с Дж. Бушем были намечены на 30 и 31 июля. Однако во второй половине дня 29 июля Горбачев прибыл в Ново-Огарево и пригласил сюда же Ельцина и Назарбаева для неофициальной, даже, более того, для секретной встречи. Горбачев хотел довести до конца обсуждение вопроса о налогах и сборах в тексте Союзного Договора, а также наметить новый срок подписания этого договора. Эти проблемы беспокоили Горбачева в конце июля больше, чем проблемы СНВ. О встрече Горбачева, Ельцина и Назарбаева ни пресса, ни телевидение в те дни не сообщали ничего. Но ее участники не могли обойти это очень важное событие в своих мемуарах. Вот что писал на этот счет М. Горбачев: «В самом конце июля, уже перед моим отъездом в отпуск, я встретился в Ново-Огареве с Ельциным и Назарбаевым. Разговор шел о том, какие шаги следует предпринять после подписания Союзного Договора. Согласились, что надо энергично распорядиться возможностями, создаваемыми Договором и для республик, и для Союза. Возник разговор о кадрах. В первую очередь, естественно, пошла речь о Президенте Союза суверенных государств. Ельцин высказался за выдвижение на этот пост Горбачева. В ходе обмена мнениями родилось предложение рекомендовать Назарбаева на пост главы Кабинета. Он сказал, что готов взять на себя эту ответственность, если союзный Кабинет министров будет иметь возможности для самостоятельной работы. Говорилось о необходимости существенного обновления верхнего эшелона исполнительной власти – заместителей премьера и особенно руководителей ключевых министерств. Конкретно встал вопрос о Язове и Крючкове – их уходе на пенсию. Вспоминаю, что Ельцин чувствовал себя неуютно: как бы ощущал, что кто-то сидит рядом и подслушивает. А свидетелей в этом случае не должно было быть. Он даже несколько раз выходил на веранду, чтобы оглядеться, настолько не мог сдержать беспокойства. Сейчас я вижу, что чутье его не обманывало. Плеханов готовил для этой встречи комнату, где я обычно работал над докладами, рядом другую, где можно перекусить и отдохнуть. Так вот, видимо, все было заранее «оборудовано», сделана запись нашего разговора, и, ознакомившись с нею, Крючков получил аргумент, который заставил и остальных окончательно потерять голову»[211].

Интересно сравнить эти воспоминания Горбачева с воспоминаниями Ельцина. В своих «Записках президента» Ельцин писал: «29 июля 1991 г. в Ново-Огареве состоялась встреча, которая носила принципиальный характер. Михаил Горбачев должен был уезжать в отпуск в Форос. Сразу же после его возвращения из Крыма на 20 августа было назначено подписание нового Союзного Договора. Сейчас мы имели возможность еще раз обсудить самые острые вопросы, которые каждый из нас считал нерешенными. Разговор начали в одном из залов особняка. Все шло нормально, но когда коснулись тем конфиденциальных, я вдруг замолчал. «Ты что, Борис?» – удивился Горбачев. Мне сложно сейчас вспомнить, какое чувство в тот момент я испытывал. Но было необъяснимое ощущение, что за спиной кто-то стоит, кто-то за тобой неотступно подглядывает. Я сказал тогда: «Пойдемте на балкон, мне кажется, что нас подслушивают». Горбачев не слишком твердо ответил: «Да брось ты», – но все-таки пошел за мной. А говорили мы вот о чем. Я стал убеждать Президента, что, если он рассчитывает на обновленную федерацию, в нее республики войдут только в том случае, если он сменит хотя бы часть своего самого одиозного окружения. Кто поверит в новый Союзный Договор, если председателем КГБ останется Крючков. Или министр обороны Язов, – разве может быть в новом содружестве такой «ястреб» из старых, отживших времен. Видно, что Горбачеву нелегко давался этот разговор, он был напряжен. Меня поддержал Нурсултан Назарбаев, сказал, что надо обязательно сменить министра внутренних дел Пуго и председателя Гостелерадио Кравченко. Потом добавил: «А какой вице-президент из Янаева?!» Михаил Сергеевич сказал: «Крючкова и Пуго мы уберем». Все трое единодушно решили, что после подписания договора необходимо поменять Валентина Павлова, тогдашнего премьер-министра. Горбачев спросил: «А кого вы видите на этой должности?» Я предложил Нурсултана Назарбаева. Горбачев сначала удивился, потом быстро оценил этот вариант и сказал, что согласен. «Другие кандидатуры вместе обсудим после 20 августа», – закончил он этот разговор. Такой была эта встреча, и, я думаю, многое сложилось бы иначе, если бы то, о чем мы договорились втроем, удалось осуществить. История могла бы пойти совсем по другому пути. Пройдет немного времени, и я своими глазами увижу расшифровку разговора Президента СССР, Президента России и руководителя Казахстана. После августовского путча в кабинете Болдина, начальника аппарата Горбачева, следователи прокуратуры нашли в двух сейфах горы папок с текстами разговоров Ельцина. Меня в течение нескольких лет записывали – утром, днем, вечером, ночью, в любое время суток. Записали и этот разговор. Может быть, эта запись и стала спусковым курком августа 1991 г.»[212].

Да, телефонные разговоры Ельцина нередко прослушивались и записывались. Многие из таких записей действительно находились в сейфах Болдина. Крючков и КГБ имели на такое прослушивание санкцию самого Горбачева, и поэтому расшифрованные тексты бесед Ельцина хранились у Болдина в сейфах – эти тексты нужно было показать Горбачеву. Но прослушивать помещения самого Горбачева В. Крючков вряд ли решился. Но даже если бы такая запись «тайной вечери» в Ново-Огареве и осуществлялась, зачем бы стал Крючков передавать эту запись в аппарат Горбачева? Ельцин здесь явно путает реальные факты и английский телефильм «Вторая русская революция», в котором имеется и сюжет о том, как руководитель госбезопасности подслушивает разговоры главы государства. О своих договоренностях с Ельциным и Назарбаевым Горбачев, как можно судить, не говорил никому, эти договоренности не были зафиксированы и на бумаге. Мы узнали только о новых сроках подписания Союзного Договора. 2 августа 1991 г. Михаил Горбачев выступил по телевидению с обращением к населению страны. Он объявил, что Союзный Договор «открыт к подписанию» и первыми его подпишут делегации России, Казахстана и Узбекистана. Остальные могут определиться позднее. Горбачев уверял, что идущая в стране «война законов» будет закончена, а союзная государственность, в которой воплощены воля и труд народов страны, будет сохранена. Советский Союз будет сохранен и как великая мировая держава. Однако проект Союзного Договора в его последней редакции так и не был опубликован. Горбачев призывал к согласию всех граждан, все республики СССР и РСФСР, все политические течения и группы. Однако было неясно, вокруг чего и ради чего нужно крепить это согласие. И хотя выступление Горбачева перед страной породило множество вопросов и сомнений, уже на следующий день было объявлено, что Президент СССР отбывает в отпуск и вернется в Москву лишь 19 августа 1991 г. В отпуске в это время находились депутаты Верховных Советов СССР и РСФСР, члены ЦК КПСС, а также многие министры СССР. Некоторые из помощников Горбачева пытались отговорить его от отпуска, они предупреждали его о возможности выступления против него высших руководителей страны. Но он отмахнулся от таких предупреждений – он сам выдвинул этих людей к власти и, казалось бы, хорошо знал их. «У них не хватит смелости пойти против Президента», – заявил Горбачев.

И действительно, положение в стране становилось все хуже и хуже, но власть Горбачева в июне и июле 1991 г. никто не оспаривал. Анализируя сложившуюся ситуацию, политический обозреватель из газеты «Российские вести» Владимир Разуваев писал: «Похоже, что Президент упорно не соглашается с отведенной ему вроде бы историей ролью трагической фигуры. Человек, блистательно разбудивший у масс надежды на будущее, а затем блистательно их не оправдавший, никому не собирается уступать власть. После соглашений с республиками он расширил политическую базу своей власти. Новых претендентов на пост главы государства не видно. Во всяком случае, после соглашения с Ельциным, обещавшим поддержать Горбачева во время будущей президентской кампании, советский лидер гарантирован от соперничества единственного политика, который мог бросить ему эффектный вызов. Даже в партии, где растет консервативная оппозиция Горбачеву, его позиции сильны как никогда. Ни один из возможных соперников не может бросить ему перчатку, потому что смена лидера приведет КПСС к ускорению уже начавшейся катастрофы. С точки зрения законов западной демократической политики совершенно противоестественно, чтобы столь непопулярный лидер не только оставался у власти, но и имел все шансы на продолжение своей карьеры на высших постах в государстве. Однако в нашей стране функционирует не имеющая аналогов политическая система, о которой политологам и социологам будущего предстоит написать немало томов, если они вообще смогут разобраться в ее запутанных чертах. Одна из сильнейших сторон Горбачева как государственного деятеля заключается в его хорошей информированности. Вряд ли кто-нибудь лучше его знает, что можно и что нельзя в этой стране. И вряд ли кто-нибудь имеет лучшие возможности для того, чтобы проверить эти знания. И если информация – это власть, то Президент и Генеральный секретарь поистине неограничен во власти»[213]. По уверению автора этой статьи о Горбачеве, тот знает не только о фактах и событиях, но и о намерениях своих оппонентов. При этом «Горбачев, как выяснилось, находится в курсе намерений консерваторов ничуть не хуже, чем демократов». Всего через несколько дней после выхода в свет еженедельника «Российские вести» со статьей В. Разуваева мы убедились, что Горбачев знал далеко не все, что происходило и в лагере демократов, и в лагере консерваторов.

Глава седьмая

ЗА КУЛИСАМИ АВГУСТА

Загадки Фороса

4 августа 1991 г. Президент СССР Михаил Горбачев покинул Москву, чтобы отдохнуть в течение двух недель в своей любимой летней резиденции в Форосе в Крыму. Это была не только любимая, но и секретная резиденция Горбачева, о самом существовании которой было известно лишь очень малому числу людей. Несмотря на перестройку и гласность, журналисты и корреспонденты любых газет в Форос вообще не допускались. Не приезжали сюда ни члены Политбюро, ни министры, ни государственные деятели других стран.

Форос – это было название небольшого поселка горного типа почти на самой южной точке Крымского побережья, недалеко от мыса Сарыч. В прошлом это было весьма пустынное место. Большую часть года здесь дули сильные ветры, и только в августе и сентябре погода в Форосе благоприятствовала отдыху. В районе Фороса не было раньше других построек, но именно безлюдность, изолированность этой территории побудили Горбачева и его супругу Раису Максимовну отдать предпочтение Форосу как месту для новой резиденции Горбачева в Крыму.

Летом 1985 г. Михаил Горбачев и Раиса Максимовна отдыхали в крымской резиденции Л.И. Брежнева в Ореанде. Здесь был большой комплекс домов и дач для отдыха и работы, дома для гостей – в том числе и для самых высоких партийных и государственных деятелей. Брежнев не любил отдыхать один, и рядом с ним почти всегда был кто-либо из членов Политбюро и руководителей социалистических стран. Приезжали на день-два для встречи с Брежневым и некоторые из лидеров западных стран. Здесь была налаженная система охраны и правительственной связи. Однако отдых в Ореанде не понравился Горбачеву и особенно его супруге. Поэтому в конце 1985 г. было принято решение о создании новой резиденции для главы партии, который в нашей стране автоматически становился и главным лицом в государстве. В это время и был избран район вблизи поселка Форос.

Непосредственным заказчиком на строительство новой резиденции выступало Управление охраны, или 9-е Управление КГБ, ибо именно это управление отвечало за эксплуатацию и охрану всех «объектов», принадлежащих Политбюро ЦК КПСС. Конкурса проектов не было, это была все же секретная стройка. Первой, к кому обратился «заказчик», была группа известного архитектора академика А.Т. Полянского, которая проектировала и руководила строительством многих известных сооружений, последним из которых был мемориал на Поклонной горе в Москве. Но представленный этой группой макет был забракован экспертной комиссией. Тогда и было решено передать задание военным строителям, у которых по части секретного строительства имелся очень большой опыт. За составление проекта взялась группа во главе с главным архитектором Центрального Военпроекта Анатолием Николаевичем Чекмаревым. Такого масштабного и вместе с тем почетного задания этот архитектор еще не получал. Создавали не дачу для Горбачева, а большой комплекс зданий и сооружений, предназначенных для отдыха и встреч с главами государств. Управление делами ЦК КПСС оплачивало лишь часть счетов на строительство, а большая часть расходов шла за счет бюджета, в том числе и за счет расходов на армию и КГБ.

Строительные работы начались близ мыса Сарыч в 1986 г. и велись с большим размахом и интенсивностью. За строительство отвечал заместитель начальника 9-го Управления КГБ генерал Анатолий Владимирович Березин. В свое время он строил космодром Байконур и получил за это строительство звание Героя Социалистического Труда. А всеми общими делами, связанными со строительством в Форосе, руководил генерал-полковник Н.В. Чеков. Общая зона строительных работ занимала несколько квадратных километров. Главной, конечно, была «зона отдыха», здесь строился «главный дом» – красивейший трехэтажный дворец, облицованный лучшими сортами мрамора и покрытый специально созданной для этого здания алюминиевой черепицей. Заказ на такую черепицу получили три военных завода – в Ленинграде, Риге и Москве; использование обычной черепицы в сейсмоопасном Крыму было запрещено. Рядом были большой гостевой дом, открытый бассейн, спортивные площадки. В цокольном этаже располагался небольшой кинозал. Хозяйственная зона включала гаражи, котельную, складские помещения, здания для работников охраны, узел связи и множество других сооружений, которые обеспечивали жизнедеятельность всего объекта. Вокруг дворца был парк – до въездных ворот было около километра. По другую сторону дворца среди дубов и можжевельников, прикрепленных к скалам, шел километровый терренкур. Недалеко от мыса Сарыч располагался единственный в мире заповедник можжевеловых древовидных растений, но на месте строительства растений было мало. Здесь стоял и был заботливо сохранен одинокий дуб. Но сюда привозили и умело прикрепляли к скалам много можжевельников, в парке появились и новые дубы, а также деревья других редких пород. Сотни самосвалов привозили сюда землю из других районов страны, ее укладывали на скальное основание. Район этот был не только сейсмоопасным, но и оползневым. Поэтому все сооружения «объекта “Заря”» – так он проходил по документам – ставили на прочных буронабивных сваях, которые опирались на скалу. Чтобы защитить главный дворец от постоянных и сильных ветров, строители с помощью взрывов углубились в стоявшую здесь гору, сделав ее прикрытием. Отчасти гора стала и укрытием форосского дворца. Со стороны гор первый и цокольный этажи не были видны, – казалось, стоит у моря скромный двухэтажный коттедж. Но и со стороны моря дачу можно было видеть лишь издалека, и она, врезанная в гору, как бы теряла реальные очертания и размеры.

Архитектор А. Чекмарев считал именно комплекс зданий в Форосе вершиной своего творчества. За пределами парка шла зона охраны, и эта охрана была довольно значительной: она включала не только подразделения 9-го Управления КГБ, но и пограничную охрану – и на берегу, и на море. Пограничники на мысе Сарыч были, конечно же, и раньше. Но теперь их группы были значительно увеличены и укреплены. Затем шла военная зона. Самым близким к Форосу был военный аэродром Бельбек. Однако взлетную полосу этого аэродрома нужно было теперь значительно расширить и удлинить. Нуждалась в расширении вся инфраструктура аэродрома, началось строительство новых стоянок для правительственных самолетов.

Строительство новой резиденции шло быстро. На обширной строительной площадке трудилось более двух тысяч опытных военных строителей, в том числе и из строительных подразделений КГБ. Многие материалы доставляли грузовыми самолетами из-за границы: мрамор и отделочные материалы везли в Форос из Италии, кафель для ванных комнат – из Германии. Михаил Горбачев внимательно следил за этим строительством, но главным образом по фотографиям и макетам. Что касается Раисы Максимовны, то она, по свидетельству Николая Васильевича Чекова, много раз прилетала в Форос, заставляя переделывать уже построенные части дворца, не обращая внимания на ссылки строителей по поводу уже произведенных расходов. Проект все время дополнялся новыми и дорогостоящими деталями: летний кинотеатр, грот, зимний сад, крытые эскалаторы от главного дворца к морю и т.д. Встречал Р.М. Горбачеву и сопровождал обычно первый секретарь Крымского обкома КП Украины Н. Багров, он был одним из немногих допущенных к тайнам этой масштабной стройки – на правах хозяина Крыма. Ничего подобного в Крыму раньше не строилось, да и в Европе у западных лидеров не было подобных резиденций, разве что у Николае Чаушеску и его жены Елены.

Форосская резиденция была готова к лету 1988 г., и летний отпуск семья М. Горбачева провела уже здесь. Но строители не покинули эти благодатные края. По мере завершения строительства в Крыму начиналось строительство не менее, а может быть, и более роскошной новой резиденции для М. Горбачева в Мюссере, рядом с Пицундой в Абхазии. И здесь был сооружен роскошный дворец в невысоких горах, от него к морю был пробит тоннель. Переоборудовался военный аэродром в Гудауте. К весне 1991 г. во дворце в Мюссере заканчивалась уже внутренняя отделка, и в холле вывешивались огромные люстры в форме виноградных гроздьев. Неожиданные препятствия возникли, однако, для этого нового дворца со стороны демократической печати в Грузии. Грузинский «Демократический вестник» подробно описал еще в 1990 г. объемы и характер секретной стройки, ссылаясь на начальника управления делами Совмина Грузии Зураба Махарадзе. Если верить газете, то вся территория новой резиденции составляла 480 гектаров, а основное 4-этажное здание состояло из 40 больших комнат и залов, не считая комнат для охраны и прислуги. Дворец этот строился из заграничных материалов, а песок завозился с лучших пляжей Болгарии. Однако мебель делалась в Кутаиси из отечественного мореного дуба. Раиса Максимовна и сюда наведывалась довольно часто, и ее встречал и давал пояснения начальник управления правительственной охраны в Закавказье генерал КГБ Валентин Борисович Панков. «Так как строительство дворца в Гудаутском районе почти завершено, – писал журналист А. Кириллов, – то не пора ли решить вопрос о передаче его народу Грузии, – ну хотя бы под детский дом для сирот, оставшихся после тбилисской трагедии 1989 г.?»[214]. Впрочем, отдых семьи Горбачева в Абхазии планировался только на лето 1992 г. Даже в Форосе многие помещения пустовали. Обстановка в стране менялась, и когда Горбачев с семьей приехали в Форос в 1988 г. в первый раз, о его местонахождении ничего и нигде не сообщалось. М. Горбачев и его супруга были вынуждены отдыхать в одиночестве, да они и по характеру не были особенно гостеприимны. Поэтому они не стали приглашать в свою новую резиденцию ни иностранных руководителей, ни членов Политбюро, как это любили делать Никита Хрущев и Леонид Брежнев, превращавшие раз или два в год именно Крым в место наиболее доверительных переговоров. Да и роскошь форосского дворца могла скорее вызвать недоумение или зависть, чем расположение к его хозяину. Непросто было совместить этот новый образ жизни главы советского государства с начавшейся в стране борьбой против неоправданных привилегий людей власти. Сам Горбачев говорил, что Форос не его собственность, а государственное имущество. Но весь этот дворцовый комплекс строился под вкусы и даже под структуру семьи самого Горбачева. Большую часть года форосская резиденция пустовала, но за ней надо было следить, поддерживая всю сложную инфраструктуру, заменяя смытую в море землю и высаживая новые деревья.

Первые корреспонденты смогли побывать в Форосе только 21 августа 1991 г., они прилетели сюда вместе с вице-президентом России Александром Руцким и Евгением Примаковым. Более подробные репортажи и фотографии из Фороса были опубликованы в 1992 – 1994 гг. Как писал один из журналистов, «в XX веке на Южном берегу Крыма было построено всего два чуда архитектуры – Ливадийский дворец императора Николая Второго и шикарная вилла Горбачева в Форосе с революционным именем “Заря”»[215]. «Я знаю и видел все государственные дачи всех генеральных секретарей за время Советской власти, – писал позднее начальник личной охраны Горбачева генерал-майор Владимир Медведев. – Форосская – вне конкуренции. Храм вырос на диво. Объект «Заря» – так значились эти царственные владения в документах КГБ. Сколько вбухали сюда народных денег – непостижимо»[216]. По документам, которые представлялись к оплате военными строителями, стоимость резиденции в Форосе не превышала 100 миллионов рублей. Однако по подсчетам бывшего министра финансов и бывшего премьера СССР Валентина Павлова, который хорошо знал, как составляются подобные документы, стоимость строительства в Форосе была никак не менее 850 миллионов рублей по ценам 1986 г., когда один рубль приравнивался в расчетах Центрального банка СССР к 1,3 доллара. А сколько все это стоило стране вместе с дворцом в Мюссере и с обслуживанием?! Поражен был размахом и роскошью новой резиденции Горбачева и его неизменный помощник Анатолий Черняев, который проводил летние месяцы рядом с шефом. Он записывал в сентябре 1988 г. в своем дневнике: «Дача Брежнева в Ливадии – пошлый сарай по сравнению с тем, что изготовлено здесь на колоссальной территории от Тоссели до мыса Сарыч. Зачем ему это?»[217]. Позднее Черняев признавал, что именно в Форосе у него впервые появились мысли о «личностно-семейном шлейфе» великого исторического подвига Горбачева. Да, конечно, в 1986 г., когда начиналось строительство в Форосе и Мюссере, мысли о демократии, гласности и борьбе с неоправданными привилегиями еще не очень беспокоили Горбачева. Но что было делать в 1988 – 1989 гг., когда новые дворцы были уже готовы? Не отдавать же всю эту роскошь военным ветеранам, как это было сделано с дачами № 1 и № 2 близ Ялты и с ливадийской резиденцией Брежнева. У ветеранских организаций просто не было сил и средств для поддержания всех этих роскошных владений в нормальном состоянии. Приходилось просто скрывать место отдыха от назойливых журналистов.

Не было ни одного журналиста и 4 августа на аэродроме в Крыму, где Президента СССР встречали руководители Украины, Крыма, Севастополя, командующий Черноморским флотом, генералы и адмиралы, – все как обычно. Уже на следующий день Горбачев вместе с семьей плавал в море, загорал на пляже, гулял по аллеям искусственного парка. Работал Горбачев в Форосе не очень много, больше спал. Он звонил многим лицам: шла подготовка выступления Президента СССР на процедуре подписания Союзного Договора, разрабатывался сценарий самой этой процедуры, вплоть до того, в каком прядке будут сидеть за столом при подписании Договора делегации от республик. Именно этот вопрос обсуждался по телефону с Ельциным 14 августа. Российский президент отвечал невпопад, он думал о чем-то другом, и Горбачеву показалось, что Ельцин колеблется. «Понимает ли Горбачев, – неожиданно спросил Ельцин, – каким атакам он, Ельцин, здесь подвергается?» «Борис Николаевич, – сказал Горбачев, – мы не должны ни на шаг отступать от согласованных позиций, с какой бы стороны их ни атаковали. Нужно сохранять хладнокровие»[218]. Ельцин на самом деле испытывал в эти дни большое давление со стороны радикалов из своего окружения, особенно активны были Юрий Афанасьев и Галина Старовойтова. Но и у самого Ельцина было немало сомнений. Союзный Договор казался ему новыми путами, ловушкой на пути к власти в России. Он начинал думать о новых условиях и оговорках. На следующий день начались переговоры о визите Ельцина в Казахстан, где он рассчитывал поговорить не только с Н. Назарбаевым, но и с лидерами республик Средней Азии. Согласовывать программу этого визита с Горбачевым Ельцин не счел необходимым.

Тревога в Москве растет

Во время отпуска Горбачева первыми лицами в Москве становились вице-президент СССР Геннадий Янаев и председатель Кабинета министров СССР Валентин Павлов. Председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов также ушел в отпуск и улетел отдыхать на Валдай. Во главе ЦК КПСС Горбачев оставил члена Политбюро и секретаря ЦК КПСС Олега Шенина. Заместитель Генерального секретаря ЦК Владимир Ивашко был болен и находился в больнице. Но немалая реальная власть оказалась в эти дни в руках еще нескольких человек, которые были к тому же самыми решительными противниками Союзного Договора. Речь идет о Председателе КГБ СССР Владимире Крючкове, министре обороны СССР маршале Дмитрии Язове, секретаре ЦК КПСС и заместителе председателя Совета Обороны при Президенте СССР Олеге Бакланове и о руководителе аппарата Президента СССР и помощнике Генерального секретаря ЦК КПСС Валерии Болдине. Болдин был мало известен общественности, однако он работал помощником Горбачева еще с 1981 г. Поэтому для многих высших должностных лиц страны участие Болдина в событиях августа было признаком согласия на предстоящие действия самого Горбачева. Эти люди и раньше получали нередко указания и распоряжения президента и генсека не от него лично, а от руководителя его канцелярии. Дел было так много, а положение в стране было столь тяжелым, что многим казалось, что Горбачев намеренно и демонстративно ушел в отпуск в решающие недели, чтобы развязать руки своим ближайшим соратникам.

Инициатива первых встреч и разговоров о судьбе Советского Союза после подписания Союзного Договора исходила главным образом от В.А. Крючкова. Однако он не был главной фигурой развернувшихся вскоре событий. Такого лидера в августовской Москве вообще не было, и никто на эту роль не претендовал. Но Крючкову было легче и проще проводить разного рода консультации, не привлекая чрезмерного внимания. К тому же он располагал наибольшей информацией о положении дел в обществе, в государственном аппарате и в российском руководстве. Еще перед тем как сесть в самолет, направлявшийся в Крым, Горбачев сказал провожавшему его Крючкову, имея в виду главным образом деятельность Б. Ельцина: «Надо смотреть в оба. Все может случиться. Если будет прямая угроза, то придется действовать». Примерно то же самое Горбачев сказал и Янаеву: «Геннадий, ты остаешься на хозяйстве. При необходимости действуй решительно, но без крови». На заседании Кабинета министров, который собрался в неполном составе 3 августа, Горбачев также сказал: «Имейте в виду, надо действовать жестко. Если будет необходимо, мы пойдем на все, вплоть до чрезвычайного положения». В рамках этих именно поручений и прошла первая встреча В.А. Крючкова с маршалом Д.Т. Язовым на одном из секретных объектов КГБ на окраине Москвы. В этой встрече участвовали О. Бакланов и В. Болдин. Это было вечером 6 августа 1991 г. Но уже на следующий день началась разработка первого варианта той системы мероприятий, которые были необходимы в случае чрезвычайного положения. Технические детали этой системы мероприятий Д. Язов поручил разработать командующему воздушно-десантными войсками Советской Армии генералу Павлу Грачеву, который был назначен на этот пост лишь в начале 1991 г. От КГБ в этой работе участвовал заместитель начальника ПГУ КГБ и недавний помощник В. Крючкова генерал В.И. Жижин. Через несколько дней в эту работу включились и специалисты из МВД СССР. Сам министр внутренних дел СССР Борис Пуго находился на отдыхе в Крыму, но он был достаточно хорошо информирован о положении дел в стране и в Москве, и его настроения мало отличались от настроений Д. Язова и В. Крючкова. В течение следующих 7 дней – от среды 7 августа до среды 14 августа – в работу по подготовке документов и конкретных мероприятий, связанных с введением в стране чрезвычайного положения, включалось все больше и больше людей на разных уровнях, но главным образом из силовых ведомств. Крючков, Язов, Бакланов, Шенин, Янаев, Болдин, Павлов и другие почти ежедневно звонили Горбачеву в Форос, информируя его о ситуации в стране и в Москве. Президенту не сообщали разного рода технических подробностей о подготовке чрезвычайного положения в СССР, но речь шла о том, что ситуация выходит из-под контроля. Все собеседники и с той и с другой стороны понимали, к чему идет дело, но никто не хотел принимать окончательного решения. Горбачева очень раздражали телефонные звонки его соратников и их намеки. Он уже все почти решил для себя и обдумывал самые крупные перемены в своем окружении. Поэтому он уходил от ответа, ссылаясь на плохое самочувствие и обострение радикулита.

Газета «Московские новости» взрывает ситуацию

О тайных договоренностях, достигнутых Горбачевым, Ельциным и Назарбаевым, не знал почти никто. Но и последний вариант Союзного Договора, согласованный 23 июля 1991 г. в Ново-Огареве, также не был опубликован, хотя текст этого документа имелся уже у нескольких десятков человек. Совершенно неожиданно этот документ был опубликован утром 15 августа газетой «Московские новости». «Общественное обсуждение документа, который может изменить судьбу миллионов людей, – писала газета, предваряя свою сенсационную публикацию, – должно начаться как можно раньше». Общественное обсуждение проводить было, конечно, уже невозможно, так как подписание Союзного Договора было назначено на 20 августа. Однако на следующий день, 16 августа, проект Союзного Договора был опубликован во всех главных газетах Советского Союза. Даже не слишком большому специалисту в вопросах государственного строительства было очевидно, что в туманных формулировках скрывается цель не модернизации или демократизации Советского Союза, а его фактическая ликвидация в качестве единого и централизованного государства. На месте прежнего СССР предполагалось создание нового весьма рыхлого конфедеративного государства – Союза Советских Суверенных Республик, лишенного какой-либо скрепляющей его национальной, политической и идеологической концепции. К тому же стало известно, что новый Союзный Договор готовы подписать только три республики – Российская Федерация, Казахстан и Узбекистан. Белоруссия и Таджикистан все еще колебались, а Украина, Туркмения, Азербайджан и Киргизия обещали принять свое решение осенью 1991 г., и было много признаков того, что это решение будет не в пользу вступления в новый Союз республик. Литва, Латвия, Эстония, Армения, Молдавия и Грузия уже достаточно ясно высказались против подписания нового Союзного Договора и не участвовали в его обсуждении. В такой обстановке было совершенно непонятно: кто и как будет управлять страной после 20 августа? Какие законы будут действовать на территории «бывшего» Союза? Какие органы власти будут сохранены, а какие упразднены? Какие люди и какие партии возглавят новую и неизвестную миру конфедерацию? Какая судьба ждет в этой конфедерации КПСС? Все это не было прописано в проекте Союзного Договора.

Михаил Горбачев был крайне разгневан публикацией проекта Союзного Договора и требовал найти и наказать виновника «утечки». Однако в стране уже проводилась политика «гласности», и газеты могли не сообщать об источниках своей информации, да и времени для какого-то расследования уже не было. Многие высшие чиновники, партийные и военные лидеры были в недоумении, даже в шоке: они не находили в структуре будущего Союза никакого ясного места для своих учреждений. Собравшаяся в срочном порядке Коллегия КГБ СССР констатировала, что безопасность как прежнего, так и «нового» СССР не может быть надежно обеспечена после подписания Союзного Договора. О том же говорилось и на заседании Кабинета министров, собравшегося 16 августа в неполном составе, – многие министры находились в отпуске. В руководстве Верховного Совета СССР и раньше проект Союзного Договора вызывал множество возражений, и его ратификация была под сомнением. Хотя руководители Совета Союза и Совета Национальностей Верховного Совета Иван Лаптев и Рафик Нишанов, а также Председатель Верховного Совета Анатолий Лукьянов знали текст Союзного Договора, согласованный 23 июля, и поставили свои подписи под проектом, но сомнения остались. Так, например, А. Лукьянов высказывал в кругу близких ему лиц мнение, что этот проект существенно расходится с формулой Всесоюзного референдума. Лукьянов высказывал мнение, что новый проект договора, в случае его подписания, может разрушить единое экономическое пространство Союза, единую банковскую систему, а также системы союзной собственности, налогов и бюджета. «Война законов», по мнению Лукьянова, может только усилиться, а разумная преемственность в работе органов государственной власти и управления не сможет быть обеспеченной[219].

17 августа 1991 г. Борис Ельцин вылетел в Казахстан для встречи и переговоров с Нурсултаном Назарбаевым. Узнав об этом из телефонного разговора с руководителем советского телевидения Леонидом Кравченко, Горбачев не мог скрыть своего раздражения: «Надо же, за моей спиной о чем-то сговариваются. Нет, я это дело поломаю...»[220]. В Москве заканчивалась подготовка всех деталей, связанных с процедурой подписания Союзного Договора, почти окончательный сценарий этого торжественного акта был одобрен в Кремле – в кабинете Валерия Болдина. Но в этот же день вечером большая часть тех людей, которых вскоре станут называть «путчистами», собралась на секретном объекте КГБ с условным названием «ABC», или «АБЦ», в самом конце Ленинского проспекта. Это был комплекс не слишком бросающихся в глаза зданий, похожих на ведомственную гостиницу. У входа в комплекс имелась не очень понятная вывеска «Архивно-библиотечный центр». Объект «АБЦ» занимал примерно 4 гектара подмосковного леса, был огорожен массивным бетонным забором и хорошо охранялся. Многие жители ближайших жилых кварталов считали почему-то этот «архивный центр» школой разведчиков.

Совещание начал небольшим вступительным словом хозяин объекта В.А. Крючков. Затем с более подробным сообщением выступил премьер В. Павлов. Он говорил в основном о бедственном экономическом положении в стране и о состоявшемся заседании Кабинета министров. Министры не возражали в принципе против нового Союзного Договора, но были против данного конкретного проекта и сроков его подписания. Затем выступили Язов, Бакланов, Шенин и некоторые другие. Г. Янаев в совещании на «объекте» не участвовал и даже не знал о его проведении. Не было здесь также Лукьянова и Пуго, но были заместители министра обороны СССР генерал-полковник Владислав Ачалов и генерал армии Валентин Варенников. Решимости действовать немедленно не было почти ни у кого, но и бездействовать никто не хотел и не считал вправе. В конце концов было решено отправить к Горбачеву специальную делегацию, чтобы убедить Президента СССР отложить подписание Союзного Договора. Никто просто не понимал, как может существовать какой-то новый Советский Союз без Украины и Белоруссии. Что будет с армией, ракетным и ядерным оружием, всеми другими общесоюзными системами? Никто не хотел кровопролития и конфликта, но и согласие с ликвидацией привычного и родного всем Советского Союза казалось абсурдом, чем-то близким к политическому самоубийству.

18 августа 1991 г. Форос и Москва

С 18 августа счет пошел не на дни, а на часы, порой минуты. Для полета в Крым маршал Д. Язов выделил самолет министра обороны СССР, оборудованный как командный пункт. Для встречи с Горбачевым летели О. Бакланов, О. Шенин, В. Болдин и В. Варенников. В самолет поднялись также начальник службы охраны КГБ СССР генерал Юрий Плеханов и его заместитель генерал Вячеслав Генералов. Здесь же были офицеры из службы охраны и из службы правительственной связи. Самолет поднялся в воздух с военного аэродрома Чкаловский около двух часов дня. Участники делегации обсуждали возможный характер разговора с Горбачевым. Было еще раз подтверждено решение о том, что в тот самый момент, когда делегация пройдет на объект «Заря», все виды связи у Президента СССР будут отключены.

Самолет министра обороны СССР приземлился на военном аэродроме Бельбек вскоре после 3 часов дня. До резиденции в Форосе отсюда было немногим более 60 километров. В Форосе все были в 16.30. Кроме Ю. Плеханова, никто не посещал эту государственную дачу. Однако на строго охраняемую территорию президентской резиденции вошли без проблем, так как с делегацией был начальник службы охраны КГБ. Начальник охраны Сталина, генерал Н. Власик, подчинялся только ему самому. Этот порядок был отменен при Н.С. Хрущеве и не вводился ни при Брежневе, ни при Горбачеве.

«Когда на объект приезжает начальник управления, – писал позднее, объясняя свое поведение, Владимир Медведев, – все бразды правления переходят к нему, и он имеет право отдавать любые распоряжения любому посту. Формально тут не было никаких нарушений или превышения власти. По существу же я, начальник охраны, оказываюсь не в курсе. Плеханов сказал:

– К Михаилу Сергеевичу прилетела группа, пойди доложи...

– А кто приехал? По какому вопросу? Как доложить?

– Не знаю... У них какие-то дела.

Плеханов нервничал. Он назвал прибывших – Шенин, Бакланов, Болдин, Варенников. Перечень имен исключал всякие подозрения, больше того – успокаивал. Да и сам Плеханов был доверенным лицом Горбачева»[221].

Горбачев отдыхал, укутавшись в теплый халат; у него болела спина, и он воздерживался в этот день от купания в море. Он много говорил по телефону с разными людьми, главным образом о своем выступлении на подписании Союзного Договора. Последний разговор был с помощником президента Георгием Шахназаровым, отдыхавшим в санатории «Южный» в Крыму, который находился в нескольких километрах от Фороса. Из всех помощников Горбачева только Черняев имел специальный пропуск в президентскую резиденцию. Такой режим строжайшей изоляции установил сам Горбачев – он хотел отдыхать только в кругу семьи. Позднее Шахназаров вспоминал:

«Часа в три дня я вышел прогуляться, и мы с Примаковым, отдыхавшим в том же санатории, завели разговор об угрожающем поведении высших сановников, которые все более открыто бросают вызов президенту. Говорили, что нельзя проходить мимо провокационных высказываний правых депутатов и генералов, которые можно расценить как призыв к мятежу. Разошлись, условившись откровенно поставить эти вопросы перед президентом сразу же после подписания Договора. Едва я вернулся к себе, раздался звонок. Михаил Сергеевич поинтересовался, есть ли у меня какие-либо новости, но я мог поделиться лишь впечатлениями от последних газетных публикаций. Затем он коснулся предстоящего своего выступления, сказал, что после подписания Союзного Договора намерен посоветоваться с главами республик, с чего и как начать его воплощение в жизнь.

– Ты готов лететь со мной в Москву?

– Разумеется, – ответил я.

– Вернемся через два-три дня, успеем еще поплавать.

– А как ваша поясница? – спросил я, зная, что у него разыгрался радикулит.

– Да все в порядке, я в полной форме»[222].

Разговор с Шахназаровым закончился в 16.32, и почти сразу же в кабинет постучал В. Медведев. Выслушав его, Горбачев удивился: «Я никого не приглашал». Он решил звонить в Москву Крючкову и Янаеву, но оказалось, что ни один из телефонов уже не работает. Были отключены и телефон местной АТС, и телефон Верховного Главнокомандующего, и все другие специальные линии связи. Были отключены телефоны и у всех людей, которые работали в Форосе, даже у поваров. Продолжали работать лишь специальные аппараты, установленные в президентских лимузинах. Однако гаражи в Форосе находились уже под охраной людей, прилетевших вместе с Ю. Плехановым и В. Генераловым. Последний был назначен новым начальником охраны. Владимир Медведев получил письменный приказ о возвращении в Москву и вынужден был подчиниться.

Горбачев недоумевал и был явно обеспокоен. Он не стал приглашать к себе в кабинет непрошеных гостей, а прошел на веранду к Раисе Максимовне. «Я сказал ей, – писал он позднее, – что на даче появились непрошеные гости, трудно предсказать, что они задумали, и можно ждать самого худшего. Она была потрясена такой новостью, но сохранила самообладание. Мы перешли в рядом расположенную спальню. Лихорадочно работала мысль: от своих позиций не отступлю, никакому нажиму, угрозам не поддамся. Об этом я и сказал Раисе Максимовне. “Решение ты должен принять сам, а я буду с тобой, что бы ни случилось”. Потом позвали Ирину и Анатолия. Выслушав меня, они сказали, что целиком полагаются на меня, готовы ко всему. На это ушло минут 30 – 40. Как мне говорили офицеры, визитеры нервничали: почему их не принимают? Пригласив в кабинет, я спросил: с какой миссией прибыли? Бакланов сообщил, что создан комитет по чрезвычайному положению. Страна катится к катастрофе, другие меры не спасут, я должен подписать указ о введении ЧП. По сути дела, приехали с ультиматумом. Я категорически заявил, что никаких указов подписывать не буду. “Не хотите сами подписать указ о введении ЧП, передайте свои полномочия Янаеву, – предложил Бакланов. И добавил: – Отдохните, мы сделаем “грязную работу”, а потом вы сможете вернуться”. Я, разумеется, отверг это гнусное предложение. “Тогда подайте в отставку”, – проговорил Варенников. “Не рассчитывайте, вы преступники”. На этом разговор закончился. Мы попрощались. Когда они уходили, не сдержался и обругал их “по-русски”»[223].

Версия того же самого разговора, которую приводили в своих мемуарах собеседники Горбачева, была иной.

«Принимать нас не спешили, – писал, например, В.И. Болдин. – Мы прошли в холл дачи и стали ждать. Минут через 10 – 15 появился Горбачев. Выглядел он болезненно, передвигался с трудом, на лице, багровом не столько от загара, сколько, видимо, от повышенного давления, выражалось чувство боли и недовольства. Он быстро со всеми поздоровался за руку и с гневом спросил, ни к кому не обращаясь:

– Что случилось? Почему без предупреждения? Почему не работают телефоны?

– Мы приехали, чтобы обсудить ряд вопросов о положении в стране, – начал О.С. Шенин.

– Кого вы представляете, от чьего имени говорите? – прервал Горбачев.

Такой реакции вряд ли кто мог ожидать, когда вчера обговаривалась тема доклада президенту. Разговор не складывался...

– Ну что вы хотите сказать? – спросил Горбачев уже спокойнее.

– Я хотел бы начать с обстановки в стране, – начал О.Д. Бакланов.

Горбачеву были предложены разные варианты, которые готовились по его же поручению на случай критического состояния дел. Президент неожиданно спросил, распространяются ли меры чрезвычайного положения на действия российского руководства. Услышав утвердительный ответ, он успокоился окончательно... Дальше пошел спокойный и деловой разговор. Михаил Сергеевич деловито говорил о том, как нужно решать предлагаемые вопросы, пояснял, почему он занимает такую позицию. «Вы подумайте и передайте товарищам, – говорит он. Пожимая на прощание руки, добавляет: – Черт с вами, действуйте». В холле сидит Раиса Максимовна с детьми и внучками. «С хорошей ли вестью вы приехали?» – спрашивает она Бакланова. Он подходит и говорит, что приехали с добрыми намерениями и все будет хорошо»[224].

Все участники этого разговора подтверждают, однако, немаловажную деталь: проводив «гостей» к двери кабинета, Горбачев пожал всем на прощание руки. На мятеж или даже на государственный переворот все это было совсем не похоже. Андрей Грачев, автор весьма апологетического жизнеописания М.С. Горбачева, пытается объяснить это внешне спокойное поведение своего героя сразу несколькими причинами: он хотел найти шанс рационального выхода из начинавшегося абсурда и как-то «вразумить» главных организаторов ГКЧП, оставшихся в Москве. «Горбачев, – замечает А. Грачев, – не хотел раньше времени обращать себя в жертву и разыгрывать Сальвадора Альенде. Кроме того, он нес ответственность за тех, кто находился рядом – жену, дочь, зятя, внучек. Наверное, поэтому при прощании с «парламентерами» ГКЧП был внешне спокоен и подал им руку»[225]. Противники Горбачева трактовали этот эпизод иначе: он рассчитывал выиграть при любом развитии ситуации и въехать в Москву на белом коне и при победе, и при поражении ГКЧП. На самом деле он мог только проиграть при любом исходе событий и просто не знал, что ему делать. В трехдневном форосском заточении Горбачева не было ничего героического, как, впрочем, и в действиях его оппонентов.

Группа О. Бакланова вылетела в Москву примерно в 7 часов вечера, предварительно сообщив В. Крючкову подробности разговора с Президентом СССР. После 7 часов вечера резиденция Горбачева была взята под усиленную охрану – с суши и с моря. Само расположение объекта «Заря» облегчало полную его изоляцию. В Форосе были задержаны все, кто работал здесь днем, но не оставался ночевать. Среди них был и А. Черняев. «Телефоны были отключены у всех, – писал он позднее, – у охраны, у врачей, у поваров, у шоферов, у офицеров при «ядерной кнопке», находившихся, кстати, в комнате в 10 метрах от моего кабинета... Я попросил зайти ко мне генерала Генералова, мы были давно знакомы. Он вежливо мне «разъяснил»: связь отключена из Москвы, никуда Горбачев завтра не поедет и никакого подписания Союзного Договора не будет, никто отсюда, с территории дачи, не выйдет, у гаражей, где стоят машины Горбачева с правительственной связью, поставлены автоматчики, привезенные Плехановым. С ним, с Генераловым, «дополнительно» приехали несколько сотрудников, внешняя охрана территории «укреплена» пограничниками. «И даже если я вас выпущу, Анатолий Сергеевич, – добавил генерал, – вас задержат они». Двое суток с территории не отпускали домой даже местных жителей, которые работали на даче садовниками, уборщиками, ремонтниками, на кухне и т.п. «Поймите, – говорил Генералов, – я военный человек, у меня есть приказ, и я обязан его выполнять»[226]. Передвижения Президента СССР и членов его семьи были ограничены территорией основного мраморного дворца резиденции и морским пляжем. Это был, конечно, домашний арест Президента СССР. Горбачев держался внешне спокойно. В доме оказался небольшой транзисторный радиоприемник, по которому можно было слушать передачи Би-би-си или радиостанции «Свобода».

К 9 часам вечера все «путчисты» собрались в Кремле в кабинете премьера В. Павлова. Только в этот день обо всем, что происходит в Москве и в Форосе, Крючков и Павлов сообщили вице-президенту Г. Янаеву, и уже к 6 или к 7 часам вечера он не без колебаний присоединился к «общему» делу. Днем 18 августа из Крыма в Москву прилетел и министр внутренних дел Борис Пуго. На Валдай за Лукьяновым Язов послал два военных вертолета, но Лукьянов вылетел в Москву еще раньше, после короткого телефонного разговора с Крючковым. В Кремль приехал также первый секретарь Московского горкома КПСС Юрий Прокофьев, и его ввели в курс главных событий. Когда все были в сборе, О. Шенин рассказал об их встрече и разговоре с Горбачевым. О. Бакланов добавил лишь несколько слов. Дискуссия не была особенно острой – здесь собрались единомышленники. Большинство склонялось к тому, что раз Горбачев не сказал ни «да» ни «нет», то надо действовать по намеченному плану и вводить чрезвычайное положение по указу вице-президента, объявив, что Горбачев болен. Все документы на этот счет были уже подготовлены. Возглавить ГКЧП было с общего согласия предложено Янаеву. «Разговор был не таким простым и достаточно долгим, – вспоминал позднее Янаев. – На предложение возглавить ГКЧП я ответил, что у меня еще недостаточно развиты политические мускулы и что я едва ли смогу склонить чашу весов общественного мнения на нашу сторону. Я предложил Лукьянова. Тот сказал, что это политически нецелесообразно, так как он представляет законодательную власть. К полуночи я сказал: хорошо, если больше некому, пусть буду я»[227]. В полночь собравшимся принесли чай, кофе, бутылку виски. В. Болдин был нездоров и вернулся в больницу, из которой он вышел 17 августа для поездки на объект «АБЦ» и в Форос. Еще раньше А. Лукьянов перешел в свой кабинет, расположенный в другом здании Кремля. Крючков непрерывно получал сообщения из Фороса. По донесениям В. Генералова, Михаил Горбачев поужинал спокойно – с винами по его заказу. Он заказал также для всей семьи приключенческий фильм; на даче имелся и небольшой кинотеатр. Видимых перемен в настроении Президента СССР не наблюдалось.

Совещание в Кремле завершилось к 3 часам ночи 19 августа. Г. Янаев подписал указ о временном вступлении его в должность Президента СССР, а затем и указ о введении чрезвычайного положения «в отдельных местностях СССР», – это была юридическая уловка, предложенная Лукьяновым. Затем было принято постановление ГКЧП № 1. В состав Государственного Комитета по чрезвычайному положению вошли Янаев, Крючков, Язов, Пуго, Павлов, Бакланов, а также президент ассоциации государственных предприятий и объединений промышленности, строительства, транспорта и связи А.И. Тизяков и председатель Крестьянского союза В.А. Стародубцев.

