Дороти Ли Сэйерс

Без свидетелей

Часть 1 МЕДИЦИНСКАЯ ПРОБЛЕМА

Но как я грусть нашел иль подцепил,

Чем, из чего она порождена, —

В толк не возьму.

«Венецианский купец»

Глава  I

Случайный собеседник

«Эта смерть, несомненно, была неожиданной, внезапной и для меня совершенно непостижимой».

(Из письма доктора Патерсона регистратору по делу мистера Притчарда)

— Но если ему показалось, что женщину убили…

— Чарльз, дорогой мой, — произнес молодой человек с моноклем, — людям, особенно докторам, ничего не должно «казаться». Иначе можно навлечь на себя ужасные неприятности. В случае Притчарда я думаю, что, отказавшись подписать свидетельство о смерти миссис Тейлор и, послав регистратору встревоженное письмо, доктор Патерсон сделал практически все, что было в его силах. Он же не мог заставить этого субъекта поумнеть. Если бы началось расследование обстоятельств смерти миссис Тейлор, это спугнуло бы Притчарда, и он наверняка бросил бы жену на произвол судьбы. Кроме того, у Патерсона не было на руках ни одной стоящей улики. А если бы доктор оказался не прав? Ты только подумай, какой шум бы тогда поднялся!

— Все равно, — настаивал его собеседник, молодой человек с неприметной внешностью. Он с видимым сомнением извлек из раковины горячую Helix Pomatia и, нервно разглядев улитку со всех сторон, положил в рот. — Все равно, долг гражданина требует, чтобы человек заявил о возникших у него подозрениях.

— Твой долг — да, — возразил приятель. — Но долг обычного гражданина отнюдь не обязывает его есть улиток, если он их не любит. Мне показалось, что это как раз твой случай. К чему бороться с жестокой судьбой? Официант, заберите у джентльмена улиток и принесите ему устриц… Нет, как я уже сказал, питать подозрения, требовать расследования, поднимать шум — все это входит в твои обязанности. Если ты ошибешься, тебе никто и слова не скажет. Все объяснят это тем, что умный, старательный офицер полиции просто слегка переутомился. Но бедняги доктора! Они же в социальном плане, можно сказать, все время ходят по лезвию ножа. От врача, который по малейшему поводу будет обвинять людей в убийстве, сбегут все пациенты.

— Пожалуйста, извините меня…

Эти слова принадлежали молодому человеку, который в одиночестве сидел за соседним столиком. Он взволнованно повернулся к говорящим.

— Мне ужасно неудобно вмешиваться в вашу беседу, но каждое ваше слово — чистая правда, и моя собственная история — тому подтверждение. Вы и представить себе не можете, насколько зависим врач от причуд и предубеждений своих пациентов. Самые элементарные меры предосторожности приводят их в негодование. Если вы предложите провести вскрытие, они поднимут вопль, что их дорогого покойника хотят «исполосовать ножом вдоль и поперек», а если вы попросите разрешения в научных целях провести исследование какой-нибудь непонятной болезни, они решат, что вы намекаете на что-то малоприятное. Остается только махнуть на все рукой. Если же потом окажется, что дело было нечисто, полиция хватает врача за глотку, газеты над ним потешаются, и бедняга начинает жалеть, что вообще появился на свет.

— Похоже, вас не минула чаша сия, — заметил человек с моноклем. Он посмотрел на худощавого юношу с симпатией и интересом.

— Так оно и есть, — многозначительно ответил тот. — Если бы я вел себя как светский человек, а не как неподкупный гражданин, мне не пришлось бы теперь бегать в поисках новой работы.

Человек с моноклем, чуть заметно улыбнувшись, окинул взглядом зал ресторанчика в Сохо, где они находились. Справа от них какой-то слащавый толстяк развлекал двух хористок. Позади него двое пожилых завсегдатаев демонстрировали свое близкое знакомство с кухней ресторана «О Бон Буржуа», поедая рубец по-каннски (который здесь был просто великолепен) и запивая его бутылкой Шабли-Мутон 1916 года. На другом конце зала какой-то провинциал с женой шумно возмущались, выражая свое недовольство обедом. В это время за соседним столом красивый седовласый владелец ресторана, погруженный в приготовление салата для семейной вечеринки, не думал вообще ни о чем, кроме того, чтобы соблюсти правильную пропорцию между специями и чесноком. Метрдотель принес человеку с моноклем и его спутнику блюдо с голубой форелью. Он показал его им, помог разложить рыбу по тарелкам и удалился, оставив джентльменов в тишине и уюте, которых люди наивные ищут и никогда не находят в дорогих элегантных кафе.

— Я чувствую себя сейчас просто Флоризелем, принцем Богемии, — заявил человек с моноклем. — Догадываюсь, что вы, сэр, можете поведать нам преинтересную историю. Буду вам крайне обязан, если вы нас с ней познакомите. Я вижу, вы уже отобедали; надеюсь, вас не затруднит пересесть к нам за столик и усладить наш слух рассказом, пока мы заканчиваем свой обед. Надеюсь, вы не в обиде на меня за то, что моя речь несколько отдает Стивенсоном; поверьте, это ни в коей мере не умаляет моей симпатии к вам.

— Не будь ослом, Питер, — остановил его человек с неприметной внешностью. — Мой друг гораздо более рассудителен, чем можно подумать, послушав, что он говорит, — добавил он, повернувшись к незнакомцу. — Если вам хочется снять с души какой-то груз, вы можете быть совершенно уверены, что этого больше никто не узнает.

Незнакомец мрачновато улыбнулся.

— Я с удовольствием поведаю вам свою историю, если она не покажется вам скучной. Просто дело в том, что она удивительно совпадает с темой вашей беседы.

— И при этом подтверждает мою точку зрения, — торжествующе сказал человек, которого собеседник назвал Питером. — Прошу вас, продолжайте. Выпейте чего-нибудь. Жаль ту душу, которая никогда не радуется. Пожалуйста, если сможете, начните с самого начала. У меня тривиальный ум. Детали приводят меня в восторг. Отступления чаруют меня. Прошу вас, растекайтесь мыслию по древу, как вам заблагорассудится! Чем глубже получится перспектива, тем лучше. Я с радостью приму любое разумное предложение… Вот и Чарльз не даст соврать.

— Хорошо, — ответил незнакомец, — если вам угодно услышать все с самого сначала, то я — врач, и меня особенно интересует рак. Как и многие, я надеялся, что мне удастся стать специалистом в этой области, но когда все экзамены были сданы, оказалось, что у меня не хватает денег, чтобы предаться научным изысканиям. Мне пришлось заняться практикой в провинции, но я продолжал поддерживать связь с влиятельными людьми в Лондоне, в надежде, что когда-нибудь мне удастся сюда вернуться. Могу вам признаться, что я питаю совершенно определенные ожидания насчет своего дядюшки. К тому же все решили, что разносторонний опыт, который я могу получить, занимаясь медицинской практикой, пойдет мне на пользу, поможет избежать излишней специализации и т.д.

Итак, я приобрел прекрасную небольшую практику в… ну, скажем, в N. (мне бы не хотелось упоминать имена и точные названия мест). Это небольшой городок, расположенный по дороге в Хэмпшир; там насчитывается около 5000 жителей. Я был чрезвычайно доволен, когда обнаружил в списке своих пациентов больную раком. Старая леди…

— Сколько времени прошло с тех пор? — перебил Питер.

— Три года. В общем-то, я уже мало что мог для нее сделать. Старой леди стукнуло семьдесят два года, и до этого она уже перенесла одну операцию. Это была бодрая старушка, она стойко сопротивлялась болезни. К счастью, у моей пациентки к тому же была весьма крепкая конституция. Я бы не назвал эту даму человеком большого ума или сильного характера. Но она была крайне упряма во всех отношениях и преисполнена твердой решимости не дать себе умереть. Моя пациентка жила вместе с племянницей, молодой женщиной лет двадцати пяти или около того. До этого старушка провела много лет под одной крышей с подругой, своей ровесницей, которая с другой стороны тоже приходилась девушке теткой. Обе старые дамы близко дружили еще со школьных лет. Когда та, другая тетка умерла, то девушка оставила работу медсестры в Королевской публичной больнице в Лондоне и вместе с моей пациенткой, которая являлась теперь ее единственной родственницей, переселилась в N. Это произошло примерно за год до того, как я купил там практику. Надеюсь, я ясно излагаю?

— О, весьма. При больной состояла еще какая-нибудь медсестра?

— На тот момент — нет. Тогда старушка еще могла вставать с постели, наносить визиты, исполнять легкую работу по дому, ухаживать за цветами, вязать, читать, разъезжать по городку — в общем, заниматься тем, чем обычно заполняют свой досуг старые леди. Конечно, время от времени для старушки наступали черные дни, когда у нее начинались боли, но племянница была вполне в состоянии сделать все необходимое в этом случае.

— Вы не могли бы поподробнее охарактеризовать племянницу старой леди?

— О, это была очень милая, хорошо образованная, одаренная девушка, хладнокровная, уверенная в себе. У нее было гораздо больше мозгов, чем у тетушки… Она представляла собой ярко выраженный тип современной женщины, на которую всегда можно положиться, зная, что она никогда не потеряет головы и ни о чем не забудет.

Естественно, через некоторое время злокачественная опухоль снова начала расти, как всегда бывает, если не захватить болезнь в самом начале. Возникла необходимость в следующей операции. К тому времени я уже прожил в N. около восьми месяцев. Я отвез старушку в Лондон к своему бывшему руководителю, сэру Уорбертону Джайлзу. Сама операция прошла великолепно, но при этом выяснилось, что болезнь затронула жизненно важный орган и неотвратимый конец — это только вопрос времени. Не стану вдаваться в подробности. Я сделал все, что мог. Мне хотелось, чтобы старая леди осталась в Лондоне под присмотром сэра Уорбертона, но пациентка была настроена решительно против. Она слишком привыкла к жизни в провинциальном городке и чувствовала себя счастливой только в своем собственном доме. Итак, старушка вернулась в N. В соседнем крупном городе имеется превосходная больница, и мою пациентку туда время от времени возили на процедуры. Старая леди удивительно быстро оправилась после операции и со временем могла обходиться без сиделки. За больной, как и раньше, присматривала только племянница, и жизнь старушки потекла по прежнему руслу.

— Погодите, доктор, — остановил его молодой человек, которого приятель называл Чарльзом. — Вы сказали, что передали ее на лечение сэру Уорбертону Джайлзу. Тогда она, наверное, была отнюдь не бедной?

— О да, это была весьма состоятельная женщина.

— Вы не знаете, она оставила завещание?

— Нет, не оставила. Мне кажется, я уже упоминал, что все, хоть как-то связанное со смертью, вызывало у нее сильнейшее отторжение. Она наотрез отказывалась писать завещание, потому что мысль о таких вещах ее сильно расстраивала. Однажды я рискнул самым нейтральным тоном заговорить с ней на эту тему (это было незадолго до того, как пациентке сделали операцию), но в результате она лишь разволновалась, что было крайне нежелательно. Кроме того, она говорила, что все это просто ни к чему и, в общем-то, была абсолютно права. «Дорогая, ты единственная родня, которая осталась у меня на этом свете», — говорила она племяннице. — «Мое состояние достанется тебе, что бы ни случилось. Я знаю, ты и без завещания не забудешь моих слуг и людей, которым я оказывала благотворительную помощь». Так что я не счел нужным особо настаивать. Кстати, я сейчас вспомнил… Впрочем, это случилось значительно позднее и не имеет никакого отношения к делу.

— Прошу вас, — произнес Питер, — расскажите все подробности.

— Однажды я пришел навестить старую леди и обнаружил, что ей хуже, чем я ожидал. При этом она была сильно взволнована. Племянница рассказала мне, что причиной тому послужил визит поверенного, который вел дела их семьи. Это был не местный адвокат; он приехал из родного городка старушки. Поверенный настоял на том, чтобы переговорить с ней с глазу на глаз. В конце беседы больная страшно рассердилась, разволновалась и стала кричать, что все вокруг сговорились свести ее в могилу раньше времени. Адвокат ничего не стал объяснять племяннице, но перед уходом постарался ей втолковать, что если ее тетушка вдруг пожелает его видеть, пускай за ним пошлют в любой час дня и ночи, и он немедленно явится.

— И что, за ним действительно послали?

— Нет. Старая леди страшно разобиделась на него и передала свои дела местному адвокату. Это было практически последнее деловое мероприятие, которое она провела для себя лично. Вскоре после этого возникла необходимость сделать третью операцию, и после нее старушка стала постепенно впадать в беспомощное состояние. Ум ее тоже ослабел. Больная стала неспособна понять любой мало-мальски сложный вопрос, и слишком мучилась от боли, чтобы заниматься делами. Племянница получила доверенность на право подписи и стала вести все денежные дела тетушки.

— Когда это произошло?

— В апреле 1925 года. Несмотря на то, что пациентка начала впадать в слабоумие (в конце концов, она ведь уже была в преклонных годах), у нее оказался удивительно крепкий организм. Я прибег к одному новому методу лечения и получил исключительно интересные результаты. Поэтому я еще больше огорчился, когда произошло то удивительное событие, о котором я намерен вам рассказать.

Мне следует упомянуть, что к тому времени нам пришлось нанять для нее сиделку, потому что племянница не могла дежурить рядом с больной день и ночь. Первая сиделка прибыла в апреле. Эта очаровательная и очень способная молодая дама была просто идеальной медсестрой. Я полагался на нее абсолютно во всем. Ее порекомендовал мне сам сэр Уорбертон Джайлз; хотя девушке было всего лишь двадцать восемь, она отличалась умом и рассудительностью, которые сделали бы честь женщине вдвое старше ее. Признаюсь, я глубоко привязался к этой леди, так же, как и она ко мне. Мы обручились и рассчитывали через год пожениться. Так бы все и случилось, если бы не моя проклятая добросовестность и гражданская смелость.

Тут доктор, скривившись, взглянул на Чарльза, который довольно неубедительно пробормотал, что весьма сочувствует его несчастью.

— Мою невесту, как и меня, глубоко заинтересовал данный случай — отчасти потому, что старушка была моей пациенткой, отчасти из-за того, что девушка и сама интересовалась этой болезнью. Надо думать, она станет прекрасной помощницей в работе, которая будет делом всей моей жизни, если я когда-нибудь смогу всецело посвятить себя ей. Но это к делу не относится.

Так продолжалось до самого сентября, когда больная вдруг начала испытывать к сиделке необъяснимую неприязнь. У пациентов, впадающих в слабоумие, такое иногда случается. Старушка втемяшила себе в голову, что медсестра хочет свести ее в могилу (если вы помните, несколько раньше старая леди утверждала то же самое насчет адвоката). Больная думала, что ее хотят постепенно отравить. Она на полном серьезе уверяла в этом племянницу. Нет сомнения, что именно этим пациентка объясняла свои приступы боли. Объяснять что-либо было бесполезно — больная начинала рыдать и не подпускала к себе медсестру. Когда случается нечто подобное, остается только сменить сиделку, потому что от прежней все равно толку не будет. Я отправил свою невесту обратно в Лондон и послал в клинику сэра Уорбертона телеграмму с просьбой прислать другую медсестру, которая и прибыла на следующий день.

Насколько я могу судить, она, конечно, не шла ни в какое сравнение со своей предшественницей, но, тем не менее, вполне удовлетворительно справлялась со своей работой. Во всяком случае, пациентка не проявляла никакого недовольства новой сиделкой. Но зато теперь начались проблемы с племянницей. Бедная девушка! Думаю, все эти затянувшиеся переживания отразились на ее нервах. Она забрала себе в голову, что тетушке якобы гораздо хуже, чем это было в действительности. Я объяснил, что больной, конечно, постепенно будет становиться хуже, но что она, тем не менее, держится просто замечательно, и у нас нет никаких причин впадать в панику. Однако девушку мои слова не удовлетворили. В начале ноября она вдруг послала за мной среди ночи, велев мне передать, что тетушка умирает.

Когда я пришел, то оказалось, что больная страдает от сильных болей, но непосредственной опасности нет. Я велел сиделке сделать старой леди инъекцию морфия и прописал племяннице дозу снотворного. Я порекомендовал девушке лечь в постель и несколько дней воздержаться от ухода за тетушкой. На следующий день, тщательно осмотрев пациентку, я обнаружил, что ее состояние даже лучше, чем я предполагал. Сердце у нее было исключительно крепкое, пульс ровный, аппетит удивительный (она переваривала пищу очень хорошо), так что развитие болезни на время приостановилось.

Племянница извинилась передо мной за то, что потеряла контроль над собой. Она объяснила, что действительно думала, будто тетушка сейчас скончается. Я ответил, что, напротив, могу с уверенностью утверждать: ее тетушка проживет еще месяцев пять — шесть. Как вы знаете, в случаях, подобных этому, можно довольно точно предсказывать дальнейшее развитие событий.

«Да, — сказала девушка, — бедная тетя. Может быть, с моей стороны это эгоистично, но ведь, кроме нее, у меня больше никого не осталось».

Три дня спустя, как только я сел обедать, у меня зазвонил телефон. Меня просили немедленно прийти: моя пациентка скончалась.

— Боже мой! — воскликнул Чарльз. — Ясно как день, что…

— Заткнись, Шерлок, — перебил его друг, — в истории, рассказанной доктором, далеко не все ясно. «Даже весьма далеко», как сказал новобранец, который целился в яблочко, а попал в инструктора по стрельбе. Но я вижу, что официант беспокойно вертится вокруг нас, а его коллеги переворачивают стулья и убирают со столов графинчики для уксуса. Вы не могли бы отправиться с нами и закончить рассказ у меня на квартире? Там найдется стаканчик вполне приличного портвейна. Согласны? Превосходно. Официант, вызовите такси… 110A, Пиккадилли.

Глава II

ЗМЕЯ ПОДКОЛОДНАЯ

Пальцы чешутся. К чему бы?

К посещенью душегуба.

«Макбет»

Стояла ясная, прохладная апрельская ночь. Огонь в камине плясал и потрескивал так весело, что просто сердце радовалось. На полках шкафов, выстроившихся вдоль стен, стояли книги в роскошных переплетах из телячьей кожи, которые мягко мерцали позолотой при свете лампы. В комнате стоял рояль с поднятой крышкой, огромный мягкий диван, усыпанный подушками, и два кресла, которые, казалось, так и приглашали в них погрузиться. Внушительного вида слуга принес портвейн и поставил его на необычайно красивый маленький столик чиппендель. Алые и желтые тюльпаны, похожие на яркие флажки, кивали посетителю из больших ваз, стоявших в неосвещенных углах комнаты.

Как только доктор успел классифицировать своего нового знакомого (ну конечно, эстет с литературным уклоном, которому нравится наблюдать за ходом человеческой комедии), как в комнату снова вошел тот же самый слуга.

— Звонил инспектор Сагг, милорд, оставил для вас сообщение и просил вас перезвонить, как только вернетесь.

— Правда? Пожалуйста, наберите мне его номер. Это по поводу дела Уорплшэма, Чарльз. Сагг, как обычно, все испортил. У булочника оказалось алиби — ну, еще бы! Ага, спасибо… Алло! Это вы, инспектор? Что я вам говорил, а? Да, знаю, порядок есть порядок, черт бы его побрал! Я вам вот что скажу. Займитесь помощником лесника и вытяните из него, что именно он видел в том песчаном карьере… Да, я знаю, но мне кажется, что если вы на него надавите, он признается. Нет, конечно, нет! Если вы спросите, был ли он там, он, разумеется, ответит, что не был. Скажите, будто бы вам известно, что он там был и все видел, а потом, если он начнет вилять и пороть всякую чушь, пригрозите послать туда команду полицейских, которые отведут ручей… Прекрасно. Не стоит благодарности. Дайте мне знать, если будет какой-то результат. — И он повесил трубку на рычаг. — Извините, доктор. Небольшой деловой вопрос. Вернемся к вашей истории. Итак, старая леди была мертва? Полагаю, умерла во сне? Скончалась самым невиннейшим образом, какой только можно себе представить. Все в полном порядке, без сучка без задоринки. Ни следов борьбы, ни повреждений на теле, ни кровотечения, ни каких-либо других явных симптомов? В общем, все произошло естественным путем, так?

— Вот именно. В шесть часов она поужинала, съела немного бульона с молочным пудингом. В восемь сиделка вколола ей морфий и вышла из комнаты, чтобы вынести вазу с цветами, которую на ночь выставляли на лестницу, на маленький столик. Тут к медсестре обратилась служанка и заговорила о чем-то насчет следующего дня. Пока они беседовали, мисс… я хотел сказать, племянница прошла мимо них в спальню тетушки. Пробыв там буквально секунду, она закричала: «Сестра! Сестра!» Медсестра вбежала в комнату и обнаружила, что пациентка мертва.

Сначала я подумал, что, может быть, старушке случайно ввели двойную дозу морфия…

— Но морфий не мог подействовать так быстро.

— Да, но вполне мог вызвать глубокую кому, которую окружающие приняли за смерть. Сиделка заверила меня, что это не так. Тем не менее, мы тщательно проверили эту возможность, пересчитав ампулы с морфием. Оказалось, что количество ампул действительно сходится. Не было никаких признаков того, что пациентка пыталась сдвинуться с места, сделать какое-то усилие или обо что-то ударилась. Маленький ночной столик был отодвинут в сторону, но его переставила сама племянница, когда, войдя в спальню, девушка обратила внимание на пугающе безжизненный вид тетки.

— А как насчет бульона и пудинга?

— Я тоже об этом задумался, но отнюдь не потому, что питал какие-то зловещие подозрения. Просто если больная съела слишком много, перегруженный желудок мог вызвать давление на сердце со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но когда я вплотную занялся этим вопросом, то вынужден был отмести такую возможность. Пациентка съела очень мало. Кроме того, за два часа все должно было перевариться. Если бы причиной смерти действительно явилось переедание, все произошло бы значительно раньше. И я, и сиделка пребывали в полнейшей растерянности. В сущности, медсестра расстроилась даже больше, чем я.

— А племянница?

— Она беспрерывно повторяла: «Я же говорила, я же говорила, что ей гораздо хуже, чем вы думаете!» Больше от нее ничего не удалось добиться. В общем, мне крайне не понравилось, что мои пациенты умирают подобным образом. Поэтому на следующее утро, обдумав все как следует, я предложил провести вскрытие тела.

— У вас возникли из-за этого какие-нибудь проблемы?

— Ни малейших. Восторга у племянницы это, естественно, не вызвало, но и препятствий она мне чинить не стала. Я объяснил ей, что кончина старой леди, вероятно, была вызвана какой-то непонятной особенностью в развитии болезни, которую я не сумел вовремя заметить и которую теперь следует выяснить. Кроме того, я сказал, что, по моему мнению, официального расследования обстоятельств смерти не понадобится. Теперь я понимаю, насколько глупо это было с моей стороны.

— Вы имеете в виду, что хотели провести вскрытие в одиночку?

— Да. Я не сомневался, что найду причину, которая все объяснит и позволит мне подписать свидетельство о смерти. Правда, в одном мне повезло: старая леди пару раз высказывалась насчет того, что одобряет кремацию, и племянница теперь хотела совершить над покойной этот обряд. Это означало, что вместе со мной свидетельство о смерти должен был подписать еще один человек, обладающей необходимой медицинской квалификацией. Поэтому я и уговорил одного доктора провести вскрытие вместе со мной.

— И что же вы обнаружили?

— Абсолютно ничего. Мой напарник, разумеется, сказал, что с моей стороны было глупо поднимать столько шума. По его мнению, раз старушка все равно должна была вскоре умереть, можно было с чистой совестью написать в документе: «Причина смерти — рак, непосредственная причина — сердечный приступ», и на том успокоиться. Но я, как последний осел, решил проявить добросовестность и заявил, что меня это не удовлетворяет. Поскольку никаких естественных причин для смерти мы не обнаружили, я стал настаивать на проведении анализа.

— А что, вы и вправду подозревали…

— Ну, не то чтобы у меня были какие-то конкретные подозрения. Просто я не был удовлетворен результатами вскрытия. Кстати, оно подтвердило, что морфий тут был совершенно ни при чем. Смерть наступила настолько быстро после укола, что наркотик лишь частично успел рассосаться по кровеносным сосудам. Сейчас, по зрелом размышлении, я склоняюсь к мысли о том, что причиной смерти был нервный шок.

— Анализ вы провели без участия властей?

— Да. Но похороны, конечно, пришлось отложить, и в городе пошли разговоры. Обо всем прослышал коронер и начал копаться в этом деле. Сиделка, которая вбила себе в голову, будто я собираюсь обвинить ее в халатности или в чем-то подобном, повела себя крайне непрофессионально. Это вызвало массу сплетен и неприятностей.

— И вы все равно ничего не нашли?

— Ничего. Ни следов яда, ни вообще чего бы то ни было. Мы не продвинулись вперед ни на шаг. Тут я наконец задумался о том, в каком свете я себя выставляю. Махнув рукой на профессиональную совесть, я подписал свидетельство, где стояло: «сердечный приступ, причина — шок», и моя пациентка, после недели мытарств, без всякого расследования наконец обрела покой в могиле.

— В могиле?

— Да-да. С этим был связан еще один скандал. Когда эта история дошла до руководства крематория (а с ними и без того нелегко было иметь дело), они заявили, что не желают со всем этим связываться. Поэтому тело похоронили на кладбище — в случае необходимости, могилу всегда можно снова вскрыть. Погребение произошло при огромном стечении народа. Все страшно сочувствовали племяннице. На следующий день я получил записку от одного из наиболее влиятельных своих пациентов, где сообщалось, что в моих услугах больше не нуждаются. Еще через день жена мэра, завидев меня издали, перешла на другую сторону улицы. Я обнаружил, что моя клиентура тает на глазах, а самого меня называют не иначе, как «тот самый врач, который практически обвинил в убийстве очаровательную мисс NN». То говорили, что я выдвинул обвинение против племянницы, то — против «милейшей медсестры, не первой, вертихвостки, которую уволили, а другой». Существовала также версия, что я просто пытался насолить медсестре, потому что она заняла место моей нареченной. Наконец до меня дошел слух, что пациентка якобы застала меня, когда я «обжимался» (что за скотское слово!) со своей невестой, вместо того, чтобы заниматься делом, и в результате я из мести отправил старушку на тот свет. Правда, сплетники не удосуживались объяснить, почему я в таком случае не хотел подписать свидетельство о смерти.

Я продержался в городке еще год, но, в конце концов, мое положение стало невыносимым. Количество пациентов близилось к нулю. Я продал свою практику и решил сделать перерыв, чтобы неприятные воспоминания изгладились из памяти. И вот сегодня я снова в Лондоне, ищу, чем бы заняться. Мораль сей басни такова: не принимайте близко к сердцу то, чего требует гражданский долг.

И доктор с нервным смешком откинулся на спинку кресла.

— Плевать я хотел на этих сплетников! — воинственно воскликнул он. — Прах их всех побери!

И с этими словами он осушил свой стакан.

— Верно, верно, — согласился хозяин. Несколько мгновений он сидел, задумчиво глядя в огонь.

— А знаете, — внезапно начал он, — ваш случай показался мне очень интересным. Похоже, здесь есть материал для расследования. Пока я слушал, у меня появилось ощущение, что в душе у меня что-то вдруг затрепетало и насторожилось. Ощущение, о котором я говорю, никогда не обманывало меня в прошлом, и, полагаю, едва ли обманет в будущем. Однажды, повинуясь ему, я заглянул в свой отчет об уплате подоходного налога и обнаружил, что за последние три года переплатил в казну около девятисот фунтов. Именно это чувство побудило меня спросить у джентльмена, который собирался перевезти меня через Хосшу-пасс, есть ли у него в баке бензин. Оказалось, что бензина осталось всего пинта — то есть как раз столько, чтобы хватило ровно на полдороги, а место это, надо сказать, довольно безлюдное. Конечно, я еще раньше был знаком с водителем, так что здесь сработала не только интуиция. И все же я взял себе за правило проверять и расследовать вес то, что, по моему ощущению, стоит расследовать. Думаю, — добавил он ностальгическим тоном, — в раннем детстве я был просто ужасным ребенком. Как бы то ни было, странные происшествия — это мое хобби. Простите, я вас перебил. До чего же я плохой слушатель! У меня были на то скрытые причины, произнес он, срывая накладные бакенбарды и обнажая знаменитые впалые щеки, которые могли принадлежать только мистеру Шерлоку Холмсу.

— Я начинаю кое-что понимать, — сказал доктор, выдержав короткую паузу. — Полагаю, вы — лорд Питер Вимси. Я все никак не мог понять, откуда мне знакомо ваше лицо. Ну конечно! Несколько лет назад я видел в газетах вашу фотографию. Это было, когда вы распутали тайну Риддлздейла.

— Совершенно верно. Лицо у меня, конечно, глуповатое, зато обезоруживающее, не правда ли? Не я его себе выбирал, зато теперь честно стараюсь сделать все, что можно. Надеюсь, на нем не появляется хмурая мина завзятой ищейки или иное неприятное выражение. А вот перед вами настоящая ищейка — мой друг, инспектор Паркер из Скотланд-ярда. На самом деле всю работу делает он. Я только выдвигаю всевозможные идиотские предположения, а он трудится над тем, чтобы опровергнуть их самым убедительным образом. Вот так, действуя путем отсева, мы и находим верное объяснение, и тогда мир восклицает: «О Боже, что за интуиция у этого молодого человека!» Так вот, если вы не возражаете, я был бы рад заняться этой историей. Назовите мне свое имя, адрес и имена остальных лиц, которые замешаны в деле, и я охотно попытаюсь во всем разобраться.

Доктор на минуту задумался, а затем покачал головой.

— Это очень любезно с вашей стороны, но я, пожалуй, все же откажусь. С меня довольно и тех неприятностей, которые мне уже пришлось пережить. Кроме того, рассказывать о своих пациентах не очень этично, и если из-за меня снова поднимется шум, то мне, возможно, придется сменить не только город, но и страну. Мне бы не хотелось закончить свои дни где-нибудь в Южных морях, вечно пьяным судовым врачом, который без конца рассказывает всем историю своей жизни и раздает ужасные предостережения. Лучше не будить спящую собаку. Тем не менее, я признателен вам за ваше предложение.

— Как вам будет угодно, — ответил Вимси. — Но я все-таки попробую об этом поразмыслить, и если мне придет в голову что-нибудь стоящее, я вам сообщу.

— Вы очень добры, — рассеянно проронил гость, принимая шляпу и трость из рук слуги, которого Вимси вызвал, нажав на кнопку звонка. — Спокойной ночи, и спасибо, что выслушали меня с таким терпением. А кстати, — он внезапно обернулся, стоя у самой двери, — как вы сможете меня известить, если не знаете ни моего имени, ни адреса?

Лорд Питер рассмеялся.

— Я — детектив Ястребиный Глаз, — вымолвил он, — и вы услышите обо мне до конца недели, что бы ни произошло.

Глава III

О ПОЛЬЗЕ СТАРЫХ ДЕВ

В Англии и в Уэльсе женщин на два миллиона больше, чем мужчин, и это весьма пугающее обстоятельство.

Гильберт Франкау

— И что ты думаешь об этой истории? — спросил Паркер на следующее утро, заглянув на завтрак к Вимси, перед тем, как отправиться в направлении Ноттингдейла, на поиски некоего неуловимого сочинителя анонимных писем. — Мне кажется, все дело сводится к тому, что наш друг доктор чересчур самоуверен и несколько преувеличивает степень собственной непогрешимости. В конце концов, мог же у старушки случиться сердечный приступ. Она ведь была стара и тяжело больна.

— Конечно, мог. Хотя, насколько я знаю, раковые больные редко умирают столь неожиданно. Как правило, они удивительно упорно цепляются за жизнь. Впрочем, я не стал бы об этом столько думать, если бы не племянница старушки. Она заранее подготовила всех к смерти тетушки, уверяя окружающих, что ее состояние значительно хуже, чем это было на самом деле.

— Слушая рассказ доктора, я подумал о том же самом. Но что, собственно, могла сделать племянница? Она не могла ни отравить, ни придушить свою тетушку, потому что тогда на теле наверняка остались бы какие-то следы. А так — старушка мертва, и, следовательно, племянница в итоге оказалась права, а молодой эскулап сел в лужу.

— Возможно. Кроме того, насчет действий племянницы и медсестры мы располагаем только версией самого доктора. А ведь совершенно ясно, что от медсестры его, по шотландскому выражению, «просто тошнило». Про нее, кстати, никак нельзя забывать — ведь она была последней, кто видел старую леди перед смертью, и пресловутый укол сделала тоже она.

— Да, да, но этот укол не имел к смерти ни малейшего отношения. Это единственное, что ясно в этой истории. Ты не допускаешь, что медсестра могла сказать что-нибудь, от чего старая леди разволновалась, нечто такое, что вызвало у пациентки сильное потрясение? Конечно, старушка тогда уже начала впадать в слабоумие, но у нее могло хватить рассудка, чтобы понять что-то действительно важное и пугающее. Или медсестра ляпнула какую-нибудь глупость на тему смерти — судя по всему, больная проявляла в этом вопросе исключительную чувствительность.

— Ага! — воскликнул лорд Питер. — Я все ждал, когда ты в своих рассуждениях доберешься до этого пункта. Ты заметил, что в этой истории присутствует один чрезвычайно зловещий персонаж? Я имею в виду семейного поверенного.

— Того самого, что приходил по поводу завещания и был изгнан с такой свирепостью?

— Да. Представь себе, что он собирался уговорить клиентку написать завещание в пользу какого-то таинственного кандидата, который никак не упоминался в этой истории. Обнаружив, что не может заставить старушку выслушать себя, адвокат подослал к ней новую медсестру в качестве своего агента.

— Все это слишком сложно, — произнес Паркер с сомнением в голосе. — Откуда адвокату было знать, что невесту доктора собираются уволить? Вот если он был в сговоре с племянницей, которая по его наущению подстроила замену одной медсестры на другую…

— Этот номер не пройдет, Чарльз. Зачем племяннице вступать в сговор с адвокатом — чтобы лишить наследства саму себя?

— Да, справедливое замечание. И все-таки мне кажется интересной гипотеза о том, что старушку, случайно или намеренно, напугали до смерти.

— Да, причем в обоих случаях с юридической точки зрения это, скорее всего, не будет считаться убийством. Как бы то ни было, этим стоит заняться. Кстати, я кое-что вспомнил. — И лорд Питер нажал на кнопку звонка. — Бантер, не могли бы вы заняться моей почтой?

— Конечно, милорд.

Лорд Питер придвинул к себе письменный прибор.

— Что ты собираешься писать? — заинтригованно спросил Паркер, заглядывая ему через плечо.

Лорд Питер написал: «Цивилизация — это великолепно, не правда ли?» Поставив подпись под этим незамысловатым посланием, он вложил его в конверт.

— Если хочешь оградить себя от глупых писем, Чарльз, — назидательно произнес он, — не носи мономарк [1] внутри шляпы.

— И что ты намерен делать теперь? — произнес Паркер. — Надеюсь, ты не собираешься отправить меня в «Бритиш Мономаркс», чтобы я узнал у них имя клиента? Я могу это сделать, только сославшись на свои служебные полномочия, а это, вероятно, вызовет ужасный скандал.

— Нет, — ответил его друг. — Я не собираюсь покушаться на тайну исповеди. Во всяком случае, не в том квартале. И если ты можешь сейчас на какое-то время отвлечься от поисков своего таинственного корреспондента, который, по всей видимости, вовсе и не желает, чтобы его нашли, я приглашаю тебя вместе со мной нанести визит одной особе, с которой меня связывают весьма теплые отношения…

И лорд Питер несколько самодовольно рассмеялся.

— О… — в замешательстве сказал Паркер. Хотя они были очень дружны, Вимси до этого проявлял чрезвычайную скрытность во всем, что касалось его личной жизни — не то что бы стараясь утаить свои сердечные дела, а просто полностью игнорируя эту тему в разговоре. Такая внезапная откровенность, казалось, говорит о новом уровне близости, причем Паркер не был уверен, что его это радует. Сам он в силу своего происхождения и воспитания руководствовался в жизни консервативной моралью среднего класса. Теоретически признавая, что мир, в котором вращается лорд Питер, живет по иным стандартам, Паркер, тем не менее, никогда не предполагал, что ему придется столкнуться с их воплощением на практике.

— …скорее в качестве эксперимента, — продолжал тем временем Вимси с легкой неуверенностью в голосе. — Я снял для нее маленькую удобную квартирку в Пимлико. Поедем со мной, право, Чарльз! Мне бы очень хотелось тебя с ней познакомить.

— О да, охотно, — торопливо согласился Паркер. — Я буду очень рад. А когда… э-э… я хотел сказать…

— Наша договоренность пока действует всего несколько месяцев, — объяснил Вимси по дороге к лифту, — и все, кажется, идет вполне удовлетворительно. Для меня это, конечно, многое упрощает.

— Да уж, наверное, — промолвил Паркер.

— Как ты, конечно, понимаешь, мне не хотелось бы вдаваться в подробности, пока мы туда не приедем. Тогда ты сможешь все увидеть собственными глазами, — продолжал разглагольствовать Вимси, захлопывая легкие двери лифта с силой, которая для этого вовсе не требовалась. — Ты сам убедишься в том, что к этому нельзя подходить со старыми мерками. Едва ли тебе приходилось видеть что-нибудь похожее. Конечно, ничто не ново под луной, как сказал Соломон, но я смею утверждать, что у всех этих жен и дикобразов, как сказало дитя, видимо, немного испортился характер.

— О да, — кивнул Паркер. «Бедняга, — подумал он про себя, — каждый почему-то мнит, что его любовные интрижки — это нечто совершенно особое».

— Отдушина, — энергично продолжал Вимси. — Эй, такси! Каждому нужна отдушина… Сент-Джордж-сквер, 97А. Да и можно ли обвинять человека за то, что он ищет отдушину? К чему весь этот словесный яд? От резких слов все равно нет толку. Мне кажется, гораздо гуманнее дать этим существам какую-то отдушину, а не издеваться над ними в книгах. Книгу-то написать не так уж сложно. Нет ничего трудного в том, чтобы изложить какую-нибудь гнусную историю на прекрасном английском, или наоборот, прекрасную историю на гнусном английском, что, кажется, и делает сейчас большинство писателей. Ты согласен со мной, Чарльз?

Мистер Паркер выразил полное согласие. Лорд Питер продолжал свои экскурсы в область литературы, пока такси не остановилось перед одним из тех высоких, нелепых викторианских особняков, некогда построенных в расчете на большие аристократические семьи, окруженные многочисленной неутомимой прислугой. В наше время владельцы успели разгородить просторные комнаты на множество чрезвычайно неудобных «конурок», которые сдавались жильцам внаем.

Лорд Питер нажал на самый верхний звонок, рядом с которым было написано «Климпсон», и небрежно прислонился к дверному косяку.

— Чтобы открыть дверь, ей нужно спуститься на шесть пролетов, — объяснил он, — лифта здесь нет, так что после звонка приходится ждать довольно долго. Но она бы ни за что не согласилась на более дорогую квартиру — сочла бы это неуместным.

Узнав о том, что леди столь скромна в своих запросах, Паркер испытал большое облегчение, хотя и был несколько удивлен. Упершись ногой в железную сетку, расположенную внизу перед дверью, он принял свободную расслабленную позу и терпеливо приготовился ждать. Но не прошло и нескольких минут, как им открыла дверь худощавая дама средних лет, с желтоватой кожей, резкими, заостренными чертами лица, которая держалась очень живо и непринужденно. На ней был темный опрятный жакет, такая же юбка и закрытая блузка. На шее у дамы висела длинная золотая цепочка, которую украшали расположенные через равные промежутки миниатюрные брелоки. Седеющие волосы женщины были покрыты сеткой и убраны в прическу, популярную в конце царствования короля Эдуарда.

— О, лорд Питер! Я чрезвычайно рада вас видеть. Вы выбрали для своего визита довольно раннее время. Надеюсь, вы извините меня за легкий беспорядок в гостиной. Входите, прошу вас. Я приготовила все указанные вами списки. Я закончила работу над ними вчера вечером. В сущности, сейчас я как раз собиралась надеть шляпу и отвезти их вам. Я надеюсь, вы не заподозрили меня в том, что я бессовестно тяну время? К сожалению, количество пунктов превзошло все ожидания. Как это любезно с вашей стороны — заехать ко мне!

— Пустяки, пустяки, мисс Климпсон. Позвольте представить вам моего друга. Инспектор полиции Паркер. Я уже упоминал о нем в наших беседах.

Очень приятно, мистер Паркер. Или мне следует называть вас «инспектор»? Простите меня, если я скажу что-нибудь не так: до этого я еще никогда не общалась лично с полицейскими. Надеюсь, вы не сочли мое замечание невежливым. Входите, входите. К сожалению, нам придется подняться по лестнице довольно высоко, но я надеюсь, это не покажется вам слишком затруднительным. Я люблю жить на самом верху. Воздух здесь гораздо чище. Вы знаете, мистер Паркер, из моих окон здесь открывается такой простор, такой прекрасный вид прямо над крышами домов! Я имею возможность наслаждаться этой красотой благодаря исключительной любезности лорда Питера. Насколько лучше работается, если человек не чувствует себя «запертым и стесненным», как говорит Гамлет у Шекспира. О, Боже! Миссис Винботтл наверняка опять оставила ведро на ступеньках. Она всегда пристраивает его вон в том темном углу. Я ей постоянно об этом говорю! Держитесь поближе к перилам, тогда вы на него не наткнетесь. Остался всего один пролет. Вот мы и на месте. Прошу вас извинить меня за беспорядок. Мне и самой часто приходило в голову, что посуда, оставшаяся неубранной после завтрака, выглядит малоэстетично — можно сказать, почти тошнотворно, если использовать эпитет столь же гадкий, как и само явление. Как жаль, что никто пока еще не изобрел самомоющиеся и самовытирающиеся тарелки! Но прошу вас, садитесь; мне понадобится всего несколько секунд, чтобы устранить этот беспорядок. Лорд Питер, я догадываюсь, что вам хочется курить. Мне так нравится запах ваших сигарет; потом, вы так изящно их тушите.

Следует отметить, что в маленькой комнатке, где они оказались, царили исключительные чистота и порядок, несмотря на множество безделушек и фотографий, которые заполняли буквально каждый дюйм свободного пространства. На этом фоне единственным проявлением разгула и хаоса являлся неубранный поднос, на котором было несколько усыпанных крошками тарелок, чашка с остатками чая и яичная скорлупа. Все это мисс Климпсон молниеносно ликвидировала, собственноручно перенеся поднос на подобающее ему место.

Мистер Паркер, несколько сбитый с толку, осторожно опустился в небольшое кресло. Спинку его украшала маленькая, жесткая, далеко выступающая подушечка, которая не позволяла сидящему откинуться назад. Лорд Питер устроился перед окном, закурил сигарету «Собрани» и, сцепив пальцы, обхватил ладонями колени. Мисс Климпсон уселась за столом, держась очень прямо, и с трогательно довольным выражением лица смотрела на Вимси.

— Я тщательно изучила каждый из этих случаев, — начала она, доставая толстую пачку листов, отпечатанных на машинке. — Боюсь, списки получились чрезвычайно длинными. Я надеюсь, счет от машинистки покажется вам не слишком внушительным. У меня очень разборчивый почерк, так что ошибок там быть не должно. Ах, какие грустные истории рассказывают порой эти бедные женщины! Тем не менее, я провела доскональное расследование, воспользовавшись при этом любезной помощью священника. Это милейший человек, и он был мне чрезвычайно полезен. Я уверена, что в большинстве случаев ваша помощь будет вознаграждена сторицей. Если вам угодно просмотреть эти списки…

— Не сейчас, мисс Климпсон, — поспешно прервал ее лорд Питер. — Не пугайся, Чарльз: все это не имеет ни малейшего отношения к благотворительному обществу «Наши глухонемые братья» или пожертвованиям в помощь незамужним матерям. Я расскажу тебе об этом позже. На этот раз, мисс Климпсон, нам потребуется от вас помощь совсем иного рода.

Положив перед собой деловой блокнот, мисс Климпсон вся обратилась в слух.

— Это задание можно разделить на две части, — начал лорд Питер. — Боюсь, что первая часть покажется вам ужасно скучной. Мне бы хотелось, чтобы вы, если вас не затруднит, посетили Сомерсет-хаус и либо сами, либо с помощью служащих архива просмотрели все свидетельства о смерти, оформленные в графстве Хэмпшир в ноябре 1925 года. Я не знаю ни названия города, ни имени покойной. Вам необходимо найти свидетельство о смерти старой леди, которая умерла в возрасте семидесяти трех лет. Причина смерти — рак, непосредственная причина — сердечный приступ. Документ подписан двумя врачами. Один из них может оказаться санитарным инспектором, либо полицейским хирургом, хирургом, который уполномочен выдавать медицинские свидетельства согласно фабричному и цеховому законодательству, медицинским экспертом по вопросам трудовой компенсации, хирургом или обычным врачом в крупной больнице общего типа, а также врачом, специально приглашенным руководством крематория. Если вас попросят указать причину этих изысканий, можете отвечать, что составляете статистику смертей от рака. В действительности же вам нужно узнать имя покойной, имена людей, которые подписали свидетельство, и название города, где это произошло.

— Вы полагаете, что будет несколько вариантов, которые подходят под ваше описание?

— О да. Здесь начинается вторая часть задачи, и тут-то нам как раз и пригодятся ваш такт и несравненная проницательность. Когда вы выявите все «варианты», я прошу вас побывать в каждом из городов, вошедших в список, и осторожно выяснить, какой именно из них нам нужен. Конечно, никто не должен догадаться, что вы стремитесь что-то разузнать. Вам нужно просто свести знакомство с какой-нибудь разговорчивой леди, которая живет по соседству с домом умершей, дать ей вдоволь посплетничать и выведать при этом все, что можно. Вы сами должны постараться произвести на нее впечатление такой же завзятой сплетницы (хотя на самом деле этот порок вам чужд, надеюсь, что ради дела вы сможете пойти на небольшое притворство). Скорее всего, вам будет весьма несложно понять, то ли это место. Я точно знаю, что смерть интересующей нас дамы вызвала в городе множество разговоров и кривотолков, которые наверняка не скоро забудутся.

— Как именно я пойму, что попала туда, куда нужно?

— Если вы можете уделить мне сейчас некоторое время, я хотел бы предложить вашему вниманию одну историю. Конечно, когда вы попадете в интересующее нас место, вы ни единым словом не должны обмолвиться о том, что слышали ее раньше. Впрочем, этого вам объяснять не нужно. А теперь, Чарльз, твоя очередь. Не будешь ли ты так любезен пересказать мисс Климпсон основное содержание того длинного бессвязного рассказа, который мы услышали вчера вечером из уст нашего общего знакомого?

Собравшись с мыслями, мистер Паркер изложил краткое содержание истории, рассказанной доктором. Мисс Климпсон слушала его очень внимательно, фиксируя в блокноте даты и важные подробности. Паркер обратил внимание на то, что она очень быстро и верно схватывает ключевые моменты. Вопросы, заданные мисс Климпсон, были чрезвычайно дельными, а ее серые глаза светились пониманием и проницательностью. Когда он закончил, мисс Климпсон еще раз повторила вслух эту историю, и Паркеру осталось только поздравить собеседницу с тем, что у нее такой ясный ум и превосходная память.

— Один мой старый, добрый друг часто говаривал, что из меня бы вышел прекрасный юрист, — с довольным видом ответила мисс Климпсон. — Но во времена моей молодости девушек не обучали интеллигентным профессиям, и у них, конечно, не было тех возможностей, которыми они располагают в наши дни. Я была бы рада получить хорошее образование, но мой папенька, к сожалению, придерживался принципа, что женщинам это ни к чему. Вы, молодые люди, сочли бы его сейчас безнадежно старомодным.

— Не расстраивайтесь, мисс Климпсон, — утешил ее Вимси, — вы, по сути, все равно сумели приобрести именно ту квалификацию, которая нам нужна. Такие навыки — большая редкость, и я считаю, что для нас это серьезная удача. Ну, а теперь вернемся к делу. Должен вам признаться, мисс Климпсон: мы крайне заинтересованы в том, чтобы это расследование двигалось вперед как можно быстрее.

— Я немедленно отправляюсь в Сомерсет-хаус, — весьма энергично заявила леди. — Как только я буду готова к поездке в Хэмпшир, я немедленно вам об этом сообщу.

— Вот и отлично, — сказал, вставая, его светлость. — А сейчас и нам пора поднять паруса и двинуться в путь. Кстати, мне пришла в голову мысль: что, если я прямо сейчас вручу вам определенную сумму наличными, на дорожные расходы и так далее? Полагаю, вам лучше всего играть роль обеспеченной леди, которая ищет милое уютное местечко, куда бы она могла удалиться на покой. Мне кажется, она не должна быть и слишком состоятельной, поскольку богачи обычно не внушают доверия. Если вы сочтете это приемлемым, мисс Климпсон, я просил бы вас исходить из расчета приблизительно 800 фунтов в год. Ваш превосходный вкус и опыт подскажут вам, какие детали, аксессуары и т.д. нужны для того, чтобы произвести на окружающих впечатление, соответствующее этим доходам. Если позволите, я прямо сейчас выдам вам чек на 50 фунтов, а когда начнутся поездки, дайте мне знать, сколько вам понадобится дополнительно.

— Ах, сэр Питер, — начала мисс Климпсон, — я не…

— Конечно, это вопрос чисто деловой, — поспешно перебил Вимси, — и вы, как обычно, представите мне отчет о сделанных расходах.

— Разумеется, — с достоинством произнесла мисс Климпсон, — и немедленно напишу вам расписку на соответствующую сумму.

— Что за досада, — добавила она, роясь в кошельке. — Кажется, у меня совсем нет марок стоимостью в пенни. Какая небрежность с моей стороны! Обычно я всегда ношу с собой маленькую книжечку почтовых марок, но как раз вчера миссис Вильямс одолжила у меня последние, поскольку ей срочно потребовалось отправить письмо сыну в Японию. Если вы подождете одну секунду…

— Кажется, у меня найдется несколько марок, — вмешался Паркер.

— О, мистер Паркер, я вам глубоко благодарна. Вот два пенса. Обычно я строго слежу за тем, чтобы у меня были при себе пенни, главным образом для оплаты газовой колонки в ванной комнате. Это такое разумное, такое удобное изобретение! Оно автоматически прекращает все споры между жильцами по поводу горячей воды. Большое спасибо. А теперь я напишу свою фамилию поверх марок. Вот так правильно, как вам кажется? Мой папенька был бы очень удивлен, если бы увидел, какой деловой особой стала его дочь. Он любил говорить, что женщинам совершенно ни к чему разбираться в финансовых вопросах. Но сейчас ведь другие времена, не правда ли?

Мисс Климпсон спустилась с Вимси и Паркером вниз на все шесть пролетов лестницы, отвечая многословными возражениями на их протесты, и закрыла за ними дверь.

— Можно тебя спросить… — начал Паркер.

— Это не то, что ты подумал, — серьезно отвечал его светлость.

— Конечно, нет, — согласился Паркер.

— О, я понял, какие низкие мысли пришли тебе в голову! Да, человек никогда не может предугадать тайных помыслов даже самых близких своих друзей. В глубине души наши друзья думают одно, а на публике заявляют совсем другое.

— Перестань валять дурака. Так кто же такая мисс Климпсон на самом деле?

— Мисс Климпсон, — заявил лорд Питер, — это живое проявление того, сколь нерационально управляется эта страна. Как неразумно и расточительно мы используем электричество, энергию рек, морских приливов и солнечного света! Миллионы единиц энергии каждую минуту уходят в мировое пространство. В Англии живут тысячи старых дев, которых просто переполняет неизрасходованная энергия, а наша идиотская социальная система загоняет их в отели, водолечебницы, на почту и в дамские кружки, где выдающиеся способности этих женщин к сплетням и шпионажу растрачиваются впустую или даже наносят вред обществу. Ту работу, для которой они просто созданы, в это время кое-как, со скрипом выполняют скверно экипированные полицейские вроде тебя, а платит за все, конечно же, налогоплательщик. Стоит об этом подумать — так и тянет написать памфлет в духе «Джона Булла». И после этого разные остроумные молодые люди еще сочиняют грязные книжонки типа «Пожилых женщин» или «На грани взрыва», где свысока поплевывают на старых дев, и алкоголики распевают про них песенки!

— Правда, правда, — сказал Паркер. — Ты хочешь сказать, что мисс Климпсон — это своего рода секретный агент, который на тебя работает?

— Мисс Климпсон — это мои уши и мой язык, — театральным тоном заявил лорд Питер, — и, что особенно важно, — мой нос. Она может спокойно задать вопрос, который молодой мужчина не в состоянии произнести, не краснея. Она — ангел, который вторгается туда, где глупцы получают сапогом по макушке. Она способна найти черную кошку в темной комнате. Она для меня то же самое, что для упомянутой кошки — усы.

— Интересная мысль, — улыбнулся Паркер.

— Конечно, интересная. Идея моя, а следовательно, блистательная. Ты только подумай: если нужно что-то выведать, расспросить людей, кого обычно отправляют с таким заданием? Мужчину с большими плоскими ступнями, с записной книжкой наизготовку — человека, личная жизнь которого может вызвать лишь нечленораздельное мычание или хихиканье. А я вместо этого посылаю даму, которая носит на шее маленькие блестящие брелоки, а в руках держит спицы с надетым на них длинным, недовязанным шерстяным джемпером. Конечно, она проявляет любопытство и задает вопросы, но ведь именно этого от нее и ждут. Никто не удивляется, никто не бьет тревогу. Сама дама при этом находит себе приятное и социально полезное занятие, ее так называемая «невостребованность» остается в прошлом. Когда-нибудь мне поставят статую, а на постаменте напишут:

Человеку, который сделал тысячи невостребованных женщин счастливыми, не нанеся урона их целомудрию и избежав венца мученика.

— До чего же ты болтлив, — посетовал Паркер. — А что это были за отчеты, отпечатанные на машинке? Ты что, филантропом заделался на старости лет?

— Да нет же, нет, — отмахнулся Вимси, ловя такси. — Я потом тебе об этом расскажу. Я устроил у себя самого небольшой погром, как бы застраховался на случай социалистической революции, если она вообще наступит. «На что ты тратил свое огромное состояние, товарищ?» — «Я покупал первоиздания». — «Аристократов на фонарь!» «Остановитесь, пощадите! Я возбудил в суде дело против 500 ростовщиков, которые притесняли рабочих!» — «Гражданин, ты поступил хорошо. Мы сохраним тебе жизнь. Ты назначаешься почетным ассенизатором». Voila! Нужно идти в ногу со временем. Гражданин таксист, доставьте меня к Британскому музею. Чарльз, тебя куда-нибудь подбросить? Нет? Ну, тогда до встречи. Я хочу просмотреть экземпляр «Тристана», рукопись XII века, пока в музее еще действуют старые правила.

Мистер Паркер в задумчивости сел в автобус, который шел в западном направлении. Мысли его обратились к предстоящему рутинному опросу представительниц женского населения Ноттингдейла. У Паркера сложилось впечатление, что это не совсем та среда, в которой таланты мисс Климпсон могли бы найти себе достойное применение.

Глава IV

ЛЕГКОЕ ПСИХИЧЕСКОЕ ОТКЛОНЕНИЕ

Лугов зеленых лепет…

«Генрих V»

Письмо от мисс Александры Кэтрин Климпсон лорду Питеру Вимси.

На адрес миссис Хамильтон Бадж, Фейрвью, Нельсон-авеню, Лихэмптон,

29 апреля 1927 г.

«Дорогой лорд Питер,

вероятно, вы будете рады услышать, что после двух предыдущих неудачных попыток я наконец отыскала нужное место. Оказалось, что из всего списка нам была нужна Агата Доусон. Отзвуки ужасного скандала вокруг доктора Карра живы в городке до сих пор. К сожалению, это говорит не в пользу человеческой природы. К счастью, мне удалось снять комнаты на улице, которая практически примыкает к Веллингтон-авеню, где живет мисс Виттейкер. Моя квартирная хозяйка показалась мне очень милой женщиной, но ужаснейшей (!!) сплетницей, что, впрочем, нам только на руку! Плата, которую она назначила за квартиру с очаровательной спальней и гостиной и полным пансионом, составляет три с половиной гинеи в неделю. Надеюсь, вы не сочтете это излишним расточительством с моей стороны, поскольку местоположение квартиры именно таково, как вам хотелось. Я прилагаю к сему письму отчет о сделанных мной на данный момент расходах. Надеюсь, вы простите меня за то, что я упомянула там нижнее белье! Боюсь, что траты на него были довольно велики, но шерсть сегодня стоит дорого, а ведь каждая деталь туалета должна строго соответствовать моему (конечно, только воображаемому!) положению в обществе. Я тщательно выстирала все приобретенные предметы одежды, чтобы они не выглядели слишком новыми, иначе это выглядело бы подозрительно.

Но вам, наверное, давно уже кажется, что мне пора (простите за столь вульгарное выражение) «закончить базар» и перейти к делу (!!). На следующий день после своего приезда я сообщила миссис Бадж, что сильно мучаюсь ревматизмом (что было чистой правдой: ревматизм — это печальное наследство, доставшееся мне от моих винолюбивых предков). Я спросила, какие доктора имеются в округе. В ответ миссис Бадж разразилась длинным перечислением, завершив его величественным панегириком песчаной почве, на которой стоит городок, и здоровому климату здешних мест. Я сказала, что мне бы хотелось лечиться у пожилого врача, потому что молодым людям, по моему мнению, едва ли можно доверять. Миссис Бадж охотно согласилась со мной и, после нескольких умело поставленных вопросов, поведала мне всю историю болезни мисс Доусон и «шашней» (как она выразилась) между доктором Карром и медсестрой! «Первая сиделка мисс Доусон никогда не вызывала у меня доверия», — заявила миссис Бадж, — «хоть она и прошла обучение в больнице Гая и по идее должна была быть надежной. Это была хитрая, рыжая девчонка; по моему мнению, доктор Карр так возился с мисс Доусон только затем, чтобы строить глазки сестре Филлитер. Он же каждый день туда ходил! Не удивительно, что бедная мисс Виттейкер была не в силах долго терпеть такое безобразие и уволила эту девицу. Я вам так скажу: лучше бы она сделала это еще раньше. После этого доктор Карр стал уже не таким заботливым. Ведь он до последней минуты уверял, что старая леди в полном порядке. А вот мисс Виттейкер как раз накануне смерти мисс Доусон так и сказала, что Господь наверняка скоро заберет от нас бедняжку.

Я спросила миссис Бадж, знакома ли она с мисс Виттейкер (мисс Виттейкер — племянница покойной мисс Доусон).

Миссис Бадж ответила, что лично они не знакомы, хотя пересекались на благотворительных вечерах в доме викария. Но служанка миссис Бадж — родная сестра девушки, которая служит в доме мисс Доусон, поэтому моя квартирная хозяйка располагает самой подробной информацией. Ну, разве это не счастливое стечение обстоятельств? Вы ведь знаете, как болтливы служанки.

Я тщательно навела справки о здешнем викарии, мистере Тредгоулде. К своей огромной радости я узнала, что он придерживается истинно католической доктрины. Таким образом, я смогу посещать здешний храм (церковь Св. Онезимуса), не совершая насилия над своими религиозными убеждениями (на это я ни за что не могла бы пойти, даже ради ваших интересов; уверена, вы меня в этом поймете). Я написала письмо своему глубоко почитаемому другу, викарию церкви святой Эдфриты в Холборне, с просьбой рекомендовать меня мистеру Тредгоулду. Таким образом, я рассчитываю вскоре познакомиться с мисс Виттейкер — мне говорили, что она является здесь одним из главных «столпов церкви»! Надеюсь, что не совершаю греха, используя Церковь Божию для мирских целей: в конце концов, вы ведь стремитесь утвердить Правду и Справедливость! А ради такого достойного дела мы можем позволить себе действовать немного по-иезуитски!!!

Это все, что я пока могу вам поведать. Однако не думайте, что я собираюсь предаться праздности: как только мне будет о чем сообщить, я немедленно вам напишу. Кстати говоря, почтовый ящик чрезвычайно удобно расположен — на самом углу Веллингтон-авеню, так что я могу, выйдя из дома, сама опустить в него письмо для вас (не попадаясь на глаза любопытствующим!), а заодно бросить беглый взгляд на дом, принадлежавший ранее мисс Доусон, а ныне мисс Виттейкер, «Лесок», как его называют.

На сем остаюсь,

с искренним к вам почтением,

Александра Кэтрин Климпсон».

Маленькая рыжеволосая медсестра окинула вошедшего быстрым, несколько враждебным взглядом.

— Не волнуйтесь, — примирительным тоном заговорил тот, — я не собираюсь продавать вам мыло, граммофоны, занимать у вас деньги, агитировать вас вступить в общество выдувателей мыльных пузырей или какую-то другую благотворительную организацию. Я действительно лорд Питер Вимси. То есть я хочу сказать, что это действительно мой титул, а не имя, данное при крещении, как, например, Цирк Сэнджерса или Эрл Дерр Биггерс. Я пришел, чтобы задать вам несколько вопросов. Боюсь, у меня нет уважительной причины, которая могла бы извинить это вторжение. Скажите, вы читаете газету «Светские новости»?

Сестра Филлитер решила, что ее, видимо, хотят пригласить к больному, страдающему нервным расстройством, причем пациент решил для начала познакомиться с ней лично.

— Иногда читаю, — осторожно сказала она.

— Ну, тогда вы, наверное, не раз встречали там мое имя. Оно упоминалось в связи с несколькими убийствами и прочими подобными вещами. Я, видите ли, сыщик. Это мое хобби. Так я даю выход врожденному любопытству, которое в противном случае могло бы уйти внутрь и привести меня к самоанализу и самоубийству. Это естественное, здоровое занятие; оно не требует чрезмерных усилий, не заставляет вести сидячий образ жизни, при этом тренирует и укрепляет интеллект.

— Теперь я поняла, кто вы, — медленно произнесла сестра Филлитер. — Это вы выступали в суде свидетелем против сэра Джулиана Фрика. Вернее сказать, вы фактически доказали, что он и есть убийца.

— Да. Это было весьма неприятно, — простодушно ответил лорд Питер, — а теперь я занимаюсь еще одним дельцем подобного рода, и мне требуется ваша помощь.

— Садитесь, пожалуйста, — предложила Вимси сестра Филлитер и сама первая подала ему в этом пример. — Какое же отношение я имею к вашему делу?

— Полагаю, вы знакомы с доктором Карром? Ну, еще по Лихэмптону? Очень честный и добросовестный молодой человек. К сожалению, ему несколько не хватает жизненного опыта. То есть в плане мудрости он похож отнюдь не на змею, как ее представляет Библия, а совсем наоборот.

— Как, — воскликнула девушка, — значит, вы считаете, что это было убийство?

Несколько секунд лорд Питер смотрел на сестру Филлитер, на ее взволнованное лицо и сверкающие глаза, устремленные на него из-под густых ровных бровей. У нее были выразительные руки, крупные, с сильными пальцами. Вимси обратил внимание на то, как она стиснула подлокотники кресла.

— Не имею ни малейшего представления, — бесстрастно ответил он, — но мне бы хотелось услышать ваше мнение.

— Мое? — девушка тут же взяла себя в руки. — Но мне не положено высказывать свое мнение о пациентах.

— Вы его уже высказали, — с усмешкой ответил его светлость. — Вероятно, у меня все же сложится некоторое предубеждение по поводу диагноза, поставленного доктором Карром.

— Это не просто личное чувство! Я хотела сказать… то, что я помолвлена с доктором Карром, никак не повлияло бы на мое суждение о данном конкретном случае заболевания раком. Я работала со многими такими больными, и мне известно, что мнению доктора Карра можно доверять. Это я знаю твердо, так же, как и то, что в качестве автомобилиста доктор заслуживает прямо противоположной характеристики.

— О да. Думаю, если уж он сказал, что причину смерти объяснить невозможно, то так оно и было. Одно очко в нашу пользу. Теперь перейдем к старой леди. Наверное, под конец она стала немножко чудаковатой? Я имею в виду, что у нее, как говорите вы, медики, появились легкие психические отклонения?

— Не берусь это утверждать. Конечно, после инъекции морфия она часами находилась в бессознательном или полубессознательном состоянии. Но до того дня, как я уехала, с головой у нее, так сказать, все было в порядке. Старая леди очень хорошо держалась и явно была женщиной с характером.

— Но доктор Карр мне рассказывал, будто у нее появились странные фантазии насчет того, что ее якобы собираются отравить.

Рыжеволосая медсестра медленно потерла пальцами подлокотник кресла. По ее лицу было видно, что она колеблется.

— Я попытаюсь избавить вас от угрызений совести по поводу нарушения профессиональной этики, — начал лорд Питер, прочитав ее мысли. — Могу вам сказать, что вместе со мной этим делом занимается мой друг, инспектор полиции Паркер. Это и дает мне своего рода право задавать вам эти вопросы.

— В таком случае… Да, думаю, в таком случае я могу вам спокойно все рассказать. Я так и не поняла, что породило у старой леди эти мысли. К тому же она никак не проявляла своих подозрений. Я не замечала с ее стороны ни антипатии, ни страха. Обычно, если у больных появляются всякие странные мысли насчет сиделок, то пациенты это открыто демонстрируют. Бедная мисс Доусон, напротив, была всегда очень мила и сердечна. Перед моим отъездом она поцеловала меня, сделала маленький подарок и сказала, что ей жаль со мной расставаться.

— Она нервничала, когда вы ее кормили?

— В последнюю неделю перед моим отъездом мне не разрешали ее кормить. Мисс Виттейкер сказала, что у тетушки появилась навязчивая идея, и с этого дня давала ей пищу сама.

— А вот это уже интересно. Так значит, мисс Виттейкер первой сообщила вам об эксцентричных фантазиях старой леди?

— Да. Она умоляла не говорить об этом с самой мисс Доусон, чтобы ее не волновать.

— Вы выполнили просьбу мисс Виттейкер?

— Да. Я в любом случае не стала бы говорить об этом с пациенткой. Такая откровенность не привела бы ни к чему хорошему.

— А мисс Доусон делилась своими страхами с кем-нибудь еще? Ну, например, с доктором Карром?

— Нет. По словам мисс Виттейкер, доктора пациентка тоже боялась, думая, что он со мной в заговоре. Эта история послужила почвой для всех тех гадостей, которые стали говорить впоследствии. Может быть, старая леди случайно увидела, что мы с доктором переглядываемся или говорим друг с другом вполголоса, и решила, будто мы что-то замышляем против нее.

— А служанки?

— В то время в доме появились две новых служанки. Скорее всего, больная все равно не стала бы с ними откровенничать, а я, со своей стороны, не считала возможным обсуждать пациентку с ее прислугой.

— Ну конечно, конечно. А почему ушли прежние служанки? Сколько их было? Они что, все разом уволились?

— Расчета попросили две из них, родные сестры. Дело в том, что одна постоянно била посуду. Мисс Виттейкер заранее предупредила девушку, что собирается ее уволить, и та ушла вместе с сестрой.

— А, все понятно! Хозяйке просто надоело смотреть, как осколки фамильного краун-дерби [2] валяются на полу. Тогда это не имеет никакого отношения к… Я было подумал, что это связано с каким-нибудь мелким…

— Они ушли отнюдь не потому, что не поладили с сиделкой, — с улыбкой ответила мисс Филлитер. — Это были очень милые, услужливые девушки, хотя и не слишком сообразительные.

— Понятно. А вы не помните никакого странноватого события, выходящего за рамки обычного, которое могло бы пролить свет на все эти происшествия? Например, визит адвоката, который, насколько я понял, заставил пациентку разволноваться? Это ведь произошло еще при вас?

— Нет, я просто слышала об этом от доктора Kappa. А сам он не знает ни имени юриста, ни цели его визита.

— Жаль, — проронил его светлость. — Как раз на этот персонаж я возлагал большие надежды. Адвокат, который неожиданно появляется с маленьким чемоданчиком в руках, приводит клиентку в смятение, обсуждая с ней какие-то загадочные вопросы, и затем исчезает, оставив записку с настоятельной просьбой послать за ним, если что-нибудь вдруг случится… Все-таки есть здесь какой-то зловещий шарм! Если бы не эта таинственная личность, я, вероятно, отнесся бы к медицинским затруднениям доктора Карра со всем тем почтением, которого они заслуживают. Тот адвокат больше не писал и не приходил?

— Я не знаю. Погодите-ка… Я вспомнила одну вещь. Впоследствии у мисс Доусон разыгралась еще одна истерика подобного рода. Она стала кричать, что «ее хотят раньше времени отправить на тот свет».

— Когда это случилось?

— Недели за две до моего отъезда. По-моему, мисс Виттейкер отнесла ей почту и какие-то бумаги, которые нужно было подписать, и это чем-то расстроило старую леди. Придя с прогулки, я застала ее в ужасном состоянии. Служанки могли бы рассказать об этом больше моего, потому что тогда они как раз вытирали пыль на лестничной клетке рядом со спальней. Услышав крики мисс Доусон, они побежали за мной. Я сама не спрашивала, что случилось. Сиделке не к лицу сплетничать с прислугой за спиной у клиентов. А мисс Виттейкер сказала мне, что ее тетушка получила неприятное сообщение от своего поверенного.

— Похоже, за этим что-то кроется. Вы не помните, как звали служанок?

— О Господи, как же их звали? У них была какая-то смешная фамилия, кажется, Готобед [3] . Да, именно так: Берта и Эвелин Готобед. Я не знаю, где они устроились потом, но думаю, что для вас не составит проблемы это выяснить.

— У меня остался последний вопрос. Прежде чем задать его, я прошу вас на время забыть о всяком христианском всепрощении и о существовании законов, карающих за клевету. Как бы вы охарактеризовали мисс Виттейкер?

— Высокая, красивая, с решительными манерами, — начала мисс Филлитер с видом человека, который стремится отдать другому должное, хотя бы даже против своей воли. — Превосходная медсестра. Ведь до того, как поселиться вместе с тетушкой, она служила в Королевской публичной больнице. Такими, как мисс Виттейкер, медсестер обычно изображают на театральной сцене. Она меня недолюбливала, так же как и я ее. Будет лучше, если я сразу скажу вам об этом, лорд Питер, так что теперь вы заранее знаете, что мои отзывы о мисс Виттейкер, видимо, следует принимать с определенной поправкой. Тем не менее, мы обе могли оценить хорошую работу в своей области и относились друг к другу с уважением.

— За что же ей было не любить вас, мисс Филлитер? Простите, что затрагиваю эту тему, но лично мне трудно представить себе более милое и обаятельное существо, чем вы.

— Я не знаю. — Медсестра, казалось, была немного смущена. — По моему, неприязнь с ее стороны постепенно усиливалась. Вы, может быть, слышали, что говорили в городе, когда я уехала? Ну, что доктор Карр и я… Ох! Все это так отвратительно! А когда я вернулась в больницу, мне пришлось еще выдержать просто ужасный разговор с сестрой-хозяйкой. Наверняка эти сплетни распространяла именно мисс Виттейкер. От кого еще это могло исходить?

— Да, но ведь вы же обручились с доктором Карром, правда? — мягко произнес его светлость. — То есть это, конечно, замечательное событие, но все же…

— Да, но она сказала, что я пренебрегала заботой о пациентке. Это неправда. Такое мне бы никогда и в голову не пришло.

— Ну, разумеется, а вы не допускаете, что ваша помолвка сама по себе была для нее оскорблением? Кстати, мисс Виттейкер с кем-нибудь помолвлена?

— Нет. Вы хотите сказать, что это была ревность? Но я уверена, что доктор Карр никогда, никогда не давал ни малейшего…

— О, прошу вас, — воскликнул лорд Питер, — не надо так раздражаться. Я всегда думаю: как прелестно, в сущности, звучит это слово: р-р-раздра-жаться! — как будто котенок фырчит. Оно такое забавное. Хотя в пользу доктора Карра можно, конечно, сказать очень многое, при всем том он — очень интересный молодой человек. Вас это не наводило ни на какие мысли?

— Я одно время думала об этом, — призналась сестра Филлитер, — но потом, когда мисс Виттейкер причинила доктору Карру столько ужасных неприятностей из-за вскрытия тела, я была вынуждена отказаться от этой мысли.

— Но ведь она не возражала против вскрытия?

— Возражать-то она не возражала. Но вы сами знаете, лорд Питер, что при этом ничто не мешало ей выставить себя невинной страдалицей в глазах соседей и поведать все о своих несчастьях на званом чае в доме викария. Меня там не было, но вы можете спросить любого, кто был. Я знаю, что представляют собой эти чайные вечера.

— Что ж, в этом нет ничего невозможного. Люди вообще склонны прибегать к злословию, когда чувствуют себя задетыми.

— Может быть, вы и правы, — задумчиво сказала сестра Филлитер. — Однако, — внезапно добавила она, — это все же не причина, чтобы убивать ни в чем не повинную старую леди.

— Вы уже второй раз употребили это слово, — мрачно произнес Вимси. — Но нет никаких доказательств, подтверждающих, что это было убийство.

— Я знаю.

— Но, тем не менее, остаетесь при своем мнении?

— Да.

— И вы думаете, что это она?

— Да.

Вимси подошел к окну, на котором стоял горшок с азиатским ландышем, и задумчиво погладил листья цветка. Молчание нарушило появление полной пышногрудой медсестры, которая, ворвавшись в комнату и только после этого постучав, с хихиканьем возвестила:

— Извините, но, по-моему, сегодня вечером вы просто нарасхват. К вам пришел доктор Карр.

Сразу после этого появился и сам доктор. Увидев перед собой Вимси, он буквально лишился дара речи.

— Я же говорил, что мы с вами скоро увидимся, — весело приветствовал его лорд Питер. — Шерлок — мое имя, Холмс — моя натура. Я счастлив вас видеть, доктор Карр. Ваше дело в надежных руках. Кажется, во мне здесь больше никто не нуждается. Пора мне зажужжать, как пчелка, и умчаться прочь.

— Как он сюда попал? — спросил доктор Карр, который явно был не в восторге.

— Разве не ты его прислал? По-моему, он очень милый, — заметила сестра Филлитер.

— Он ненормальный, — заявил доктор Карр.

— Он очень умный, — ответила рыжая медсестра.

Глава V

БОЛТОВНЯ

И водопады вечной болтовни.

Батлер   «Худибрас».

— Так значит, вы думаете перебраться в Лихэмптон, — воскликнула мисс Маргэтройд. — Это просто чудесно! Надеюсь, вы вольетесь в наш приход. К сожалению, по будням члены нашей общины не слишком усердно посещают богослужения — в людях теперь столько равнодушия, и кругом вдобавок развелось полно протестантизма. Ах! Я спустила петлю. Какая досада! Наверное, это маленькое происшествие было послано мне в предостережение, чтобы я не думала о протестантах с душевным ожесточением. Ну, все в порядке — я ее поймала. Вы намерены снять дом?

— Я еще не решила окончательно, — произнесла мисс Климпсон. — Арендная плата сейчас очень высока, но боюсь, что купить дом мне едва ли по средствам. К этому нужно подойти очень тщательно и рассмотреть вопрос со всех сторон. Конечно, я предпочла бы именно ваш приход. Мне также хотелось бы найти дом поближе к церкви. Может быть, викарий сможет подсказать, нет ли в округе чего-нибудь подходящего.

— О да, он наверняка вам что-нибудь посоветует. Здесь такой приятный, обжитой район! Я уверена, вам тут понравится. Дайте-ка мне подумать… По-моему, миссис Тредгоулд говорила, что вы остановились на Нельсон-авеню?

— Да, у миссис Бадж на Фейрвью.

— Я уверена, вам будет у нее удобно. Она очень милая женщина, только, к сожалению, болтает без умолку. Неужели миссис Бадж ничего не смогла вам подсказать насчет поисков дома? Я уверена, она-то уж непременно в курсе всех новостей.

— О да, — ответила мисс Климпсон, бросаясь в битву с быстротой и решительностью, которые сделали бы честь даже Наполеону, — миссис Бадж что-то говорила про дом на Веллингтон-авеню, который хозяева якобы давно не прочь сдать.

— Веллингтон-авеню? Просто удивительно! Мне казалось, что я там почти всех знаю. Может быть, это Парфитты наконец действительно решили переехать? Они уже семь лет ведут об этом разговоры, так что у меня сложилось впечатление, что все это только слова. Миссис Писгуд, вы слышали? Мисс Климпсон говорит, что Парфитты действительно съезжают из своего старого дома!

— Ну, кто бы мог подумать, — удивленно воскликнула миссис Писгуд, поднимая от незамысловатого рукоделия свои несколько лягушачьи глаза навыкате и переводя их на мисс Климпсон с таким видом, как будто это не глаза, а театральный бинокль. — Вот уж действительно новость! Вероятно, они решились на это из-за брата, который гостил у них на прошлой неделе. Может быть, он собирается жить с ними постоянно. Наверное, это и заставило Парфиттов принять решение: ведь им непременно понадобится еще одна спальня, когда девочки приедут домой из школы. Чрезвычайно разумный шаг! Насколько я знаю, этот их родственник — человек весьма обеспеченный, так что за детей можно только порадоваться. Интересно узнать, куда они переселяются? Лично я склонна предположить, что это будет один из новых домов по Винчестер-роуд, хотя тогда им, конечно, придется купить автомобиль. Может быть, брат Парфиттов хочет купить его в любом случае? Скорее всего, он приобретет машину сам, а пользоваться ею будет вся семья.

— По-моему, фамилия была не Парфитт, — торопливо перебила ее мисс Климпсон. — Я в этом совершенно уверена. Это была мисс какая-то… мне кажется, миссис Бадж упомянула некую мисс Виттейкер.

— Мисс Виттейкер? — хором воскликнули обе леди. — О, нет! Не может быть!

— Если бы мисс Виттейкер решила сдать свой дом, она наверняка сказала бы об этом мне, — уверяла мисс Маргэтройд. — Мы ведь с ней так дружим! По-моему, миссис Бадж явно пребывает в заблуждении. Какие удивительные истории можно придумать буквально из ничего!

— Я бы не стала заходить так далеко, — назидательно произнесла миссис Писгуд. — Может быть, во всем этом есть доля истины. Я помню, что милая мисс Виттейкер что-то говорила мне о своем желании заняться разведением кур. Я могу предположить, что она пока посвятила в свой план лишь немногих; но ведь мы с ней в таких доверительных отношениях. Так что будьте уверены, именно это она и собирается сделать.

— В общем-то, миссис Бадж не сказала прямо, что мисс Виттейкер переезжает, — вставила мисс Климпсон. — Насколько я помню, она говорила, что после смерти своей родственницы мисс Виттейкер осталась совсем одна, так что ей, возможно, неуютно в этом доме.

— А! Это совершенно в духе миссис Бадж, — зловеще подтвердила миссис Писгуд, кивая головой. — Она замечательная женщина, только порой, к несчастью, берется за дело не с того конца. Мне и самой приходили в голову такие мысли. Как раз на днях я спросила бедную Мэри Виттейкер: «Наверное, после кончины тетушки вы чувствуете себя в этом доме одиноко?» На мой взгляд, будет просто прекрасно, если мисс Виттейкер переедет или с ней будет жить еще кто-нибудь. «Вы там все одна да одна; такая жизнь не подходит для молодой женщины», — так я ей сказала. Я вообще сторонница откровенности, мисс Климпсон.

— Я тоже, миссис Писгуд, — немедленно подхватила мисс Климпсон, — именно это я и высказала миссис Бадж. Я ее спросила: «Насколько я понимаю, со смертью старой леди было связано что-то не вполне обычное?», потому что миссис Бадж упоминала о каких-то особых обстоятельствах, сопровождавших это событие. Знаете, мне бы не хотелось жить в доме, который пользуется некой печальной известностью; я бы себя там чувствовала весьма неуютно. — Нет сомнения, что, произнося эту тираду, мисс Климпсон говорила совершенно искренне.

— Да нет, ничего подобного! — вскричала мисс Маргэтройд с такой энергией, что миссис Писгуд, которая как раз собралась отвечать и уже сделала многозначительно-загадочное лицо, полностью утратила инициативу и была оттеснена на задний план. — Более бессовестный навет невозможно придумать! Бедняжка умерла своей смертью, совершенно естественным путем, избавившись наконец от страданий, которые в последнее время, насколько я знаю, были просто ужасны. А всю эту скандальную историю раздул на пустом месте молодой доктор Карр (лично мне он никогда не нравился), с единственной целью — поднять свой престиж. Можно подумать, какому-то доктору дано решать, когда именно Господу Богу следует призвать к себе несчастную страдалицу. Ах, мисс Климпсон, до чего же велики гордость и тщеславие человека! Они заставляют нас бросить тень подозрения на невинных, просто из-за того, что самолюбие не позволяет нам отказаться от предвзятого мнения. Бедная мисс Виттейкер! Ужасное время она тогда пережила. В конце концов было доказано с абсолютной точностью, что вся эта история не имеет ничего общего с действительностью. Надеюсь, молодому человеку стало стыдно.

— На этот счет могут быть два мнения, мисс Маргэтройд, — заявила миссис Писгуд. — Я говорю то, что думаю, мисс Климпсон. Так вот, по моему мнению, этот случай нужно было расследовать. Я стараюсь не отставать от времени, и мне кажется, что доктор Карр — очень способный молодой человек, хотя, конечно, он совсем не похож на старомодного семейного доктора, какие нравятся пожилым людям. Очень жаль, что сестру Филлитер отослали обратно в больницу. От пресловутой Форбс была одна головная боль и никакой пользы, по грубоватому выражению моего брата. Она плохо знала свое дело, это однозначно.

— Сестра Форбс — очаровательная женщина, — огрызнулась мисс Маргэтройд, которая оскорбленно покраснела из-за того, что ее назвали «пожилой».

— Вполне допускаю, — парировала миссис Писгуд, — но вы же не можете отрицать тот факт, что она и себя-то однажды чуть не отравила, приняв девять гран хлористой ртути вместо положенных трех? Сестра Форбс сама мне об этом рассказывала. Ту ошибку, которую Форбс допустила в одном случае, она могла повторить и в другом.

— Но мисс Доусон не давали никаких препаратов, — возразила мисс Маргэтройд, — к тому же мысли сестры Форбс были по крайней мере заняты больной, а не флиртом с доктором. Я всегда считала, что доктор Карр затаил на нее злость за то, что она заняла место его юной пассии. Мне кажется, ему ничто не могло доставить большей радости, чем досадить сестре Форбс.

— Неужели вы хотите сказать, — удивленно заметила мисс Климпсон, — что он отказался подписать свидетельство о смерти и вообще поднял столько шума только ради того, чтобы досадить медсестре? Наверняка ни один доктор не решился бы на такое.

— Конечно, — поддержала ее миссис Писгуд, — если у человека есть хоть капля разума, ему такое и в голову не придет.

— Благодарю вас, миссис Писгуд, — воскликнула мисс Маргэтройд, — чрезвычайно вас благодарю. Я уверена…

— Я говорю то, что думаю, — отрезала миссис Писгуд.

— В таком случае я рада, что мне не приходят в голову такие злые мысли, исполненные осуждения, — заявила мисс Маргэтройд.

— Я не заметила, чтобы ваши собственные высказывания отличались особой кротостью, — парировала миссис Писгуд.

К счастью, в этот миг мисс Маргэтройд, разволновавшись, сделала неверное движение спицей и спустила двадцать девять петель зараз. Жена викария, почувствовав, что между дамами разгорелась перепалка, поспешила к ним с тарелкой ячменных лепешек и отвлекла на себя внимание спорящих. Верная своей жизненной миссии, мисс Климпсон немедленно втянула и ее в дискуссию о доме на Веллингтон-авеню.

— Нет, здесь я решительно не в курсе, — сказала миссис Тредгоулд, — но вам, наверное, поможет Мэри Виттейкер. Она только что приехала. Пойдемте в наш уголок, я вас с ней познакомлю, и вы сможете чудесно поболтать. Вы наверняка ужасно понравитесь друг другу. Мисс Виттейкер так активно участвует в наших трудовых акциях в помощь беднякам! Кстати, миссис Писгуд, мой муж очень хотел побеседовать с вами насчет вечеринки для певчих из церковного хора. Сейчас он как раз обсуждает этот вопрос с миссис Финдлейтер. Не могли бы вы присоединиться к ним и высказать свои мысли по этому поводу? Мой муж так ценит ваше мнение!

Таким образом, добрейшая миссис Тредгоулд тактично разъединила участниц ссоры, и, сдав миссис Писгуд под крыло церкви, взяла на буксир мисс Климпсон и потащила ее к креслу, стоявшему рядом с чайным столиком.

— Дорогая мисс Виттейкер, я хочу познакомить вас с мисс Климпсон. Вы с ней соседи: она живет совсем рядом с вами, на Нельсон-авеню, и я надеюсь, что мы убедим ее поселиться в нашем городе.

— Это было бы замечательно, — ответила мисс Виттейкер.