О смысле событий. Оценки и версии

Чрезвычайное положение «в отдельных местностях» вводилось на срок 6 месяцев с 4 часов утра 19 августа 1991 г. Однако еще 18 августа по приказу В. Крючкова была приведена в повышенную боевую готовность специальная бригада по борьбе с терроризмом «Альфа», а также некоторые специальные подразделения КГБ и МВД. 19 августа перед рассветом громоздкая машина ГКЧП начала работать. Этот день и считается поэтому первым днем августовского «путча».

О создании ГКЧП, о «заточении» Михаила Горбачева в Форосе, об «обороне» Белого дома в Москве и о других событиях 19 – 21 августа 1991 г. имеется уже очень большая литература. Почти все главные участники событий поделились своими воспоминаниями о них. Вышли в свет мемуары Михаила Горбачева, Бориса Ельцина, Владимира Крючкова, Валентина Павлова, Дмитрия Язова, Валерия Болдина, Владимира Медведева, Анатолия Лукьянова, Раисы Горбачевой, Руслана Хасбулатова, Георгия Шахназарова и многих других. Были опубликованы сотни статей и интервью, сборники документов, несколько романов и повестей, сюжет которых связан с событиями августа 1991 г. Имеются, наконец, сотни томов следственных материалов Прокуратуры Российской Федерации, тысячи страниц с протоколами допросов, материалы специальных комиссий Верховных Советов СССР и РСФСР. Не все в этих материалах совпадает. Даже очевидцы и свидетели событий излагают многие события, разговоры и переговоры по-разному. Еще больше расходятся многие авторы в оценках главных действующих лиц. И уж совсем разные точки зрения можно встретить в толкованиях и версиях. При знакомстве с материалами я насчитал около десяти наиболее часто высказываемых версий. «Все организовал сам Горбачев», – утверждают одни. «Да, это была игра Горбачева, – поясняют другие, – но Ельцин неожиданно для своего соперника эту игру выиграл». Как писал Евгений Трифонов, «с того момента, как освобожденный форосский сиделец Горбачев вернулся в Кремль, поползли слухи, что Президент СССР подставил тех, кого просто снять с высоких постов опасался. Президент СССР, отчаянно балансировавший на канате власти, один конец которого был в руках реакционеров, а другой – в руках либералов, сплотившихся вокруг Ельцина, вполне мог взять тайм-аут, закрывшись в своем крымском имении, и тем спровоцировать ортодоксов на бой с «распоясавшимися демократами», чтобы потом вернуться «в белом» спасителем демократии, символом всего хорошего и сокрушителем вселенского зла. Но Ельцин переиграл главу СССР и его пешек, изобразивших путч»[228]. «Нет, – заявляли третьи, – все это было делом западных спецслужб». Как утверждал Геннадий Зюганов, «деятельность ГКЧП во многом корректировали те же лица, что направляли и горбачевскую команду в ее стремлении ликвидировать Коммунистическую партию и Советскую власть. В итоге действия одной и другой команды дирижировали из одного центра те, кто осознал, что без уничтожения КПСС и расстрела Советской власти невозможно расчленить и распродать такую великую и могучую державу, как СССР. Это была крупнейшая и тщательно спланированная спецоперация Запада по уничтожению КПСС и развалу СССР. И подельниками выступали наряду с западными спецслужбами Горбачев, Яковлев, Ельцин и один из членов ГКЧП. Спектакль с мнимым путчем завершился действительным переворотом и трагедией для страны»[229]. По мнению Зюганова, речь шла о завершающей операции «холодной войны», а руководство всей операцией находилось в Вашингтоне в руках президента США Джорджа Буша-старшего. Не обошлось, конечно, и без заявлений о «сионистском заговоре». «Путч в августе, три дня загадочной фантасмагории – это крохотный эпизод гигантских процессов, – писал Александр Проханов. – Они победили. Они добились разрушения Империи и вычеркнули нас из истории. Все, к чему стремилось русское сознание еще с древности, – все это рухнуло. Это была стратегическая, даже космическая победа Елены Боннэр. Под этим именем я понимаю концепцию, которая будет крушить и дробить нас до молекулярного уровня»[230]. Однако были и такие писатели, которые считали, что все события в августе – это был промысел Божий, но уже в пользу русского народа, который смог наконец избавиться от власти космополитов-коммунистов. По одной версии решающую роль в деятельности ГКЧП играли спецслужбы, по другой – это были военные лидеры. Можно было встретить и утверждения о том, что главные нити управления в эти три дня шли через партийный аппарат. Наконец, были публикации, которые сводили все события августа к самой заурядной борьбе отдельных людей за власть. «А что, собственно, случилось 19 августа 1991 г.? – писал позднее редактор «Независимой газеты» Виталий Третьяков. – Нечего вспомнить. Нечем вдохновиться. Группа людей, находившихся на командных высотах, не видя света впереди, попыталась повернуть назад. Другая группа, не видя для себя перспектив в старом, воспользовалась счастливо сложившимися обстоятельствами, чтобы столкнуть с кремлевских вершин тех, кто и так бы рухнул оттуда через месяц-другой. Событие, конечно, было, но, как оказывается, вполне заурядное»[231].

События, которые происходили в августе 1991 г., невозможно рассматривать и оценивать лишь с юридической точки зрения. Да, конечно, при создании ГКЧП было нарушено много законов СССР и несколько статей его Конституции. Но ведь и вся подготовка к подписанию Союзного Договора и фактическому роспуску СССР содержала немало нарушений союзной Конституции. Все союзные и автономные республики, которые принимали в 1990 – 1991 гг. постановления о своем суверенитете, также нарушали Конституцию. Юридический отдел Верховного Совета СССР каждый раз в таких случаях составлял проект постановления, на которые, однако, никто не обращал внимания. Все главные участники событий августа 1991 г. действовали за пределами правового поля Советского Союза. Проблемы решались не по законам, а по реальному соотношению сил и влияния. Но ведь и Советский Союз был не правовым, а идеологическим государством, это было авторитарное государство, а не диктатура законов. Очень трудно поэтому даже дать общее определение этих событий. Что это было: путч, заговор, мятеж, государственный переворот? Измена Родине, превышение власти или исполнение святого долга по спасению великого государства? Отставной генерал-майор КГБ Вячеслав Кеворков называл события 19 – 21 августа 1991 г. «кремлевской опереткой»[232]. «Попыткой шантажа с опереточным налетом» называл эти события бывший народный депутат СССР Юрий Афанасьев[233]. Венгерский политолог Акош Силади также сравнивал эти события со спектаклем, который потребовал, однако, от его организаторов немалой политической решимости и режиссерской сноровки. Но Силади все же называет эти события не «опереткой», а «великой драмой распада СССР, поставленной 19 – 21 августа 1991 г. на той единственно возможной исторической сцене, которая только и могла стать местом его распада – в Москве, в сердце империи, в святая святых тоталитарной власти»[234].

Надо также иметь в виду, что крушение и распад одного великого государства – СССР – сопровождались рождением другого нового и жизнеспособного государства – Российской Федерации, очень мало похожего на прежнюю советскую республику – РСФСР. Мы ясно видим также, что многие события августа 1991 г. имели спонтанный характер и были результатом вырвавшихся наружу стихийных сил. И Горбачев, и Ельцин с разных сторон ломали плотину, открыв дорогу ошеломляющему потоку событий, который они уже не могли контролировать. Поэтому почти все главные участники напоминали в те дни не рулевых, а пловцов, стремящихся удержаться на поверхности бурного потока. Не всем это удалось... В мою задачу не входит анализ всех приведенных выше версий или построение собственного толкования событий августа 1991 г. Необходимо, однако, напомнить читателям основные факты и события, которые в своей совокупности означали не только конец и крушение КПСС как политической партии, но и конец жизни Советского Союза как советского и социалистического государства. Эти события не были концом ни для России, ни для русской нации, ни для других народов и наций, входивших в состав СССР. Но они означали очень крутой перелом в их истории и в условиях их жизни.

19 августа 1991 г.

Принципиальное решение об образовании ГКЧП было окончательно принято в Кремле ровно в полночь с 18 на 19 августа. Поэтому обращение ГКЧП к советскому народу было решено датировать 18 августа. Все остальные документы, включая и постановление ГКЧП № 1, передающее власть в стране в руки ГКЧП и его «специально уполномоченных лиц», были подписаны к трем часам утра. Все эти обращения, постановления и указы были переданы руководству телевидения, радио и в ТАСС около 4 часов утра. Их начали зачитывать по всем каналам СМИ с 6 часов утра 19 августа. Из этих именно передач о создании ГКЧП узнавали как простые граждане страны, так и руководители всех почти государственных и партийных органов в Москве, в республиках СССР и в областных центрах России. Только некоторые из специальных служб получили свои приказы на несколько часов раньше. Сотрудники специального подразделения КГБ «Альфа» уже в 4 часа утра скрытно окружили резиденцию Бориса Ельцина в Архангельском под Москвой и расставили свои посты на всех дорогах вокруг этой резиденции. В 4.30 утра министр обороны Дмитрий Язов отправил секретную шифрограмму всем командующим округами, группами войск, командующему ВДВ и заместителям министра обороны с приказом привести войска в боевую готовность. Еще через час Д. Язов отдал устное распоряжение ввести в Москву части Кантемировской танковой и Таманской мотострелковой дивизий. Командующему ВДВ генерал-лейтенанту Павлу Грачеву был дан приказ выдвинуть в столицу подразделения Тульской воздушно-десантной дивизии.

Борис Ельцин находился весь день 18 августа в столице Казахстана Алма-Ате. Официальная часть визита уже завершилась, но неофициальная часть с обильными угощениями затянулась надолго, и вылет Президента России в Москву откладывался несколько раз. Визит в Казахстан готовился недолго, и Горбачев узнал о нем только утром 18 августа. Он был не на шутку встревожен, опасаясь, что Ельцин будет вести с лидерами Казахстана и Средней Азии сепаратные переговоры о каких-то новых условиях Союзного Договора. Но и Ельцин был недоволен задержками с отлетом, подозревая в чем-то Н. Назарбаева. Самолет с Ельциным приземлился во Внукове-2 уже поздно вечером, и, приехав на свою дачу в Архангельском, Ельцин лег спать. Его разбудила утром 19 августа дочь Татьяна: «Папа, вставай! Переворот!» И начала говорить о ГКЧП, о Янаеве и Крючкове. Ельцин не поверил: «Вы что, меня разыгрываете? Это же незаконно»[235]. Но уже через полчаса в Архангельское примчался начальник охраны Ельцина Александр Коржаков и начал расставлять вокруг дачи свои посты. Прибыли сюда же Руслан Хасбулатов, Сергей Шахрай, Михаил Полторанин, Геннадий Бурбулис, премьер российского правительства Иван Силаев, – именно эти люди составляли в августе 1991 г. ближайшее окружение Президента Российской Федерации. На даче нормально работал не только телевизор, но и все телефоны, а также факс. Составленное всеми вместе обращение российского руководства «К гражданам России» было передано по факсу по всем адресам, которые были под рукой на даче в Архангельском. Это обращение в 9 часов утра подписали Ельцин, Силаев и Хасбулатов. В нем выражалось требование немедленно созвать чрезвычайный Съезд народных депутатов СССР, вернуть власть Михаилу Горбачеву, отменить все постановления ГКЧП. Здесь же содержался призыв к всеобщей бессрочной забастовке. Факсы были приняты, и из разных учреждений звонили Ельцину с подтверждением. Да и сам Ельцин непрерывно звонил по всем своим телефонам, вызывал людей к себе или в Белый дом, отдавал распоряжения и сообщал о своем негодовании. От всех видов связи был в эти дни отключен Михаил Горбачев, но не Борис Ельцин, и это обстоятельство вызвало уже тогда у самого Ельцина немалое удивление. Позднее в своих мемуарах Ельцин относил эту свободу на счет «непредусмотрительности» председателя КГБ В. Крючкова. «Мне кажется, – писал он, – что пожилые гэкачеписты просто не могли себе представить весь объем и глубину этой новой для них информационной реальности. Перед ними была совершенно другая страна. Вместо по-партийному тихого и незаметного путча вдруг получился абсолютно публичный поединок»[236]. Но это было не так.

Вопрос о Ельцине обсуждался и в окружении Крючкова, и в Кремле не один раз и 18 августа, и в ночь на 19 августа на непрерывном заседании ГКЧП. Предлагалось посадить самолет Ельцина на военном аэродроме в Чкаловском и здесь же арестовать его. Предлагалось задержать его после высадки во Внукове-2 и временно изолировать на какой-либо даче в Завидове. И уж конечно, не представляло никакой трудности для КГБ СССР отключить все телефоны и факсы на даче Ельцина в Архангельском. Все передвижения, распоряжения и разговоры Ельцина прослеживались специальными группами КГБ. Под наблюдением находились и люди из его ближайшего окружения. Но никто из работников КГБ не имел и не получал приказа на осуществление каких-либо действий в отношении российского президента. Причины такой нерешительности были как политического, так и психологического характера. Люди из ГКЧП не ставили своей целью свержение законно избранного Президента СССР М. Горбачева, а также только что всенародно избранного Президента РСФСР Б. Ельцина. Эти люди не были готовы узурпировать всю власть в стране и установить в СССР свою диктатуру, которая по необходимости должна была бы прибегнуть к массовым репрессиям, даже к террору. Начиная свою рискованную акцию, и Крючков, и Язов, и Павлов, и Янаев надеялись в конце концов как-то договориться с Горбачевым и с Ельциным. На какие-либо насильственные действия в отношении Горбачева или Ельцина никогда бы не дал согласие и Анатолий Лукьянов, который оставался Председателем Верховного Совета СССР, т.е. занимал высший после Президента СССР пост в иерархии власти в стране. Никто не мог представить себе такой ситуации: один президент находится под домашним арестом в Форосе, другой президент под домашним арестом в Завидове. Было поэтому решено по крайней мере в течение суток воздержаться от изоляции Ельцина. Было известно, что Борис Ельцин крайне неохотно дал согласие на подписание последней версии Союзного Договора, торопился на этот счет прежде всего Горбачев. Поэтому лидеры ГКЧП планировали организовать в течение дня 19 августа какую-то встречу с Ельциным, чтобы попытаться найти какой-либо взаимно приемлемый компромисс. Ни одна из сторон развертывающегося политического конфликта не знала, как будет действовать другая сторона. Поэтому все старались воздержаться от необратимых по своим последствиям насильственных действий. В этом отдавал себе отчет и Ельцин, поведение которого в решающие моменты определялось не столько расчетами, сколько интуицией. «Интуиция подсказывала мне, – писал он позднее, – что судьба страны будет решаться не только на площади, не только путем открытых публичных выступлений. Главное происходило за кулисами событий»[237].

Танки и мотострелковые полки, а также части Тульской дивизии ВДВ вместе с некоторыми более мелкими подразделениями подошли к Московской кольцевой автомобильной дороге к 6 часам утра. Войсками ВДВ командовал лично генерал П. Грачев, его первым заместителем был генерал-майор Александр Лебедь. При этом генерал Грачев поддерживал телефонную связь как с Язовым, так и лично с Борисом Ельциным.

Еще в июле 1991 г. Борис Ельцин посетил образцовую Тульскую дивизию ВДВ, которую представлял российскому правительству молодой и, как показалось Ельцину, весьма «дерзкий генерал» Грачев. Повинуясь интуиции, Ельцин неожиданно спросил: «Павел Сергеевич, если случится какая-то исключительная ситуация и законно избранному российскому президенту будет угрожать опасность, заговор, террор, если его попытаются арестовать, можно положиться на военных, на вас?» И Грачев ответил: «Да, можно». Пришло время выполнять обещанное. Военные подразделения встречали у окружной кольцевой дороги офицеры ГАИ и затем сопровождали их к выделенным для охраны объектам в центре города. При этом автомобильное движение по маршруту следования войск не перекрывалось. Сотни танков, бронемашин и грузовых машин с солдатами двигались через весь город к важнейшим центрам столицы, соблюдая все правила уличного движения и останавливаясь на красный свет светофоров. Это крайне поразило наблюдавших за событиями в Москве иностранных корреспондентов. «Это совсем не похоже на военный переворот», – писали в свои газеты многие из них. «Это не переворот, а демонстрация силы», – сообщали в свои столицы и многие из дипломатов. Недоумевал и Ельцин. «Военная хунта так себя не ведет, – заявил он своим соратникам. – Надо брать инициативу на себя и ехать в Белый дом». Александр Коржаков пытался отговорить Ельцина. Потом он стал предлагать тайно провезти Ельцина на лодке по притокам Москвы-реки и по самой реке под видом рыбака. Ему предлагали также бежать из Москвы в Свердловск или в какой-либо другой город. Но Ельцин отмахнулся от этих предложений. В 9 часов утра он отправил «на разведку» Ивана Силаева. Когда тот позвонил уже из своего служебного кабинета, Ельцин сел в свой лимузин и поехал в Белый дом. Его машина обгоняла двигавшиеся по Минскому шоссе войска. А. Коржаков сидел рядом с президентом с автоматом на коленях. Но все прошло без осложнений. Командир специального подразделения КГБ «Альфа» генерал-майор Виктор Карпухин никакого приказа о задержании Ельцина не получил и поэтому пропустил все машины российского руководства в Москву. Конечно, «Альфа» сопровождала эти машины, получив приказ также двигаться в Москву и занять позиции близ Белого дома.

Когда Ельцин прибыл в Белый дом, здесь уже были почти все служащие, много народных депутатов РСФСР и СССР, десятки журналистов. Нормально работали все телефоны, телефаксы, а также аппараты специальной связи. По всей стране рассылалось обращение «К гражданам России». Немедленно был собран Президиум Верховного Совета РСФСР, который принял решение вызвать в Москву на специальную сессию всех народных депутатов РСФСР, находившихся в отпуске. Центральный телеграф не только принял на этот счет сотни телеграмм, подписанных Ельциным и Хасбулатовым, но и аккуратно разослал их с грифом «правительственная» по всей России. Как стало известно позже в ходе следствия, один из заместителей председателя КГБ составил «на всякий случай» список из 70 фамилий лиц, подлежащих интернированию в критической ситуации. В этом списке были имена Ельцина, Хасбулатова, Силаева, Бурбулиса и других. Но список не был превращен в приказ. За весь день 19 августа было арестовано всего два человека: это народный депутат СССР Тельман Гдлян и народный депутат РСФСР Виталий Уражцев – один из основателей союза защиты военнослужащих и их семей «Щит». На вопрос о причинах их ареста Павел Грачев ответил просто: «Они давно мутят воду».

Оказавшись в Белом доме, Ельцин и его соратники развили бурную деятельность. Одно выступление следовало за другим. К Белому дому спешили тысячи москвичей, которых никто не задерживал. В непосредственной близости от здания сооружали баррикады. Президент, вице-президент, премьер и спикер парламента работали в своих кабинетах, непрерывно обмениваясь информацией. Ельцин подписал указ об образовании Министерства обороны России и назначил генерала Константина Кобеца министром обороны – этот генерал возглавлял в Верховном Совете РСФСР комитет по военной реформе и был предельно лоялен к Ельцину. Кроме образованного в Белом доме штаба обороны, вице-президент Александр Руцкой, тогда еще полковник, создал небольшой отряд под своим командованием. Было принято секретное решение о создании параллельной штаб-квартиры российского руководства в Екатеринбурге (Свердловске). Министр иностранных дел России Андрей Козырев, находившийся за границей, получил также секретное поручение – создать в Париже в случае ареста Ельцина и Силаева российское правительство в изгнании.

Между тем со стороны ГКЧП не видно было почти никакой активности. Дело ограничивалось почти исключительно рассылкой документов и телефонными распоряжениями. Заявлений о поддержке было много, но почти никто не спешил оказывать новому органу власти какое-то реальное содействие. В 10 часов утра члены ГКЧП собрались в Кремле, чтобы подвести первые итоги. С удовлетворением было отмечено, что в стране сохраняется спокойная обстановка. Ни одно из предприятий и учреждений не бастовало. Призывам российского руководства к всеобщей забастовке почти никто, кроме отдельных людей, не последовал, но мало кто был готов следовать и призывам ГКЧП. На танки, стоявшие в центре Москвы, забирались дети. Жители Москвы спокойно разговаривали с офицерами и солдатами. Мало кто понимал существо происходящих событий, и уж никто не хотел насилия и пролития крови.

Секретариат ЦК КПСС собрался около 11 часов утра в неполном составе под председательством Олега Шенина. Заместитель Генерального секретаря ЦК КПСС Владимир Иванович Ивашко был болен и находился в больнице. В Москве Ивашко работал недавно, и его не стали посвящать в детали происходящих событий. Секретариат ЦК одобрил задним числом создание ГКЧП и его решения. Во все руководящие партийные органы в республики и областные центры была направлена шифрограмма, в которой содержалось требование всемерно поддерживать деятельность ГКЧП. Однако было неясно, что конкретно нужно было делать.

Войска вводились только в столицу, их не вводили ни в Санкт-Петербург, ни в другие крупные города. В Москве к 11 часам утра танки, бронемашины и подразделения ВДВ заняли позиции на подступах к Белому дому. Но что делать дальше, офицеры не знали. Несколько танковых экипажей перешли на сторону защитников Белого дома. Борис Ельцин быстро оценил обстановку и, выйдя из здания к своим сторонникам, которые бурно его приветствовали, поднялся на танк. Было 12 часов 15 минут дня. Ельцин обратился к стоявшим вокруг москвичам с краткой речью и зачитал обращение «К гражданам России», которое было подписано утром и уже передано в эфир зарубежными СМИ. Еще через 15 минут в Белом доме Ельцин подписал свой знаменитый указ № 59, в котором говорилось: «Все решения, принимаемые от имени так называемого Комитета по чрезвычайному положению, считать незаконными и не имеющими силы на территории РСФСР». Позднее Ельцин и его соратники были крайне удивлены, когда узнали, что эпизод с выступлением поднявшегося на танк российского президента был показан Центральным телевидением в самой популярной информационной программе «Время». Телевизоры в этот день были включены, вероятно, у всех граждан страны. По петербургскому телевидению, программы которого транслировались на значительную часть европейской территории Союза, с решительным протестом против создания ГКЧП выступил Анатолий Собчак.

В разных городах страны проводились митинги в поддержку Ельцина. Проводились митинги в поддержку ГКЧП, но их было меньше.

Во второй половине дня 19 августа один из батальонов Тульской воздушно-десантной дивизии по приказу П. Грачева перешел в распоряжение штаба обороны Белого дома. Операцией командовал генерал-майор А. Лебедь. Позднее он вспоминал: «Весть о переходе батальона на сторону восставших была встречена с огромным энтузиазмом. Эйфория достигла наивысших пределов: вопли, размахивание флагами, гиканье и мат – все слилось в какую-то неповторимую какофонию. Вот в такой обстановке батальон с приданной ему разведротой начал движение. Замысел был прост как две копейки: каждая из четырех рот прикрывает одну из сторон здания. Я шел впереди головной машины, вокруг бушевала восторженная толпа. Этот чрезмерный энтузиазм только мешал делу». Расставив роты ВДВ, Лебедь смог встретиться и познакомиться в Белом доме с Юрием Скоковым, возглавлявшим тогда российский Совет безопасности, с Александром Коржаковым и с самим Ельциным. «Как относятся к перевороту Вооруженные Силы?» – спросил Ельцин. «Никак, – ответил Лебедь, – они о нем просто ничего не знают»[238].

К середине дня 19 августа в Кремле среди организаторов и сторонников ГКЧП нарастала растерянность. Г. Янаев все еще надеялся на поддержку Горбачева. Он страшно нервничал, и пресс-конференцию, назначенную на 12 часов дня, пришлось перенести. «Меня могут расстрелять», – почти в истерике говорил Янаев Крючкову. Премьер В. Павлов, в руках которого были большой аппарат и немалая власть, также крайне нервничал. Он собрал в середине дня заседание Кабинета министров, которое стало последним в истории заседанием Советского правительства. Все были крайне озабочены, и хотя на этом заседании выступило более 20 человек, только пятеро из них высказались прямо в поддержку ГКЧП. Остальные говорили о конкретных мерах по стабилизации производства и сохранению внутрисоюзных хозяйственных связей. После заседания Павлову стало плохо, у него стремительно развивался гипертонический криз. Пришлось вызывать врачей и отправлять Павлова в больницу. Между тем именно Павлов, как предполагалось, мог бы встретиться в этот день с Ельциным, и в кругах ГКЧП на эту встречу возлагались немалые надежды. Маршал Язов обеспечил ввод войск в столицу, но у него не имелось ни желания, ни возможности проявлять политическую инициативу. В.А. Крючков был настроен более решительно и располагал самой полной информацией, но, как председатель КГБ, он старался держаться на втором плане. Анатолий Лукьянов еще в полночь покинул заседание ГКЧП и ночевал в своем кабинете в Кремле. Он держался в стороне от деятельности Янаева и Крючкова и поминутно записывал на листке бумаги все свои разговоры и встречи. Лишь в 5 часов вечера в пресс-центре МИД СССР состоялась пресс-конференция ГКЧП: телевидение передавало ее в прямом эфире на весь Союз. Вел эту пресс-конференцию Геннадий Янаев. Рядом с ним сидели Бакланов, Пуго, Тизяков и Стародубцев. Вместе с группой депутатов Верховного Совета СССР я наблюдал за ходом пресс-конференции в холле одного из санаториев Кисловодска. Среди других зрителей здесь был и Иван Полозков. В соседнем санатории за той же пресс-конференцией наблюдал Геннадий Зюганов, руководство РКП ничего не знало о подготовке к введению в стране чрезвычайного положения. Впечатление от пресс-конференции было крайне тяжелое. Никто из лидеров ГКЧП не вызывал доверия, а некоторых из них мы просто не знали. Янаев и Пуго держались неуверенно, у Янаева дрожали руки, и он хотел, но не мог унять эту дрожь. Ответы их были путаными и неубедительными. Тизяков говорил о неудаче перестройки, о необходимости двигаться к рыночным отношениям и улучшать управление экономикой. Янаев говорил о болезни Горбачева и о своей верности начатому Горбачевым курсу на перестройку. «Как только мой друг Горбачев поправится, он вернется к исполнению своих обязанностей», – заверял Янаев. «Мы готовы, – сказал Янаев, – сотрудничать с российским руководством», и он, Янаев, уже говорил об этом по телефону с Ельциным. В этот же вечер было объявлено о временном прекращении издания таких газет, как «Аргументы и факты», «Московские новости», «Независимая газета», «Комсомольская правда», «Куранты», «Литературная газета», и ряда других. Было объявлено также о созыве внеочередной сессии Верховного Совета СССР, но только на 26 августа, хотя имелась возможность собрать Верховный Совет 21 или 22 августа.

День 19 августа кончился, оставив у всех нас чувства неопределенности и тревоги. Почти никто не рвался к действию: почти все – и рядовые граждане, и руководящие работники – предпочитали выжидать.

20 августа 1991 г.

На вторник 20 августа было назначено подписание Союзного Договора, и в Кремле все было готово к проведению этой торжественной процедуры. Еще в воскресенье, 18 августа, когда Ельцин находился в Алма-Ате, президент Казахстана Нурсултан Назарбаев объявил на пресс-конференции, что, кроме объявленных ранее России, Казахстана и Узбекистана, этот договор согласились подписать в Москве также Белоруссия и Таджикистан. Но теперь об этом никто не вспоминал. Утром вышли в свет газеты «Правда», «Советская Россия», «Красная звезда», «Московская правда». Только теперь были опубликованы все основные документы ГКЧП – «Заявление Советского руководства», «Обращение к советскому народу», «Обращение к главам государств и правительств», а также Постановления № 1 и № 2 ГКЧП. Отдельно был опубликован указ Г. Янаева о введении чрезвычайного положения в г. Москве. В газетах было опубликовано заявление Председателя Верховного Совета СССР А.И. Лукьянова с возражениями и замечаниями по проекту Союзного Договора. Это заявление было датировано 16 августа.

Сами по себе призывы и предостережения, содержавшиеся в опубликованных документах, были близки к мнениям и опасениям большинства советских людей. Но это были только слова. От кого они исходят? Кто за ними стоит? Можно ли им верить? Кто и какими средствами будет проводить эти призывы в жизнь? Не приведет ли деятельность ГКЧП к результатам, противоположным заявленным? Почти половина региональных газет публиковала 20 августа не только документы ГКЧП, но и обращения и решения российского руководства. Даже «Правда» опубликовала выдержки из заявлений Б. Ельцина под скромным заголовком: «Позиция руководства РСФСР».

Утром 20 августа вокруг Белого дома находилось не менее 50 тысяч москвичей, которые были заняты установкой и укреплением примитивных баррикад. Под командованием генерала Кобеца удалось собрать около тысячи вооруженных лиц. Конечно, все эти вооруженные и невооруженные люди не могли бы остановить ни подразделения ВДВ, ни спецподразделения. Но было ясно, что попытка захвата силой резиденции российского руководства приведет к немалым жертвам. Для офицеров и солдат введенных в Москву военных частей их задачи были непонятны, они не видели в защитниках Белого дома своих врагов и не имели никакого желания проливать кровь своих соотечественников. Павел Грачев поддерживал постоянную связь с Ельциным и информировал его о положении в армии и о полученных приказах. Командующий ВВС и заместитель министра обороны СССР Евгений Шапошников публично объявил о своем решении не применять силу против народа. А между тем в штабе ГКЧП высказывалась мысль – использовать против защитников Белого дома вертолетные десанты. Об отказе поддерживать ГКЧП и выполнять его приказы заявил и командующий Военно-Морскими силами СССР, хотя его подчиненные не участвовали в московском противостоянии. В это же время командующий войсками Приволжско-Уральского военного округа генерал-полковник Альберт Макашов прислал в адрес Язова и Янаева телеграмму с требованием принять немедленные и жесткие меры в отношении Ельцина и ввести чрезвычайное положение в городах Урала и Поволжья. Аналогичные телеграммы приходили и из Киева от генерала В. Варенникова.

На утреннем заседании ГКЧП в Кремле царила растерянность. Одним из первых выступил секретарь ЦК КПСС Олег Бакланов. Его заявление сводилось к тому, что народ поверит ГКЧП лишь в том случае, если будут сделаны немедленные и конкретные шаги по улучшению материального положения людей. Янаев предложил снизить цены на детские товары. В ответ заместитель премьера Юрий Маслюков, заменивший находившегося в больнице В. Павлова, с возмущением воскликнул: «А где на это возьмем деньги?» Члены ГКЧП были ознакомлены с составленной ночью Оперативной разработкой по обеспечению чрезвычайного положения начиная с 20 августа 1991 г. В этой «разработке» было множество пунктов, главным образом о назначении разного рода уполномоченных ГКЧП, о контроле над типографиями, о глушении иностранных радиопередач, о выпуске агитационных листовок, даже об обеспечении своевременного сбора урожая и составлении плана развития народного хозяйства на октябрь – декабрь 1991 г. В качестве главной и специальной меры здесь предлагалось: «В течение двух ближайших дней обеспечить стратегическое выступление А.И. Лукьянова, в котором будет дана разработка сложившейся ситуации по ключевым проблемам, требующим идеологического разъяснения и не получившим развернутого объяснения». Далее следовал большой список вопросов, которые должен был разъяснить народу А. Лукьянов[239].

Однако А. Лукьянов не был готов и не готовился к такому «стратегическому» выступлению, которое автоматически превращало бы его в руководителя ГКЧП. Напротив, утром 20 августа Лукьянов принял решение о встрече с Русланом Хасбулатовым, который исполнял обязанности Председателя Верховного Совета РСФСР. В этой встрече приняли участие также А. Руцкой и И. Силаев. «Говорили долго, – свидетельствовал позднее Хасбулатов. – Силаев говорил спокойно, а Руцкой все время горячился. Лукьянов, человек и политик хитрый, понял бескомпромиссность российского руководства и выбрал новую тактику – начал оправдываться. Снова подтвердил свою непричастность к действиям ГКЧП. Обещал беспрепятственно пропустить депутатов России на чрезвычайную сессию, а также попробовать убедить путчистов убрать войска, расположенные вокруг Белого дома. Выходили из кабинета Лукьянова с ощущением, что нас задержат. Сели в машину и выехали через кремлевские ворота. Вздохнули с облегчением – не задержали. Уже в самом начале Калининского проспекта пришлось выйти из машины – густая толпа не пропускала. Так и шли к своему зданию под возгласы приветствия людей, которые искренне радовались, что нас не задержали»[240].

Генерал Лебедь, вернувшийся в штаб группировки ВДВ, провел вместе с генералом Карпухиным рекогносцировку подступов к Белому дому. «Полюбовались, – вспоминал он позднее, – еще раз зданием Верховного Совета, ощетинившимся бревнами и арматурой, переглянулись, сели в машину, поехали докладывать. Все было ясно и одновременно ничего не ясно. С чисто военной точки зрения взять это здание не составляло особого труда. Зато неясно было другое: на кой черт это надо? Я видел людей под стенами Верховного Совета, разговаривал с ними, ругался. Но это были простые, нормальные люди»[241]. Еще в первой половине дня ГКЧП принял решение – начать подготовку к захвату Белого дома и изоляции Ельцина. Но за этим решением не стояло никакой сильной воли и было неясно, кто и как будет это решение исполнять. Это еще не был приказ на штурм, речь шла лишь о возможном применении силы, о плане. Получив устные распоряжения о подготовке штурма, Павел Грачев нашел возможность тайно встретиться с Юрием Скоковым и обо всем ему рассказать, заметив при этом, что сам он никаких приказов войскам ВДВ не отдавал и не собирался этого делать. Аналогичные сообщения Ельцин получал и из других источников. Ситуация накалялась. По спешно составленному плану общее руководство в подготовке штурма возлагалось на генерала Карпухина, отличившегося еще в Афганистане при штурме дворца Амина 27 декабря 1979 г. Бригада «Альфа» должна была играть в таком штурме главную роль. Ориентировочно время «Ч», или начало штурма, намечалось на 3 часа ночи, т.е. уже на 21 августа. Предполагалось, что первыми пойдут десантные войска и ОМОН. За ними должна идти вооруженная специальными средствами «Альфа». Разведка показала, что захватить Белый дом «Альфа» сможет довольно быстро, но результатом операции, вероятнее всего, будет уничтожение наружной и внутренней охраны здания и всего российского руководства. «А что дальше?» – спрашивали себя офицеры «Альфы». Назад пути не было. И командиры «Альфы» приняли решение: если будет приказ о штурме, они не станут его выполнять. Об этом командиры подразделения «Альфа» объявили Карпухину. Тот согласился. Еще за два часа до предполагаемого времени «Ч» Карпухин позвонил Грачеву. «Ты где находишься?» – спросил Грачев. «В двух километрах от здания парламента России. Оценил обстановку и принял решение». Карпухин помолчал, потом сказал: «Участвовать в штурме не буду». «Спасибо, – ответил Грачев. – Моих там тоже нет. И я ни шагу больше не сделаю»[242]. Десантные войска находились недалеко от Белого дома, но они не вели никакой подготовки к штурму. Что касается внутренних войск и ОМОНа, то эти подразделения даже не были выдвинуты к району возможного штурма. «Операция бессмысленна, – сообщил А. Лебедь Грачеву о результатах своей рекогносцировки. – Прольется много крови, от которой армия никогда не отмоется». В армии помнили о событиях апреля 1989 г. в Тбилиси и о тех обвинениях, которые были выдвинуты затем против военных. Но чьи приказы теперь армия должна выполнять, проливая кровь своих же сограждан?

И Крючков, и Язов в своих показаниях на следствии и в своих мемуарах утверждали, что точного и безусловного приказа на штурм они войскам не отдавали, речь шла лишь о подготовке. И действительно, никакого ясного, а тем более письменного приказа о штурме Белого дома не существовало. Д. Язов утверждал в своих мемуарах, что он принял решение о выводе войск из Москвы еще поздно вечером 20 августа. Он знал о позиции Грачева и Лебедя и не возражал против нее[243]. Это подтверждалось и другими свидетельствами. Один из адъютантов Язова, майор С., сообщал всего через несколько дней после краха ГКЧП, что Язов тяжело переживал все происходившее 19 и 20 августа, на нем лица не было. Когда его пытались уговорить на применение оружия, Язов твердо заявил: «Пиночетом не буду»[244]. Г. Янаев позднее также несколько раз заявлял, что он был решительно против применения силы и что он просил Крючкова не вести дело к штурму Белого дома. И действительно, Янаев метался вечером и ночью 20 августа от Крючкова к Лукьянову и от Лукьянова к Язову, истерически повторяя: «Если хоть один человек погибнет, я жить не смогу». Нередко и.о. президента был просто пьян. Кто же мог в такой обстановке отдавать ясные и четкие приказы?

Хотя П. Грачев и сообщил Юрию Скокову, что в случае приказа о штурме десантные войска не тронутся с места и стрелять не будут, в Белом доме вечером 20 августа росла тревога. Здесь не знали всех подробностей настроений в войсках и передвижений, но ясно видели, что идет подготовка к штурму. Не у всех выдержали нервы. Иван Силаев отпустил работников аппарата Совета Министров по домам и решил уходить сам. Он позвонил Ельцину и Хасбулатову: «Руслан Имранович, Борис Николаевич, прощайте. Сегодня ночью с нами будет покончено. Это достоверная информация. Пусть берут дома, я ухожу домой. Прощайте». Ельцин побледнел, попытался отговорить Силаева, но напрасно[245]. Колебания, впрочем, были и у самого Ельцина. Под влиянием своей администрации и охраны он спустился ночью в подвал здания, где в гараже стоял его бронированный «ЗИЛ». Охрана сообщила Ельцину, что если открыть автоматические ворота, то бронированная машина может проскочить через небольшие баррикады и прорваться во двор расположенного недалеко американского посольства. Но Ельцин сказал: «Никуда я не поеду». Поздно вечером 20 августа в Белый дом прибыл и Юрий Лужков. Позднее он вспоминал: «В бункере Белого дома, где мы находились, – по мере приближения к трем часам ночи атмосфера становилась все напряженнее, быстро летело время. Поглядывали на циферблат: 2.50, 3.00, 3.15, 3.30. Мы добавили немного на неорганизованность военных, но вскоре поняли: что-то там у них сломалось. Угроза штурма отступила»[246]. Часов в 5 утра все вернулись на пятый этаж. Стало ясно, что игра ГКЧП проиграна.

21 августа 1991 г.

День 21 августа стал днем отступления и поражения ГКЧП.Уже после часа ночи в кабинете у В. Крючкова собралась часть членов ГКЧП. Д. Язов отказался прибыть на это совещание, направив сюда своего заместителя В. Ачалова. «Скажите ему, что армия выходит из игры», – сказал министр обороны. Но Крючков знал уже об обстановке вокруг Белого дома, о настроениях в частях ВДВ и у подчиненной ему «Альфы». Он согласился, что отмена штурма является единственным решением. Однако это еще не было отменой всего проекта «ГКЧП» – новое заседание ГКЧП было назначено на 8 часов утра. Но и в Министерстве обороны на раннее утро была назначена коллегия. Это был совещательный орган, но собравшиеся здесь генералы были единодушны: армию из Москвы надо убирать. «Слава Богу, мы не сделали ни одного выстрела», – сказал Ачалов. Маршал Язов отдал приказ о выводе войск из Москвы, и этот приказ начал исполняться незамедлительно. Крючков был об этом решении проинформирован, его согласия или согласия Г. Янаева не требовалось, в ГКЧП не было никакой иерархии.

Между 8 и 9 часами утра в Кремле ГКЧП собрался последний раз. Это было краткое совещание и в неполном составе. Не было В. Павлова, он находился еще в больнице. Не было О. Бакланова, он решил также выйти из игры. Не прибыл на заседание и Д. Язов. Но что можно было решать без министра обороны! Крючков предложил всем ехать к Язову и продолжить там разговор. Позднее В. Крючков писал в своих мемуарах: «В 10 часов утра 21 августа несколько членов ГКЧП, а также Шенин и Прокофьев отправились к Язову на Фрунзенскую набережную в Министерство обороны. Хозяин кабинета встретил вежливо, внешне спокойно, но на лице было написано, что в нем все бурлит: огромная напряженность, усталость, страшные переживания и даже какая-то отрешенность. На замечание, что мы приехали посоветоваться с ним лично о дальнейших шагах, Язов заявил, что коллегия Министерства обороны приняла решение о выводе войск из Москвы и вывод войск уже начался. Я с сочувствием и пониманием смотрел на маршала... Из кабинета Язова мы позвонили Лукьянову и попросили его приехать в Министерство обороны. Вскоре он прибыл. Обсудили обстановку и пришли к выводу, что далее рисковать нельзя, и потому решили прекратить деятельность Государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР, выехать в Форос к Горбачеву, еще раз доложить ему обстановку, попытаться убедить его предпринять какие-то шаги для спасения государства от развала. Все отдавали себе отчет в том, что идут на риск в личном плане. В Форос решили отправиться в 13 часов 21 августа. Условились, что полетят Бакланов, Язов, Тизяков и я. Тем же самолетом выразили желание полететь Лукьянов и Ивашко, к тому времени вышедший из больницы. Плеханов, как руководитель службы охраны, должен был лететь туда в любом случае. По пути на Внуковский аэродром я позвонил Янаеву из машины. Сказал ему, кто в итоге отправляется в Форос, и еще раз поинтересовался, не считает ли он нужным к нам присоединиться. Он ответил, что кому-то ведь надо оставаться в Москве. Мы понимали, что это, может быть, наш последний разговор по телефону»[247]. Сам Янаев излагал этот же эпизод немного иначе: «21 августа мужики полетели в Форос. Крючков позвонил мне оттуда и сказал, что президент не принимает. Тогда, чтобы обезопасить мужиков, я подписал указ о роспуске ГКЧП и отмене всех его решений»[248]. Однако указ Янаева не был нигде опубликован, и о нем никто уже ничего не знал.

Самолет с недавними членами ГКЧП приземлился в Крыму примерно в 4 часа дня. К Горбачеву прибыли Язов, Крючков, Бакланов, Ивашко, Лукьянов и Плеханов. Горбачев знал о главных новостях. Еще 19 августа он мог слушать новости по транзисторному радиоприемнику – главным образом передачи Би-би-си. На следующий день форосские узники смогли включить и один из телевизоров. Узнав о прибытии новой делегации от ГКЧП, Горбачев приказал своей охране блокировать подъезды в дом, никого не пускать и в случае необходимости применять оружие. Горбачев заявил, что не будет ни с кем встречаться до тех пор, пока ему не включат всю связь. Это требование было принято. На восстановление связи ушло около 30 минут, и Горбачев сразу же уселся за телефон. Первый звонок был Ельцину. Узнав голос Горбачева, Ельцин, окруженный своими соратниками, воскликнул: «Михаил Сергеевич, дорогой! Мы здесь уже 48 часов стоим насмерть». Один из следующих звонков был президенту США Джорджу Бушу. В Америке была еще ночь, но Буша разбудили, он взял трубку и сказал от себя и от своей жены Барбары, что они молились за Горбачева. Затем звонки Назарбаеву, Кравчуку, многим другим. Подробный дневник в Форосе, кроме Раисы Максимовны, вел и помощник Горбачева Анатолий Черняев. По свидетельству последнего, около 5 часов вечера в Форос прибыли Крючков, Язов и другие. Горбачев не был предупрежден. Вместе с родными Михаила Сергеевича Черняев выбежал на балкон. «С пандуса от въезда на территорию дачи шли «ЗИЛы», а навстречу им ребята из охраны с «калашниковыми» наперевес. «Стоять!» – из-за кустов еще ребята. Из передней машины вышел шофер и еще кто-то. Им в ответ: «Стоять!» Один побежал к даче Горбачева. Вскоре вернулся, и машины поехали в служебный дом, где был и мой кабинет. Я вышел из кабинета, он был на втором этаже. Прямо лестница к входной двери. И в эту дверь тесно друг за дружкой – Лукьянов, Ивашко, Бакланов, Язов, Крючков. Вид побитый у всех. Лица сумрачные. Я все понял – прибежали с повинной. Я оделся и побежал к М.С. Признаться, боялся, что он начнет их принимать. А этого тем более нельзя делать, что по ТВ уже известно было, что летит делегация российского парламента. Горбачев сидел в кабинете и «командовал» по телефону. Оторвался и говорит: «Я им ультиматум поставил – если не включат связь, разговаривать с ними не буду. А теперь и так не буду». При мне он велел коменданту Кремля взять Кремль полностью под свой контроль и никого из причастных к путчу не пускать ни под каким видом... Вызвал к телефону начальника правительственной связи и министра связи и потребовал от них отключить всю связь у путчистов. Судя по их реакции, они на том конце стояли по стойке «смирно». Потом он говорил с Джорджем Бушем. До того как я пришел, он говорил с Ельциным, с Кравчуком, с Назарбаевым. Мои опасения он развеял с ходу: “Ну что ты! Как тебе в голову могло прийти. Я не собираюсь их видеть. Разве что – с Лукьяновым и Ивашко”»[249].

На короткое время власть в стране вновь оказалась в руках М.С. Горбачева. Но это была уже совсем другая власть и другая страна. История Советского Союза завершилась, и 21 августа 1991 г. в этой истории была перевернута последняя страница. Хотя агония, как мы знаем, продолжалась еще несколько месяцев. Но в этот же день начался отсчет времени в жизни нового независимого государства – Российской Федерации. У этого государства был только один президент – Борис Николаевич Ельцин. То, что говорил, делал или намеревался делать Горбачев, уже не имело почти никакого значения.

Жертвы ГКЧП

События, которые вошли в историю нашей страны под названием «августовского путча», «попытки переворота» или просто «ГКЧП», не обошлись без жертв. Эти жертвы были, к счастью, немногочисленны, но каждая из них достойна сожаления, сочувствия и памяти.

Трагедия в подземном тоннеле

В ночь с 20 на 21 августа 1991 г. в подземном транспортном тоннеле на пересечении Калининского проспекта (ныне улица Новый Арбат) и Садового кольца (улица Чайковского) погибли три молодых москвича: Дмитрий Комарь, Владимир Усов и Илья Кричевский. Их смерть была следствием драматически сложившихся обстоятельств, и органы прокуратуры как Москвы, так и Российской Федерации, внимательно изучавшие ход событий в подземном тоннеле, не нашли ни в действиях военных, ни в действиях гражданских лиц состава преступления.

Еще вечером 20 августа полк Таманской дивизии в составе нескольких десятков БМП получил приказ от начальника штаба Московского военного округа организовать патрулирование на въездах с Садового кольца в центр Москвы с целью «не допустить провоза в город огнестрельного оружия, взрывчатых веществ и боеприпасов». В 23 часа 20 августа полк вышел к площади Маяковского. Отсюда батальон под командованием С. Суровкина и направился в сторону Калининского проспекта. Остальные подразделения пошли в противоположном направлении. Предстояло занять позиции на пересечениях Садового кольца с радиальными магистралями и проводить совместно с ГАИ досмотр всего идущего к центру Москвы и к Белому дому транспорта. Бронемашины двигались медленно, несколько машин заняли позиции на ближних к площади Маяковского перекрестках. Однако на въезде в тоннель у Калининского проспекта колонну БМП ждала преграда – поперек дороги были выставлены пустые троллейбусы. Бронетехника обошла их справа, игнорируя собравшуюся на всех тротуарах толпу возбужденных людей. Однако при выезде из тоннеля баррикада из пустых троллейбусов полностью преграждала путь. Прочно была заблокирована теперь и дорога назад. На появившиеся из тоннеля первые бронемашины обрушился град камней, кто-то бросил бутылку с зажигательной смесью. Но в БМП был немалый боезапас, и в случае его взрыва последствия могли быть очень тяжелыми. Суровкин доложил об обстановке командиру полка и приказал затем своим машинам прорвать баррикаду и двигаться вперед. Но несколько москвичей попытались остановить боевую колонну, спрыгнув для этого на БМП, чтобы прикрыть брезентом смотровые щели. Все это в конечном счете и привело к трагедии. Двое москвичей были задавлены, один погиб от рикошетной пули. Несколько человек из толпы были ранены. Возбуждение москвичей было понятно. Именно в эту ночь все ждали штурма Белого дома, и штаб его обороны решил защищать резиденцию российского руководства также и на «дальних» подступах. Но были понятны и действия экипажей БМП, которые выполняли приказ и были вынуждены прибегать даже к предупредительным выстрелам. В акте проведенной позднее военно-уставной экспертизы говорилось: «Офицеры и личный состав действовали в соответствии с ранее разработанными планами, приказами и распоряжениями своих командиров и старших начальников». Примерно то же говорилось и в заключении российской прокуратуры: «Когда колонна БМП, вышедшая на патрулирование, встретила на своем пути баррикады и подверглась нападению гражданских лиц, это расценивалось военнослужащими как попытка захвата боевой техники, оружия и боеприпасов. Когда же были подожжены блокированные в тоннеле боевые машины с находившимися в них боекомплектами снарядов и патронов, а жизнь военнослужащих подверглась непосредственной опасности, применение ими оружия являлось способом защиты, соответствующим характеру и степени опасности нападения». Однако и в действиях гражданских лиц Прокуратура России не нашла состава преступления: «они вышли на защиту конституционного строя, выполняя свой гражданский долг по ликвидации опасности, угрожавшей законно избранным органам власти».

Приказа на штурм Белого дома в ночь на 21 августа так и не поступило, а утром, подчиняясь совсем другому приказу, войска начали покидать улицы Москвы. Среди множества факторов, которые удержали членов ГКЧП В. Крючкова, Г. Янаева и Д. Язова от попытки провести штурм Белого дома, была, по их собственному признанию, и трагедия, о которой говорилось выше.

24 августа в Москве прошли торжественные похороны Д. Комаря, В. Усова и И. Кричевского. В траурной процессии, прошедшей по улицам Москвы, приняли участие сотни тысяч человек. На траурном митинге выступали Борис Ельцин, руководители Российской Федерации, мэрии Москвы, общественные деятели. Михаил Горбачев воздержался от непосредственного участия в этих похоронах. Но он издал указ о присвоении трем погибшим москвичам звания Героя Советского Союза. В истории этого почетного звания и в истории СССР это был последний такой указ. Позднее он был высечен золотом на могильном граните.

Смерть министра

Борис Карлович Пуго был назначен на пост министра внутренних дел СССР в декабре 1990 г. в возрасте 53 лет. Вскоре ему было присвоено звание генерал-полковника. Михаил Горбачев не скрывал, проводя эти назначения, что для него были очень важны не только личные и деловые качества Б. Пуго, но и его латышское происхождение. Отец Б. Пуго, Карл Пуго, служил в 1918 г. в частях «красных» латышских стрелков, был подпольщиком в «белой» Латвии, в 30-е гг. работал в Москве в НКВД, в конце 40-х гг. был избран первым секретарем Рижского горкома партии. По такому же пути пошел и Борис Пуго: первый секретарь латвийского комсомола, секретарь ЦК ВЛКСМ, председатель КГБ Латвии, первый секретарь ЦК Компартии Латвии. До появления в кабинете министра внутренних дел СССР Б. Пуго в течение трех лет был Председателем Центральной контрольной комиссии КПСС. Лично я познакомился с Б.К. Пуго еще летом 1989 г., когда мне было поручено возглавить одну из следственных комиссий Съезда народных депутатов СССР по проблемам коррупции. Пуго производил впечатление человека чрезвычайно пунктуального и порядочного, но несколько нервного и крайне чуткого к умалению роли тех органов партийной власти, которые он представлял. В это время уже мало кто боялся партийных взысканий и исключений из партии, а оскорбления в адрес «партократов» звучали со страниц печати даже чаще, чем в адрес «тупых генералов».

В 1991 г. сам ход событий толкал такого человека, как Пуго, к протесту и к оппозиции в том числе и по отношению к М. Горбачеву. Это было видно и по немногим выступлениям Пуго в Верховном Совете. Преступность в стране быстро росла, но главное внимание и силы МВД расходовались на предупреждение межнациональных конфликтов, забастовок и несанкционированных демонстраций. В самом начале августа Б. Пуго ушел в отпуск и улетел в Крым в один из санаториев. Еще утром 18 августа он прогуливался по берегу Черного моря, беседуя с Евгением Примаковым, но вечером того же дня он вернулся в Москву и без колебаний вошел в состав ГКЧП, хотя и не был здесь ведущей фигурой. 19 августа мы видели и слышали Пуго на пресс-конференции ГКЧП.

Поражение ГКЧП определилось уже днем 21 августа, и Прокуратура Российской Федерации объявила, что все участники ГКЧП будут привлечены к самой строгой ответственности. Вернувшись вечером к себе домой, Б. Пуго обнаружил, что все телефоны правительственной связи у него отключены. Он поднялся с женой Валентиной Ивановной в квартиру к сыну Вадиму, семья которого жила в том же доме по улице Рылеева, но выше этажом. Вадим Пуго, инженер по специальности, работал в разведке – в Первом главном управлении КГБ. Разговор был невеселый: фактически Б. Пуго прощался с сыном и невесткой, но речь шла пока что о неизбежном аресте. Но еще раньше Валентина Ивановна спрашивала мужа, где у них дома спрятано оружие, – она ни минуты не будет жить без него. Никто не знает, о чем говорили супруги Пуго в эту ночь. Для человека с такой биографией, как у Пуго, перспектива оказаться на скамье подсудимых и в тюрьме была невыносимой. Лучше уж смерть. Утром 22 августа в 9 часов Борис Карлович позвонил в МВД своим заместителям и спросил, как идут дела. На вопрос, будет ли министр сегодня на службе, Пуго ответил вопросом: а зачем? Прощаясь, он просил передать привет своему первому заместителю генералу Борису Громову. Очень скоро по тому же городскому телефону Пуго позвонили из российских спецслужб – нельзя ли с ним встретиться? Его разыскивали генералы из окружения Ельцина: Виктор Баранников, Виктор Ерин и Виктор Иваненко. Пуго ответил: «Приезжайте ко мне».

Дверь приехавшей группе открыл больной старик – тесть Б. Пуго. «У нас несчастье, – сказал он. – Проходите». Министр лежал в верхней одежде на своей кровати, из его виска шла кровь. У другой кровати сидела его жена. У нее было пулевое ранение также на голове, но она была еще жива, – умерла в больнице, не приходя в сознание. Предсмертные записки они оставили оба. Борис Пуго просил прощения у родных. «Я излишне доверился людям, – писал он. – Я честно прожил всю жизнь». Валентина Ивановна написала еще короче: «Я не могу больше жить. Не осуждайте нас. Позаботьтесь о дедушке. Мама». Следствие констатировало самоубийство. Похороны супругов Пуго прошли в Москве через два дня почти незаметно. Попрощаться с ними к моргу больницы приехали лишь несколько ветеранов, даже гробы было нести некому. Не было и никаких официальных соболезнований и некрологов.

Смерть маршала

В день похорон Б.К. Пуго и его жены, в субботу, 24 августа, в своем служебном кабинете в доме № 1 Московского Кремля покончил с собой 68-летний Сергей Федорович Ахромеев, маршал и Герой Советского Союза, занимавший тогда пост помощника Президента СССР по военным делам. У Ахромеева не было под рукой оружия, но он уже не мог и не хотел ждать. Он повесился, использовав скрученную вдвое нейлоновую веревку от занавесей, один конец которой он прикрепил к массивной медной ручке высокой кремлевской оконной рамы. В субботу в приемной маршала не было секретаря, и его тело обнаружил только поздно вечером офицер из кремлевской комендатуры, который должен был обойти все вверенные ему помещения. Покойный был в полной военной форме со знаками отличия. Были немедленно вызваны следователи из военной прокуратуры с видеокамерой. В кабинете не было беспорядка, сейфы были закрыты. На столе маршала лежало шесть записок, написанных от руки. Две из них – для родных и близких. Одна из записок была адресована армейским коллегам с просьбой помочь семье и родным в организации похорон. Еще одна записка – с просьбой отдать долги в кремлевской столовой, и деньги лежали рядом. Отдельно лежала записка с объяснением его поступка. «Я не могу жить, когда моя Родина погибает и разрушается все то, что я считал смыслом моей жизни. Мой возраст и вся моя жизнь дают мне право уйти. Я боролся до последнего».

Ахромеев не был членом ГКЧП, он узнал о создании этого комитета лишь утром 19 августа, когда находился с женой Тамарой Васильевной и внуками на отдыхе в Сочи. Но он решил вернуться в Москву, оставив родных в санатории. В Кремле маршал был уже вечером 19 августа, и в 22 часа он встретился с вице-президентом Г. Янаевым. Ахромеев сказал, что он поддерживает Обращение ГКЧП и готов помогать. Ночь он провел на своей даче, где жила его младшая дочь со своей семьей. Весь день 20 августа Ахромеев работал в Кремле и в здании Министерства обороны, собирая информацию о военно-политической обстановке в стране. Ночевал он в своем кабинете – на раскладушке. Отсюда он звонил своим дочерям и жене в Сочи.

Поражение ГКЧП определилось 21 августа, но Ахромеев понял это еще раньше. 22 августа он узнал о возвращении Горбачева, об аресте министра обороны Д. Язова. С Горбачевым Ахромеев не встречался. Он начал готовить свое письмо Горбачеву, а также текст выступления на сессии Верховного Совета, которая была намечена на 26 августа. В его записной книжке, которую потом отдали родным, было на этот счет много записей. «Почему я приехал в Москву из Сочи? Никто меня не вызывал. Я был уверен, что эта авантюра потерпит поражение, а приехав в Москву, лично убедился в этом. Но с 1990 г. наша страна идет к гибели. Горбачев дорог, но Отечество дороже! Пусть в истории хоть останется след – против гибели такого великого государства протестовали!» По свидетельству дочерей маршала Натальи и Татьяны, вечером 23 августа их отец не выглядел подавленным. Все собрались за ужином, купили большую дыню, обсуждали последние события. Маршал отправился в Кремль в 9 часов утра, обещал вечером погулять с внучками. Уже из Кремля говорил с Татьяной о встрече матери, она возвращалась в Москву в 3 часа дня. Но уже через час после этого разговора Ахромеев был мертв. Как можно судить по запискам, маршал думал о самоубийстве уже 23 августа, но были какие-то колебания. Но именно вечером 23 августа Б. Ельцин подписал в присутствии Горбачева указ о приостановлении деятельности КПСС в Российской Федерации. Поздно вечером в этот же день и в ночь на 24 августа происходил захват манифестантами зданий ЦК КПСС на Старой площади. Эпизоды этих событий можно было видеть по телевидению, а Ахромеев мог знать и больше. Некоторые из друзей Сергея Федоровича считали, что именно запрет КПСС и поведение Горбачева стали последней каплей – слишком необычным для военного был избранный им способ самоубийства.

Маршал Ахромеев был достойным военачальником и пользовался большим уважением в армии и в партии. Он начал войну в 1941 г. помощником командира взвода морской пехоты, а завершил ее командиром батальона. В 1979 – 1988 гг. он был первым заместителем начальника, а потом и начальником Генерального штаба и первым заместителем министра обороны СССР. Он руководил планированием военных операций в Афганистане на всех этапах, включая и вывод войск. На переговорах о сокращении вооружений Ахромеев был главным экспертом, и Горбачев признавал, что без Ахромеева эти переговоры были бы менее успешными. Маршал тяжело переживал ту антиармейскую кампанию, которую вела значительная часть прессы в 1989 – 1990 гг., не встречая противодействия у Горбачева. Ахромеев часто выступал по этому поводу на заседаниях Съезда народных депутатов и Верховного Совета СССР. Несколько раз и я беседовал с Ахромеевым на эти темы в его кабинете. Маршал был обескуражен поведением Президента СССР, который перестал давать своему советнику и помощнику какие-либо поручения и постоянно откладывал решение ряда важных армейских проблем, которые Ахромеев считал неотложными. В конце концов Ахромеев подал еще в июне 1991 г. прошение об отставке, но Горбачев медлил и с решением этого вопроса. В своем кабинете Ахромеев давал волю эмоциям, которые в другой обстановке он сдерживал.

О самоубийстве маршала телевидение сообщило вечером 25 августа. Немного подробнее сообщалось уже в газетах 26 августа, но со ссылкой на Генеральную прокуратуру СССР. В коротком извещении говорилось, что идет следствие. Никакого некролога не было и после 26 августа. Ни президент страны, ни новый министр обороны СССР маршал авиации Евгений Шапошников не выразили по поводу смерти Ахромеева никаких публичных соболезнований. Наибольшее внимание к судьбе маршала проявил американский адмирал Уильям Д. Кроув (У. Крау), который во времена Р. Рейгана занимал пост председателя Комитета начальников штабов США, – в Америке это высший пост для профессиональных военных. У. Кроув провел много времени с Ахромеевым на разного рода переговорах по военным вопросам и проникся к нему глубоким уважением. Адмирал несколько раз пытался дозвониться до родных Ахромеева в Москву, но неудачно. В конце концов он попросил знакомых ему американских журналистов в Москве разыскать в советской столице жену и дочерей покойного маршала и выразить им соболезнование. Он попросил также возложить от его имени венок на могилу своего коллеги. Именно адмирал У. Кроув написал первый большой некролог, посвященный памяти маршала С.Ф. Ахромеева и опубликованный в сентябре 1991 г. в американском журнале «Тайм». «Маршал Сергей Ахромеев, – писал адмирал из США, – был моим другом. Его самоубийство – это трагедия, отражающая конвульсии, которые сотрясают Советский Союз. Он был коммунистом, патриотом и солдатом. И я полагаю, что именно так сказал бы он о себе сам. При всем своем великом патриотизме и преданности партии Ахромеев был современным человеком, который понимал, что многое в его стране было ошибкой и многое должно быть изменено, если Советский Союз намерен и впредь оставаться великой державой. Он прилагал большие усилия, чтобы снизить напряженность между вооруженными силами наших двух стран. В 1987 г. маршал Ахромеев впервые посетил Вашингтон. Он приехал вместе с Горбачевым на подписание Договора об уничтожении ракет средней и меньшей дальности. Я пригласил его в Пентагон. Когда спустя два дня он приехал на завтрак, он был один. Начальник советского Генерального штаба вступил в лагерь противника без охраны и свиты помощников. Это была впечатляющая демонстрация уверенности в себе. В 1989 г. он сказал мне, что недооценил глубину неудовлетворенности в его стране. Несмотря на его желание перемен, он не предвидел, куда приведут реформы в будущем. Год назад мы опять встретились в Москве. «Не вы разрушили Коммунистическую партию, – сказал он мне. – Это сделали мы сами. И пока это происходило, мое сердце разрывалось тысячу раз в день. Испытываешь гнетущее чувство, когда тебе говорят, что все, ради чего ты работал и боролся 50 лет, неверно», – продолжал он. Он был предан идеалам коммунизма и очень гордился тем, что все, что у него было, ненамного превосходило то, что он носил на себе. Его узкие представления о капитализме были причиной нашего самого жаркого спора. В конце концов, он не смог примирить свои противоречивые убеждения с тем, что захлестывало его. Это не умаляет его вклада в контроль за вооружениями, в создание более конструктивных советско-американских отношений и в уменьшение напряженности, сковывавшей наши страны 45 лет. Это был человек чести». Статья в «Тайм» сопровождалась фотографией – маршал Ахромеев и адмирал Кроув стоят рядом на военных учениях, наблюдая за воздушным десантом. Это были самые масштабные военные учения в 80-е гг., которые проводились в США с 6 по 10 июля 1988 г. и охватывали территорию нескольких штатов: Северной Каролины, Техаса, Южной Дакоты. Были показаны действия крупных подразделений сухопутных войск, ВВС и ВМС США и их взаимодействие. Как профессиональный военный С. Ахромеев был восхищен, но как патриот удручен. В Советском Союзе он уже не мог показать американским профессионалам подобной картины. В нашей армии уже начался процесс глубокой «перестройки». Для военной организации, для оборонной промышленности и для всей экономики она обернулась не прогрессом, а деградацией. Об этом, хотя и не полностью, Ахромеев успел написать в 1991 г. небольшую книгу, совместно со своим другом дипломатом Георгием Корниенко. Их книга «Глазами маршала и дипломата» вышла в свет в 1992 г., и на титульном листе имя маршала было обведено траурной рамкой.

Самоубийство в Плотниковом переулке

Рано утром 26 августа 1991 г. на тротуаре недалеко от одного из подъездов элитного дома № 13 в Плотниковом переулке, в котором жили только самые ответственные работники ЦК КПСС и некоторые министры, было обнаружено тело Николая Ефимовича Кручины, члена ЦК КПСС и управляющего делами ЦК КПСС, человека, чья близость к Михаилу Горбачеву не была для многих из нас секретом. Квартира Н. Кручины находилась в этом же доме – на пятом этаже. 63-летний Н. Кручина был мертв, и первый же осмотр тела и кабинета покойного показывал, что он решил добровольно уйти из жизни. Его жена и младший сын находились еще в квартире в своих спальнях, и все то, что им сообщили в 6 часов утра, было для них страшной неожиданностью. Когда они ложились спать, их муж и отец находился еще в своем кабинете. У него было слишком много дел, и в последние дни он почти не спал. Были почти сразу обнаружены и две предсмертные записки Н. Кручины. Одна из них лежала на журнальном столике в холле квартиры. Другая, более подробная, находилась при умершем, и ее обнаружили при осмотре тела в больнице. «Я не предатель и не заговорщик, – писал Н. Кручина, – но я боюсь...» Он заявлял также о своей преданности Горбачеву. Его совесть чиста, и он просит сообщить об этом народу. Он сожалел лишь о том, что подписал распоряжение «об охране этих секретарей». Он имел в виду, вероятнее всего, некоторых членов ГКЧП. Управление делами ЦК КПСС взяло под свою опеку часть членов и структур ГКЧП, для других в этом не было необходимости. 18 и 19 августа Н.Е. Кручина находился на работе, а не в отпуске.

Самоубийство Н.Е. Кручины вызвало позднее множество домыслов. Был отснят даже плохой детективный фильм, в котором сюжет завязан на убийстве главного хозяйственника и финансиста КПСС с целью укрыть секреты и «золото партии». Человека с похожим именем выбрасывают из окна дома ЦК, но на девятом этаже. Впрочем, сходные версии возникали и у следствия, начатого в день самоубийства, – с учетом положения и возможностей Н. Кручины. Под его контролем находились все счета КПСС в Советском Союзе и за границей. Поэтому, в отличие от случаев с Б. Пуго и С. Ахромеевым, все помещения, в которых жил, отдыхал и работал Н. Кручина, были тщательно обысканы. Квартира в Плотниковом переулке была подвергнута особенно внимательному досмотру. Обыск проводила бригада криминалистов под руководством трех следователей по особо важным делам из Прокуратуры СССР и в присутствии прокурора Ленинского района Москвы. Однако никаких следов пребывания в квартире Н. Кручины посторонних лиц не было обнаружено. Не было здесь и следов уничтожения каких-либо бумаг или документов. Напротив, стало ясно, что после 19 августа Николай Ефимович перенес к себе на квартиру многие из бумаг, которые должны были храниться в служебных сейфах на Старой площади. Но все эти папки с бумагами были в порядке, с соответствующими надписями на обложках и с подлинными подписями самых высоких лиц. Эти материалы были изъяты с составлением соответствующих протоколов. В меньшем порядке был кабинет Н. Кручины в ЦК КПСС. Еще вечером 23 августа вернувшийся из Фороса М. Горбачев велел Кручине привести в порядок все дела и, в частности, немедленно выплатить заработную плату работникам партийного аппарата за 2 – 3 месяца и выдать им их трудовые книжки. Но Кручина не смог этого сделать, так как в тот же вечер большое 6-этажное здание Управления делами в комплексе зданий ЦК КПСС на Старой площади было захвачено «демократами». Еще 25 августа в этих зданиях проводились экскурсии для советских и западных корреспондентов. Им показали и кабинет Н.Е. Кручины. При этом журналистка из еженедельника «Союз» Ирина Краснопольская уселась в кресло управляющего делами и потребовала от сопровождавшего ее фотокорреспондента запечатлеть этот момент. Журналистка покопалась и в ящиках письменного стола Н. Кручины, перелистала его календарь с пометками, осмотрела комнату отдыха. Даже работники комендатуры здания, сопровождавшие экскурсантов, были шокированы. После самоубийства Н. Кручины его кабинет да и все другие главные кабинеты ЦК КПСС были опечатаны, в том числе и кабинет ушедшего в отставку Генерального секретаря ЦК КПСС – знаменитый кабинет № 6 на пятом этаже главного здания ЦК.

Хозяйство, которым ведал и которым распоряжался Н.Е. Кручина, было, конечно, огромным. Это были тысячи служебных и жилых зданий, сотни дачных комплексов, десятки тысяч машин, множество санаториев, домов отдыха, больниц. В партийном хозяйстве имелось около 200 издательств, в которых печатались книги, газеты, журналы. КПСС осуществляла немалую финансовую помощь многим зарубежным компартиям и оплачивала счета по множеству самых различных проектов. При этом финансовая деятельность партии строилась не только за счет членских взносов членов КПСС или продажи печатных изданий. Обо всем этом можно было бы говорить и писать очень много. У Кручины имелись поэтому многие основания ждать неприятных допросов, и не только по делу о ГКЧП. И тем не менее личная репутация Н.Е. Кручины считалась в ЦК КПСС безупречной. Управление делами ЦК КПСС пользовалось дурной славой в годы «застоя», когда во главе него стоял Георгий Павлов. Вместе с министром внутренних дел Н.А. Щелоковым, заведующим Общим отделом ЦК КПСС К.М. Боголюбовым и некоторыми другими крайне влиятельными лицами Г.С. Павлов входил в некий «узкий рабочий кабинет» Леонида Брежнева, который помогал ему держать в своих руках самые важные нити партийной и государственной власти. Даже при своем слабом интеллекте и плохом здоровье Брежнев не был марионеткой. Неудивительно, что Юрий Андропов, придя к власти, почти немедленно разрушил этот «рабочий кабинет». Павлов был отправлен на пенсию, а управляющим делами был назначен Н.Е. Кручина. В прошлом он возглавлял много лет Целиноградский обком КПСС в Казахстане, а с 1978 г. он стал первым заместителем заведующего Сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС, т.е. работал здесь под руководством секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева. Кручина почти ничего не решал самостоятельно. Он подчинялся только решениям Политбюро и Секретариата ЦК КПСС, а также указаниям генсека. Об этом говорил на поминках Николая Кручины и Эдуард Шеварднадзе, семья которого жила в том же доме в Плотниковом переулке, в соседней квартире. «Он был человеком слова, – сказал бывший министр иностранных дел СССР. – Когда он был назначен управляющим делами, я, будучи членом Политбюро, всегда был спокоен: там оборот средств очень большой, но и сидит человек очень порядочный».

Жертв ГКЧП было, к счастью, немного, но они оказались символичными. Н. Кручина представлял партию, С. Ахромеев – армию, Б. Пуго – КГБ и МВД. Молодые москвичи, которых хоронили 24 августа, а их было также трое, представляли новую российскую демократию. Она пришла к нам со множеством недостатков, пороков и ошибок, но она не разделила все же общество на «белых» и «красных». На торжественных приемах в Кремле по случаю разных памятных дат мы могли видеть в последние годы не только Горбачева и Ельцина, но и многих других упомянутых в данной главе партийных, советских и военных лидеров: Д. Язова, А. Лукьянова, В. Крючкова, В. Варенникова. Некоторые из них ушли на пенсию, но не ушли из политики. Работают губернаторами член ГКЧП Василий Стародубцев и бывший заместитель Б. Пуго генерал-полковник Борис Громов, который раньше был одним из ближайших соратников С. Ахромеева. Нашли себе работу в бизнесе бывший премьер В. Павлов и член Политбюро и ГКЧП О. Бакланов. Единственным военным, который был специальным указом Президента СССР лишен воинского звания генерал-лейтенанта, стал Юрий Плеханов – начальник службы охраны КГБ. Напротив, все военные, которые в августе 1991 г. поддерживали Б. Ельцина, были существенно повышены в званиях и должностях. Через 10 лет звание генерала было возвращено и Ю. Плеханову.

Всего через два месяца после крушения ГКЧП покончил самоубийством, также выбросившись из окна с восьмого этажа здания ЦК КПСС на улице Щусева, предшественник Н. Кручины 80-летний Георгий Павлов. Но это уже другая история.

Глава восьмая

АГОНИЯ

Августовский путч кончился провалом и поражением ГКЧП, и эти события предопределили кончину как КПСС, так и СССР. Но это поняли далеко не сразу и далеко не все участники событий. Многое прояснилось для них лишь в следующие три дня, которые оказались не менее важными для судеб страны, чем события 19 – 21 августа.

Три дня после ГКЧП

Самолет с Президентом СССР М.С. Горбачевым и его спутниками на борту приземлился в аэропорту Внуково-2 около 2 часов ночи 22 августа 1991 г. Охрана с трудом сдерживала людей, окружавших президента. Но в то самое время, когда Горбачев отвечал на вопросы журналистов, были арестованы по постановлению Прокуратуры Российской Федерации прилетевшие в Москву из Крыма министр обороны СССР Д. Язов и Председатель КГБ СССР В. Крючков. В этот же день были арестованы В. Павлов, Г. Янаев, В. Стародубцев и В. Варенников. Немного позже были арестованы О. Бакланов, О. Шенин, В. Болдин. Еще через несколько дней был арестован и А. Лукьянов.

Одной из первых фраз Горбачева в аэропорту были слова: «Я вернулся в другую страну». Но и он не сразу понял, насколько сильно изменились всего за несколько дней Москва, Россия и весь Союз. Реальная власть в Москве оказалась в руках Президента Российской Федерации, и Ельцин не был намерен ее с кем-либо делить. Возвращение в столицу «спасенного» Ельциным Президента СССР вызвало волну интереса и симпатий к Горбачеву, который был не только унижен «гэкачепистами», но находился, как казалось многим, в смертельной опасности. Энтузиазм и приветствия людей, встречавших Горбачева в аэропорту, были искренними, но недолгими.

После короткого отдыха Горбачев прибыл в Кремль. Его встречали комендант Кремля, охрана, помощники и советники, работники канцелярии, некоторые из сотрудников Верховного Совета СССР. Когда Горбачев был избран на Третьем съезде народных депутатов СССР Президентом СССР, он не стал, да и не мог создавать какой-то собственный аппарат управления, подобный той Администрации Президента, какую позднее создал Борис Ельцин. Реальное управление страной и в 1990 – 1991 гг. осуществлялось через аппараты Совета Министров и министерств, через аппарат ЦК КПСС, а также через КГБ СССР и Министерство обороны СССР. Но теперь, после путча, аппарат КПСС был парализован, не работал и Кабинет министров СССР. Практически бездействовали КГБ СССР, Генеральная прокуратура, Верховный суд СССР, другие органы союзной власти. Надо было создавать какой-то новый центр управления, и Горбачев начал, естественно, с силовых министерств. Указом Президента СССР министром обороны Союза был назначен генерал армии Михаил Моисеев, недавний начальник Генерального штаба. Председателем КГБ был назначен генерал-лейтенант Леонид Шебаршин, начальник 1-го Главного управления КГБ (внешняя разведка). Горбачев хотел в тот же день назначить и нового премьера, так как Кабинет министров СССР полностью ушел в отставку. Однако помощники уговорили Горбачева подождать несколько дней – до сессии Верховного Совета СССР, намеченной на 26 августа. Было поэтому решено поручить временное исполнение обязанностей премьера СССР Ивану Силаеву, который возглавлял Совет Министров Российской Федерации.

Уже днем 22 августа начались манифестации на Красной площади, все больше и больше москвичей собиралось на Старой площади у зданий ЦК КПСС и на площади Дзержинского – у зданий КГБ СССР. Но особенно большой митинг «победителей» состоялся возле Белого дома, куда прибывали на свою чрезвычайную сессию народные депутаты РСФСР. Героем дня был, конечно же, Борис Ельцин, появление которого сопровождалось бурей приветствий. Из деятелей союзного руководства здесь находилось всего несколько человек, включая А.Н. Яковлева, который занимал до событий 19 августа пост советника Президента СССР, но теперь заявил о своем разрыве с КПСС. Горбачев у Белого дома в этот день не появлялся. Он выступил с коротким заявлением по телевидению в программе «Время», а затем провел большую пресс-конференцию для советских, российских и иностранных журналистов, эта пресс-конференция также была показана по телевидению.

Главной темой пресс-конференции Горбачева, которой руководил его пресс-секретарь Виталий Игнатенко, стало трехдневное заточение Президента СССР в Форосе. Игнатенко отдавал предпочтение иностранным журналистам. Все отметили и тот странный факт, что пресс-секретарь президента не дал возможности задать свой вопрос Горбачеву ни одному из журналистов, которые представляли запрещенные 19 августа советские и российские издания. Этот запрет был отменен 22 августа, но неугодные ГКЧП газеты вышли в свет только 24 августа. К тому же Горбачев отвечал не на все вопросы. «Всего я вам не скажу, – заметил президент и, помолчав, добавил: – Всего я вам никогда не скажу». Горбачев повторил свои недавние слова о том, что он вернулся из Фороса в другую страну, добавив, что он вернулся в Москву и другим человеком. Но он не собирается пересматривать свои убеждения и останется приверженцем социалистического выбора. Горбачев резко критиковал лидеров ГКЧП, но он пытался взять под свою защиту деятельность КПСС и выразил свое неодобрение А.Н. Яковлеву, который сделал заявление о разрыве с Коммунистической партией. Горбачев заверил присутствующих в том, что он держит ситуацию в стране и в Москве «под контролем». Но все видели, однако, что это не так. Как вспоминал всего через год В. Игнатенко, «Михаил Горбачев своего ухода не предвидел и не предчувствовал. Он вообще считал себя всесильным и думал, что росчерком пера остановит любые события»[250]. Однако в августе 1991 г. события развивались совсем не так, как этого хотел Горбачев. К вечеру 22 августа основная часть манифестантов переместилась на Старую площадь и на Лубянскую площадь. Десятки тысяч человек расположились на траве у памятника Дзержинскому, на асфальте прямо на площади и на окрестных газонах. Люди были возбуждены, и недавние защитники Белого дома встали цепью. Они были готовы защитить от погрома здания КГБ. Леонид Шебаршин только что провел коллегию КГБ СССР, почти все работники центрального аппарата КГБ находились на своих рабочих местах, но что было делать – никто из них не знал. Перед фасадом здания «Лубянка-2» собралось не менее 20 тысяч человек, они выкрикивали лозунги и пели песни про Магадан, а также писали разного рода ругательства на цоколе здания. После 5 часов вечера была сделана первая попытка свалить «железного Феликса» с пьедестала с помощью металлических тросов. Это вызвало беспокойство в мэрии Москвы. Срочно прибывший на площадь вице-мэр Сергей Станкевич объяснил манифестантам, что при падении многотонного памятника могут быть разрушены не только проходящие здесь коммуникации, но и тоннель метро. «Моссовет принял сегодня решение демонтировать всех этих идолов. Мы это сделаем...» – «Сейчас, Сейчас!!» – кричала толпа. Уже после девяти часов вечера под залпы праздничного вечернего салюта на площадь Дзержинского подошли три автокрана и платформа-тягач. Леонид Шебаршин наблюдал за всем этим из окна своего кабинета в здании КГБ. Позднее он вспоминал: «Тем временем два мощных автокрана примериваются к чугунному монументу. На плечах Дзержинского сидит добровольный палач, обматывающий шею и торс первого чекиста железным канатом. Палач распрямляется, подтягивает свалившиеся штаны и делает жест рукой: «Готово! Можно вешать!» Скорее всего какой-то монтажник. Заставляю себя смотреть. Эту чашу надо испить до дна. Испытываю ли я горе? Нет. Все закономерно – расплата за близорукость, за всесилие и корыстность вождей, за нашу баранью бездумную натуру. Конец одной эпохи, начало другой, скрип колеса истории... Краны взревели, радостно зашумела толпа, вспыхнули сотни блицев. Железный Феликс, крепко схваченный удавкой за шею, повис над площадью, а под чугунной шинелью обозначилась смертная судорога чугунных ног. Не за то дело отдали первую, земную жизнь, Феликс Эдмундович? Посмертно ответили за прегрешения потомков?»[251]. К полуночи памятник был уже увезен, но митинг продолжался. Выступивший перед толпой Мстислав Ростропович предложил установить здесь памятник Александру Солженицыну.

Л. Шебаршин и М. Моисеев пробыли на своих постах только сутки. Назначение Горбачевым новых силовых министров вызвало возмущение Ельцина. Он позвонил Президенту СССР в ночь на 23 августа и потребовал отменить принятые указы. «Моисеев участвовал в путче, а Шебаршин – это человек Крючкова», – заявил Ельцин. Но Горбачев отказался; его указы уже переданы в телевизионных новостях и будут опубликованы в утренних газетах. Рано утром 23 августа Ельцин приехал в Кремль к Горбачеву. Это была их первая встреча после попытки путча, и она была далеко не дружеской. Ельцин в предельно резкой форме потребовал от Президента СССР производить любые кадровые изменения только по согласованию с российским президентом. Горбачев обещал «подумать» по поводу отмены своих указов. Но Ельцин весьма грубо заявил, что он не уйдет из кабинета Президента СССР, пока Моисеев и Шебаршин не будут смещены. Ельцин тут же продиктовал Горбачеву и кандидатуры новых «силовых» министров и министра иностранных дел Союза. Министром обороны СССР должен стать Евгений Шапошников – маршал авиации, отказавшийся 19 августа 1991 г. подчиняться приказам Д. Язова. Председателем КГБ СССР должен стать Вадим Бакатин, в недавнем прошлом человек из ближайшего окружения самого Горбачева. В июне 1991 г. В. Бакатин был одним из соперников Ельцина на выборах Президента РСФСР, но в августе он безоговорочно поддержал не ГКЧП, а Ельцина. Новым министром внутренних дел СССР Ельцин предложил назначить генерала армии Виктора Баранникова, который уже исполнял обязанности министра внутренних дел РСФСР и считался доверенным лицом Ельцина. Министром иностранных дел СССР должен быть назначен Борис Панкин, журналист по профессии, который в 1991 г. был послом СССР в Чехословакии. Панкин оказался единственным из послов СССР, который отказался 19 и 20 августа передать документы ГКЧП главе государства, в котором он был аккредитован. Хотя президент Чехословакии Вацлав Гавел очень хотел узнать подробности событий в Москве от советского посла, Б. Панкин сумел уклониться от официальных встреч с В. Гавелом, дождавшись краха ГКЧП. Горбачев был вынужден подчиниться ультиматуму Ельцина.

В своих мемуарах М. Горбачев пытался представить свои указы и назначения результатом собственных решений. Однако из воспоминаний В. Бакатина, срочно вызванного в Кремль утром 23 августа, мы можем узнать, что вместе с Горбачевым в его кремлевском кабинете сидел и Ельцин и что именно Ельцин продиктовал содержание нового указа – не только назначить нового председателя КГБ, но и поручить ему провести коренную реорганизацию Комитета государственной безопасности[252]. Б. Ельцин также писал в своих воспоминаниях, что он сразу же начал разговор с Горбачевым тоном приказа, желая ясно дать понять Президенту СССР, что отныне характер их отношений полностью изменился. «Горбачев внимательно посмотрел на меня, – свидетельствовал Ельцин. – Это был взгляд зажатого в угол человека. Но другого выхода у меня не было. От жесткой последовательности моей позиции зависело все»[253]. Режим двоевластия кончился, хотя Горбачеву понадобилось еще много недель, чтобы понять это в полном объеме.

Утром 23 августа Михаил Горбачев был приглашен Б. Ельциным и Р. Хасбулатовым в Белый дом на шедшую здесь уже второй день внеочередную сессию Верховного Совета РСФСР. Когда Горбачев подъехал к Белому дому, у входа его встретила толпа, настроенная явно недоброжелательно. Раздавались громкие возгласы: «В отставку! В отставку!» Горбачеву была предоставлена трибуна для выступления, и его встреча с народными депутатами России транслировалась по телевидению в прямом эфире. Эта передача оставила у большинства граждан страны тягостное впечатление, хотя и по разным причинам. Речь Горбачева была не слишком связной, она часто прерывалась, а вскоре превратилась в унизительный допрос, руководимый лично Ельциным. Сначала Ельцин попытался вынудить Горбачева публично утвердить все указы, которые были подписаны Президентом России 19 – 21 августа, в которых тот брал на себя функции союзного президента. Но Горбачев еще не успел все эти указы даже прочесть. «Борис Николаевич, – взмолился он, – мы же не договаривались все сразу выдавать, все секреты». «Это не секрет, – возразил Ельцин, – это серьезно. Специально подготовлен целый блок, Михаил Сергеевич, – «Указы и постановления, принятые в осажденном Доме Советов». Так и называется. Мы вам вручаем!» (Бурные аплодисменты, шум, свист, выкрики, смех в зале.)»[254]. Затем Ельцин вручил Горбачеву текст какой-то стенограммы и заставил Президента СССР зачитать этот текст всему залу, объявив, что это протокол заседания Кабинета министров СССР с объявлением поддержки ГКЧП. Между тем заседание Кабинета министров СССР 19 августа проходило в неполном составе, это заседание не стенографировалось, и правительство не принимало никаких решений в поддержку ГКЧП, хотя и приняло к сведению информацию премьера В. Павлова о введении в стране чрезвычайного положения. Вероятно, это была запись одного из министров. Через несколько минут Ельцин снова прервал Горбачева и обратился к депутатам Верховного Совета: «Товарищи, для разрядки. Разрешите подписать указ о приостановлении деятельности Российской компартии...» (В зале овация, выкрики «Браво!», «Ура!».) Горбачев только испуганно восклицал: «Борис Николаевич... Борис Николаевич». Но Ельцин, явно куражась, громко произнес: «Я подписываю. Указ подписан». В зале снова звучали крики «Ура!» и «Браво!». Горбачев пытался возражать: «Я не знаю, что там написано и как он называется. Если так, как сказал Борис Николаевич, то Верховный Совет, который столько сделал, в этом случае вряд ли должен поддержать президента Бориса Николаевича, которого я уважаю и об этом (выкрики из зала)... Одну минуточку, не вся Компартия России участвовала, коммунисты России участвовали в заговоре и его поддерживали (выкрики из зала). Поэтому, если установлено, что Российский комитет и какие-то комитеты в областях солидаризовались с этим комитетом, то я такой бы указ поддержал. Запрещать компартию – это, я вам скажу, будет ошибкой со стороны такого демократичного и Верховного Совета, и Президента России. Поэтому – точно ли назван указ?» – Б.Н. Ельцин: «Михаил Сергеевич, не о запрещении, а о приостановлении деятельности Российской компартии до выяснения судебными органами ее причастности ко всем этим событиям. Это совершенно законно». – М.С. Горбачев: «Это уже другое дело. (Аплодисменты, бурные аплодисменты.)»[255]. Горбачев сошел с трибуны растерянным или даже поверженным. Через несколько минут Ельцин пригласил Горбачева в свой кабинет. Это была встреча с глазу на глаз, но Горбачев не мог забыть о ней и через десять лет. «Ну знаете, – говорил экс-президент в одном из интервью в 2001 г., – это как пойманную мышку кот гоняет: намял ей бока, уже с нее течет, а он все не хочет съедать, а хочет поиздеваться. Это он делал. Делал». Одна из газет писала, что после встречи с Ельциным мы увидели совсем нового Горбачева: он выглядел как собака, которая покорно плетется за отхлеставшим ее хозяином. Горбачев был публично и сознательно унижен, и Ельцин явно наслаждался этим. Западные газеты вышли на следующий день с ироническими комментариями и карикатурами. На одной из них громадный Ельцин протягивает руку крошечному Горбачеву.

Итальянский журналист Джульетто Кьеза, который много писал о Горбачеве и симпатизировал ему, так описывал события в зале заседаний Верховного Совета РСФСР: «Полтора часа очень жесткого и вызывающего сожаление противостояния показались в большей степени процессом против законного президента, чем его возвращением к власти. Горбачев сделал все, чтобы показать существование тандема Горбачев – Ельцин, но Борис Николаевич буквально поджигает почву под его ногами при каждом шаге, начиная с первых ответов Горбачева на вопросы депутатов. Но это было только началом невероятного, небывалого зрелища, которое всем следовало бы хорошенько осмыслить. «Не думаете ли вы, – напирает один из депутатов, – что социализм необходимо в СССР запретить, а Коммунистическую партию распустить, поскольку это преступная организация?» Президент встает на дыбы: «Но ведь это вариант крестового похода... Социализм – это убеждение, а мы с вами провозгласили право на свободу мнений и плюрализм. Никто не имеет права поставить под сомнение эту свободу. Это было бы введением еще одной утопии и охотой за ведьмами». Он пытается сдержать себя: «В Коммунистической партии миллионы честных людей, которых нельзя объединить с путчистами». Но Ельцин подписывает указ о прекращении деятельности Компартии и объявляет о том, что здание Центрального Комитета КПСС опечатано. Призыв к «единству демократических сил», с которым Горбачев чуть ранее обратился к залу, и его предложение «не преподносить подарка консервативным силам» падают как в пустоту. Победители хотят получить все»[256].

После полудня 23 августа центр событий снова переместился на Старую площадь, где возле зданий ЦК КПСС скопились огромные толпы людей. Еще 22 августа на заседаниях Верховного Совета СССР и Моссовета раздавались предложения запретить КПСС и конфисковать ее имущество. Наиболее радикальными были предложения мэра Москвы Гавриила Попова, который предлагал не только немедленно запретить КПСС и отнять у этой партии все здания и имущество, но и «выкорчевать все ядовитые побеги коммунизма». С этой целью он предлагал запретить издание всех коммунистических газет и журналов, и в первую очередь «Правды», «Советской России», «Рабочей трибуны». Это были не только слова. В тот же день Г. Попов издал распоряжение мэрии о национализации имущества Московского горкома партии, а также имущества райкомов партии в Москве. Возглавляемая Г. Поповым толпа воинственно настроенных людей вечером 22 августа собралась у здания горкома партии на Новой площади. В стеклянную вывеску горкома полетели камни. Для описи принадлежащего МГК имущества был вызван управляющий делами мэрии. Но в горкоме партии уже закончился рабочий день, работники аппарата ушли, и все помещения были заперты. Взламывать двери и сейфы организаторы этой акции все же не решились, ограничившись опечатыванием дверей у главного подъезда МГК. Не пострадали в этот вечер и здания ЦК КПСС, которые были расположены рядом, на Старой площади.

На следующий день, 23 августа, большинство работников аппарата ЦК КПСС и ЦК КП РСФСР вышли на работу. В своих кабинетах появились секретари ЦК КПСС: Валентин Фалин, Александр Дзасохов, Галина Семенова, Владимир Калашников. В здании Российской компартии работал Валентин Купцов, сменивший в июле И. Полозкова на посту первого секретаря ЦК КП РСФСР. Был здесь и первый секретарь Московского горкома КПСС Юрий Прокофьев, а также многие работники горкома партии; их собственное здание было опечатано. Еще вечером 22 августа Секретариат ЦК, собравшийся под руководством заместителя генсека В. Ивашко, но без О. Бакланова и О. Шенина, принял резолюцию с осуждением авантюры ГКЧП. Однако это запоздалое решение нигде не было опубликовано, так как все партийные газеты с 22 августа и по 4 сентября не выходили в свет. Ничего не сообщило о решении Секретариата ЦК КПСС и телевидение. Все ждали самого худшего. Ответственные работники аппарата просматривали документы в своих шкафах, столах и сейфах, уничтожая многие из них. Развязка приближалась. На Старой и Новой площадях собирались люди, настроенные явно враждебно. В Белом доме, где шло заседание Верховного Совета РСФСР, М. Горбачеву передали записку Геннадия Бурбулиса, написанную на каком-то клочке бумаги. В ней говорилось: «В ЦК КПСС идет форсированное уничтожение документов. Надо срочное распоряжение Генсека – временно приостановить деятельность здания ЦК КПСС. Лужков отключил электроэнергию. Силы для выполнения распоряжения Президента СССР – Генсека и Лужкова есть. Бурбулис». На этом же листке через весь текст Президент СССР и Генсек наложил размашистую резолюцию: «Согласен. М. Горбачев. 23 августа 1991 г.»[257]. Именно эта резолюция, а не указ Ельцина, в котором речь шла только о Компартии РСФСР, позволила начать разгром центральных органов КПСС. Еще в 3 часа дня органы КГБ и милиции, которые перешли теперь в подчинение В. Бакатину и В. Баранникову, завершили оцепление всех зданий ЦК КПСС, ЦК КП РСФСР, КПК, МГК, а также расположенных напротив зданий КГБ СССР. Но воинственная толпа увеличивалась, и это создавало, по мнению многих, опасность погромов. Между тем поведение толпы не было стихийным, и об этом с гордостью писал позднее в своих воспоминаниях Г. Попов. «Мы договорились с Бурбулисом, – свидетельствовал Г. Попов, – что он, как государственный секретарь, подпишет бумагу, разрешающую нам занять здания ЦК. Всей операцией руководили префект Центрального округа Александр Музыкантский, управляющий делами мэрии Василий Шахновский и депутат Моссовета майор Александр Соколов. Но ЦК – это гигантский узел связи со страной, комплекс подземных сооружений, все системы обороны, включая ядерную. Договорились с КГБ, что они останутся охранять подземный комплекс, а из здания уйдут. Далее надо было обеспечить безопасность уходящих из ЦК сотрудников. Конечно, они могли быть соучастниками путча, но это дело следствия и суда, никаких самосудов допустить нельзя. Но при этом нельзя допустить выноса каких-либо документов. Другими словами, обыск становился неизбежным. Я понимал историческое значение происходящего. Передо мной был телевизор: шел репортаж о встрече депутатов Верховного Совета России с Горбачевым. А сбоку стоял телефон, по которому поступала информация со Старой площади. Наконец каким-то усталым и будничным голосом мне сообщили: мы в здании ЦК. Охрана КГБ ушла. Персонал эвакуирован. Мы звоним из бывшей приемной Генерального секретаря ЦК КПСС. Свершилось. Я знал, что это удар. Изгнания из своих зданий КПСС уже не переживет»[258]. Гавриил Попов сравнивает захват зданий ЦК КПСС с взятием Зимнего дворца в 1917 г. «Дело сделано, – писал он. – Величайшее событие конца XX века свершилось. Эксперимент с государственным тоталитарным социализмом закончен. Я, как ученый-экономист, уже много лет назад пришел к выводу, что когда-то это обязательно произойдет. Но я не верил, что это произойдет при моей жизни и при моем участии. Но – произошло. Если я ничего больше не сделаю для России и ее народов, этот час взятия зданий ЦК оправдает, по крайней мере для меня самого, всю мою жизнь, все ее беды, ошибки, противоречия... Пусть я не состоялся как мэр. Но я состоялся как демократ»[259]. Историку трудно согласиться с подобного рода оценками, хотя какая-то доля истины в них, вероятно, есть.