Поначалу мисс Климпсон показалось, что здесь, за чайным столиком среди прихожанок общины Св. Онезимуса, Мэри Виттейкер решительно не на своем месте. У девушки были красивые, энергичные черты лица; от нее исходило ощущение спокойной властности. Мисс Виттейкер явно относилась к типу женщин, которые прекрасно чувствуют себя где-нибудь в офисах лондонского Сити. У нее были приятные, сдержанные манеры. Она была превосходно одета, и хотя в ее костюме не было ничего мужеподобного, он отличался строгой, холодной элегантностью, полностью нейтрализующей любые нескромные мысли, на которые могла навести красивая фигура девушки. Мисс Климпсон, с ее долгим, невеселым опытом, приобретенным за годы скитаний по дешевым пансионам и меблированным комнатам, была настоящим экспертом в области не сложившихся женских судеб. Поэтому она немедленно отказалась от теории, которая уже сформировалась у нее в общих чертах. Нет, мисс Виттейкер явно не была страстной натурой, которая, тяготясь вынужденным общением со старой больной родственницей, стремилась поскорее освободиться от нее в надежде устроить свою личную жизнь, пока не прошла молодость. Женщин такого склада мисс Климпсон могла безошибочно опознать с одного взгляда, уже по той интонации, с которой они произносили: «Как поживаете?» при первом знакомстве. И все-таки сейчас, когда она взглянула в светлые, ясные глаза Мэри Виттейкер, которые смотрели на нее из-под красиво очерченных бровей, мисс Климпсон охватило неожиданное чувство узнавания. Она определенно встречала раньше этот взгляд, но когда и где — оставалось неясным. Щебеча о том, как она приехала в Лихэмптон, как ее представили викарию, как ей нравятся здешний воздух и песчаная почва, мисс Климпсон мучительно напрягала ум в поисках разгадки. Но память упорно отказывалась ей служить. «Ночью я все вспомню, — уверенно сказала себе мисс Климпсон, — а заводить разговор насчет дома пока не стоит: при первом знакомстве подобная предприимчивость неуместна».

Однако злой рок не замедлил помешать осуществлению благоразумных намерений мисс Климпсон и чуть было одним махом не погубил все плоды ее дипломатических усилий.

Мстительные Эриннии явились на этот раз в лице мисс Финдлейтер — младшей из сестер, у которой эмоции все время били фонтаном. Держа в руках недошитые пеленки, она с шумом поспешила к чайному столику и бухнулась на диван рядом с креслом мисс Виттейкер.

— Мэри, дорогая! Почему ты мне не сказала? Как это неожиданно! Значит, твои планы заняться птицеводством уже претворяются в жизнь? У меня и в мыслях не было, что дело зашло так далеко. Как ты могла допустить, чтобы я услышала об этом от других! Ведь ты обещала мне первой обо всем рассказать!

— Но я и сама ничего об этом не знаю, — спокойно ответила мисс Виттейкер. — Кто сообщил тебе эту удивительную новость?

— Миссис Писруд сказала, что она слышала это от… — тут мисс Финдлейтер оказалась в затруднительном положении. Она еще не была представлена мисс Климпсон и не знала, как называть последнюю в ее присутствии. «Эта леди»? Но так обычно говорят продавщицы. «Мисс Климпсон» тоже исключалось, потому что официально предполагалось, что мисс Финдлейтер еще не знает этого имени. А сказать «новая пансионерка миссис Бадж» в данных обстоятельствах было явно невозможно. Мисс Финдлейтер на минуту заколебалась, обратилась к самой мисс Климпсон, как бы ища у нее поддержки:

— О, это наша новая помощница! Вы позволите мне представиться самой? Я терпеть не могу формальностей, а вы? В общем-то, если человек участвует в трудовой благотворительной акции под патронажем викария, это уже само по себе может служить рекомендацией, не правда ли? Вы, я полагаю, мисс Климпсон? Очень рада с вами познакомиться! Мэри, это правда или нет — ну, что ты решила сдать мисс Климпсон свой дом, а сама переехать в Олфорд, на ферму, разводить кур?

— Насколько мне известно, нет. Мы с мисс Климпсон сегодня вообще впервые встретились. — Тон, которым были сказаны эти слова, наводил на мысль, что будь на то воля мисс Виттейкер, эта первая встреча стала бы и последней.

—Ах, дорогая! — вскричала младшая мисс Финдлейтер (надо отметить, что эта коротко стриженная, светловолосая девица отличалась поистине жеребячьей игривостью). — Кажется, я ляпнула что-то совсем некстати. Но миссис Писгуд именно так и сказала — что якобы все уже решено. — И мисс Финдлейтер снова повернулась к мисс Климпсон, как бы прося ее подтвердить правильность своих слов.

— Это совсем не так! — вскричала старая леди. — Что теперь подумает обо мне, мисс Виттейкер? Совершенно исключено, чтобы я могла сказать такую невозможную вещь. Я только однажды упомянула — совершенно случайно — что ищу, вернее сказать, хотела бы начать поиски дома, который можно снять поближе к церкви — чтобы удобнее было ходить к заутрене. И тут кто-то, я даже не помню, кто, высказал предположение (предположение, и не более того), что вы могли бы — конечно, не сейчас, но когда-нибудь, в перспективе — изъявить желание переехать из этого дома. Уверяю вас, это все.

Произнося эту оправдательную речь, мисс Климпсон не могла не погрешить против истины и даже отчасти впала в грех лицемерия; но она успокоила свою совесть, воспользовавшись несколько иезуитским доводом, что на нее возложена слишком большая ответственность.

— Мисс Маргэтройд, — добавила она, — тут же меня поправила. Она объяснила, что вы и не думать об этом не думали, а если бы и решили это сделать, то прежде всего рассказали бы обо всем ей.

Мисс Виттейкер рассмеялась.

— Но это неправда, — произнесла она, — прежде всего я рассказала бы об этом своему агенту по недвижимости. Да, у меня действительно была такая идея, но я еще не предпринимала никаких конкретных шагов.

— Так значит, ты думаешь об этом всерьез? — воскликнула мисс Финдлейтер. — Как бы мне хотелось, чтобы это оказалось правдой! Если ты и правда заведешь ферму, я попрошу тебя взять меня на работу. Меня уже просто тошнит от этого дурацкого тенниса и прочей чепухи, я хочу жить в первозданной простоте, поближе к земле. Вы читали Шейлу Кэй-Смит?

Мисс Климпсон призналась, что не читала, но что зато она очень любит романы Томаса Гарди.

— Это просто невыносимо — жить в таком маленьком городишке, как наш, — продолжала мисс Финдлейтер, — где полно герани и мелких сплетен. Вы даже не представляете, мисс Климпсон, сколько сплетен ходит в Лихэмптоне. Тебя, Мэри, они, наверное, тоже несколько вывели из себя, мягко говоря, — я имею в виду историю с этим надоедливым доктором Карром. Я не удивляюсь, что тебе хочется сбежать из этого дома. Вероятно, было бы глупо надеяться, что тебе в нем когда-нибудь будет хорошо.

— А почему, собственно, нет? — небрежно бросила мисс Виттейкер. Может быть, даже слишком небрежно. Мисс Климпсон вздрогнула: это было именно то выражение глаз и та интонация, с которыми Богом и людьми забытая старая дева заявляет, что «она не нуждается в этих глупых мужчинах».

— Ну, я не знаю, — задумалась мисс Финдлейтер, — просто мне всегда казалось, что, наверное, грустно жить там, где кто-то умер. Милая мисс Доусон… хотя, конечно, смерть была для нее избавлением…

Мисс Климпсон заметила про себя, что мисс Виттейкер явно стремилась отвлечь внимание собеседниц. Пожилая леди подумала об атмосфере подозрительности, окружавшей смерть мисс Доусон, но не рискнула развивать эту тему

— Найдется очень мало домов, в которых еще никто не умирал, — заметила мисс Виттейкер. — Честное слово, я не могу разобраться, почему людей это так беспокоит. По-моему, дело здесь просто в непонимании. Ведь нас совершенно не волнует кончина людей, которых мы не знали сами. Еще меньше нас волнуют эпидемии и несчастные случаи, которые происходят где-то далеко. Кстати, мисс Климпсон, как вы думаете, чем кончатся эти китайские события? По-моему, они никого здесь не волнуют. Вот если бы подобные большевистские выступления произошли где-нибудь в Гайд-Парке, сколько бы тогда поднялось шума!

Мисс Климпсон дала на это какой-то приличествующий случаю ответ. Ночью она написала лорду Питеру: «Мисс Виттейкер пригласила меня на чай. По ее словам, хотя ее очень привлекает активный образ жизни на лоне природы в сочетании с каким-нибудь полезным занятием, она глубоко привязана к дому на Веллингтон-авеню, и просто не в силах его оставить. По-моему, ей очень хочется произвести на меня такое впечатление. Уместно ли здесь выразиться, что, пожалуй, «леди слишком настойчиво говорит «нет»? Принц Датский добавил бы на моем месте: «Пусть дрожит наглая кляча», если конечно, такое выражение можно отнести к даме. Как велик Шекспир! У него всегда найдется подходящая фраза для любой ситуации!»

Глава VI

СТРАШНАЯ НАХОДКА

Не умирает кровь, хотя порою спит.

Чэпмен  «Слезы вдовы».

— Знаешь, Вимси, мне кажется, ты просто попал пальцем в небо, — возразил мистер Паркер. — По-моему, у нас нет ни малейших оснований считать, что за смертью старушки Доусон стоит что-то экстраординарное. Тут просто не за что ухватиться, исключая мнение самодовольного молодого доктора и всякие идиотские слухи.

— У тебя бюрократический склад ума, Чарльз, — ответил ему друг. — Эта канцелярская страсть к уликам постепенно иссушает твой блистательный интеллект и подавляет инстинкты. Ты слишком цивилизован, в этом твоя беда. Я по сравнению с тобой — просто дитя природы. Я просто знаю, что в этой истории что-то не так.

— Откуда ты это знаешь?

— Откуда? Оттуда же, откуда я узнал, что с лафитом, который этот садист Петтигрю-Робинсон на днях испытал на моем желудке, тоже не все ладно. По скверному привкусу!

— К дьяволу привкус. На теле не обнаружили никаких признаков насилия или отравления. Никто не был заинтересован в том, чтобы старушка отправилась на тот свет. И у нас нет ни малейшей возможности доказать чью-либо вину.

Лорд Питер выбрал сигару в ящике и закурил ее с подлинно артистическим изяществом.

— Слушай, — произнес он, — хочешь пари? Я ставлю десять против одного, что Агату Доусон убили, двадцать против одного — что это сделала Мэри Виттейкер, и пятьдесят против одного — что я уличу преступницу в течение года. Ну что, идет?

Паркер рассмеялся.

— Я бедный человек, Ваше Величество, — сказал он, стараясь выиграть время.

— Ах, вот оно что, — торжествующе заявил лорд Питер. — Ты сам не уверен в том, что говоришь. Иначе бы ты сказал: «Твои деньги, старина, тебе и решать», и немедленно заключил бы со мной пари, окрыленный стопроцентной уверенностью в своей правоте.

— Я слишком много повидал и знаю: стопроцентной уверенности не может быть ни в чем, — парировал детектив, — но на пари я согласен. — И предусмотрительно добавил: — В пересчете на полукроны.

— Если бы ты предложил хотя бы монеты по двадцать пять фунтов, — воскликнул лорд Питер, — я бы еще принял во внимание твою пресловутую бедность и пощадил бы тебя, но такая мелочь тебя уж точно не разорит. Итак, я собираюсь доказать правильность своего утверждения.

— А какие шаги ты намерен для этого предпринять? — саркастически полюбопытствовал Паркер. — Надеешься получить разрешение на эксгумацию и проверить наличие в теле яда, плюнув на результаты предыдущего анализа? Или хочешь похитить мисс Виттейкер и допросить ее с применением пыток на французский манер?

— Ну, зачем же. Ведь я современный человек. Нет, я прибегну к новейшим психологическим методам. Как и те люди, о которых говорится в псалмах, я только расставляю силки и заставляю преступника самого признать свою вину.

— Ну, давай! Ты ведь у нас энтузиаст, правда? — насмешливо воскликнул Паркер.

— Да, правда. Всем давно известен простой психологический факт, что после совершения злодеяния преступники обычно не могут успокоиться на достигнутом. Они…

— Возвращаются на место преступления?

— Не перебивай, черт тебя побери. Они предпринимают ненужные меры для того, чтобы замести следы, которых не оставляли, и это последовательно навлекает на их головы Подозрение, Расследование, Доказательство вины, Приговор и Виселицу. Признанные авторитеты в области права… Прошу тебя, не швыряй так святого Августина — это ценное издание! В общем, не желая метать бисер своего красноречия перед свиньями, я намерен опубликовать во всех утренних газетах вот это объявление. Полагаю, мисс Виттейкер наверняка потребляет какую-то продукцию блистательной эпохи журналистики, в которую мы живем. Таким образом, мы убьем двух зайцев одним выстрелом.

— Ты, видимо, хотел сказать, что мы за ними погонимся, — проворчал Паркер. — Давай свое объявление.

«БЕРТУ И ЭВЕЛИН ГОТОБЕД, ранее служивших у мисс Агаты Доусон, в ее городской усадьбе «Лесок», Веллингтон-авеню, Лихэмптон, просят связаться с мистером Дж. Марблзом, адвокатом, в Стэпл-инн, если они желают УСЛЫШАТЬ НЕЧТО ВЕСЬМА ПОЛЕЗНОЕ ДЛЯ СЕБЯ».

— Неплохо, правда? — спросил Вимси. — Все рассчитано на то, чтобы вызвать подозрение самым невинным способом. Готов держать пари: Мэри Виттейкер на это клюнет.

— Каким же образом?

— Я не знаю. Именно это и интересно. Надеюсь, с беднягой Марблзом не случится ничего неприятного. Он представляет собой безупречный тип поверенного в семейных делах. Правда, человек его профессии должен быть готов к тому, что придется идти на риск.

— О Господи, что за вздор! — простонал Паркер. — Но я согласен: если мы хотим побольше разузнать о семействе мисс Доусон, связаться с этими девушками будет очень кстати. Слуги всегда что-нибудь да знают.

— Дело не только в этом. Ты же помнишь: сестра Филлитер сказала, что девушек уволили незадолго до того, как ей пришлось вернуться в Лондон. Так вот, учитывая странные обстоятельства, связанные с увольнением самой мисс Филлитер (включая нежелание мисс Доусон принимать пищу из ее рук, которое почему-то никак не отразилось на поведении пациентки по отношению к медсестре), неплохо бы поразмыслить над тем, что девушек под каким-то предлогом выставили из дома спустя три недели после истерики, случившейся с мисс Доусон. Похоже, что таким образом одна особа старалась убрать с дороги всех, кто мог что-нибудь рассказать об этом интереснейшем происшествии.

— Да, но у мисс Виттейкер были вполне весомые причины избавиться от этих девушек.

— Битая посуда? Да, в наше время нелегко найти хороших слуг. Хозяйки дома теперь относятся к этому гораздо более беззаботно, чем в добрые, старые времена. Но вернемся к истерике мисс Доусон. Почему мисс Виттейкер, собираясь завести со старушкой щекотливый разговор и дать ей на подпись какую-то загадочную бумагу, выбрала для этого именно тот момент, когда умная, проницательная сестра Филлитер отправилась на прогулку? Если было заранее известно, что эта беседа может излишне взволновать мисс Доусон, ее племяннице было, наоборот, выгодно иметь под рукой сиделку, которая могла бы успокоить старую леди.

— Но ведь мисс Виттейкер и сама — отличная медсестра. Она была уверена, что сама сделает все необходимое, чтобы успокоить тетушку.

— Я уверен, она действительно чрезвычайно способная женщина, — с ударением на слове «способная» произнес Вимси.

— Ну, конечно. Ты относишься к ней с предубеждением. Но объявление все равно стоит опубликовать. Вреда от этого не будет.

Протянув руку к звонку, лорд Питер вдруг остановился. Нижняя челюсть у него слегка отвисла, что придавало длинному, узкому лицу Вимси несколько глуповатое и неуверенное выражение, напоминавшее персонажей книг мистера П.Г. Вудхауса.

— А тебе не кажется… — начал он. — Да нет, вздор. — И лорд Питер нажал на кнопку звонка. — Как ты верно заметил, вреда от этого не будет. Бантер, позаботьтесь о том, чтобы этот текст ежедневно публиковался в разделе личных объявлений во всех газетах, перечисленных в составленном мной списке, пока я сам не сообщу вам, что необходимость в этом отпала.

В первый раз объявление появилось во вторник утром. За неделю не произошло ничего, заслуживающего внимания, исключая письмо от мисс Климпсон, которая с глубоким прискорбием сообщила, что младшая мисс Финдлейтер наконец преуспела в своих попытках подвигнуть мисс Виттейкер на решительные шаги по приобретению фермы. Обе молодые леди отправились посмотреть ферму, объявление о которой они прочитали в журнале «Новости птицеводства». Они собирались провести в деревне несколько недель. Мисс Климпсон высказывала опасение, что ей едва ли удастся собрать в это время достаточно важную информацию, чтобы оправдать более чем значительное жалованье, которое она получает от лорда Питера. Правда, мисс Климпсон успела подружиться с мисс Финдлейтер, которая пообещала рассказать ей обо всем, что они будут делать. Лорд Питер написал мисс Климпсон ответ, в котором постарался ее успокоить.

В следующий вторник мистер Паркер как раз был погружен в дискуссию со своей домработницей, которую отличала досадная привычка подогревать ему на завтрак копченую рыбу, доводя ее до состояния сильно замаринованной мочалки, когда в квартире сердито и агрессивно зазвонил телефон.

— Это ты, Чарльз? — произнес голос лорда Питера. — Марблз получил письмо насчет той девушки, Берты Готобед. В прошлый четверг она ушла из своей квартиры и больше не появлялась. Ее квартирная хозяйка, которая тоже прочитала объявление, страшно разволновалась и пришла к нам, желая рассказать все, что ей известно. Ты не мог бы зайти в Стэпл-инн в одиннадцать часов?

— Вряд ли, — с некоторым раздражением сказал Паркер. — Мне все-таки надо иногда появляться на работе. Уверен, ты и сам прекрасно справишься.

— О, да! — в голосе Вимси прозвучали брюзгливые интонации. — Но я рассчитывал, что ты разделишь со мной удовольствие. Какая черная неблагодарность с твоей стороны! Ты не проявляешь ни малейшего интереса к этому делу.

— Ну, знаешь, я просто не очень верю в твою теорию. Ты все-таки выбирай выражения! Но уж запугивать девушку ты будешь сам. Я подумаю, смогу ли я что-либо сделать. В одиннадцать? Хорошо.

«Клак!» — ответил телефон.

— Повесил трубку, — с горечью сказал Паркер. — Берта Готобед. Гм! Я готов был поклясться…

Паркер потянулся через стол за номером «Дейли Мелл», который был прислонен к вазочке с конфитюром. Сжав губы, инспектор прочел заметку, кричащий заголовок над которой привлек его взгляд еще до того, как он отвлекся на обсуждение копченой рыбы.

«В ЭППИНГ-ФОРЕСТ ОБНАРУЖЕН

ТРУП ОФИЦИАНТКИ

В СУМОЧКЕ УБИТОЙ

ЛЕЖАЛА БАНКНОТА В 5 ФУНТОВ»

Паркер подошел к аппарату и назвал телефонистке номер Вимси. Трубку поднял слуга.

— Его светлость принимает ванну, сэр. Вас с ним соединить?

— Да, пожалуйста, — ответил Паркер.

В трубке снова послышалось какое-то кудахтанье. Через несколько секунд инспектор услышал слабый голос Вимси:

— Алло!

— Квартирная хозяйка не сказала, работала ли Берта Готобед где-нибудь?

— Да, она служила официанткой в Корнер-хаус. Откуда вдруг такой интерес? Когда я звонил тебе, лежа в постели, ты меня отшил. А теперь, когда я лежу в ванне, ты сам докучаешь мне звонками. Все это напоминает мне какую-то глупую песенку из мюзик-холла: «Ну почему, почему?..»

— Ты читал сегодня газеты?

— Нет. Эту чепуху я обычно откладываю до завтрака. А в чем дело? Наши войска двинулись на Шанхай? Или подоходный налог уменьшили на шесть пенсов?

— Заткнись, идиот, это очень серьезно. Ты опоздал.

— Куда опоздал?

— В Эппинг-Форест сегодня утром обнаружен труп Берты Готобед.

— Боже мой! Она мертва? Но как? Отчего?

— Понятия не имею. Наверное, яд. Или сердечный приступ. Ни следов насилия, ни признаков ограбления. Никаких улик. Сейчас я еду в Скотланд-ярд и там займусь этим вплотную.

— Прости меня, Господи! Знаешь, Чарльз, у меня ведь появилось какое-то страшное предчувствие на этот счет, когда ты сказал, что от объявления все равно не будет вреда. Она мертва. Бедная девушка! Чарльз, я чувствую себя убийцей. Черт, я к тому же весь мокрый. Это порождает такое чувство беспомощности! Знаешь, давай сделаем так: ты сейчас поедешь в Скотланд-ярд, расскажешь им все, что ты знаешь, а я отыщу тебя прямо там, глазом моргнуть не успеешь. Как бы то ни было, это снимает все твои сомнения.

— Но послушай, может быть, это совсем не то, что ты думаешь. Не исключено, что смерть девушки никак не связана с твоим объявлением.

— Не исключено, что свиньи умеют летать. Где твой здравый смысл? Ой, Чарльз! А про ее сестру там ничего не было сказано?

— Да, на теле покойной обнаружили письмо от сестры; по этому письму полиция смогла идентифицировать убитую. Сестра ее месяц назад вышла замуж и уехала в Канаду.

— Это и спасло ей жизнь. Если она вернется в Англию, то окажется в страшной опасности. Мы должны перехватить ее первыми и предупредить. А заодно узнать, что именно ей известно. Ну, пока. Мне просто необходимо наконец одеться. А, черт!

«Щелк!» — В трубке опять наступила мертвая тишина, и мистер Паркер, без всякого сожаления махнув рукой на копченую рыбу, в волнении выскочил из дома и помчался по Лэмбз-Кондуит-стрит, чтобы сесть на трамвай до Вестминстера.

Директор Скотланд-ярда, сэр Эндрю Маккензи, был старым другом лорда Питера. Сэр Эндрю любезно принял этого молодого человека, который был сегодня крайне взволнован. Маккензи выслушал его историю, имевшую некоторое отношение к убийству. В истории этой шла речь о раке, завещаниях, таинственных адвокатах и объявлении, помещенном в колонке, через которую люди пытаются найти пропавших родственников.

— Любопытное стечение обстоятельств, — снисходительно произнес Маккензи. — Я понимаю ваши чувства по этому поводу. Однако успокойтесь: вам не в чем себя винить. Я уже получил заключение полицейского врача, и, по его мнению, смерть наступила абсолютно естественным путем. На теле нет никаких следов насилия. Конечно, нужно еще провести экспертизу, но я не думаю, что у нас есть хоть малейшие причины подозревать, что это убийство.

— Но что девушка делала в Эппинг-Форест?

Сэр Эндрю спокойно пожал плечами.

— Конечно, это следует выяснить. Но вы же знаете, молодые люди иногда любят побродить в таких местах. У девушки был жених, он служит где-то на железной дороге, если я не ошибаюсь. Коллинз сейчас поехал с ним побеседовать. А может, с девушкой был какой-то другой молодой человек.

— Но если бы смерть была естественной, никто не бросил бы девушку одну в лесу, видя, что ей дурно, что она умирает.

— Вы бы, конечно, не оставили. Но представьте: может, они там резвились, ну, знаете, затеяли что-то вроде игры в лошадки, и тут вдруг девушка упала замертво, как это бывает во время сердечных приступов. Ее спутник запросто мог перепугаться и удрать. Такое нередко случается.

Было видно, что лорда Питера это не убедило.

— Сколько времени прошло с момента смерти?

— Дней пять-шесть. Так думает наш специалист. Ее и нашли-то совершенно случайно. В эту часть леса мало кто забредает. В этот раз там прогуливалась компания молодых людей с двумя терьерами. Одна из собак и привела их к телу.

— Труп находился на открытом пространстве?

— Не совсем. Тело лежало в кустах. Как раз в таких местах резвые молодые парочки любят поиграть в прятки.

— Убийцы тоже любят играть в таких местах: они прячут, полиция ищет, — откликнулся Вимси.

— Ну хорошо, будь по-вашему, — с улыбкой сказал сэр Эндрю. — Но если это было убийство, то преступники, вероятно, прибегли к яду: как я уже «казал, на теле не было ни повреждений, ни следов борьбы. Я ознакомлю вас с результатами вскрытия. Мне бы хотелось, чтобы вы тем временем съездили туда сами вместе с инспектором Паркером. Там у вас будут самые благоприятные условия для расследования. Если что-нибудь обнаружите, дайте мне знать.

Вимси поблагодарил сэра Эндрю, зашел в соседний офис за Паркером и стремительно потащил инспектора по коридору.

— Не нравится мне это, — заявил лорд Питер. — Конечно, приятно знать, что наши первые шаги в области психологии столь быстро принесли реальный результат, но, видит Бог, я бы искренне желал, чтобы этот результат был не столь убедительным. Сейчас нам лучше побыстрее отправиться в Эппинг-Форест. Квартирную хозяйку навестим потом. Кстати, у меня новая машина. Думаю, она тебе понравится.

Бросив взгляд на этого длинного, узкого, элегантного механического монстра, выкрашенного в черный цвет, с двумя выхлопными трубами из блестящей меди, Паркер сразу понял, что если они хотят без помех добраться сегодня до Эппинг-Форест, следует напустить на себя как можно более официальный вид и демонстрировать свои полицейские полномочия каждому человеку в синей униформе, который попадется у них на пути.

— Это новый «даймлер-66», — пояснил лорд Питер, ловко объезжая грузовик, казалось, даже не глядя на дорогу. — Обтекаемая форма… Изготовлен на заказ… полезный… технические новинки… Никаких споров… Я ненавижу споры… Как Эдмунд Спарклер… Молю Бога, чтобы там не было никаких споров… Крошка Доррит… Помнишь… Назовем ее миссис Мердль… и по этой причине… посмотрим, что мы еще можем сделать.

Обещание было выполнено прежде, чем они прибыли на место, где полиция обнаружила тело. Их появление произвело настоящую сенсацию среди небольшого скопления людей, которых привлекли туда служебные обязанности или любопытство. На лорда Питера немедленно набросились четверо репортеров и ареопаг газетных фотографов. Появление Вимси возбудило у них надежду, что из загадочного убийства удастся сделать сенсацию колонки на три. К вящей досаде Паркера, его самого сфотографировали именно тогда, когда он выбирался из недр «миссис Мердль», что, по мнению детектива, никак не могло пойти на пользу его репутации. Любезно придя на помощь инспектору, старший офицер Уолмисли сделал замечание зевакам и провел Паркера к месту трагедии.

Тело уже отвезли в морг, но по углублению, оставшемуся в сырой почве, было вполне понятно, где лежал труп. Взглянув на этот отпечаток, лорд Питер тяжело вздохнул.

— Черт бы побрал эту скверную, теплую весну, — сказал он в сердцах. — Апрельские ливни, солнце и вода — хуже не придумаешь. Тело сильно разложилось, офицер?

— Пожалуй, да, милорд, особенно открытые участки. Но никаких сомнений относительно идентификации личности убитой у нас не возникло.

— Я так и предполагал. Как она лежала?

— На спине, в спокойной, естественной позе. Одежда на ней была в порядке. Наверное, она сначала села на землю, а потом почувствовала себя плохо и упала на спину.

— М-м… Дождь смыл все следы и отпечатки ног, которые могли остаться на земле. К тому же почва здесь покрыта травой. Трава — это последнее дело, правда, Чарльз?

— Вот именно. Ветки кустов над убитой, кажется, совсем не поломаны, офицер.

— Да, — отозвался старший офицер, — как я указал в своем рапорте, никаких следов борьбы не обнаружено.

— Но если бы девушка действительно сидела на земле, а потом откинулась на спину, как вы предполагаете, тонкие молодые веточки непосредственно над ней должны были поломаться под весом тела.

Офицер Уолмисли бросил пристальный взгляд на своего коллегу из Скотланд-ярда.

— Вы имеете в виду, сэр, что ее принесли сюда и положили под кустами?

— Я ничего не имею в виду, — отпарировал Паркер, — я просто хотел обратить ваше внимание на факт, который, как мне кажется, следует учесть. Откуда здесь взялись следы колес?

— Это наш автомобиль, сэр. Мы подъехали сюда задним ходом, чтобы погрузить тело и увезти его в морг.

— А это все ваши люди натоптали?

— Частично они, сэр, частично та компания, которая обнаружила тело.

— Никаких других следов вы не заметили?

— Нет, сэр. Но ведь всю неделю шли сильные дожди. Кроме того, тут полно кроликов. Да и другие звери, мне кажется, успели здесь побывать. Ласки или что-то типа этого.

— Ох! Ну да ладно. Мне кажется, вам следует получше оглядеть все кругом. Может быть, там, подальше, сохранились какие-нибудь следы. Сделайте круг и сообщайте обо всем, что обнаружите. И не позволяйте этой толпе подходить так близко. Выставьте кордон полицейских и попросите остальных разойтись. Питер, ты осмотрел все, что хотел?

Вимси, который стоял в нескольких ярдах от Паркера, бесцельно тыкал тростью в ствол дуба. Вдруг он нагнулся и вытащил из дупла какой-то сверток. Оба полицейских поспешили к Вимси с живейшим интересом, который тут же рассеялся, когда они увидели, что было в пакете: сэндвич с ветчиной и пустая бутылка из-под пива, небрежно завернутые в грязную газету.

— Это все отдыхающие, — фыркнул Уолмисли. — Осмелюсь предположить, что к телу это не имеет никакого отношения.

— Мне кажется, вы ошибаетесь, — безмятежно отозвался Вимси. — Когда именно исчезла девушка?

— Восемь дней назад, 27-го, — ответил Паркер. — Она ушла из Корнер-хауса в пять вечера, когда закончилась ее смена.

— Этот номер «Ивнинг Ньюс» вышел в среду, 27-го числа, — заявил Вимси. — Последний вечерний выпуск. Этот выпуск поступает в продажу не раньше 6 часов. Если отбросить предположение, что кто-то принес пакет сюда, чтобы поужинать, то его, видимо, принесла сама девушка и ее спутник. Едва ли кто-нибудь мог расположиться здесь на пикник после убийства, рядом с телом. Я не хочу сказать, что наличие рядом мертвого тела непременно отбивает аппетит: на войне как на войне. Но ведь в данный момент войны нет.

— Вы правы, сэр. Но вы исходите из того, что смерть наступила в среду или в четверг. До этого момента девушка могла находиться где-нибудь в другом месте, гостить у кого-нибудь в Лондоне, да мало ли где еще.

— Вы опять разбили меня наголову! — вздохнул Вимси. — Но согласитесь, что это все же любопытное совпадение.

— Конечно, милорд, и я очень рад, что вы нашли пакет. Вы сами доставите находку в полицию, мистер Паркер, или мне взять это на себя?

— Лучше возьмите пакет с собой и положите его туда же, куда и остальные вещи, — изрек Паркер и протянул руку за пакетом, который явно вызвал у Вимси совершенно необъяснимый интерес. — Мне кажется, что его светлость прав и сверток попал сюда одновременно с девушкой. Это наводит на мысль, что она пришла сюда не одна. Может, с ней был какой-то ее приятель. Похоже, это старая, старая история. Займитесь этой бутылкой, старина, на ней могут быть отпечатки пальцев.

— Возьмите бутылку, — произнес Вимси. — Пусть у меня всегда найдется друг и бутылка, чтобы его угостить, как говорит Дик Суивеллер. Но прежде чем вы сообщите юному железнодорожному клерку, что все, сказанное им, может быть использовано против него, я прошу вас обратить взоры на этот сэндвич с ветчиной и поднести к нему свои носы.

— В чем же дело? — недоуменно спросил Паркер.

— Ни в чем. Просто он удивительно хорошо сохранился — благодаря этому замечательному дубу. Твердый корабельный дуб многие века был оплотом Англии в борьбе против захватчиков. «Сердце дуба — наши корабли» (именно сердце, а не сердца, как это обычно цитируют). Но меня смущает несоответствие между сэндвичем и остальными вещами убитой.

— Но это же обычный сэндвич с ветчиной!

— О, столы, накрытые яствами, и дары винного погреба! Ты просто варвар! Конечно, это сэндвич с ветчиной, но отнюдь не обычный. Он никогда не бывал на кухне дешевых кафе фирмы «Лайонз», не валялся на прилавках универсальных магазинов и гастрономов, расположенных на отдаленных улочках. Свинью, из которой приготовлено это утонченное лакомство, откармливали в самом изысканном стиле. В ее дневной рацион никогда не входила ни бурда, какой обычно потчуют этих животных, ни популярный коктейль из кухонных отбросов, заботливо приготовленный хозяйкой. Обрати внимание на плотную структуру ветчины, на насыщенный коричневатый оттенок мяса, на этот толстый слой жира, желтого, как щека китайца, на темное пятно в том месте, где в мясо просочились специи. Ради такого лакомства сам Зевс мог бы сойти с Олимпа. Скажи же мне, о муж, лишенный проницательности, вандал, достойный того, чтобы его круглый год кормили вареной треской! Скажи, каким образом могла юная официантка, отправившись со своим железнодорожным клерком на пикник в Эппинг-Форест, закусывать там бутербродами с черной, как смоль, пропитанной специями браденхемской ветчиной, которая бегала по лесам в виде дикого кабана, пока смерть не придала ей менее скоропортящуюся и более возвышенную форму? Могу добавить, что в сыром виде такая ветчина стоит три шиллинга за фунт. Надеюсь, этот аргумент покажется тебе достаточно убедительным.

— Странно, конечно, — согласился Паркер. — Наверное, только богатые люди…

— Только богатые люди или люди, для которых еда является искусством, — перебил его Вимси. — Эти две группы ни в коем случае не совпадают, но иногда пересекаются.

— Это может иметь большое значение, — заметил Паркер, заботливо упаковывая новое вещественное доказательство. — А теперь поедем и посмотрим на тело.

Нельзя сказать, чтобы эта процедура была очень приятной: сыграла свою роль и сырая, теплая погода, и несомненные визиты ласок. Бросив на труп всего один взгляд, Вимси ретировался, оставив полицейских доводить дело до конца, и посвятил все свое внимание сумочке убитой. Бегло проглядев письмо Эвелин Готобед (ныне Эвелин Кроппер), лорд Питер переписал ее канадский адрес. Во внутреннем отделении он обнаружил вырезку со своим объявлением. Некоторое время лорд Питер молча разглядывал сложенную пятифунтовую купюру, которая лежала рядом с десятью шиллингами. Казначейский билет, семь шиллингов восемь пенсов серебром и медью, ключ от американского замка и компактная пудра.

— Вы ведь уже выяснили происхождение купюры, Уолмисли?

— Конечно, милорд.

— А ключ, вероятно, от дверей лондонской квартиры, где жила убитая?

— Нет никакого сомнения. Для опознания мы пригласили сюда квартирную хозяйку. Не то чтобы мы питали какие-то сомнения относительно личности убитой, но таков уж порядок. Может быть, она нам чем-нибудь поможет. О! — и Уолмисли уставился на дверь. — Думаю, это она.

Тучная женщина с материнским выражением лица, которая вышла из такси вместе с молодым полисменом, без всяких колебаний заявила, что убитая является именно Бертой Готобед.

— Такая хорошая молодая леди, — сетовала хозяйка, обливаясь слезами. — Господи, что за ужас! И кто мог такое сделать? У меня сердце было не на месте с прошлой среды, когда она не вернулась домой. Сколько раз я говорила себе: лучше бы у меня язык тогда отсох, лучше бы мне никогда не показывать ей это объявление! Я вижу, сэр, оно уже у вас. До чего же ужасно, что дурные люди заманивают молодых девушек под предлогом рассказать им что-то важное! И этот бессовестный старый греховодник еще называет себя адвокатом! Через несколько дней после того, как бедняжка исчезла, я отправила письмо этому негодяю. Я написала, что он у меня в руках и я намерена привлечь его к суду, и это так же верно, как то, что мое имя — Доркэс Гулливер. Меня бы он не сумел обвести вокруг пальца! Я не из тех наивных пташек, которых он завлекает в свои сети; слава Богу, мне этим летом стукнет шестьдесят один. Так я ему и написала.

Эта филиппика в адрес достойнейшего мистера Марблза из Степл-инн несколько выбила Вимси из колеи; ведь сам почтенный правовед изложил лорду Питеру послание миссис Гулливер в сильно отредактированном виде.

— Наверное, старичок был страшно шокирован, — шепнул Вимси на ухо Паркеру. — В следующий раз я извинюсь за это перед ним.

— Обе они были такими приличными девушками! Мисс Эвелин вышла замуж за одного милейшего молодого человека из Канады. Это будет для нее такой удар! А Берта, бедная овечка, собиралась как раз после Троицына дня выйти за бедного Джона Айронсайдза. Он очень положительный, достойный человек; работает клерком на железной дороге Южного района. Он мне часто в шутку говаривал: «Такой уж я человек, миссис Гулливер: неторопливый, но надежный, как Южная железная дорога». Ох, ох, и кто только мог подумать? А ведь мисс Берта была не из легкомысленных. Я всегда спокойно давала ей ключ. Ей, конечно, приходилось иногда работать допоздна, но она всегда приходила вовремя, никогда не загуливалась. Поэтому я и забеспокоилась, когда она в среду не вернулась. Многие на моем месте предпочли бы умыть руки и не впутываться в это дело. Но нет! Когда прошло порядочно времени, а девушка все не возвращалась, я сказала себе: «Помяните мои слова, наверняка этот Марблз похитил ее».

— Сколько она у вас прожила, миссис Гулливер? — спросил Паркер.

— Не больше пятнадцати месяцев. Но мне достаточно прожить с молодой леди и пятнадцать дней, чтобы понять, хорошая она девушка или нет. Достаточно один раз взглянуть, и почти все становится ясно. С моим-то опытом!

— Она поселилась у вас вместе с сестрой?

— Да. Они приехали ко мне, когда искали работу Лондоне. И я вам скажу: они могли попасть к кому похуже. Две молоденькие девушки из провинции, свеженькие и хорошенькие…

— Я уверен, что им чрезвычайно повезло, миссис Гулливер, — согласился лорд Питер. — Наверное, для обеих сестер было большим утешением, что они могут вам довериться и получить от вас совет.

— Полагаю, да, — сказала миссис Гулливер. — Не то, что эта современная молодежь, которая не очень-то любит, когда ей руководят старшие. Вырастишь дитя свое, и уйдет оно прочь от тебя, как сказано в Библии. Но мисс Эвелин, которая теперь стала миссис Кроппер — это она вбила в голову и себе сестре, что им надо перебраться в Лондон. Они приехали сюда, чтобы стать настоящими леди. Раньше-то они просто были в услужении, хотя я не понимаю, какая разница между службой в каком-нибудь кафе, где посетители подзывают тебя кивком, и работой в доме какой-нибудь леди, разве что в кафе трудиться приходится больше и некогда перекусить. Мисс Эвелин из них двоих была заводилой. Я вам скажу, ей очень повезло, когда она встретила мистера Кроппера. Он все время завтракал в Корнер-хаус и начал за ней ухаживать с самыми серьезными намерениями.

— Да, это было весьма удачно. А вы случайно не знаете, кто подал им идею переехать в Лондон?

— Удивительно, сэр, что вы задали мне такой вопрос. Я сама никогда не могла этого понять. Мисс Эвелин эту мысль подкинула леди, у которой они служили дома, в провинции. В наше время трудно найти хорошую прислугу; казалось бы, хозяйка должна была сделать все, чтобы удержать девушек у себя. Так нет! Случилась у них однажды беда: одна из сестер, по-моему, Берта — ах, бедная овечка, у меня просто сердце разрывается, глядя на нее! — разбила старый хозяйкин чайник. Чайник этот оказался очень дорогим, и хозяйка сказала, что не намерена держать слуг, которые бьют посуду. «Я тебя увольняю», — сказала хозяйка, — «но дам тебе отличную рекомендацию, и ты сможешь подыскать себе хорошее место. Думаю, Эвелин тоже уволится вместе с тобой, так что мне придется найти вам замену. Почему бы вам не переехать в Лондон? Вам там будет лучше, и жизнь у вас там будет интереснее, чем дома». Под конец она совсем заморочила им головы рассказами о том, какое чудесное место Лондон и какие отличные вакансии могут им там представиться, что девушкам безумно захотелось туда поехать. Тогда леди сделала им денежный подарок и помогла все это устроить.

— Гм, — промычал Вимси, — видимо, она очень дорожила своим чайником. А Берта действительно часто била посуду?

— Нет, сэр. У меня она, во всяком случае, ничего не разбила. Но мисс Виттейкер — так звали хозяйку — была одной из тех упрямых леди, которые в каждой мелочи стремятся настоять на своем. Бедняжка Берта говорила, что у мисс Виттейкер характер был не дай Боже. Правда, мисс Эвелин, которая сейчас стала миссис Кроппер, всегда заявляла, что, по ее мнению, за этим что-то кроется. Из них двоих мисс Эвелин всегда была самой догадливой. Но кто из нас не без странностей? Мне лично кажется, что их хозяйка просто присмотрела кого-то на место Берты и Эвелин, которая сейчас стала миссис Кроппер. Вот леди и придумала предлог, чтобы избавиться от девушек.

— Вполне возможно, — произнес Вимси. — Полагаю, инспектор, что Эвелин Готобед…

— Теперь — миссис Кроппер, — рыдая, вставила миссис Гулливер.

— Да, простите, миссис Кроппер. Ей обо всем сообщили?

— Конечно, милорд. Мы сразу послали ей телеграмму.

— Хорошо. Пожалуйста, дайте мне знать, когда получите от нее известия.

— Конечно, мы будем поддерживать контакт с инспектором Паркером, милорд.

— Превосходно. Ну что ж, Чарльз, я, пожалуй, предоставлю это тебе. Или ты поедешь со мной?

— Нет, спасибо, — покачал головой Паркер. — Честно говоря, мне не очень нравится, в каком стиле ты водишь машину. Я сейчас при исполнении и предпочитаю держаться на стороне закона.

— Это слово изумительно подходит к тебе самому, — парировал Питер. — Увидимся в городе.

Глава VII

БРЕНДИ И ВЕТЧИНА

Скажи мне, что ты ешь, и я скажу, кто ты.

Брийя-Саварэн

— Ну, — сказал Вимси, когда Бантер в тот же вечер проводил к нему Паркера, — есть свежие новости?

— Да, у меня появилась новая теория преступления, которая разобьет твою в пух и прах. У меня и улики имеются.

— О каком преступлении ты, собственно, говоришь?

— Да все о том же — об Эппинг-Форест. В то, что старушку Доусон убили, я не верю. Это просто твои выдумки.

— Понятно. И теперь ты намерен мне сообщить, что Берту Готобед втянули в историю, связанную с занятием проституцией?

— Откуда ты знаешь? — с некоторым раздражением спросил Паркер.