Есть немало свидетельств об этом же «величайшем событии конца XX века» и с другой стороны. По внутренней линии связи всем сотрудникам аппарата ЦК КПСС было предложено покинуть здание. На все сборы отводилось 60 минут – от 16 до 17 часов. На многих этажах возникла неразбериха, а кое-где даже паника. Кто-то торопливо собирал в портфели и сумки наиболее ценные с материальной точки зрения вещи, кто-то продолжал сжигать бумаги, кто-то требовал подать к подъезду персональную машину. По свидетельству секретаря ЦК КПСС Валентина Фалина, он успел связаться с Горбачевым, который находился в Белом доме, чтобы узнать, согласована ли с ним вся эта акция. Горбачев ответил утвердительно. Фалин напомнил генсеку, что в сейфах секретарей ЦК находятся и «весьма деликатные» документы, в том числе и касающиеся самого Горбачева. Но тот лишь возмущенно воскликнул: «Разве вы не понимаете, в каком положении я нахожусь!» Фалин понимал, он видел все это на экране своего телевизора. К тому же кабинеты и сейфы других секретарей были закрыты, а некоторые из членов Политбюро и Секретариата ЦК КПСС уже находились в камерах Лефортовской тюрьмы. Горбачев распорядился, однако, чтобы члены высшего руководства партии выходили из здания ЦК не через подъезды, а по секретному подземному тоннелю к секретным выходам. Система таких тоннелей между всеми главными зданиями центра Москвы начала создаваться еще при Сталине и была позднее усовершенствована. Но не каждый секретарь ЦК был посвящен в подробности этих тайных проходов и переходов. Специальный лифт спустил обитателей 5-го этажа в здании ЦК к подземному переходу. Первая дверь открылась, как положено, но уже вторая секция перехода оказалась плотно закрытой, и все попытки открыть массивную стальную дверь не удались. Боясь оказаться в ловушке, когда автоматически закроется и первая дверь, секретари ЦК поспешили вернуться назад в здание и с некоторым опозданием вышли через общий подъезд. Под улюлюканье толпы они прошли по Старой площади к ближайшей станции метро. «Я шла вместе с помощником, – свидетельствовала Г. Семенова. – Вокруг крик, свист, вой. В общем, революция. В адрес Купцова восклицали: «Бей его!» У одной моей сотрудницы вырвали сумку и стали рыться в ней, ища, очевидно, секретные документы. Все было как-то уж очень по-хамски. Для партии это была катастрофа»[260]. Находившимся на площади сотрудникам милиции с трудом удалось спасти от расправы секретаря МГК Ю. Прокофьева. Толпа на площади ожесточалась. Угроза погрома возникла и для здания КГБ на площади Дзержинского. Успокоили возбужденную толпу только Ельцин и Руцкой, которым пришлось, прервав дела в Белом доме, прибыть на Старую площадь и на площадь Дзержинского с группой наиболее известных депутатов Верховного Совета РСФСР и СССР из числа демократов. Толпа людей вокруг здания ЦК КПСС не расходилась и ночью. Только 24 августа, после призывов к спокойствию, прозвучавших по телевидению и радио, эмоции в центре Москвы стали стихать.

Закончив дела на Старой площади, Борис Ельцин уже поздно вечером 23 августа вернулся в свою резиденцию в Архангельское, где в честь одержанной победы был устроен большой ужин для ближайших соратников и друзей. Не получил сюда приглашения только вице-президент А. Руцкой, который был глубоко уязвлен и не мог понять причину этой опалы. Вероятнее всего, дело было в том, что Руцкой считал себя еще тогда коммунистом и пытался создать новую партию – «коммунистов-демократов». Впрочем, заслуги Руцкого были вскоре отмечены. По предложению Б. Ельцина Руцкому было присвоено звание генерал-майора: до событий августа 1991 г. он был только полковником.

Разгром аппарата ЦК КПСС, проводимый с санкции Горбачева, делал для него неизбежными какие-то шаги к разрыву с КПСС. Рано утром 24 августа Горбачев пригласил к себе некоторых людей из своего окружения. Здесь были Евгений Примаков и Александр Яковлев, некоторые из помощников, в том числе и Андрей Грачев. Они собрались в Ореховой гостиной, примыкающей к приемной президента. Эта комната была традиционным местом заседаний для «узкого круга» членов Политбюро, где решались самые серьезные и щекотливые вопросы. Позднее А. Грачев вспоминал: «Горбачев вошел в сопровождении члена Президентского Совета Вадима Медведева. Мы встретились впервые после возвращения Михаила Сергеевича из Крыма, и меня поразил контраст между его прекрасным южным загаром, видом здорового, отдохнувшего человека и непривычным выражением лица. Его «южные» с живым блеском глаза, на которые чаще всего обращали внимание те, кто впервые встречался с ним, как бы потухли и выдавали серьезную внутреннюю перемену, происшедшую с ним всего за одну неделю: он потерял прежнюю несокрушимую уверенность в себе, которой так заражал своих соратников и подавлял оппонентов. Прочитав наш текст, кивнул в знак одобрения и, в свою очередь, протянул нам пару листков бумаги. «Это мое заявление о сложении с себя полномочий генсека и указы о взятии под государственную охрану помещений партийных комитетов и другого имущества... Не дай бог нам скатиться к стихии венгерских событий 56-го г. У нас и разломать, и растащить все могут запросто». Разговор, естественно, зашел о судьбе партии. «Они сами перечеркнули шанс ее реформировать, который я им оставлял до последнего дня. У меня совесть чиста. Ведь они же предали своего генсека»[261]. Из двух заявлений сделали одно, которое тут же было передано в средства массовой информации и почти немедленно зачитано по радио. В заявлении Горбачева говорилось: «Секретариат и Политбюро ЦК КПСС не выступили против государственного переворота. Центральный комитет не сумел занять решительную позицию осуждения и противодействия, не поднял коммунистов на борьбу против попрания конституционной законности. Среди заговорщиков оказались члены партийного руководства. Это поставило миллионы коммунистов в ложное положение. В этой обстановке ЦК КПСС должен принять трудное, но честное решение о самороспуске. Не считаю для себя возможным дальнейшее выполнение функций Генерального секретаря ЦК КПСС и слагаю соответствующие полномочия»[262]. Заявление Горбачева являлось не только неискренним и противоречивым документом. Оно было весьма грубым нарушением Устава КПСС, в котором такого рода отставки вообще не предусмотрены. Генсек мог обратиться к ЦК КПСС с просьбой об отставке. По новому Уставу КПСС Генсека избрал непосредственно весь состав XXVIII съезда КПСС, и только съезд мог окончательно решить его судьбу. Горбачеву было хорошо известно, что большинство членов Политбюро и Секретариата ЦК КПСС не принимало никакого участия ни в подготовке, ни в деятельности ГКЧП. Версия о том, что сговор о создании ГКЧП осуществлялся через структуры партийного аппарата, рассыпалась при первых шагах следствия. В середине августа невозможно было быстро собрать Секретариат ЦК, а тем более Политбюро, членами которого являлись высшие руководители многих союзных республик. Большая часть членов ЦК находилась в отпуске, а заместитель Генсека В. Ивашко – в больнице. Все они узнавали о создании ГКЧП по сообщениям информационных агентств и, не владея достаточной информацией, не могли адекватно реагировать на ситуацию. Я лично наблюдал поведение некоторых известных мне членов ЦК КПСС и ЦК КП РСФСР, а также некоторых министров, которые в это время отдыхали в санатории «Красные камни» и в других санаториях в Кисловодске. Сюда приезжали и ответственные работники Ставропольского обкома партии для консультаций. Тот факт, что руководство этого края решило не поддерживать ни ГКЧП, ни Ельцина, а занять выжидательную позицию, надо поставить им в заслугу, а не в упрек. Горбачев предлагал ЦК принять «трудное решение о самороспуске». Однако для принятия такого решения нужно было сначала собрать Пленум ЦК КПСС и обсудить создавшееся положение. Но как могли члены ЦК КПСС собраться, если аппарат всех руководящих органов партии был уже разгромлен, а Генеральный секретарь ЦК уже сложил с себя полномочия? Только Горбачев, как президент, мог бы обеспечить созыв такого пленума, так как в его руках оставались еще некоторые рычаги власти. Но он об этом не хотел и думать. К тому же роспуск ЦК КПСС не означал бы роспуска самой партии. Такое решение вправе был принять только Чрезвычайный съезд КПСС. Еще летом и осенью 1989 г. некоторые из помощников Горбачева призывали его уйти с поста Генерального секретаря ЦК КПСС и перейти на сторону формировавшегося тогда демократического движения. В 1990 г. многие из оппонентов Горбачева в КПСС также требовали его отставки, и он с трудом удержал на XXVIII съезде КПСС свое положение лидера партии. Он сам думал уже тогда о возможности образования в СССР новой партии социал-демократического типа. Размышляя о мотивах своего поведения в 1989 и в 1990 г., Горбачев писал в своих мемуарах: «Я был Генеральным секретарем ЦК Коммунистической партии. Миллионы людей доверили мне этот пост, и было бы непорядочно, нечестно, даже, если хотите, преступно перебежать в другой лагерь»[263]. В сущности, сам Горбачев давал здесь оценку своего поведения в конце августа 1991 г. Он не раз сравнивал себя с капитаном огромного корабля, который он ведет в неспокойном море, с трудом удерживая в своих руках штурвал. Прибегая к тому же образу, можно с полным основанием сказать, что в конце августа 1991 г. Горбачев одним из первых покинул свой корабль, когда тот вошел в полосу особенно жестокого шторма и потерпел катастрофу. Для капитана корабля такое поведение недопустимо. В указе Ельцина от 23 августа говорилось о приостановлении деятельности только Российской компартии. Принимать какие-либо решения о всей КПСС российский президент был не вправе. Однако заявление Горбачева развязывало руки Ельцину и в отношении КПСС. Уже 25 августа он подписал указ «Об имуществе КПСС», в котором говорилось: «В связи с роспуском ЦК КПСС и приостановлением деятельности Коммунистической партии РСФСР все принадлежащее КПСС и Коммунистической партии РСФСР недвижимое и движимое имущество, включая денежные средства в рублях и иностранной валюте, помещенные в банках, страховых, акционерных обществах, совместных предприятиях и иных учреждениях и организациях, расположенных на территории РСФСР и за границей, объявить государственной собственностью РСФСР. Средства КПСС, находящиеся за границей, распределяются по соглашению между республиками после подписания ими Союзного Договора»[264]. Мы видим, что один лишь призыв Горбачева к роспуску ЦК КПСС Б. Ельцин счел возможным рассматривать как уже состоявшееся решение самой партии.

И в XIX, и в XX веках правительства многих стран мира выносили решения о запрещении деятельности социалистических, социал-демократических и коммунистических партий. В этом случае партии чаще всего уходили в подполье, а потом возрождались для еще более успешной деятельности. Но для КПСС такой путь оказался невозможным. Эта партия умерла или была убита, и днем ее смерти следует считать 24 августа 1991 г. Та партия, которая была образована в феврале 1993 г. под названием Коммунистическая партия Российской Федерации, была уже другой партией и по своему составу, и по своей структуре, и по своей идеологии. К тому же она возникла уже в другой стране, ибо еще через несколько месяцев перестал существовать и Советский Союз.

Последние дни советского парламента. Из личных впечатлений

Крушение ГКЧП и прекращение деятельности КПСС, отставка Кабинета министров СССР и переход реальной власти в России в руки Президента Российской Федерации Б.Н. Ельцина – все это не могло не отразиться и на судьбе Верховного Совета СССР и Съезда народных депутатов СССР. Новый советский парламент, избранный в 1989 г. на срок 5 лет, не прожил и половины отведенного ему срока.

Еще в 1990 г. некоторые из союзных и даже автономных республик приняли декларации о своем суверенитете. Это не означало тогда их выхода из состава СССР, и народные депутаты от этих республик продолжали участвовать в работе Верховного Совета и Съезда народных депутатов СССР. Многое изменилось, однако, после ГКЧП. В период с 23 по 30 августа многие из союзных республик не только сделали новые заявления о своей независимости, но также начали принимать решения о своем выходе из состава СССР и соответственно о прекращении полномочий своих депутатов в союзном парламенте. Первыми это сделали республики Прибалтики. М. Горбачев проигнорировал их декларации, но Б. Ельцин подписал 24 августа 1991 г. указ о признании Российской Федерацией независимости Литвы, Латвии и Эстонии. Даже некоторые из работников Министерства иностранных дел Российской Федерации отговаривали Ельцина от такого шага и настаивали на проведении переговоров. Нужно было побеспокоиться о защите прав русскоязычного населения Прибалтики, о военных пенсионерах, о судьбе военных баз и радиолокационных станций, о военно-морских базах и множестве других проблем, которые затрагивали судьбы сотен тысяч людей. Чрезвычайно сложные ситуации, создающие возможность военных конфликтов, возникли в ряде республик Закавказья, на Северном Кавказе и в Молдавии. В такой обстановке становилась все более трудной, почти невозможной нормальная работа советского парламента, членом которого был избран в 1989 г. и автор данной книги.

Еще в июле 1991 г. никто из нас не предвидел столь драматического развития событий. В самом конце июля и в первой декаде августа в Кремле состоялось несколько заседаний Верховного Совета СССР. Затем мы получили отпуск до конца сентября, и я, первый раз в жизни, смог отправиться на отдых в один из лучших санаториев в Кисловодск. Здесь же отдыхали и лечились еще около 20 народных депутатов СССР. Утром 19 августа, узнав о создании ГКЧП, мы все собрались в холле санатория, чтобы обменяться мнениями. В тот же день из аппарата Верховного Совета нам сообщили, что нам не следует самостоятельно возвращаться в Москву или давать какие-либо интервью для печати.

Такую же просьбу мне, как члену ЦК КПСС, передали и из аппарата ЦК КПСС. В Москву вызвали лишь члена Президиума Верховного Совета СССР народного депутата Николая Пивоварова. Еще утром 25 августа мы узнавали о событиях в Москве из телевизионных передач, однако вечером этого же дня мы вернулись в столицу.

Чрезвычайная сессия Верховного Совета СССР открылась 26 августа 1991 г. Ее открывал не Анатолий Лукьянов, который, как нам сообщили, ушел в отставку, а Рафик Нишанов, председатель Совета Национальностей. А. Лукьянов сидел в зале среди других депутатов. Многие из нас испытывали чувства недоумения и растерянности, но многие депутаты были настроены весьма воинственно и даже агрессивно, и не по отношению к уже арестованным членам ГКЧП, а по отношению ко всей КПСС. В работе сессии участвовали секретари ЦК КПСС Валентин Фалин и Александр Дзасохов. Несколько раз появился в зале заседаний и Михаил Горбачев. Но его короткие выступления не содержали никакой новой информации или предложений. Заседания шли без ясной повестки дня. Было много советских и иностранных корреспондентов, но большая часть вопросов сводилась к одному: «Сохранится ли Советский Союз?» На первом же заседании была создана большая Комиссия по расследованию причин и обстоятельств государственного переворота, которую возглавил недавний оппонент М. Горбачева Александр Оболенский, инженер из Мурманской области. Была создана и Комиссия по расследованию деятельности КПСС. Ее возглавил Валентин Татарчук, директор целлюлозно-бумажного комбината из Пермской области. В повестку дня был внесен вопрос о лишении А.И. Лукьянова депутатской неприкосновенности. Вокруг недавнего Председателя Верховного Совета СССР возникла атмосфера отчуждения.

Много позднее народный депутат СССР и украинский поэт Борис Олейник, находившийся в Москве с 20 августа, писал: «Если бы он (Лукьянов) сразу же созвал Верховный Совет (на что, возможно, и рассчитывали участники ГКЧП), то большинство под вольтовой дугой – «Отечество в опасности» – могло проголосовать за введение чрезвычайного положения»[265]. Народный депутат Сергей Белозерцев, преподаватель из Карелии, говорил об этом с еще большей уверенностью: «Я совершенно убежден: если бы депутаты собрались 19 августа, они тут же дали бы добро на чрезвычайное положение»[266]. Мои собственные наблюдения и беседы с депутатами не позволяют полностью согласиться с такими утверждениями. Да, подавляющее большинство народных депутатов СССР поддержали бы введение в стране чрезвычайного положения, если бы к ним с таким предложением обратился президент Горбачев. Но если бы к нам обратился только Лукьянов или Янаев и мы не знали бы при этом ни положения, ни мнения Горбачева, то предложение о поддержке ГКЧП вряд ли встретило одобрение большинства Верховного Совета. Первый вопрос, который возникал перед нами 19 – 20 августа: «Где Горбачев? Что он делает и что думает?» Однако 26 августа и положение дел в стране, и настроения депутатов были уже иными. Хотя деятельность КПСС была приостановлена, а аппарат ЦК КПСС просто разогнан, никто не мог помешать работе фракции КПСС в Верховном Совете. Народные депутаты разделились на фракции только год назад – осенью 1990 г., и во фракцию КПСС вошло тогда более 700 депутатов. Я также вошел в начале 1991 г. во фракцию КПСС. Деятельность Компартии была уже приостановлена, Михаил Горбачев сложил с себя полномочия генсека, но фракцию КПСС в парламенте никто не распускал, и мне казалось, что она могла бы временно взять на себя функции ЦК КПСС – до решения судьбы КПСС. Однако моего предложения никто не поддержал. К тому же на собрание фракции пришло лишь около 40 депутатов. Поздно вечером 26 августа я поднялся на четвертый этаж к А. Лукьянову. В приемной его кабинета, где всегда раньше толпились люди, сейчас не было никого, кроме личного секретаря. Лукьянов был спокоен и относительно бодр, но казался обреченным. «Меня скоро арестуют», – сказал он. Я пытался возражать, но он, видимо, лучше понимал общую ситуацию и свое ближайшее будущее. Анатолий Иванович дал мне прочесть свои заметки о событиях 19 – 22 августа, которые он вел даже не по дням, а по часам и минутам. «Это вам важно как историку», – сказал Лукьянов. 27 августа утром Верховный Совет продолжил свою работу. Заседание началось с вопроса о Лукьянове. Верховный Совет большинством голосов при тайном голосовании лишил Лукьянова депутатской неприкосновенности. Лукьянов покинул заседание и вскоре был арестован. Затем Верховный Совет принял решение приостановить деятельность КПСС на всей территории Союза. Это решение не было выполнено только на территории Узбекистана. Насколько помню, я был одним из немногих, кто выступил на сессии против этого решения в целом. По регламенту Верховного Совета любой депутат мог взять слово по мотивам голосования. Я чувствовал поддержку значительной части депутатов, но люди были дезориентированы и подавлены. Я возражал также против подчинения аппарата союзных министерств Российской Федерации. Верховный Совет принял решение созвать в Москве внеочередной, Пятый съезд народных депутатов СССР и определил повестку дня и регламент этого съезда.

Внеочередной, Пятый съезд народных депутатов, оказавшийся последним в его недолгой истории, открылся в Кремлевском дворце съездов в 10 часов утра 2 сентября 1991 г. Председательствовал на первом заседании Председатель Совета Союза Верховного Совета СССР Иван Лаптев, но было очевидно, что он выполняет только технические функции. Никто не вспомнил о подготовленной ранее для съезда повестке дня. Работа большой комиссии, готовившей этот съезд, игнорировалась. Первым выступил президент Казахстана Нурсултан Назарбаев и зачитал связанное с событиями 19 – 21 августа заявление Президента СССР и высших руководителей десяти республик, выработанное ночью и утром 2 сентября. Назарбаев предложил съезду новую повестку дня и новый, «рабочий» президиум съезда в составе Президента СССР и высших представителей республик. После этого был объявлен перерыв до 14 часов. На дневном заседании съезда место председателя занял Михаил Горбачев. Для участия в работе съезда прибыло около 1900 народных депутатов, но в первых голосованиях принимали участие 1780 депутатов. Они представляли 12 республик Союза. Главным вопросом, который мы должны были решить, было принятие закона СССР «Об органах государственной власти и управления Союза ССР в переходный период». Согласно этому закону, Кабинет министров СССР заменялся неким Межреспубликанским экономическим комитетом (МЭК). Президиум Верховного Совета СССР ликвидировался, а сам Верховный Совет СССР предлагалось реорганизовать. Из высшего органа законодательной власти он превращался в аморфный совещательный орган с неопределенным составом и статусом. В новый Совет Союза и в новый Совет Республик должны были войти не только 150 – 200 народных депутатов СССР, но и народные депутаты из парламентов союзных республик, которые будут делегированы для работы в Москву. Пост Президента СССР сохранялся, и его должен был по-прежнему занимать Михаил Горбачев. Но его полномочия ослаблялись созданием Государственного Совета СССР, в который должны были войти главные лица десяти союзных республик. Горбачев был только председателем этого Совета и имел в нем один голос. Статья 4 нового закона гласила: «Признать нецелесообразность проведения очередных съездов народных депутатов СССР. Подтвердить сохранение статуса народных депутатов СССР за всеми избранными депутатами на весь срок, на который они были избраны».

Дискуссия началась довольно беспорядочно, многим народным депутатам не давали слова. Было много вопросов, на которые ни один из президентов, сидевших в президиуме, не мог дать вразумительного ответа.

На утреннем заседании съезда 3 сентября выступил Б.Н. Ельцин, который не только сидел в президиуме этого форума, но и очень активно участвовал в его работе и в работе всех главных комиссий съезда. С отчетом об экономическом положении в стране выступил Иван Силаев, которому в эти дни был подчинен не только Совет Министров РСФСР, но и аппарат Совета Министров СССР. Выступления депутатов тщательно дозировались. Не получил слова лидер фракции «Союз» полковник Виктор Алкснис, хотя он представлял несколько сотен народных депутатов. Президент Туркмении С. Ниязов выступил в поддержку М. Горбачева. Но депутат А. Оболенский резко критиковал Горбачева, заявив даже о правомерности обсуждения вопроса о смещении его с поста главы государства. От фракции КПСС слово было предоставлено мне. Хотя Компартия СССР была в эти дни скорее мертва, чем жива, фракция КПСС собиралась и 2, и 3 сентября, и в ее работе принимали участие около 20 членов ЦК КПСС. Поднявшись на трибуну, я высказался против предложенного съезду Закона об органах государственной власти и управления в «переходный период». «Наша страна, – сказал я, – давно и серьезно больна. С 1985 г. были использованы многие способы лечения, но мы так неосмотрительно и быстро меняли рецепты этого лечения, что положение страны и жизнь всех ее народов продолжали и продолжают ухудшаться. Сменили мы эти методы и в 1991 г., начав новый виток лечения страны и общества теперь уже методом шоковой терапии, от которого ранее зарекались». Я назвал шоком для страны не только провалившийся путч, но и фактическое запрещение КПСС, отставку Горбачева с поста ее генсека, а также конфискацию имущества и средств КПСС. «Шоком стало для нас и вчерашнее утреннее заседание съезда, когда были нарушены как нормы регламента съезда, так и Конституция СССР. Как-то странно видеть из зала и со стороны, как сидящие в президиуме высшие представители исполнительной власти не отчитываются перед съездом, который вместе с Верховным Советом является высшим органом власти в стране, а отчитывают и наставляют законодателей». Я считал неправильным и неразумным проводить поспешное изменение как функций, так и названия и структуры высших органов власти в СССР. Я также считал неправильным устранение КПСС с политической арены в нашей стране. «Хотим мы или не хотим, – говорилось в моем выступлении, – но не только формы власти определяют жизнь демократического государства. Главное для демократического государства – это существование гражданского общества, состоящего из разных организаций, движений и партий и цивилизованной борьбы между ними. Поэтому насколько незаконным и преступным был у нас в стране тоталитарный режим, уничтожающий не только политически, но и физически все другие политические течения и партии (в том числе и политические течения внутри самой правящей партии), настолько незаконным и произвольным является нынешняя попытка фактического устранения Коммунистической партии, приостановка ее деятельности, лишение ее всех материальных средств. Не буду читать лекцию о разнице между руководством партии и рядовой партийной массой. Может, для партии будет и полезной та встряска, которую она получила, но КПСС не может исчезнуть с политической арены. Пусть демократы преодолеют разобщенность, которая у них существует, и создадут сильную демократическую партию или две. Но дайте возможность и коммунистам работать спокойно, не выходя за пределы закона и Конституции...»[267].

Мое выступление ничего не могло изменить, и я это понимал. Я выступал отчасти из простого чувства справедливости, из протеста против явного нарушения Конституции и унижения, которому был подвергнут весь съезд. Я хотел также достаточно достойно завершить свое недолгое пребывание на постах народного депутата СССР и члена ЦК КПСС. В перерыве или вечером 3 и 4 сентября ко мне подходили многие народные депутаты, чтобы выразить солидарность и согласие. Я получил также несколько десятков телеграмм; по некоторым из них было видно, что многие из коммунистов в провинции боялись репрессий и просили съезд взять их под защиту.

На вечернем заседании съезда 3 сентября присутствовало 1700 депутатов. Многие из выступавших еще раз осуждали ГКЧП, приветствовали Ельцина или союз Ельцина и Горбачева, призывали к рождению «нового Горбачева». Юрий Карякин, поднявшись на трибуну, заявил о своем отказе от мандата народного депутата СССР. С короткой и неясной речью выступил и Горбачев, который защищал некую новую государственность Союза и выражал надежду на создание обновленного Союза суверенных государств. Депутаты встретили и проводили Горбачева весьма жидкими аплодисментами.

4 сентября 1991 г. на заседаниях съезда не было должного порядка, заседания часто прерывались, а весь президиум съезда удалялся на длительные совещания. Ораторов мало кто слушал, и в зале порой оставалось не более половины депутатов. Несколько раз Б. Ельцин отдельно собирал группы депутатов от российских регионов. С другой стороны, очень многие из депутатов, которым не давали слова 2 и 3 сентября, смогли теперь выступить с трибуны хотя бы с двухминутной речью. Эти выступления, однако, не транслировались по телевидению и не были опубликованы в газетах. Основной проект закона СССР об органах государственной власти и управлении Союза ССР в переходный период, который был предложен съезду Н. Назарбаевым 2 сентября от имени всех руководителей республик и Президента СССР, не был принят. При кворуме для принятия решения этого конституционного закона в 1483 голоса за него проголосовало только 1200 народных депутатов. Это вызвало растерянность в президиуме съезда, начались заседания по группам и поиски какого-то компромисса. В конце концов был объявлен перерыв до 10 часов утра следующего дня. Газеты писали о том, что на съезде возникла «нештатная ситуация».

Утреннее заседание съезда 5 сентября 1991 г. проходило под председательством М. Горбачева. В зале Кремлевского дворца собралось 1792 народных депутата. Было решено принимать закон «Об органах государственной власти в переходный период» по пунктам. Некоторые статьи этого закона принимали даже по абзацам и отдельным фразам. Не обошлось без давления и даже угроз, а также разного рода увещеваний. В конце концов закон был принят. После этого без больших проблем была принята Декларация прав и свобод человека, а также Закон об изменении статуса народного депутата СССР. Народным депутатам СССР, которые провели в Кремле свой последний съезд, даровались некоторые новые привилегии.

Выступая на последнем заседании съезда, Михаил Горбачев сказал, что за его работой «с серьезной озабоченностью» и вниманием следили не только все советские люди, но и «все мировое сообщество». Но это было не так. По сообщению Секретариата съезда, в Кремль в адрес съезда поступило 2,5 тысячи писем и телеграмм. Это было в десятки раз меньше, чем мы получали писем и телеграмм во время первого и второго съездов. Всего лишь 59 телеграмм, полученных съездом, выражали согласие с политическим курсом и действиями М.С. Горбачева. Самым последним из народных депутатов выступил Анатолий Собчак, который призвал нас «достойно завершить работу съезда» и принять решение о захоронении В.И. Ленина «в соответствии с религиозными и национальными обычаями нашего народа на Волковом кладбище в Ленинграде». Но Михаил Горбачев отказался выносить этот вопрос на обсуждение и объявил внеочередной, пятый и последний съезд народных депутатов СССР закрытым. В отличие от четырех предыдущих съездов Гимн Советского Союза при закрытии съезда не исполнялся. Мы уходили из Кремлевского дворца съездов с чувствами и мыслями, близкими тем, с которыми люди уходят с похорон.

Есть много оценок поведения М.С. Горбачева в последние дни августа и первые дни сентября 1991 г., и в основном это критические оценки. Известный российский историк и политолог А.И. Уткин писал позднее, что в сентябре 1991 г. Михаил Горбачев все еще мог повернуть колесо истории и судьбы в свою сторону и спасти Советский Союз от развала. По мнению А. Уткина, «решающий момент в политической карьере Горбачева наступил в сентябре 1991 г., когда он, потрясенный и ошеломленный, собрал в кулак свою феноменальную волю и с яростью загонял стадо Верховного Совета СССР в загон политического небытия. Гамма разнообразных чувств – праведного гнева, деловитой серьезности, оптимистической многозначительности, мины радения о высших интересах, презрения к непонимающим, доверия к уже перешедшим и, главное, фантастической уверенности в собственной способности и сейчас одолеть посуровевшую судьбу – сменялась на лице постаревшего за один месяц политика. Даже убежденный циник не мог не быть покоробленным этой драмой. Политик рыл себе могилу с таким видом, словно достраивал триумфальную арку. Ведь стоило председательствовавшему прийти в себя, стряхнуть с век дурной сон и сказать залу, за которым наблюдала вся страна: «Вы единственный законный парламент нашей страны, а я ее единственный легитимный президент», как вся политическая ситуация выстраивалась в иной плоскости и декабрьский финал ставился под вопрос. Но ослепленный верой в себя (продолжение Ново-Огаревского процесса и прочая чепуха) политик не поддался роскоши здравого сомнения. Все остальное было дурно сыгранным эпилогом»[268]. Эти картины далеки от действительности. Более правы были другие наблюдатели, которые писали, что «телега власти Горбачева опрокинулась еще в августе, и все попытки вернуть ее в сентябре были изначально бесплодны»[269]. Я наблюдал Горбачева с более близкого расстояния – и на заседаниях съезда, и в кулуарах, а один раз в совещательной комнате, где собрались почти все президенты и некоторые из народных депутатов, – и я не видел у Горбачева ни «фантастической уверенности в себе», ни «феноменальной воли», ни «ярости». Горбачев был уже не способен на решительные, а тем более на рискованные повороты. К тому же он не чувствовал серьезной поддержки со стороны народных депутатов. Не менее 500 – 600 народных депутатов СССР уже открыто выступали на съезде как сторонники Ельцина. Депутаты от Казахстана поддерживали почти все предложения Н. Назарбаева. Многие из депутатов от Украины спрашивали совета не у Горбачева, а у Л. Кравчука, депутаты от Узбекистана – у И. Каримова и т.д. Институт социологии парламентаризма попросил народных депутатов СССР письменно ответить на вопрос: «Каких 5 – 6 человек Вы считаете в настоящее время политическими лидерами страны?» На эту просьбу откликнулось более 1000 депутатов. При этом 655 народных депутатов, или 66% опрошенных, назвали Ельцина, 480 депутатов (48,3%) назвали Собчака и только 411 депутатов (41,3%) назвали Горбачева. Назарбаев получил в этом опросе 372 голоса (37,4%), а Кравчук – только 37 голосов (3,7%). Фамилию Н. Рыжкова внесли в свой список только 24 депутата, а фамилию Бурбулиса – 15 депутатов.

Но и в поведении Бориса Ельцина на съезде не было видно той уверенности в себе и того подъема, которые мы видели в августе 1991 г. Вскоре после съезда, когда никакой новой системы органов власти ни в СССР, ни в РСФСР еще не было создано, Ельцин принял решение уехать на отдых в Сочи. Он вернулся в Москву только в октябре. Это решение Президента России вызвало недоумение и протесты в его собственном окружении: как можно отдыхать, когда надо реализовать одержанную над путчистами и Горбачевым победу? Но Ельцину нужно было оценить и понять свое новое положение в стране и соответственно выработать свою линию поведения. «В политике все имеет значение, – писал Ельцин позднее в своих мемуарах. – Начиная с моего «знаменитого» сочинского отпуска в сентябре 91-го, я пытался осмыслить то, что произошло. Я чувствовал, что в нашей истории действительно наступила новая эпоха. Какая – еще никто не знал. Но я знал, что впереди неимоверно трудное, тяжелое время, в котором будут и взлеты, и падения. В политике, в том числе и для меня лично, наступил новый, резкий поворот. Я бы сказал, поворот невиданный по своей резкости. Поэтому, находясь в отпуске, я был в довольно напряженном состоянии, хотя внешне и старался расслабиться. Настолько были неожиданными все произошедшие события. Мне была ясна основная линия дальнейших дел в стране: какой-то новый договорный процесс республик, какая-то чехарда с новыми горбачевскими назначениями. Но на этом фоне главное было определиться в своем собственном окружении, сделать какой-то рывок, резко прибавить обороты в российском правительстве, привести другие ключевые фигуры»[270]. Новыми «ключевыми» фигурами, которых вскоре выдвинул Б. Ельцин, стали такие люди, как Геннадий Бурбулис, Александр Шохин, Анатолий Чубайс и Егор Гайдар.

Союзный парламент завершил свою недолгую жизнь и деятельность в сентябре 1991 г. Но как народный депутат СССР, избранный от одного из московских избирательных округов, я мог еще в 1992 г. посещать заседания российского советского парламента – с правом совещательного голоса. Как известно, российский Верховный Совет и российский съезд народных депутатов продержались до октября 1993 г., но конец этого парламента оказался еще более драматическим, чем конец советского союзного парламента.

Неудача Ново-Огаревского процесса

В то время как Борис Ельцин отдыхал в Сочи и занимался – после отставки Ивана Силаева – формированием нового состава Правительства Российской Федерации, Михаил Горбачев создавал один за другим все новые и новые проекты Союзного Договора. Еще в начале сентября 1991 г. было решено подготовить отдельно и как можно быстрее договор об экономическом сообществе бывших советских республик. Переговоры на эту тему шли довольно успешно, и в них участвовали даже представители или наблюдатели Прибалтики, независимость которых была признана не только Государственным Советом СССР, но и 46-й сессией Генеральной Ассамблеи ООН. 1 октября 1991 г. руководители делегаций от 12 бывших союзных республик парафировали в Алма-Ате Договор об экономическом сообществе, а три республики даже подписали этот договор. 18 октября этот договор подписали еще 8 бывших союзных республик, включая Белоруссию, Казахстан, Узбекистан и Россию. Подписал Договор об экономическом сотрудничестве и М. Горбачев. Медлить было нельзя, так как от нарушения привычных экономических связей страдали все. На всей территории разрушающегося Союза действовал еще советский рубль, и не только на Украине и в Казахстане, но и в Прибалтике приняли к сведению и к обращению новую купюру достоинством в 200 рублей, которую пустил в оборот осенью 1991 г. Центральный банк СССР. Конечно, каждая из республик торопилась как-то закрепить и развить свою экономическую самостоятельность. Во всяком случае, поток налоговых поступлений в союзный бюджет из бывших союзных республик почти иссяк. Но в стране были единая транспортная система, единая система нефтепроводов и газопроводов, единая электроэнергетика, единые системы связи, единое информационное пространство. С этим нельзя было не считаться. Едиными были все еще и Вооруженные Силы. Договор об экономическом сообществе содержал признание в том, что «основой подъема экономики является частная собственность, свобода предпринимательства и конкуренция». При этом государства – члены Экономического сообщества обязывались обеспечить для хозяйственной деятельности одинаковый правовой режим и свободное, т.е. беспошлинное, перемещение товаров и услуг. Это было важное нововведение, однако для многих участников соглашения оно звучало пока еще как пожелание, так как для частного предпринимательства здесь еще не были созданы минимально необходимые условия.

Но Горбачев торопил политическое соглашение. В своих мемуарах он на десятках страниц излагает подробности переговоров в Ново-Огареве и в Кремле с политическими деятелями республик, с предпринимателями, с аграриями, с западными лидерами; эти переговоры велись непрерывно и в октябре, и в ноябре 1991 г. От идеи федерации Горбачев сравнительно легко перешел к идее конфедерации. Ключевую роль играла во всем этом процессе позиция Бориса Ельцина и Леонида Кравчука, и Горбачев не терял надежды договориться или уговорить этих двух лидеров. Н. Назарбаев и И. Каримов были согласны и на создание государства с более сильным центром. Отвечая 1 ноября на вопросы газеты «Московские новости», Горбачев заявил, что он продолжает верить в успех Ново-Огаревского процесса, и в частности в союз России и Украины. «Необходимость революции умов, – отмечал Горбачев, – вот что всегда определяло мое политическое поведение. Я вынужден был с этим считаться и считаюсь. Я все же лучше других представляю замысел перестройки, не все, что обрисовано в политических документах, охватывает масштаб и глубину задуманных преобразований. Надо было менять систему, я к этому пришел. Но если бы с самого начала, не подготовив общество, так поставить вопрос, ничего бы не получилось. Я знал – дело связано с переходом к новым формам жизни, что приведет к столкновениям. Посмотрите на действующих лиц путча – они поняли, что от них уходит присвоенная без мандата народа власть». На вопрос, готов ли он возглавить новое Союзное государство с меньшим объемом властных полномочий, Горбачев ответил: «Да, я вижу себя в этой новой роли и от активной политической деятельности отходить не собираюсь. Свою ношу понесу до конца»[271]. Но революция умов происходила осенью 1991 г. не совсем в том направлении, в каком хотел бы ее направить М. Горбачев. Поведение Горбачева в эти недели удивляет даже автора его апологетической биографии Андрея Грачева. Он писал: «С доверчивостью, непростительной для опытного политика и характерной скорее для не желающего поверить в неотвратимость печальной развязки неизлечимо больного человека, Горбачев принимал незначительные тактические победы на заседаниях Госсовета за продвижение к завоеванию решающего стратегического рубежа, не сознавая или боясь признаваться самому себе, что он имеет дело с линией горизонта. Может быть, именно поэтому он с такой жадностью ловил обнадеживающие реплики Ельцина – тот вплоть до ноября принимал активное участие в обсуждении структуры будущего Союза, приносил на каждое очередное заседание поправки к тексту Договора и даже одергивал скептиков, иронизировавших на счет неблагозвучности названия ССГ – Союз суверенных государств. «Ничего, привыкнут», – говорил Ельцин.

Прервав ненадолго свои труды над проектами Союзного Договора, М. Горбачев 30 октября 1991 г. вылетел в Мадрид на большую мирную конференцию по Ближнему Востоку. В последний раз он пожимал здесь руки западным лидерам как глава СССР. На совместной с Дж. Бушем заключительной пресс-конференции Горбачеву задали вопрос: «Михаил Сергеевич, кто Вас сейчас замещает в Москве?!» «Никто», – ответил Горбачев. Собравшихся в Мадриде журналистов гораздо больше волновали события в Москве, чем на Ближнем Востоке[272].

4 ноября 1991 г. на заседании Госсовета СССР в Кремле Горбачеву удалось, казалось бы, добиться важного продвижения вперед: речь шла о создании в Союзе суверенных государств единой армии. Даже Ельцин заявил здесь, что Россия никогда не пойдет на создание собственной армии, а поддержит создание единых Вооруженных Сил. Когда зашел вопрос о МИДе, Ельцин также сказал, что Россия «не рвется» создавать за рубежом свои посольства. 14 ноября на заседании Госсовета в Ново-Огареве, как под нажимом, так и благодаря уступкам Горбачева, главы семи республик договорились до конца года подписать соглашение о создании единого конфедеративного государства. Это были Россия, Беларусь, Кыргызстан, Казахстан, Туркменистан, Узбекистан и Таджикистан. В зале, где результатов заседания ждали десятки журналистов и телеоператоров, объявление об этом сделал не Горбачев, а Ельцин. «Трудно сказать, какое число государств войдет в Союз, – сказал Ельцин, – но у меня твердое убеждение, что Союз будет!» Ельцина поддержал Назарбаев: «Казахстан всегда стоял за сохранение Союза, не того, который был, а союза, который реально сегодня существует, это союз суверенных государств – самостоятельных и равноправных». Более подробно о достигнутом предварительном соглашении говорил Горбачев: в ССГ будут свой парламент, свое правительство, своя армия и свое высшее должностное лицо – президент, который будет избираться гражданами республик, входящих в Союз.

Горбачев торопился закрепить успех, и он назначил на 25 ноября новое заседание Госсовета, на котором лидеры хотя бы семи союзных республик должны были парафировать текст нового Союзного Договора. Горбачев объявил об этом журналистам еще до начала заседания. Но он слишком поспешил. Первым на заседании выступил Ельцин. Он заявил, что в российской позиции возникли «новые моменты», которые не позволяют ему парафировать проект договора в том виде, в каком он представлен. Ельцина поддержали В. Шушкевич и И. Каримов. Лидеры Украины и Азербайджана вообще не приехали в Ново-Огарево. Разгневанный Горбачев покинул заседание и поднялся в свой кабинет. Назревал скандал, которого, однако, никто не хотел. Уговаривать Горбачева отправились Ельцин и Шушкевич. «Ну вот, нас делегировали на поклон – к царю, к хану», – сказал, входя в кабинет Президента СССР, Борис Ельцин. «Ладно, ладно, царь Борис», – ответил Горбачев. Была выработана компромиссная формулировка о том, что проект Договора будет направлен на обсуждение в парламенты республик. Об этом Горбачев и сообщил собравшимся в Ново-Огареве журналистам. Самый последний вариант Союзного Договора был опубликован в газетах «Известия» и «Правда» 27 ноября 1991 г. Комментарии и российских, и западных наблюдателей были в эти дни крайне пессимистическими. И Горбачев, и Ельцин отдельно друг от друга сообщили прессе, что они «не мыслят Союза без Украины». При этом Ельцин сказал, что «надо будет сделать все, чтобы убедить украинцев присоединиться к Союзному Договору». Но он сделал при этом оговорку, на которую в те дни никто не обратил особого внимания: «Если этого не получится, надо будет подумать о других вариантах»[273].

Антикоммунистическая кампания в России

В то время как Горбачев был занят поисками новых формул Союзного Договора, а Ельцин формировал новый состав российского правительства, в российской печати, а также в структурах Верховного Совета РСФСР начала набирать силу новая антикоммунистическая кампания. Сама Компартия, деятельность которой была приостановлена, не давала для этого никакого повода. Да, конечно, продолжали выходить в свет многие коммунистические издания, в том числе газеты «Правда», «Советская Россия», «Гласность», но они сохраняли предельную лояльность к новым органам власти. 5 сентября 1991 г. Владимир Ивашко собрал остатки Секретариата ЦК КПСС, чтобы принять формальное решение о роспуске аппарата ЦК КПСС и всех партийных органов, – «считаясь с реальностью». Без работы остались около 170 тысяч профессиональных работников партийного аппарата, которые нуждались в помощи и трудоустройстве. Эти люди должны были получить необходимые документы, которые позволяли бы им найти новую работу или оформить пенсию. Для этих целей была создана ликвидационная комиссия во главе с Валентином Купцовым, которая получила несколько помещений на улице Куйбышева и на Старой площади и разрешение работать до 10 ноября 1991 г. Еще 25 августа Борис Ельцин издал указ о передаче всех зданий и имущества КПСС в государственную собственность Российской Федерации. Но этот указ был некорректен с юридической точки зрения, так как деятельность КПСС была не запрещена, но лишь приостановлена. Для окончательного решения вопроса о собственности КПСС необходимо было решение судебных инстанций. Общее имущество КПСС было очень велико. По данным Прокуратуры РСФСР, в собственности КПСС значились на 1 августа 1991 г. 4228 административных зданий, более 180 общественно-политических центров, 16 институтов по общественно-политическим исследованиям, 41 учебное заведение, 134 гостиницы, 145 автобаз, 840 гаражей, 23 санатория и дома отдыха, а также тысячи загородных дач и дачных комплексов. В различного рода банках страны на счетах КПСС имелось более 5 млрд. рублей и около 150 миллионов долларов[274]. Я не упоминаю в этом перечне больницы и поликлиники, так как они продолжали работать, тогда как большая часть других зданий и учреждений, принадлежащих КПСС, стояли опечатанными. Именно вопрос об имуществе КПСС стимулировал новую антикоммунистическую кампанию. Некоторые газеты писали даже о том, что, кроме взятых под контроль в банках легальных партийных средств, у КПСС имеется большая сеть нелегальных финансовых структур и «касс», в которых запрятаны десятки млрд. рублей, много золота, валюты, бриллиантов и т.п. Все эти богатства были якобы заблаговременно укрыты не только на территории Союза, но и за границей.

Наиболее активно выступали против КПСС писатели, правда, не самые известные. Московский писатель-сатирик Александр Иванов требовал от Ельцина решительно изгонять с государственной службы всех людей, уличенных в симпатиях к коммунистической идее. Коммунистов надо искоренять, беря пример с Пиночета в Чили. Иванов считал, что главным критерием для государственного служащего должен быть антикоммунизм. Писатель из более молодых Леонид Шорохов истерически восклицал: «Всегда и везде, сколько себя и других помню: «мы» и «они». «Мы» – это нормальные люди, трудящиеся; «они» – это паразиты, коммунисты. Власть имущих, конечно, ни один народ не любит, но так, как в России поганых их ненавидели, – это заслужить надо. Десятками миллионов людей КПСС воспринималась как враг злейший, поработитель хуже чужеземного, хуже Гитлера. Ленины да Сталины, Бухарины да Троцкие, Пельши да Брежневы – не русские, не грузины, не латыши, они коммунисты, денационализированный элемент, перекати-поле, маргиналы. И выбивали они по преимуществу РУССКИЙ интеллект, РУССКОЕ национальное самосознание, РУССКИЙ нравственный дух... Не христиане и не нехристи, шваль советская!»[275]. Еще одна писательница, Олеся Николаева, использовала не политическую ругань, а библейские образы. «У меня, – писала она, – есть общее ощущение некоего преднамеренного хитроумного замысла и тончайшего расчета. Но кто придумал, подстроил и разыграл? КТО? Уж не сам ли бывший генсек? Но сия стратегия разворачивалась выше человеческого «могу», на уровне народной, мировой судьбы. И потому дождевая вода московского неба покрывала мятежников подобно библейским волнам Черного моря, потопившего фараоновы колесницы, почти уже настигавшие богоспасаемый народ. Мы прощены! Россия прощена и помилована, выведена из земли Египетской, 74-летнего Вавилонского плена. Призрак, сильно припозднившийся в своих европейских прогулках, прянул во тьму и исчез с первым же петушиным криком. Пора приниматься за свои дела: сеять хлеб, строить жилища, молиться, учить древнегреческий»[276].

Не отставали от писателей и многие ученые, в том числе и активные еще недавно члены партии. Основатель и директор научно-технического комплекса «Микрохирургия глаза», член КПСС с 1957 г., народный депутат СССР от КПСС Святослав Федоров писал: «Еще в 1917 г. в России была создана империя зла и в качестве ее главного идола везде поставлен, повешен, нарисован, вычеканен, вылеплен Ленин. Создана новая религия, основой которой служат три главных принципа человеческих отношений: обожать и пресмыкаться перед высшими; ненавидеть и завидовать тебе; понукать и подавлять подчиненного тебе. Только при выполнении этих правил нам было обещано жалкое существование в этой стране... Для Главного Идола была сооружена гробница, куда регулярно должны были приходить идолопоклонники, произнося клятву следовать его человеконенавистническим наказам... Ритуальные дома для идолопоклонства назывались райкомами, а в городах – горкомами. Отрывая людей от труда и отдыха, их заставляли молиться Идолу и его учению. Это называлось “проводить собрание”»[277]. Самый известный советский офтальмолог, вернувший зрение десяткам тысяч людей, признавался, что он прозрел сам только за три дня августовского путча.

Большое число недавних членов КПСС публично заявляли о своем разрыве с КПСС. Были случаи публичного сожжения партийных билетов. На Арбате в Москве некоторые иностранные коллекционеры покупали эти билеты. Сначала они стоили 100 долларов, потом цена упала до 10 долларов за штуку.

Призывы к организации суда над КПСС, наподобие Нюрнбергского процесса в 1946 г., не имели, однако, успеха. В конце концов, почти все новые российские лидеры были еще недавно активными членами КПСС и делали свою карьеру именно в партийных структурах, на кафедрах научного коммунизма или в партийной печати. Вместо суда было решено провести парламентские слушания, цель которых была определена в проекте обращения к Президенту РСФСР: принять меры, не допускающие на территории РСФСР деятельности КПСС и КП РСФСР как организаций, принявших участие в насильственном изменении конституционного строя РСФСР, разжигании социальной и национальной розни»[278].

Парламентские слушания открылись во вторник, 22 октября, в Белом доме под председательством секретаря Президиума Верховного Совета РСФСР Сергея Филатова. Первым на слушаниях выступил Генеральный прокурор РСФСР Валентин Степанков, потом держал речь министр юстиции России Николай Федоров. Затем с обвинениями в адрес КПСС выступили Андрей Козырев, Юрий Афанасьев, Юрий Карякин, Николай Травкин, Глеб Якунин. Кроме Г. Якунина, все эти ораторы еще недавно были активными членами КПСС. От КПСС на слушаниях присутствовал один лишь Валентин Купцов, которому разрешили выступить, но всего в течение 10 минут. Многочисленные участники этих слушаний готовились к продолжительной работе. Газета «Известия» писала: «Начавшиеся в российском парламенте слушания будут, очевидно, долгими и обстоятельными. Опыта проведения подобных мероприятий, естественно, ни у кого нет. И очевидно, правы депутаты Ю. Афанасьев, Н. Травкин, Лев Пономарев, подчеркнувшие настоятельную необходимость обеспечения расследования законодательной базой, а также указавшие на необходимость четкого определения конечной цели этих слушаний»[279].

Однако как раз долгие и обстоятельные слушания не входили в планы организаторов данного мероприятия. Слушания продолжались всего три дня и завершились принятием обращения к Б. Ельцину о запрещении КПСС как политической партии. Российский президент не стал особенно медлить и 6 ноября, как раз перед 74-й годовщиной Октябрьской революции, подписал указ «О деятельности КПСС и КП РСФСР», в котором говорилось: «...именно на руководящих структурах КПСС, фактически поглотивших государство и распоряжавшихся им как собственным инструментом, лежит ответственность за исторический тупик, в который загнаны народы Советского Союза, и тот развал, к которому мы пришли. Деятельность этих структур носила явный антинародный, антиконституционный характер, была прямо связана с разжиганием среди народов страны религиозной, социальной и национальной розни, посягательствами на основополагающие, признанные всем международным сообществом права и свободы человека и гражданина. Закономерным финалом политический деятельности ее стал антиконституционный переворот 19 – 21 августа с.г., поддержанный руководством КПСС... Стало очевидным, что пока будут существовать структуры КПСС, не может быть гарантий от очередного путча или переворота... Учитывая, что КП РСФСР в установленном порядке не зарегистрирована, а регистрация КПСС ранее прямо управлявшимися ЦК КПСС государственными органами СССР осуществлена с грубыми нарушениями закона и не носит для РСФСР преюдициальной силы, на основании и во исполнение статей 7 и 121-4 Конституции РСФСР постановляю:

1. Прекратить на территории РСФСР деятельность КПСС, КП РСФСР, а их организационные структуры распустить.

2. Государственным органам исполнительной власти РСФСР... исключить преследование граждан РСФСР за факт принадлежности к КПСС и КП РСФСР.

3. Имущество КПСС и КП РСФСР на территории РСФСР передать в собственность государства»[280].

Данный указ, в сущности, закреплял и оправдывал уже совершенные действия. Он был воспринят общественностью относительно спокойно, а во многих случаях даже с некоторым облегчением. Десятки тысяч активистов КПСС уже успели перейти на сторону нового режима, и серьезное судебное разбирательство было не в их интересах. Я уже не говорю о бывших секретарях ЦК и членах Политбюро, которые продолжали занимать высокие или высшие государственные посты в России и в союзных республиках. Газета «Советская Россия» опубликовала заявление группы секретарей ЦК Компартии РСФСР, в котором, в частности, говорилось: «Считаем необходимым заявить, что ЦК КП РСФСР, коммунисты России, хотя и видели явную необоснованность ранее выпущенных указов о приостановке деятельности партии и национализации ее имущества, тем не менее выполняли требования этих указов, не предпринимали шагов, которые могли бы быть квалифицированы как деятельность, направленная на еще большее обострение кризиса и создание условий для нового антинародного переворота... Мы считаем, что сознательное уничтожение КПСС, с которой связали свою судьбу десятки миллионов людей – честных тружеников, высококвалифицированных специалистов, выдающихся деятелей науки, искусства, народного образования, защитников Родины, – это серьезный удар по демократии, нарушение прав и свобод граждан. Принятый указ ставит под угрозу только еще разворачивающийся в стране процесс нарождения истинно демократических начал, становление гражданского общества»[281].

Газета «Правда» опубликовала 22 ноября письмо шести известных юристов с разбором указа Ельцина с точки зрения законов и Конституций СССР и РСФСР. Отметив многие юридические огрехи указа, юристы отметили и его политическую несостоятельность.

Три главные газеты коммунистов после короткого перерыва в конце августа продолжали издаваться осенью 1991 г. Однако все прежние областные и региональные партийные газеты либо были закрыты, либо изменили общественную и политическую позицию, часто при той же самой редакционной коллегии. Главный теоретический журнал КПСС «Коммунист» стал отныне журналом «Свободная мысль», причем журналом весьма интересным. Журнал «Партийная жизнь» превратился в «Деловую жизнь». «Известия Советов депутатов трудящихся» стали просто газетой «Известия», и она оказалась одним из наиболее яростных антикоммунистических и антисоветских изданий. Не изменили свое название многие из наиболее популярных комсомольских изданий. В органы антикоммунистической и антисоциалистической пропаганды превратились многие партийные газеты, не изменившие своих названий, например «Московская правда», некоторые «Коммуны», «Звезды» или газеты с названием «Рабочий путь», «Знамя» и т.д. Я опять-таки не хотел бы комментировать эти изменения, так как мотивы здесь были очень различны. Еще в конце 1990 г. на Украине было решено издавать партийный журнал «Позиция», который ставил бы своей задачей не только борьбу с антикоммунистической и националистической пропагандой, но и выработку новой, лишенной догматизма социалистической идеологии. Редактор этого журнала попросил меня письменно ответить на 28 вопросов, характер которых ясен уже из первых трех:

«1. Рой Александрович, наша страна охвачена кризисом во всех сферах жизни. Для того чтобы излечить больного, следует определить причину болезни. Закономерны, думается, и поиски начала этой болезни. Одни теперь пытаются найти истоки кризиса в Октябрьской революции, другие идут дальше и называют виновными марксизм, коммунистическую идеологию. Что Вы можете сказать о причинах нынешнего положения в Советском Союзе?

2. Во многих своих книгах Вы писали о личности и роли в советской истории В.И. Ленина. В прошлом из его образа делали лубочную картинку с «добрым дедушкой Ильичем», а теперь, впав в другую крайность, некоторые историки и политики стремятся изобразить его кровожадным тираном. Не возникает ли у Вас желания написать объективную книгу, посвященную Ленину?

3. Еще не так давно Вы считались диссидентом, а теперь Вы член ЦК КПСС. В то же время многие из тех, кто ранее выступал против Вас, ныне оказался в оппозиционном Компартии лагере. Не кажется ли Вам странной подобная ситуация?»

Я немало поработал над ответами к этому письменному интервью и только в середине июня 1991 г. отправил их в редакцию. Однако вместо номера журнала с моей публикацией я получил осенью новое письмо от главного редактора. «Здравствуйте, Рой Александрович! – говорилось в письме. – Шлем Вам привет из Харькова и с печалью сообщаем, что журнала «Позиция», с которым Вы любезно согласились сотрудничать, больше не существует. Он, как и многое другое, оказался жертвой августовского переворота. Бумага журнала экспроприирована. И хотя нам разъяснили, что журнал и его сотрудники ни в чем не виноваты и никаких претензий к ним нет, от «Позиции» тем не менее осталась только память – как теперь оказывается, благодарная у многих его бывших читателей... В заключение сообщаем, что костяк редакции журнала удалось сохранить, приняв предложение взяться за организацию нового журнала – «Акционерное дело». Хотя, как Вы понимаете, это совсем другой журнал».

Антикоммунистическая пропаганда в печати продолжалась в 1992 – 1993 гг. Однако ее характер существенно изменился. Место эмоций стали заменять факты, хотя и вырванные часто из исторического контекста. Дело в том, что конфискация имущества КПСС привела к переходу в руки противников КПСС основных партийных и государственных архивов, в том числе и самых секретных. В результате началась систематическая публикация документов и материалов, которые проливали свет на многие далеко не самые светлые страницы не только из эпохи сталинизма или времен Хрущева и Брежнева, но и первых лет Советской власти. Речь шла в данном случае не только об актах «красного» террора, который можно было бы оценить как ответные акции на злодеяния «белого» террора, но и о массовых репрессивных акциях, которые не могли иметь никакого оправдания, кроме желания уничтожить как можно больше не только реальных, но и потенциальных противников Советской власти и коммунистической идеологии. О некоторых или даже о большинстве подобных акций писали и раньше в белоэмигрантской и диссидентской печати. Но советская печать и историческая наука отвергали все это как «домыслы» и «клевету» антисоветской печати. Теперь они становились документально доказанными фактами. Если раньше все плохое в первые годы Советской власти списывалось на условия гражданской войны, то теперь приходилось пересматривать причины самой Гражданской войны и ее продолжительности. Я не буду углубляться в разбор этих обстоятельств, которые качественно изменили не только характер, но и действенность антикоммунистической пропаганды. Вместе с группой единомышленников я принял участие в создании новой левой, демократической и социалистической партии. Учредительный съезд этой партии, получившей название Социалистической партии трудящихся – СПТ, состоялся уже в октябре 1991 г. Наша партия работала успешно в 1992 и 1993 гг., и она помогла восстановлению КПРФ и проведению восстановительного съезда этой новой Коммунистической партии. Однако мы не стали союзниками или партнерами КПРФ.

Последние недели жизни Советского Союза

Конец Ново-Огаревского процесса

К концу ноября 1991 г. Ново-Огаревский процесс зашел в глухой тупик, и никаких новых проектов Союзного Договора никто не предлагал и не обсуждал. После крушения КПСС, которая была несущей конструкцией и в системе Советской власти, и в управлении экономикой, начали рушиться еще в сентябре и октябре многие другие опорные структуры Союза. Комитет государственной безопасности СССР в его прежнем виде был разрушен. Все воинские части КГБ перешли в распоряжение Министерства обороны. Пограничные войска были выделены в самостоятельную Федеральную пограничную службу. В самостоятельную службу в течение короткого времени превратилась и внешняя разведка, а также Управление правительственной связи. Управление охраны было передано формально в непосредственное распоряжение Президента СССР, но фактически подразделения этого Управления перешли в распоряжение Президента Российской Федерации и президентов других республик Союза. За счет союзных подразделений КГБ был укреплен Комитет государственной безопасности РСФСР. Среди прежних российских органов власти такого комитета вообще не было, как и российского министерства обороны. Теперь в российском правительстве создавались полноценные силовые структуры. Значительная часть сотрудников КГБ СССР старших возрастов, включая большинство генералов, была отправлена в отставку и на пенсию, а весь этот Комитет стал называться к концу ноября Межреспубликанской службой безопасности. Даже республиканский КГБ был вскоре преобразован в Агентство федеральной безопасности – АФБ. Возглавлять это Агентство в ранге министра РСФСР было поручено генерал-майору Виктору Иваненко. Все прежние идеологические службы КГБ, которые входили в знаменитое Пятое управление, были фактически ликвидированы. К началу 1991 г. в штате КГБ СССР имелось, по данным Вадима Бакатина, 513 тысяч сотрудников. К концу года в штате разного рода органов безопасности осталось 140 тысяч штатных сотрудников. Около 400 генеральских должностей было ликвидировано. В личном подчинении у Президента СССР М. Горбачева оставались в ноябре 1991 г. только его личная охрана, часть охраны Кремля, а также знаменитое спецподразделение «Альфа».

Осенью 1991 г. были существенно укреплены все подразделения и службы Верховного суда и Прокуратуры РСФСР. Но в это же время быстро распадались соответствующие подразделения и службы Верховного суда и Генеральной прокуратуры СССР. Лишь один необычный эпизод привлек к ним общее внимание. 4 ноября 1991 г. начальник управления по надзору за исполнением законов о государственной безопасности Прокуратуры СССР Виктор Илюхин возбудил уголовное дело против Президента СССР Михаила Горбачева, который был обвинен в измене Родине. 5 ноября 1991 г. В. Илюхин передал копию своего постановления не только в КГБ для расследования, как это обычно в таких случаях делалось, но и в газету «Правда». 6 ноября приказом Генерального прокурора СССР Н. Трубина В. Илюхин был уволен из органов прокуратуры. Это решение публично поддержал и руководитель Межреспубликанской службы безопасности В. Бакатин. Однако вскоре распалась и вся Генеральная прокуратура СССР.

В ноябре 1991 г. Борис Ельцин принимал и подписывал один за другим указы по преобразованию разного рода союзных структур в структуры РСФСР. Так, например, 21 ноября Ельцин подписал указы «О Государственном комитете по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации стихийных бедствий при Президенте РСФСР» и «О создании Российского научного центра “Курчатовский институт”». Речь шла, однако, не о создании новых учреждений, а о новом подчинении уже существующих учреждений и структур. Такой же характер имел и указ Ельцина под № 228 о восстановлении Российской академии наук как высшего научного учреждения России. О научных учреждениях, которые входили раньше в состав Академии наук СССР, но располагались в Казахстане или на Украине, должны были заботиться теперь власти этих республик.

Процессы распада затронули, естественно, и все военные структуры. Офицеры и генералы были обеспокоены, но ждали решения судьбы своих подразделений и своей собственной судьбы от политиков. Осложнились, конечно, и все вопросы, связанные с финансированием государственных и военных учреждений. 15 ноября Б. Ельцин издал указ о прекращении финансирования союзных министерств. Остатки этих министерств еще работали в своих зданиях, но под контролем российских органов исполнительной власти. Теперь аппараты союзных министерств должны были или самоликвидироваться, или войти в состав российских министерств. Налоговые отчисления из регионов в союзную казну уже не поступали. Большая часть этих средств поступала в российскую казну. Российское руководство попыталось взять под свой контроль и деятельность Государственного банка СССР со всеми его подразделениями. Российское правительство объявило о предстоящей в ближайшие недели радикальной экономической реформе и либерализации цен. Было очевидно, что при единой денежно-финансовой системе эта реформа неизбежно и значительно поднимет уровень цен на все товары не только в России, но и во всех союзных республиках. Но в Белом доме это никого не беспокоило. Товаров в магазинах не было почти никаких, а на пороге стояла зима, которая обещала быть для народов России и СССР самой трудной со времен Великой Отечественной войны.

Михаил Горбачев работал в конце ноября и в начале декабря 1991 г. в своем кабинете в Кремле; он непрерывно проводил совещания своих помощников и советников, разговаривал по телефону с лидерами республик и с лидерами западных государств, принимал визитеров из-за границы и журналистов. Однако власть Президента СССР не распространялась дальше нескольких зданий Кремля. Именно в эти дни Михаил Горбачев посетил располагавшийся недалеко от его кабинета Особый партийно-государственный архив, где хранились самые важные и самые секретные документы Политбюро. Значительная часть этого архива была вывезена по распоряжению Горбачева на военных грузовиках в здание Генерального штаба. Позднее Горбачев писал в своих мемуарах, что западные лидеры, а также лидеры Индии и арабских стран не только выражали ему свое беспокойство по поводу судьбы СССР и самого Горбачева, но и предлагали материальную и финансовую помощь. Но это были пустые обещания. Еще в начале ноября 1991 г. Михаил Горбачев направил срочное послание британскому премьер-министру Джону Мейджору: «Дорогой Джон! Обращаюсь к Вам как к координатору «большой семерки» со срочной просьбой о финансовой помощи. Несмотря на все принятые меры, валютная ситуация грозит обвалом. До середины ноября нехватка валютных ресурсов для выполнения обязательств по внешнему долгу СССР составляет около 320 млн. долларов и до конца текущего года может достигнуть 3,6 млрд. Все необходимые расчеты были представлены экспертам «группы семи» в Москве 26 – 27 октября. Во избежание нежелательного оборота дела, Джон, прошу о предоставлении нам ликвидных ресурсов в любой приемлемой для Вас форме в сумме 1,5 млрд. долларов, в том числе 320 млн. до середины ноября. Михаил Горбачев. 2 ноября 1991 г.»[282]. Однако на это отчаянное послание Джон Мейджор даже не ответил.

На 1 декабря 1991 г. на Украине был назначен всенародный референдум о будущем Украины. Акт о провозглашении независимости Украины был принят Верховным Советом Украины еще 24 августа 1991 г. Но теперь этот вопрос выносился на решение всего народа. Михаил Горбачев понимал решающее значение референдума на Украине. He только 30 ноября, но даже 1 декабря 1991 г. он дал пространное телеинтервью украинским журналистам, где вспоминал даже о своих украинско-российских корнях и убеждал сохранить Союз. Интервью было передано по союзному телевидению. «Увы, – свидетельствует бывший помощник Горбачева А. Грачев, – эффект от этого выступления был не больше, чем от записанного ночью в Форосе Обращения к гражданам СССР»[283].

Итоги украинского референдума удивили тогда очень многих и повергли М. Горбачева в уныние. За подтверждение Акта Верховного Совета Украины о провозглашении независимости Украины проголосовало 28 миллионов 804 тысячи 71 человек, или 90,32% от принявших участие в голосовании. Российская Федерация признала независимость Украины, и 5 декабря на встрече с Горбачевым в Кремле Ельцин заявил, что без Украины Союзный Договор теряет всякий смысл. Ельцин сообщил Горбачеву о предстоящей 7 – 8 декабря в Минске встрече с лидерами Украины и Белоруссии, но не сказал о повестке дня этой встречи. Дело было не только в боязни помех или в умысле. Окончательной повестки дня для этой встречи еще просто не было. Неизвестно было, с какими предложениями приедет в Минск Леонид Кравчук, у которого с Ельциным в это время были весьма неприязненные отношения. На Украине всерьез опасались каких-либо территориальных претензий со стороны России, особенно в отношении Крыма. Лидер Белоруссии Станислав Шушкевич хотел ограничиться обсуждением лишь экономических проблем, которые возникали для Белоруссии в связи с российской либерализацией цен. Шушкевич не был президентом своей страны, и его полномочия были много меньшими, чем полномочия Ельцина и Кравчука. О своей встрече 5 декабря и Горбачев, и Ельцин писали в своих мемуарах, но совершенно по-разному. В печать из аппарата Президента СССР было передано об этой встрече краткое коммюнике, в котором мы могли прочесть: «Оба президента подчеркнули, что будущий Союз они не мыслят без Украины... Борис Ельцин сказал, что надеется найти взаимопонимание на встрече с руководством Украины в Минске, куда в субботу он вылетает для подписания двустороннего соглашения между Россией и Белоруссией... Президент СССР особо отметил, что не видит альтернативы Союзному Договору. «Уверен, что дальше мы можем успешно двигаться вперед лишь вместе – в Союзе Суверенных Государств», – подчеркнул он. «Мы нашли взаимопонимание с Борисом Николаевичем», – отметил Президент СССР»[284]. Но никакого взаимопонимания между Ельциным и Горбачевым уже не было. На встречах с Горбачевым Ельцин предпочитал молчать, а в своем окружении с раздражением говорил, что Президент СССР неадекватен сложившейся обстановке и утратил ощущение реальности. Ту формулу ССГ, за которую так рьяно ратовал Михаил Горбачев, Ельцин расшифровал как «Союз Спасения Горбачева»[285].

Урочище Вискули. Беловежская Пуща. 7 – 8 декабря 1991 г.

О встрече трех лидеров в Беловежской Пуще имеется большая литература. О событиях этих двух дней в Белоруссии говорили и писали позднее все участники совещания. В мемуарах М. Горбачева излагается его версия, которая отражена и в заголовках разделов: «Вероломство» и «Черные дни Союза и России». Ельцин написал о том же в разделе под скромным заголовком «Беловежская Пуща»[286]. Л. Кравчук с гордостью говорил и писал позднее, что именно он был главным противником Союза и Союзного Договора: «Ельцин положил текст Договора на стол и передал вопрос Горбачева: «Подпишете ли вы этот документ, будь то с изменениями или без них?» Сам он сказал, что подпишет только после меня. Таким образом, судьба договора зависела целиком от Украины. Я ответил: «Нет». Тут же встал вопрос о подготовке нового договора. Специалисты работали над ним всю ночь. Подписали документ быстро, без каких-либо обсуждений и согласований. Оказывается, можно все решать оперативно, если на дороге нет бревна, которое называется Центром»[287]. С. Шушкевич признавал, что он не был инициатором нового договора: «Я предложил принять трехстороннее коммюнике на уровне совета Горбачеву. То, что мы изначально предлагали, было значительно мягче подписанного в итоге в Вискулях соглашения. Почему была выбрана именно резиденция в Вискулях? Она строилась специально для высокопоставленных лиц. Оборудована средствами спецсвязи, рядом военно-воздушная база. Я сам впервые был в этой резиденции. Надо отдать должное нашему правительству – оно все сделало по высшему разряду. Мне оставалось делать вид, что я здесь хозяин и я всех приглашаю...»[288].

В делегацию России, которая отправилась в Белоруссию, кроме самого Ельцина, вошли Геннадий Бурбулис, Сергей Шахрай, Егор Гайдар, Андрей Козырев и помощник Ельцина Виктор Илюшин. От Белоруссии здесь был также премьер Вячеслав Кебич, от Украины премьер Владимир Фокин. Журналисты были от каждой стороны, но их было немного, и о подробностях встречи они узнали позже других, да и связи с редакциями у них не было. Небольшая охрана была у Шушкевича и Кравчука, но Ельцин привез с собой больше двадцати человек охраны во главе с Александром Коржаковым. Встреча проходила в главном охотничьем павильоне этого лесного заповедника. Рядом были коттеджи для жилья, баня, охотничий домик, хозяйственный блок. На охоту ходили только Кравчук и Фокин. Обо всех принципиальных вопросах лидеры трех государств договорились уже вечером 7 декабря. Но окончательный и официальный документ было поручено сделать в течение ночи рабочей группе. Основные формулы шлифовал юрист С. Шахрай. Записывал все Е. Гайдар, у которого был самый хороший почерк. Президенты и премьеры провели большую часть ночи в бане. «Наша шестерка, – как вспоминал С. Шушкевич, – дав задание рабочей группе, отправилась в баню. В бане нас было больше чем шестеро. С Борисом Николаевичем, например, были люди из его охраны. Но разговоры мы вели банной «шестеркой». Хотя наутро нужно было решать судьбу страны, чувства величественности события ни у кого не было. Кроме, пожалуй, Бурбулиса[289]. Пока президенты и премьеры парились в бане, рабочая группа завершила составление документа. Как вспоминал позднее Сергей Шахрай, «была уже поздняя ночь, и Козырев подсунул текст под дверь не той дачи, где была машинистка. Утром пришлось документ срочно искать и печатать. К нам уже присоединилась украинская делегация, мы делали пункт договора, несли его в зал, где сидели лидеры, его возвращали с поправками, перепечатывали, размножали на факсе. В таком ритме шла работа. В течение дня документ родился»[290]. Формулу о том, что СССР «как геополитическая реальность» прекращает свое существование, придумал Г. Бурбулис. Понятие «Содружество» предложил Л. Кравчук, который даже на бумаге не хотел видеть слова «Союз». Текст Соглашения составил всего две машинописные страницы. В преамбуле говорилось: «Мы, Республика Беларусь, Российская Федерация (РСФСР), Украина, как государства-учредители Союза ССР, подписавшие Союзный Договор 1922 г., далее именуемые Высокими Договаривающимися Сторонами, констатируем, что Союз СССР, как субъект международного права и геополитическая реальность, прекращает свое существование». Статья 1 Соглашения гласила: «Высокие Договаривающиеся Стороны образуют Содружество Независимых Государств». В статье 2 Соглашения говорилось: «С момента подписания настоящего Соглашения на территориях подписавших его государств не допускается принятие норм третьих государств, в том числе бывшего Союза ССР». В статье 14 устанавливалось, что местом пребывания координирующих органов Содружества является город Минск, а деятельность органов бывшего Союза СССР на территории государств – членов Содружества прекращается». Соглашение подписали: от Беларуси – С. Шушкевич и В. Кебич, от РСФСР – Б. Ельцин и Г. Бурбулис, от Украины – Л. Кравчук и В. Фокин[291].

Прямо из урочища Вискули участники встречи сообщили о ликвидации СССР и учреждении СНГ сначала Президенту США Дж. Бушу, а потом Президенту СССР М. Горбачеву. Этот порядок информирования не был преднамеренным. Станислав Шушкевич долго не мог дозвониться до Горбачева по специальной связи, а Андрей Козырев звонил в США по обычному междугороднему телефону. В аппарате американского президента не сразу поняли, о чем идет речь. Кроме главного Соглашения, лидеры трех республик подписали и два заявления по более конкретным вопросам. Были и соглашения, которые в Вискулях решили не записывать на бумаге, например о судьбе Михаила Горбачева, хотя полемика по этому вопросу продолжалась дольше, чем о схемах обороны СНГ.

Первые дни после Беловежских соглашений

Часть ночи с 8 на 9 декабря и утро 9 декабря Михаил Горбачев провел в непрерывных телефонных разговорах со своими помощниками и советниками, потом вызвал к себе не только Ельцина, но также Шушкевича и Кравчука, но разговаривать ему пришлось с одним Ельциным, который в 12 часов дня явился в Кремль в сопровождении верного Коржакова. И въезд, и территорию Кремля контролировала служба безопасности российского президента, и только вход на третий этаж прикрывала верная Горбачеву союзная охрана. В кабинете Горбачева уже находился Н. Назарбаев, который почти во всем поддерживал Горбачева. Встреча продолжалась полтора часа, но никаких результатов она не дала. В этот же день М. Горбачев подписал заявление, в котором выразил свое несогласие с документами о создании СНГ как неприемлемыми с политической и правовой точек зрения. «Недопустимо, – заявлял Горбачев, – явочным порядком объявлять о прекращении существования СССР. Судьба Союза не может быть определена волей руководителей трех республик. Вопрос этот должен решаться только конституционным путем с участием всех суверенных государств и учетом воли их народов. Неправомерно и опасно также заявление о прекращении действия общесоюзных правовых норм, что может лишь усилить хаос и анархию в обществе».

Из российских лидеров против Беловежских соглашений выступил только вице-президент РСФСР Александр Руцкой, который узнал о случившемся утром 9 декабря. Явившись к Горбачеву утром 9 декабря, Руцкой назвал Беловежские соглашения государственным преступлением и предложил проявить решительность и арестовать «эту пьяную троицу, подписавшую в угоду США позорный сговор». В своих воспоминаниях А. Руцкой свидетельствовал, что «от таких слов Горбачев даже побелел. Засуетившись, он попрощался со мной и попросил не горячиться, сказал, что не все так страшно, как мне кажется, и положение дел можно спасти»[292]. Тем не менее Руцкой подготовил собственное заявление, крайне резкое и означавшее фактически полный разрыв с Ельциным. Однако политические друзья Руцкого уговорили его не давать этого заявления в печать. В газеты просочилось лишь несколько фраз о «недопустимой скоропалительности» Беловежских соглашений, а также о том, что за распадом Союза может наступить и распад России. А. Руцкой был вице-президентом, и в случае каких-либо неожиданностей он мог занять и пост президента. Об этом его и спросил в середине декабря журналист из французского еженедельника «Пари матч». Руцкой даже испугался: «Не дай Бог, чтобы с президентом что-либо случилось. Я больше всего боюсь потерять его. Я к нему очень привязан: это открытый и благородный человек. Когда мы были избраны вместе, я дал ему слово офицера, что останусь с ним до конца. Я не нарушу этого слова. Что касается возможности возглавить оппозицию, то это немыслимо, пока Президентом России является Ельцин. Мне еще только 44 года, и у меня есть время, дай Бог, возглавить эту страну. А пока я буду набираться опыта рядом с Борисом Ельциным»[293].

Михаил Горбачев сделал несколько заявлений с осуждением Беловежских соглашений 10 и 11 декабря. Вечером 11 декабря он дал пространное интервью главному редактору «Независимой газеты» Виталию Третьякову. Это было большое, но крайне неясное интервью. Что должен делать Горбачев как Главнокомандующий? Как Горбачев понимает национальную политику в новых условиях? Согласится ли он на пост «почетного Президента СНГ»? Что вообще Горбачев собирается делать в ближайшие дни? Горбачев говорил о возможности созыва 6-го съезда народных депутатов СССР, о референдуме, о том, что он готов обслуживать какие-то институты СНГ, но не будет «свадебным генералом». «Мы с Ельциным расходимся только в методах». «Если я увижу, что то, что делается, противоречит моим убеждения, то я еще раз все для себя обдумаю». «Если процесс уходит за пределы того Союзного Договора, который мы разослали, то я не могу разделять ответственность за политику в другой структуре. Я могу взять ответственность в реальной структуре. Нас ждут труднейшие месяцы в нашей истории... Если мы получим образование типа «облака в штанах», то я в эти штаны не влезаю, пусть их носят другие»[294].

К удивлению как зарубежных, так и отечественных наблюдателей, сообщение о кончине СССР было встречено в Москве и во всех других столицах, а также в крупных городах Союза очень спокойно. Среди части населения и во многих политических кругах чувствовалось даже некоторое облегчение. От союзных властей уже никто ничего не ждал, и их крушение, как и крушение Горбачева, не вызывало даже сочувствия. Как писал один из лидеров оппозиции начала 90-х гг., Василий Липицкий, «демонтаж Союза прошел на удивление гладко, почти не встретив сопротивления. Республики были захвачены врасплох, а в России оппозиция переживала разброд и шатания. Но верно и другое: легкость, с какой был пройден столь крутой поворот (ликвидация сверхдержавы!), поощрила его сценаристов на дальнейшие дерзания. Следующей развилкой стала, конечно, гайдаровская реформа»[295].

Ратификация Беловежских соглашений Верховным Советом Украины происходила 10 декабря 1991 г. В голосовании приняли участие 367 депутатов. Леонид Кравчук не был популярен на Украине, и его доклад не вызвал даже аплодисментов. Тем не менее за одобрение Соглашений проголосовало 288 человек, против – 10; 7 депутатов воздержались, а 62 депутата не приняли участия в этом поименном голосовании. В этот же день, 10 декабря, Беловежские соглашения были ратифицированы в Минске. За одобрение Соглашений здесь проголосовало 263 народных депутата, воздержалось двое, не приняли участия в голосовании, хотя и находились в зале, 27 депутатов. Против Соглашений голосовал только один белорусский депутат, и это был Александр Лукашенко.

Верховный Совет Российской Федерации обсуждал Беловежские соглашения 12 декабря, и краткий доклад Б. Ельцина о переговорах в Белоруссии был встречен аплодисментами. Прения продолжались немногим более двух часов. От фракции коммунистов, которая в российском Верховном Совете еще существовала, не выступил никто. От Российского Общенародного Союза (РОС) против ратификации Соглашений выступил Сергей Бабурин. Он резонно отметил, что подобного рода конституционные документы в Российской Федерации имеет право принимать только Съезд народных депутатов РСФСР. Бабурин также вполне убедительно говорил, что в 1991 г. уже нельзя ссылаться на Союзный Договор 1922 г. как на действующий документ. На сегодня в стране действует Конституция 1977 г., и Минские соглашения эту конституцию грубо нарушают или просто отвергают. «Приветствуя уход с политической арены недееспособного центра, – говорил С. Бабурин, – Российский Общенародный Союз и депутатская группа «Россия» выступали и будут выступать за воссоздание единого федеративного государства, основу которого должен составлять прочный союз Беларуси, Российской Федерации, Украины и Казахстана»[296]. Беловежские соглашения были тем не менее ратифицированы. За их ратификацию проголосовало 188 депутатов, воздержалось – 7, не участвовало в голосовании – 62 депутата. Голосовали против 6 человек – С.Н. Бабурин, В.Б. Исаков, И.В. Константинов, П.А. Лысов, С.А. Полозков и Н.А. Павлов.

Уже после ратификации Беловежских соглашений в Киеве, Минске и Москве Михаил Горбачев дал несколько интервью, и многие из его высказываний свидетельствовали о растерянности и неадекватности: «К власти могут прийти фашиствующие диктаторы...», «Я считаю сегодня главным вопросом вопрос государственности», «Не убежден, что подписанные в Белоруссии Соглашения обладают механизмом их реализации», «Мы пришли на эту землю лет на 60 – 70, и не нам ее кроить», «Руководители России использовали “Украинский момент”», «Я это предвидел», «Я уйду в отставку только в том случае, если поставят крест на Союзном Договоре» и т.п. Михаил Сергеевич приходил в свой кабинет в Кремле каждый день. Он разговаривал по телефону почти со всеми западными лидерами, объясняя свою позицию и давая свою версию событий. В эти же дни Горбачев подписывал и множество указов – о награждениях орденами и медалями СССР, о дополнениях и изменениях в постановления Госсовета СССР. 11 декабря 1991 г. М. Горбачев подписал указ о присуждении государственных премий СССР за 1991 г. за достижения в области науки, литературы, искусства и архитектуры. Список лауреатов был весьма велик, среди писателей в этот список вошли Виктор Астафьев и Булат Окуджава. Но кто и как должен был вручать эти премии? 13 декабря Горбачев произвел ряд назначений и перемещений в Министерстве иностранных дел СССР. Во главе этого министерства уже второй месяц стоял Эдуард Шеварднадзе. Горбачев не мог сработаться с Б. Панкиным, а Борис Ельцин не стал возражать против назначения Э. Шеварднадзе. 14 декабря М. Горбачев произвел ряд назначений и перемещений в военном ведомстве и утвердил текст Военной присяги для военнослужащих СССР. 20 декабря большому числу артистов было присвоено звание «Народный артист СССР». Только в один день, 21 декабря, Горбачев подписал 28 указов, в основном это были указы о награждениях. Но в этот же день Горбачев понял, да и ему дали ясно понять: пора уходить. В телефонном разговоре с президентом Франции Франсуа Миттераном Горбачев сказал, что в самые ближайшие дни он сделает сообщение о своей отставке.

СНГ. Второе рождение

Первое рождение Содружества Независимых Государств состоялось в урочище Вискули в Беловежской Пуще. Уже 11 декабря о своем присоединении к СНГ объявила Армения, 12 декабря такое же решение приняла и Молдова. В этот же день в Ашхабаде собрались лидеры республик Средней Азии и Казахстана. Все они были крайне разгневаны Беловежскими соглашениями, так как с ними не проводились никакие предварительные консультации. Однако выбора у них не было, и уже вечером 12 декабря было объявлено, что Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Узбекистан, Туркменистан готовы стать равноправными соучредителями СНГ. С такой формулой согласились также Азербайджан и Грузия. Иными словами, Договор о создании СНГ нужно было составлять заново, но уже не от имени трех, а от имени 12 бывших союзных республик. Интенсивные консультации на этот счет проводились с 11 по 20 декабря как в Москве, так и в столицах других республик. Горбачева к этим консультациям не привлекали. Однако он сам составил и направил участникам консультаций в Алма-Ате пространное послание со своими предложениями. Речь шла о необходимости определения переходного периода – от СССР к СНГ. Слишком быстрый или даже разовый переход к независимости республик в столь сложной системе, как СССР, был чреват, по мнению Горбачева, громадными и грозными опасностями. Горбачев указал в своем послании на множество структур, которые невозможно или нецелесообразно «делить» между республиками и для нормального функционирования которых нужно сохранить руководящие или координирующие органы. Особенно трудные проблемы возникали по поводу судьбы Советской Армии и ее стратегических компонентов. Конечно, все эти соображения были верны, и Горбачев мог предполагать, что в этих межреспубликанских структурах он мог бы найти место для продолжения и своей деятельности. 17 декабря 1991 г. советник и пресс-секретарь Президента СССР Андрей Грачев заявил на брифинге, что Горбачев чувствует себя хорошо, что он «в форме» и много работает сейчас над проблемами «переходного периода». «Горбачев будет заботиться, чтобы процесс перехода к СНГ происходил в демократических рамках, конституционно, гласно, открыто». «У меня нет ощущения, – заявил Грачев, – что заканчивается эпоха Горбачева. Он человек, связавший себя не с конкретной должностью, а с процессом. Мы еще достаточно продолжительное время будем говорить о его эпохе. Михаил Горбачев не думает о своей возможной отставке»[297].

Между тем Ельцин явно провоцировал Горбачева на отставку, решительно разрушая еще сохранявшиеся в столице органы союзной политической и экономической власти. Михаил Горбачев предлагал объявить о роспуске СССР если не на съезде, то хотя бы на заседании Верховного Совета СССР. Наши полномочия как депутатов Верховного Совета еще сохранялись, и мы часто собирались в помещениях Верховного Совета для неофициальных совещаний и бесед. Однако российский Верховный Совет, по предложению Ельцина, принял решение отозвать из Верховного Совета СССР депутатов от России, лишая возможности нас проводить какие-то итоговые заседания. 19 декабря Ельцин принял решение о прекращении деятельности МИДа СССР, на следующий день был упразднен Государственный банк СССР, теперь это был Банк России. Еще 14 или 15 декабря Ельцин предупредил Горбачева о том, что аппарат Президента Российской Федерации и сам Президент России будут работать в Кремле и что поэтому он, Горбачев, должен оставить Кремль. Это был ультиматум. Поясняя свое решение, Б. Ельцин позднее писал: «Мое решение носило принципиальный, стратегический характер. Ведь Кремль – это не только художественная жемчужина, но и важнейший государственный объект. На нем завязана вся обороны страны, система оперативного управления, сюда передаются шифровки со всего света, здесь до мельчайших нюансов отработанная система безопасности. Кремль – это символ. Если говорить грубо, чтобы выбить человека из Кремля, для этого нужен как минимум новый ГКЧП. Кремль – символ устойчивости, долготы и прочности проводимой политической линии. За неделю до моего переезда в Кремль Горбачев и его аппарат были предупреждены нами. Срок вполне достаточный, чтобы собрать бумажки»[298].

Горбачев воспринял решение Ельцина о переезде в Кремль очень болезненно. Кое-кто из его окружения советовал Горбачеву уходить из Кремля, но не слагать с себя звание Президента СССР. Бывают ведь и правительства в изгнании, а также короли и президенты. Может существовать и Президент СССР – пусть и без реальных полномочий. Но Горбачев не хотел принимать такие советы. Он ждал известий из Алма-Аты, куда вечером 20 декабря прибыли лидеры одиннадцати республик. Не было лишь представителя Грузии. Здесь началась гражданская война, и президент Грузии Звиад Гамсахурдиа был осажден в своей резиденции в Доме правительства в Тбилиси отрядами вооруженной оппозиции.

21 декабря в Алма-Ате состоялось второе рождение СНГ, но уже в составе 11 бывших республик Союза. Вместе с Ельциным, Кравчуком и Шушкевичем Декларацию об образовании Содружества Независимых Государств и о прекращении существования Союза Советских Социалистических Республик подписали Президент Азербайджана Аяз Муталибов, Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев, Президент Узбекистана Ислам Каримов, Президент Армении Левон Тер-Петросян, Президент Таджикистана Рахмон Набиев, Президент Кыргызстана Аскар Акаев, Президент Молдовы Мирча Снегур и Президент Туркменистана Сапармурад Ниязов. Было подписано несколько других протоколов и решений, в том числе и специальное решение о судьбе М.С. Горбачева. Лидеры республик, образовавших СНГ, уведомляли Горбачева о прекращении существования института президентства СССР и выражали благодарность Горбачеву «за положительный вклад». Горбачеву устанавливалась пожизненная ежемесячная пенсия, пожизненное медицинское обслуживание – для него и для членов семьи. Для охраны Горбачева выделялось подразделение в 20 человек, за ним закреплялись две персональные автомашины – «ЗИЛ-115» и «ГАЗ-31». Лидеры СНГ «приняли к сведению, что решение этих вопросов берет на себя Правительство РСФСР».

Михаил Горбачев уходит

Сообщение о решениях, принятых в Алма-Ате, пришло в Москву во второй половине дня 21 декабря, и Горбачев начал в тот же день готовить свое заявление об отставке. Но он не торопился его обнародовать. Были вопросы, которые он должен был решить только с Ельциным, и Горбачев ждал возвращения российского президента из Казахстана. Их последняя встреча состоялась в Кремле, она происходила с глазу на глаз и продолжалась 10 часов. В числе множества решенных проблем было устройство «Горбачев-фонда», личное устройство и содержание бывшего президента, а также устройство его помощников и аппарата. Указ о сложении с себя полномочий Главнокомандующего Горбачев подписал в 7 часов вечера 25 декабря. После этого он пригласил телеоператоров и корреспондентов в свой кабинет и выступил в прямом эфире. Это выступление транслировалось несколькими телекомпаниями на весь бывший СССР и еще на 153 страны мира. Последнее выступление Горбачева не содержало каких-то глубоких или значительных мыслей. Он не скрывал своей горечи, его миссия не была выполнена так, как он хотел и надеялся. Но он считал, что может гордиться и тем, что было сделано. «Я покидаю свой пост с тревогой», – сказал Горбачев. После телевизионного выступления он дал короткое интервью и вернулся в кабинет, чтобы передать Ельцину ядерные шифры. Горбачева встречал министр обороны Е. Шапошников. Ельцин, недовольный содержанием последней речи Горбачева, отказался принимать ядерные шифры в кабинете бывшего президента и предложил провести эту процедуру в другом помещении Кремля. Но Горбачев не согласился с этим предложением и без всяких телекамер передал в подчинение Шапошникову двух полковников, которые везде и постоянно сопровождали главу государства, отвечая за «ядерный чемоданчик». Последний прощальный ужин прошел в Ореховой гостиной в окружении всего пяти человек из самого близкого круга. В эти последние часы в кабинете Горбачева не раздался ни один телефонный звонок с выражением поддержки или хотя бы сочувствия.

Еще во время выступления Горбачева над куполом его кремлевской резиденции был спущен красный флаг СССР и поднят трехцветный российский флаг. Никаких проводов Горбачева не было, и он почти в полном одиночестве уехал на свою дачу, которую ему через несколько дней также предложили покинуть. Советский Союз перестал существовать и формально.

Вечером 25 декабря президент США Дж. Буш объявил об официальном признании Соединенными Штатами независимости России, а также Украины, Беларуси, Армении, Казахстана и Кыргызстана. Утром 27 декабря Борис Ельцин занял рабочий кабинет бывшего Президента СССР М. Горбачева в Кремле. 30 декабря 1991 г. главы стран – участниц СНГ снова собрались в Минске, чтобы решить ряд важнейших вопросов, главным из которых была судьба стратегических ракетно-ядерных вооружений. В истории нашей страны началась новая глава.

В то самое время, как лидеры всех стран СНГ проявляли демонстративное невнимание к Горбачеву, лидеры всех западных стран, а также многих стран «третьего мира» прислали в Москву телеграммы и опубликовали специальные послания, посвященные Горбачеву. «Он обновил внешнюю политику СССР», «Он вывел свою страну из 70 лет паралича и угнетения», «Он внес решающий вклад в объединение Германии», «Не многим дано изменить ход истории, но Горбачев сделал это», «Я приветствую его как самого выдающегося человека в истории нынешнего столетия», «Это великий человек, который вернул свободу странам Восточной Европы», «Он дал свободу народам Советского Союза, не сделав при этом ни одного выстрела», «Он был смелым лидером, который останется навсегда в истории», «Он будет признан как один из величайших реформаторов XX века». Это лишь немногие фразы из посланий Гельмута Коля, Маргарет Тэтчер, Джона Мейджора, Рональда Рейгана, Карлоса Менема, Франсуа Миттерана, Курта Вальдхайма, Митио Ватанабэ и многих других. Китайское агентство Синьхуа распространило заявление с критикой Горбачева и его «нового мышления», которое привело на территории СССР к «политическому хаосу, этнической междоусобице и экономическому кризису». Весьма критическими были и отклики многих влиятельных западных газет и журналов. «Михаил Горбачев потерпел фиаско как реформатор», «Он стал управляющим обанкротившегося предприятия, которое так многообещающе начиналось под названием “перестройка”», «Горбачев не сумел уйти вовремя и с достоинством», «Дилетант у власти, он загубил режим, не найдя ему замены», «Он шел по дороге в рай, вымощенной экспромтами» – это также лишь немногие фразы из сообщений западных радиостанций и газет. Некоторые из российских и западных наблюдателей пытались уже в декабре 1991 г. дать и более развернутую оценку исторической роли Михаила Горбачева. «Для истории, в сущности, не так важно, какими мотивами руководствовался главный «прораб перестройки». Куда важнее – как все обернулось, – писал в «Известиях» Альберт Плутник. – А обернулось так: крушение огромной империи, развенчание коммунистического мифа, демонтаж советского тоталитаризма, экономически и идеологически растлившего нашу страну... Агитатор и пропагандист коммунистических идеалов, яростный сторонник социалистического выбора, не мысливший себя вне этого пути, он шаг за шагом, будто действуя с гениальной выверенностью, разрушал, казалось бы, рассчитанные на века и созданные с невероятным запасом прочности твердыни сталинизма... Он приходил, и это значительнее того, что он уходит»[299]. В это же время советник Дж. Буша по национальной безопасности Бен Скаукрофт записывал в своем политическом дневнике: «Итак, все закончилось. Действительно произошло то, о чем я никогда не мог предположить, что это произойдет в моей жизни. Это вызывает у меня оцепенение, в это очень трудно поверить... При всем блеске у Горбачева, как представляется, был один фатальный недостаток. Он был не способен принимать жесткие решения и затем проводить их в жизнь. Он обладал прекрасным искусством тянуть время и держать нос по ветру. Когда он лично подвергался нападкам и оказывался прижатым к стенке, как это не раз бывало на заседаниях Верховного Совета, он с большим мастерством и большой энергией отбивал атаки. Однако когда надо было вырабатывать и закреплять жесткие программы экономических реформ, он, как Гамлет, уклонялся от выполнения своей задачи. В то время как я называю эту тенденцию к колебаниям недостатком, с нашей точки зрения это было благодатью»[300].

Разные оценки Горбачева на Западе и на Востоке объяснялись не только разными интересами, но и тем, что образ Горбачева просто не вписывался в какие-то общие определения и рамки. Общество очень много выиграло благодаря Горбачеву, но очень много и проиграло. Как взвесить все это на весах Истории? Есть люди, которые готовы были простить Горбачеву все. «Политика Горбачева была нравственной, – писал Андрей Новиков, – и за это ему следует поставить памятник. Он проиграл перестройку, проиграл царский скипетр великой империи, проиграл саму империю и даже гражданский мир в ней, – но он выиграл нечто иное, неуловимое для современников. Сам он назвал это «новым политическим мышлением». Что-то в неуспехе Горбачева было вызвано его личными качествами: мягкостью, нерешительностью, идеологической закомплексованностью. Что-то объективными причинами и объективными свойствами запутанной и сколоченной ржавыми гвоздями Империи, всякая «перестройка» которой все равно неизбежно привела бы к ее распаду. Но главный эпохальный смысл его правления все-таки в другом. Его неудача была, если угодно, его сознательным выбором. Его неуспех был его позицией. Ни народ, ни оппозиция не были достойны Горбачева»[301]. Это странная и ошибочная позиция. Слишком велика оказалась цена неудач Горбачева, чтобы так легко и просто избавить его от ответственности за них. Некоторые авторы отказывали Горбачеву даже в звании реформатора. По мнению Владимира Пастухова, «Горбачев не был реформатором в точном смысле этого слова. Реформаторство предполагает наличие четкого представления о конечной цели своей деятельности. Этого у Горбачева не было. Он не столько шел к чему-то, сколько уходил от чего-то, руководствуясь принципом – “так жить нельзя”»[302]. Решительно не был согласен с такими оценками профессор политологии Оксфордского университета Арчи Браун, который писал: «Принимая во внимание как его ошибки и поражения, так и огромные препятствия, которые ему приходилось преодолевать, есть основания рассматривать Горбачева как одного из величайших реформаторов в российской истории и человека, оказавшего самое глубокое воздействие на мировую историю во второй половине XX века. Он сделал больше, чем кто-либо, чтобы покончить с «холодной войной» между Востоком и Западом. Он способствовал утверждению свободы слова, печати, ассоциаций, религии, передвижения и оставил Россию более свободной страной, чем она когда-либо была в своей долгой истории». По мнению А. Брауна, «заслугой и главным результатом перестройки Горбачева стал крах коммунизма и отказ как от средств, так и от целей коммунизма»[303]. Но ведь и Александр Керенский в 1917 г. сделал Россию на время самой свободной страной в мире. Но кто воспользовался тогда этой свободой? Свобода ценна лишь в сочетании с законностью и порядком. Оставить Россию разрушенной, бедной, расколотой и униженной, но свободной, в том числе и от своих традиционных ценностей, – это не такая уж большая заслуга.