— Дело в том, что когда с молодой женщиной приключается что-нибудь нехорошее, Скотланд-ярд прибегает к одному из двух стандартных объяснений: или проституция, или наркомания, а иногда и то, и другое сразу. Ты, например, собирался сказать, что здесь и то, и другое.

— В общем-то, да. Это часто сочетается. А еще мы отследили происхождение пятифунтовой купюры.

— Вот это интересно.

— Да. Мне кажется, это ключ к разгадке. Эта купюра была среди тех, которые банк выплатил некоей миссис Форрест, живущей на Саут-Одли-стрит. Я побывал там и навел о ней справки.

— Ты встретился с ней?

— Нет, я ее не застал. Мне сказали, что ее обычно не бывает дома. Похоже, у этой дамы дорогие, необычные и таинственные привычки. У нее есть элегантно обставленная квартира над цветочным магазином.

— Это квартира с обслуживанием на манер гостиницы?

— Нет. Это спокойная, тихая квартирка. Туда можно подняться на лифте, правда, без лифтера. Миссис Форрест появляется там только время от времени, чаще всего вечером, проводит там ночь-другую и уезжает. Она заказывает еду из «Фортнум & Мейсон». Счета оплачивает сразу банкнотами или чеком. Убирается в квартире одна пожилая женщина. Она приходит к одиннадцати: это время, когда миссис Форрест обычно исчезает.

— Кто-нибудь вообще видел ее?

— О Боже, ну конечно! Жильцы с нижнего этажа и девушка из цветочного магазина смогли очень точно ее описать. Высокая, разодетая, носит мех выхухоли и те туфли «сокращенного» фасона, у которых пятка украшена драгоценностями, а верха почти совсем нет. Ну, ты представляешь. Волосы сильно обесцвечены перекисью водорода; проходя, она обдает людей на улице сильным запахом душицы. Пользуется слишком светлой пудрой — такая теперь не в моде. Губы сильно накрашены сургучно-красной помадой; брови так сильно подведены черным, что цель этого грима, скорее всего, удивить, а не обмануть; ногти ее — вообще произведение живописи: на них ты увидишь всю гамму оттенков розового.

— Я и не знал, что ради этой цели ты так хорошо проштудировал женские журналы, Чарльз.

— Водит четырехместный «рено», темно-зеленый с ковровой обивкой салона. Гаражи находятся как раз за углом. Я встретился с человеком, который работает в гараже. Он сказал, что вечером 27-го машины там не было. «Рено» выехал в час тридцать и вернулся около восьми на следующее утро.

— Сколько бензина было израсходовано?

— Мы вычислили эту цифру. Как раз столько, чтобы добраться до Эппинг-Форест и вернуться назад. У меня есть один еще более интересный факт: уборщица сказала, что в ту ночь в квартире ужинали двое. Были выпиты три бутылки шампанского. Кроме того, в квартире есть и ветчина.

— Браденхемская ветчина?

— Ну откуда это знать уборщице? Но, на мой взгляд, это вполне возможно. В «Фортнум & Мейсон» мне сказали, что они доставляли браденхемскую ветчину по адресу миссис Форрест недели две назад.

— Это звучит убедительно. Ты, наверное, уже решил, что миссис Форрест завлекла туда Берту Готобед для какой-нибудь неблаговидной цели и отужинала с ней…

— Нет. Но я думаю, что там был мужчина.

— Ну да, конечно. Миссис Форрест свела двоих вместе и оставила их в одиночестве. Бедную девушку основательно напоили, и тут случилось нечто неприятное…

— Да. Может быть, это был шок, а может, доза наркотика.

— И тогда они поспешно выводят ее из дома и избавляются от нее. Это вполне возможно. Надеюсь, вскрытие что-нибудь прояснит. Да, Бантер, что случилось?

— Мистера Паркера к телефону, милорд.

— Извини, пожалуйста, — сказал Паркер, — но я попросил сотрудников цветочного магазина позвонить мне сюда, если они увидят, что приехала миссис Форрест. Раз уж она там, может, поедешь вместе со мной?

— С удовольствием.

Когда Паркер отошел от телефона, на лице у него было выражение плохо скрываемого торжества.

— Она только что поднялась к себе в квартиру. Ну, идем быстрее! Возьмем такси — в твоей тарахтелке я не поеду. Скорей, скорей, иначе мы можем ее упустить.

Дверь квартиры на Саут-Одли-стрит им открыла сама миссис Форрест. Вимси с легкостью узнал ее по описанию. Взглянув на визитку Паркера, она без возражений впустила их в квартиру и провела в розово-лиловую гостиную, которую явно обставила по контракту фирма с Риджент-стрит.

— Прошу вас, садитесь. Вы курите? А ваш друг?

— Это мой коллега, мистер Темплтон, — быстро произнес Паркер.

Холодный взгляд миссис Форрест, казалось, привычно оценил разницу между «модным костюмом-двойкой, изготовленным в наших собственных мастерских, похожим на костюм, сшитый по мерке», стоимостью в семь гиней, который был на Паркере, и строгими линиями одежды его «коллеги». Было сразу видно, что тот одевается в ателье на улице Савил-роу. Но, если не считать несколько усилившегося оборонительного тона, миссис Форрест не проявила ни малейшего беспокойства. Паркер перехватил ее взгляд. «Дама оценивает нас с большим знанием дела», — мысленно прокомментировал он, — «она не совсем уверена в том, кто такой Вимси: возмущенный брат, муж или кто-то еще. Ну да ничего. Пускай гадает. Дадим ей понервничать как следует».

— Мадам, — начат Паркер с суровым официальным видом, — мы занимаемся одним делом по просьбе родственника некоего лица, которое замешано в событиях, произошедших 26-го числа прошлого месяца. Полагаю, вы в то время находились в Лондоне?

Миссис Форрест слегка наморщила лоб, напрягая память. Вимси отметил про себя, что она уже не так молода, чтобы носить такое полудетское светло-зеленое платьице с напуском. Миссис Форрест было уже явно под тридцать. У нее были глаза зрелой, опытной женщины.

— Да, думаю, я была в Лондоне. Да, конечно, я провела здесь несколько дней примерно в это время. Чем я могу вам помочь?

— Все дело в одной банкноте, которая, как мы выяснили, принадлежала вам, — ответил Паркер. — Это купюра стоимостью пять фунтов стерлингов, номер х/у 58929. «Банк Ллойда» выдал вам ее согласно чеку от 19-го числа.

— Очень может быть. Номера я, разумеется, не помню, но я действительно получала деньги по чеку приблизительно в эти дни. Если желаете, я справлюсь в своей чековой книжке и дам вам точный ответ.

— В этом нет необходимости. Но вы оказали бы нам большую помощь, припомнив, с кем именно вы расплатились этой купюрой.

— Понимаю. Но это довольно трудно. Как раз тогда я заплатила портнихе… или нет, ей я выписала чек. Я заплатила наличными сотруднику гаража; по-моему, среди прочего я дала ему одну купюру в пять фунтов. Потом я пообедала с подругой у «Верри» и потратила там вторую пятифунтовую бумажку. Но у меня оставалась еще третья. Ведь я сняла со счета 25 фунтов, и в банке мне дали три купюры по пять фунтов и одну по десять. Куда же делась третья купюра? О, конечно! До чего же я бестолкова! Я ведь поставила ее на скачках.

— Через агента?

— Нет. Однажды, когда мне было нечего делать, я отправилась в Нью-Маркет. Там я поставила пять фунтов на какую-то лошадь по кличке не то Молодец, не то Ураган, пятьдесят к одному. Естественно, проклятое животное проиграло заезд. По-моему, они вообще никогда не выигрывают. Человек в толпе, который мне это посоветовал, записал для меня имя лошади. Я отдала бумажку первому попавшемуся букмекеру, забавному маленькому человечку с седыми волосами и хриплым голосом. Больше я эту купюру не видела.

— Вы не помните, какой это был день недели?

— По-моему, суббота. Да, я в этом уверена.

— Благодарю вас, миссис Форрест. Будет просто замечательно, если мы сможем проследить дальнейший путь этих купюр. Одна из них не так давно всплыла при очень печальных обстоятельствах.

— Я могу спросить, что это были за обстоятельства, или они являются вашей служебной тайной?

Паркера охватили колебания. Теперь он жалел, что с самого начала не пошел ва-банк и не задал миссис Форрест прямой вопрос, каким образом принадлежавшая ей банкнота в пять фунтов оказалась в сумочке официантки, найденной мертвой в Эппинг-Форест. Застигнутая врасплох, женщина могла засуетиться, занервничать. Теперь же ей было легче легкого укрыться за историей про ипподром. А ведь отследить путь банкноты, которую на скачках передали из рук в руки неизвестному букмекеру, решительно невозможно. Но прежде чем Паркер успел открыть рот, Вимси в первый раз вступил в разговор. При этом он говорил таким тонким, сварливым голосом, что Паркер был просто ошеломлен.

— Вы этим ничего не добьетесь, — недовольно воскликнул лорд Питер. — Мне наплевать на эту чертову купюру, и Сильвии тоже.

— Кто такая Сильвия? — воскликнула миссис Форрест с явным удивлением.

— Кто такая Сильвия? Что ему Сильвия? — неудержимо залопотал Вимси. — У Шекспира всегда найдется подходящее выражение, правда? Но, разрази меня гром, это не предмет для шуток! Все очень серьезно. Не советую вам над этим смеяться. Сильвия очень расстроена, и врач боится, что переживания отразятся на ее сердце. Может, вы этого не знаете, миссис Форрест, но Сильвия Линдхерст — моя кузина. И вот теперь она, как и все мы, желает знать одну вещь (не перебивайте меня, инспектор; если мы будем ходить вокруг да около, то никогда ничего не добьемся). Я хочу знать, миссис Форрест, кто ужинал здесь с вами вечером двадцать шестого апреля. Кто это был? Кто? Вы можете ответить на этот вопрос?

На этот раз миссис Форрест была явно потрясена. Даже под толстым слоем пудры было видно, как на ее щеках загорелся и снова угас яркий румянец. Во взгляде женщины отразилось нечто большее, чем просто тревога. Это была злобная ярость, какую можно увидеть в глазах кошки, загнанной в угол.

— 26-го? — пробормотала она. — Но мне трудно…

— Я так и знал! — завопил Вимси. — Бедняжка Эвелин была в этом тоже совершенно уверена. Кто это был, миссис Форрест? Отвечайте!

— Здесь… здесь никого не было, — задыхаясь, ответила миссис Форрест.

— Подумайте хорошенько, миссис Форрест, — немедленно подключился Паркер. — Вы хотите сказать, что в одиночку выпили три бутылки «Вдовы Клико» и съели ужин, рассчитанный на двух человек?

— Плюс ветчина, — вставил Вимси с гротескным самодовольством. — Браденхемская ветчина, специально приготовленная и доставленная вам из магазина «Фортнум & Мейсон». Итак, миссис Форрест…

— Подождите секунду. Всего одну секунду, прошу вас. Я вам все расскажу.

Пальцы женщины вцепились в розовые шелковые подушки, оставляя на них тугие мелкие складочки.

— Я… Вы не будете возражать, если я налью себе чего-нибудь выпить? Напитки стоят в столовой на серванте. Это вот здесь.

Лорд Питер быстро поднялся и скрылся в соседней комнате. Паркеру показалось, что Вимси не было довольно долго. Миссис Форрест лежала, откинувшись на спину, в позе, свидетельствовавшей о полном упадке духа. Однако теперь она уже дышала более ровно, и Паркер подумал, что сейчас она, наверное, собирается с мыслями. «Небось, придумывает правдоподобную историю», — цинично пробормотал Паркер себе под нос. Тем не менее, как гуманный человек он не мог давить на миссис Форрест в такой момент.

За раздвижными дверями лорд Питер производил громкий шум, звеня бокалами и неуклюже громыхая различными предметами. Наконец, хоть и поздно, но он появился.

— Простите, что провозился так долго, — извинился Вимси, вручая миссис Форрест бокал бренди с содовой. — Никак не мог найти сифон. Я, знаете, всегда был несколько рассеянным. Все мои друзья так говорят. Оказалось, сифон все это время был у меня под носом. А потом я пролил довольно много воды на сервант. Просто у меня руки дрожат. Нервы в клочья и все такое. Вам уже лучше? Прекрасно. Выпейте. Это поможет вам взять себя в руки. Может, вам еще немножко налить, а? Ерунда, хуже от этого не будет. Вы не будете против, если я и себе налью? Я немножко разнервничался. Дело весьма деликатное, тут легко выйти из равновесия. Давайте.

Вимси снова выскочил из комнаты с бокалом в руке. Паркер заерзал на своем месте. Все-таки иногда присутствие детективов-любителей служило помехой. Вскоре Вимси с грохотом ввалился обратно в гостиную. На этот раз он проявил больше здравого смысла и прихватил с собой графин, сифон и три бокала. Все это он принес на подносе.

— Ну вот, — начал Вимси, — а теперь, когда нам стало получше, миссис Форрест, не желаете ли вы ответить на наш вопрос?

— Могу я сначала узнать, какое вы имеете право его задавать?

Паркер яростно взглянул на друга. Вот что бывает, когда даешь человеку время подумать.

— Право? — возмутился Вимси. — Право? Ну, еще бы, у нас есть на это право. Полиция имеет право задавать вопросы, если что-то произошло. А произошло тут убийство, не больше, не меньше. Право, черт побери!

— Убийство?

Миссис Форрест бросила на них внимательный любопытный взгляд. Паркеру это ни о чем не говорило, но Вимси сразу узнал это характерное выражение. В свое время он видел его на лице одного крупного финансиста, когда тот взял ручку, чтобы подписать контракт. Вимси попросили заверить подпись, но он отказался. Этот контракт должен был разорить тысячи людей. Кстати, вскоре этого финансиста убили, и Вимси отклонил предложение расследовать преступление, коротко ответив словами Дюма: «Пусть свершится правосудие Божие».

— Боюсь, тут я не смогу вам помочь, — произнесла миссис Форрест. — Двадцать шестого апреля со мной действительно ужинал мой друг, но, насколько я знаю, его никто не убил, и сам он тоже никого не убивал.

— Так это был мужчина? — спросил Паркер.

Миссис Форрест склонила голову с выражением притворного сожаления.

— Я живу отдельно от мужа, — прошептала она.

— Мне очень жаль, — продолжал Паркер, — но я вынужден попросить вас назвать имя и адрес этого джентльмена.

— Не много ли вы хотите? Вот если бы вы сообщили мне еще какие-нибудь детали…

— Понимаете, — Вимси снова вклинился в разговор, — нам только нужно точно знать, что это был не Линдхерст. Моя кузина так расстроена! Из-за Эвелин у нее возникла куча неприятностей. Я должен вам признаться (конечно, я бы хотел, чтобы это осталось между нами), что Сильвия совершенно потеряла голову. Она в ярости напала на бедного старого Линдхерста с револьвером. К счастью, стрелок из нее никакой. Пуля прошла мимо плеча и разбила вазу — ужасное огорчение! Ваза принадлежала к «розовому семейству» и стоила тысячи фунтов. Разбилась, естественно, вдребезги. Когда Сильвия выходит из себя, то не может отвечать за свои поступки. Мы тоже считали, что Линдхерст направился именно в этот дом. Если бы вы могли предоставить нам убедительные доказательства того, что это был не он, это успокоило бы мою кузину и помогло бы, возможно, предотвратить новое убийство. Конечно, суд может признать ее виновной, но невменяемой. Но я буду чувствовать себя просто страшно нелепо, зная, что моя кузина сидит в Бродмуре. Причем не какая-нибудь дальняя кузина, а двоюродная сестра, и вдобавок милейшая женщина (конечно, когда держит себя в руках).

Выражение лица миссис Форрест постепенно смягчилось. Она слегка улыбнулась.

— Пожалуй, я поняла вашу точку зрения, мистер Темплтон, — проговорила она. — Если я назову вам имя, то вы не откажетесь сохранить его в строгом секрете?

— Конечно, конечно, — заверил Вимси. — С вашей стороны это будет необычайно любезно.

— Вы готовы поклясться, что вы не подосланы моим мужем? — быстро сказала миссис Форрест. — Я сейчас пытаюсь с ним развестись. Откуда мне знать, что это не западня?

— Мадам, — заявил Вимси с необычайной серьезностью, — клянусь вам честью джентльмена, что я никоим образом не связан с вашим мужем. Я даже никогда не слышал о нем до этого.

Миссис Форрест покачала головой.

— И все-таки мне кажется, — произнесла она, — что назвать вам его имя — это слишком. Ведь если вы спросите его, был ли он здесь, он все равно ответит, что не был, правда? А если вас подослал мой муж, то у вас уже есть все необходимые улики. Но я торжественно заверяю вас, мистер Темплтон, что я ничего не знаю о вашем друге, мистере Линдхерсте…

— Майоре Линдхерсте, — уныло вставил Вимси.

— Если это не удовлетворит миссис Линдхерст, то я готова с ней встретиться здесь. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить ее в этом. Этого достаточно?

— Благодарю вас, — воскликнул Вимси. — Я уверен, это больше, чем можно было ожидать. Пожалуйста, простите мою резкость. Я… э-э… от природы очень нервен. Вдобавок вся эта история вывела меня из равновесия. Доброй вам ночи. Пойдемте, инспектор. Все в порядке. Ну, вы же видите, что все в порядке! Я вам действительно очень обязан, просто чрезвычайно. Пожалуйста, не беспокойтесь и не провожайте нас.

Нервной, раскачивающейся походкой Вимси прошел по узкому коридору. Вид у него был, как всегда, благовоспитанный и глуповатый. Паркер проследовал за ним с чопорным видом типичного полицейского. Но дверь квартиры захлопнулась за ними не раньше, чем Вимси схватил друга за руку и втащил в лифт.

— Я уж думал, мы никогда оттуда не уйдем, — пробормотал он, запыхавшись. — А теперь покажи побыстрее, как пройти на задний двор?

— Что тебе нужно на заднем дворе? — раздраженно поинтересовался Паркер. — К чему такая гонка? Я не обязан брать тебя с собой, когда иду по служебному поручению, а если я все-таки это делаю, будь любезен сидеть тихо.

— Ты совершенно прав, — весело заверил его Вимси. — Давай только сделаем сейчас одно маленькое дельце, а потом можешь выразить мне свое добродетельное негодование. Думаю, можно обойти дом вот по этому переулку. Шагай веселей и не натолкнись на мусорный ящик. Раз, два, три, четыре, и мы на месте. Отличный наблюдательный пункт для проходящих мимо, правда?

Выбрав на заднем дворе одно из окон, которое, по его мнению, относилось к квартире миссис Форрест, Вимси немедленно ухватился за водосточную трубу и полез по ней с проворством профессионального домушника. Примерно на высоте пятнадцати футов лорд Питер остановился, протянул руку к окну, судорожным рывком схватил что-то в воздухе и осторожно скользнул по трубе обратно на землю, бережно держа свою правую руку на отлете, как будто она могла разбиться.

И правда: к своему удивлению, Паркер заметил, что в пальцах Вимси зажат бокал на длинной ножке, похожий на те, из которых они не так давно пили в гостиной миссис Форрест.

— Какого дьявола… — начал Паркер.

— Т-с-с! Я — детектив Ястребиный Глаз, охочусь за отпечатками пальцев. Вот мы идем, коляды распеваем и отпечатки пальцев собираем. Вот почему я отнес ее бокал обратно в столовую. Второй раз я принес ей уже другой. Жаль, что пришлось прибегнуть к этому старому трюку, но на тех катушках ниток, которые мне удалось отыскать, отпечатков было маловато. Подменив бокал, я прокрался на цыпочках в ванную и вывесил сей хрупкий сосуд за окно. Надеюсь, дама еще не успела побывать там. Давай скорее сумку, старина. Осторожно, не прикасайся к бокалу.

— Какого черта тебе понадобились ее отпечатки?

— У тебя удивительно развито чувство благодарности. Откуда ты знаешь, может быть, миссис Форрест уже много лет состоит в розыске? Кроме того, мы можем сравнить отпечатки пальцев на бокале с отпечатками на пивной бутылке. Да и вообще, лишние отпечатки пальцев никогда не помешают. Такая вещь в хозяйстве всегда пригодится. Путь свободен? Прекрасно. Поймай, пожалуйста, такси. Я не могу махать рукой, когда у меня в руке рюмка. До чего же это глупо выглядит. Слушай, Чарльз!

— Да?

— Я видел там кое-что еще. В первый раз, когда я пошел за напитками, я заглянув в ее спальню.

— Ну и?

— И что, ты думаешь, я обнаружил в ящике под умывальником?

— Что?

— Медицинский шприц!

— Правда?

— Да-да, и еще невинную в виду коробку с ампулами. Там лежал и рецепт врача. На рецепте сверху было написано: «Инъекции для миссис Форрест. Ввести одну ампулу, если боль станет невыносимой». Что ты об этом думаешь?

— Я скажу, когда мы получим результаты вскрытия, — ответил Паркер, на которого сообщение Вимси произвело действительно сильное впечатление. — Надеюсь, ты не утащил с собой рецепт?

— Нет. Я также не сообщил леди, кто мы такие и что намереваемся делать дальше, и не спросил разрешения на то, чтобы стащить ее фамильный хрусталь. Но я записал адрес аптекаря.

— Правда? — воскликнул Паркер. — Да, приятель, все-таки у тебя появляются проблески подлинно детективного мышления.

Глава VIII

НЕМНОГО О ТЕОРИИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Общество поистине отдано на милость преступника, который безжалостен, хладнокровен и не имеет сообщников.

Эдмунд Пирсон «Убийство на Смутти-Ноуз»

Письмо от мисс Александры Кэтрин Климпсон лорду Питеру Вимси.

«Фейрвью», Нельсон-авеню, Лихэмптон,

12 мая 1927 года.

Дорогой лорд Питер,

мне еще не удалось собрать всю информацию, какую вы просили, поскольку мисс Виттейкер несколько недель не было в городе. В это время она осматривала птицефермы (не в качестве санитарной инспекции, а с целью покупки)!!! Мне кажется, она действительно собирается заняться птицеводством вместе с мисс Финдлейтер. В противном случае я не понимаю, что могла найти мисс Виттейкер в этой глупенькой девушке, склонной к бурным излияниям чувств… Как бы то ни было, мисс Финдлейтер «по уши втюрилась» (как говорили у нас в школе) в мисс Виттейкер. Боюсь, что никто из нас не ощущал со стороны другого человека столь лестного и откровенного восхищения. Должна сказать, что мне это кажется нездоровым (может быть, вы помните превосходную книгу на эту тему, которая вышла из-под пера мисс Клеменс Дейн?) В своей жизни, которая проходила исключительно в женском окружении, я видела много похожих случаев. Как правило, это оказывает негативное влияние на ту из подруг, у которой более слабый характер. Но довольно мне отнимать у вас время своей болтовней!

Мисс Маргэтройд, которая некогда дружила с мисс Доусон, смогла рассказать мне кое-что о жизни покойной леди.

Примерно пять лет назад мисс Доусон жила в Уорвикшире вместе со своей кузиной, некоей мисс Кларой Виттейкер, которая приходится Мэри Виттейкер двоюродной бабушкой с отцовской стороны. Мисс Клара, судя по всему, была «женщиной с характером», как говорил мой отец. В свое время она считалась очень «передовой» и не слишком любезной), поскольку отвергла несколько хороших партий, остригла волосы (!!) и самостоятельно занялась коневодством (!!!). Конечно, в наше время никто не обратил бы на это внимания, но в те годы поведение старой леди — которая тогда была еще молодой леди — было просто революционным.

Агата Доусон дружила с ней со школьных лет и была к ней глубоко привязана. В результате этой дружбы сестра Агаты, Хэрриет, вышла замуж за брата Клары Виттейкер Джеймса! Однако Агату замужество не привлекало. В еще большей степени это относилось к Кларе. Обе леди жили вместе в большом доме в деревушке, находящейся в графстве Уорвикшир. Если не ошибаюсь, эта деревня называется Крофтон. При доме были огромные конюшни. Оказалось, что Клара Виттейкер обладает замечательными деловыми качествами. Она завязала обширные «знакомства» среди охотников, живших по соседству. Ее свора пользовалась заслуженной славой. Начав с нескольких тысяч фунтов, Клара Виттейкер со временем превратила их в целое состояние и умерла очень богатой женщиной. Агата Доусон, напротив, никогда не интересовалась лошадьми. Она, так сказать, была «домашним» партнером, занималась домоводством, следила за прислугой.

Когда Клара Виттейкер умерла, она оставила все свои деньги Агате в обход собственной семьи, с которой она была в не очень хороших отношениях. Это было связано с той узколобой позицией, которую заняли члены ее семьи относительно занятий коневодством! Ее племянник, Чарльз Виттейкер, отец нашей мисс Виттейкер, был священником. Он был очень возмущен тем, что деньги достались не ему, хотя он, в общем-то, не имел права жаловаться на это, поскольку сам испытывал весьма нехристианское чувство вражды к Кларе Виттейкер. Кроме того, Клара нажила состояние исключительно собственными силами! Но Чарльз Виттейкер, конечно, унаследовал скверное, старомодное представление о том, что женщина не должна быть сама себе хозяйкой, самостоятельно зарабатывать деньги для себя и распоряжаться ими по своему усмотрению!

Он и его домочадцы были единственными оставшимися в живых членами семьи Виттейкер. Когда Чарльз и его жена погибли в автокатастрофе, мисс Доусон попросила Мэри бросить работу в больнице и поселиться вместе с ней. Так что, как видите, деньги Клары Виттейкер должны были в итоге вернуться к дочери Джеймса Виттейкера! Мисс Доусон совершенно ясно выражала намерение оставить их Мэри, если та переедет к ней и скрасит последние дни жизни одинокой старой леди!

Мэри приняла предложение. Когда ее тетушка (вернее сказать, двоюродная бабушка) оставила большой старый дом в Уорвикшире, они прожили некоторое время в Лондоне, а потом перебрались в Лихэмптон. Как вам известно, бедная старая мисс Доусон уже тогда страдала от ужасной болезни, которая затем свела ее в гроб. Так что Мэри недолго оставалось дожидаться денег Клары Виттейкер!!!

Надеюсь, моя информация окажется вам полезной. К сожалению, мисс Маргэтройд не может сказать ничего определенного об остальных членах семьи, но она всегда считала, что никаких других родственников, ни со стороны Виттейкеров, ни со стороны Доусонов, больше не осталось.

Надеюсь, я смогу больше наблюдать за мисс Виттейкер после ее возвращения. К сему прилагаю отчет о своих расходах на настоящий момент. Надеюсь, вы не сочтете их чрезмерными. Как идут дела у ваших ростовщиков? Жаль, что я не смогла встретиться с другими несчастными женщинами, чью историю вы расследовали. Их рассказы звучали столь трогательно!

При сем остаюсь,

искренне ваша,

Александра К. Климпсон

P.S. Я забыла сообщить, что у мисс Виттейкер есть маленький автомобиль. Конечно, я не разбираюсь в этих вещах, но служанка миссис Бадж сказала, что, по словам служанки мисс Виттейкер, это «остин-7» (надеюсь, я правильно написала название). Это машина серого цвета, номер ХХ9917».

Когда лорд Питер закончил читать эту депешу, ему доложили о приходе мистера Паркера. Паркер устало опустился на диван.

— Как успехи? — поинтересовался его светлость, бросая детективу письмо. — Знаешь, я начинаю склоняться к тому, что ты был прав насчет Берты Готобед. Меня это весьма успокаивает. Правда, я по-прежнему не верю ни единому слову миссис Форрест (на это у меня есть свои причины). Но я все же надеюсь, что смерть Берты была просто совпадением и не имеет отношения к моему объявлению.

— Вот как? — спросил Паркер, наливая себе виски с содовой. — Тогда, надеюсь, тебя порадуют результаты вскрытия. Анализ показал, что у нас нет ни малейших оснований подозревать насильственную смерть. Врачи не нашли ни следов насилия, ни признаков отравления. У девушки была давняя болезнь сердца, которая после плотной трапезы привела к обмороку и смерти.

— Меня это не волнует, — произнес Вимси. — Как ты помнишь, мы предположили, что причиной смерти был шок. Симпатичный джентльмен, которого девушка встретила на квартире знакомой леди, после ужина повел себя как-то странно и перешел к весьма нежелательным действиям. Добродетельную девушку это страшно потрясло. К тому же, у нее слабое сердце. Гибель. Конец. Симпатичный джентльмен и знакомая леди начинают нервничать. Еще бы, у них на руках оказался труп. Удачная мысль: автомобиль, Эппинг-Форест, все удаляются, распевая песенки и умывая руки. В чем же проблема?

— Проблема в том, чтобы это доказать. Кстати, на бутылке была только налипшая грязь, но никаких отпечатков пальцев.

— Думаю, они были в перчатках. Это похоже на маскировку! Обычно участники пикника не надевают перчаток, прежде чем взять в руки бутылку пива.

— Я знаю, но мы же не можем арестовать всех, кто носит перчатки.

— Я плачу о твоей судьбе и глубоко тебе сочувствую, как сказал морж. Я понимаю, в чем трудность, но время для ее разрешения еще не настало. Что ты скажешь насчет ампул?

— Все в полном порядке. Мы допросили аптекаря и переговорили с врачом. Миссис Форрест страдает сильными невралгическими болями, и выдача рецепта была вполне оправдана. Тут не может быть и речи о наркомании. Кроме того, это довольно слабый препарат, которым никого нельзя убить. Да разве я не сказал тебе, что при анализе не обнаружено никаких следов морфия или другого яда?

— Ну да, конечно, — согласился Вимси. Несколько минут он сидел, молча глядя в огонь.

— Как я вижу, газеты этот случай уже не очень занимает, — внезапно продолжил он.

— Да. Полиция направила журналистам результаты анализа. Завтра они опубликуют заметку с сообщением, что это была естественная смерть, и поставят на этом точку.

— Прекрасно. Чем меньше шума, тем лучше. Что слышно о ее сестре, которая живет в Канаде?

— Я совсем забыл! Три дня назад мы получили телеграмму с сообщением, что она скоро приезжает.

— Правда? О мой Бог! Каким пароходом?

— «Звезда Квебека». Она должна прибыть в ближайшую пятнику.

— Гм! Мы должны с ней связаться. Ты поедешь встречать пароход?

— Господи, да зачем мне это делать?

— Думаю, кто-то должен ее встретить. Я несколько успокоен, но не до конца. Если ты не возражаешь, я сам туда отправлюсь. Я решил разобраться в истории смерти мисс Доусон. На этот раз я хочу быть уверен, что у молодой дамы не случится сердечный приступ до того, как я с ней поговорю.

— Я думаю, ты сильно преувеличиваешь, Питер.

— Береженого Бог бережет, — отрезал его светлость. — Выпей еще стаканчик виски. Кстати, что ты думаешь о последних известиях от мисс Климпсон?

— Не вижу в них ничего интересного.

— Неужели?

— Конечно, они вызывают некоторое замешательство, но, по-моему, все очень просто и понятно.

— Да. Мы узнали только то, что отец Мэри Виттейкер был зол на мисс Доусон, так как ей достались деньги, которые должны были перейти к нему.

— Ну, хоть его-то ты не подозреваешь в убийстве мисс Доусон? Он умер раньше нее, и деньги все равно унаследовала его дочь.

— Да, я знаю. Но что, если мисс Доусон передумала? Она могла поссориться с Мэри Виттейкер и принять решение завещать все кому-нибудь другому…

— …и поэтому ее убрали, прежде чем она смогла написать завещание?

— Разве это невозможно?

— Разумеется, возможно. Против этого говорит лишь то, что старую леди было труднее всего на свете склонить именно к составлению завещания.

— Верно, но лишь когда она была в хороших отношениях с Мэри. А как насчет рассказа сестры Филлитер о том, что однажды утром старушка заявила, что ее хотят свести в гроб прежде времени? Может быть, Мэри и правда проявила нетерпение по поводу того, что тетушка так бессовестно долго не умирает. Заметив это, мисс Доусон имела все основания возмутиться и выразить намерение составить завещание в пользу какого-то другого лица, просто, чтобы застраховаться от преждевременной кончины!

— Тогда почему она не послала за своим поверенным?

— Не исключено, что она пыталась это сделать. Но ведь она все-таки была беспомощна, прикована к постели. Мэри могла сделать так, чтобы записка не дошла до адресата.

— Звучит вполне правдоподобно.

— Ну, еще бы. Вот почему я хотел бы услышать, что скажет Эвелин Кроппер. Я совершенно уверен, что мисс Виттейкер прогнала обеих девушек именно потому, что они услышали больше, чем нужно. Иначе почему их бывшая хозяйка загорелась столь пылким желанием отправить их в Лондон?

— Да, я тоже подумал, что эта часть истории, которую рассказала миссис Гулливер, звучала несколько странно. А что ты скажешь насчет сиделки?

— Сиделки Форбс? Это хорошая мысль. Я про нее совсем забыл. Ты можешь ее разыскать?

— Да, если тебе это кажется настолько важным.

— Кажется, да еще как. По-моему, это просто дьявольски важно. Вижу, дело Агаты Доусон не вызывает у тебя особого энтузиазма, Чарльз?

— Как ты знаешь, я вообще не уверен, что это вообще «дело». Почему ты взялся за него с такой жуткой энергией? Ты просто помешался на том, что это убийство, хотя у нас нет никаких подтверждений такого предположения. Ну почему?

Лорд Питер встал и принялся ходить по комнате. В лучах настольной лампы его фигура отбрасывала размытую, узкую, чудовищно вытянутую тень, которая доходила до потолка. Вимси подошел к книжной полке, и тень его съежилась, почернела и скользнула вниз, под ноги. Лорд Питер протянул руку, и тень от его руки тоже скользнула по позолоченным корешкам книг и поочередно пробежалась по ним.

— Почему? — повторил Вимси. — Потому что я чувствую: я нашел то, что всегда искал. Так сказать, всем преступлениям преступление. Убийство, способ и мотивы которого нам совершенно неясны, равно как и ключ к его разгадке. Просто совершенство. Все это, — тут он взмахнул рукой в сторону книжной полки, и тень его сделала размашистый угрожающий жест, — все книги, которые стоят на этой стороне комнаты, посвящены преступлениям. Но во всех них говорится только о несовершенных преступлениях.

— Что ты понимаешь под несовершенными преступлениями?

— Неудачи. Преступления, которые были раскрыты. Как ты думаешь, какое соотношение существует между ними и удачными преступлениями, то есть теми, о которых никто никогда не услышал?

— В нашей стране, — чопорно начал Паркер, — полиция фиксирует и раскрывает большую часть правонарушений…

— Дорогой мой, я прекрасно знаю: если становится известно, что преступление было совершено, вам удается поймать виновного в шестидесяти случаях из ста. Но в тот момент, когда возникает подозрение в том, что оно было совершено, преступление ipso facto переходит в разряд неудачных. После этого все зависит только от большей или меньшей эффективности действий полиции. Но что ты можешь сказать о преступлениях, которых никто никогда не заподозрил?

Паркер пожал плечами.

— Кто вообще может ответить на этот вопрос?

— Но ведь можно догадаться. Почитай любую сегодняшнюю газету. Почитай «Светские новости». Или, поскольку на прессу надели намордник, почитай реестры суда, который производит разводы. Разве они не наведут тебя на мысль, что брак сам как таковой — неудача? Разве наиболее примитивные журналисты не собирают эти статьи с тем же эффектом? А теперь, посмотрев на тех супругов, которых ты знаешь лично, не скажешь ли ты, что большинство этих браков удачны? И при этом они, как правило, отнюдь не демонстративны? О них просто ничего не слышно. Люди не являются в суд для того, чтобы сообщить, что у них все благополучно. Подобным образом, если бы ты прочитал все книги, стоящие на этой полке, то пришел бы к заключению, что убийство само по себе обречено на неудачу. Но дело в том, что шум поднимается только вокруг неудач. Об удачливых убийцах не пишут в газетах. Они не собираются на дурацкие симпозиумы, не делают для научной общественности докладов на тему «Что значит для меня убийство» или «Как стать хорошим отравителем». Счастливые убийцы, как и счастливые жены, держат язык за зубами. Возможно, что они относятся к убийцам-неудачникам в той же пропорции, что количество разводов к количеству счастливых браков.

— А ты не завышаешь этот процент?

— Я не знаю. И никто не знает. В этом-то и дело, но попробуй в приватной, непринужденной обстановке спросить у любого врача, были ли в его жизни случаи, когда он испытывал самые ужасные подозрения, не решаясь что-либо предпринять для их проверки. На печальном примере нашего друга доктора Карра ты видел, что происходит, когда один врач оказывается немножко храбрее, чем все остальные.

— Да, но он не сумел ничего доказать.

— Я знаю. Но это не означает, что доказывать было нечего. Подумай о бесчисленных убийствах, которые оставались недоказанными, которых даже никто не заподозрил, пока идиот-убийца не заходит слишком далеко и не совершает какой-нибудь глупости, из-за которой все выходило наружу. Взять, например, Палмера. Ему удалось потихоньку убрать с дороги жену, брата, тещу и множество внебрачных детей. Но затем он сделал ошибку, слишком эффектно устранив Кука. Вспомни Джорджа Смита. Никто и не подумал поднимать шум, когда обе его первые жены утонули. Подозрения возникли, лишь когда он повторил этот номер в третий раз. По-видимому, Армстронгу сошло с рук гораздо больше преступлений, чем смогли доказать. Во всем была виновата неуклюжая история с Мартином и шоколадом, которая разворошила осиное гнездо. Берка и Хейера сначала приговорили за убийство старухи, и уже потом они признались в том, что за два месяца убили шестнадцать человек, но так, что никому ничего и в голову не пришло.

— Но их все-таки поймали.

— Потому что они были идиотами. Если ты убиваешь свою жертву зверским, отвратительным методом, отравляешь человека, который до этого отличался великолепным здоровьем, приканчиваешь богатого дядюшку на следующий день после того, как он составил завещание в твою пользу или вообще истребляешь всех, кто встретится на твоем пути, словно ты — родной брат анчара, естественно, это в конце концов выйдет наружу. Но если ты выберешь старое, больное существо, выгода от смерти которого будет не вполне очевидна, и воспользуешься разумным способом, напоминающим естественную смерть или несчастный случай, да еще не станешь прибегать к нему слишком часто, то ты в безопасности. Я готов поклясться, что отнюдь не все сердечные приступы, гастроэнтериты и инфлюэнцы, которые врачи официально указывают в качестве причины смерти, являются делом рук равнодушной природы. Убить человека так легко, Чарльз, так дьявольски легко, даже без всякой специальной подготовки. Паркер казался встревоженным.

— Во всем этом что-то есть. Я сам слышал несколько странных историй, как и каждый из нас. Но мисс Доусон…

— Мисс Доусон просто очаровала меня, Чарльз. Такой прекрасный объект для убийства! Ни близких родственников, которые могли бы потребовать расследования, ни старых друзей, обитающих по соседству. И к тому же она была так богата! Право, Чарльз, у меня просто слюнки текут, когда я начинаю думать о том, каким способом и какими средствами можно было убить мисс Доусон.

— Да, но тебе подходит только такой метод, который невозможно выявить путем анализа и для которого, по всей видимости, не нужен никакой мотив. Другой здесь не годится, — практично заметил Паркер, у которого эта дьявольская тирада вызвала просто отвращение.

— Согласен, — ответил лорд Питер, — но это говорит лишь о том, что я третьесортный убийца. Погоди, пока я доведу свой метод до совершенства, и тогда я тебе покажу… может быть. Один умный старикашка заметил, что каждый из нас держит в руках жизнь другого человека. Но только один раз, Чарльз, только один раз.

Глава IX

ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ

Наша воля дана нам затем, чтобы мы вручили ее Тебе.

Теннисон «In memoriam»

— Алло, алло! Барышня, назвать тебя мне птахой иль просто голосом блуждающим? Вовсе нет, у меня не было ни малейшего намерения грубить, дитя мое! Это просто цитата из стихотворения мистера Вордсворта… Хорошо, наберите его номер еще раз… Благодарю вас. Это доктор Карр? Лорд Питер Вимси на проводе… о, да, да… ага!.. Нет, ни малейшего… Мы намерены доказать вашу правоту и ввести вас обратно в Лихэмптонское общество, и жители города увенчают вас венком триумфатора, сплетенным из веток корицы и лавра… Нет, правда… Мы пришли к заключению, что все это очень серьезно… Да… Не могли бы вы дать мне адрес сиделки Форбс? Да, я намерен продолжать… Лютон? А, Тутинг, теперь я понял… Да, я не сомневаюсь в том, что она мегера, но я и сам — большая, важная шишка с маленькой круглой пимпочкой наверху… Искренне вам благодарен… Гип-гип-ура! Эй! Куда вы пропали! Алло! Я говорю, она ведь не занимается акушерством? Да, акушерством? А как акула… Нет? Вы уверены? Будет просто ужасно, если она согласится и действительно придет ко мне… Я же не могу родить младенца даже ради сестры Форбс… Ну, если вы так уверены… Да-да… согласен… ни за что на свете… вы здесь совершенно ни при чем. Прощайте, старина, прощайте.

Весело посвистывая, лорд Питер повесил трубку и вызвал Бантера.

— Милорд?

— Скажите, Бантер, как обычно одевается человек, который готовится стать отцом?

— Мне очень жаль, милорд, но я незнаком с принятой в данный момент модой для родителей. Я предложил бы вам, милорд, остановить свой выбор на костюме, который, по мнению вашей светлости, способен вызвать у леди спокойное и радостное настроение.

— Увы, я не имею чести быть знакомым с этой леди, и вообще она — всего лишь плод моего воспаленного воображения. Но я могу предположить, что в моем наряде должна читаться радостная надежда, поздравления, обращенные к самому себе, с оттенком заботливого беспокойства.

— Это напоминает молодожена, милорд. В таком случае я бы посоветовал вам светло-серую пиджачную пару цвета сережек вербы, галстук и носки цвета тусклого аметиста и мягкую шляпу. Я бы не рекомендовал вам надевать котелок, милорд. Беспокойство, выражаемое котелком, скорее финансового плана.

— Несомненно, вы правы, Бантер. Я надену перчатки, которые, к несчастью, запачкал вчера на Чэринг-кросс. Я же слишком взволнован, чтобы разыскивать чистую пару!

— Прекрасно, милорд.

— Но трости, пожалуй, не надо.

— Позволю себе заметить, ваша светлость, что при помощи трости чрезвычайно удобно выражать самые разнообразные эмоции.

— Вы, как всегда, правы, Бантер. Вызовите такси и попросите водителя отвезти меня в Тутинг.

Сестра Форбс была крайне огорчена. Она с удовольствием взяла бы на себя уход за миссис Симмс-Гэйторп, но, к сожалению, никогда ранее не занималась акушерством и уходом за роженицами. Сиделка поинтересовалась, кто мог ввести в заблуждение мистера Симмс-Гэйторпа, направив его к ней.

— Я собственно, не могу сказать, что меня ввели в заблуждение, — ответил мистер Симмс-Гэйторп, роняя свою трость и поднимая ее с простодушным смехом. — Мисс Маргэтройд… Вы ведь знаете мисс Маргэтройд из Лихэмптона? Это от нее я о вас узнал. — Тут Вимси говорил чистую правду. — Она мне рассказала (вы простите, что я повторяю эти личные замечания?), что вы совершенно очаровательный человек, и как было бы хорошо, если бы мне удалось убедить вас принять мое приглашение. Она также упомянула, что не уверена, занимаетесь ли вы уходом за роженицами. Но я подумал, что попробовать все-таки стоит. Я, наверное, выгляжу немного нервным? Я просто очень волнуюсь из-за жены. Ей необходимо, чтобы рядом с ней в этот критический период была какая-нибудь жизнерадостная молодая женщина. Медсестры, которые занимаются уходом за роженицами, обычно старые и нудные дамы (простите мне эти экспрессивные выражения). Моя жена очень нервничает — первые роды все-таки. Ей не нравится, когда вокруг полно людей пожилого возраста. Вы улавливаете мою мысль?

Сестра Форбс, костлявая женщина лет сорока, прекрасно все улавливала. О да, ей очень жаль, но она не видит никакой возможности принять его предложение.

— Но все равно это было очень любезно со стороны мисс Маргэтройд, — заметила она. — Вы хорошо с ней знакомы? Очаровательная женщина, правда?

Будущий отец согласился с этим утверждением.

— На мисс Маргэтройд произвело огромное впечатление то, как заботливо вы ухаживали за бедной старой мисс Доусон. Вообще-то я — ее дальний родственник, так, десятая вода на киселе. Она была очень нервной, правда? Немножко эксцентричной, как и остальные члены ее семьи. Но все равно она оставалась очаровательной старой леди, правда?

— Я к ней очень привязалась, — вздохнула сестра Форбс. — Когда она приходила в сознание, это была необычайно приятная и тактичная женщина. Конечно, из-за сильных болей нам приходилось подолгу держать ее под действием морфия.

— О, да! Бедная старушка! Иногда я думаю: жаль, что закон не позволяет нам приблизить смерть страдальца, если болезнь зашла уже так далеко! Кроме того, она ведь уже была практически мертва, если позволите так выразиться. Какой смысл в том, чтобы заставлять пациента мучиться?

Сестра Форбс пристально посмотрела на него.

— Боюсь, это неприемлемо, — заявила она, — хотя, конечно, точку зрения не профессионала тоже можно понять. Доктор Карр с вами бы не согласился, — довольно холодно добавила медсестра.

— Весь этот скандал был, наверное, просто ужасен, — сердечным тоном продолжил джентльмен. — Бедная старая леди! Я все время повторял своей жене: ну почему они не оставят старушку в покое? Исполосовали ее скальпелем вдоль и поперек, хотя она явно скончалась своей смертью! Моя супруга со мной совершенно согласна. Ее это просто потрясло.

— Это крайне огорчило всех, кто участвовал в этой истории, — произнесла сестра Форбс. — Я, конечно, оказалась в совершенно ужасном положении. Мне бы не следовало об этом говорить, но раз вы член этого семейства, вы меня поймете.

— Конечно. Вам никогда не приходило в голову, — и мистер Симмс-Гэйторп наклонился к медсестре, нервно стиснув руками свою мягкую шляпу, — что за этим что-то кроется?

Сестра Форбс поджала губы.

— Знаете, — продолжал мистер Симмс-Гэйторп, — было немало случаев, когда доктора пытались склонить богатых старых леди составить завещание в их пользу. Как вы думаете, а?

Сестра Форбс отрезала, что думать об этом что бы то ни было — не ее дело.

— Да-да, разумеется. Но как мужчина мужчине… я хотел сказать, строго между нами: скажите, вы не заметили никаких трений насчет того, чтобы подослать к старой леди какого-нибудь адвокатишку? Конечно, кузина Мэри — очень милая девушка (я зову ее кузиной, но на самом деле мы вообще не родственники). Но, наверное, ей не очень-то хотелось, чтобы у одра старушки появился какой-нибудь ловкий малый с бланком для завещания в руках?

— Ах, мистер Симмс-Гэйторп, здесь вы решительно не правы. Мисс Виттейкер всегда стремилась, чтобы у ее тетушки всегда была возможность вызвать адвоката. Мисс Виттейкер говорила мне (не думаю, что обману ее доверие, пересказав вам ее слова): «Если мисс Доусон выразит желание встретиться с адвокатом, немедленно пошлите за ним, в какое бы время суток это не произошло». Впоследствии я так и сделала.

— Вы сделали это? И адвокат пришел?

— Разумеется, пришел. С этим не возникло ни малейших трудностей.

— Вот как! До чего же далеки от истины могут быть женские сплетни! Извините, но у меня, видимо, сложилось обо всем совершенно неверное представление. Я точно помню: миссис Писгуд говорила мне, что за адвокатом никто не посылал.

— Не знаю, откуда мисс Писгуд могла почерпнуть эти сведения, — фыркнула сестра Форбс. — Уж ее-то разрешения никто не спрашивал.

— Естественно, но вы же знаете, как распространяются слухи. Но если завещание все-таки было написано, почему его потом не предъявили?

— Я этого не говорила, мистер Симмс-Гэйторп. Никакого завещания написано не было. Поверенный пришел для того, чтобы составить доверенность на право подписи, чтобы мисс Виттейкер могла подписывать чеки и другие бумаги вместо своей тетушки. С учетом того, что силы старой леди все угасали, это было необходимо.

— Да, видимо, перед смертью у нее стало плохо с головой.

— Да нет, она была вполне в здравом уме, когда сестра Филлитер передала мне ее в сентябре. Исключение составляла, конечно, ее фантазия насчет отравления.

— Она действительно этого боялась?

— Один-два раза она сказала мне: «Я не намерена умирать ради чьего-то удовольствия, сестра». Она мне очень доверяла. Честно говоря, мистер Симмс-Гэйторп, она ладила со мной лучше, чем с мисс Виттейкер. Но в октябре ее психика постепенно пришла в упадок, и она стала сильно заговариваться. Иногда она просыпалась в ужасе и спрашивала меня: «Они уже проехали, сестра?» Я должна была ответить: «Нет, они еще не добрались так далеко». Это успокаивало больную. Думаю, при этом она вспоминала те времена, когда ездила на охоту. Когда пациентам постоянно колют наркотики, они часто как бы уходят в прошлое. В общем-то, такие больные грезят едва ли не большую часть времени.

— Тогда в последний месяц старая леди была едва ли в состоянии составить завещание, даже если бы и захотела.

— Да, я думаю, она бы с такой задачей просто не справилась.

— Но ранее, в момент, когда к ней приходил поверенный, она могла бы при желании сделать это?

— Конечно, могла.

— Но не сделала?

— Нет. По ее просьбе я оставалась в комнате все это время.

— Понятно. Только вы и мисс Виттейкер.

— Большую часть времени мисс Виттейкер тоже отсутствовала. Я вижу, куда вы клоните, мистер Симмс-Гэйторп. Но, право, вам лучше выбросить из головы все нехорошие подозрения насчет мисс Виттейкер. Поверенный мисс Доусон и я пробыли втроем почти час, пока клерк составлял в соседней комнате необходимые документы. Все сделали за один раз. Потому что мы думали, что второй визит будет слишком большой нагрузкой для мисс Доусон. Мисс Виттейкер только один раз зашла в комнату в конце беседы. Если бы мисс Доусон захотела сделать завещание, у нее были бы для этого все возможности.

— Я рад это слышать, — заверил мистер Симмс-Гэйторп, вставая с места. — Вы же знаете, подобные мелкие подозрения способны вызвать недоразумения в семье. Ну ладно, мне пора бежать. Мне страшно жаль, что вы не можете нам помочь; моя жена будет страшно разочарована. Я попытаюсь найти кого-нибудь столь же очаровательного, как и вы, если такое вообще возможно. До свидания.

Сидя в такси, лорд Питер снял свою шляпу и задумчиво почесал в затылке.

— Еще одна прекрасная теория сошла на нет, — пробормотал он. — Ну да ладно, натянем новую тетиву на славный старый лук. Сначала Кроппер, а потом Крофтон — вот какое направление следует избрать, по моему разумению.

ЧАСТЬ II

ПРАВОВАЯ ПРОБЛЕМА

«Радостный свет юриспруденции»

Сэр Эдвард Коук

Глава X

И ВНОВЬ — ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ

Мы волю Цезаря желаем слышать!

«Юлий Цезарь»

— Ах, мисс Эвелин, бедняжка моя дорогая!

Высокая девушка в черном вздрогнула и оглянулась.

— О, это вы, миссис Гулливер! Как любезно с вашей стороны, что вы приехали меня встретить!

— Я рада, что у меня появилась такая возможность. Скажите спасибо вот этим любезным джентльменам, — воскликнула квартирная хозяйка, заключая девушку в объятия и буквально повисая на ней к великой досаде других пассажиров, спускавшихся по узкому трапу. Тогда старший из упомянутых джентльменов мягко положил руку на плечо миссис Гулливер и отвел обеих женщин в сторону от основного потока движения.

— Бедная овечка! — причитала миссис Гулливер. — Одна-одинешенька проделала такой путь, а несчастная мисс Берта уже лежит в могиле! Просто ужас, какие вещи про это теперь рассказывают, а ведь она всегда была такой хорошей девочкой!

— Я страшно беспокоюсь о бедной маме, — вздохнула девушка. — Дома я себе просто места не находила. Я сказала мужу, что должна ехать, а он мне на это говорит: «Золотко, если бы я мог, то поехал бы с тобой, но мне нельзя оставить ферму. Если ты чувствуешь, что нужно ехать, то поезжай». Вот как он мне ответил.

— Милый мистер Кроппер, он всегда был таким добрым и славным, — похвалила мисс Гулливер. — Однако мы совсем забыли про джентльменов, которые помогли мне добраться сюда. Это лорд Питер Вимси, а это мистер Марблз. Это он дал то несчастное объявление, с которого, я чувствую, все и началось. Лучше бы мне его никогда не показывать вашей несчастной сестре. Сейчас я, конечно, понимаю, что у джентльмена были благие намерения, а то раньше, до того как мы с ним познакомились, я думала, что он человек нехороший.

— Рада вас видеть, — произнесла миссис Кроппер, автоматически приветствуя джентльменов фразой, которой привыкла встречать посетителей ресторана. — Как раз перед отплытием я получила от бедной Берты письмо с вашим объявлением. Конечно, теперь оно мне не понадобится, но мне бы хотелось понять, каким образом произошли все эти кошмарные события. Что об этом говорит полиция? Это убийство?

— Следствие пришло к заключению, что это естественная смерть, — ответил мистер Марблз. — Однако в этом деле осталось много неясностей и неувязок. Мы будем вам чрезвычайно благодарны, если вы поможете нам разобраться как в этом вопросе, так и в другом, который, возможно, тоже связан со смертью вашей сестры.

— Ну, конечно, — сказала миссис Кроппер. — Я уверена, если уж миссис Гулливер вас рекомендует, то вы наверняка настоящие джентльмены. Я еще не помню случая, чтобы она когда-нибудь ошиблась в человеке. Правда, миссис Гулливер? Я расскажу вам, что смогу, хотя я не так уж много знаю, потому что все это для меня — страшная тайна. Я только не хочу сейчас задерживаться с вами, потому что мне нужно ехать прямо к матери. Она в ужасном состоянии, ведь она так любила Берту. Мама сейчас совсем одна. Правда, за ней присматривает какая-то девушка, но это не слишком большое утешение, если вы внезапно потеряли родную дочь.

— Мы ни в коем случае не станем вас задерживать, миссис Кроппер, — заверил ее мистер Марблз. — Но мы будем очень рады, если вы позволите сопровождать вас в Лондон и задать вам по дороге несколько вопросов. А затем, опять же с вашего позволения, мы с удовольствием отвезем вас в дом миссис Готобед, как бы далеко это ни было.

— Крайстчерч, около Борнмута, — вставил лорд Питер. — Если угодно, я довезу вас туда напрямик. Это сэкономит время.

— Видно, вы все про меня знаете, правда? — воскликнула миссис Кроппер с оттенком восхищения. — Так давайте пойдем прямо сейчас, а то опоздаем на поезд.

— Вы совершенно правы, — подтвердил мистер Марблз. — Обопритесь на мою руку.

Миссис Кроппер любезно приняла его предложение, и по завершении обычных формальностей, связанных с окончанием морского путешествия, вся компания двинулась в сторону станции. Когда они миновали барьер, который окружал платформу, миссис

Кроппер легонько вскрикнула и вытянула шею, как будто ей бросилось в глаза что-то поразительное.

— Что случилось, миссис Кроппер? — прошептал ей на ухо лорд Питер. — Вы узнали кого-то из знакомых?

— До чего же вы наблюдательны — удивилась миссис Кроппер — Из вас бы вышел хороший официант. Я говорю вам не в обиду, сэр; для человека, который разбирается в нашем деле, это комплимент. Да, мне и вправду почудилось, что я узнала одну даму, но этого не может быть, потому что в ту же секунду она исчезла.

— Кто это был, как вам кажется?

— Вообще-то я подумала, что она очень похожа на мисс Виттейкер, у которой мы с Бертой служили.

— Где она стояла?

— Вон там внизу, возле колонны. Такая высокая леди с темными волосами, в малиновой шляпе и серой меховой накидке. Но ее там уже нет.

— Извините…

Отцепив от своей руки миссис Гулливер, лорд Питер прицепил ее к свободной руке мистера Марблза и нырнул в толпу. Мистер Марблз, который отнесся к эксцентричному поведению Вимси с полной невозмутимостью, препроводил обеих своих подопечных в пустой вагон первого класса. На дверях вагона миссис Кроппер заметила красную табличку с надписью «Забронировано для лорда Питера Вимси и сопровождающих его лиц». На протестующие возгласы молодой дамы, обеспокоенной тем, что у нее нет билета, мистер Марблз мягко ответил, что все предусмотрено, и что в отдельном вагоне им будет удобнее, поскольку никто не сможет нарушить их уединение.

— Как бы ваш друг от нас не отстал, — произнесла миссис Кроппер, когда поезд пришел в движение.

— Это было бы на него не похоже, — спокойно ответил мистер Марблз, разворачивая один за другим два пледа, снимая свою старомодную шляпу и заменяя ее удивительной дорожной шапочкой с ушками. Несмотря на владевшую ей тревогу, миссис Кроппер невольно задумалась над тем, где он откопал эту реликвию викторианских времен. Собственно говоря, шапочку сшил по собственному эскизу мистера Марблза один очень дорогой шляпный мастер из Вест-Энда, который питал глубокое уважение к достойному юристу, которого он считал настоящим джентльменом старой закалки.

Лорда Питера не было еще около четверти часа. Затем он внезапно просунул голову в дверь и с очаровательной улыбкой сообщил:

— Одна рыжеволосая дама в малиновой шляпе; три брюнетки в черных шляпах; несколько женщин с неустановленным цветом волос в шляпках мышиного цвета, надвинутых до бровей; старушки с седыми волосами, в самых разнообразных головных уборах; шестнадцать девочек-подростков совсем без шляп (точнее, их шляпы висели на вешалке, но среди них не было ни одной малиновой); огромное количество белокурых женщин в шляпах разных цветов; одна пепельная блондинка в платье медсестры. Насколько я помню, никто из них не подходит под описание. Наверное, мне лучше еще раз пройтись по всему поезду, чтобы отмести всякие сомнения. Там есть еще одна женщина с темными волосами, чью шляпу я не сумел разглядеть, потому что она болталась у нее за спиной. Может быть, миссис Кроппер согласится прогуляться со мной по коридору, чтобы посмотреть на эту даму.

Несколько удивленная, миссис Кроппер ответила согласием.

— Вот сюда, проходите. Это в четвертом вагоне от нас. А теперь слушайте, миссис Кроппер. Если вы вдруг узнаете какую-нибудь женщину, постарайтесь, чтобы она не заметила, что вы на нее смотрите. Мне бы хотелось, чтобы вы шли позади меня, бросая беглый взгляд в каждое купе. Обязательно поднимите воротник. Когда мы дойдем до купе, о котором я говорил, я вас собой загорожу, хорошо?

Они успешно выполнили эти маневры. Напротив купе, которое находилось под подозрением, лорд Питер закурил сигарету. Миссис Кроппер в это время рассматривала из-под его поднятого локтя даму, на которой не было шляпки. Увы, их ждало разочарование. Оказалось, что миссис Кроппер никогда раньше не видела эту леди. Миссис Кроппер и Вимси еще несколько раз прошлись из конца в конец поезда, но это не принесло никаких результатов.

— Что ж, оставим эту задачу Бантеру, — весело произнес его светлость, когда они вернулись на свои места. — Я направлю его по следу. А теперь, мисс Кроппер, пора перейти к делу. Прежде всего, мы будем рады услышать от вас любые предположения относительно кончины вашей сестры. Нам не хотелось бы растравлять ваше горе, но у нас есть подозрение, что за ее смертью что-то кроется.

— Я только одно могу сказать, сэр… то есть, наверное, мне следует называть вас «ваша светлость». Берта действительно была хорошей девушкой, в этом я могу поклясться. Она не позволяла своему молодому человеку никаких лишних вольностей. Я знаю, что люди сейчас говорят про нее разное, да это и не удивительно, потому что теперь много девушек, которые делают такое. Но поверьте, Берта никогда бы не совершила ничего нехорошего. Хотите почитать ее последнее письмо? Более милой, порядочной девушки и представить себе невозможно. К тому же она как раз готовилась вступить в счастливый брак. Неужели вы думаете, сэр, что девушка, которая пишет такие письма, могла вести развеселый образ жизни? Я места себе не нахожу, как подумаю, что о ней теперь говорят.

Лорд Питер взял у нее письмо и бегло просмотрел, а затем благоговейно передал его мистеру Марблзу.

— Мы вовсе так не думаем, миссис Кроппер, и вообще с радостью присоединяемся к вашей точке зрения. А вы не допускаете возможность, что некая дама под благовидным предлогом могла вовлечь вашу сестру в неприятную историю и поставить ее в положение, которое… ну, скажем так, глубоко шокировало бы девушку? Вообще, была ли она готова противостоять хитростям и уловкам лондонских мошенников?

И он в общих чертах изложил теорию Паркера о предполагаемом ужине на квартире у миссис Форрест и об ее участии в этом деле.

— Я бы не сказала, милорд, что Берта была особенно смышленой девушкой. Она вообще была не такой сообразительной, как я. Берта обычно думала о людях хорошо и верила всему, что ей говорили. В этом она похожа на отца. А вот про меня говорят, что я маменькина дочка. Я доверяю человеку только до тех пор, пока он не скрылся из глаз. Но я много раз предупреждала сестру, что нужно остерегаться женщин, которые заговаривают с девушками на улице. Берта должна была быть настороже.

— А если она хорошо знала эту женщину, скажем, по ресторану, — предположил лорд Питер, — и решила, что к такой милой леди можно спокойно зайти в гости. Или, может быть, сама эта леди предложила устроить мисс Готобед служанкой на хорошее место, или уж я не знаю что.

— Думаю, если бы она много общалась с этой леди, она бы рассказала о ней в письме, милорд. С ума сойти можно, сколько она мне всегда писала о посетителях. И Берта вряд ли захотела бы снова пойти в услужение. Нам это еще в Лихэмптоне до смерти надоело.

— Ну да, конечно. Сейчас вы затронули новую тему, к которой я хотел бы теперь перейти. Мы собирались расспросить об этом вас и вашу сестру еще до того, как произошло несчастье. Вы ведь служили в доме у мисс Виттейкер, которую вы недавно упоминали. Не могли бы вы поподробнее рассказать о причине вашего ухода? Это же было хорошее место, правда?

— Что ж, милорд, это было место не хуже других, хотя у девушек в услужении все равно нет той независимости, что в ресторане. Ну и, конечно, там было много хлопот по уходу за старой леди. Однако мы не имели ничего против, потому что она была очень любезная, добрая леди, и к тому же щедрая.

— Но со времени ее болезни всем в доме, вероятно, командовала мисс Виттейкер?

— Да, милорд; но все равно служить там было довольно легко. Многие девушки нам даже завидовали. Вот только мисс Виттейкер очень уж была привередлива.

— Особенно в том, что касалось китайского фарфора?

— Ах, вам и про это рассказали?

— Это я рассказала, милая, — вмешалась миссис Гулливер. — Я им все рассказала про то, как вы ушли с прежнего места и переехали в Лондон.

— Нас просто поразило, — вставил мистер Марблз, — что мисс Виттейкер так легко решилась расстаться с двумя столь опытными и, я бы сказал, столь благовоспитанными и привлекательными служанками из-за такого незначительного упущения.

— В этом вы правы, сэр. Берта — я ведь уже говорила, что она была очень доверчива — и правда всему поверила: и что она сама во всем виновата, и что мы очень обязаны мисс Виттейкер, которая простила нас за разбитый фарфор и с таким участием помогла нам перебраться в Лондон. Но я всегда чувствовала, что за этим кроется что-то большее, чем кажется на первый взгляд. Правда, миссис Гулливер?

— Да, милая; вы мне тогда так и сказали: «…больше, чем кажется на первый взгляд», и я с вами полностью согласилась.

— У вас не создалось впечатления, что ваше внезапное увольнение было связано с какими-либо событиями, произошедшими до него? — продолжал мистер Марблз.

— Ну да, еще бы, — с возбуждением ответила миссис Кроппер. — Я и Берте про это говорила, только она не хотела меня услышать — сестра была вся в отца. «Помяни мое слово», — сказала я, — «Мисс Виттейкер не захочет держать нас в доме после той ссоры со старой леди».

— Что это была за ссора? — поинтересовался мистер Марблз.

— По правде сказать, даже не знаю, можно ли мне о ней рассказывать — все равно дело прошлое, а мы с Бертой к тому же обещали никому об этом не говорить.

— Разумеется, это дело вашей совести, — согласился мистер Марблз, жестом останавливая лорда Питера, который в порыве эмоций явно вознамерился вмешаться в разговор. — Но, если это может повлиять на ваше решение, я считаю себя вправе конфиденциально сообщить вам, что данная информация косвенным образом может оказать нам неоценимую помощь в расследовании ряда чрезвычайно странных обстоятельств, которые недавно дошли до нашего сведения. Кроме того, вполне возможно, что эти данные — опять же косвенным путем — помогут нам пролить свет и на трагическую кончину вашей сестры. В данный момент я не вправе сказать вам больше.

— Ну, раз так… — произнесла миссис Кроппер, — хотя я не пойму, какая тут связь… но если вы так считаете, наверное, мне лучше будет «выложить все начистоту», как выражается мой муж. Да и вообще, я ведь обещала ничего не рассказывать только знакомым из Лихэмптона — знаете, от греха подальше, а то там все такие сплетники.

— Мы не имеем никакого отношения к лихэмптонским обывателям, — заявил его светлость. — Мы никому не станем передавать ваши слова, пока в этом не возникнет острой необходимости.

— Ладно, тогда я вам все расскажу. Как-то поутру, в начале сентября, приходит к нам с Бертой мисс Виттейкер и говорит: «Девушки, будьте у меня под рукой, сидите на лестничной площадке, что возле спальни мисс Доусон, и никуда не уходите. Вам, наверное, придется к ней зайти и засвидетельствовать подписание одного документа. Для этого нужны два человека. Но самой мисс Доусон ни к чему видеть, что в комнате столько людей — я не хочу ее зря беспокоить. Поэтому, когда я вам сделаю знак, входите в спальню без шума. С вашего места будет видно, как мисс Доусон ставит свою подпись. После этого я сама принесу вам документ, и вы распишетесь там, где я покажу. Это все очень просто», — сказала мисс Виттейкер, — «от вас ровным счетом ничего не потребуется, только написать свои имена напротив слова «свидетели».

Берта всегда была робкой девушкой. Она боялась официальных документов и всяких таких дел. Тут она тоже попыталась увильнуть и спросила: «Может, медсестра за меня распишется?» Она имела в виду сестру Филлитер, ту, с рыжими волосами, что потом обручилась с доктором. Хорошая она была женщина, и мы ее очень любили: Тогда мисс Виттейкер сердито говорит: «Медсестра ушла на прогулку, и вообще мне нужно, чтобы это сделали вы с Эвелин» (это она про меня). Тогда мы сказали ей, что согласны. Мисс Виттейкер взяла целую кучу бумаг и пошла наверх к мисс Доусон, а мы с Бертой поднялись следом за мисс Виттейкер и стали ждать на лестничной площадке, как она нам велела.

— Одну секундочку, — остановил ее мистер Марблз. — Мисс Доусон вообще часто подписывала документы?

— Да, сэр, даже очень, но обычно подпись заверяли мисс Виттейкер или медсестра. Как я слышала, все это по большей части было связано с договорами об аренде и всякими такими вещами. Сюда же относились чеки на домашние расходы, плюс бумаги из банка — их нужно было хранить в надежном месте.

— Вероятно, акции и тому подобное, — вставил мистер Марблз.

— Очень на то похоже, сэр. Я не особо разбираюсь в деловых вопросах. Раньше мне один раз приходилось заверять чужую подпись, но тогда все было совсем иначе: мне принесли уже подписанный документ, и никакой суматохи вокруг этого не было.

— Насколько я понял, старая леди была в состоянии вести свои дела?

— До какого-то времени — да. После этого она передала все в руки мисс Виттейкер. Это случилось как раз перед тем, как мисс Доусон стали постоянно колоть обезболивающее, потому что ей, бедняжке, стало совсем худо. Тогда мисс Виттейкер уже и чеки сама подписывала.

— То есть она действовала по доверенности, — кивнул мистер Марблз. — Так что, вы все-таки подписали тот таинственный документ?

— Нет, сэр. Я вам сейчас объясню, как это случилось. Мы с Бертой прождали совсем недолго, когда мисс Виттейкер выглянула за дверь и сделала нам знак, чтобы мы потихоньку прошли в спальню. Тогда мы с сестрой зашли и остановились возле самой двери. В головах постели стояла ширма, так что мы не могли видеть мисс Доусон, так же как и она нас. Зато нам было хорошо видно ее отражение в большом зеркале, которое висело слева от кровати.

Лорд Питер и мистер Марблз многозначительно переглянулись.

— Теперь постарайтесь собраться и не упустить ни одной детали, даже самой мелкой и незначительной, — обратился Вимси к миссис Кроппер, — потому что сейчас, как мне кажется, вы подошли к самому интересному.

— Хорошо, милорд. В общем-то, там больше не было ничего особенного, разве только вот что: слева от входа, почти вплотную к двери, стоял маленький столик. Медсестра обычно ставила на него поднос и клала всякие вещи, которые могли ей понадобиться. Теперь на столике ничего такого не было, но зато там лежал кусок промокательной бумаги, ручка и письменный прибор — в общем, все, что нам требовалось, чтобы поставить подпись.

— Мисс Доусон могла это видеть? — спросил мистер Марблз.

— Нет, сэр. Все заслоняла ширма.

— Но столик стоял в самой комнате?

— Да, сэр.

— В этом вопросе необходима полная ясность. Вы не могли бы нарисовать нам приблизительный план комнаты и указать на нем расположение кровати, ширмы, зеркала и так далее?

— Боюсь, я не очень-то хорошо рисую, — с колебанием произнесла миссис Кроппер, — но как-нибудь постараюсь.

Мистер Марблз предоставил ей блокнот и авторучку, и после нескольких неудачных попыток на свет появился схематичный набросок.

— Благодарю вас, это и правда очень понятный чертеж. Заметьте, лорд Питер, сколь тщательные меры были приняты для того, чтобы мисс Доусон подписала документ в присутствии свидетелей, а свидетели заверили поставленную подпись в присутствии мисс Доусон и друг друга. Вам не нужно объяснять, для какого именно документа необходимы такие приготовления.

— Для чего это было, сэр? Мы никак не могли понять, зачем это мисс Виттейкер все так устроила.

— Если бы возникли сомнения относительно подлинности этого документа, — объяснил мистер Марблз, — то вам с сестрой пришлось бы явиться в суд и дать показания. Вас бы там спросили о том, действительно ли вы видели, как мисс Доусон ставит подпись на документе, находились ли в этот момент вы, ваша сестра и мисс Доусон в одной комнате, оставалась ли мисс Доусон в одном помещении с вами, когда вы подписывали документ в качестве свидетелей. А раз все это так и было, то вы могли под присягой ответить на все вопросы «да», не правда ли?

— Конечно.

— Хотя мисс Доусон даже не знала, что вы находитесь рядом.

— Не знала, сэр.

— Вот в этом все и дело, понимаете?

— Да, сэр, теперь мне все ясно, но тогда мы с Бертой ни о чем не догадывались.

— Итак, вы сказали, что мисс Доусон так и не подписала этот документ?

— Нет, сэр. И нам ничего не пришлось заверять. Мы видели, как мисс Доусон поставила подпись на одной или двух бумагах. После этого мисс Виттейкер положила перед ней следующую порцию и сказала: «Вот еще чуть-чуть, тетя. Это по большей части отчетность по подоходному налогу». Старая леди на это говорит: «Дорогая, нельзя ли мне их просмотреть? Я хочу понять, что это за документы». Мисс Виттейкер ей отвечает: «Это обычная рутина, и ничего больше». Тогда мисс Доусон вздохнула: «Ах, милая, до чего же их много. Сколько формальностей напридумывали в наше время!» Нам было видно, что мисс Виттейкер дала мисс Доусон еще несколько документов. Они лежали один на другом, чтобы видно было только тот край листа, на котором ставят подпись. Мисс Доусон сначала подписала верхнюю бумагу, потом подняла ее и просмотрела ту, что была под ней. Мисс Виттейкер стала ее успокаивать: «Там все одно и то же», с таким видом, как будто она торопится и все нужно подписать поскорее. Но мисс Доусон забрала у нее из рук документы и принялась их просматривать. Вдруг она хрипло взвизгнула и закричала: «Я не хочу! Я не хочу! Я умирать еще не собираюсь! Как ты смеешь, злая девчонка! Никак не можешь дождаться, когда я лягу в могилу? Все вы стремитесь напугать меня до смерти и загнать в гроб раньше времени! Ну, разве я когда-нибудь хоть в чем-то тебе отказывала?» Мисс Виттейкер начало было: «Тише, тетя, дайте мне объяснить…» Но старая леди заупрямилась: «Слышать ничего не хочу! Мне об этом даже думать противно. Я не стану разговаривать на эту тему. Оставь меня в покое. Я не смогу поправиться, если меня будут так пугать». И тут она начинает ужасно кричать и выходить из себя. Тогда мисс Виттейкер подходит к нам, страшно бледная, и говорит: «Уходите, девушки, да побыстрее. У тети приступ, она сейчас не может заниматься делами. Я вас позову, если будет необходимо». Я ее спрашиваю: «Может, вам помочь, мисс?» Но мисс Виттейкер отвечает: «Нет-нет, все в порядке. Просто у нее опять начались боли. Я сделаю ей укол, как обычно, и она придет в норму». Тут она нас вытолкала из комнаты и закрыла дверь, но мы все равно слышали крики старой леди. Она, бедняжка, кричала так, что просто сердце разрывалось. Мы спустились вниз по лестнице и столкнулись с медсестрой. Она как раз только что вошла. Мы ей сказали, что мисс Доусон опять стало хуже, и она побежала наверх, даже не сняв верхней одежды. И вот сидим мы с сестрой на кухне, обсуждаем все эти странные события. Тут к нам снова заходит мисс Виттейкер и говорит: «Все в порядке, тетушка успокоилась и уснула, но дело, за которым я вас звала, теперь придется перенести на другой день». И еще она добавила: «Не надо никому об этом рассказывать. Когда у тетушки начинаются боли, она впадает в панику и начинает нести бог знает что. На деле она ничего такого не думает, но если ее речи дойдут до чужих людей, это могут не так понять». Тут я встаю и говорю: «Мисс Виттейкер, мы с Бертой не из тех, что разносят сплетни». Я ей это сказала довольно сухо, потому что за мной, поверьте, никогда такого не было. Мисс Виттейкер на это ответила: «Ну, вот и хорошо», и ушла. А на следующий день она нас отпустила на вечер и сделала подарок — каждой по десять шиллингов, потому что у ее тетушки был день рождения и старая леди хотела, чтобы мы немного повеселились в честь такого праздника.

— Это чрезвычайно ясный и подробный отчет, миссис Кроппер. Хотел бы я, чтобы все свидетели были умными и наблюдательными, как вы. У меня остался только один вопрос. Вам случайно не удалось разглядеть документ, который так расстроил мисс Доусон?

— Нет, сэр. Мы его видели только в зеркале, к тому же издалека. Но мне показалось, что он был очень коротким — всего несколько строк, напечатанных на машинке.

— Понятно. Кстати, в доме была печатная машинка?

— О да, сэр. Мисс Виттейкер часто печатала на ней деловые письма. Машинка обычно стояла в гостиной.

— Ясно. Кстати, вы не помните, адвокат мисс Доусон не заходил к ней вскоре после этого?

— Нет, сэр. Все это случилось совсем незадолго до того, как Берта разбила чайник мисс Виттейкер. Та предупредила сестру об увольнении и хотела дать ей отработать еще месяц, но я сказала: это ни к чему. Если мисс Виттейкер из-за сущей мелочи могла до того озлиться на такую девушку, как Берта, такую хорошую работницу, Берта уходит немедленно, и я вместе с ней. На это мисс Виттейкер сказала: «Как хотите». Она была не из тех, кто готов стерпеть дерзкий ответ. Мы уволились в тот же день. Но потом мисс Виттейкер, наверное, пожалела об этом и приехала навестить нас в Крайстчерч. Тогда-то она и предложила нам поискать счастья в Лондоне. Берта немножко побаивалась уезжать так далеко — как я уже говорила, она была вся в отца. Но мать — она в семье всегда была самая честолюбивая — сказала: «Если леди так добра, что хочет помочь вам встать на ноги, почему бы вам и правда не поехать в Лондон? В столице для девушки больше шансов». После я сказала Берте по секрету: «Мне так кажется, что мисс Виттейкер просто хочет сплавить нас подальше. Она боится, как бы мы не проболтались о том, что говорила в то утро мисс Доусон. Но если мисс Виттейкер готова платить за то, чтобы мы убрались отсюда, почему бы нам и правда не уехать. Девушкам в наши дни приходится самим о себе заботиться, а если мы поедем в Лондон, она даст нам более благоприятную рекомендацию, чем если мы останемся здесь. Кроме того, если нам там не понравится, мы всегда можем вернуться обратно». Короче говоря, переехали мы в Лондон и довольно скоро нашли отличную работу в кафе «Лайонз», благо мисс Виттейкер дала нам хорошую рекомендацию. В Лондоне я познакомилась с моим будущим мужем, а Берта встретила своего Джима. Мы никогда не жалели о том, что решили рискнуть — до того момента, как с Бертой не случилось это несчастье.

Страстный интерес, с которым слушатели внимали рассказу Кроппер, должен был полностью удовлетворить жившую в ней склонность к некоторой театральности. Мистер Марблз очень медленно, с шуршанием потирал руки, словно старая змея, скользящая в высокой траве в поисках добычи.

— А теперь — небольшая сценка в вашем духе, Марблз, — сказал лорд Питер, быстро сверкнув глазами в сторону юриста. Затем он обратился к миссис Кроппер:

— Вы сейчас в первый раз рассказываете эту историю?

— Да. Я бы никому ничего не сказала, если бы не…

— Я знаю. Миссис Кроппер, рекомендую вам последовать моему совету и ни в коем случае не пересказывать ее во второй раз. Подобные истории имеют одно неприятное свойство: они весьма опасны. Вы не сочтете меня нескромным, если я вас спрошу, каковы ваши планы на ближайшие пару недель?

— Я собираюсь навестить мать и уговорить ее уехать со мной в Канаду. Я просила ее перебраться к нам, еще когда я только вышла замуж, но матери не хотелось так далеко уезжать от Берты. Та всегда была ее любимицей — сестра ведь была вся в отца. Мы с матерью всегда были слишком похожи, чтобы ладить друг с другом. Но теперь у нее не осталось никого, кроме меня. Одной ей будет не сладко, так что я думаю, она согласится поехать со мной. Конечно, это нелегкое путешествие для больной старой женщины, но я полагаю, родная кровь все пересилит. Мой муж говорит: «Довези ее первым классом, девочка моя, деньги у меня на это найдутся». Хороший он парень, мой муж.

— Ничего лучше и придумать нельзя, — поддержал ее Вимси. — Если позволите, я пришлю своего друга, чтобы он присмотрел за вами, пока вы будете ехать в поезде, и доставил вас на борт парохода. И не оставайтесь в Англии надолго. Простите, что вмешиваюсь в ваши дела, но, честно говоря, сейчас здесь для вас менее безопасно, чем в любой другой стране.

— Вы думаете, что Берту?..

Ее глаза испуганно расширились.

— Мне бы не хотелось говорить о том, что я думаю, потому что я ничего не знаю наверняка. Но я позабочусь о том, чтобы вы и ваша мать были в безопасности, что бы ни случилось.

— А Берта? Могу ли я вам чем-нибудь помочь в этом деле?

— Думаю, вам нужно будет навестить моих друзей из Скотланд-ярда. Расскажите им все, что рассказали мне. Это их очень заинтересует.

— А смогут ли они что-нибудь сделать?

— Я уверен, что если мы сумеем доказать, что дело действительно нечисто, то полиция не остановится до тех пор, пока не выследит того, кого нужно. Но сложность заключается в том, чтобы доказать, что смерть была насильственной.

— Я прочитал в сегодняшней газете, — заметил мистер Марблз, — что начальник полиции района теперь согласился с заключением о том, что мисс Готобед мирно, в одиночестве отправилась на пикник и умерла от сердечного приступа.

— Этот полицейский может сказать все, что угодно, — бросил в ответ Вимси. — Ведь вскрытие показало, что незадолго до этого девушка плотно поела (простите нас за эти мрачные подробности, миссис Кроппер). Так с какой же стати ей было отправляться на пикник?

— Полагаю, в виду тут имелись сэндвичи и бутылка пива, — мягко заметил мистер Марблз.

— Понятно. Получается, что она отправилась в Эппинг-Форест одна, с бутылкой пива, а пробку вытащила пальцами. Вы никогда не пробовали это проделать, Марблз? Нет? Вот если они найдут штопор, я еще поверю, что она пошла туда одна. Надо надеяться, что в газетах за это время опубликуют еще несколько таких теорий. Нет ничего полезнее, чем внушить убийце чувство безопасности и самоуверенности. Преступникам оно ударяет в голову не хуже вина.

Глава XI

ПЕРЕКРЕСТКИ

Терпение, и тасуйте карты.

«Дон Кихот».

Отвезя миссис Кроппер в Крайстчерч, лорд Питер вернулся в Лондон, чтобы посовещаться с Паркером. Как только детектив прослушал пересказ истории, которую поведала миссис Кроппер, кто-то осторожно открыл и вновь прикрыл за собой дверь квартиры, что свидетельствовало о возвращении Бантера.

— Ну, как успехи? — поинтересовался у него Вимси.

— Я принужден с глубоким сожалением сообщить вашей светлости, что потерял след этой леди. Меня просто оставили в дураках, если ваша светлость позволит так выразиться.

— Слава Богу, Бантер! Оказывается, вы тоже человек. А то мне до сих пор казалось, что вас просто невозможно обмануть. Вот, выпейте-ка лучше.

— Глубоко признателен вашей светлости. Согласно вашим инструкциям, я обследовал платформу в поисках леди в малиновой шляпе и серой меховой накидке. Наконец мне повезло: я ее заметил. Леди была уже возле выхода и продвигалась по направлению к большому книжному киоску. Она несколько опередила меня, но ее шляпа бросалась в глаза даже издалека, так что я, выражаясь словами поэта, «следовал за лучом зари».

— Храбрый малый!

— Благодарю вас, милорд. Леди вошла в привокзальную гостиницу, в которой, как вы знаете, два входа: один с платформы, а другой — с улицы. Я поспешил следом, боясь, как бы она от меня не улизнула. Я преодолел вращающиеся двери как раз вовремя и успел заметить, как ее спина мелькнула и скрылась в глубине дамской комнаты.

— В которую вы, как воспитанный мужчина, никак не могли последовать за леди. Я вас вполне понимаю.

— Именно так, милорд. Итак, я уселся в холле, выбрав такое место, с которого мог незаметно для окружающих наблюдать за дверью дамской комнаты.

— И слишком поздно обнаружили, что она имела два выхода. Как огорчительно и странно!

— Нет, милорд. Проблема была не в этом. Я просидел там три четверти часа, но малиновая шляпа так и не появилась. Вашей светлости следует учесть, что я никогда не видел лица этой леди.

Лорд Питер застонал.

— Я предвижу конец этой истории, Бантер. Это была не ваша вина. Продолжайте.

— Когда это время истекло, я вынужден был предположить, что леди либо стало дурно, либо случилось что-то непредвиденное. Я подозвал служащую гостиницы, проходившую через холл, и объяснил ей, что меня прислали с запиской для дамы, костюм которой я и описал. Я спросил, нельзя ли узнать у служительницы дамской комнаты, там ли находится леди, которую я описал. Девушка направилась туда и вскоре вернулась с известием, что описанная мной леди переоделась в гардеробной и ушла полчаса назад.

— Ох, Бантер, Бантер. Неужели вы не могли опознать ее по чемоданчику, сумке, вообще по какой-нибудь вещи, которая была у нее в руках?

— Прошу прощения, милорд. Сегодня утром эта леди уже один раз побывала в гостинице и оставила на хранение служительнице свой дипломат. Вернувшись, она достала из дипломата заранее приготовленную черную фетровую шляпу и легкий плащ, а на их место положила свою малиновую шляпу и меховую накидку. Таким образом, когда эта леди вышла обратно в холл, платья ее под плащом было не видно; кроме того, она несла дипломат, хотя когда я ее увидел в первый раз, в руках у нее ничего не было.

— Все предусмотрено. Что за женщина!

— Я немедленно расспросил всех потенциальных свидетелей в районе гостиницы и вокзала, но без малейшего результата. Никто не мог припомнить женщину в плаще и черной шляпе — ведь это сочетание совершенно не бросается в глаза. Тогда я отправился на центральный вокзал, чтобы проверить, не уехала ли она каким-нибудь поездом. Оказалось, что несколько дам, которые брали билеты на поезда, идущие в различных направлениях, соответствовали описанию. Но получить сколько-нибудь определенной информации мне не удалось. После этого я обошел все гаражи Ливерпуля, но тоже с нулевым результатом. Я глубоко огорчен тем, что не оправдал ожиданий вашей светлости.