Наиболее точные итоговые оценки деятельности и личности Горбачева можно найти, на мой взгляд, в статьях и очерках его многолетних советников и помощников. По свидетельству Анатолия Черняева, Горбачев понимал, что в таком казарменном обществе, как советское, надо «скомандовать» делать перестройку. «И он скомандовал, и в течение первых трех лет он мыслил улучшение общества в категориях марксизма-ленинизма. Он начал сомневаться в этом пути лишь в 1987 г. Летом 1987 г. в Крыму он сказал: «Знаешь, Анатолий... Я пойду далеко, очень далеко. Никто не знает, как далеко я пойду». Но уже в 1988 г. развязанные им процессы стали опережать его самого, и он не мог контролировать те общественные и интеллектуальные силы, которые он сам раскрепостил. У него не было никакой завораживающей, харизматической идеи. Он хотел заставить систему работать, не подвергая сомнению саму систему. Но ему хотелось чего-то нового, непонятного пока еще ему самому, какого-то «качественно нового состояния». Была смутная надежда – а вдруг! Не будучи «великим человеком» по набору личных качеств, он тем не менее сделал великое дело. С исторической точки зрения это важнее»[304]. «Горбачев очень торопился, даже чрезмерно торопился с реформами, – писал Шахназаров. – Но за это дело надо было браться два-три десятилетия назад. Распад СССР – это трагедия вселенского масштаба. Но это результат не «скороспелой демократизации», а того, что с нею запоздали на четверть века. Система не выдержала перегрузок, начала разрушаться и стала легкой добычей враждебных ей социальных и политических сил»[305]. По мнению Андрея Грачева, падение Горбачева было неизбежно. «Как только он перестал эффективно выполнять роль графитового стержня, опущенного в ядерный реактор спровоцированной им самим новой русской смуты, он исчерпал значительную часть своей миссии. Главное было в том, что Горбачев не знал, чего хочет История, куда в конце концов она вывезет и выведет его самого, его страну и затеянную им реформу»[306]. К этому можно добавить лишь то, что Горбачев не знал не только того, что или чего хочет История, но и чего хочет он сам. Его взгляды были слишком туманно и плохо изложены. В этом состояла и главная причина поражения Горбачева: он получил – и то не безусловную – поддержку значительной части интеллигенции, но никогда не имел поддержки народа. Но как можно создавать демократическое общество без поддержки самого народа?!

Распад Советского Союза и Запад

Уже к концу 1989 г. почти все политологи, социологи и советологи Запада прочили неудачу предпринятой в СССР перестройки. Только немногие писали о возможности чуда. При этом почти все, кто писал об этом, считали, что в случае неудачи Советский Союз вернется к авторитарному режиму, никто еще не думал о распаде СССР. Как писал Питер Дракер, «перестройка Горбачева представляет собой попытку выковать новые узы единства посредством экономического роста и развития. Может ли она иметь успех? Ответ почти наверняка должен быть: нет. Если перестройка потерпит неудачу, Россия вернется к сталинистской репрессивной системе. Но даже если перестройка в экономике будет успешна, она не принесет желаемого объединяющего эффекта»[307]. Логика автора была довольна проста: успех экономического развития связан с децентрализацией, а это ведет к сепаратизму, и этого КПСС не может допустить ни при каких условиях. В книге «Большой провал» в том же 1989 г. Збигнев Бжезинский утверждал, что коммунистический режим в СССР доживает свои последние годы или последние десятилетия. Автор рисовал в этой книге разные варианты демонтажа и реформации коммунизма. Бжезинский не исключал и возможности неожиданного и быстрого распада СССР. Но он все же считал такой исход наименьшей вероятностью[308].

В середине 1990 г. возможный распад СССР становился все более реальной перспективой, и это вызывало серьезную обеспокоенность западных специалистов. «Запад не может быть заинтересован в развале Советского Союза – писал в 1990 г. Генри Киссинджер, – точно так же, как он не заинтересован в его экспансии... Подрыв власти в стране, которая обладает десятками тысяч ядерных боезарядов и десятками ядерных реакторов, должен вызвать огромную озабоченность у всего человечества. Эта проблема столь ужасна и настолько противоречит традиционным концепциям суверенитета, что она не может не привлечь к себе постоянного внимания и требует углубленного изучения. Если даже не говорить о ядерной проблеме, развал Советского Союза непременно породил бы ужасный порочный круг насилия. Подобно киноленте, демонстрируемой с конца, это могло бы отбросить мир на два кровопролитных века назад и в конце концов втянуть в конфликт все окружающие страны, чье соперничество прежде всего породило у Советского Союза склонность к экспансионизму»[309].

В 1991 г. во всех исследовательских центрах Запада, занятых изучением советского коммунизма, были уверены, что дело идет к распаду СССР. Однако никто не ждал, что события будут развиваться с такой быстротой. Президент США Джордж Буш первым узнал о решениях, принятых в Беловежской Пуще. Говорил с ним Борис Ельцин, переводил Андрей Козырев. Конечно, все западные лидеры были оповещены об этом разговоре. Огромное беспокойство возникло и в руководстве ЦРУ в связи с этим, по выражению директора ЦРУ Роберта Гейтса, «не имеющим прецедента внезапным внутренним взрывом столь огромной империи, как Россия или Советский Союз». Консультации между главами западных стран, дипломатических ведомств и специальных служб велись непрерывно; печать была полна сообщений корреспондентов из Москвы, информацией из столиц других новых государств, множеством слухов. Больше всего лидеров Запада беспокоило незнание того, кто же в распадающемся СССР «держит палец на ядерной кнопке». Американское посольство в Москве работало в режиме чрезвычайного положения. Вместе с группой аналитиков сюда прилетел государственный секретарь США Дж. Бейкер, чтобы ознакомиться с ходом и характером событий на месте.

Поспешная ликвидация Советского Союза и связанных с ним структур управления породила множество экономических и политических проблем. Однако большая часть этих проблем была решена, к удивлению западных аналитиков, относительно спокойно, хотя не всегда речь шла об оптимальных решениях. В конце концов, люди, которые собрались 8 декабря в Вискулях или 21 декабря в Алма-Ате, хорошо знали друг друга по заседаниям Государственного Совета СССР или даже по заседаниям Политбюро ЦК КПСС. Российская Федерация приняла на себя все международные обязательства бывшего Советского Союза, а также его внешние долги. Но к России отошла вся собственность СССР за границей, включая помещения посольств и консульств. Было решено сохранить объединенное командование военно-стратегическими силами и единый контроль над ядерным оружием, хотя реальный контроль за всеми системами по управлению ракетно-ядерным оружием и космическими исследованиями перешел, как и следовало ожидать, в руки Президента Российской Федерации Бориса Ельцина. В дальнейшем Украина, Белоруссия и Казахстан отказались от ядерного оружия и ликвидировали связанную с этим оружием инфраструктуру. Подразделения Советской Армии постепенно ушли из стран Прибалтики, которые отказались войти в СНГ и начали создавать новые национальные армии. Но большинство частей Советской Армии, расположенных на Украине, в Казахстане и в Белоруссии, остались на своих местах. Не менее 80% офицеров, проходящих службу на Украине, в Белоруссии и Казахстане, приняли присягу на службу новому государству, вне зависимости от своей национальности. Соответственно в России осталось служить много офицеров – украинцев, белорусов и казахов. Труднее решались аналогичные проблемы в Закавказье и Средней Азии, но и здесь конфликтов в военной среде почти не возникало. С исчезновением союзного Центра обострились многие национальные конфликты внутри отдельных республик – в Приднестровье, Грузии, Таджикистане, на Северном Кавказе. Конфликт вокруг Карабаха перерос в кровопролитную войну между Арменией и Азербайджаном. События на Северном Кавказе показывали, что опасения, связанные с распадом СССР, не являлись беспочвенными. Однако самые худшие сценарии возможного развития событий, к счастью, остались на бумаге. В этом отношении СССР смог избежать судьбы Федеративной Республики Югославии. И дело было не только в доброй воле политиков, но и в добрых отношениях, которые существовали между наиболее многочисленными народами бывшего СССР. Национальных проблем в Советском Союзе было немало, но они почти нигде не перерастали в непримиримую вражду. Ликвидация СССР породила очень много спорных проблем, многие из которых не решены и сегодня. Однако почти везде и всегда сохранялось желание решать эти проблемы политическими и дипломатическими, а не военными средствами. Решающую роль в этом играл воспитанный за многие годы «советский» или даже «российский» менталитет, который сплачивал народы бывшего СССР в реально существующую историческую общность. Рассуждения о «вековых связях», о «дружбе народов», об «общности культуры и истории», о русском языке как «языке межнационального общения» оказались не пустой риторикой и не мифами советской пропаганды, а реальными фактами. Исключения были: в Чечне, в Закавказье, в Молдавии, на осетино-ингушской границе, но это были действительно исключения. Созданное в 1991 г. СНГ существует и поныне. При этом не будет ошибкой сказать, что наибольшую терпимость в области национальных отношений проявил в последние 10 – 15 лет именно русский народ. Противоречия, которые привели к распаду СССР, оказались все же не столь острыми и опасными, как об этом говорили недоброжелатели. Но если центробежные силы, разрушившие Советский Союз, были не столь сильны, то почему вообще произошел этот распад? Этот вопрос требует отдельного рассмотрения.

Глава девятая

ПОЧЕМУ РАСПАЛСЯ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

Некоторые предварительные соображения

Четыре главных события определили политическую историю XX века. Это революция 1917 г. в России, результатом которой стало разрушение Российской империи и образование Советского Союза. Это Вторая мировая война, результатом которой стало крушение фашистских государств и образование новой системы международных отношений, сохранявшейся более 40 лет. Это распад колониальных империй и образование на огромных пространствах Востока и Юга десятков независимых государств, в том числе и таких, как Индия и Китайская Народная Республика. Это, наконец, распад Советского Союза, последствия которого могут оказаться более значительными, чем последствия крушения Российской империи.

Многие из событий XX века имели идеологическую окраску. При этом влияние четырех идеологий на судьбы мира в прошлом столетии было особенно значительным. Это наиболее радикальная версия марксизма, или коммунистическая идеология, которая была принята на вооружение в Советском Союзе и Китае и распространилась затем на многие другие регионы и страны. Это наиболее радикальная версия национализма или фашистская идеология, которая была принята на вооружение элитой Германии, Японии и Италии. Это идеология либерализма и плюрализма, которая выдвигалась на первый план правящими кругами в странах западной демократии. Это, наконец, национально-освободительные идеологии, которые были взяты на вооружение лидерами «третьего мира». К концу века в мире почти сошло на нет влияние радикальных коммунистических и фашистских идеологий, но возросло влияние наиболее радикальных версий исламской идеологии. С другой стороны, растет и влияние умеренных версий социал-демократической идеологии.

Облик мира в XX веке существенно изменился и под влиянием многих научных и технических достижений и открытий. Главными событиями в области экономики и технологии было развитие автомобильного транспорта, а также воздушного транспорта всех видов, развитие космической техники и ракет, создание атомных бомб и атомных электростанций. Телевидение, компьютеры, телефонная связь и Интернет изменили не только экономику, но и повседневную жизнь людей. Громадные достижения медицины дополняют эту картину разительных изменений в жизни человечества, сама численность которого за столетие увеличилась почти в 7 раз.

Невозможно управлять развитием человечества, которое происходит по большей части стихийно. Однако можно повысить уровень понимания этих событий и таким образом лучше встретить и преодолеть те трудности, которые ждут нас в новом, XXI столетии.

В истории человечества упадок и гибель больших империй – это не исключительный случай: в последние 3 тысячи лет были созданы и распались десятки великих империй, одни из которых простояли многие столетия, а другие не продержались и нескольких десятилетий. Только после Первой мировой войны обрушились не только Российская, но и Германская, Оттоманская и Австро-Венгерская империи. После Второй мировой войны разрушилась громадная Британская империя, а также колониальные империи других европейских стран и Японии. Распались и некоторые многонациональные государства: Югославия, Пакистан, даже Чехословакия. С формальной точки зрения в этом ряду может стоять и распад Советского Союза, однако как общая картина, так и причины этого события кажутся для многих историков необычными и вызывают много вопросов, сомнений и споров.

Разрушению Советского Союза не предшествовали какие-либо мощные революционные процессы, сильные идеологические и национально-освободительные движения. Страна распалась от множества, казалось бы, слабых толчков, которые, даже объединившись, не казались многим из нас неодолимыми. Да, конечно, кризис и болезни СССР и КПСС развивались давно, но они протекали еще где-то в недрах нашего общества и государства, и поэтому не только зарубежные наблюдатели, но и советские политики, а тем более рядовые граждане не отдавали себе отчета в опасности ситуации. Это событие не предсказывали. Многие аналитики и сегодня не видят каких-то мощных объективных экономических, социальных и политических причин, которые могли бы разорвать столь сильное и большое государство. Не самоубийство ли это? Как объяснить крах государства, в котором рабочие не бастовали, крестьяне спокойно трудились на своих полях, учителя учили школьников, ученые работали в своих лабораториях? Как понять крушение страны, армия которой демонстрировала предельную лояльность своим генералам, в которой имелась весьма эффективная и мощная система тайной полиции. «Советский Союз, – как писал один из западных исследователей, – хотя и встретил трудности, но вовсе не был обречен на коллапс. Более того, страна не находилась даже в стадии сильного кризиса. СССР был жизнеспособным государством и, наверное, существовал бы еще десятилетия, может быть, даже дольше. Но он оказался восприимчивым к негативным событиям вокруг. Жизнеспособный, но уязвимый, Советский Союз стал заложником отвернувшейся от него фортуны. То, что ослабленный организм пошел не по дороге жизни, а умер на руках неуверенного доктора, использующего неиспытанные доселе лекарства, объясняется прежде всего особым стечением обстоятельств»[310]. Это слишком поверхностное объяснение, чтобы можно было им удовлетвориться.

Нельзя рассматривать характер и причины распада Советского Союза отдельно от причин крушения КПСС, и вовсе не потому, что эти события произошли почти одновременно. Коммунистическая партия была единственной политической партией в СССР. По Конституции СССР именно КПСС была «руководящей и направляющей силой» советского общества. Но КПСС была не просто правящей партией, эта партия была и создательницей Советского государства, это государство строилось и укреплялось по идеологическим проектам, разработанным создателями и теоретиками КПСС. Государство скреплялось не общностью национальной судьбы и традиций, а общностью идеологии. В такой системе партийный аппарат неизбежно должен был превратиться в фактически правящую страной государственную структуру. Но также неизбежным было и ослабление государства при ослаблении партии. Однако на протяжении десятилетий, несмотря на значительный численный рост рядов партии, влияние официальной партийной идеологии слабело, что уменьшало авторитет и самой партии. Она оставалась главной несущей конструкцией Советского государства, но без сильной и авторитетной идеологии эта конструкция не могла выдерживать прежние, а тем более возросшие нагрузки. Возникали трещины, и в один момент вся конструкция неожиданно надломилась. Среди русских народных сказок есть сказка о Кощее Бессмертном. Это был сильный и непобедимый правитель загадочного царства, который был к тому же бессмертен. Его сердце или его смерть были надежно упрятаны где-то за морями на далеком острове в сундуке под корнями могучего дуба. Но сердцем КПСС была ее идеология, и когда вера в этот великий идеологический проект ослабла, должен был обрушиться и партийно-политический каркас здания СССР.

Это крушение не было неизбежным. Советский Союз можно было сохранить и даже обеспечить его процветание, но при более разумном руководстве и при более ясном понимании как природы, так и внутренних противоречий нашего государства и общества. Та концепция первопроходцев, которую пытались защищать многие из старых большевиков, имеет право на существование. «Мы были первыми, кто начал строить социализм, – говорил мне еще в середине 1960-х гг. Сергей Петрович Писарев, вернувшийся в Москву после 20-летнего заключения, где он прошел все круги ГУЛАГА, – но мы сбились с пути. Тем, кто будет идти после нас, будет легче, они учтут наши ошибки и упущения. Может быть, Китай построит социализм через 100 лет». Это предсказание отчасти сбывается. Китай начинал свое движение, руководствуясь сходной идеологией и находясь в ситуации, которая была не менее сложной, чем та, что была в России и СССР в 1917 – 1922 гг. Но Китай движется вперед более осторожно, но также более успешно и быстро, хотя и он не избежал очень серьезных ошибок и опасностей в первые 30 лет своей новой истории. Наши лидеры должны были не слепо следовать идеологии, а постоянно сопоставлять ее с практикой, внося необходимые коррективы как в идеологию, так и в практику. Нельзя было упорно настаивать на диктатуре и экспансии, но не заботиться о повышении материального и духовного уровня жизни народа, – в чем, собственно, и состояла главная задача и главное обязательство социализма. Надо было развивать производительные силы общества, как этого и требовала наша доктрина, а не бесчисленные системы оружия, которые никак нельзя отнести к производительным силам. Отнюдь не каждый первопроходец обречен сбиться с пути. Наше поражение очевидно, хотя оно отнюдь не является полным и окончательным.

Среди многих западных и российских идеологов есть большое желание представить разрушение СССР и КПСС как крушение не только радикальных форм коммунистической идеологии, но и как крушение социализма вообще – и как идеи, и как образа жизни. Это большая ошибка. Большой и сложный путь за прошедшее столетие прошли не только наши представления о социализме, но и наши представления о демократии. Подлинно демократическое общество опирается на поддержку большинства населения страны, и поэтому демократическое государство не может не заботиться о благосостоянии всех слоев населения, о гражданах страны всех возрастов, о здоровье, благополучии, образовании и безопасности всех избирателей. Но именно эти идеи о благополучии общества являются главными в социализме, а отнюдь не идеи диктатуры пролетариата или уничтожения частной собственности. Мы видим сегодня, что еще Маркс, а потом и Ленин приняли болезни молодого капитализма за смертельные старческие немощи. Но также нет никаких оснований принимать крушение первого в мире социалистического государства за необратимый крах социализма.

Хотя кризис идеологии и все более острое несоответствие между доктриной и практикой я считаю главной причиной крушения КПСС и СССР, имеется еще много других причин, которые облегчили и ускорили разрушение Советского Союза или обусловили конкретные формы этого краха. Ниже будут рассмотрены лишь некоторые из этих проблем, которые долго еще будут предметом обсуждения и анализа.

Антироссийский национализм

Советский Союз был многонациональным государством, в котором русский народ считался, однако, главной или ведущей нацией, а русский язык был языком межнационального общения. В СССР имелось 15 союзных республик, 20 автономных республик, 8 автономных областей и 10 национальных округов. Итого в стране имелось 53 административных субъекта, которые были построены по национально-территориальному принципу. Права и возможности у этих национальных образований были различными, и это нередко порождало конфликты между республиками и Центром. В конечном счете Советский Союз распался по границам союзных республик, а в ряде случаев линии разлома обозначились и по границам автономных областей и республик. Неудивительно поэтому, что многие из авторов, исследуя причины распада СССР, ставят на первое место фактор национализма. При этом главными движущими силами национализма одни авторы считают национальную интеллигенцию, а другие «этнономенклатуру». Официальная идеология КПСС утверждала, что национальные проблемы в СССР решены полностью и окончательно. В структурах ЦК КПСС были ликвидированы отделы и сектора, занимавшиеся национальными вопросами, а в системе Академии наук СССР сохранился лишь Институт этнографии народов СССР. Напротив, такие оппоненты КПСС, как А. Солженицын, заявляли, что национальная рознь внутри Союза «возросла десятикратно» по сравнению с царской Россией. Серьезно ошибались, как мы видим, и те и другие.

Демократизация и гласность конца 80-х гг. открыла в Советском Союзе возможность свободного обсуждения национальных проблем и создания националистических организаций. При этом достаточно быстро и отчетливо выяснилось, что сильное желание и стремление к независимости имеется у интеллигенции, у части этнономенклатуры и у значительных масс рядовых граждан только в Прибалтике, Грузии и западных районах Украины. Но и в этих регионах СССР не было ни желания, ни возможности бороться за отделение от СССР с помощью радикальных методов. Только в Прибалтике и Западной Украине существовал сильный антирусский, или антироссийский, национализм. Грузинский национализм был направлен тогда главным образом против осетин и абхазцев, Армения и Азербайджан враждовали друг с другом из-за Нагорного Карабаха, внутренние противоречия раскалывали также Молдавию и Таджикистан. Представители всех республик и национальных групп СССР участвовали в работе первых съездов народных депутатов СССР и в заседаниях Верховного Совета СССР, и требования наиболее радикальных групп не шли тогда дальше требований о расширении хозяйственной самостоятельности в рамках единого государства. При этом была избрана тактика мелких требований и соответственно мелких уступок. В 1990 г. Верховный Совет СССР принял специальный Закон о порядке и процедурах, связанных с возможным выходом республик из СССР. Этот закон предусматривал обязательное проведение референдума, наличие «квалифицированного» большинства в 2/3 голосов граждан республики и 5-летний срок для цивилизованного развода. В конце этого срока предусматривался еще один референдум. При разработке и обсуждении этого закона мы были уверены, что первыми воспользуются правом на отделение республики Прибалтики. Однако экономический кризис и крах перестройки, вполне обозначившийся уже в конце 1990 г., изменил настроение значительной части населения и в других республиках. К национализму прибавился также сепаратизм, который охватил даже некоторые из регионов России. Возникли проекты «Уральской», «Сибирской» и «Приморской» республик, движение за независимый Татарстан, за независимость Чечни и Тувы, Калмыкии и Гагаузии. При этом во многих, если не в большинстве случаев сепаратизм и национализм имели иррациональный и эмоциональный характер, так как большинство регионов, требующих полной независимости от Центра, не могли бы существовать в качестве самостоятельных государств. Таким образом, мы видим, что не национальные движения и сепаратизм привели к краху перестройки, как утверждают некоторые из ее «прорабов». Напротив, неудача идей и проектов перестройки, экономический и финансовый кризис в стране, упадок политической воли и паралич власти в союзных центрах и в ЦК КПСС привели к росту национализма и сепаратизма. По мере того как экономическая ситуация в СССР становилась все более тяжелой, росла иллюзия, что в независимом от Москвы государстве его население будет жить лучше и спокойнее. Не только этнические украинцы, но и этнические русские в своем большинстве проголосовали на референдуме 1 декабря 1991 г. за независимость Украины. Очень многим жителям союзных и автономных республик казалось, что они отдают в общий котел гораздо больше, чем получают из него. Им казалось, что, получив возможность самостоятельно распоряжаться своими богатствами, независимые государства станут жить лучше. Да, конечно, всем гражданам Советского Союза приходилось в прошлом платить очень большую дань на поддержание имперских амбиций и на гонку вооружений. Мало кто понимал, что эту дань можно было существенно уменьшить и без разрушения общего государства. Уже через несколько лет после распада Союза, когда для всех возникших на постсоветском пространстве независимых республик стала очевидной необходимость создания собственных вооруженных сил, собственных спецслужб, своих таможен, своей дипломатии и еще десятков систем и учреждений, которые по определению должно иметь каждое независимое государство, для многих стало очевидно, что в общем союзном государстве простым людям жить было легче и безопаснее. Какая из закавказских республик или республик Средней Азии стала жить лучше после распада СССР? Что выиграли в условиях независимости простые граждане Белоруссии и Украины? Даже на поддержание национальной культуры, языка и образования многие государства СНГ не могут найти достаточных средств, и эта культура не развивается, а деградирует. Все крупные и влиятельные националистические движения в республиках Союза – «народные фронты», «Рух», «Круглый стол» в Грузии, даже «Саюдис» в Литве отошли на второй или третий план или даже исчезли из политической жизни.

Антироссийский национализм имеет длительную и сложную историю и в царской России, и в Советском Союзе. Подъем и расширение этого национализма происходили еще в годы первых русских революций 1905 и 1917 гг. Национальные движения стали тогда важным, но не главным фактором и причиной разрушения Российской империи. Большевики частично подавили, но в еще большей степени использовали и ассимилировали эти движения, превратив их в одну из своих важных опор при создании многонационального Советского Союза. В 1991 г. антироссийский национализм был гораздо меньшей политической силой, чем в 1917 – 1918 гг. Сам по себе этот национализм не смог бы разрушить такое государство, как Советский Союз. Хотя я и озаглавил данный раздел как «антироссийский национализм», в большинстве случаев этот национализм не был направлен против русских как нации. Подобного рода иррациональный этнический протест против власти «москалей» можно было наблюдать лишь в некоторых районах Западной Украины, а также в Эстонии и Латвии. Почти во всех других случаях это был протест против чрезмерной централизации и ограничения прав и возможностей национальных республик в пользу Центра. Во времена Горбачева и простые граждане, и региональные руководители были крайне недовольны, напротив, полной бездеятельностью Центра, которая просто толкала людей на требование независимости. Крайне опасным для единства Союза оказался и быстро развившийся и непонятный для многих из нас российский сепаратизм.

Российский сепаратизм

Еще в июне 1989 г., выступая на Первом съезде народных депутатов СССР, писатель Валентин Распутин говорил: «Никогда еще со времен войны державная прочность страны не подвергалась таким потрясениям и испытаниям, как сегодня. Мы, россияне, с уважением и пониманием относимся к национальным чувствам и проблемам всех без исключения народов и народностей нашей страны. Но мы хотим, чтобы понимали и нас. Шовинизм и слепая гордыня русских – это выдумка тех, кто играет на наших национальных чувствах, уважаемые братья. Но играет, надо сказать, очень умело. Русофобия распространилась в Прибалтике, в Грузии, она проникает в другие республики, в одни меньше, в другие больше, но заметна почти всюду. Антисоветские лозунги соединяются с антирусскими. Здесь на съезде хорошо заметна активность прибалтийских депутатов, добивающихся внесения в Конституцию поправок, которые позволили бы им распрощаться с этой страной. Не мне давать в таких случаях советы. Вы, разумеется, согласно закону и совести распорядитесь сами своей судьбой. Но, по русской привычке бросаться на помощь, я размышляю: а может быть, России выйти из состава Союза, если во всех своих бедах вы обвиняете ее и если ее слаборазвитость и неуклюжесть отягощает ваши прогрессивные устремления? Может, так лучше? Это, кстати, помогло бы нам в России лучше решить многие проблемы как настоящие, так и будущие»[311]. Российские депутаты тогда приветствовали слова Распутина аплодисментами, воспринимая их, однако, как художественную гиперболу. Никто из нас не предполагал, что уже через год – 12 июня 1990 г. – Съезд народных депутатов РСФСР примет Декларацию о независимости России, а еще через полтора года. Российская Федерация не просто выйдет из состава Союза, но вместе с Украиной и Белоруссией объявит о ликвидации Советского Союза как «геополитической реальности».

Российский сепаратизм – это явление новое и неожиданное, но именно это движение стало одной из главных сил, разрушивших Советский Союз, который создавался и строился вокруг РСФСР как вокруг своей основы и фактической метрополии. Одна из удивительных особенностей российского сепаратизма заключалась в том, что он не опирался на какое-либо национальное движение, как, например, сепаратизм грузинский, литовский или украинский. Никакого влиятельного русского национального движения в 1989 – 1991 гг. не существовало. Возникшие в разных городах России «народные фронты» не являлись националистическими организациями и выдвигали общие демократические лозунги. Небольшие националистические организации: «Память», «РОС», «Русский собор», «Национальный центр», «Русский путь» и т.п. – не имели политического влияния и не выдвигали лозунгов об отделении Российской Федерации от СССР. Сильные национальные движения рождаются там, где есть сильные чувства национального унижения, угнетения и ограничения. Но кто подавлял русских и русскую культуру в Российской империи? Русские крестьяне были угнетены здесь русскими же помещиками. В Советском Союзе велась жестокая борьба против всех проявлений «национализма», но чувства русских национальных патриотов были затронуты меньше, чем литовских, украинских или татарских.

Удивительным и неожиданным было и то обстоятельство, что сами коммунисты Российской Федерации внесли весьма существенный вклад в развитие и укрепление российского сепаратизма, потребовав создания отдельной от КПСС Компартии РСФСР. На Съезде народных депутатов РСФСР в 1990 г. фракция коммунистов насчитывала более 300 человек и была одной из сильнейших. Но принятие Декларации о независимости России 12 июня 1990 г. не вызвало у коммунистов России никаких возражений или протестов. Из 907 народных депутатов РСФСР, принявших участие в голосовании, только 13 голосов было подано «против». 9 депутатов воздержались и 11 не приняли участия в голосовании. Такого единодушия не было на съездах народных депутатов РСФСР ни раньше ни позже. А ведь и все почти демократы, включая Ельцина, были тогда еще членами КПСС. Поредевшая до 50 – 60 человек к декабрю 1991 г. фракция коммунистов России не выступила и против Беловежских соглашений при их ратификации Верховным Советом РСФСР.

Еще одной поразительной особенностью российского сепаратизма было то обстоятельство, что он не опирался и на какую-то сложившуюся российскую политическую или национальную элиту. Никакой российской «этнономенклатуры» в 1991 г. не существовало. В Российской Федерации не было в прошлом полноценного Совета Министров, не было своей партии, не было чисто российских военных структур, а также не было российского КГБ. Немногочисленные структуры власти в РСФСР фактически представляли собой лишь подчиненные части общесоюзных структур. Исключением было лишь Министерство просвещения РСФСР. Только после избрания Бориса Ельцина Председателем Верховного Совета РСФСР в Российской Федерации стали поспешно формироваться чисто российские структуры власти и управления. При этом в министерства и в другие органы власти приглашали не известных государственных деятелей или политиков, не крупных хозяйственных руководителей или национальных лидеров, а малоизвестных чиновников, заведующих лабораториями, кандидатов наук, людей с неудавшейся карьерой, а иногда и с весьма сомнительной биографией. «Мальчики в коротких штанишках», «чикагские мальчики», «бастарды монетаризма» – каких только презрительных наименований и прозвищ они позднее не получили!

У российского сепаратизма не было и никакой истории. В Российской империи и в СССР можно было обнаружить отдельные проявления русского национализма или даже шовинизма. Но кто и когда мог выступать у нас в стране за отделение России от Украины, от Белоруссии, от Казахстана или от республик Закавказья! Не было в прошлом и потребности создавать в Российской Федерации сколько-нибудь сильные и влиятельные органы власти. Как известно, Российская Федерация всегда была главной по территории и населению частью СССР, по отношению к которой все другие республики выступали как «национальные окраины» России. В этих условиях возникала необходимость разделить власть между Центром и окраинными республиками, но не между Центром и РСФСР. И напротив, сильные и авторитетные российские органы власти делали бы ненужными или искусственными соответствующие органы власти СССР. В стране была Академия наук СССР, но не было Академии наук РСФСР. Напротив, созданное в 70-е гг. Министерство просвещения СССР оказалось почти ненужным бюрократическим образованием при наличии сильного и авторитетного Министерства просвещения РСФСР.

Российская империя создавалась иначе, чем Британская, Французская или Португальская империи. У России не было обширных заморских владений, она присоединяла к себе территории, непосредственно примыкавшие к русским землям, и постепенно ассимилировала их как части единой империи. Советская власть и КПСС не могли существенно изменить эту не только политическую, но и географическую реальность. Поэтому не с формальной или юридической точек зрения, а по своему положению и исторической роли Российская Федерация сохранила роль метрополии. Сохранялась также ведущая роль русской нации и русской культуры и языка. При образовании СССР в декабре 1922 г. все союзные структуры власти были созданы на основе российских структур – с определенными добавлениями от республик. Равным образом и РКП(б) была просто переименована в ВКП(б). Сталин и его сторонники в 1922 г. так быстро и легко отказались под влиянием критики Ленина от своих планов «автономизации» потому, что речь шла тогда не о существе, а о формах. Общая система предельной централизации власти, при которой верхи партии и верхи государства сливались в единый идеологический и политический Центр, сохранялась.

Но почему столь слабое и неглубокое движение, каким был российский сепаратизм, смогло оказать столь сильное влияние на судьбы СССР? Да просто потому, что этому движению не было оказано почти никакого сопротивления. Всего один или два человека, подпиливая одну за другой опоры Эйфелевой башни, если им не мешать, могут в конце концов обрушить это грандиозное сооружение.

Можно ли было воспрепятствовать созданию какой-то особой Российской коммунистической партии? Да, конечно. Для этого достаточно было еще весной 1990 г. принять соответствующее решение Политбюро или даже Секретариата ЦК КПСС. Но лидеры КПСС, которые в январе и феврале 1990 г. потратили так много сил, выступая против создания отдельной Литовской компартии, не стали почему-то возражать против создания такого искусственного образования, как КПРФ. Меня лично поражала полная пассивность Московского горкома и райкомов партии при проведении весной 1990 г. избирательной кампании на Съезд народных депутатов РСФСР. Не участвовал в этих выборах никто из руководителей ЦК КПСС. В результате многие из людей, которые проиграли год назад борьбу за мандаты народных депутатов СССР, теперь легко выиграли выборы на уровне Российской Федерации. Да и после выборов ЦК КПСС не проводил никакой работы среди депутатов Российской Федерации. Борис Ельцин смог победить на выборах Председателя Верховного Совета РСФСР лишь после трех туров голосования и большинством в три голоса. Я наблюдал за этими голосованиями в Георгиевском зале с близкого расстояния. Изменить ситуацию было не так уж сложно, но активность проявляли только демократы, создавшие здесь свой избирательный штаб во главе с Г. Бурбулисом, который выступал в 1990 – 1991 гг. как закулисный вождь и идейный вдохновитель российского сепаратизма. Канадский журналист Макс Ройз, который стал первым и, кажется, единственным биографом Г. Бурбулиса, писал в своей книге «Чужак в Кремле», что сам тот факт, что Бурбулис и Ельцин «нашли друг друга», видится ему знамением судьбы или волей Бога. И Горбачев, и Советский Союз были теперь обречены. «Блестящая и, самое главное, бескровная операция по уничтожению империи вызвала у квасных патриотов не радость, а животную ненависть к тому, кто тайно претворил это в жизнь. Тем, кто не знает имени этого человека, открою тайну, – заявлял М. Ройз. – Это Геннадий Эдуардович Бурбулис»[312]. Это, конечно, огромное преувеличение. Но какая-то доля истины в этом есть. Не случайно, видимо, и то, что никому ранее не известный кандидат философских наук и преподаватель научного коммунизма Г. Бурбулис вписал в Беловежские соглашения формулу о прекращении существования СССР «как геополитической реальности».

«Холодная война» и давление Запада

Многие политологи и политики Запада утверждали и продолжают утверждать, что именно «холодная война» и давление Запада на Советский Союз стали главной причиной его распада. Советский Союз просто не выдержал все более дорогостоящей гонки вооружений и потерпел экономическое и политическое поражение на одном из ее этапов. При этом в первую очередь подчеркиваются «заслуги» Соединенных Штатов и президента Рональда Рейгана, который отказался от риторики и политики разрядки и провозгласил борьбу с коммунизмом главной целью своей внешней политики. Еще 18 мая 1981 г., выступая в Университете Нотр-Дам, Рональд Рейган заявил о том, что коммунизм – это «противоестественная глава в истории человечества, последние страницы которой пишутся сегодня. Такой строй не может существовать бесконечно, и ему обязательно должен прийти конец. Грядущие годы будут годами возрождения нашей страны, дела свободы и распространения цивилизации. Запад не будет сдерживать коммунизм. Запад просто переживет коммунизм. Мы не будем утруждать себя критикой в его адрес, мы отмахнемся от него как от печальной и жуткой главы в истории человечества, в которой уже сейчас дописываются последние строки». Именно Рональд Рейган отказался от политики ядерного замораживания, «которое было бы подарком Советскому Союзу», и поддержал программу СОИ, которая была направлена в первую очередь против «агрессивных устремлений империи зла»[313]. Когда через 10 лет Рональда Рейгана спросили, в чем заключалось самое великое достижение его президентства, он без колебаний ответил: «Я выиграл холодную войну»[314]. Джордж Буш-старший, который занимал пост вице-президента во времена Рейгана, а затем и президента США, также утверждал в 1992 г.: «Мы не согласились с мнением группы лиц, требовавших замораживания ядерной гонки. Президент Рейган сказал этой группе «нет», мира можно добиться только за счет увеличения нашей мощи. И это сработало. В результате без позитивных перспектив в соперничестве с непревзойденной экономической и военной машиной США советским лидерам ничего не оставалось, как отвергнуть коммунизм и согласиться на распад империи»[315]. Очень немногие из оппонентов Рейгана и Буша пытались оспорить эти утверждения как слишком упрощенные.

Тезис о «холодной войне» и давлении Запада как главной причине разрушения Советского Союза поддерживают и многие российские авторы. Однако они выдвигают на первый план не столько военное и экономическое давление Запада, сколько деятельность американских специальных служб и разного рода тайных идеологических и политических центров. Как писал Александр Зиновьев, «удивляться нужно не тому, что нас разгромили в «холодной войне», а тому, что мы 70 лет продержались. У Запада был колоссальный перевес сил в экономике и в других отношениях. У нас было 260 миллионов человек, а на Западе был почти 1 миллиард населения, там проводилась интеграция. Сыграли свою роль и те процессы, которые происходили внутри СССР под влиянием Запада. Под давлением Запада у нас произошел психологический слом. В СССР сложилась мощная «пятая колонна» Запада. Западу удалось создать такую атмосферу в нашей стране, что массы населения были склонны к предательству»[316]. На созданную Западом «пятую колонну», сумевшую якобы сокрушить Советский Союз, ссылался и генерал из КГБ Вячеслав Широнин. «Все эти неистовые, хорошо отрежиссированные кампании времен перестройки, – утверждал Широнин, – накатывались одна за другой. Эта дорогостоящая и масштабная раскачка государства приносила неплохие плоды. У опытных работников КГБ не было ни малейших сомнений в том, что все эти кампании являются частью общего плана и что люди, проводившие этот план в жизнь в нашей стране, вольно или невольно стали марионетками в руках западных подрывных центров. А масштабность и строгая последовательность выше указанных кампаний свидетельствовали, что их разработка велась комплексно и очень профессионально. Никакой «мозговой» штаб внутри страны не смог бы справиться с такой сложной и многоплановой задачей, тут хорошо чувствовалась рука специализированных и многоопытных коллективов разработчиков. На экранах телевизоров, в средствах массовой информации, на митингах появилась целая плеяда новых «политиков», чьи имена сегодня связаны с разрушительными тенденциями. Среди них Елена Боннэр, Юрий Афанасьев, Анатолий Собчак, Геннадий Бурбулис, Галина Старовойтова, Валерия Новодворская и прочая публика, которые призывали провести «цивилизованный демонтаж» «гниющей империи». На базе известных мне фактов могу сказать, что и Август-91, и Октябрь-93 были звеньями одной цепи и позициями одного общего плана, разработанного в недрах ЦРУ США, – плана по анатомическому расчленению Советского Союза»[317]. «Если бы высшее руководство страны, – развивал ту же точку зрения еще один генерал из ПГУ КГБ, Юрий Дроздов, – внимательнее относилось к данным разведки, социалистический лагерь существовал бы и сегодня, обеспечивая послевоенный статус-кво»[318].

В российской печати можно было встретить и еще более экзотические концепции, согласно которым не только разного рода «прорабы перестройки», но и сами американские президенты с их спецслужбами были всего лишь исполнителями воли некоей «мировой закулисы», воротилы которой начали свою работу еще сотни лет назад, но только теперь смогли перевести свои теории нового мирового порядка в область решительных практических действий. Профессор И.Я. Фроянов, который много лет стоял во главе исторического факультета ЛГУ, заявлял: «Пока существовала Российская империя под именем Советского Союза, о победоносном шествии по планете «нового мирового порядка» даже мечтать не приходилось. Надо было либо победить СССР, либо признать крах своих планов, которые во второй половине XX века вступили в фазу интенсивной реализации. Поэтому мировая закулиса решила уничтожить СССР, чему и служила предпринятая в нашей стране «перестройка». Эта перестройка была не только важнейшим этапом «глобализации». Все это по сути своей не что иное, как приспособленные к современности старые масонские планы построения нового мирового порядка. Идет завоевание мира масонским Интернационалом, и под знаком этого процесса происходят все значимые исторические процессы в XX веке»[319].

Нет никаких сомнений в том, что «холодная война» и давление Запада были одной из причин разрушения Советского Союза. Но у нас нет никаких оснований называть эти факторы главной причиной распада СССР. Почему в этом случае при еще большем давлении и при еще более изощренных планах, разрабатываемых профессионалами из ЦРУ, Соединенным Штатам не удалось до сих пор сокрушить режим Фиделя Кастро в соседней Кубе? Даже не очень сильный ветер может свалить простоявшее сто лет могучее дерево, если его ствол уже прогнил изнутри. Но можем ли мы считать этот ветер главной причиной гибели дерева?

Борьба капиталистического мира и Советской России началась еще со времен Октябрьской революции, и к середине 30-х гг. эта борьба имела уже большую и сложную историю. При этом немалая активность проявлялась с обеих сторон. Однако в то время давление Запада не разрушало, а сплачивало и укрепляло Советское государство. Формула «догнать и перегнать» в течение многих десятилетий сохранялась как главная задача экономического и культурного строительства в СССР, а вопрос о классовой борьбе и победе социализма ставился и Лениным, и Сталиным, и Хрущевым в мировом масштабе. Еще в 50-е и 60-е гг. результаты этого мирного и не вполне мирного соревнования складывались, как многим казалось, в пользу СССР. В 70-е гг. Запад вырвался далеко вперед по всем важнейшим показателям развития, и причин этому было много. «Перестройка» была уже запоздалой попыткой изменить ситуацию, но она оказалась в руках слабых людей и пошла по ложному пути. И это вовсе не было результатом происков Запада или заговора. Ошибочно полагать, что давление Запада и США на Советский Союз в 80-е гг. сильно возросло. В 1987 – 1988 гг. это давление даже уменьшилось, в том числе и благодаря внешней политике М. Горбачева. Полностью изменилась и риторика Рональда Рейгана, с которым даже я имел возможность встретиться в числе 40 представителей советской интеллигенции в конце июня 1988 г. в Доме литераторов в Москве. Президент США говорил здесь о сотрудничестве, а не об «империи зла». Конечно, давление не исчезло, но стена, противостоящая этому давлению, становилась все более рыхлой и слабой. «Железный занавес» стал разрушаться не от ударов с Запада, а от толчков с Востока. Никакого нового идеологического оружия Запад в конце 80-х гг. не применял. Но и внутри социалистического лагеря, и внутри Советского Союза возникли новые трудности, с которыми не удалось справиться. У Горбачева было очень мало шансов, чтобы изменить ситуацию.

Военные неудачи России в 1915 – 1916 гг. ускорили крушение уже изжившего себя режима самодержавия и царизма. Но гораздо более тяжелые поражения 1941 – 1942 гг. не подорвали, но даже укрепили режим Сталина. Ослабление режима началось уже после победы и после смерти Сталина, но ни Хрущев, ни Брежнев не смогли адекватно оценить все более сложную ситуацию. Время было упущено, и с этой точки зрения Горбачев имел ненамного больше шансов на успех, как и Александр Керенский летом 1917 г.

Распад социалистического лагеря

Кризис в Советском Союзе происходил на фоне параллельно шедшего кризиса коммунистических режимов в странах Центральной и Восточной Европы. В каждой из этих стран было много движущих сил и причин кризиса, которые во многих, но далеко не во всех случаях совпадали. Компартия Венгрии распалась уже после смерти Яноша Кадара. Николае Чаушеску был расстрелян без суда и следствия. 78-летний Войцех Ярузельский и сегодня живет в Польше, пользуясь уважением и вниманием значительной части своих соотечественников. Эрих Хонеккер перед смертью должен был провести несколько лет в тюрьме, а Тодор Живков – под домашним арестом.

Существует концепция, что именно распад социалистического лагеря стал главной причиной краха КПСС и распада Советского Союза. При этом особая роль отводится событиям в Польше и в ГДР. Рухнула Берлинская стена, прекратил свое существование Варшавский Договор, а также СЭВ – не смог далее существовать и Советский Союз. При этом чаще всего и крушение коммунизма в странах Варшавского блока связывается с давлением Запада и даже более конкретно – с политикой президента США Рональда Рейгана. Как писал в журнале «Тайм» Карл Бернстайн, «в понедельник, 7 июня 1982 г., в библиотеке Ватикана вели беседу двое – президент США Рональд Рейган и папа римский Иоанн Павел II. Это была их первая встреча, и разговор длился 50 минут... Львиную долю встречи заняла тема Польши и советское господство в Восточной Европе. Рейган и глава Римско-католической церкви пришли к согласию о проведении тайной кампании – с целью ускорить процесс распада коммунистической империи». Один из советников Рейгана называл это соглашение «одним из величайших тайных союзов всех времен»[320]. Вполне вероятно, что какая-то договоренность между Р. Рейганом и папой римским действительно существовала. Несомненно, что приход к власти в Польше «Солидарности» и Леха Валенсы, а также ликвидация СЭВа и Варшавского Договора создали для Советского Союза ряд трудностей. Но гораздо большей была обратная зависимость: развивался кризис в Советском Союзе, ослабевало его давление на страны Восточной Европы, и здесь одна за другой происходили «бархатные революции».

Во многих отношениях «внешняя империя» Советского Союза создавала уже к началу 80-х гг. больше трудностей, чем преимуществ для нашей страны, и это отмечал еще Генри Киссинджер, анализируя перспективы Советского Союза после кончины Брежнева. «В одном направлении, – писал он осенью 1982 г., – советская международная политика не была так пугающе успешной. Говорят – и не только в шутку, – что Советский Союз – это единственная страна в мире, полностью окруженная враждебными коммунистическими государствами. Сателлитная орбита представляла собой фактор, работающий не на развитие, а на экономическое истощение СССР»[321]. Михаил Горбачев старался уменьшить обязательства СССР во внешнем мире: в Африке, на Кубе, на Ближнем Востоке, в странах Восточной Европы, в Афганистане – с тем чтобы увеличить возможности внутри СССР. Но политический и экономический кризис в нашей стране развивался слишком быстро и по причинам, которые мало зависели и от Рональда Рейгана, и от папы Иоанна Павла II.