— Слезами горю не поможешь. Вы сделали все, что могли. Не унывайте. Наверное, вы до смерти устали. Возьмите-ка лучше выходной, а сейчас отправляйтесь в постель.

— Благодарю вас, ваша светлость, но я прекрасно выспался в поезде по дороге в Лондон.

— Как угодно, Бантер. Хотя я, конечно, надеялся, что вы все-таки иногда устаете, как и все остальные люди.

Бантер сдержанно улыбнулся и удалился.

— Тем не менее, нам удалось многого добиться, — сказал Паркер. — Теперь мы знаем, что мисс Виттейкер есть что скрывать, раз она принимает столь тщательные меры предосторожности против слежки.

— Мы знаем еще больше. Нам известно, что ей отчаянно хотелось первой перехватить Кроппершу после приезда. Несомненно, Мэри Виттейкер намеревалась заткнуть ей рот либо взяткой, либо чем-нибудь похуже. А кстати, как она узнала, что миссис Кроппер приезжает этим пароходом?

— Миссис Кроппер послала телеграмму, с которой ознакомилось следствие.

— Черт бы побрал этих следователей! Они служат каналом утечки информации, которую нужно хранить в секрете, а полезных данных добыть не могут.

— Как ты прав, — в сердцах воскликнул Паркер, — не говоря уже о том, что нам пришлось выслушать от следователя массу вонючих моральных сентенций насчет распространения джаза и распущенности современных девушек, которые ходят в Эппинг-Форест вдвоем с молодыми людьми.

— Как жаль, что этих полицейских кумушек нельзя привлечь к ответственности! Ну да не беда. Теперь уж мы наверняка доберемся до нашей славной мисс Виттейкер.

— Только при условии, что это действительно была она. В конце концов, миссис Кроппер могла и ошибиться. Сколько людей меняют шляпы в гардеробной, не имея ни малейших преступных намерений!

— О да, конечно. По идее, мисс Виттейкер должна сейчас находиться в деревне вместе с мисс Финдлейтер, верно? Так вот, когда они вернутся в Лихэмптон, мы попросим нашу бесценную мисс Климпсон, чтобы она как следует расспросила вторую девушку. Кстати, что ты думаешь об истории, которую рассказала миссис Кроппер?

— У меня нет никаких сомнений насчет того, что там произошло. Мисс Виттейкер попыталась все подстроить так, чтобы старая леди подписала завещание, не зная об этом. Племянница подложила его старушке в куче отчетов о подоходном налоге, в надежде, что тетушка подпишет его, не читая. Думаю, это наверняка было именно завещание. Я не слышал, чтобы какой-либо еще документ требовал обязательного заверения двумя свидетелями при условии присутствия обоих этих свидетелей и завещателя.

— Именно! А раз мисс Виттейкер пришлось привлечь в качестве свидетелей двух служанок, значит, сама она не могла выступать в роли свидетельницы. Это говорит о том, что завещание было составлено в ее пользу.

— Несомненно. Не стоило затевать такие хлопоты, чтобы в результате саму себя лишить наследства.

— Но тут возникает трудность иного рода. Будучи ближайшей родственницей старой леди, мисс Виттейкер в любом случае должна была автоматически унаследовать все то, что могла завещать ей тетушка. В общем-то, так потом и случилось. Почему же Мэри Виттейкер так переживала из-за этого завещания?

— Может быть, как мы уже говорили, она боялась, что мисс Доусон передумает, и хотела заручиться заранее составленным завещанием… Нет, все не то.

— Вот именно, потому что после подписания второго завещания первое все равно стало бы недействительным. Кроме того, когда старая леди через некоторое время послала за своим поверенным, мисс Виттейкер не стала чинить к этому никаких препятствий.

— По словам сестры Форбз, она особо беспокоилась о том, чтобы у тетушки в любой момент была возможность встретиться с поверенным.

— На фоне того недоверия, какое мисс Доусон питала к племяннице, действительно кажется странным, что старушка не завещала свои деньги кому-нибудь другому. Тогда мисс Виттейкер была бы заинтересована в том, чтобы тетушка прожила как можно дольше.

— Я не думаю, что старая леди действительно не доверяла мисс Виттейкер. Во всяком случае, не до такой степени, чтобы бояться покушения с ее стороны. В тот раз мисс Доусон просто разволновалась и сказала больше, чем думала на самом деле. Со всеми такое случается.

— Да, но она явно ожидала, что за этим последуют и другие попытки заставить ее подписать завещание.

— Почему ты так решил?

— А разве ты забыл про доверенность на право подписи? Старая леди, несомненно, все продумала и решила, что лучше будет уполномочить мисс Виттейкер самостоятельно подписывать все бумаги от имени хозяйки дома. Таким путем мисс Доусон надежно застраховалась от любых фокусов с документами со стороны племянницы.

— Ну конечно. Какая сообразительная старушка! Что за досада для мисс Виттейкер! И это — результат долгожданного визита поверенного, на который возлагались такие надежды. Вот ведь разочарование! Вместо ожидаемого завещания — палка в колеса, да еще вставленная столь ловко!

— Это так. Но перед нами по-прежнему стоит проблема, зачем ей вообще понадобилось завещание.

— Верно.

Некоторое время оба джентльмена курили свои трубки в полном молчании.

— Несомненно, тетушка хотела, чтобы ее деньги перешли прямиком к Мэри Виттейкер, — наконец заметил Паркер. — Старая леди так часто уверяла ее в этом. Кроме того, я склонен предположить, что мисс Доусон была честной и совестливой старушкой. Наверняка она помнила о том, что по сути это деньги семейства Виттейкер, которые перешли к ней через голову преподобного Чарльза или как бишь его звали.

— Это так. Значит, осталась только одна причина, которая могла предотвратить такое развитие событий, и эта причина — блудный сын! Старая, любимая романистами история о пропавшем наследнике!

— О Боже, ты прав! Черт побери, какие мы идиоты, что сразу об этом не подумали. Наверное, Мэри Виттейкер дозналась, что у мисс Доусон остался какой-то более близкий родственник, который загребет весь куш. Возможно, мисс Виттейкер боялась, что если тетушка об этом узнает, то разделит деньги между ними или вообще ничего ей не оставит. А Может быть, племянница просто отчаялась втолковывать старой леди, в чем суть дела, и ухватилась за мысль о том, чтобы тетушка подписала завещание в пользу Мэри, сама того не зная.

— Ну и мозги у тебя, Чарльз! Или другой вариант: мисс Доусон все прекрасно знала, хитрюга этакая, и нарочно решила умереть без завещания, оставив все другому родственнику. Этим она отплатила бы мисс Виттейкер за ее назойливость и нетерпение по поводу наследства.

— Если так, то мисс Доусон заслужила все, что с ней произошло, — довольно злобно отметил Паркер. — Она ведь выдернула бедняжку с работы, поманив ее обещанием оставить ей свои деньги.

— Молодой даме был бы урок: нехорошо быть такой расчетливой, — парировал Вимси с беззаботной жестокостью человека, никогда в жизни не знавшего денежных затруднений.

— Но если эта блистательная идея верна, — продолжал Паркер, — она сводит на нет твою гипотезу об убийстве, не так ли? Ведь в этом случае Мэри должна была сделать все, чтобы ее тетушка прожила как можно дольше. Это дало бы мисс Виттейкер надежду на то, что старая леди все-таки передумает и напишет завещание.

— Согласен. Черт бы тебя подрал, Чарльз! Я, как никогда, близок к тому, чтобы проиграть свое пари. Для нашего друга, доктора Карра, это тоже будет тяжкий удар. Я-то надеялся отстоять его репутацию и ввести доктора обратно в Лихэмптонское общество под звуки деревенского оркестра сквозь триумфальную арку с сияющей надписью «Добро пожаловать, отважный правдолюбец!», составленной из красно-бело-синих лампочек. Ну да ничего. Лучше проиграть пари, но узреть свет истины, чем купаться в золоте, пребывая во тьме невежества. Постой-ка! А может быть, Карр все-таки прав? Может быть, я просто неверно определил убийцу? Ага! Я вижу, что на сцене появляется новая, еще более зловещая фигура, новый претендент на наследство, предупрежденный своими сообщниками…

— Какими сообщниками?

— Не будь таким придирой, Чарльз. Сестрой Форбз, например. Я не удивлюсь, если узнаю, что она подкуплена. На чем я остановился? Я бы попросил меня не перебивать.

— Предупрежденный своими сообщниками, — подсказал Паркер.

— Ах, да! Предупрежденный своими сообщниками, что мисс Доусон якшается с адвокатами, что ее склоняют к составлению завещания и так далее, злодей приказывает сообщникам убрать старушку, пока она не успела наделать глупостей.

— Да, но каким образом?

— При помощи одного из тех экзотических ядов природного происхождения, которые убивают за доли секунды и которые не в силах выявить самый искусный химик. Об этих ядах прекрасно осведомлен даже самый захудалый сочинитель мистических романов. Такие ерундовые вопросы меня не смутят.

— А почему этот гипотетический джентльмен до пор не заявил о своих правах на наследство?

— Он выжидает. Его напугал шум, поднявшийся круг смерти старой леди. Теперь злодей залег на дно и ждет, когда улягутся страсти.

— Ему будет не так-то легко отобрать наследство у мисс Виттейкер, после того как она уже вступила во владение им. Факт владения — это девять десятых законных прав.

— Я знаю, но ведь злодей будет ссылаться на то, что в момент смерти мисс Доусон он якобы был вне пределов досягаемости и всего лишь несколько недель назад прочел о ней в газете, в которую ему завернули банку консервированного лосося. И вот, бросив свою ферму, находящуюся в какой-нибудь N-ской глуши, он помчался сюда, спеша возвестить, что он и есть пропавший без вести кузен Том… О великий Скотт! Какие ассоциации!

Вимси опустил руку в карман и извлек оттуда письмо.

— Вот это мне доставили сегодня утром перед самым уходом. Столкнувшись на пороге с Фредди Арбатнотом, я сунул письмо в карман, не успев его как следует прочитать. Но, по-моему, там как раз что-то было про некоего кузена из какой-то глухомани. Сейчас посмотрим.

С этими словами Вимси развернул письмо, написанное круглым старомодным почерком мисс Климпсон. Письмо было украшено таким количеством подчеркиваний и восклицательных знаков, что напоминало учебное упражнение в нотной записи.

— О Боже! — произнес Паркер.

— Да, это даже хуже обычного. Наверняка там содержится что-то отчаянно важное. К счастью, письмо довольно короткое.

«Дорогой лорд Питер,

сегодня утром я узнала нечто, что может оказаться весьма интересным для вас, и потому спешу сообщить вам об этом! Если вы помните, ранее я упоминала, что служанка миссис Бадж — сестра нынешней служанки мисс Виттейкер. Так вот!!! Сегодня вечером тетушка обеих девушек нанесла визит служанке миссис Бадж и была мне представлена (естественно, что, будучи жилицей миссис Бадж, я вызываю в городке всеобщий интерес, причем, помня о ваших инструкциях, я поощряю его в такой мере, что при других обстоятельствах сочла бы это невозможным!!).

Оказалось, что упомянутая тетушка близко знакома с бывшей домоправительницей мисс Доусон, то есть с той, которая служила в этом доме до девиц Готобед. Сама тетушка — весьма представительная особа в капоре, с крайне неприступным выражением лица. Она показалась мне женщиной недоброжелательной и склонной к осуждению. Однако продолжим! Когда разговор зашел о смерти мисс Доусон, тетушка — ее фамилия Тимминс — казала, поджав губы: «Меня нисколько не удивляет, мисс Климпсон, что в этой семье разыгрываются столь неприятные скандалы. У них же совершенно невозможные родственники! Вы ведь помните, миссис Бадж: я даже была вынуждена уволиться после того, как в доме появился один совершенно фантастический субъект, который назвался кузеном мисс Доусон». Естественно, я спросила, кто бы то мог быть, постольку я ничего не слышала о других родственниках. Мисс Тимминс объяснила, что это был мерзкий, грязный негритос (!!!), который в одно прекрасное утро явился в дом, причем в одеянии священника!!! — и послал ее, то есть мисс Тимминс, к мисс Доусон, доложить последней, что приехал ее кузен Аллилуйя!!! Мисс Тимминс, волей-неволей, как она выразилась, пришлось провести его наверх, в такую опрятную, чистую гостиную! По ее словам, мисс Доусон действительно опустилась до того, чтобы лично принять «эту тварь», хотя, по правде говоря, его следовало выгнать вон вместе со всеми его «черными делами»(!). Более того, в довершение скандала, мисс Доусон пригласила его отобедать «с ней и ее племянницей», на которую, как сказала мисс Тимминс, «…этот отвратительный арап выкатил свои страшные глазищи». Мисс Тимминс уверяла, что от этого у нее «желудок просто наизнанку вывернуло» (это ее подлинные слова, и я надеюсь, что вы простите мне такую цитату — насколько я знаю, данная часть тела в наше время часто упоминается даже в хорошем (!) обществе). Как выяснилось, мисс Тимминс отказалась готовить обед для бедного негра (в конце концов, негры — тоже Божий твари; мы сами вполне могли бы родиться неграми, если бы Господь, в Его бесконечной доброте, не наградил нас белым цветом кожи!) — и немедленно покинула дом мисс Доусон!!! В силу этого она, как ни печально, не смогла рассказать нам ничего о том, как развивался дальше этот поразительный инцидент! Как бы то ни было, мисс Тимминс утверждает, что у «негритоса» была визитная карточка, на которой стояло имя, «Преподобный А. Доусон», и адрес (где-то за границей).

Все это несколько странно, но, насколько мне известно, многие из этих туземных проповедников ведут в среде своего народа поистине великую работу. Несомненно также, что священнослужитель, даже если у него черная кожа, имеет право завести визитные карточки!

С величайшей поспешностью и глубочайшим к вам почтением

А.К. Климпсон».

— Разрази меня гром! — воскликнул лорд Питер, расшифровав все послание до конца, — Вот он, наш новый претендент — прямо на тарелочке!

— Надо полагать, что сердце у него такое же черное, как и его кожа, — ответил Паркер. — Интересно, какова была цель приезда преподобного Аллилуйи и откуда он прибыл? В «Крокфорде» его, наверное, нет?

— Может быть, и есть, если принадлежит к англиканской церкви, — сказал лорд Питер с сомнением в голосе, углубляясь в поиски этого полезного справочника. — Доусон: преподобный Джордж, преподобный Гордон, преподобный Гэрни, преподобный Хаббакук, преподобный Адриан, преподобный Хэммонд… Нет, преподобного Аллилуйи здесь нет. Я вообще не уверен, что такое имя есть в святцах. Было бы легче, если бы мы хотя бы знали, из какой части света прибыл этот джентльмен. Слово «негр» в устах мисс Тимминс может обозначать кого угодно, от индийского брамина, члена высшей касты, до самбо или эфиопа, а в случае крайней необходимости — даже аргентинца или эскимоса.

— Полагаю, у других церковных организаций тоже должны быть свои «Крокфорды», — несколько упавшим голосом произнес Паркер.

— Несомненно, может быть, за исключением наиболее закрытых сект, вроде агапемонитов или тех людей, которые собираются вместе, чтобы скандировать слог «ОМ». По-моему, это Вольтер сказал, что у англичан триста шестьдесят пять религий и только один соус.

— С точки зрения комиссии по освобождению от призыва, — усмехнулся Паркер, — это число сильно преуменьшено. Кроме того, есть ведь еще Америка — насколько я знаю, эта страна отличается исключительным изобилием религий.

— Сущая правда. Должно быть, отыскать в Штатах отдельно взятый «собачий ошейник» [4] не легче, чем пройти через пресловутое игольное ушко. Думаю, мы все-таки можем осторожно навести справки, а пока я намереваюсь съездить в Крофтон на добром старом автобусе.

— В Крофтон?

— Туда, где жили вместе мисс Клара Виттейкер и мисс Доусон. Я хочу отыскать человека с маленьким черным чемоданчиком — того никому не известного подозрительного поверенного, который навестил мисс Доусон два года назад и так упорно добивался того, чтобы она сделала завещание. Думаю, ему известно все о преподобном Аллилуйе и его правах на наследство. Ты поедешь со мной?

— Не могу. На это нужно специальное разрешение. Ты же помнишь, что официально я не участвую расследовании дела.

— Но ты же занимаешься делом Готобед. Скажи шефу, что, по-твоему, здесь существует связь. Мне совершенно необходимо твое присутствие. Оно поможет удержать ситуацию в приемлемых рамках, кроме того, чтобы развязать язык прожженному старому адвокату, требуется давление столь наглое и бессовестное, что без полицейских полномочий никак не обойтись.

— Ну хорошо, я попытаюсь, но только если ты пообещаешь, что не будешь вести машину, как сумасшедший.

— Будь целомудренным, как горный лед, и будь твои права как снег чисты, но клеветы тебе не избежать! И вовсе я не лихач. Давай, встряхнись и попроси скорее отпуск! Белоснежные лошадиные силы встают на дыбы и бьют копытом, и синий чепец, вернее, черный капот уже, так сказать, закинут за мельницу.

— Боюсь, ты меня самого куда-нибудь закинешь, например, в кювет, — проворчал Паркер и направился к телефону, чтобы позвонить сэру Эндрю Маккензи в Скотланд-ярд.

Очаровательная старинная деревушка Крофтон была затеряна в лабиринте переплетающихся дорог, заполняющем собой треугольник, углы которого образуют города Ковентри, Уорвик и Бирмингем. В надвигающихся сумерках «Миссис Мердль» с веселым урчанием мчалась, отсчитывая повороты, скатываясь вниз по гористым участкам дороги. Задача не становилась легче от того, что Совет графства Уорвик как раз на той неделе постановил произвести ремонт дорожных указателей. Все надписи на них уже успели покрыть двумя толстыми слоями ослепительно белой краски. Время от времени Бантер терпеливо выбирался с заднего сиденья и залезал на один из этих бессловесных указателей и светил на него фонариком, вперяя взгляд в его гладкую поверхность. Бантер напомнил Паркеру Алана Куортермэйна, который пытается разглядеть черты покойного короля Кукуанаса под слоем известковых сталактитов. К тому же оказалось, что один из указателей был покрашен совсем недавно, что еще больше усугубило уныние путешественников. Наконец, успев несколько раз выбрать неверное направление, заехать в тупик и снова вернуться на основную магистраль, они добрались до перекрестка четырех дорог. Видимо, указатель, стоявший в этом месте, особенно нуждался в ремонте, потому что стрелки с надписями были с него просто-напросто отвинчены. Голый столб, похожий на длинный, мертвенно-серый палец, с неистовым протестом устремленный к равнодушным небесам, производил хотя и жутковатое, но зато довольно сильное впечатление.

— Кажется, дождь начинается, — непринужденным тоном заметил Паркер.

— Послушай, Чарльз, если ты хочешь быть веселым парнем и душой компании, постарайся больше не говорить подобных вещей. У меня под сиденьем припасен отличный, тяжелый гаечный ключ, а Бантер поможет мне закопать тело.

— Мне кажется, что это, скорее всего, Брашвуд-кросс, — продолжал Паркер, на коленях у которого лежала карта. — Таким образом, если это не Ковертконер, который, по моим расчетам, мы должны были проехать полчаса назад, то одна из этих дорог должна вести прямо в Крофтон.

— Было бы чрезвычайно отрадно знать, какая именно.

— Мы можем проверить их все по очереди. В случае неудачи вернемся сюда.

— Вообще-то на перекрестках обычно хоронят самоубийц, — зловеще ответил Вимси.

— Вон там под деревом сидит человек, — настаивал Паркер. — Давайте у него спросим.

— Наверное, он тоже заблудился, иначе бы там не сидел, — парировал лорд Питер. — Никто не стает торчать под дождем просто так.

В этот момент незнакомец заметил их приближение и, вскочив с места, вскинул руку, жестом прося остановиться. Вимси нажал на тормоза.

— Простите, — произнес незнакомец, молодой парень в костюме мотоциклиста, — вы не могли бы помочь мне с моим драндулетом?

— А что с ним случилось?

— Да вот, никак не заводится.

— Так я и предполагал, — вздохнул Вимси. — «Мысль о том, что она иначе не стала бы коротать время в таком месте, потрясла меня». — Он вылез из машины, и юноша, раздвинув живую изгородь, предоставил лорду Питеру пациента для осмотра.

— Вы врезались в препятствие вон там и перетащили машину сюда? — поинтересовался Вимси, неприязненно разглядывая это средство передвижения.

— Да, перетащил. Я уже который час жму на стартер, но без всякого эффекта. Поэтому я решил подождать, пока кто-нибудь проедет мимо.

— Понятно. А в чем конкретно заключается поломка?

— Я не знаю. Он все время так хорошо работал, и вдруг отрубился.

— Может, бензин кончился?

— Нет-нет, я точно знаю, бензина еще много.

— Зажигание в порядке?

— Я не знаю. — Вид у юноши был совершенно несчастный. — Понимаете, я всего второй раз за рулем.

— А! Ну да ладно — наверняка поломка не очень серьезная. Сначала проверим, сколько у нас бензина, — уже более жизнерадостно произнес Вимси. Отвинтив колпачок, он посветил фонариком внутрь в бензобака. — Вроде бы все нормально. — Насвистывая, Вимси снова завинтил колпачок. — Ну-ка, пните ее на всякий случай еще разок, а потом займемся зажиганием.

Следуя его указанию, молодой человек ухватился за руль и с энергией отчаяния отвесил машине пинок, который сделал бы честь даже армейскому мулу. Возвращаясь к жизни, мотор заревел и неистово завибрировал.

— О Боже! — воскликнул юноша. — Это чудо!

Лорд Питер мягко положил руку на рычаг скорости, и мотоцикл благодарно издал умиротворенное урчание.

— Как вы это сделали? — спросил мотоциклист.

— Я просто продул наконечник, — с усмешкой ответил его светлость. — Воздушная пробка в бензопроводе, вот и все.

— Я вам страшно благодарен.

— Пустяки. Послушайте, вы нам не подскажете, как добраться до Крофтона?

— О, конечно. Езжайте по этой дороге, никуда не сворачивая. Кстати сказать, я тоже туда направляюсь.

— Благодарение небу. Езжайте вперед, а я последую за вами, как говорил сэр Галахад. Сколько туда ехать?

— Пять миль.

— Там есть приличная гостиница?

— «Лиса и собаки». Ее содержит мой отец. Надеюсь, она вам понравится. Накормим мы вас просто шикарно.

— Исчезла грусть, окончены труды и позади остался Иордан. Спеши вперед, мой мальчик. Нет, Чарльз, я не стану ждать, пока ты наденешь свой непромокаемый плащ. «Ветер дует в хвост и в гриву, руки голы, босы ноги. Бог, жратвы, побольше пива ты пошли нам по дороге!»

Зажужжал стартер, молодой человек уселся на свой мотоцикл и, пару раз неуверенно вильнув из стороны в сторону, поехал по одной из дорог. Вимси отжал сцепление и поехал, держась вплотную за мотоциклом.

Заведение «Лиса и собаки» оказалось одной из тех приятных, старомодных гостиниц, где все обито тканью из конского волоса, и где даже в самый поздний час можно получить превосходную трапезу, в которую входят холодное жаркое и салат, приготовленный из овощей с хозяйского огорода. Хозяйка гостиницы, миссис Пиггин, лично обслужила путешественников. На ней было скромное платье из черного атласа, украшенное спереди кружевами в подражание моде, принятой в королевской семье. Ее круглое, веселое лицо, освещенное отблесками огня в камине, пылало румянцем. Казалось, на ее щеки отбрасывают тени ярко-красные мундиры егерей, которые были изображены на картинках, сплошь покрывавших стены комнаты вперемежку с гравюрами на спортивные темы. Егеря неслись галопом, брали препятствия и падали, сраженные пулей. Сердце лорда Питера смягчилось под воздействием приятной атмосферы заведения и превосходного домашнего пива. Задав ряд подготовительных вопросов, которые касались только что закрытого сезона охоты, соседей и цен на конину, он ловко перевел разговор на покойную мисс Клару Виттейкер.

— Ну конечно, — воскликнула миссис Пиггин, — конечно, мы знали мисс Виттейкер. Ее здесь вообще все знали. Это была замечательная старая леди. Здесь в округе у многих еще остались лошади ее завода. Мистер Кливленд купил у нее в свое время лучшую часть табуна, и не прогадал. Она вывела просто отличное поголовье, и все всегда говорили, что она удивительно верно судит обо всем, что касается лошадей. Никто не мог дважды взять над ней верх, да и единожды это мало кому удавалось.

— Неужели! — вежливо восхитился лорд Питер.

— Я хорошо помню, как она выезжала верхом поохотиться с собаками, а ведь ей тогда было уже за шестьдесят, — продолжала миссис Пиггин. — Она была не робкого десятка. Вот мисс Доусон — подруга мисс Виттейкер, которая жила вместе с ней, в доме за рекой, рядом с каменным мостом — была куда более смирной женщиной. Мы часто говорили, что мисс Доусон садится на лошадь только потому, что любит мисс Виттейкер и не хочет отпускать ее от себя. Но ведь все люди разные, правда, сэр? — вот и мисс Виттейкер была довольно необычной женщиной. Таких сейчас больше нет. Конечно, сейчас много весьма разбитных девушек, и они делают вещи, которые в прежние времена сочли бы весьма предосудительными, но у мисс Виттейкер, помимо этого, была просто золотая голова. Она сама покупала лошадей, сама их лечила, сама проводила случки, и не нуждалась ни в чьих советах.

— Судя по рассказам, это была просто удивительная старая леди, — вполне искренне заметил Вимси. — Жаль, что я ее не знал. Правда, у меня есть друзья, которые были хорошо знакомы с мисс Доусон, еще когда она жила в Хэмпшире.

— Неужто, сэр? Ну и дела. Да, мисс Доусон была очень милая, приятная женщина. Мы слышали, что она вроде как умерла, если не ошибаюсь, от рака. Страсть-то какая! Подумать только, что у вас с ней были, так сказать, общие знакомые! Тогда вам, наверное, будет интересно посмотреть фотографии членов крофтонского охотничьего общества. Джим!

— Чего?

— Покажи этим джентльменам фотографии мисс Виттейкер и мисс Доусон. Представь себе, наши гости знакомы с какими-то людьми из Хэмпшира, которые дружили с мисс Доусон. Прошу вас, сэр, вот сюда — если вы больше ничего не хотите заказать.

Миссис Пиггин провела всю компанию в небольшой уютный бар, где несколько джентльменов, с виду похожих на охотников, смаковали последний стаканчик перед закрытием заведения. Мистер Пиггин, такой же дородный и добродушный, как и его жена, шел впереди, исполняя обязанности хозяина дома.

— Что будете пить, джентльмены? Джо, две пинты «зимнего» пива. Подумать только, что вы знали нашу мисс Доусон! До чего же тесен мир, как я люблю говорить своей жене. Вот последний групповой снимок членов нашего охотничьего общества. Это фото сделали во время нашего сбора на Мэноре в 1918 году. В общем-то, это был скорее полуофициальный сбор. Тогда шла война, мужчин дома не было, да и лошадей не хватало, и мы, конечно, не могли проводить регулярные сборы по всем правилам, как в старые добрые времена. Причем лис тогда развелось просто тьма-тьмущая, а своры все пошли к чертям собачьим. Ха, ха! Я тогда так и говорил у себя в баре: видно, гончие пошли к чертям собачьим. Джентльмены все посмеивались, когда я так говорил: дескать, гончие пошли к чертям собачьим. И вот, полковник Флетчер и еще несколько пожилых джентльменов решили, что с этим нужно что-то делать, и провели, так сказать, несколько импровизированных встреч, просто чтобы хоть как-то поддержать свору в форме. А мисс Виттейкер им и говорит: «Полковник, назначьте сбор где-нибудь на Мэноре. Может, это последний сбор, который мне суждено увидеть». Бедняжка словно в воду глядела: на следующий год с ней случился удар. Умерла она в двадцать втором году. Вот, видите, на этом фото она сидит в низенькой коляске, а рядом — мисс Доусон. Конечно, мисс Виттейкер следовало бы бросить охоту верхом еще несколькими годами раньше. Тем не менее, она все ездила на охоту, хоть и в двуколке. Красивая старушка, правда, сэр?

Лорд Питер и Паркер с большим интересом уставились на мрачную, неприступную старую леди, которая чрезвычайно прямо сидела в коляске, держа в руках поводья. Пожалуй, это суровое, обветренное лицо с крупным носом и густыми, ровными бровями и правда было все еще красиво. Рядом с ней друзья увидели ту самую Агату Доусон, загадочная смерть которой привела их в эту тихую деревушку. Мисс Доусон была меньше ростом, полнее и женственнее, чем ее подруга. У мисс Агаты было ласковое, улыбающееся лицо — не такое властное, как у грозной мисс Виттейкер, но, несомненно, говорившее о силе духа и твердом характере. В общем, парочка была совершенно замечательная.

Лорд Питер задал мистеру Пиггину пару вопросов насчет семейств обеих леди.

— Боюсь, сэр, я довольно мало об этом знаю. Мы знаем только, что мисс Виттейкер вроде как повздорила со своей родней, когда решила переехать сюда и зажить сама по себе. В те времена было не принято, чтобы девушки уезжали куда-то из дома, как это происходит сегодня. Но если вас это интересует, сэр, то здесь по соседству есть один джентльмен, который знает абсолютно все и про мисс Виттейкер, и про мисс Доусон. Зовут его Бен Коблинг. Он сорок лет служил конюхом у мисс Виттейкер и женился на служанке мисс Доусон, которая переехала с ней из Норфолка. Ему стукнуло восемьдесят шесть, но он по-прежнему хорошо держится. Потрясающий старикан! О Бене Коблинге все в наших краях самого высокого мнения. Они с женой живут в маленьком коттедже, который им завещала мисс Виттейкер. Если вы зайдете к ним завтра, сэр, вы сами убедитесь, что память у Бена не хуже, чем в молодости. Извините, сэр, но мне пора. Я должен выпроводить вон ту компанию из бара. Джентльмены, заведение закрывается! Три шиллинга восемь пенсов, сэр. Благодарю вас, сэр. Прошу вас, джентльмены, поскорее. Эй, Джо, поживей!

— Отличное местечко этот Крофтон, — произнес лорд Питер, когда они с Паркером остались вдвоем в большой спальне с низким потолком, где простыни пахли лавандой. — Наверняка Бен Коблинг знает все про кузена Аллилуйю. Жду не дождусь встречи с Беном Коблингом.

Глава XII

ИСТОРИЯ ДВУХ СТАРЫХ ДЕВ

Стремление к сохранению собственности в наших семьях является одним из наиболее ценных и интересных обстоятельств, относящихся к этой проблеме.

Берк

«Размышления о революции»

После дождливой ночи наступило ликующ ее солнечное утро. Лорд Питер, проглотив невероятное количество яиц и бекона, вышел из дома прогуляться до бара «Лиса и собаки». Он медленно набил свою трубку и погрузился в размышления. Судя по радостной суматохе, которая царила внутри, за дверями, до открытия оставалось совсем недолго. Через улицу гуськом проследовали восемь уток. Кошка запрыгнула на скамейку, дотянулась, и уселась, подобрав под себя задние лапы и обвив их хвостом. Конюх проехал мимо на большой гнедой лошади, ведя за собой еще одну гнедую с коротко подстриженной гривой. За ними с безумным видом мчался спаниель. Одно ухо у него постоянно выворачивалось на бегу, развеваясь над головой, словно флаг.

— Ха! — произнес лорд Питер.

Тем временем бармен гостеприимно распахнул дверь.

— Доброе утро, сэр. Славное нынче утро, сэр, — сказал он лорду Питеру и снова исчез.

— Уф-ф, — выдохнул лорд Питер. Перенеся вес тела с левой ноги на правую, он радостно шагнул через порог.

Тут в поле его зрения появилась маленькая скрюченная фигурка. Это был морщинистый старик в кожаных гетрах, облегавших его тощие, гротескно согнутые ножки, который вышел из-за угла со стороны церковного кладбища. Он весь трясся, но при этом был чрезвычайно подвижен и энергичен. Учтиво обнажив голову, старик с явственным скрипом суставов опустился на скамью рядом с кошкой.

— Доброе утро, — сказал старик.

— Доброе утро, — ответил ему лорд Питер. — Прекрасный денек, не правда ли?

— Ваша правда, сэр, ваша правда, — с готовностью отозвался старик. — Когда выпадает такой чудный майский денек, я молю Господа, чтобы он дал мне еще пару годков пожить в земной юдоли, полюбоваться на мир Божий.

— Мне кажется, вы вполне можете на это рассчитывать, — заметил его светлость. — Для своих лет вы удивительно хорошо выглядите.

— Да, сэр, здоровье у меня еще крепкое, хотя на Михайлов день мне уже стукнет восемьдесят семь.

Лорд Питер подобающим образом выразил свое удивление.

— Да, сэр, восемьдесят семь, и, если бы не проклятый ревматизм, мне бы и пожаловаться было не на что. На деле я гораздо крепче, чем выгляжу. Конечно, меня сейчас немножко согнуло, но тут дело не в возрасте. Это все из-за лошадей, сэр. Всю свою жизнь я только с лошадьми и возился, и ел, и спал вместе с ними. Можно сказать, сэр, просто жил в конюшне.

— Едва ли можно выбрать более удачный круг общения, — учтиво ответил лорд Питер.

— Совершенно с вами согласен, сэр. Моя жена всегда заявляла, что прямо ревнует меня к лошадям. Десять, с ними я гораздо больше люблю разговаривать, ем с ней самой. Может, она и была права, сэр. «От лошадки никогда не услышишь глупости», — так я ей отвечал. А много ли найдется женщин, о которых можно такое сказать, а, сэр?

— Да уж, — согласился Вимси. — Что вы будете пить?

— Спасибо, сэр. Мне пинту горького, как всегда. Джим в курсе. Джим! День всегда лучше начинать с пинты горького, сэр. Я считаю, что горькое куда полезнее, чем чай. К тому же оно не раздражает слизистую желудка.

— Полагаю, вы совершенно правы, — произнес Вимси. — Пожалуй, меня чай тоже порядком раздражает. Будьте любезны, мистер Пиггин, нам две пинты горького пива. Может быть, присоединитесь к нам?

— Спасибо, милорд, — ответил хозяин. — Две больших кружки горького и кружку Гиннеса. Рад вас видеть, милорд. Доброе утро, мистер Коблинг. Вы, я вижу, уже познакомились?

— Боже милостивый! Так вы — мистер Коблинг? Очень рад нашей встрече. Я как раз собирался перекинуться с вами парой слов.

— Вот как, сэр?

— Я сказал этому джентльмену, — вмешался мистер Пиггин, — кстати, его зовут лорд Питер Вимси, — что вы многое знаете о мисс Виттейкер и мисс Доусон. Лорд Питер знаком с друзьями мисс Доусон.

— Вот оно что! Н-да-а… Труднее сказать, чего я не знаю об этих двух леди. И я горжусь этим, сэр. Пятьдесят лет прослужил я у мисс Виттейкер. Сначала я нанялся к ней помощником конюха. Это было еще во времена старого Джонни Блэкторна. После его смерти я стал у мисс Виттейкер уже старшим конюхом. Да, это была весьма необычная молодая леди, особенно по тем временам. Стройная, как тростинка, с нежным, ярким румянцем на щеках и блестящими черными волосами — прямо как красивая двухлетняя кобылица. Очень она была смелой и гордой, прямо на удивление. Многие джентльмены были бы рады закрутить с ней роман, но ни одному не удалось накинуть на нее узду. Она с ними обращалась прямо как с грязью, даже смотреть на них не хотела. Из всего мужского пола разговаривала только с конюхами и работниками на конюшне, когда дело касалось лошадей. И, конечно, строго по-деловому. Да, встречаются такие создания. Вот у меня, к примеру, была сука терьера — тоже что-то в этом роде. Как она крыс ловила! Но это была, что называется, «деловая женщина», и больше ничего. Я пытался сводить ее со всеми кобелями, которых только удавалось найти, но все без толку: сразу начиналась неслыханная грызня и кровопролитие. Видно, Господь время от времени создает таких дамочек для каких-то своих особых целей. С женским полом вообще спорить бесполезно.

— А-а! — протянул лорд Питер. Остаток пива они допили в молчании.

Через некоторое время мистер Пиггин, выйдя из состояния глубокой задумчивости, рассказал дну историю, которая приключилась с мисс Виттейкер на охоте. Мистер Коблинг не остался у него в долгу и рассказал другую историю, еще более интересную.

— О! — произнес лорд Питер.

Затем появился Паркер. Лорд Питер представил го всей честной компании, после чего мистер Коблинг попросил позволения заказать пива на всех. По окончании сего ритуала мистер Пиггин, в свою очередь, пожелал угостить всех по третьему кругу, а затем с извинениями удалился, ссылаясь на то, что его ждут клиенты.

Когда хозяин скрылся за дверью, лорд Питер начал искусно, с неторопливостью, способной свести с ума кого угодно, вытягивать из старика информацию об истории семейства Доусонов. Паркер, который получил образование в классической школе в Барроу-ин-Фернесс, а потом оттачивал свои способности на службе в лондонской полиции, нетерпеливо пытался ускорить ход беседы, время от времени встревая с каким-нибудь вопросом. Это каждый раз приводило к тому, что мистер Коблинг терял нить своего рассказа и уклонялся от темы, вдаваясь в бесконечные посторонние рассуждения. Тогда Вимси злобно пинал Паркера ногой под столом, чтобы тот умерил свой пыл, и вновь с бесконечным терпением принимался подводить мистера Коблинга к основной теме.

Примерно через час мистер Коблинг сказал, что его жена может рассказать о мисс Доусон гораздо больше, чем он, и предложил своим новым знакомым отправиться к нему домой. Те с готовностью приняли это приглашение. Все трое двинулись в путь. По дороге мистер Коблинг рассказывал Паркеру, что на Михайлов день ему стукнет восемьдесят семь, но что он еще крепок, гораздо крепче, чем кажется с виду, и, если бы не проклятый ревматизм, жаловаться ему было бы не на что.

— Меня, конечно, сейчас немножко согнуло, не могу этого отрицать, — объяснял мистер Коблинг, — но это больше из-за лошадей. Всю свою жизнь я только с лошадьми и возился…

— Чарльз, у тебя ужасно раздраженный вид, — шепнул Вимси на ухо Паркеру. — Наверное, это из-за того, что ты пьешь за завтраком чай. Чай раздражает слизистую желудка.

Миссис Коблинг оказалась очаровательной старой леди, всего на два года моложе своего мужа. Лицо ее изумительно напоминало сушеное яблоко. Возможность поговорить о «милой мисс Агате» привела ее в полный восторг. Полагая, что подобные расспросы надо чем-то обосновать, Паркер пустился было в путаные объяснения, но тут же получил новый пинок под столом. В представлении миссис Коблинг, для любого человека не могло быть ничего более естественного, чем интерес к семейству Доусонов. Она радостно защебетала, не заставляя себя долго упрашивать.

Да, она прислуживала в доме Доусонов, еще когда была девочкой. Можно сказать, она почти что родилась в этом доме. Как-никак, ее мать служила домоправительницей у мистера Генри Доусона, который был папой мисс Агаты, а еще раньше — у его отца. Сама миссис Коблинг начала прислуживать в буфетной, когда ей еще не было и пятнадцати лет. Мисс Хэрриет тогда было всего три года — да, это самая мисс Хэрриет, что потом вышла замуж за мистера Джеймса Виттейкера. Да, миссис Коблинг же работала у Доусонов, когда родились остальные дети. Бедный мистер Стивен — все-то думали, что он и будет наследником, но все кончилось таким несчастьем, и это убило его отца, и ничего не осталось от всех надежд. Да, это было очень печально, бедный мистер Генри занимался какими-то спекуляциями — миссис Коблинг затруднялась сказать, с чем они были связаны — но все это было очень рискованно, и было все это в Лондоне, где столько плохих людей. Одним словом, всего он лишился, бедный джентльмен, и от этого удара он уже не смог оправиться. Всего пятьдесят четыре ему было, когда он умер; такой был порядочный, утонченный джентльмен, для каждого-то у него находилось доброе слово. И жена его тоже ненадолго пережила, бедная овечка. Она была француженкой, эта милая, добрая леди. Одиноко ей было в Англии. Родных здесь у нее не было, а две ее сестры, можно сказать, заживо себя похоронили: обе ушли в один из этих ужасных католических монастырей.

— А как поступил мистер Стивен, когда лишился денег? — спросил Вимси.

— Мистер Стивен? О, он занялся бизнесом. Это казалось всем очень странным, хотя я слышала, что старый Барнабас Доусон, дедушка мистера Генри Доусона, всего-навсего торговал бакалейными товарами или чем-то еще в этом же роде. Не зря говорят, что склонности передаются по наследству через три поколения. Конечно, это было очень тяжело для мистера Стивена, учитывая, что его с самого начала воспитывали для легкой, богатой жизни. Мистер Стивен был тогда обручен, невеста его была просто красавица и к тому же наследница большого состояния. Но когда она узнала, что мистер Стивен остался бедняком, она ему отказала, и, по-моему, это вышло даже к лучшему: если она могла так поступить, значит, у нее совсем нет сердца. После этого мистер Стивен не женился, пока ему не перевалило за сорок. Он сделал предложение одной леди, у которой совсем не было родных, потому что она была рождена вне брака. Несмотря на это, она была хорошей, славной девушкой, и стала мистеру Стивену прекрасной женой. А мистер Джон был их единственным сыном. Уж какие надежды на него возлагали родители! Когда пришло известие о том, что мистер Джон погиб на войне, это было для них страшным ударом. Ужасная история, не так ли, сэр? Не то чтобы я была нытиком, но все эти кошмарные испытания, и цены на все так выросли, и столько сейчас безработных…

— Так его убили на войне? Вероятно, для его родителей это было невыносимое горе.

— Да-да, сэр, невыносимое. Это переполнило чашу горестей мистера Стивена — ведь он столько бед в жизни перенес! Его рассудок этого не выдержал, и он застрелился. Да, сэр, наверняка он лишился рассудка, раз пошел на такое. Перед этим он застрелил и свою бедную жену, что еще ужаснее. Вы, вероятно, помните этот случай, сэр. Об этом писали в газете.

— Кажется, что-то смутно припоминаю, — коварно солгал лорд Питер, не желая преуменьшить масштабы местной трагедии. — Насколько я понимаю, молодой Джон Доусон не был женат?

— Нет, сэр. Это тоже очень грустная история. Он обручился с одной молодой леди, которая служила медсестрой в госпитале. Мистер Джон рассчитывал жениться на ней, когда приедет на побывку в следующий раз. В те ужасные годы на всю эту семью сыпались одни несчастья.

Старушка вздохнула и вытерла слезы.

— Так мистер Стивен был единственным сыном?

— Строго говоря, нет, сэр. Было еще двое детей, прелестные близнецы, такие хорошенькие. К сожалению, они прожили всего два дня. Они родились через четыре года после мисс Хэрриет — той самой мисс Хэрриет, что вышла замуж за мистера Джеймса Виттейкера.

— Ну да, я помню. Благодаря этому браку и породнились обе семьи.

— Да, сэр. Мисс Агата, мисс Хэрриет и мисс Клара Виттейкер учились в одной школе. Миссис Виттейкер как-то раз пригласила обеих юных леди на каникулы отдохнуть вместе со своей дочерью. Тогда-то мистер Джеймс и влюбился в мисс Хэрриет. На мой взгляд, она уступала по красоте мисс Агате, но зато была более живой и веселой. Да, и, кроме того, мисс Агата была не из тех девушек, что любят кокетничать и дурачиться. «Бетти», — частенько говорила она мне, — «я хочу остаться старой девой, и мисс Клара тоже решила не выходить замуж. Мы с ней хотим жить вдвоем, долго и счастливо, и не иметь дела с этими глупыми, надоедливыми джентльменами». Как вы знаете, сэр, так у нее все и вышло. Недаром мисс Агата всегда была такой спокойной и непреклонной. Если уж она что сказала, отговаривать ее было бесполезно. Ни угрозы, ни посулы, ни разумные доводы — ничто не помогало! Я много раз с этим сталкивалась, еще когда мисс Агата была ребенком (потому что в детской мне тоже время от времени приходилось помогать). Она могла рассердиться или обидеться, но ничто не могло ее заставить сдать свои позиции.

Перед Вимси возник образ старой женщины, разбитой и беспомощной, но непоколебимо стоящей на своем, несмотря на все уговоры адвоката и уловки племянницы. Да, старая леди была личностью по-своему выдающейся.

— Насколько я понимаю, род Доусонов фактически пресекся, — сказал лорд Питер.

— Да, сэр, это так. Сейчас осталась одна лишь мисс Мэри, да и то она носит фамилию Виттейкер. Она — внучка мисс Хэрриет и единственный ребенок мистера Чарльза Виттейкера. К тому времени, когда она переехала к мисс Доусон, бедная девочка осталась на свете совсем одна. Мистер Чарльз и его жена погибли в автокатастрофе — ох уж эти ужасные автомобили! Казалось, над этой семьей просто тяготеет какой-то злой рок — одна трагедия за другой! Подумать только — мы с Беном их всех пережили!

— Не падай духом, мать, — произнес Бен, положив ладонь на ее руку. — Господь был к нам так милостив!

— И то правда. У нас три сына, сэр, две дочери, четырнадцать внуков, и даже уже есть трое правнуков. Хотите посмотреть их фотографии?

Лорд Питер высказал самое горячее желание ознакомиться с ними. Паркер тоже издал в знак подтверждения какие-то невнятные звуки. Тут хозяева принялись рассказывать гостям биографии всех своих отпрысков, подробно, обстоятельно, без всякой неуместной спешки. Как только в разговоре возникала пауза, Паркер с надеждой шептал на ухо Вимси: «Спроси, спроси у них про кузена Аллилуйю!» Но каждый раз, прежде чем тот успевал задать вопрос, старички возобновляли нескончаемый пересказ семейной хроники.

— Ради Бога, Чарльз, — свирепо прошипел лорд Питер, когда миссис Коблинг поднялась с места, чтобы принести шаль, которую внучек Вильям прислал с Дарданелл, — не надо больше петь мне на ухо аллилуйю! Мы не на религиозном собрании.

После того, как гости отдали шали дань подобающего восхищения, разговор перешел на дальние страны, туземцев и чернокожих. Лорд Питер небрежно уронил фразу:

— Кстати, у Доусонов случайно не осталось родственников где-нибудь в чужих краях?

— О да, — произнесла миссис Коблинг, и в голосе ее зазвенело возмущение. — У мистера Генри был брат Поль. Но о нем старались поменьше говорить. Это был такой удар для всей семьи! Представьте себе, — тут миссис Коблинг перевела дух, после чего продолжала, понизив голос, — он перекрестился в католики и стал монахом!! (По всей вероятности, стань он убийцей, он и то не мог бы сильнее пасть в глазах миссис Коблинг). Мистер Генри всю жизнь себя в этом винил.

— А она-то здесь при чем?

— Дело в том, что жена мистера Генри, моя хозяйка, была француженкой, как я уже говорила. Она, конечно, была католичкой, потому что ее так воспитали, и она ничего другого не знала. Ведь замуж она вышла совсем молодой. Но мистер Генри быстро обратил ее в истинно христианскую веру, так что она отреклась от римского идолопоклонства и стала членом нашей церковной общины. А вот мистер Поль возьми да и влюбись в одну из ее сестер, а эта сестра как раз «посвятила себя служению Богу», как говорят католики, заживо похоронив себя в монастыре. Сердце мистера Поля было разбито, и тогда он перекинулся к «Алым дамам» и… — за этим вновь последовала трагическая пауза, — постригся в монахи. Просто ужас.

Он дожил до преклонных лет. Насколько я знаю, он еще жив, и по прежнему пребывает во мраке заблуждения.

— Если он жив, — прошептал Паркер, — то он и есть настоящий наследник. Он — дядя Агаты Доусон и ее самый близкий родственник.

Вимси, нахмурившись, возобновил атаку.

— Нет, мистер Поль — совсем не тот, кого я имел в виду, — заявил он. — Тот родственник мисс Доусон, о котором я слышал, — настоящий иностранец. Более того: у него очень темная кожа. Это почти негр, как мне говорили.

— Негр?! — возопила старушка. — Нет, сэр, ради Бога — этого не может быть! Разве что… нет, Господь милосерден — это никак невозможно! Бен, а вдруг это… ну, помнишь про старого Саймона?

Бен отрицательно покачал головой:

— Я слышал о нем очень мало.

— Как и все остальные, — энергично парировала миссис Коблинг. — С тех пор прошло много лет, но у них в семье про него просто легенды рассказывали. «Нечестивый Саймон» — так они его называли. Он уехал в наши индийские колонии много лет назад, и с тех пор о нем не было ни слуху, ни духу. Что, если он и правда женился в тех краях на черной женщине, и тогда этот самый негр… О Господи! Получается, что это внук Саймона, если не правнук, потому что Саймон приходился мистеру Генри дядей, и все это было так давно…

Оба друга были весьма разочарованы. Внук «старого Саймона», несомненно, слишком дальний родственник мисс Агаты, чтобы оспаривать права Мэри Виттейкер на наследство. Тем не менее, Вимси сказал:

— Это очень интересно. Кстати, куда он все-таки уехал — в Индию или в Вест-Индию?

Оказалось, что миссис Коблинг точно не знает, но, по ее общему впечатлению, это место было как-то связано с Америкой.

— Как жаль, что мистер Пробин теперь не в Англии. Он мог бы рассказать вам об этой семье больше, чем я. Но в прошлом году он удалился от дел и уехал — не то в Италию, не то еще куда-то в этом роде.

— А кто он такой?

— Он был адвокатом мисс Виттейкер. — объяснил Бен, — а потом вел дела мисс Доусон. Это был весьма достойный джентльмен, только очень уж зоркий и проницательный — прямо ух! Все подмечал, а сам ни о чем никогда не проговаривался. Впрочем, — добавил он, — таковы все адвокаты.

— Он жил в Крофтоне?

— Нет, сэр, в Крофтон-Магне, в двенадцати милях отсюда. Сейчас его контора перешла к Пойнтеру и Винкину, но они — люди молодые, и вряд ли много знают о Доусонах.

Поняв, что Коблинги уже рассказали им все, что могли, Вимси и Паркер постепенно выпутались из затянувшейся беседы и попрощались с хозяевами.

— Да, с кузеном Аллилуйей вышла промашка, — вздохнул Паркер.

— Может, да, а может, и нет. Возможно, он все же каким-то образом связан с преступлением. А вообще, впавший в католицизм нечестивый мистер Поль кажется мне более перспективной кандидатурой. Разумеется, нам также непременно следует прощупать мистера Пробина. Ты понял, кто это такой?

— Видимо, это тот самый таинственный адвокат.

— Ну конечно, это он и есть. Он знает причины, по которым мисс Доусон следовало написать завещание. А теперь мы немедленно отправляемся в Крофтон-Магну чтобы навестить господ Пойнтера и Винкина. Посмотрим, что они смогут нам рассказать.

К несчастью, ни Пойнтер, ни Винкин не смогли рассказать им вообще ничего. Отказавшись от услуг мистера Пробина, мисс Доусон передала ведение своих дел и все документы новому адвокату. Что касается самой конторы «Пойнтер & Винкин», то она никогда не занималась делами семьи Доусон. Тем не менее, владельцы конторы любезно согласились предоставить нынешний адрес мистера Пробина: Вилла-Бьянка, Фьезоле. Они весьма сожалели, что больше ничем не могут быть полезны лорду Питеру Вимси и мистеру Паркеру. Всего хорошего.

— Коротко и ясно, — прокомментировал его светлость. — Ну да ладно. А теперь позавтракаем и напишем письма: одно — мистеру Пробину а другое — моему хорошему другу, епископу Ламберту из «Миссии Ориноко». Может быть, через него мы выйдем на след кузена Аллилуйи. Выше голову! Знаешь ли ты Джона Пила? Или, иначе говоря, «ты знаешь край, где зреют апельсины?» Даже если не знаешь, ничего страшного: у тебя еще есть шанс отправиться туда в свадебное путешествие.

Глава XIII

АЛЛИЛУЙЯ

Предки наши были славными людьми, но мне бы меньше всего хотелось познакомиться с ними лично.

Шеридан

«Соперники»

Достойный прелат, епископ Ламберт из «Миссии Ориноко», оказался человеком добрым и практичным. Не будучи лично знаком с преподобным Аллилуйей Доусоном, он предположил, что этот священник, возможно, является членом «Миссии скинии», нон-конформистской корпорации, которая осуществляет большую и важную работу в упомянутых странах. Епископ решил сам связаться с лондонской штаб-квартирой этой миссии и обещал сообщить о результатах лорду Питеру. Два часа спустя секретарь епископа Ламберта в соответствии с данным обещанием позвонил в «Миссию скинии» и получил на свой запрос весьма удовлетворительную информацию. Да, преподобный Аллилуйя Доусон сейчас в Англии, его можно найти в представительстве миссии, которое находится в Степни. Это пожилой священник, который живет в крайне стесненных обстоятельствах. Епископ даже обмолвился, что это весьма печальная история. Нет-нет, прошу вас, не благодарите, ведь всю работу в действительности проделал смиренный раб Божий, который служит у епископа секретарем. Епископ был очень рад оказать услугу лорду Питеру — как у него, кстати, дела? Ха, ха! Когда он наконец найдет время отобедать с епископом?

Лорд Питер немедленно заехал за Паркером, и они совершили налет на «Миссию скинии». Остановившись перед темным, мрачным зданием миссии, «миссис Мердль» с длинным капотом и медной выхлопной трубой произвела настоящий фурор. Не успел Вимси нажать на кнопку звонка, как рой детворы из соседних домов облепил «миссис Мердль» со всех сторон, и самые смелые уже принялись исполнять сольные партии на автомобильном рожке. Когда Паркер пригрозил им наказанием и сообщил, что он — офицер полиции, это вызвало у детей взрыв восторга. Взявшись за руки, они образовали вокруг Паркера хоровод под предводительством одной веселой юной леди лет двенадцати или около того. Паркер то и дело угрожающе бросался на детей, пытаясь поймать кого-нибудь из них, но живое кольцо, каждый раз рассыпаясь со смехом и визгом, неизменно восстанавливалось вокруг него под звуки песенки. Тут из дверей миссии выглянул на шум долговязый молодой человек в очках. Когда это возмутительное зрелище предстало его глазам, он неодобрительно погрозил детям длинным указательным пальцем.

— Ну, дети, вот я вас, — произнес он.

Его слова не произвели на детей ни малейшего эффекта. Молодой человек, казалось, и сам на это не надеялся.

Лорд Питер объяснил цель их визита.

— О, входите, прошу вас, — ответил молодой человек. Все это время он держал в руках какую-то книгу по теологии, заложив пальцем нужное место. — Боюсь, ваш друг сейчас… Ох, какой же это шумный район!

Паркеру наконец удалось стряхнуть с себя своих мучителей. Он двигался вперед, изрыгая угрозы и проклятия, на что противник отвечал насмешливым гудением автомобильного рожка.

— Так они мне все батарейки посадят, — вымолвил Вимси.

— С этими чертенятами ничего нельзя поделать, — жалобно проворчал Паркер.

— Почему бы тебе не попробовать обращаться с ними как с людьми? — возразил на это Вимси. — Детьми движут те же самые страсти, что и политиками или финансистами. Эй, Эсмеральда! — воскликнул он, кивая предводительнице хоровода.

На это юная леди высунула язык и сделала грубый, оскорбительный жест. Но, увидев монету, которая блестела в вытянутой руке Вимси, «Эсмеральда» внезапно приблизилась и с вызывающим видом остановилась перед лордом Питером.

— Смотри, — сказал Вимси, — вот полкроны — тридцать пенсов, как тебе известно. Они тебе случайно не нужны?

Принадлежность девочки к роду человеческому немедленно получила подтверждение. При виде богатства она пришла в замешательство и стояла в молчании, потирая пыльным башмаком икру ноги.

— У меня сложилось впечатление, — продолжал лорд Питер, — что при желании ты способна призвать своих друзей к порядку. Вообще мне кажется, что ты — девушка с характером. Так вот, если ты сделаешь так, чтобы они не трогали мою машину, пока я буду в доме, получишь полкроны, понятно? Но если кто-нибудь нажмет на гудок, я это услышу. За каждый гудок я буду вычитать с тебя по пенни. Если я услышу шесть гудков, тебе достанется только два шиллинга. А за тридцать гудков ты вообще ничего не получишь. А еще я время от времени буду выглядывать из окна, и если я увижу, что кто-нибудь уродует мою машину или сидит внутри, ты тоже не получишь ничего. Я ясно выразился?

— Если присмотрю за вашей машиной, получу полкроны, и за каждый гудок вычитаете пенни.

— Правильно.

— Не беспокойтесь, мистер. Никто к ней не притронется.

— Хорошая девочка! А теперь пойдемте.

Долговязый очкарик провел их в мрачную маленькую приемную, напоминающую зал ожидания на железнодорожной станции. Стены приемной были увешаны гравюрами на сюжеты из Ветхого Завета.

— Я скажу о вас мистеру Доусону, — произнес молодой человек, по-прежнему держа палец в книге, и исчез.

Вскоре они услышали шарканье чьих-то ног по циновкам из кокосового волокна. Вимси и Паркер внутренне напряглись, готовясь оказаться лицом к лицу с коварным претендентом на наследство.

Тут дверь открылась, и в комнату вошел весьма пожилой уроженец Вест-Индии, с виду столь робкий и безобидный, что у обоих детективов просто упало сердце. Трудно было вообразить себе человека, менее похожего на жестокого убийцу. Вошедший остановился, бросая на них тревожные взгляды сквозь очки, железная оправа которых была кое-где сломана и связана проволочкой.

С первого взгляда бросалось в глаза, что преподобный Аллилуйя Доусон не принадлежит к белой расе. У него были приятные черты лица, мягкий орлиный профиль и темно-оливковая кожа, как у полинезийца. Его редеющие волосы, не то чтобы совсем курчавые, но все-таки довольно сильно вьющиеся, были заметно тронуты сединой. Сутулые плечи облекало потертое темное одеяние. Взгляд черных, слегка навыкате, глаз с желтоватыми белками дружелюбно скользил по лицам посетителей. Улыбка у преподобного Аллилуйи была открытая и бесхитростная.

— Вы хотели меня видеть? — начал он. Преподобный говорил на прекрасном английском, но с мягкими чужеземными интонациями. — Мне кажется, я не имею удовольствия быть с вами знакомым?

— Очень рад вас видеть, мистер Доусон! Мы… э-э… пытаемся навести кое-какие справки… м-м… насчет семейства Доусонов из Крофтона, что в Уорвикшире, и нам подсказали, что вы могли бы нас просветить… э-э… насчет их родственных связей в Вест-Индии, если это вас не затруднит.

— О, конечно! — ответил старик. — Я сам, в известном смысле, происхожу из этой семьи. Садитесь, пожалуйста.

— Благодарю вас. Мы из-за этого и приехали.

— Вы случайно не от мисс Виттейкер?

Этот вопрос был задан несколько взволнованным, даже как бы оборонительным тоном. Не зная, что за этим кроется, Вимси предпочел осмотрительно-благоразумную версию.

— Вовсе нет. Мы — как бы вам сказать — работаем над сочинением о семьях Англии. Нас интересуют надгробные памятники, родословные и тому подобное.

— Ах, вот оно что! А я-то надеялся… — слова замерли у него на губах, и преподобный вздохнул — Но в любом случае я счастлив вам помочь.

— Нам бы хотелось узнать, как сложилась жизнь Саймона Доусона. Нам известно, что он покинул родной дом и отплыл в Вест-Индию… э-э… в тысяча семьсот…

— В одна тысяча восемьсот десятом году, — с удивительной быстротой откликнулся старик. — Да. Он попал в беду, когда был шестнадцатилетним пареньком. Он свел знакомство с дурными людьми старше себя, и его втянули в ужасную историю, связанную с азартными играми, в ходе которой был убит человек. Это произошло не на дуэли — ведь в те времена дуэль не считалась преступлением, хотя Господу насилие неугодно в любой форме. Речь шла об обычном, гнусном убийстве. Саймон Доусон и его друзья бежали от рук правосудия. Саймон завербовался на флот, где и прослужил пятнадцать лет, пока его не взял в плен какой-то французский корсар. Я не хочу утомлять вас подробностями, скажу только, что позднее Саймону удалось под чужим именем бежать на остров Тринидад. Тамошние англичане были добры к моему предку и дали ему работу на сахарной плантации. Со временем он и сам стал владельцем маленькой плантации.

— Какую фамилию он себе взял?

— Харкавэй. Мне кажется, Саймон Доусон опасался, что будет схвачен за дезертирство, если назовет свое настоящее имя. Ведь по закону он, несомненно, должен был снова явиться на флот после побега. Как бы то ни было, жизнь на плантациях нравилась Саймону, и такое положение дел его вполне удовлетворяло. По всей видимости, он и не думал возвращаться домой, даже для того, чтобы заявить свои права на наследство. Помимо всего прочего, над ним по-прежнему висело дело об убийстве — хотя я рискну предположить, что вряд ли его приговорили бы к какому-то наказанию, учитывая, что Саймон тогда был крайне молод, а также то, что непосредственно это ужасное преступление совершил все-таки не он.

— Вы упомянули о правах на наследство. Так он был старшим сыном в семье?

— Нет. Старшим был Барнабас, но он погиб в битве при Ватерлоо, не успев обзавестись семьей. Второй сын, Роджер, умер в детстве от оспы. Саймон был третьим.

— Значит, все имущество досталось четвертому сыну?

— Да, Фредерику, отцу Генри Доусона. Конечно, семья пыталась разузнать о Саймоне хоть что-нибудь. Но в те времена получить информацию из-за границы было очень сложно, найти его не удалось, и его права вынужденно перешли к младшему брату.

— А что стало с детьми Саймона? — спросил Паркер. — У него вообще были дети?

Священник кивнул, и его лицо покрылось густым румянцем, заметным даже под смуглой кожей.

— Я — его внук, — просто произнес Аллилуйя. — Именно поэтому я и приехал в Англию. В те дни, когда Господь повелел мне пасти овец своих, принадлежащих к моему народу, я был довольно обеспеченным человеком. У меня была небольшая сахарная плантация, которая перешла ко мне от отца. Я женился и был очень счастлив. Но потом наступили тяжелые времена: урожаи сахара упали, прихожан стало меньше, да и те обеднели и уже не могли оказать своему пастырю такую поддержку, как раньше. Да и сам я уже — человек слишком старый и болезненный и не могу служить, как раньше. Моя жена тоже больна. Кроме того, Бог наградил нас многочисленными дочерьми, которые нуждаются в нашей поддержке. Когда мое положение стало совершенно бедственным, я случайно наткнулся на бумаги из семейного архива, которые касались моего деда, Саймона, и узнал, что на самом деле его фамилия была не Харкавэй, а Доусон. Я подумал тогда, что у него могли остаться родственники в Англии, что Бог, возможно, услышал глас вопиющего в пустыне. Поэтому, когда нужно было послать делегата в лондонскую штаб-квартиру нашей миссии, я испросил разрешения оставить свой приход и отправиться в Англию.

— Вам удалось с кем-нибудь связаться?

— Да. Приехав в Крофтон, который упоминался в письмах моего деда, я обратился к тамошнему юристу, мистеру Пробину из Крофтовера. Вы его знаете?

— Мы наслышаны о нем.

— Мистер был очень любезен и проявил ко мне большой интерес. Он показал мне родословную, согласно которой мой дед и являлся наследником всего имущества.

— Но к тому времени собственность семьи была уже утрачена?

— Да. А когда я показал мистеру Пробину свидетельство о браке моей бабушки, то он, увы, сказал мне, что официально это вообще не документ. Боюсь, Саймон Доусон действительно был великим грешником. Он привел мою бабку в свой дом, подобно многим плантаторам, которые жили с цветными женщинами, и дал ей документ, который якобы являлся свидетельством о браке за подписью губернатора колонии. Когда мистер Пробин навел соответствующие справки, то выяснилось, что губернатора с таким именем никогда не существовало, а сам документ был подделкой. Как христианин, я был этим крайне удручен. Но поскольку никакой собственности все равно не осталось, то в практическом отношении это уже не имело для нас значения.

— Да, прискорбное невезение, — сочувственно произнес лорд Питер.

— Я принял это с полным смирением, — продолжал старый креол, с достоинством склонив голову — Кроме того, мистер Пробин был столь любезен, что дал мне рекомендательное письмо к мисс Агате Доусон — последней живой представительнице этого рода.

— Да, я знаю, она жила в Лихэмптоне.

— Она оказала мне чрезвычайно радушный прием. Когда я сообщил ей, кто я такой, разумеется, с оговоркой, что не имею к ней ни малейших претензий, мисс Доусон со своей стороны назначила мне ежегодное содержание в 100 фунтов стерлингов, которое регулярно выплачивала до самой своей смерти.

— Больше вы с ней не встречались?

— Нет, мне не хотелось показаться назойливым. Частое появление в доме родственника с таким цветом кожи, как у меня, могло быть для нее нежелательно, — сказал преподобный Аллилуйя с выражением горделивого смирения. — Но в тот раз она, тем не менее, пригласила меня отобедать вместе с ней и была со мной очень любезна.

— Простите мне этот нескромный вопрос — надеюсь, вы не сочтете его неуместным: но мисс Виттейкер продолжала выплачивать вам назначенное содержание?

— Нет. Быть может, мне и не следовало на это рассчитывать. Но для моей семьи это так много значило… Кроме того, мисс Доусон дала мне определенную надежду на то, что выплата пособия, возможно, будет продолжена. Она призналась, что не хочет писать завещание, и сказала при этом: «Это совершенно ни к чему, кузен Аллилуйя; когда Господь призовет меня к себе, все мои деньги перейдут к Мэри, и она продолжит выплачивать вам пособие от моего имени». Но, может быть, мисс Виттейкер все-таки не получила это наследство?

— Вовсе нет, она его как раз получила. Все это очень странно. Может быть, она просто забыла о пособии?

— Я взял на себя смелость написать мисс Виттейкер несколько слов в качестве духовной поддержки после смерти ее тетушки. Может быть, это ей не понравилось. Разумеется, больше я ей не писал. И все-таки мне не хочется думать, что сердце ее ожесточилось к чужим несчастьям. Несомненно, всему этому найдется какое-то объяснение.

— Да-да, несомненно, — подтвердил лорд Питер. — Благодарю вас, что согласились побеседовать с нами. Ваш рассказ полностью устранил все неясности, связанные с Саймоном Доусоном и его потомством. Еще мне бы хотелось записать даты и имена, если вы не против.

— Да, конечно. Я принесу вам бумагу, которую любезно подготовил для меня мистер Пробин. Там перечислены все члены семейства Доусонов.

Преподобный ненадолго удалился и вернулся с родословной, которая была аккуратно отпечатана на листке голубой бумаги, похожем на официальный бланк.

Вимси принялся записывать подробности, которые касались Саймона Доусона, его сына Босуна и внука Аллилуйи. Вдруг он прекратил писать и ткнул пальцем в запись, расположенную значительно ниже.

— Смотри, Чарльз, — воскликнул лорд Питер. — Вот он где, святой отец, — тот самый нечестивый Поль Доусон, который перешел в католицизм и постригся в монахи.

— Да, это он. Но он уже умер, Питер; скончался в 1922 году, за три года до Агаты Доусон.

— Да, на него придется махнуть рукой. Ну ничего, подобные небольшие просчеты — в нашем деле вещь неизбежная.

Закончив свои записи, они попрощались с преподобным Аллилуйей. Выйдя из здания миссии, Вимси и Паркер увидели, что «Эсмеральда» доблестно защищает «миссис Мердль» от всех, кто бы к ней ни приблизился. Лорд Питер вручил девчонке полкроны, снял ее с караула и принял у нее автомобиль.

— Чем больше я слышу о Мэри Виттейкер, — начал лорд Питер, — тем меньше она мне нравится. В конце концов, она могла бы выплачивать кузену Аллилуйе его несчастные сто фунтов в год.

— Она — сущая хищница, — согласился Паркер. — Как бы там ни было, теперь мы точно знаем, что отец Поль мертв, а кузен Аллилуйя не входит в число законных потомков. Так что список заграничных претендентов на наследство, которые могли бы объявиться после долгого отсутствия, у нас исчерпан.

Черт побери! — воскликнул Вимси, отпуская руль к испугу Паркера и хватаясь обеими руками за голову, — ты задел во мне чувствительные струны. И где я встречал эту цитату, разрази ее гром?

Глава XIV

ПАРАДОКСЫ ЗАКОНА

Дел, вовсе не имеющих примера, Бояться должно.

«Генрих VIII»

— Чарльз, сегодня вечером Марблз заедет ко мне на ужин, — сообщил Вимси. — Я собираюсь ему раскрыть все эти ужасные семейные тайны. Мне бы хотелось, чтобы ты тоже к нам заглянул и помог произвести мозговой штурм.

— Где вы собираетесь ужинать?

— У меня на квартире. Ресторанные блюда мне уже осточертели. Бантер восхитительно готовит бифштекс с кровью. На гарнир будет молодой горошек с картофелем и настоящая английская спаржа. Такую ты нигде не купишь, Джеральд специально прислал мне ее из Денвера. Право, заходи. Сегодня на ужин не что-нибудь, а старая английская кухня, плюс бутылка вина, которое Пепис игриво называет О'Брайон. Не будь себе врагом!

Паркер принял его приглашение. При этом он заметил, что даже когда Вимси распространялся на свою любимую тему, то есть на тему кулинарии, у него сегодня был какой-то рассеянный и отсутствующий вид. Казалось, его занимали совсем другие мысли. Даже когда появился Марблз со своим мягким, чисто адвокатским юмором, Вимси слушал его внешне очень учтиво, но на деле, пожалуй, не слишком внимательно.

Они уже наполовину расправились с ужином, когда Вимси, вне всякой связи с предыдущими репликами, опустил кулак на обеденный стол с грохотом, от которого даже Бантер вздрогнул и плеснул мимо бокала пресловутый О'Брайон, отчего на скатерти расплылось большое багровое пятно.

— Я понял! — воскликнул лорд Питер.

— Прошу прощения? — переспросил Марблз, испуганно понизив голос.

— Марблз, — сказал Вимси, пропустив его слова мимо ушей, — у нас ведь сейчас введен новый Закон о собственности?

— Ну да, — не без удивления ответил Марблз. Перед этим он рассказывал анекдот о молодом адвокате и еврее-ростовщике. Лорд Питер прервал его как раз на середине, и Марблза это несколько выбило из колеи.

— По-моему, я что-то где-то читал о необходимости отменить права заграничных претендентов на наследство, которые отсутствовали свыше определенного срока. Ты, наверное, помнишь, Чарльз. Это было напечатано в одной из газет пару лет назад, причем в связи с принятием нового Закона. Наверное, для сочинителей романтических книжек это был тяжелый удар. Ведь насколько я помню, Марблз, этот вариант Закона лишает силы все претензии на наследство со стороны дальних родственников?

— В известном смысле, да, — ответил адвокат. — Конечно, это не относится к майоратам — на этот счет существуют свои особые правила. Но, насколько я понял, вы имеете в виду движимое имущество, находящееся в обычной личной собственности, и недвижимость, на которую не распространяется право майоратного наследования.

— Да. Так что же произойдет, если обладатель такой собственности умрет, не оставив завещания?

— Это весьма сложный вопрос… — начал мистер Марблз.

— Ну хорошо, давайте посмотрим. Во-первых: пока в силе был старый развеселый Закон, наследство отходило к ближайшему из оставшихся родственников, даже если это была седьмая вода на киселе, правильно?

— В общем и целом это верно. Но в случае мужа или жены…

— Бог с ними, и с мужем, и с женой. Предположим, что данное лицо никогда не вступало в брак и близкой родни у него не осталось. Тогда наследником становился…

— Ближайший из оставшихся родственников, сколь угодно дальний, если он только мог доказать свое родство с умершим.

— Даже если бы оно восходило ко временам Вильгельма Завоевателя?

— Даже тогда — конечно, если сделать допущение, что от столь далекой эпохи до нас вообще могли дойти четкие документальные свидетельства, — согласился мистер Марблз. — Конечно, это в высочайшей степени маловероятно…

— Да-да, сэр, я знаю. Но чего теперь ждать в этом случае?

— Новый Закон значительно упрощает правила наследования при отсутствии завещания, — произнес мистер Марблз, складывая вместе нож и вилку, ставя оба локтя на стол и прикладывая указательный палец правой руки к большому пальцу левой.

— Держу пари, это так, — вставил Вимси. — Я знаю, что понимать под словами о том, что какой-нибудь новый закон упрощает жизнь. Это значит, что составители закона и сами его не понимают, и для того, чтобы разъяснить значение каждой из его статей, дополнительно понадобится целая куча законодательных актов. Но продолжайте.

— Согласно новому Закону, — продолжал мистер Марблз, — половина имущества отходит к мужу или жене, если таковые имеются, и объектам их пожизненного интереса, а другая половина — детям. В случае, если не осталось ни супруга (супруги), ни детей, имущество отходит отцу или матери покойного. Если оба родителя мертвы, все получают родные братья и сестры, которые живы в настоящее время, а если все они скончались раньше, то к их потомкам. В случае, если у покойного не осталось ни братьев, ни сестер, то…

— Стоп, стоп! Дальше не надо. Так значит, имущество может перейти к потомкам братьев и сестер? Вы в этом абсолютно уверены?

— Да. К примеру, если бы вы умерли, не оставив завещания, а вашего брата Джеральда и сестры Мэри к тому времени уже не было бы в живых, то ваши деньги полагается поровну поделить между вашими племянниками и племянницами.

— Понятно, но предположим, что они тоже умерли. Предположим, что я продолжал влачить свое безрадостное существование до тех пор, пока у меня не осталось бы никого, кроме внучатых племянников и племянниц. Они будут считаться наследниками?

— Ну да, наверное, будут, — подтвердил мистер Марблз, но уже не столь уверенно. — Да, я думаю, это так.

— Ну, конечно, да, — с легким нетерпением сказал Паркер. — Ведь в Законе говорится о потомстве братьев и сестер покойного.

— Нельзя допускать поспешных суждений, — набросился на него мистер Марблз. — Несомненно, в обыденной речи слово «потомство» кажется простым и понятным. Но в юриспруденции, — мистер Марблз, который до этого держал указательный палец правой руки на весу против безымянного пальца левой, теперь оперся левой ладонью на стол и укоряюще покачал указательным пальцем правой в сторону Паркера, — в юриспруденции каждое слово может иметь две или даже несколько интерпретаций, из которых необходимо выбрать одну в соответствии с видом данного документа и датой его подписания.

— Но в новом Законе… — настаивал лорд Питер.

— Конечно, я не специалист по имущественному праву, — сделал оговорку мистер Марблз, — и мне не хотелось бы высказывать какое-либо определенное и решительное мнение на этот счет, тем более что со времени принятия нового варианта Закона в суды еще не поступало ни одного дела такого рода. Тем не менее, мое предварительное, чисто личное мнение — на которое вам, однако, не следует полагаться до тех пор, пока оно не получило подтверждения со стороны другого, более влиятельного авторитета — заключается в том, что, как мне кажется, под «потомством» в данном случае следует понимать потомство «ad infinitum» [5] , то есть внучатые племянники и племянницы действительно являются законными наследниками.

— А какое еще мнение может существовать на этот счет?

— Ну, вообще-то это вопрос сам по себе непростой…

— Ну, что я вам говорил? — простонал лорд Питер. — Я знал, что этот новый Закон, который якобы все упрощает, станет причиной чудовищной неразберихи.

— Могу я узнать, — поинтересовался мистер Марблз, — почему вас это так интересует?

— Ну, конечно, сэр, — ответил Вимси, извлекая из бумажника генеалогию семейства Доусонов, которую ему дал преподобный Аллилуйя. — Причина перед вами. В разговорах мы всегда называли Мэри Виттейкер племянницей Агаты Доусон, а саму достойную старую леди — ее теткой. Но, ознакомившись с этим документом, вы сможете заключить, что она приходилась мисс Доусон не более, чем внучатой племянницей; она была внучкой Хэрриет, сестры Агаты.

— Совершенно верно, — согласился Марблз. — тем не менее, она бесспорно была самой близкой из оставшихся в живых родственников, и после того, как Агата Доусон умерла в 1925 году, ее деньги без малейших проблем, согласно старому Закону о собственности, унаследовала Мэри Виттейкер. Здесь как раз все предельно ясно.

— О да, — сказал Вимси, — в этом вы правы. Но…

— Боже мой! — прервал его Паркер. — Теперь я понял, куда ты клонишь. Когда вступил в силу новый Закон, сэр?

— В январе 1926 года, — сообщил Марблз.

— А мисс Доусон, как мы знаем, весьма неожиданно умерла в ноябре 1925-го, — продолжал Питер. — Предположим, если бы она прожила до февраля или марта 1926 года, как предсказывал доктор. Вы абсолютно уверены, сэр, что тогда Мэри Виттейкер получила бы наследство?

Мистер Марблз открыл было рот, собравшись что-то сказать, но потом снова закрыл его. Затем он снял очки, вновь водрузил их себе на нос и мрачным тоном произнес:

— Вы совершенно правы, лорд Питер. Это очень серьезный и важный вопрос, слишком серьезный, чтобы я взялся высказывать свое мнение по этому поводу. Если я вас правильно понял, вы имеете в виду, что в силу возможной двойственности в интерпретации нового Закона о собственности у заинтересованного лица мог появиться весьма весомый мотив для того, чтобы ускорить смерть Агаты Доусон?

— Да, именно это я и имею в виду. Разумеется, если внучатая племянница все равно сохраняет права на наследство, то совершенно безразлично, когда именно умерла старая леди: до принятия нового Закона или после. Но если на этот счет существует хоть какое-то сомнение, то кое-кого оно могло соблазнить на то, чтобы легонько подтолкнуть престарелую родственницу к могиле, или, иными словами, помочь Агате Доусон умереть в 1925 году. Тем более, что старушка все равно бы долго не прожила, да и других родственников у нее не было.

— Вот что я еще хотел спросить, — вмешался Паркер. — Если внучатая племянница исключается из списка наследников, к кому тогда перейдут деньги?

— Они достанутся герцогству Ланкастер, иными словами, казне.

— То есть никому конкретно, — подытожил Вимси. — Ей-богу, я никак не могу взять в толк, почему это такое страшное преступление — немного ускорить кончину бедной старушки, которая к тому же ужасно страдает, если благодаря этому вы получите деньги, которые именно вам она и хотела оставить. Почему, черт побери, их должно получить герцогство Ланкастер? Кого вообще волнует это герцогство? Это все равно, что смошенничать с подоходным налогом.

— Возможно, с этической точки зрения можно привести немало доводов в защиту вашего мнения, — заметил мистер Марблз, — но боюсь, что в глазах закона убийство остается убийством, даже если жертва тяжело больна, а результат внешне благоприятен.

— К тому же Агата Доусон совсем не хотела умирать, — добавил Паркер. — Она постоянно говорила об этом.

— Да, — задумчиво произнес Вимси, — полагаю, в этом вопросе она имела право голоса.

— Мне кажется, — сказал мистер Марблз, — прежде чем двигаться дальше, нам нужно проконсультироваться у специалиста в этой области права. Интересно, дома ли сейчас Тоукингтон? Он самый крупный авторитет, которого я знаю. Несмотря на всю мою неприязнь к телефону, этому странному современному изобретению, будет, наверное, целесообразно позвонить Тоукингтону.

Мистер Тоукингтон, как выяснилось, был дома и свободен от дел. Случай с внучатой племянницей ему изложили по телефону. У мистера Тоукингтона, застигнутого врасплох, соответствующего справочника под рукой не оказалось. Поскольку ответ нужно было дать быстро, юрист сказал, что, согласно новому Закону о собственности, внучатые племянницы, вероятно, исключаются из числа потенциальных наследников. Но вопрос это, конечно, интересный, и мистер Тоукингтон был бы рад проверить себя. Не заедет ли мистер Марблз к нему побеседовать? Мистер Марблз объяснил, что в настоящий момент он ужинает с двумя своими друзьями, которых, собственно, и волнует упомянутая проблема. Тогда, может быть, его друзья тоже приедут вместе с ним?

— У Тоукингтона есть великолепный портвейн, — осторожно сказал в сторону мистер Марблз, прикрыв трубку ладонью.

— Тогда почему бы нам и не отправиться к нему? — весело спросил Вимси.

— Он живет недалеко, в Грейз-инн, — продолжал Марблз.

— Тем лучше, — ответил лорд Питер.

Мистер Марблз отвел руку от трубки и поблагодарил мистера Тоукингтона. Да, они прямо сейчас выезжают в Грейз-инн. В комнате было слышно, как мистер Тоукингтон дружески прогудел: «Отлично, отлично», прежде чем повесить трубку.

Когда они добрались до обители мистера Тоукингтона, входная дверь дома была не заперта. Едва они успели постучать, как ее распахнул перед ними сам мистер Тоукингтон, весело и громогласно приветствуя прибывших. Это был крупный, коренастый человек с багровым лицом и грубым голосом. В суде он был знаменит своей потрясающей манерой произносить «Начинайте», прежде чем скрутить непокорных свидетелей в бараний рог, а затем одним ударом блистательно опровергнуть все их возражения. Лорда Питера Тоукингтон знал в лицо. Он выразил свое удовольствие от встречи с Паркером и с шутливыми возгласами провел гостей в комнату.

— Пока вы ехали, я подумал над вашим вопросом, — начал Тоукингтон. — Нелепо, да? Ха! Удивительная вещь: люди не могут сказать, что они имеют в виду, когда пишут закон, да? Ха! Чем это вызвано на ваш взгляд, а, лорд Питер? Ха! Начинайте!

— Подозреваю, все дело в том, что законы составляют юристы, — с усмешкой сказал Вимси.

— Чтобы не остаться потом без работы, да? Осмелюсь предположить, что вы правы. Юристам тоже надо жить, да? Ха! Превосходно. Ну а теперь, Марблз, изложите вашу проблему еще раз, более подробно, если вас не затруднит.

Марблз еще раз повторил свой рассказ, сопровождая его демонстрацией генеалогического древа Доусонов и особо подчеркнув момент возможного мотива убийства.

— Ха, ха! — воскликнул мистер Тоукингтон с нескрываемым восхищением. — Хорошо, очень хорошо! Это ваша идея, лорд Питер? Чрезвычайно оригинально. Даже слишком оригинально. Дом на Олд-Бейли кишит людьми, которые были слишком оригинальны. Ха! Когда-нибудь вы плохо кончите, молодой человек. Х-м-м? Да, так вот, как вы сказали, Марблз, вопрос заключается в том, как в данном случае следует толковать слово «потомство» — это вы поняли, х-м-м, ха! Да. Ну хорошо, с вашей точки зрения, здесь имеется в виду потомство «ad infinitum». Как вы пришли к этому заключению, начинайте?

— Но я никогда не утверждал, что это действительно так; я только сказал, что считаю подобную интерпретацию возможной, — мягко возразил мистер Марблз. — Как мне кажется, намерения авторов Закона состояли скорее в том, чтобы исключить из порядка наследования слишком дальних родственников, когда их с покойным общие предки жили раньше, чем два поколения назад, а не в том, чтобы вычеркнуть из списка потомство братьев и сестер.

— Намерение? — набросился на него Тоукингтон. — Вы меня удивляете, Марблз! Юриспруденция не имеет ни малейшего отношения к каким-либо благим намерениям. Что написано в законе? Там написано: «Родным братьям и сестрам и их потомству». Поскольку нового определения там не дано, я бы сказал, что здесь это слово следует толковать так, как оно толковалось до принятия закона в случаях, касающихся смерти без завещания — разумеется, когда речь идет о личной собственности. Насколько я понимаю, это и есть тот вид собственности, который вас интересует, а?

— Да, — сказал мистер Марблз.

— Тогда я не понимаю, на что вы еще рассчитываете с вашей внучатой племянницей. Начинайте!

— Прошу прощения, — прервал их Вимси, — я понимаю, что все мы, невежественные профаны, ведем себя как сущие невежды, но вы оказали бы мне неоценимую услугу, объяснив, что означало или означает это треклятое слово. Это было бы чрезвычайно любезно с вашей стороны.

— Ха! Хорошо, — милостиво согласился мистер Тоукингтон, — дело в том, что до 1837 года…

— Время правления королевы Виктории, насколько я помню, — с умным видом уточнил Питер.

— Именно так. Так вот, когда королева Виктория взошла на трон, слово «потомство» не имело вообще никакого юридического значения.

— Просто удивительно!

— Вас слишком легко удивить, — заметил мистер Тоукингтон. — Многие слова не имеют юридического значения, а другие, хотя и имеют, но такое, которое сильно отличается от общепринятого. Возьмем, к примеру, слово «крючкотвор». Если вы назовете юриста «крючкотвор», вас могут с полным правом привлечь к суду за диффамацию [6] , ха! Поэтому я вам не советую этого делать. Вернее сказать, я советую вам этого не делать никогда и ни при каких обстоятельствах. С другой стороны, слова, совершенно бессмысленные в обычной речи, в юридическом смысле могут обладать значением. Предположим, я скажу какому-нибудь молодому человеку вроде вас: «Вы оставляете такому-то лицу такую-то собственность?» Вполне возможно, вы мне ответите: «Да-да, безусловно», не имея при этом в виду ничего особенного. Но если вы напишете в своем завещании: «Я безусловно оставляю такому-то лицу такую-то собственность», то тогда это слово получит определенное юридическое значение, и определенным образом повлияет на условия получения наследства, может даже вызвать конфискацию и вообще привести к таким результатам, которые были весьма далеки от ваших первоначальных намерений. Х-м-м, ха! Теперь понимаете?