Роль Михаила Горбачева

Советский Союз потерпел крушение в те годы и месяцы, когда на капитанском мостике нашего громадного корабля стоял Михаил Горбачев, направляя его по курсу «перестройки» и «нового мышления». Да, море было неспокойно, угрозы возникали то справа, то слева, то прямо по ходу движения. Не лучшим образом действовала команда корабля, не слишком уверенно держался и сам капитан. К тому же и сам корабль оказался не слишком прочным, он не был приспособлен ни к быстрым скоростям, ни к сильным нагрузкам. В результате капитан не справился с управлением, и наш корабль сел на мель, потеряв флаг и частично разрушившись. Это общий и во многих отношениях очень упрощенный образ событий 1985 – 1991 гг. Однако многие из политических наблюдателей Запада прибегают в своих оценках к еще большим упрощениям. Так, например, один из ведущих обозревателей газеты «Вашингтон пост», Роберт Кайзер, писал: «На протяжении менее 7 лет Михаил Горбачев трансформировал мир. Он все перевернул в собственной стране. Он поверг советскую империю в Восточной Европе одной лишь силой своей воли. Он окончил «холодную войну», которая доминировала в международной политике и поглощала богатства наций в течение половины столетия»[322]. Примерно то же самое говорил и писал бывший государственный секретарь США Дж. Бейкер: «Окончание «холодной войны» стало возможным благодаря одному человеку – Михаилу Горбачеву. Происходящие ныне перемены не начались бы, если бы не он»[323]. «“Холодная война” окончилась потому, что этого хотели Горбачев и его окружение»[324], – писал Л. Холмс. Короче всех эту же мысль выразил американский автор Дж. Хаф: «Все это сделал Горбачев»[325].

Пытаясь конкретизировать роль Горбачева в преобразовании не только своей страны, но и всего мира, одни западные авторы выдвигают на первый план новые инициативы советского лидера во внешней политике: он отказался от поддержки «марксистских режимов» в «третьем мире» и от классовой борьбы как главного смысла мировой политики и мировой истории. Горбачев отказался также от «доктрины Брежнева» по отношению к странам Восточной Европы, он подчеркнул значимость ООН и выдвинул на первый план во внешней политике общечеловеческие ценности, а не узко понятые национальные интересы. Другие авторы выдвигают на первый план внутреннюю политику Горбачева: он отказался от марксизма-ленинизма и вследствие этого остановил гонку вооружений, которая только мешала перестройке.

Российские авторы из числа стойких сторонников М. Горбачева писали не только о его решающей роли в сокрушении тоталитаризма, о его великом историческом подвиге, но и о том, что в конечном счете он все же потерпел поражение в своих начинаниях, разрушив страну и систему, которые он хотел реформировать. Как писал Анатолий Черняев, «всем эпохальным поворотам в истории человечества предшествовали мощные идейные течения, массовые движения, влиятельные организации, сильные политические партии. Схематично: христианство – падение Рима, реформация – национальные государства Европы, рабочее социалистическое движение, марксизм, ленинская партия. Октябрь 1917-го. Ничего похожего в распоряжении Горбачева не было. Он один сдвинул тоталитарную глыбу, которая называлась советским обществом. И сам на это решился, идя на огромный риск для себя лично, ставя под вопрос уготованное ему политическое и материальное состояние. Эта глыба, сорванная с заклепок, покатилась, сокрушая, казалось, незыблемые устои внутри и извне. Сначала, к счастью, непонятый, а потом проклинаемый многими, кого она стала раскидывать и подминать, расчищая дорогу к здравому смыслу, Горбачев эту глыбу не удержал в «нужном» темпе. Да это было и невозможно»[326]. Противники Горбачева, конечно же, более резки в своих оценках. На одном из «круглых столов» в «Горбачев-фонде» при обсуждении последствий Беловежских соглашений известный в прошлом дипломат Леонид Смоляков зачитал, обращаясь лично к Горбачеву, текст некоего обвинительного заключения. «Ваш приход к руководству, – говорил бывший посол по особым поручениям, – сопровождался трудно описуемой эйфорией. Да, мы слепо поверили вам. Но ваш тихий интеллект оказался такой разрушительной силой, что мы, не успев оглянуться, потеряли все, чем гордились. В разговорах о перестройке вы уничтожили важнейшие элементы нашей государственности и дискредитировали силовые структуры. Под трескотню о «новом мышлении» вы сдали без боя Варшавский Договор и внесли в духовный мир страны беспрецедентное «чужебесие», подорвав общие духовные ценности, которые цементировали государство. Забыв о том, что в нашем обществе партия и государство тождественны, вы под видом борьбы за перестройку партии перестраивали по своему разумению всю систему государства. Вы забыли, что, вынимая гнилые кирпичи из здания, надо подумать о подпорках, чтобы здание не рухнуло. Все, что мы имеем сегодня, – это результат провала вашей перестройки. Говорят, что один человек не может разрушить целое государство. Очень даже может, если этот человек Генсек»[327]. Даже такие ближайшие соратники М. Горбачева, как Николай Рыжков и Анатолий Лукьянов, которые прошли вместе с генсеком весь путь перестройки или до декабря 1990 г., или до 19 августа 1991 г., склонны были теперь обвинять во всех провалах одного Горбачева, который или сумел как-то всех обмануть, или даже тайно перешел на сторону противников Советского Союза и КПСС.

Сам Горбачев никогда не признавал того, что он стремился к развалу Советского Союза, или даже того, что его деятельность объективно помогла этой катастрофе. Всю ответственность за разрушение СССР он возлагал или на Ельцина и демократов, или на путчистов из ГКЧП, или даже на правительство, возглавляемое сначала Н. Рыжковым, а потом В. Павловым. «Путчисты и беловежцы, это по сути одни и те же люди, – говорил Горбачев на встрече с американскими читателями своих мемуаров в Бостоне. – Поэтому я не могу взять на свой счет развал Советского Союза. Такова история»[328]. Открывая в «Горбачев-фонде» дискуссию на тему «5 лет Беловежья: итоги и перспективы», Горбачев обозначил свою точку зрения очень ясно. «У меня складывается мнение, – сказал он, – что многие, задним числом используя наукообразный язык, придают неотвратимый характер тому, что было случайным. Но ведь все предпосылки для реформирования Союза в 1991 г. были уже созданы. В чем же все-таки причина распада? Моя точка зрения в следующем. Первопричина всего происходящего – в политике Ельцина и его команды, пришедших к власти в Российской Федерации летом 1990 г. и взявших линию на подрыв Союза ССР, объявивших войну законов, положивших начало парадам суверенитетов»[329]. Выступая в 1999 г. в одном из американских университетов, Горбачев в ответ на вопрос: что бы он сделал, если бы заранее знал о замыслах организаторов ГКЧП и о поведении Ельцина, – ответил: «Я бы не ушел в начале августа 1991 г. в отпуск». Это вызвало смех даже в американской аудитории.

На мой взгляд, деятельность Горбачева в годы его правления прошла через ряд этапов, различных как по мотивам, так и по результатам. При этом разрушение СССР или КПСС никогда не было ни явной, ни скрытой целью его работы. На самом первом этапе Горбачев стремился по крайней мере ослабить напряжение «холодной войны» и ускорить развитие советской экономики. Затем он принял решение – способствовать развитию демократии в СССР и в КПСС и всего того, что входило тогда в понятие «социализм с человеческим лицом». Развитие гласности и пересмотр многих прежних догматических и ложных оценок истории СССР – также заслуга Горбачева. Однако Горбачев действовал неосторожно. Он переоценил свои силы и недооценил силы вероятного противодействия. Он мало размышлял о возникших трудностях и путях их преодоления, он не опирался на народную поддержку и пытался действовать в столь большом спектре проблем или, напротив, игнорируя столь большое число проблем, факторов и обстоятельств, что катастрофа становилась неизбежной. Горбачев просто не обладал необходимыми навыками управления столь сложной машиной, какой являлись Советское государство и КПСС. В последние два года перед крушением СССР главными мотивами Горбачева стали уже не реформы, а проблемы удержания власти, и не столько власти КПСС, сколько своей личной власти. Его главной заслугой в этот период является тот простой факт, что он удержался от массированного применения силы. Ошибки Горбачева многочисленны, и его роль в распаде Советского Союза очень велика, хотя и не столь велика, как об этом говорят и пишут его недоброжелатели. Я могу указать ниже лишь некоторые из таких ошибок и просчетов, которые мне представляются наиболее серьезными.

Ошибочно расставленные приоритеты. Уже в 1985 – 1986 гг., начав свою деятельность в качестве лидера партии и государства, Михаил Горбачев не сумел правильно расставить приоритеты. Главной политической и экономической проблемой в стране была тогда проблема низкого материального уровня большинства рядовых граждан страны. Решения именно этой проблемы ждали от нового лидера рабочие, крестьяне и служащие. Это было то основное звено, взявшись за которое можно было вытянуть и всю цепь других проблем. Да, нужно было расширять демократию, работать над ослаблением тягот «холодной войны». Но в центре внимания руководства страны и партии должны были стоять вопросы зарплаты и пенсий, уровня жизни, улучшения продовольственного снабжения провинции и т.п. Только такая политика могла обеспечить новому руководству страны прочную поддержку населения и создать, таким образом, предпосылки для проведения других реформ. Даже в 1989 г., когда стали проводиться открытые и массовые опросы населения, свыше 60% всех опрошенных на первое место среди проблем, требующих решения, называли необходимость улучшить материальные условия жизни населения и только 15% опрошенных на первое место ставили требование о расширении политических прав. На вопрос о главных целях социализма 40% опрошенных говорили о материальном благосостоянии, 30% – о возрождении деревни и сельского хозяйства, 25% – о справедливости без привилегий и 18% – о демократии. Однако именно в деле материального благосостояния перестройка не дала ничего.

С самого начала Горбачев выдвинул на первый план в экономике проблему развития машиностроения, а во внутренней политике борьбу против алкоголизма и за «здоровый образ жизни», а также против «нетрудовых доходов». Но проблема развития машиностроения являлась приоритетом еще в годы первой пятилетки, а борьба за «здоровый образ жизни» с помощью административных мер не могла вызвать ничего, кроме массового недовольства.

Стремясь исправить ситуацию, Горбачев в 1987 – 1988 гг. выдвинул на первый план лозунги демократизации и гласности, а также программу политических реформ. Это вызвало поддержку большей части интеллигенции, но не рядовых граждан, материальное положение которых продолжало ухудшаться. В условиях демократизации и того ослабления власти, которое проистекало из-за непродуманных и поспешных политических реформ, недовольство населения страны не только вышло на поверхность, но и оказалось направленным против самого Горбачева и руководства КПСС. Именно Горбачев стал с конца 1989 г. главной мишенью демократической критики, что стало для него большим личным потрясением...

Не вся консервативная критика в адрес Горбачева была ошибочной. Но в дискуссиях 1989 – 1990 гг. и некоторые из интеллектуалов предлагали Горбачеву изменить приоритеты. Ему давали советы более энергично решать вопросы, связанные с материальными нуждами населения. При этом делались ссылки не только на опыт Яноша Кадара в Венгрии 60 – 70-х гг., но и на более близкий и масштабный опыт Дэн Сяопина в Китае в 80-е гг. Каждый шаг вперед в экономических и политических реформах должен не ухудшать, а улучшать материальное положение трудящихся. Для этого нужно использовать и новые демократические, и прежние авторитарные рычаги власти, а также авторитет партии. Выгодные стране и населению экономические реформы должны опережать политические реформы. М. Горбачев во многих случаях соглашался с такими советами и принимал необходимые решения. Была прекращена антиалкогольная кампания и начало, хотя и медленно, увеличиваться производство пива, вина и более крепких напитков. Были приняты решения о расширении индивидуальной трудовой деятельности, кооперативной деятельности, частной торговли. В городах и рабочих поселках появились первые кооперативные кафе, закусочные и рестораны. Была разрешена свободная покупка и продажа частных домов в пригородных зонах. Началась приватизация городских квартир. Были отменены многие неразумные ограничения в использовании садово-огородных и приусадебных хозяйств. Расширялось дачное строительство. Все это были шаги в правильном направлении. Однако параллельно шли, быстро нарастая, и другие, скорее разрушительные, чем созидательные процессы. Речь шла о безоглядном внедрении в советскую экономику рыночных реформ и о разрушении всех прежних институтов власти, построенных в первую очередь на авторитете КПСС.

Значительная часть интеллектуалов-демократов из окружения Горбачева убеждала его ускорить проведение как экономических, так и особенно политических реформ. Эти люди утверждали, что ни в городе с его централизованной «командно-административной» экономикой, ни в деревне с ее колхозами и совхозами никаких элементов рыночной экономики создать невозможно, особенно при сохранении действующих в стране политических структур. Этого не позволит сделать консервативный партийный аппарат. Поэтому нужно в первую очередь ослабить всевластие партийного аппарата и создать противостоящие ему и обладающие реальными полномочиями новые институты общественной власти. Как утверждал один из «прорабов перестройки», Игорь Клямкин, «в России нужно проводить демократизацию и осуществлять через нее пробуждение общества. При этом демократизация должна стать той формой, через которую будут пробивать себе пути и тенденции к усилению личной властиреформатора. Власть реформатора должна быть вычленена из старых аппаратных структур». (Курсив мой. – Р.М.)[330]. «Вся власть Советам!» – с таким большим лозунгом стоял Андрей Сахаров перед входом в зал заседания Съезда народных депутатов СССР. Но теперь этот лозунг был направлен против «руководящей и направляющей роли КПСС».

Михаил Горбачев с большим вниманием и сочувствием относился к подобного рода советам и рекомендациям. Его также тяготила опека Политбюро, ЦК КПСС и других партийных структур. Его личная власть была велика, но она была ограничена влиянием и волей его партийных товарищей. Вся та политическая реформа, которую М. Горбачев начал осуществлять еще в 1988 г., по изменению избирательной системы и по созданию Съезда народных депутатов СССР и постоянно действующего Верховного Совета СССР, была построена, в сущности, на схеме Игоря Клямкина и его единомышленников. Такая же схема лежала и в основе тех конституционных реформ, результатом которых стал в СССР институт президентской власти в 1990 г. Направление этих реформ было правильным, однако скорость их проведения была многократно превышена. В реальных условиях 1988 – 1990 гг. осуществить схему Горбачева – Клямкина оказалось невозможно ни по политическим, ни по практическим соображениям. Без опоры на уже существующие в стране партийные структуры создать какой-то новый и более сильный институт власти, чем власть генсека, оказалось невозможным. Как «вождь-реформатор» М. Горбачев мог бы обеспечить себе независимую всенародную поддержку лишь в том случае, если бы он мог опереться на очень большой и лично им завоеванный политический капитал. Однако в условиях 1988 – 1989 гг. такой капитал и такой политический авторитет можно было завоевать только реальными успехами в экономике, в повышении жизненного уровня населения, уровня безопасности граждан, а также успехами во всех других жизненно важных для народа сферах деятельности. Такого политического капитала у Горбачева в 1988 г., а тем более в 1989 – 1990 гг. уже не было. Поэтому то ослабление влияния и власти партийного аппарата в СССР, которое действительно происходило с появлением Съезда народных депутатов СССР, а через год и съезда народных депутатов РСФСР, сопровождалось ослаблением власти и влияния самого Горбачева. Деятели из партийного руководства были решительно недовольны Горбачевым за его демократизм. Но и радикальные демократы из новых структур власти были решительно недовольны Горбачевым за его консерватизм. Он оказался без политической поддержки как слева, так и справа, но не сумел сформировать при этом и авторитетный политический центр. При этом сам по себе пост Президента СССР не мог обеспечить Горбачеву ни авторитетной, ни авторитарной власти. Горбачев не слишком хорошо понимал природу происходящих в недрах общества политических процессов, но все же чувствовал растущую оппозицию. Поэтому он не решился на проведение всенародных выборов на пост президента. Горбачев не был уверен в своей победе. Но что он мог сделать как президент без мандата всего народа? К тому же и среди народных депутатов СССР, а не только среди членов ЦК КПСС авторитет Горбачева продолжал уменьшаться. И как генсек, и как Президент СССР Горбачев оказался в 1991 г. в тупике, из которого он уже не мог найти рационального выхода.

Еще летом 1990 г. группа канадских политологов из центра русских и восточноевропейских исследований Университета в г. Торонто провела своеобразный «мозговой штурм» на тему о причинах политического поражения Горбачева. Канадские исследователи пришли к выводу, что главной причиной неудач советского лидера было ошибочное распределение приоритетов. «Горбачев отверг грубые сталинские методы, – говорилось в итоговом анализе ученых из далекого Торонто, – но в 1985 – 1987 гг. его экономическая политика отражала традиционный подход к планированию. Несмотря на нехватку потребительских товаров, он настоял, чтобы страна выбрала уже заезженную макроэкономическую стратегию – концентрацию всех возможных ресурсов на направлении технической модернизации и роста производительности труда. Ключевую роль были призваны играть такие отрасли тяжелой индустрии, как машиностроение, химическая и электронная промышленность, сооружение энергетических объектов. Сделанный позже «полушаг» к гласности не привел к диалогу с народом и только усилил неприязнь к бюрократам. После пяти лет пребывания Горбачева у власти результаты налицо. Горбачев оттолкнул от себя широкие слои населения, парализовал партию и правительство, чем вверг систему авангарда в общий кризис. С опозданием ресурсы, брошенные на модернизацию промышленности, были переориентированы на производство потребительских товаров. Но это изменение приоритетов произошло слишком поздно, чтобы избежать катастрофической нехватки основных потребительских товаров. Сегодня Горбачев уже не пользуется политической поддержкой, чтобы добиться согласия на свой курс, но он не имеет и тех механизмов, с помощью которых он мог бы навязать свою волю стране и народу. В советской системе власти партия традиционно представляла собой Совет директоров компании под названием «СССР». Партия была также фабричным мастером и профсоюзным активистом. Возложив на партийных функционеров ответственность за современный кризис, Горбачев деморализовал аппарат партии и спровоцировал неистовое возмущение в ее низах. Но без эффективного участия партии в разрешении экономических неурядиц и без рыночных структур, способных заменить партийные механизмы, советская экономика оказалась зажатой в капкан»[331]. Этот анализ и эти выводы представляются мне наиболее точными. Нельзя не отметить, что все это говорилось еще за полтора года до распада СССР.

Чрезмерная поспешность демократических реформ. Выдвинув в 1987 – 1988 гг. на первый план лозунги демократизации, Горбачев действовал слишком поспешно. Подобно Хрущеву, Горбачев был крайне нетерпелив и склонен к импровизациям. У него никогда не было никакой ясной даже для него самого программы политических реформ. Но переход от авторитарного или даже тоталитарного строя к демократизации, от абсолютной централизации к децентрализованной рыночной экономике – это не только огромного масштаба практическая и политическая проблема, но и проблема научно-теоретическая. Демократический режим – это сложнейшая система отношений, процедур и традиций, которая не может появиться в стране просто по желанию ее лидеров. Демократическая структура власти гораздо сложнее, чем структура авторитарная, и быть демократическим лидером гораздо труднее, чем диктатором или монархом. Демократические системы в западных странах развивались исторически на протяжении 200, а то и 300 лет – через борьбу и революции, а также благодаря накоплению опыта и развитию культуры. Призывая народ Китая к созданию в стране современного общества, Дэн Сяопин говорил о необходимости столетнего срока, который нужен для этого. Это реалистический подход. Нельзя в один-два года создать демократический режим.

Некоторые из российских ученых из примитивно патриотических и коммунистических кругов пытались вообще отрицать демократизм Горбачева. Известный своими парадоксальными концепциями Александр Зиновьев писал уже после крушения СССР: «Во всех своих книгах и с первых же дней появления Горбачева на политической арене я утверждал и настаиваю на этом до сих пор, что горбачевизм возник как попытка перехода от демократического брежневизма к диктаторскому режиму сталинского типа. Эта суть горбачевизма проявилась в стремлении навязать стране насильственным путем сверху такой образ жизни и такое направление эволюции, какое хотело высшее начальство. Горбачев стремился создать систему сверхвласти вне партийного аппарата и над ним. Отсюда возня с бесконечными реформами, практически разрушившими страну, ее экономику, государственность, идеологию. Отсюда требования чрезвычайных полномочий лично Горбачеву, установление «президентской» системы власти, фактически аналогичной диктаторской вождистской власти Сталина»[332]. Такое отождествление целей, порядков и системы власти при Горбачеве и при Сталине я считаю совершенно неправомерным. Но также совершенно неправомерными представляются мне и утверждения группы ученых из РУСО (Российские ученые социалистической ориентации) Ю.К. Плетникова, В.А. Сапрыкина, В.В. Трушкова и А.А. Шабанова, которые пытались рассматривать перестройку Горбачева как сознательно проводимый «ползучий антисоветский контрреволюционный переворот». По мнению этих ученых людей, «политическим центром, возглавившим контрреволюционный процесс, выступила переродившаяся верхушка КПСС во главе с М.С. Горбачевым, А.Н. Яковлевым, В.А. Медведевым и Э.А. Шеварднадзе, которым помогали партаппаратчики Черняев, Шахназаров, Биккенин, Загладин и другие». Социальной базой этой новой контрреволюции и «ударной силой в погроме социализма» стали дельцы «теневой экономики», коррумпированное чиновничество, аппараты МИДа и международных отделов ЦК КПСС, «связанных по службе с Западом», первая поросль «новых русских» – челноков и кооператоров, маргинальная часть населения крупных городов, а также деклассированные группы из всех слоев населения. Контрреволюция опиралась также на значительную часть рабочих и особенно на шахтеров, среди которых был велик процент уголовных элементов, на часть творческой элиты, на аппарат средств массовой информации, на националистов в союзных республиках и на часть инженерно-технической интеллигенции, недовольной низкими зарплатами[333]. Что же это был за «развитой социализм», или «демократический брежневизм», у которого появилось так много сильных противников, захотевших его сокрушить?!

На самом деле Михаил Горбачев не стремился к проведению «контрреволюционного переворота» и к созданию какой-то «сверхвласти». Его цели были неясны ему самому, они не шли дальше расплывчатых добрых пожеланий, и их не мог внятно сформулировать никто из упомянутых выше помощников Горбачева, с которыми я имел возможность не раз встречаться и разговаривать в 1989 – 1990 гг. Да, Горбачев ослаблял власть партийного аппарата. Когда я был избран членом ЦК КПСС и стал часть своего времени проводить на Старой площади, партийный аппарат уже не имел почти никакой власти и работал по инерции и вхолостую. Но и аппарат Президента СССР не обладал почти никакой властью, он просто не был еще сформирован. Не было реальной власти и у Верховного Совета. Создавался не режим «сверхвласти», а режим безвластия, и этот вакуум власти заполняли другие люди и учреждения, которые еще два-три года назад не имели никакого влияния в стране. В любом случае это были не люди Горбачева, и сам он смотрел на идущие в стране и в партии процессы с немалым недоумением, отмахиваясь от неприятных для него вопросов. Еще летом 1990 г. в журнале «Искусство кино» один из известных деятелей советской культуры, В. Вильчек, писал: «Понимал ли Горбачев, что, открывая путь к демократии, он открывает невольно и ящик Пандоры? Думал ли он, что прежняя противоестественная система в условиях бессильной свободы начнет стремительно разрушаться, превращаясь не в нормальное современное общество, но в собственную противоположность, порождая вокруг погромы, хаос, вседозволенность и агрессивность? Был ли другой, менее рискованный путь? Многие социологи утверждают, что другого пути не было, что страна должна пройти через смуту и хаос. Эти социологи полагают, что, начиная перестройку, Горбачев был еще в плену представлений, типичных для либеральных партийцев. Но теперь он понимает, что процессы вышли из-под контроля, они объективны и закономерны, а его историческая миссия состоит в том, чтобы тактическими маневрами максимально обезболить и обезопасить их. Так создается легенда, в контексте которой все, что ни делал бы Горбачев, – логично. Я думаю, – заявлял В. Вильчек, – что эта легенда ложна, что Горбачев допустил ряд крупных просчетов, что его не реалистически центристская или компромиссная, а половинчатая и аморфная программа реформ, а также нерешительность действий обернулись потерей темпа, утратой инициативы, опасным безвластием, вакханалией центробежных и деструктивных сил. Если Горбачев не овладеет инициативой, то приведет страну не к новому федерализму и демократии, а к распаду, к охлократии, к национал-социалистской диктатуре сегодняшних кумиров толпы»[334]. Горбачев, как мы знаем, не сумел овладеть инициативой, и распад Советского Союза стал уже к концу 1990 г. практически неизбежным.

Идеологическая слабостьГорбачева. В Советском Союзе идеология была одной из главных опор общества и государства, и всякая крупная реформа нуждалась поэтому в идеологическом обосновании. Это не было невыполнимой задачей для лидера КПСС, так как общие принципы социализма можно было бы совместить и с требованиями разумной рыночной экономики, и с новым отношением к частной собственности. Но Горбачев не был идеологом и очень плохо знал проблемы социалистической теории в любом их изложении. Когда-то Горбачев усвоил главные догмы того суррогата социалистической идеологии, который получил наименование марксизма-ленинизма, но дальше этого не продвинулся, да и не пытался продвинуться. В области теории и во всем том, что относится к экономическим наукам, к наукам политическим, к социологии, к наукам, изучающим различные аспекты государственного строительства, М. Горбачев был крайне поверхностным человеком. Да, Горбачев выдвинул лозунг и требование «нового мышления». Но никакого нового мышления он не создал. В его книге о перестройке и новом мышлении не было ни одной заслуживающей внимания новой мысли, а тем более новой концепции. Горбачев не раз заявлял, что Советский Союз развивался до 1985 г. где-то в стороне от основных направлений мировой цивилизации и что теперь возникает необходимость «реинтеграции СССР, оказавшегося в изоляции после 1917 г., с остальным миром в некое новое мировое сообщество». Автор книги призывал граждан СССР жить дальше «по законам мирового права и цивилизованного мира». Но все это были пустые, а часто и вздорные абстрактные концепции. Они были также ошибочны и даже опасны, как и стремления и требования советских лидеров 20-х гг., которые хотели навязать всему миру концепции диктатуры пролетариата и принципы Советской власти. Наивной, примитивной и пустой абстракцией был и призыв Горбачева ко всем странам мира строить свои отношения на нравственных принципах. Западные специалисты некоторое время подозревали в этих концепциях советского лидера какую-то непонятную для них «хитрость». Позднее они с удивлением писали о «бесхитростности» Горбачева. Но это была не похвала, а удивление его наивности. Даже самые оптимистически настроенные политологи Запада признавали, что по большому счету Горбачев не внес никаких изменений в традиционные постулаты советской доктрины, относящиеся к проблемам международной политики. Он привнес в эту политику новый тон, умеренность и благоразумие, а также выдвинул ряд новых тем для дискуссий. Но как пойдут дела дальше? На этот вопрос в 1987 – 1988 гг. среди западных специалистов никто не брался ответить. Пессимисты утверждали тогда, что все ограничится только косметикой и что «новое мышление» – это лишь новый прием пропаганды. На старый товар всегда можно найти спрос, если время от времени рекламировать его как «новый» и «усовершенствованный». Падение Берлинской стены, «бархатные революции» в Восточной Европе и особенно объединение Германии – все эти события были встречены в западных странах с воодушевлением, но и с недоумением. Как объяснить это неожиданное отступление СССР? Что за этим скрывается и как на все это реагировать? Чего ждать дальше? Даже и после этих неожиданных событий один из известных американских политологов, Пол Маранц, писал, что в политике Горбачева нет той определенности, какая была у Сталина, Хрущева или Брежнева. «С момента ухода с мировой арены этих советских руководителей прошло уже много лет, но в драме, начавшейся с приходом к власти Горбачева, все еще разыгрывается первое действие»[335]. Оказалось, однако, что первое действие в этой драме стало и последним действием: Советский Союз просто распался.

Л.И. Брежнев также не был идеологом, но у него был определенный идеологический штаб, возглавляемый Михаилом Сусловым. Ко всему прочему Брежнев не собирался и не предполагал проводить никаких реформ, которые требовали какого-то нового идеологического обоснования. Вполне можно было обойтись концепцией «развитого социализма» и «доктриной Брежнева», а также призывами к мирному сосуществованию и разрядке. Но Горбачев стал поворачивать партию и страну в каком-то новом направлении, не озаботившись ни созданием штаба, ни проведением разведки. При нем вообще не было никакого «главного идеолога». До середины 1987 г. руководство идеологическими подразделениями ЦК КПСС было поручено Егору Лигачеву. Во второй половине 1987 г. Лигачеву, как члену Политбюро, было поручено руководство сельским хозяйством, а решение идеологических проблем было разделено между Лигачевым и Александром Яковлевым. Но это были разные люди, с разными взглядами, и между ними постоянно возникали конфликты. В конце 1988 г. Горбачев почти полностью переключил А.Н. Яковлева на международные дела. Главным партийным идеологом стал Вадим Медведев, который в сентябре 1988 г. стал и членом Политбюро. Это был очень порядочный, знающий, но недостаточно волевой человек с характером академического ученого. По специальности он был экономистом. Но в это время в стране уже бушевали такие стихийные и бурные идеологические процессы, которые ни В. Медведев, ни Горбачев контролировать уже не могли. Если верить мемуарным свидетельствам людей, которые работали в годы перестройки с Горбачевым в одной команде, то можно сделать вывод, что главным идеологическим авторитетом для Горбачева была его жена – Раиса Максимовна, которая окончила в свое время философский факультет МГУ и была даже кандидатом философских наук. Ее кандидатская диссертация была посвящена некоторым социальным изменениям в ставропольской деревне.

Идеологическая беспомощность Горбачева вызывала недовольство в руководящих кругах КПСС на всех уровнях. Но она вызывала недоумение и даже опасения среди наиболее вдумчивых западных публицистов и историков. Один из этих людей, Роберт Шиэр, писал в своей книге: «Вызов, брошенный Горбачеву, беспрецедентен для лидера авторитарного государства. Ему придется иметь дело не столько с конкретными задачами, сколько с вопросами, на которые нет конкретных ответов. Нет сегодня таких ответов. Ученые-обществоведы пока не предложили ничего связного. Политическая экономия социализма переполнена устаревшими концепциями и не поспевает за диалектикой жизни. Но жизнь не похожа на кинофильм типа «Красные». Она, как правило, более сложна и глупа. Как может новый советский лидер заменить прежние стимулы новой трудовой этикой? Для писателей гласность может оказаться такой же приятной, как глоток водки. Но для тех простых людей, которые стоят в длинных очередях за настоящей водкой, его запреты могут оказаться слишком давящими. Негодование этих людей от горбачевских ограничений может быть даже большим, чем их гнев по поводу вскрытых разоблачений в адрес Сталина или по поводу коррупции в высших сферах. Наибольшее опасение вызывает то обстоятельство, что Горбачев будет отброшен назад, столкнувшись вместо оппозиции КГБ или военных с инерцией и протестом общества. Никто лучше самого Горбачева не осознает, насколько далеко зашли события. По его признанию, он должен руководить обществом, которое близко к неуправляемому. Но будут ли молчать люди, чьи привилегии и власть могут быть утрачены в ходе реформ Горбачева? Никто не сомневается в искренности Горбачева. Но он сам говорит, что атмосфера в обществе становится все более напряженной и что многие начинают задавать вопрос: “А был ли смысл вообще начинать все это?”»[336].

Слабость команды Горбачева. Не сумев решить идеологических проблем «перестройки» или дать ей сколько-нибудь убедительного идеологического обоснования, М. Горбачев не сумел и создать сильной команды лидеров, способных помочь ему в руководстве страной и партией. Об этом я уже писал выше и нет необходимости повторяться. Однако нет смысла обвинять в этом самого Горбачева. В руководстве партией и государством к середине 1980-х гг. активно происходил процесс, который социологи называют нередко «вырождением элит». Формирование партийных кадров в КПСС проходило много ступеней, и на каждой из этих ступеней действовали принципы отрицательного отбора. Уже в руководство обкомами партии проходили, как правило, не наиболее сильные, способные и самостоятельные люди, а жесткие, часто беспринципные, но слабые в интеллектуальном отношении политики. Исключения, конечно, были, но они были редки. Л. Брежнев об этом не задумывался, но для Ю. Андропова это было предметом тревоги. К 1985 г. в руководстве страной и партией просто не было в наличии таких лидеров, которые могли бы осуществить назревшие реформы по-настоящему эффективно. Болезни, которые взялся лечить в нашем общественном и государственном организме Горбачев, были слишком запущенны. Браться за их лечение нужно было еще в 50-е гг. Но и возвеличивать Горбачева как реформатора нет никаких оснований. Горбачев не поднялся и не мог подняться до уровня Дэн Сяопина. Надо, однако, принять во внимание, что Дэн Сяопин не только сам проявил качества великого и мудрого реформатора. Он смог опереться на те кадры, на ту элиту, которые сформировались в Китае еще в 40 – 50-е гг. в труднейших условиях революции и национально-освободительной борьбы. Мао Цзэдун удалил этих людей от власти в 60-е гг., сослав в дальние сельские районы, где и сам Дэн Сяопин не один год работал простым пастухом. Но эти люди сохранились физически и политически, и они смогли осуществить руководство страной после смерти Мао Цзэдуна. В Китае сохранилась та преемственность в революционных кадрах, которая была разрушена еще при Сталине. Террор Сталина был слишком опустошителен, и его деспотия оставила после себя не только моральный, но и политический вакуум. Этот отрицательный кадровый отбор, это вырождение элит были продолжены в эпоху застоя и геронтократии в 1970 – 1985 гг. Что мог сделать в этих условиях Горбачев?

Разрушение СССР и Борис Ельцин

Соперничество Михаила Горбачева и Бориса Ельцина, их борьба за влияние и власть, в которой в качестве активной стороны выступал, несомненно, Б. Ельцин, были важными, но далеко не единственными, а во многих случаях даже не определяющими факторами распада СССР, особенно на самом последнем этапе этого распада в 1991 г. Горбачева в данном случае можно было бы сравнить со сторожем, который не слишком хорошо охранял доверенное ему имущество. Это имущество было достаточно ценным: власть, партия и государство. Но высшей ценностью для Горбачева, по его утверждению, были человеческие жизни, и потому он только покрикивал и помахивал врученным ему оружием, но опасался его применять. Ни Борис Ельцин, ни другие демократы не казались Горбачеву такими опасными противниками, в которых нужно было стрелять. Ельцин был нападающей стороной, но он в тот период вообще не имел оружия и действовал как политик. Но он и победил тогда как политик, хотя не слишком хорошо понимал, за что, собственно, он в конечном счете ведет борьбу.

Борис Ельцин никогда не отрицал, что именно он стал инициатором Беловежских соглашений, однако он не считал себя ответственным ни за болезни, ни за смерть Советского Союза. Он заявлял всегда, что лидеры, которые собрались в Вискулях в Белоруссии, всего лишь констатировали смерть СССР. По мнению Ельцина, Советского Союза как единого государства в этот период уже не существовало. Главную ответственность за гибель Советского Союза Ельцин всегда возлагал на «консерваторов из КПСС», но также на Горбачева.

Приходится согласиться, что в этой заочной полемике между Горбачевым и Ельциным об ответственности за распад СССР доводы Ельцина звучат часто более убедительно: если главные центры власти в стране ничего почти не делают для преодоления глубочайшего экономического и политического кризиса – что остается делать лидерам республик, как не брать на себя всю власть и ответственность.

Я писал выше о «параде суверенитетов», который прошел по всему СССР летом и осенью 1990 г. Но тогда речь не шла о выходе республик из состава Советского Союза. Решения парламентов союзных республик еще не сопровождались изменением их конституций. Однако с весны 1991 г. в СССР начался некий «второй тур» «парада суверенитетов», когда не только союзные, но и большая часть автономных республик не просто объявляли о своем суверенитете, но и принимали новые конституции и новые названия для своих территорий, а также многие новые законы. Почти во всех случаях это сопровождалось и сменой государственных символов – гербов, знамен, гимнов. К маю 1991 г., т.е. еще за несколько месяцев до ГКЧП, Молдавская ССР превратилась в Молдову, которая провозгласила свое право как входить, так и выходить из союзов государств. Но рядом с Молдовой возникла Приднестровская ССР, которая отказалась перечислять средства в бюджет Молдовы. Армянская ССР превратилась в Республику Армения – с новым флагом и новым гимном. Армения начала создавать собственную армию, собственные внутренние войска и собственные службы безопасности. Узбекская ССР стала первой республикой в СССР, которая нарушила монополию Москвы на институт президентства. Но президента здесь избрал парламент. В Туркмении также был введен пост президента, и первый президент Туркмении был избран всеобщим прямым и тайным голосованием, которое прошло в республике еще 27 октября 1990 г. Казахская ССР была последней из союзных республик, которая замкнула парад суверенитетов на федеральном уровне. Но дальше пошли Декларации о суверенитетах автономных республик – Чечено-Ингушской, Карельской, Тувинской, Чувашской. Даже Чукотка повысила свой статус, провозгласив свою независимость от Магаданской области. Автономные республики соответственно объявляли себя союзными республиками, т.е. они объявляли о своем выходе из РСФСР, но не из СССР. Разобраться во всем этом было крайне трудно, и Борис Ельцин вместе с Л. Кравчуком и С. Шушкевичем решили просто разрубить этот гордиев узел на своих совещаниях в Беловежской Пуще.

Не следует, однако, и преуменьшать роли Б. Ельцина в разрушении СССР. Он никогда позже не высказывал сожалений по поводу разрушения СССР и КПСС. Для него эти политические и идеологические структуры не являлись какой-то ценностью, которую он должен защищать и поддерживать. Поэтому стремление Ельцина к власти, которого он никогда не скрывал, казалось мне порой иррациональным. Именно поэтому я всегда, начиная со своей собственной избирательной кампании по выборам в народные депутаты СССР в Хорошевском (Ворошиловском) районе г. Москвы, выступал с критикой Ельцина.

Борьба Ельцина против Горбачева происходила в течение нескольких лет внутри структур КПСС, а в 1986 – 1987 гг. это была в большей мере борьба Ельцина и небольшой группы его сторонников и друзей против Лигачева и «консерваторов». Горбачев также испытывал давление со стороны «консерваторов», и именно поэтому он оставил Ельцина на высоком министерском посту и в составе ЦК КПСС, заметив, однако: «В политику я тебя больше не пущу». В 1989 г. Ельцин вернулся в политику – на волне новых общественных настроений. Однако до мая – июня 1990 г. открытое противостояние Ельцина и Горбачева по-прежнему происходило внутри советских структур. Ельцин исправно посещал заседания Верховного Совета СССР, руководил работой Комитета по строительству и архитектуре, нередко выступал на заседаниях съезда и Верховного Совета СССР. Возглавляя Межрегиональную депутатскую группу (МДГ) и Демократическую платформу в КПСС, Ельцин старался использовать для критики любую ошибку и любой неверный шаг Горбачева. Однако ни Горбачев, ни Лукьянов не вели фактически никакой политической борьбы с «фракцией» Ельцина и с ним самим, хотя поводов для этого было немало. Лично мне такая пассивность Горбачева во внутрипартийной борьбе казалась непонятной.

Еще в 1987 – 1988 гг. демократическая оппозиция существовала у нас в стране не столько как движение, сколько как настроение и тенденция, рожденная из официально проводимой политики гласности. Это движение было тогда представлено множеством мелких организаций и групп, из которых наиболее известными были партия «Демократический Союз» во главе с Валерией Новодворской и общество «Мемориал», почетным председателем которого был избран академик Андрей Сахаров. Весной 1989 г. демократическое движение пополнилось за счет независимых народных депутатов СССР, общая численность которых не превышала 10% от всего состава Съезда народных депутатов СССР. Почти все эти люди выдвинулись не из низов общества, а из вторых рядов все той же партийной номенклатуры, из университетской профессуры, из числа писателей и журналистов. Наиболее известными из этих людей стали А. Собчак, Г. Попов, Г. Бурбулис, Ю. Афанасьев, Ю. Рыжов, Ю. Черниченко, Ю. Карякин, А. Мурашев, О. Румянцев, С. Станкевич, Г. Старовойтова, В. Коротич. Даже все, вместе взятые, эти люди не смогли бы образовать реальную и дееспособную партию власти. Избирательная кампания 1990 г. пополнила ряды демократической оппозиции за счет 200 – 300 народных депутатов РСФСР. Наиболее известными здесь стали такие люди, как В. Степанков, Р. Хасбулатов, А. Руцкой, С. Шахрай, С. Филатов, Г. Якунин, Ю. Щекочихин. Но и эти люди ни в отдельности, ни все вместе не могли бы взять на себя тяжесть управления страной. Амбиции у многих деятелей оппозиции оказались непомерно велики, но их политические и интеллектуальные возможности были невелики. Один из участников демократического движения, Олег Попцов, писал еще в марте 1991 г., подводя итог 6-летию перестройки, которое совпало с 60-летием М.С. Горбачева: «Пора оставить иллюзии. Никто ниоткуда никаких демократов во власть в 1989 г. не возвращал. В нашем обществе их попросту не было. В высших слоях политической атмосферы появилось несколько неглупых и интеллигентных людей. Но как же мало надо нашей стране, чтобы завопить во всю глотку: «Революция!» Нечто подобное случилось и после выборов российских народных депутатов. По самым тщательным подсчетам, депутатов демократической ориентации было избрано не более 33%. Но уже этого оказалось достаточным для истерики: «Победила демократия!» Не победила, нет. Она лишь заявила о своем появлении на политической арене. Страна необъятных просторов склонна к преувеличению. Китайская поговорка гласит: «Никогда не откусывай больше, чем можешь проглотить». Горбачев надломил систему. И в этот разлом ринулась невостребованная социальная энергия наряду с политической пеной. Я бы назвал наше время временем разноцветного радикализма. Суперрадикалы оттеснили сторонников «бархатной революции» и стали воплощением демократии как настроения. А настроение – процесс непредсказуемый»[337]. Но именно это построенное в большей мере на радикальных настроениях, чем на реальных политических силах демократическое движение разрушило КПСС и СССР!

Ситуация в СССР в 1991 г. очень напоминала ситуацию, которая сложилась в России в 1917 г. Февральская революция 1917 г. дала власть в руки кадетов, эсеров, меньшевиков и некоторых других более мелких демократических партий. Влияние большевиков в марте и апреле 1917 г. было очень мало, и никто из лидеров большевиков не ставил тогда вопроса о власти. Возвращение их главных лидеров из ссылки и из эмиграции укрепило партию большевиков, но она по-прежнему оставалась партией радикального меньшинства даже в Петрограде и в Москве. На Первом Всероссийском съезде Советов, который проходил в июне 1917 г., большевики смогли получить только немногим более 10% мандатов. Два обстоятельства стали решающими в их борьбе за власть. Это Корниловское восстание в августе 1917 г., которое смешало ряды Временного правительства и увеличило радикализацию масс. Это мощная фигура В. Ленина, который возглавил большевиков и убедил их в необходимости вооруженного захвата власти в стране. Роль Корниловского мятежа в 1991 г. сыграла попытка путча ГКЧП. А роль Ленина в данном случае играл Ельцин. Демократы не смогли бы прийти к власти осенью 1991 г., если бы во главе их слабой и разрозненной политической армии не оказалось бы мощной фигуры Бориса Ельцина.

Михаил Горбачев признавал в своих мемуарах, что некоторые из его сторонников советовали ему еще в 1990 г. самому возглавить демократов. В условиях 1990 – 1991 гг. это означало расколоть КПСС на социал-демократическое меньшинство и марксистско-ленинское консервативное большинство. Горбачев не решился тогда пойти на такой шаг; у него было множество опасений. Однако если бы он даже и пошел на подобный раскол, главным лидером демократической оппозиции стал бы не он, а Ельцин. В условиях относительно свободной конкуренции демократических лидеров даже Анатолий Собчак был бы сильнее и популярнее, чем Горбачев. Михаил Горбачев мог руководить жестко организованной, дисциплинированной аппаратной партией, но у него не было качеств, способностей и темперамента народного вождя. Борис Ельцин сумел сыграть такую роль в 1991 г. Потом у него были уже другие роли, с которыми он справлялся все хуже и хуже.

Неустойчивость фундамента и несущих конструкций СССР

При наблюдении за событиями 1991 г. бросается в глаза несоответствие между внешним могуществом Советского Союза как великой мировой державы и слабостью тех сил и движений, которые его разрушили. Советский Союз был не простым государством в ряду других государств. Это был исторический вызов, это была новая система экономических и политических отношений, это был новый социальный проект, само возникновение и развитие которого во многих отношениях определило лицо XX века. Казалось, что только усилия такого же масштаба могли бы нанести ущерб Советскому Союзу.

Ни у кого в мире не было сомнений в силе Советского государства, по крайней мере после Второй мировой войны. Выдержать такие испытания и победить могло только очень крепкое государство. Как известно, царская Россия разрушилась после поражений в Первой мировой войне, которые не могли идти ни в какое сравнение с поражениями и потерями 1941 и 1942 гг.

Октябрьская революция была подготовлена и совершена не слишком большой по численности партией, во главе которой стояла группа радикальных марксистов-ленинцев. Огромное большинство наблюдателей было уверено тогда в скором крахе возглавляемого Лениным Советского правительства. Однако большевики удивили мир. Им удалось не только одержать триумфальную победу в революции и установить Советскую власть на всем почти пространстве такой огромной страны, как Россия. Большевики смогли создать сильную Красную Армию и победить своих противников в жестокой трехлетней Гражданской войне. Они сумели в последующие 20 лет построить мощное государство, сильную и централизованную экономику и хорошо оснащенные вооруженные силы. Советское государство смогло не только победить своих врагов в Великой Отечественной войне, но и быстро восстановить разрушенное войной хозяйство, развить атомную индустрию. Были образованы сильные военные и экономические блоки, которые контролировали значительные территории в Европе и в Азии и имели плацдармы в Африке и в Латинской Америке.

В 1990 г. КПСС насчитывала в своих рядах почти 20 миллионов членов, она обладала монополией на информацию и располагала тысячами газет и журналов, а также сотнями тысяч пропагандистов и агитаторов. Партия контролировала все радиостанции страны и все телевизионные каналы. Партия имела в своих руках громадные финансовые и экономические ресурсы, в ее подчинении была самая мощная в мире система государственной безопасности и самая большая в мире армия. И это большое и могущественное государство вдруг начало слабеть и разрушаться от не таких уж, казалось бы, сильных толчков. Подобного рода судьба большого и сильного государства могла свидетельствовать только об одном – о недостаточной прочности и о неустойчивости фундамента, на котором было возведено здание, и о недостатках в его конструкции. Если фундамент может быть размыт и ослаблен, если несущие конструкции подвержены коррозии, то это может вызвать разрушение и самого большого здания, каким бы величественным и прочным оно ни казалось со стороны. Именно это и произошло в 1991 г.

Советский Союз был создан на месте рухнувшей Российской империи как государство и общество нового типа, как власть трудящихся, как диктатура пролетариата, интересы и волю которого и представляла партия большевиков. Государство скреплялось не национальной идеей, не национальной или исторической традицией, не монархией, не имперской идеей самодержавия и народности, не религией, а новой коммунистической, или социалистической, идеологией, на основе которой строились программа и деятельность единственной политической партии в стране – КПСС.

Диктатура КПСС была очень жесткой, но государство изначально держалось не только на репрессиях и терроре, но и на силе и привлекательности идеологической доктрины, на вере в эту доктрину и большей части партии, и значительных слоев населения.

Коммунистическая доктрина и все главные принципы построения первого в мире социалистического общества и государства были основаны не только на вере и убеждениях; они нуждались и в доказательствах. Речь шла не о вечной жизни на небе, не о загробных делах, не о Боге и бессмертной душе, а о новой, более справедливой жизни, о благополучии на этой земле, о ликвидации войн и насилия, о свободе и счастье. Привлекательная идеологическая доктрина, с одной стороны, и сила государственного принуждения, с другой стороны, – это и были две главные опоры нового государства, несущей конструкцией которого стала Коммунистическая партия, провозгласившая и защищавшая новую идеологическую доктрину. Главным доказательством верности новой доктрины, и об этом с предельной ясностью говорили и Маркс, и Энгельс, и Ленин, были два фактора: достижение более высокой, чем при капитализме, производительности труда и достижение более высокого, чем при капитализме, уровня жизни рабочих и крестьян. Этому отвечали и главные лозунги революции: «Землю – крестьянам, фабрики и заводы – рабочим, мир – народам». Ожиданий и обещаний было много, но и разочарования были велики.

Первый кризис Советской власти произошел уже в 1921 г. Никакая диктатура не могла бы тогда спасти большевиков от поражения и краха, если бы Ленин не начал проводить «новую экономическую политику» и не предпринимал бы соответствующие этой политике изменения в самой доктрине. Жизненный уровень крестьян и рабочих стал улучшаться, возрождалась надежда, и страна начала быстро двигаться вперед. Укрепилось и государство, возрос авторитет как партии, так и ее доктрины.

Второй кризис Советской власти начался в конце 1928 г. и продолжался пять лет. Этот кризис был, однако, преодолен не за счет какой-то новой либерализации в экономике и в политической жизни страны, а за счет массового террора. Богатая часть крестьянства была попросту уничтожена, «ликвидирована как класс». Остальная часть крестьянства была принудительно объединена в колхозы. Вся жизнь и деятельность крестьян была взята под жесткий контроль партии и государства. В коллективизации преобладали не экономические, а политические мотивы. Поэтому репрессии обрушились и на часть бедных крестьян и середняков, которые противились коллективизации. В городах были ликвидированы «нэпманы» и почти полностью уничтожены остатки «буржуазной» и «мелкобуржуазной» интеллигенции. Внутри партии была ликвидирована и запрещена всякая оппозиция. В последующие годы террор распространился и на кадры самой партии, армии и Советского государства. Идеологическая доктрина КПСС была снова изменена, но она строилась теперь не столько на обещаниях лучшей жизни, сколько на культе личности Сталина. Экономика страны продолжала развиваться и в 30 – 40-е гг., но она приобрела военно-мобилизационный характер. Часть населения страны и в эти годы поддерживала режим, партию и ее идеологию. Однако главной опорой власти стал постепенно созданный при Сталине привилегированный слой партийно-государственной бюрократии, номенклатура, организованная на принципах жесточайшей дисциплины и полного повиновения «верхам». Это было не социалистическое, а тоталитарное общество, которое сохранило лишь некоторые внешние признаки социализма. Победа в Великой Отечественной войне во многих отношениях лишь укрепила сталинский тоталитаризм, но он не мог существовать без самого Сталина.

Третий кризис Советской власти начался после смерти Сталина в 1953 г. и продолжался также около пяти лет. Этот кризис был преодолен за счет многочисленных уступок крестьянству, рабочим, служащим и интеллигенции. Материальное положение народа в 50-е гг. заметно улучшилось. Развитие экономики происходило быстрыми темпами, и некоторые экономисты считают 50-е гг. наиболее успешными в истории советского народного хозяйства. Валовой национальный продукт увеличился в 1951 – 1960 гг. в 2,5 раза, тогда как в США и Великобритании прирост ВВП составил только 30 – 50% за эти десять лет. Существенные изменения были внесены и в идеологическую доктрину КПСС, достаточно вспомнить в этой связи о решениях XX и XXII съездов партии. В общественной жизни страны стали появляться некоторые элементы социализма, и был провозглашен курс на строительство в СССР коммунистического общества. В 60-е гг. произошла лишь коррекция этого курса. И в экономике, и в политике, и в идеологии руководство КПСС продолжало политику мелких уступок и маневрирования. В 70-е гг. экономическое развитие СССР стало заметно замедляться. Советский Союз не сумел в большинстве случаев использовать возможности научно-технической революции и начал существенно отставать в соревновании с миром капитализма. Но в это же время в стране непомерно возросли военные расходы. Гонка вооружений истощала советскую экономику. Материальное положение значительных масс населения оставалось низким, а во многих регионах страны оно снижалось. Росло недовольство, которое власти старались сдерживать путем непрерывных, хотя и не массовых репрессий и давления. Сохранялся застой и в идеологии, что подрывало авторитет и влияние официальной доктрины КПСС. В стране сохранялись в 60 – 70-е гг. значительные элементы тоталитаризма и власть номенклатуры.

Четвертый кризис Советской власти начался в конце 70-х – начале 80-х гг. Это был кризис экономический, идеологический и моральный. Он был связан также с деградацией и старением номенклатурной элиты. «Перестройка» была попыткой выхода из этого кризиса, но попыткой неудачной. Горбачев и его окружение не смогли улучшить материальное положение народных масс и таким образом ослабить их недовольство. Изменения в идеологических доктринах КПСС были более значительными, но они носили характер импровизаций. Поддержка этих начинаний со стороны интеллигенции сочеталась с ропотом и протестом влиятельных слоев номенклатурного партийного аппарата. Не сумев укрепить экономический, социальный, идеологический фундамент режима, М. Горбачев стал в то же время проводить демократизацию, т.е. проводить демонтаж номенклатурной диктатуры. Падение режима при такой политике становилось неизбежным. Советский Союз можно было сравнить с очень высокой башней, которая имела, однако, недостаточно прочный фундамент. Между тем строители продолжали возводить все новые и новые этажи, не обращая внимания на образовавшиеся перекосы и не укрепляя фундамента и несущих конструкций. Успех Дэн Сяопина в Китае был связан в первую очередь с существенными изменениями в идеологических доктринах, которые позволили обеспечить этой громадной стране не только высокие темпы общего экономического роста, но и значительное улучшение материального положения народных масс. Ни Горбачев, ни руководство КПСС в 80-е гг. с этой задачей не справились.

Некоторые дополнительные соображения

Быстрому разрушению государственных структур СССР предшествовало разрушение идеологии КПСС, а затем и самой КПСС. После этого Советский Союз как идеологическое государство и как новый социальный проект существовать уже не мог. Коммунистическая идеология или марксизм-ленинизм в его недавних догматических интерпретациях существовали не только в головах людей как система взглядов, моральных требований, ценностей и форм поведения. Эта идеология не только оправдывала, но и формировала системы государственной власти и экономические модели общества. Сверхцентрализация в экономике и в политическом руководстве – это все шло от идеологии, ибо именно таким призывал строить государство Ленин. Полная и всеобщая национализация всех предприятий и отрицание частной собственности на средства производства – это также идеологические требования, которые шли еще от «Манифеста Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса. Осуждение буржуазной демократии и плюрализма, многопартийности и свободы печати – это также идет от идеологии, от ленинского учения о диктатуре пролетариата. Поэтому крушение марксистской идеологии в ее сложившихся в СССР догматических формах с неизбежностью вело к крушению прежних форм государственности и экономического строя. Этот процесс можно было бы сделать более плавным и менее болезненным, если бы партия не отошла в 1928 – 1933 гг. от политики нэпа или хотя бы восстановила эту политику в 50-е гг. Даже в конце 60-х гг. время для такого поворота не было еще полностью упущено. Но к концу 80-х гг. для такого поворота уже не было ни времени, ни политических, экономических и иных ресурсов.

Марксистская идеология претендовала на научность, и эти претензии частично были обоснованы, так как марксизм возник не только из общественно-политических движений, но и из научных поисков XIX века. Однако общественные науки, а также философия и естествознание пошли в XX веке далеко вперед. Идеологические системы более консервативны. Из руководства к действию марксизм-ленинизм превратился в последние 60 лет в догму, оторванную от реальной действительности. Эта идеология существовала к тому же в искусственно созданных, тепличных условиях. Она не вела на территории СССР никакой реальной полемики с другими идеологиями. Лишенная иммунитета и охраняемая не доводами, а силой власти, эта идеология потерпела поражение – сначала в умах людей всего за 2 – 3 года политики гласности. Затем обрушились и те экономические и политические модели, которые были построены по устаревшим идеологическим схемам и чертежам.

Крушение коммунистической идеологии в ее прежних догматических формах и формулах не означало крушения социалистической идеи или полного отказа от социалистического выбора, от социализма как нового и более разумного устройства человеческого общества. Марксизм-ленинизм был одной из форм социалистической идеологии. Эта идеология в любой из своих интерпретаций соединяет элементы науки и веры в лучшее будущее, она является отражением как реальной действительности, так и желаний и устремлений людей. Социализм обещает людям более справедливую, более свободную и более обеспеченную жизнь, он обещает как материальную обеспеченность, которая имеет свои границы, так и духовное богатство, которое таких границ не имеет. Эти обещания не были выполнены в Советском Союзе, где наше духовное потребление было даже более убогим и неполноценным, чем потребление материальных благ. Это не могло не породить протеста даже среди самих социалистов, который нашел отражение и в движении диссидентов, и в появлении «диссидентов в системе», к числу которых можно было отнести и Михаила Горбачева. Однако у них было слишком мало сил и времени, чтобы реформировать режим. Поэтому процесс разрушения старых догм, формул и всех прежних концепций происходил много быстрее, чем создание новых концепций и формул, основанных на общих идеях социализма. Начиная политику демократизации и гласности, Михаил Горбачев даже не подозревал, сколько скелетов прошлого находилось в кремлевских шкафах и сейфах. Уже вопросы, связанные с войной в Афганистане, или проблемы, связанные с секретными договорами 1939 г., с событиями в Новочеркасске в 1962 г., и множество других событий и решений прошлых лет не получили никакого убедительного ответа или хотя бы толкования. М. Горбачев просто не знал, как объявить стране и миру о документах, связанных с расстрелом польских офицеров в Катынском лесу в 1940 г. Как объяснить множество неоправданно жестоких решений и действий Советского правительства в 1918 – 1922 гг.? Снятие прежних ограничений и запретов в печати вызвало взрыв критики, направленной против всех институтов Советского государства и КПСС, и прежде всего против идеологии КПСС. Она оказалась не готова и не способна ни к ответу, ни к ответственности. Это привело к стремительно распространившимся сомнениям в легитимности режима, основанного на базе бесконтрольной власти КПСС. Требования об отмене статьи 6 Конституции СССР, в которой была законодательно закреплена «руководящая и направляющая роль КПСС», были вполне обоснованными и справедливыми. Однако после отмены этой статьи 6 партия не смогла удержаться у власти. У нее были громадные средства, но не было должной поддержки и авторитета в народных массах.

Догматическая идеология марксизма-ленинизма мешала не только развитию в стране здоровых демократических сил. Связанные с этой идеологией нормы и правила поведения мешали и развитию негативных тенденций внутри правящей советской и партийной элиты. Речь идет о процессах коррупции, злоупотреблениях властью, о реализации корыстных интересов многих региональных элит. Внутри КПСС в течение многих десятилетий шел процесс разложения правящей элиты. Однако на пути личного обогащения правящей номенклатуры и ее превращения в новый господствующий класс также стояла идеология марксизма-ленинизма, представлявшая собой хотя и крайне радикальную, но все же социалистическую идеологию. Большая часть людей из руководства КПСС 80-х гг. не принадлежала к фанатикам социалистической идеи, а многие из них видели в разрушении КПСС и ее идеологии шанс для себя. Не только догматизм, но и разложение значительной части кадров КПСС лишили партию сил сопротивления. Пока идеология марксизма-ленинизма была сильна и авторитетна, была авторитетна и партия, так как именно она была хранителем и толкователем этой идеологии. Однако по мере того как идеология теряла свой авторитет, теряла авторитет и партия. К началу 80-х гг. в идеологические формулы марксизма-ленинизма мало кто верил, и это ставило партию в трудное положение, несмотря на все ее внешнее могущество.

В Советском Союзе существовала не только партия, но и сложная система государственных органов, системы управления экономикой, системы связи и информации, силовые структуры, дипломатические службы и т.п. На всех этих системах лежала реальная ответственность за все дела в стране, за жизнеобеспечение и безопасность общества. Однако даже между собой почти все эти структуры поддерживали связь и координацию только через партийные органы, за которыми сохранялись права контроля и конечного решения, т.е. власть. Это была система партийных комиссаров, сходная с той системой военных комиссаров, которая была создана еще в годы Гражданской войны в Красной Армии. Конечно, министерства могли управлять своими отраслями и без ЦК КПСС. Однако речь шла только о текущих делах, так как все принципиальные решения в любой отрасли народного хозяйства должны были утверждаться в ЦК КПСС. Издательства могли выпускать книги и журналы и без телефонных звонков и согласований с ЦК КПСС. Но типография имела право печатать только тот текст, на котором имелся штамп цензора, подчиненного только партийным инстанциям. Иностранным наблюдателям часто казалось, что идеология и партия – это просто лишние или даже ненужные части сложной системы советского общества. Один из западных авторов с некоторым недоумением констатировал, что «коммунисты в советском обществе превратились в элиту привилегированных сверхштатных работников с обоснованной заинтересованностью в продлевании кризисов, которых они не могут разрешить. КПСС, ненужная ни для администрирования, ни для экономического менеджмента, тем не менее господствует в этих областях без всякого вклада в какую-либо из них». Это было слишком поверхностное и неверное суждение. Ни одно современное государство не может функционировать без политического руководителя и без общественного контроля. Однако в тех формах, в которых это политическое руководство осуществлялось в СССР в последние несколько десятилетий, оно было скорее тормозом, чем мотором экономического и культурного прогресса.

Не только в 50-е, но и в 60-е гг. экономическое развитие в СССР происходило более быстрыми темпами, чем в западных странах. Однако Советский Союз отставал в научно-техническом развитии и в производительности труда. В 70-е гг. наше развитие замедлилось, и оно сохраняло по преимуществу экстенсивный характер. Но все более заметное отставание СССР в экономическом и научно-техническом соревновании с капитализмом означало и поражение в идеологии, которая заявляла о преимуществах социализма именно с точки зрения организации и эффективности труда и его производительности. Ускорить развитие советской экономики можно было, только перестроив его научно-техническую базу. С этой точки зрения лозунги «ускорения», а также приоритетного развития машиностроения, которые были выдвинуты Горбачевым в первые годы перестройки, были правильными с формально-догматической точки зрения. Однако для поворота такого масштаба и у партии, и у государства уже не было достаточного политического ресурса. Народу обещали к 1980 г. полное изобилие, и люди устали ждать.

От проведения политики разумной достаточности в области вооружений и обороны Советский Союз перешел в 60-е гг. к политике военно-стратегического паритета со всем блоком НАТО, а затем и с Китаем. Этот паритет был достигнут и поддерживался около 15 лет, что некоторые из идеологов КПРФ и сегодня считают едва ли не самым главным достижением СССР и даже «подвигом советского народа». На самом деле это было самой большой ошибкой советского руководства, так как громадные материальные, научно-технические, людские и интеллектуальные ресурсы страны расходовались не на развитие экономики, не на улучшение жизни народа, а на производство военной техники. Страна просто не могла выдержать этой бешеной гонки вооружений и надорвалась на одном из ее очередных витков. Михаил Горбачев предпринял немало усилий для того, чтобы выйти из гонки вооружений. Однако для конверсии всего чрезмерно милитаризованного режима в СССР необходимы были время и средства, которых у него не было.

Одни авторы перечисляют только достижения, другие только пороки советской модели социализма. Следует быть более объективными. Советский Союз был уникальным государством с необычной общественной системой. Многие цели и задачи, которые ставились перед нами в программах КПСС, были не только разумными, но и благородными. Однако этими целями нельзя было оправдать примененные лидерами КПСС порочные или даже преступные средства. Такие средства не только дискредитировали цель, но и делали ее недостижимой.

Не имея возможности объяснить происходящие в мире процессы, а также неудачи Советского Союза в экономическом соревновании с капиталистическими странами, руководство КПСС взяло курс на изоляцию страны и на подавление любого проявления инакомыслия. Организм партии развивался как мощный, но лишенный иммунитета организм. Советский Союз мог отразить любую внешнюю агрессию, но не инфекцию. Уже в 70-е гг. различные болезни существенно ослабили КПСС, а кризисы следующего десятилетия оказались для организма партии и государства губительными. Применение силы могло бы продлить существование СССР, но сделало бы его болезни еще более опасными. Мирный демонтаж Советского Союза был, вполне возможно, менее болезненным решением, чем новое чрезвычайное положение и новый тоталитаризм.

Советский Союз и КПСС потерпели крушение, это очевидно. Но это крушение не стало все же кровавым переворотом в том числе и потому, что оно не было полным. Многие достижения советского времени сохранились в нашей жизни, в нашей экономике и в культуре, даже в структурах СНГ и в отношениях народов и государств на постсоветском пространстве. Тяжелый опыт Советского Союза и всех прошедших десятилетий не пропал даром. Будет ли он использован разумно?

Примечания

1

Огдэн К. Мэгги: Интимный портрет женщины у власти // Иностранная литература. 1991. № 4.

2

Аргументы и факты. 1991. № 36. С. 5.

3

Medvedev Z. Gorbachev. Oxford, 1986; 1988.

4

Medvedev R. Chiesa Giulietto. L’Urss che cambia. Rom, 1987; Medvedev R. Chiesa Giulietto. La Rivoluzione di Gorbacev. Milan, 1989; Medvedev R. La Russia della Perestrojka. Firenze, 1988.

5

Грачев А.С. Горбачев. М., 2001. С. 37.

6

Ельцин Б.Н. Исповедь на заданную тему. М., 1990. С. 85, 89.

7

Горбачев М.С. Избранные речи и статьи. М., 1985. С. 68, 78.

8

Reddaway P., Glinski Di. The Tragedy of Russia’s Reform. Market Bolshevism against Democracy. Washington: D.C., 2001. P. 121.

9

Русская мысль. 3 января 1985 г.

10

Дер Шпигель. 1985. № 12. С. 147.

11

Новое время. 1995. № 12. С. 7—18.

12

Лигачев Е.К. Предостережение. M., 1998. С. 380, 382.

13

Горбачев М.С. Жизнь и реформы. Кн. 1. М., 1995. С. 342.

14

Рыжков Н. Десять лет великих потрясений. М., 1995. С. 96.

15

В Политбюро ЦК КПСС. По запискам А. Черняева, В. Медведева, Г. Шахназарова (1985—1991). М., 2006. С. 403.

16

Горбачев М.С. Избранные речи и статьи. С. 112—120.

17

Горбачев М.С. Жизнь и реформы. Кн. 1. С. 345.

18

Медведев Г.У. Чернобыльская тетрадь // Новый мир. 1989. № 6.

С. 40—42.

19

Ахромеев С.Ф., Корниенко Г.М. Глазами маршала и дипломата. – М.: Межд. отношения, 1992. С. 99—103.

20

Рыжков Н.И. Десять лет великих потрясений. С. 170—171.

21

Горбачев М.С. Жизнь и реформы. Кн. 1. С. 301.

22

Правда. 13 мая 1986 г.

23

Коммунист. 1979. № 14. С. 22.

24

Там же. С. 27.

25

Литературная газета. 9 мая 1984 г.

26

Новый мир. 1984. № 11. С. 211.

27

Ст.: Ядерная энергетика // БСЭ. M., 1978. Т. 30. С. 437.

28

Аргументы и факты. 1988. № 20. С. 8.

29

Театр. 1986. № 4. C. 57.

30

Горбачев М.С. Жизнь и реформы. Кн. 2. С. 28—32.

31

], – я и Джордж не верили своим ушам. Мы с изумлением выслушивали согласие на договоренность. Между тем рабочий день еще не кончился, а уже чувствовалось, что произошло нечто чрезвычайно важное. Наступил и прошел полдень, а мы не смотрели на часы и продолжали работать – наша четверка и переводчики – в той же комнате с видом на океан. Приближался вечер. Я подумал про себя: а чего же мы добились? Договорились о самом крупном сокращении вооружений в истории. Я считал, что мы на пути к подписанию соглашения и вот-вот достигнем чего-то выдающегося. Но уже после того, как все или почти все, как мне казалось, было решено, Горбачев выкинул финт. С улыбкой на лице он произнес: “Но все это, конечно же, зависит от того, откажетесь ли вы от СОИ”. Я оторопел и просто вскипел от возмущения: “Я же говорил, и говорил уже тысячу раз, что СОИ – это не предмет для торга. Я объяснял вам, что если выяснится, что СОИ можно применять на практике, то мы доведем информацию до вашего сведения и до сведения других, ибо это будет означать, что ядерное оружие изжило себя. Теперь же, когда мы здесь обо всем договорились, вы это заявляете, возводите баррикаду на пути, и все летит к черту”». После пререканий, которые продолжались еще с полчаса, Рейган обратился к Дж. Шульцу: «Переговоры окончены. Пойдем, Джордж, отсюда. Мы уезжаем». Рейган отказался участвовать в пресс-конференции. По его свидетельству, когда они с Шульцем подошли к машинам, чтобы покинуть Рейкьявик, Горбачев произнес: «Не знаю, что еще я мог сделать?» – на что президент США ответил: «Зато я знаю. Вы могли бы сказать “да”»[338], – я и Джордж не верили своим ушам. Мы с изумлением выслушивали согласие на договоренность. Между тем рабочий день еще не кончился, а уже чувствовалось, что произошло нечто чрезвычайно важное. Наступил и прошел полдень, а мы не смотрели на часы и продолжали работать – наша четверка и переводчики – в той же комнате с видом на океан. Приближался вечер. Я подумал про себя: а чего же мы добились? Договорились о самом крупном сокращении вооружений в истории. Я считал, что мы на пути к подписанию соглашения и вот-вот достигнем чего-то выдающегося. Но уже после того, как все или почти все, как мне казалось, было решено, Горбачев выкинул финт. С улыбкой на лице он произнес: “Но все это, конечно же, зависит от того, откажетесь ли вы от СОИ”. Я оторопел и просто вскипел от возмущения: “Я же говорил, и говорил уже тысячу раз, что СОИ – это не предмет для торга. Я объяснял вам, что если выяснится, что СОИ можно применять на практике, то мы доведем информацию до вашего сведения и до сведения других, ибо это будет означать, что ядерное оружие изжило себя. Теперь же, когда мы здесь обо всем договорились, вы это заявляете, возводите баррикаду на пути, и все летит к черту”». После пререканий, которые продолжались еще с полчаса, Рейган обратился к Дж. Шульцу: «Переговоры окончены. Пойдем, Джордж, отсюда. Мы уезжаем». Рейган отказался участвовать в пресс-конференции. По его свидетельству, когда они с Шульцем подошли к машинам, чтобы покинуть Рейкьявик, Горбачев произнес: «Не знаю, что еще я мог сделать?» – на что президент США ответил: «Зато я знаю. Вы могли бы сказать “да”»[

32

Рейган Р. Жизнь по-американски. М., 1992. С. 685—686.

33

Все данные по темпам роста в данной главе приводятся по статистическому ежегоднику: Народное хозяйство СССР в 1989 г. М., 1990. По многим показателям Госкомстат СССР давал неточные данные, но других официальных источников у нас нет.

34

В Политбюро ЦК КПСС. По записям А. Черняева, В. Медведева, Г. Шахназарова. М., 2006. С. 117.

35

Там же. С. 125, 152.

36

Свободная мысль. 2000. № 5. С. 72; Там же. 2003. № 9. С. 103.

37

Ньюсуик. Ноябрь 1982 г. № 48. С. 13—14.

38

Современный мир. Нью-Йорк. 1985. № 2. С. 60.

39

Мировая экономика и международные отношения.1979. № 15. С. 144—158.

40

Современный мир.Нью-Йорк, 1985. № 2. C. 61.

41

Все министры финансов России и СССР. М., РЭО. 2004. С. 372.

42

Социалистическая индустрия.18 октября 1988 г.

43

Новый мир.1988. № 4. С. 167—168.

44

Рыжков Н.И. Десять лет великих потрясений. С. 195.

45

Московские новости. 4 октября 1987 г.

46

На перепутье.М., 1999. С. 205—206.

47

Экономические науки.1987. № 9. С. 25.

48

Экономика и жизнь.1991. № 20. С. 12; 1991. № 43. С. 8.

49

Литературная газета. 21 сентября 1988 г.

50

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 52. С. 22—23.

51

Маркс К., Энгельс Ф.Сочинения. Т. 19. С. 18.

52

Ленинский сборник.Т. 11. С. 349.

53

Болдин В.И. Крушение пьедестала. М., 1995. С. 118, 124.

54

Медведев В.А.В команде Горбачева: взгляд изнутри. М., 1994. С. 42, 47.

55

Черняев А.С. Шесть лет с Горбачевым. М., 1993. С. 167.

56

Ахромеев С.Ф., Корниенко Г.М.Глазами маршала и дипломата. С. 305—306.

57

Искусство кино. 1987. С. 7.

58

Литературная Россия. 27 марта 1987 г.

59

Правда. 3 ноября 1987 г.

60

Московские новости. 9 августа 1987 г.

61

Правда. 21 августа 1987 г.

62

Горбачев М.С. Жизнь и реформы. Кн. 1. С. 292.

63

Ельцин Б.Н. Исповедь на заданную тему. С. 107.

64

Русская мысль.25 июля 1986 г.

65

Чазов Е.И. Рок. М.: Гэотар-Мед, 2000.

66

Ельцин Б.H. Исповедь на заданную тему. С. 167—169.

67

Вопросы истории.1991. № 9. С. 35.

68

Известия ЦК КПСС. 1989. № 1. С. 109.

69

Правда. 6 февраля 1988 г.

70

Родина.1991. № 1. С. 64—65.

71

Советская Россия. 1 июля 2006 г.

72

Совершенно секретно. 1993. № 3. С. 9.

73

Кентавр.1992 (сент. – окт.). С. 82.

74

Советская культура. 9 апреля 1988 г.

75

Из архива автора.

76

Цит. по газете «Правда» от 28 июня 1988 г.

77

Ельцин Б.Н. Исповедь на заданную тему. 1990.

78

Стенограмма встречи с Б. Ельциным в ВКШ. Из архива автора.

79

Ельцин Б.Н. Исповедь на заданную тему. С. 185.

80

Из архива автора.

81

Из архива автора.

82

Ахромеев С.Ф., Корниенко Г.М. Глазами маршала и дипломата.

83

См.: Рейган Р. Жизнь по-американски.

84

См.: Шульц Дж. Тревоги и триумфы. Мемуары государственного секретаря США. Нью-Йорк, 1993.

85

Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 2. С. 35, 51.

86

Шульц Дж. Указ. соч. С. 529.

87

Там же. С. 589.

88

Там же. С. 700.

89

Рейган Р. Жизнь по-американски. С. 704.

90

Ахромеев С.Ф., Корниенко Г.М. Глазами маршала и дипломата. С. 133.

91

Там же. С. 130—131.

92

Замятин Л.М. Горби и Мэгги. М.: ПИК ВИНИТИ, 1995.

93

Родина. М., 1991. С. 19.

94

Цибульский И.И. Громов. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 187—191 (Серия ЖЗЛ).

95

Большая Советская Энциклопедия. М., 1939. Т. 41. С. 18—23.

96

Большая Советская Энциклопедия. Т. 17. С. 198.

97

Молодежь Эстонии. 18 февраля 1989 г.

98

Советская культура. 9 июля 1987 г.

99

Собеседник. 1988. № 30. С. 12.

100

Родина. 1990. № 3. С. 60, 62.

101

Рыжков Н.И. Десять лет великих потрясений. М. 1995. С. 225.

102

Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 1. С. 423.

103

Шахназаров Г. С вождями и без них. М., 2001. С. 333—334.

104

Весна 89. География и анатомия парламентских выборов. М., 1990. Кьеза Д. Переход к демократии. М., 1993.

105

Кьеза Д. Переход к демократии. С. 97.

106

Курьер (Эстония). 1—15 сентября 1989 г.

107

Из архива автора.

108

В Политбюро ЦК КПСС. По записям А. Черняева, В. Медведева, Г. Шахназарова. 1985—1991. М., 2006. С. 507.

109

Рыжков Н.И. Десять лет великих потрясений. С. 407—408.

110

Московские новости. 2 сентября 1990 г.

111

Коммунист. 1991. № 10.

112

Чернявский С.И. Новый путь Азербайджана. М. Азер-Медиа. 2002. С. 43.

113

Новые законы СССР. М., 1990, выпуск 1 и 2.

114

Молодая гвардия. 1991. № 8. С. 12, 23—24.

115

Литературная газета. 24 января 1990 г.; Уральский рабочий. 31 января 1990 г.

116

Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. С. 185—186, 213.

117

Огонек. 1990. № 5. С. 4.

118

Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. С. 293—294.

119

Московские новости. 17 марта 1991 г. С. 7.

120

Черняев А.С. Шесть лет с Горбачевым. С. 298.

121

Горбачев М. Жизнь и реформы. Книга 1. С. 468.

122

Черняев А. Шесть лет с Горбачевым. С. 321.

123

Шахназаров Г. С вождями и без них. С. 355—357.

124

Огонек. 1991. № 28. С. 16.

125

Советская культура. 19 октября 1991 г.

126

Начало. Май 1990 г.; Диалог, 1990. № 9. С. 25.

127

Независимая газета. 16 января 1997 г.

128

Шахназаров Г. С вождями и без них. С. 360—361.

129

Собеседник. 1989. № 32. С. 5.

130

Правда. 18 сентября 1989 г.

131

Файнэншл таймс. 16 марта 1990 г.

132

Проблемы коммунизма. Май – июнь 1990 г. / Цит. по журналу «Перспективы». 1991, № 6. С. 21.

133

Уральский рабочий. 7 марта 1990 г.

134

Наиболее точный анализ состава и характера голосований на Съезде народных депутатов РСФСР содержится в книге Виктора Шейниса «Взлет и падение парламента. Переломные годы в советской политике». 1985—1993. М., 2005. Т. 1.

135

Там же. С. 286.

136

Там же. С. 327.

137

Пресс-бюллетень оппозиции. М., № 4.

138

Союз. 1990. № 38, сентябрь. С. 5—7.

139

Шахназаров Г. Цена свободы. С. 144—146.

140

Родина. 1989. № 12. С. 7.

141

Бюллетень Совета Министров СССР. 1990. № 257 от 11 марта.

142

Абалкин Л. Экономическая реформа. Поиск решения. М., 1990.

143

Абалкин Л. Неиспользованный шанс. М., 1991. С. 90—94.

144

Из материалов Института социологи АН СССР.

145

Правда. 22 марта 1995 г.

146

Век XX и мир. 1991. № 10. С. 39.

147

Знамя. 1990. № 1. С. 156.

148

Вопросы истории КПСС. 1991. № 9. С. 63.

149

Коммунист. 1991. № 13. С. 15.

150

Лебедь А. За державу обидно... М., 1995. С. 362—363.

151

Известия. 17 июня 1990 г.

152

Из архива автора.

153

Шахназаров Г. Цена свободы. М., 1993. С. 446—447.

154

Яковлев А. Горькая чаша. Ярославль. 1994. С. 263.

155

Отдел ЦК КПСС по связям с общественно-политическими организациями. Социологический бюллетень. М., 1991. С. 4.

156

Известия. 13 мая 1994 г.

157

Известия. 25 июня 1990 г.

158

Медведев В.А. Распад. М., 1994. С. 16—17.

159

Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 2. С. 317.

160

Эхо планеты. 1988. № 31. Октябрь – ноябрь. С. 17, 19.

161

Правда. 3 февраля 1989 г.

162

Эхо планеты. 1991. № 2, январь. С. 30.

163

Проблемы мира и социализма. 1989. № 8. С. 20.

164

Медведев В.А. Распад. С. 223.

165

Известия. 20 июля 1989 г.

166

Диалог. 1990. № 11. С. 90.

167

Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 2. С. 411—412.

168

Эхо планеты. 1991. Январь. № 2. С. 27—28.

169

Новая и новейшая история. 2004. № 1. С. 15.

170

По кн. Сиднея Блюментала «Клятва верности: последняя кампания холодной войны». Нью-Йорк, 1990. Перевод отдельных глав в журнале «США». 1991. №№ 2—4.

171

Новая и новейшая история. 2004. № 1. С. 16.

172

Горбачев М.С. Как это было. М., 1999. С. 107.

173

Там же. С. 139.

174

Новая и новейшая история. 2004. № 1. С. 29.

175

Правда. 1 января 1991 г.

176

Молодой коммунист. 1990. № 12. С. 3.

177

Из архива автора.

178

Московские новости. 6 января 1991 г. С. 6.

179

Четвертый съезд народных депутатов СССР. 17—27 декабря 1990 г. Стенографический отчет. Т. 1—4. М., 1991.

180

Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 2. С. 506.

181

Грачев А. Горбачев. С. 345—346.

182

Новое время. 1992. № 12. С. 26.

183

Горбачев М. Жизнь и реформы. С. 507.

184

Санкт-Петербургские ведомости. 3 июня 2000 г.

185

Новое время. 1991. № 9. С. 5—6.

186

Куранты. 19 февраля 1991 г.

187

Парламентская газета. 14 августа 1994 г.

188

Куранты. 23 марта 1991 г.

189

Новое время. 1991. № 26. С. 91.

190

Россия. 1—7 марта 1991 г.

191

Собеседник. 1991. № 9. С. 4—5.

192

Независимая газета. 7 марта 1991 г.

193

Комсомольская правда. 12 апреля 1991 г.

194

Известия. 9 мая 1991 г.

195

Правда. 6 июня 1991 г.

196

Эхо планеты. 1991. № 25. С. 16.

197

Правда. 24 июня 1991 г.

198

Из архива автора.

199

Аргументы и факты. 1991. № 4. С. 3.

200

Советская Россия. 8 июня 1991 г.; Московская правда. 29 мая 1991 г.; Ленинское знамя. 6 июня 1991 г.

201

Из архива автора.

202

За рубежом. 1991. № 27. С. 5.

203

Культура. 26 октября 1991 г.

204

Российская газета. 11 июля 1991 г.

205

Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 2. С. 290—292.

206

Независимая газета. 20 июля 1991 г.

207

Московские новости. 1991. № 30. С. 2.

208

Молния. 1991. № 24; «Воля». 1991. № 4; «Развитие». 1991. № 22.

209

Российская газета. 18 июля 1991 г.

210

Советская Россия. 23 июля 1991 г.

211

Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 2. С. 556—557.

212

Ельцин Б. Записки президента. С. 56—57.

213

Российские вести. 1991. № 13. С. 16.

214

Гражданский мир. Независимая политическая газета Юга России. Ставрополь. 1990. № 1. С. 15.

215

Советская Белоруссия. 4 января 1992 г.; Советская Россия. 16 января 1992 г.; Красная звезда. 19 марта 1994 г.

216

Медведев В. Человек за спиной. М., 1994. С. 260.

217

Черняев А. Шесть лет с Горбачевым. С. 222.

218

Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 2. С. 552.

219

Лукьянов А. В водовороте российской смуты. М., 1999. С. 55—56.

220

Парламентская газета. 16 августа 2001 г.

221

Медведев В. Человек за спиной. С. 274—275.

222

Шахназаров Г. С вождями и без них. С. 442.

223

Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 2. С. 558—559.

224

Болдин В.И. Крушение пьедестала. M., 1995. С. 16—17.

225

Грачев А. Горбачев. С. 371—372.

226

Черняев А. Шесть лет с Горбачевым. C. 482—483.

227

Литературная газета. 11—17 августа 1999 г.

228

Новое время. 2001. № 33. С. 25.

229

Советская Россия. 21 августа 2001 г.

230

Век XX и мир. 1991. № 11. С. 21—22.

231

Независимая газета. 20 августа 1996 г.

232

Кеворков В. Кремлевская оперетка. M., 1997.

233

Новое время. 2001. № 32. С. 12.

234

Венгерский меридиан. 1991. № 4. С. 47.

235

Ельцин Б. Записки президента. С. 79.

236

Там же. С. 83.

237

Там же.

238

Лебедь А. За державу обидно. M., 1995. С. 392.

239

Огонек. 13 августа 2001 г. С. 9.

240

Российская газета. 19 августа 1992 г.

241

Альфа: Сверхсекретный отряд КГБ. М., 1992. С. 202.

242

Лебедь А. За державу обидно. С. 400—401.

243

Язов Д. Удары судьбы. M., 1999. С. 31.

244

Комсомольская правда. 27 августа 1991 г.

245

Российская газета. 19 августа 1992 г.

246

Лужков Ю. 72 часа агонии. М., 1992. С. 77.

247

Крючков В. Личное дело. M., 1997. Кн. 2. С. 201—203.

248

Общая газета. 1—7 августа 1997 г.

249

Известия. 30 сентября 1991 г.

250

Аргументы и факты. 1992. № 29—30. С. 2.

251

Шебаршин Л. Из жизни начальника разведки. М., 1994. С. 110—111.

252

Бакатин В. Избавление от КГБ. M., 1992. С. 22.

253

Ельцин Б. Записки президента. С. 144.

254

Из стенограммы заседания Верховного Совета РСФСР 23 августа 1991 г.

255

Там же.

256

Свободная мысль. 1992. № 8. С. 10.

257

Фотокопия документа. Независимая газета. 27 августа 1991 г.

258

Попов Г. Снова в оппозиции. М., 1994. С. 233—234.

259

Там же. С. 426.

260

Огонек. 1991. № 37. С. 32.

261

Грачев А. Горбачев. C. 388—389.

262

Российская газета. 27 августа 1991 г.

263

Горбачев М.С. Жизнь и реформы. Кн. 1. С. 437.

264

Российская газета. 27 августа 1991 г.

265

Олейник Б. Князь тьмы. M., 1992. С. 39.

266

Лукьянов А.И. Переворот мнимый и настоящий. М., 1993. С. 20.

267

Внеочередной, 5-й съезд народных депутатов СССР. Бюллетень от 3 сентября 1991 г. С. 11—12; Гласность. 7 сентября 1991 г.

268

На перепутье. Новые вехи. Сб. статей. М., 1999. С. 211.

269

Комсомольская правда. 5 декабря 1991 г.

270

Ельцин Б. Записки президента. С. 162—163.

271

Грачев А. Горбачев. С. 402.

272

Известия. 31 октября 1991 г.

273

Новое время. 1993. № 24. С. 48.

274

Справка Прокуратуры РСФСР. Из архива автора.

275

Литературная газета. 4 сентября 1991 г.

276

Московские новости. 1991. № 39. С. 4.

277

Огонек. 1991. № 37. С. 4.

278

Российская газета. 26 октября 1991 г.

279

Известия. 24 октября 1991 г.

280

Российская газета. 9 ноября 1991 г.

281

Советская Россия. 10 ноября 1991 г.

282

Черняев А. Шесть лет с Горбачевым. С. 499.

283

Грачев А. Горбачев. С. 408.

284

Российская газета. 7 декабря 1991 г.

285

Исаков В.Б. Расчлененка. M., 1998. С. 84.

286

Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 2. С. 596—601; Ельцин Б. Записки президента. С. 153—154.

287

Исаков В. Б. Расчлененка. С. 87—88.

288

Там же. С. 89.

289

Там же.

290

Независимая газета. 10 декабря 1996 г.

291

Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. 1991. № 51. С. 1798.

292

Исаков В.Б. Расчлененка. С. 96.

293

За рубежом. 1992. № 2. С. 7—8.

294

Независимая газета. 14 декабря 1991 г.

295

Независимая газета. 12 августа 1993 г.

296

Бабурин С. Преображение отечества. M., 1995. С. 49.

297

Известия. 18 декабря 1991 г.

298

Ельцин Б. Записки президента. С. 162.

299

Известия. 24 декабря 1991 г.

300

Фигуры и лица. Независимая газета. 1998. № 20.

301

Литературная газета. 5 апреля 1995 г.

302

Мегаполис-Экспресс. 8 декабря 1993 г.

303

Archie Brown. The Gorbachev Faktor. Oxford. 1996. P. 317—318.

304

Международная жизнь. 1993. № 7. С. 50—53.

305

Шахназаров Г. Роковое расставание с прошлым. М., 2001. С. 34.

306

Независимая газета. 11 апреля 2002 г.

307

Drucker P.F. The New Realites, N.J. 1989. P. 33.

308

Бжезинский З. Большой провал. Рождение и смерть коммунизма в двадцатом веке. Нью-Йорк, 1989. С. 229 (на русском яз.).

309

Нью-Йорк пост. 9 марта 1990 г.

310

Rush M. Fortuna and Fate. The National Interest – Sprin. 1994. P. 40. См. сборник. «На перепутье». М., 1999. С. 196.

311

Первый съезд народных депутатов СССР. Стенографический отчет. М., 1989. Т. 2. C. 458—459.

312

Ройз М. Чужак в Кремле. M., 1993. C. 58, 160.

313

Рейган Р. Откровенно говоря. Избранные речи. M., 1990. С. 162.

314

На перепутье. Сборник статей. М., 1999. С. 166.

315

Там же.

316

Завтра. 2001. № 17.

317

Диалог. 1998. № 6. С. 75—76.

318

Время МН. 25 октября 1999 г.

319

Советская Россия. 20 июля 2002 г.

320

Советская Россия. 1 августа 1992 г.

321

Ньюсуик. 1982. № 48.

322

Kaiser R. Whe Gorbachev Happend: His Triumphs, His Failure and His Fall. N.J., 1992. P. 11—13.

323

Washington Post. 26 Dec. 1991.

324

Holmes L. Post-communist. N.J., 1997. P. 25.

325

На перепутье. Сборник статей. M., 1999. С. 197.

326

Международная жизнь. 1993. № 7. С. 59.

327

Независимая газета. 16 января 1997 г.

328

Независимая газета. 20 ноября 1996 г.

329

Там же. 16 января 1997 г.

330

Октябрь. 1990. № 6. С. 185.

331

Из журн. «Проблемы коммунизма». США, июнь 1990. Цит. по журн. «Перспективы». 1991. № 5. С. 32—34.

332

ИЗМ. 1993. № 3. С. 7.

333

Диалог. 1996. № 4. С. 55—56.

334

Искусство кино. 1990. № 6. С. 56.

335

США. 1991. № 13. С. 67.

336

США. 1990. № 10. С. 94.

337

Московские новости. 31 марта 1991. С. 8—9.

338

], – я и Джордж не верили своим ушам. Мы с изумлением выслушивали согласие на договоренность. Между тем рабочий день еще не кончился, а уже чувствовалось, что произошло нечто чрезвычайно важное. Наступил и прошел полдень, а мы не смотрели на часы и продолжали работать – наша четверка и переводчики – в той же комнате с видом на океан. Приближался вечер. Я подумал про себя: а чего же мы добились? Договорились о самом крупном сокращении вооружений в истории. Я считал, что мы на пути к подписанию соглашения и вот-вот достигнем чего-то выдающегося. Но уже после того, как все или почти все, как мне казалось, было решено, Горбачев выкинул финт. С улыбкой на лице он произнес: “Но все это, конечно же, зависит от того, откажетесь ли вы от СОИ”. Я оторопел и просто вскипел от возмущения: “Я же говорил, и говорил уже тысячу раз, что СОИ – это не предмет для торга. Я объяснял вам, что если выяснится, что СОИ можно применять на практике, то мы доведем информацию до вашего сведения и до сведения других, ибо это будет означать, что ядерное оружие изжило себя. Теперь же, когда мы здесь обо всем договорились, вы это заявляете, возводите баррикаду на пути, и все летит к черту”». После пререканий, которые продолжались еще с полчаса, Рейган обратился к Дж. Шульцу: «Переговоры окончены. Пойдем, Джордж, отсюда. Мы уезжаем». Рейган отказался участвовать в пресс-конференции. По его свидетельству, когда они с Шульцем подошли к машинам, чтобы покинуть Рейкьявик, Горбачев произнес: «Не знаю, что еще я мог сделать?» – на что президент США ответил: «Зато я знаю. Вы могли бы сказать “да”»[

Content

Рой Медведев
Советский Союз. Последние годы жизни
Конец советской империи

Предисловие

Часть первая КАК НАЧИНАЛАСЬ ПЕРЕСТРОЙКА

Глава первая НОВЫЕ ЛЮДИ В КРЕМЛЕ И НА СТАРОЙ ПЛОЩАДИ

Новый лидер

Первая команда Михаила Горбачева

Главное звено перестройки – борьба с пьянством

Об экономических начинаниях 1985 – 1986 гг.

«Номенклатурная революция»

О борьбе с «нетрудовыми доходами»

Чернобыльская катастрофа

Культура и идеология в 1985 – 1986 гг.

Международные дела

Глава вторая ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС 1980-х гг. в СССР

Ухудшение экономической ситуации в 1985 – 1987 гг.

Двойная и тройная бухгалтерия советской экономики

Общий кризис советского социализма

О некоторых диспропорциях в экономике и в общественном устройстве СССР

О бедности народа

Углубление финансового кризиса в СССР

Экономические начинания 1987 – 1988 гг.

О состоянии дел в советской экономической науке

Глава третья УГЛУБЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА В СССР И КПСС

Об освобождении политических заключенных

Первые формулы и первые шаги «нового мышления»

Политика гласности и изменения в области культуры

Движение «неформалов»

Дела в Москве. Конфликт между Б. Ельциным и руководством ЦК КПСС

Реабилитация деятелей партийных оппозиций

Март – апрель 1988 г. Попытка идеологического поворота

Идеологические плотины прорваны

XIX Всесоюзная конференция КПСС

О переменах в руководстве ЦК КПСС

О некоторых проблемах внешней политики

Обострение национальных проблем

«Прорабы перестройки»

Часть вторая КРУШЕНИЕ ПЕРЕСТРОЙКИ. ГОРБАЧЕВ И ЕЛЬЦИН В 1989 – 1990 ГГ.

Глава четвертая КРУШЕНИЕ ПЕРЕСТРОЙКИ

1989 г. Утрата надежд

Неясный замысел Михаила Горбачева

Выборы народных депутатов СССР

Первый съезд

Образование политической оппозиции

Обострение социальных проблем и начало рабочего движения

Обострение национальных проблем

О положении дел в Советской Армии

Михаил Горбачев – Президент СССР

Борис Ельцин – Председатель Верховного Совета РСФСР

Ухудшение экономической ситуации в СССР

Идеологическое отступление и кризис КПСС

Ослабление партийной дисциплины. Идеологическое и политическое размежевание в КПСС

Образование Российской коммунистической партии

Глава пятая РАСПАД СОВЕТСКОГО БЛОКА В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ

Тревога в странах Восточной Европы

Революционные перемены в Польше

Падение Берлинской стены и объединение Германии

«Бархатная революция» в Чехословакии

Коренные перемены в Венгрии

Свержение Николае Чаушеску. Перемены в Болгарии

Часть третья 1991-й. ПОСЛЕДНИЙ ГОД

Глава шестая 1991 г. ПРИБЛИЖЕНИЕ КРАХА

Экономический спад усиливается

Новые люди в окружении Михаила Горбачева

Кризис в Литве

Горбачев и Ельцин в первые месяцы 1991 г.

Референдум о судьбе Советского Союза

Экономика страны в режиме свободного падения

Выборы Президента Российской Федерации

Разногласия в окружении М.С. Горбачева

Встреча с «семеркой» в Лондоне

Положение дел в КПСС

Ново-Огаревский процесс

Глава седьмая ЗА КУЛИСАМИ АВГУСТА

Загадки Фороса

Тревога в Москве растет

Газета «Московские новости» взрывает ситуацию

18 августа 1991 г. Форос и Москва

О смысле событий. Оценки и версии

19 августа 1991 г.

20 августа 1991 г.

21 августа 1991 г.

Жертвы ГКЧП

Трагедия в подземном тоннеле

Смерть министра

Смерть маршала

Самоубийство в Плотниковом переулке

Глава восьмая АГОНИЯ

Три дня после ГКЧП

Последние дни советского парламента. Из личных впечатлений

Неудача Ново-Огаревского процесса

Антикоммунистическая кампания в России

Последние недели жизни Советского Союза

Конец Ново-Огаревского процесса

Урочище Вискули. Беловежская Пуща. 7 – 8 декабря 1991 г.

Первые дни после Беловежских соглашений

СНГ. Второе рождение

Михаил Горбачев уходит

Распад Советского Союза и Запад

Глава девятая ПОЧЕМУ РАСПАЛСЯ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

Некоторые предварительные соображения

Антироссийский национализм

Российский сепаратизм

«Холодная война» и давление Запада

Распад социалистического лагеря

Роль Михаила Горбачева

Разрушение СССР и Борис Ельцин

Неустойчивость фундамента и несущих конструкций СССР

Некоторые дополнительные соображения

Примечания