— Вполне.

— Вот и прекрасно. До 1837 года слово «потомство» не значило вообще ничего. Формулировка «завещается X. и его потомству» просто означала, что видим, всего лишь внучка умершей сестры покойной. Следовательно, согласно новому Закону она лишается прав на наследство, да? Ха!

— Понимаю, — произнес Марблз.

— Более того, — продолжал Тоукингтон, — после 1925 года термин «потомство» и в завещании, и любом другом документе уже не означает «потомство ad infinitum». Это, по крайней мере, ясно. В связи с этим был отменен Закон о завещании 1837 года. В сущности, сам по себе этот факт не имеет прямого отношения к нашему вопросу, но он показывает общую тенденцию интерпретации термина. Это может косвенно повлиять на решение суда относительно того, как следует толковать слово «потомство» в новом Законе о собственности.

— Прекрасно, — воскликнул мистер Марблз. — Я снимаю шляпу перед вашими выдающимися познаниями.

— В любом случае, — прервал его Паркер, — и легкая неуверенность в благоприятном исходе, и твердая уверенность в том, что наследство от нее ускользает, в равной мере дали бы Мэри Виттейкер мотив для убийства. Даже если бы Виттейкер только предполагала, что может потерять деньги тетушки, если та доживет до 1926 года, то все равно могла бы подвергнуться весьма сильному искушению отправить старушку на тот свет немножко пораньше — просто для надежности.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Марблз.

— Остроумно, очень остроумно! Ха! — добавил Тоукингтон. — Но вы же сами понимаете: вся ваша теория основана на допущении, что Мэри Виттейкер уже в октябре 1925 года знала и о предстоящем принятии нового Закона, и о последствиях, которые оно могло возыметь, х-м-м! Ха!

— На мой взгляд, в этом нет ничего невозможного, — ответил Вимси. — Я помню статью, которую я читал об этом в «Ивнинг Бэннер». По-моему, это было за несколько месяцев до описываемых событий, примерно в то самое время, когда Закон рассматривался во втором чтении. Сегодня я весь вечер мучительно пытался вспомнить, где же я все-таки читал про то, что необходимо исключить из порядка наследования без вести пропавших наследников. Собственно, именно потому мои мысли и пошли в таком направлении. Но ведь Мэри Виттейкер тоже могла наткнуться на эту статью!

— Если она ее действительно видела, то наверняка попыталась потом проконсультироваться у юриста, — заметил мистер Марблз. — Кто ведет ее дела?

Вимси покачал головой.

— Вряд ли она обратилась к нему с этим вопросом, — возразил он. — Она для этого слишком умна. Если бы она спросила об этом своего адвоката, и он бы ей сказал, что она ничего не получит, если мисс Доусон не напишет завещание или не умрет до января 1926 года, а старушка после этой консультации скоропостижно скончалась в октябре 1925-го, то у достойного адвоката, вероятно, возникли бы свои вопросы по этому поводу. В общем, это было бы рискованно. Полагаю, с этой невинной проблемой она обратилась к какому-то специалисту на стороне, причем прикрывшись чужим именем.

— Вполне возможно, — сказал Тоукингтон. — Не кажется ли вам, что вы обладаете задатками выдающегося преступника?

— Если бы я пошел на преступление, то принял бы соответствующие меры предосторожности, — парировал Вимси. — Просто удивительно, насколько по-дурацки порой действуют убийцы. Тем не менее, я самого высокого мнения о мозгах мисс Виттейкер. Держу пари, что она прекрасно замела за собой следы.

— А ты не допускаешь, что на эту проблему ей открыл глаза мистер Пробин, когда приходил к ним в дом, чтобы уговорить мисс Доусон написать завещание? — спросил Паркер.

— Не допускаю, — с жаром возразил Вимси, — хотя уверен, что он наверняка попытался все объяснить старой леди. Надо думать, бедняжку так пугала мысль о завещании, что она не дала ему и слова сказать. Я думаю, такая хитрая лиса, как Пробин, не стал бы объяснять наследнице, что шанс получить денежки у нее есть только в том случае, если ее двоюродная бабушка умрет раньше, чем новый Закон пройдет в парламенте. Вы бы на его месте рассказали, мистер Тоукингтон?

— Знай я об этом — никогда, — с ухмылкой ответил почтенный джентльмен.

— Это было бы в высшей степени нежелательно, — подтвердил Марблз.

— В конце концов, — предложил Вимси, — мы можем все легко узнать. Пробин сейчас в Италии. Я собирался ему написать, но, возможно, будет лучше, если это сделаете вы, Марблз. Тем временем мы с тобой, Чарльз, попытаемся навести справки о том, кто ответил мисс Виттейкер на ее вопрос.

— Надеюсь, — сухо спросил Паркер, — ты не забыл, что, прежде чем устанавливать мотив убийства, надо убедиться в том, что убийство вообще имело место? Пока что мы знаем только то, что после тщательной проверки, проведенной при вскрытии, два квалифицированных врача пришли к выводу, что мисс Доусон умерла своей смертью.

— Пожалуйста, не надо повторять все время одно и то же, Чарльз. Это наводит на меня тоску. Это напоминает мне ворона, который все не улетает и все сидит, сидит, сидит. Меня просто так и тянет швырнуть в него мертвенно-бледный бюст Паллады и положить этому конец. Погоди, я еще опубликую свое эпохальное произведение под названием «Карманный справочник убийцы, или 101 способ вызвать внезапную смерть» . Тогда ты поймешь, что со мной шутки плохи.

— О, Боже! — вздохнул Паркер.

Тем не менее, на следующее утро, увидев главного комиссара, Паркер доложил ему, что хотел бы серьезно заняться случаем Агаты Доусон.

Глава XV

ИСКУШЕНИЕ СВЯТОГО ПЕТРА

Пьеро: Скарамель, я подвергся искушению.

Скарамель: Не нужно ему сопротивляться!

Л. Хаусман «Прюнель»

Когда Паркер вышел из кабинета главного комиссара Скотланд-ярда, один из полицейских остановил его и сказал:

— Вас спрашивала по телефону одна леди. Я попросил ее перезвонить в 10.30, так что время уже почти подошло.

— Как ее зовут?

— Миссис Форрест. Она не сказала, зачем звонит.

«Странно», — подумал Паркер. Его исследования в этом направлении принесли так мало результатов, что он практически полностью исключал связь этой дамы с таинственной смертью Берты Готобед, хотя по-прежнему держал миссис Форрест в памяти — так, на будущее. Паркеру пришла в голову совершенно вимсианская мысль о том, что, может быть, миссис Форрест наконец обнаружила пропажу одного из своих винных стаканов и хочет теперь прибегнуть к профессиональной помощи знакомого детектива. Тут ему пришлось прервать свои размышления, потому что его позвали к телефону. На проводе была миссис Форрест.

— Это инспектор Паркер? Простите за беспокойство, я хотела узнать, не могли бы вы дать мне адрес мистера Темплтона.

— Адрес Темплтона? — растерянно переспросил Паркер.

— Ведь его фамилия Темплтон — ну, того джентльмена, который приходил вместе с вами?

— Ах да, конечно… Прошу прощения… Просто та история совершенно вылетела у меня из головы. Так вам нужен его адрес?

— Я располагаю определенной информацией, которую он, вероятно, будет очень рад услышать.

— О, прекрасно! Но вы можете с тем же успехом сообщить информацию мне, миссис Форрест.

— Не совсем с тем же успехом, — промурлыкал голос на другом конце провода, — вы ведь лицо официальное. Я предпочла бы написать мистеру Темплтону частным образом, а там уж пусть он сам обсуждает с вами это дело.

— Понимаю. — Мозг Паркера напряженно работал. Если миссис Форрест напишет мистеру Темплтону по адресу 110A Пиккадилли, положение станет весьма затруднительным, поскольку письмо может не дойти. А если леди вдруг придет в голову отправиться туда самой, то, обнаружив, что швейцар не знает никакого мистера Темплтона, она может запаниковать и не захочет делиться своей ценной информацией.

— Полагаю, — произнес Паркер, — я не вправе давать вам адрес мистера Темплтона, не имея на то его разрешения. Но вы могли бы ему позвонить.

— О да, это меня устроит. Его номер есть в справочнике?

— Нет, но я могу дать вам его личный номер.

— Большое спасибо, и простите, что мне пришлось вас побеспокоить.

— О, вы меня нисколько не затруднили, — и Паркер продиктовал номер телефона лорда Питера.

Повесив трубку, он подождал несколько секунд и сам набрал этот номер.

— Слушай внимательно, Вимси, — сказал он. — Мне сейчас позвонила миссис Форрест. Она хочет послать тебе письмо. Адреса я ей не дал, зато назвал твой номер телефона. Так что если она позвонит и спросит мистера Темплтона, то не забудь, что это ты.

— Будь спокоен. Интересно, чего хочет наша прекрасная леди?

— Наверное, решила, что в тот раз могла бы поведать более увлекательную историю, и теперь хочет наверстать упущенное, преподнеся тебе измененный и расширенный вариант.

— Тогда она себя в чем-нибудь да выдаст. Беглый набросок часто бывает гораздо убедительнее законченной картины.

— Вот именно. Сам я из нее ничего не смог выудить.

— Еще бы. Я предполагаю, что она это продумала и благоразумно рассудила, что Скотланд-ярд не для того предназначен, чтобы разыскивать мужей, находящихся в бегах. Она подозревает: что-то случилось. А я в ее глазах — мягкоголовый душка-имбецил, из которого можно запросто выкачивать информацию в отсутствие служаки-цербера.

— Вероятно. Ну да ладно, тебе с этим разбираться. Я же собираюсь сейчас разыскать того адвоката.

— Пожалуй, это почти то же самое, что искать иголку в стоге сена.

— Ничего, у меня есть одна идея, может быть, она сработает. Я сообщу тебе, если появятся результаты.

Примерно двадцать минут спустя лорду Питеру позвонила миссис Форрест. Миссис Форрест передумала. Не мог бы мистер Темплтон заехать к ней сегодня вечером, часов в 9, если ему удобно? Продумав все еще раз, она решила, что эту информацию не стоит доверять бумаге.

Да, мистер Темплтон был бы счастлив ее навестить. У него нет на сегодня других планов. Нет-нет, никакого неудобства она ему не причинила. Он просит миссис Форрест больше об этом не думать.

Не мог бы мистер Темплтон оказать любезность и никому не рассказывать о своем предстоящем визите? Мистер Форрест и его ищейки непрерывно следят за ней, а до окончательного решения суда остался всего месяц. Любые проблемы с королевским прокурором в этом случае могут стать роковыми. Мистеру Темплтону лучше доехать на метро до Бонд-стрит, а затем добраться до ее квартиры пешком. Пусть он ни в коем случае не ставит свою машину непосредственно перед домом миссис Форрест. Приезжать на такси тоже нежелательно, потому что потом шофер сможет дать в суде показания против нее.

Мистер Темплтон, как настоящий рыцарь, торжественно пообещал следовать этим указаниям.

Миссис Форрест глубоко благодарит мистера Темплтона и ждет его у себя дома в девять часов.

— Бантер!

— Да, милорд.

— Сегодня вечером я отправляюсь в одно место. Назвать его я не могу, поскольку меня просили сохранить все в тайне. Но, с другой стороны, у меня есть чувство, что совсем скрыться во мраке неизвестности было бы неразумно с моей стороны. Поэтому я оставляю вам адрес в запечатанном конверте. Если к утру я все еще не вернусь, то, вероятно, можно будет считать меня свободным от любых обещаний, не так ли?

— Безусловно, милорд.

— А если меня не найдут и по этому адресу, то будет нелишне предпринять поиски где-нибудь еще — скажем, в Эппинг-Форест или Уимблдон-Коммон.

— Конечно, милорд.

— Кстати, вы приготовили фотографии тех отпечатков пальцев, которые я дал вам не так давно?

— О да, милорд.

— Потому что мистеру Паркеру они могут вскоре понадобиться для расследования, которое он будет вести.

— Я вас понял, милорд.

— Как вы понимаете, это не имеет ни малейшего отношения к моей сегодняшней экскурсии.

— Разумеется, милорд.

— А теперь будьте добры, принесите мне каталог «Кристи». Я поеду туда на торги, а затем поужинаю в клубе.

И, на время выбросив из головы преступление, лорд Питер направил весь свой интеллектуальный и финансовый потенциал на то, чтобы перебить цену на аукционе и прорвать оборону дилеров, что было упражнением, вполне достойным его непоседливого ума.

Лорд Питер должным образом выполнил все условия, поставленные миссис Форрест. До жилого квартала на Саут-Одли-стрит он дошел пешком. Как и в прошлый раз, миссис Форрест сама открыла ему дверь. Лорду Питеру пришло в голову, что для леди в ее положении просто странно не иметь ни служанки, ни компаньонки. Но затем, поразмыслив, он пришел к выводу, что, хотя наличие пожилой компаньонки может оградить репутацию и развеять возможные подозрения, женщина вполне может оказаться подкупленной. В общем и целом, миссис Форрест придерживалась одного здорового принципа: действовать без сообщников. Многие грешники, подумал лорд Питер, «…смертью бесславной безвременно пали, поскольку сих правил простейших не знали».

Миссис Форрест изысканно извинилась за неудобства, которые ей пришлось доставить мистеру Темплтону.

— У меня никогда не бывает уверенности, что за мной не следят, — сказала она. — От этого можно сойти с ума. Учитывая, как мой муж вел себя по отношению ко мне, это, по-моему, просто чудовищно, не правда ли?

Лорд Питер согласился с тем, что мистер Форрест просто чудовище, по-иезуитски умалчивая о своем предположении, что это чудовище, возможно, относится к разряду сказочных.

— Вероятно, вы хотите знать, почему я пригласила вас сюда, — продолжала леди. — Проходите, садитесь. Виски или кофе?

— Кофе, пожалуйста.

— Дело в том, — произнесла миссис Форрест, — что с тех пор, как я вас увидела, меня не оставляет одна мысль. Знаете, жена вашего друга вызвала у меня огромное сочувствие, поскольку я и сама (с легким смешком) долго находилась в аналогичном положении.

— Его жену зовут Сильвия, — вставил лорд Питер с похвальной быстротой. — О, да, конечно. Взрывной характер и так далее, но без провокации со стороны тоже не обошлось. Да, да, безусловно. Бедная женщина. Она очень ранима, крайне чувствительна, да еще и взвинчена к тому же, ну, вы понимаете.

— Вполне. — Миссис Форрест кивнула головой, увенчанной фантастическим тюрбаном из золотой ткани, который скрывал ее лоб до бровей, так что волос совсем не было видно, исключая два плоских желтых завитка, прилепленных к скулам. Пальцы ее были сплошь унизаны кольцами. В своем экзотическом костюме миссис Форрест была похожа на юного принца из «Тысячи и одной ночи». Руки у нее были заняты чашкой с кофе.

— Так вот, когда я почувствовала, что речь идет о действительно серьезных вещах, мне стала небезразлична ваша история, хотя, как я уже говорила, все это не имеет ко мне ни малейшего отношения. Я упомянула об этом деле в письме к моему… моему другу, который был у меня в тот вечер.

— Как вы правы, — вздохнул Вимси, беря у нее чашку, — да… э-э… с вашей стороны было так… так любезно проявить небезразличное отношение.

— Дело в том, что мой друг был за границей. Мое письмо переслали вслед за ним, так что ответ я получила только сегодня.

Миссис Форрест несколько раз отхлебнула кофе, как бы собираясь с мыслями.

— Его письмо меня весьма удивило. Он вспомнил: после ужина ему показалось, что в комнате душно, и он открыл окно в гостиной — то, которое выходит на Саут-Одли-стрит. Он заметил, что там стоит автомобиль — маленький закрытый автомобиль, не то черный, не то темно-синий, в общем, какого-то такого цвета. Пока мой друг рассеянно смотрел на него (ну, знаете, как это обычно бывает), на улице показались мужчина и женщина, которые вышли из моего дома — но не из этой двери, а из той, что левее, или, может быть, из двух разных дверей. Они сели в автомобиль и уехали. Мужчина был в вечернем костюме, возможно, это был ее друг.

Лорд Питер, который уже поднес было чашку к губам, остановился, внимательно вслушиваясь в ее слова.

— Девушка тоже была в вечернем туалете?

— Нет, и это особенно удивило моего друга. Она была в простом темном костюме и в шляпке.

Лорд Питер попытался как можно точнее припомнить, в чем была одета Берта Готобед. Неужели они наконец нашли реального свидетеля?

— Эт-то очень интересно, — запинаясь, пробормотал Вимси. — Наверное, ваш друг вряд ли может более подробно описать ее костюм?

— Нет, — с сожалением ответила миссис Форрест, — но мой друг сказал, что спутник поддерживал девушку, обхватив ее рукой, как будто она сильно устала или плохо себя чувствовала. Было слышно, как он сказал: «Это верно — на свежем воздухе ты придешь в себя». Но вы не пьете свой кофе.

Вздрогнув, Вимси опомнился.

— Прошу прощения, — произнес он. — Я глубоко задумался — сопоставлял одно с другим — ловкий малый. Ах да, кофе. Вы не возражаете, если я его отставлю и выпью новый, без сахара?

— О, это я виновата! Мне казалось, что мужчины всегда кладут сахар в кофе. Давайте чашку, я его вылью.

— Позвольте мне. — Полоскательницы на маленьком столике не было, но Вимси быстро поднялся на ноги и выплеснул кофе в ящик за окном. — Все в порядке. Налить вам еще чашечку?

— Спасибо, мне лучше отказаться, иначе я не смогу уснуть.

— Хотя бы одну каплю!

— Ну хорошо, если вам так хочется.

Миссис Форрест наполнила обе чашки. Она спокойно сидела, прихлебывая кофе маленькими глотками.

— В сущности, это все, но я подумала, что мне, вероятно, следует вам об этом рассказать.

— Это было очень любезно с вашей стороны, — заверил ее Вимси.

Они посидели еще немного, болтая о постановках лондонских театров («Я очень редко выхожу куда-либо; в моем положении лучше держаться подальше от света рампы), о книгах («Я обожаю Майкла Арлена!»). Миссис Форрест уже читала «Влюбленных молодых людей»? Нет; она еще только заказала эту вещь в библиотеке. Может быть, мистер Темплтон хочет что-нибудь съесть или выпить? Правда, нет? Бренди? Ликер?

Нет, спасибо. Мистеру Темплтону уже давно пора бежать.

— Прошу вас, посидите еще! Мне так одиноко в эти долгие вечера.

В ее голосе послышалась отчаянная мольба. Лорд Питер уселся обратно.

Миссис Форрест принялась бессвязно и путано рассказывать ему о своем «друге». Она стольким пожертвовала ради него. А теперь, когда ее развод действительно становится реальностью, у нее возникает ужасное ощущение, что «друг» уже не столь нежен и влюблен, как раньше. Женщине это очень сложно перенести, и вообще жизнь — такая жестокая вещь.

И так далее.

Минуты шли, и через некоторое время лорд Питер осознал, что миссис Форрест за ним наблюдает. От этого ему стало не по себе. Она сыпала словами торопливо, почти без выражения, словно выполняя заранее подготовленное задание, но у нее явно были глаза человека, который чего-то ждет. То, чего она ждет, ее тревожит и пугает, решил Вимси, но, тем не менее, тверда в своем намерении достичь этой цели.

Эта женщина напомнила ему сейчас пациента, который уже решился на операцию и знает, что она пойдет ему на пользу, но у которого все внутри бунтует против предстоящего испытания.

Лорд Питер со своей стороны поддержал эту бессмысленную беседу. Под прикрытием легкой болтовни его мозг напряженно работал, анализируя ситуацию, рассматривая происходящее со всех сторон, определяя направление…

И тут лорд Питер внезапно понял, что женщина — неловко, неуклюже, как бы действуя наперекор самой себе — пытается его обольстить.

Само по себе это не показалось бы ему странным. Он был достаточно богатым, привлекательным, хорошо воспитанным и к тому же вполне светским человеком, так что за тридцать семь лет своей жизни он достаточно часто получал подобные предложения, и не только от опытных женщин. Одни женщины награждали его плодами своей искушенности, другие, наоборот, жаждали ее приобрести. Но чтобы дама, у которой, по ее утверждению, есть и муж, и любовник, действовала столь неловко и неумело, — такого лорду Питеру еще не приходилось видеть.

Более того, он ощутил явную досаду. Миссис Форрест была достаточно красива, но не вызывала у него ни малейшего влечения. Несмотря на макияж и весьма экстравагантный костюм, в ней было что-то стародевическое, даже бесполое. Именно это поставило его в тупик уже во время предыдущей встречи. Вимси уже тогда почувствовал в ней существо, полностью лишенное сексуальности. Теперь он ощутил это еще сильнее. Никогда еще он не встречал женщины, в которой настолько бы отсутствовало то «великое Нечто», которое столь красноречиво воспела миссис Элинор Глинн.

Теперь миссис Форрест коснулась лорда Питера обнаженным плечом, оставив на его черном костюме белые пятна пудры.

Первым возможным объяснением, которое пришло Вимси в голову, был шантаж. Быть может, следующим ходом в этой игре будет внезапное появление в дверях мифического мистера Форреста или кого-то из его представителей, оскорбленного в лучших чувствах и пылающего добродетельным гневом.

«Очаровательная ловушка», — подумал Вимси и сказал вслух:

— Пожалуй, теперь мне действительно пора идти.

Она схватила его за руку.

— Не уходите!

В ее прикосновении не чувствовалось ни малейшей нежности, только отчаяние. «Если бы она действительно этим занималась, у нее получилось бы гораздо лучше», — мелькнуло в голове у Вимси.

— Право же, — произнес он, — я не могу остаться дольше. Для вас это будет небезопасно.

— Я готова рискнуть, — ответила миссис Форрест.

Страстная женщина сказала бы это страстно. Или с беззаботной отвагой. Или с вызовом. Или таинственно. Или вкрадчиво-соблазнительно.

Миссис Форрест сказала это мрачно. Ее ногти вонзались в руку лорда Питера.

«Нет, черт возьми, это мне придется рискнуть», — мысленно усмехнулся Вимси. — «Я должен узнать об этом все, и я узнаю».

— Бедная девочка… — усилием воли лорд Питер заставил себя заговорить глухим, хрипловатым голосом, идиотским тоном мужчины, который вот-вот превратится во влюбленного безумца.

Когда он обвил ее рукой, миссис Форрест застыла, словно окоченев. Тем не менее, она легонько вздохнула с облегчением.

Внезапно Вимси неистово прижал ее к себе и поцеловал в губы с искусной, нарочито подчеркнутой страстностью.

Тут он все понял. Это ужасное, неконтролируемое содрогание плоти нельзя было спутать ни с чем; непроизвольное сопротивление тела любовной ласке, вызывающей отвращение. На какую-то секунду Вимси показалось, что миссис Форрест сейчас просто стошнит.

Лорд Питер мягко отпустил ее и поднялся. В мыслях его царил хаос, но одновременно он ощущал и некоторый триумф: его первое интуитивное предположение оказалось верным.

— Как это нехорошо с моей стороны, — беспечно произнес лорд Питер. — Рядом с вами я просто теряю голову. Вы простите мне это?

Она кивнула головой, по-прежнему дрожа.

— А теперь мне действительно пора. Уже ужасно поздно. Где моя шляпа? Ах да, она же в прихожей. До свидания, миссис Форрест, и берегите себя. Искренне благодарю вас за то, что передали мне сообщение вашего друга.

— Вы действительно уходите?

Она сказала это так, словно теряла последнюю надежду.

«Господи Боже мой», — подумал Вимси, — «чего же она хочет? Или она подозревает, что мистер Темплтон — не совсем тот, кем кажется? Может быть, она склоняет меня остаться у нее на ночь только для того, чтобы взглянуть на бирку с инициалами, нашитую у меня на рубашке? Может, мне стоит спасти положение, вручив ей визитную карточку с именем лорда Питера Вимси?»

Забавляясь этой причудливой идеей, лорд Питер направился к двери. Миссис Форрест отпустила его без дальнейших уговоров.

Войдя в прихожую, Вимси оглянулся и посмотрел на женщину. Миссис Форрест стояла на середине комнаты, глядя прямо на него, и на лице у нее была поразительная комбинация страха, гнева и ярости. От этого взгляда лорду Питеру показалось, что кровь у него в жилах стала водой.

Глава XVI

ЖЕЛЕЗОБЕТОННОЕ АЛИБИ

«О Сэмми, Сэмми, почему у тебя не было алиби?»

«Записки Пиквикского клуба»

Мисс Виттейкер и младшая мисс Финдлейтер вернулись из своей экспедиции. Мисс Климпсон, эта преданнейшая из ищеек, которая постоянно носила письмо с инструкциями лорда Питера в кармане юбки, словно талисман, немедленно пригласила мисс Финдлейтер на чашку чая.

Собственно говоря, эта девушка вызывала у мисс Климпсон абсолютно искреннее участие. Глупенькая аффектация мисс Финдлейтер, ее постоянные излияния, то, что она, словно попугай, повторяла новомодные банальности, — все это служило для многоопытной старой девы симптомами, значение которых она прекрасно понимала. Эти признаки говорили ей о том, что мисс Финдлейтер по-настоящему несчастна, что ее глубоко не удовлетворяет жизнь в ограниченном мирке провинциального города. Кроме того, мисс Климпсон была совершенно уверена, Вера Финдлейтер, по выражению старой леди, «стала жертвой» красавицы Мэри Виттейкер. «Для юной девушки было бы просто счастьем», — думала мисс Климпсон, — «если бы она смогла по-настоящему привязаться к какому-нибудь молодому человеку. Школьнице еще позволительно быть столь chwarmerisch[7] , но для молодой женщины двадцати лет это в высшей степени нежелательно. Хитрая девица Виттейкер все это поощряет — ну еще бы! Она любит, когда ей восхищаются, когда у нее кто-нибудь на побегушках, и предпочитает, чтобы роль исполнял человек глуповатый, который не можете ней конкурировать. Если бы Мэри Виттейкер вышла замуж, она взяла бы себе в мужья кролика (Тут живое воображение мисс Климпсон немедленно вызвало к жизни образ упомянутого кролика, блондина с небольшим брюшком и привычкой повторять «Я должен спросить у жены». Мисс Климпсон никогда не могла понять, для чего Провидение создает таких мужчин. С ее точки зрения, мужчины, даже злые или глупые, были предназначены для того, чтобы властвовать. Мисс Климпсон отнюдь не являлась прирожденной старой девой; такой ее сделала жизнь, сама же по себе она была стопроцентной женщиной).

«Однако», — думала мисс Климпсон, — «Мэри Виттейкер не создана для брака. По природе своей она — деловая женщина. Вообще-то у нее есть и профессия, но она явно не намерена возвращаться к работе медсестры. Наверное, дело в том, что это занятие требует от человека слишком много сочувствия и сострадания. Кроме того, медсестра находится под началом у докторов. Мэри Виттейкер предпочитает распоряжаться жизнями цыплят на своей ферме. «Лучше быть владыкой ада, чем слугой на небе». Ах! Боюсь, это не по-христиански — сравнивать ближнего своего с Сатаной. Разве что в поэтической форме — надеюсь, это более простительно. Как бы то ни было, я совершенно убеждена, что дружба с Мэри Виттейкер не принесет Вере Финдлейтер ничего хорошего».

Гостья охотно согласилась рассказать мисс Климпсон, как они с Мэри провели этот месяц в деревне. Первые несколько дней они кружили по окрестностям, пока не услышали, что не так далеко, рядом с Орпингтоном в графстве Кент, продается прекрасная птицеводческая ферма. Они поехали ее посмотреть. Оказалось, что хозяева намерены продать ферму в течение двух недель. Конечно, было бы неразумно купить ее, не наведя предварительно справок. По какой-то невероятной счастливой случайности оказалось, что поблизости, совсем рядом, сдается внаем очаровательный маленький коттедж. Девушки сняли его на несколько недель, которые были нужны, чтобы мисс Виттейкер могла «осмотреться», уяснить себе состояние птицеводства в тех местах и так далее. Им там так понравилось! Это было просто замечательно — жить вдвоем, заниматься хозяйством вдали от глупых обитателей Лихэмптона.

— Конечно, я не имела в виду вас, мисс Климпсон. Вы приехали из Лондона, у вас широкий кругозор. Но для меня, да и для Мэри просто невыносимо подолгу торчать в Лихэмптоне.

— Свобода от условностей — это восхитительно, — согласилась мисс Климпсон. — Особенно, когда рядом с тобой — родственная душа.

— О да, конечно. Мы с Мэри такие друзья, несмотря на то, что она гораздо умнее меня. Мы заведем ферму и будем вместе вести там хозяйство, это уже твердо решено. Просто прекрасно, не правда ли?

— А вам не станет там тоскливо и одиноко? Представьте себе: две девушки, совсем одни… Не забывайте, ведь здесь, в Лихэмптоне, вы привыкли к тому, что вокруг вас много молодежи. Вы не будете скучать по игре в теннис, молодым людям и всему прочему?

— Ну уж нет! Они такие глупые, если б вы только знали! И вообще, я не нуждаюсь в мужском обществе, — воскликнула мисс Финдлейтер, вскинув голову. — У них в голове нет ни единой мысли. А женщину они рассматривают либо как своего рода домашнее животное, либо как игрушку. Как будто женщина вроде Мэри не стоит дюжины таких мужчин! Например, Маркхэм как-то на днях разглагольствовал о политике с мистером Тредгоулдом и никому не давал и слова вставить. Нужно было слышать, каким тоном этот тип потом заявил Мэри: «Боюсь, мисс Виттейкер, для вас эта тема очень скучна». Мэри ответила ему спокойно, как всегда: «О, саму тему, мистер Маркхэм, можно назвать какой угодно, только не скучной». Но Маркхэм оказался до того глуп, что даже не понял смысл ее ответа и сказал: «Знаете, от дам вообще-то трудно ожидать интереса к политике. Но, может быть, вы — одна из тех современных молодых леди, которые требуют избирательного права для гимназисток». «Отдам», извольте видеть! И почему мужчины говорят о «дамах» с такой нетерпимостью?

— Я думаю, мужчины склонны завидовать женщинам, — задумчиво ответила мисс Климпсон, — а зависть нередко вызывает проявления резкости и невоспитанности. Мне кажется, если кому-нибудь хочется презирать какую-то группу людей, но сделать это искренне никак не получается, то в результате такой человек обычно начинает высказывать к ним в разговоре преувеличенное неуважение. Вот почему, дорогая, я всегда тщательно слежу за тем, чтобы не говорить о мужчинах с насмешкой, хотя они этого, как вы знаете, частенько заслуживают. Но если бы я стала над ними насмехаться, все бы решили, что я просто завистливая старая дева, не правда ли?

— Ну и что, я тоже хочу остаться старой девой, парировала мисс Финдлейтер. — Мы с Мэри это окончательно решили. Нам интересны дела, а не мужчины.

— В таком случае вы положили хорошее начало, проверив, насколько хорошо это у вас пойдет, — заметила мисс Климпсон. — Это прекрасный тест — прожить с человеком месяц под одной крышей. Наверное, вы наняли там кого-нибудь для работы по дому?

— Никого. Мы сами делали все по хозяйству, и это было ужасно весело. Я научилась превосходно драить полы и разводить огонь, а Мэри просто потрясающе готовит. Какой контраст с привычной обстановкой у нас дома, где вокруг все время суетятся слуги! Конечно, нужно признать, что это был современный коттедж, где все очень рационально устроено. Его хозяева, насколько я знаю, принадлежат к театральному миру.

— А чем вы занимались, когда не собирали информацию о положении в тамошнем птицеводстве?

— О, мы катались на машине, осматривали новые места, бродили по рынкам. Разумеется, я и раньше часто бывала на рынке, но с Мэри это гораздо интереснее. А еще мы старались подмечать все, что может нам пригодиться на будущее, когда мы откроем свою торговлю.

— Но вы время от времени выбирались в Лондон?

— Нет.

— Мне казалось, что с вашей стороны было бы естественно воспользоваться такой возможностью и немного развлечься.

— Мэри ненавидит Лондон.

— Но вам, наверное, было бы приятно время от времени ненадолго выезжать туда.

— Мне этого не так уж и хочется. Во всяком случае, сейчас. Раньше мне казалось, что меня сильно тянет в Лондон, но, как я подозреваю, это было своего рода духовное томление, вызванное отсутствием цели в жизни. Само по себе оно ничего не значило.

Мисс Финдлейтер произнесла это тоном разочарованного повесы, который, до капли выжав апельсин жизни, обнаружил, что в нем не осталось сока. Но мисс Климпсон удержалась от улыбки: она привыкла исполнять роль наперсницы.

— Так значит, вы провели этот месяц вместе — все время вдвоем, и никого больше?

— Да, мы ни на минуту не расставались, и при этом ни капельки друг другу не надоели.

— Надеюсь, ваш эксперимент увенчается успехом, — сказала мисс Климпсон. — Но когда вы действительно начнете свою совместную жизнь, будет весьма разумно периодически нарушать ваше уединение. Общение с новыми людьми никому не повредит. Я видела не одну гармоничную дружбу, которая распалась единственно из-за того, что люди слишком много времени проводили в четырех стенах, глядя друг на друга.

— Тогда это наверняка не было настоящей дружбой, — авторитетным тоном заявила девушка. — Мы с Мэри абсолютно счастливы вместе.

— Однако, — заметила мисс Климпсон, — если вы позволите старой женщине вас предостеречь, я бы не советовала вам слишком перегибать палку.

Представьте, что мисс Виттейкер захочется поехать в Лондон и провести там денек без вас, или, например, навестить своих друзей. Тогда вам придется научиться переносить это без обиды.

— Ну конечно, я и не буду обижаться. Почему… — тут девушка внезапно оборвала фразу. — Я хочу сказать, что я уверена: Мэри предана мне ничуть не меньше, чем я — ей.

— Да, моя дорогая, — вздохнула мисс Климпсон. — Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что ревность — это самая пагубная из страстей. В Библии говорится, что она «жестока как смерть». Я убеждена, что так оно и есть. Абсолютная преданность, без примеси ревности, — это самое главное.

— О, да. Хотя, конечно, мысль о том, что человек, с которым вы по-настоящему дружите, может заменить тебя кем-то другим, сама по себе просто невыносима… Мисс Климпсон, как вы считаете, ведь у друзей все должно быть пополам?

— Полагаю, это и есть идеальная дружба, — задумчиво произнесла мисс Климпсон, — но, как мне кажется, это огромная редкость. Я имею в виду — между женщинами. Мужчины способны с большей легкостью принимать и отдавать, вероятно, потому, что у них, в отличие от нас, много посторонних, внешних интересов.

— О, эта мужская дружба! О ней столько говорят. Но мне кажется, что в половине случаев это вовсе не настоящая дружба. Мужчина может пропасть на много лет, даже не думая о своих друзьях. И между ними нет настоящего доверия. Мы с Мэри рассказываем друг другу о всех своих мыслях и чувствах.

Мужчинам достаточно взаимно считать друг друга хорошими парнями, их не волнует то главное, что скрыто в глубине души.

— Вероятно, именно поэтому мужская дружба выдерживает испытание временем, — заметила мисс Климпсон. — Мужчины не предъявляют к друзьям столь высокие требования.

— Но великая дружба не может не предъявлять таких требований, — возбужденно воскликнула мисс Финдлейтер. — Она должна заменить собой все. Мне кажется, наша дружба по-новому окрашивает мельчайшую мою мысль, и это восхитительно! Подлинный друг сконцентрирован не на себе, а на другом. Это и есть настоящая христианская любовь, когда человек готов «положить душу свою за други своя»!

— Я, право, не знаю, — начала мисс Климпсон, — но я однажды слышала проповедь одного совершенно замечательного священника. Он сказал, что, если не проявить величайшую осмотрительность, любовь такого рода может перейти в идолопоклонство. Этот священник также объяснил, что слова Мильтона о Еве — ну, вы помните: «…создан он для Бога только, а она — для Бога в своем супруге» — противоречат доктрине Церкви. Здесь очень важно правильно соблюсти меру; если человек смотрит на все глазами другого, такого же смертного существа, как и он сам, это говорит об утрате необходимого равновесия.

— Ну конечно, на первом месте должен стоять Бог, — несколько формально согласилась мисс Финдлейтер. — Но если дружеские чувства обоюдны — в этом все дело — и отношения с обеих сторон лишены эгоизма, то дружба не может оказаться чем-то плохим.

— Подлинная любовь — это всегда хорошо, — подтвердила мисс Климпсон, — но я думаю, что это чувство не должно становиться слишком собственническим. Для этого нужно работать над собой. — Тут мисс Климпсон заколебалась, но затем смело продолжила: — В любом случае, моя дорогая, я не могу разубедить себя в том, что находить друг в друге смысл жизни более естественно и в известном смысле более правильно для мужчины и женщины, чем для лиц одного пола. В конце концов, это… м-м-м… эта привязанность должна быть плодотворна, — продолжала мисс Климпсон, слегка испугавшись своих слов, — и я уверена, что, когда вы встретите мужчину своей жизни…

— К черту мужчину моей жизни! — в раздражении воскликнула мисс Финдлейтер. — Терпеть не могу такие разговоры. Около них я чувствую себя чем-то вроде породистой коровы. Это просто отвратительно! Да и вообще подобные взгляды — это вчерашний день.

Мисс Климпсон почувствовала, что в своем благородном рвении преступила границу, которую следовало соблюдать в интересах расследования. Она утратила расположение своего информанта, и самым разумным теперь было сменить тему разговора. Но как бы то ни было, в одном она теперь смело могла заверить лорда Питера: женщина, которую видела в Ливерпуле миссис Кроппер, могла быть кем угодно, но только не мисс Виттейкер. Привязанность мисс Финдлейтер к любимой подруге, с которой она никогда не расставалась, служила этому надежной гарантией.

Глава XVII

РАССКАЗ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО АДВОКАТА

Он, который дает нам в эти дни новых властителей, может дать и новые законы.

Уизер

Письмо мистера Пробина, удалившегося от дел адвоката (Вилла Бьянка, Фьезоле) мистеру Марблзу, адвокату (Стэпл-инн).

Строго конфиденциально.

Милостивый государь,

Меня чрезвычайно заинтересовало ваше письмо относительно смерти мисс Агаты Доусон, скончавшейся в Лихэмптоне. Я постараюсь как можно более сжато ответить на ваши вопросы, разумеется, при условии, что вы сохраните в строгом секрете всю информацию, касающуюся дел моей покойной клиентки. Конечно, можно сделать исключение из этого правила для офицера полиции, которого вы упомянули в связи с данным вопросом.

Вы желали узнать:

1. Была ли мисс Агата Доусон проинформирована о том, что в связи с положениями нового Закона о собственности перед ней может встать необходимость составления завещания, дабы гарантировать, что ее личную собственность унаследует ее внучатая племянница, мисс Мэри Виттейкер.

2. Пытался ли я когда-либо убедить свою клиентку написать завещание, а если да, то каков был ее ответ.

3. Поставил ли я мисс Мэри Виттейкер в известность о том, в какой ситуации она может оказаться, если ее двоюродная бабушка умрет после 31 декабря 1925 года, не оставив завещания.

Весной 1925 года один ученый коллега обратил мое внимание на неопределенность, отличающую формулировки некоторых статей Закона, и в особенности — на невозможность определить точную интерпретацию слова «потомство». Я немедленно начал просматривать дела своих клиентов, дабы убедиться, что в каждом из этих случаев были приняты необходимые меры, чтобы избежать недоразумений и исключить все поводы возникновения судебных тяжб. Я тут же понял, что права мисс Виттейкер на наследство мисс Доусон зависят исключительно от толкования данной статьи Закона. Я знал, что из-за суеверного страха перед смертью мисс Доусон относится к составлению завещания крайне негативно. В нашей профессии часто приходится сталкиваться с подобными вещами. Как бы то ни было, я подумал, что мой долг — разъяснить ей суть вопроса и сделать все возможное, чтобы уговорить ее написать завещание. В соответствии с этим решением я отправился в Лихэмптон и изложил перед своей клиенткой возникшую проблему. Это было приблизительно 14 марта (к сожалению, я не сохранил в памяти точную дату).

К несчастью, я застал мисс Доусон как раз в тот момент, когда ненавистная идея завещания вызывала у нее особенный протест и неприятие. Незадолго до этого врач сообщил ей о необходимости сделать еще одну операцию в ближайшие несколько недель. Едва ли можно было выбрать более неудачный момент, чтобы завести с ней разговор о смерти. Все мои слова вызвали у мисс Доусон только негодование. Она заявила, что против нее составлен заговор и ее нарочно запугивают, чтобы она умерла во время операции. Судя по всему, именно этим ее и пугал перед предыдущей операцией бестактный лечащий врач. Но тогда она выжила, и, по ее словам, должна была непременно выжить и теперь, если только окружающие не будут ее сердить и нервировать.

Разумеется, если бы она действительно умерла под ножом хирурга, проблема решилась бы сама собой безо всякого завещания. Подчеркнув, что единственная причина, по которой я так настаиваю на завещании, — это уверенность в том, что она обязательно доживет до нового года, я еще раз объяснил ей положения нового Закона так ясно, как только мог. Тут мисс Доусон резко возразила, что в случае такой моей уверенности мне вообще незачем было приходить и беспокоить ее этим вопросом, поскольку времени до принятия Закона еще предостаточно.

Конечно, идиот-доктор, как и все врачи, настаивал на том, чтобы от моей клиентки скрыли ее подлинный диагноз, так что она пребывала в убеждении, что после предстоящей операции она выздоровеет и проживет много лет. Когда же я посмел настаивать на своем, ссылаясь на то, что мы, юристы, должны призывать клиентов к осторожности и предусмотрительности, мисс Доусон чрезвычайно рассердилась на меня и практически отказа-па мне от дома. Через несколько дней я получил от нее письмо, в котором она выражала недовольство моей назойливой и неуместной дерзостью. Там было сказано, что она не может доверять человеку, который проявил по отношению к ней такую беспардонную грубость. Согласно требованию мисс Доусон, я передал все ее личные бумаги в руки мистера Ходгсона из Лихэмптона, и с тех пор не имел никаких контактов с членами ее семьи.

Это был ответ на первый и второй вопрос. Что же касается третьего, то я, конечно, не счел нужным сообщать мисс Виттейкер, что ее права на наследство, возможно, будут зависеть от наличия завещания, а также от того, умрет ли ее двоюродная бабка до или после 31 декабря 1925 года. Хотя, по моим данным, ничто не говорит против этой молодой леди, я всегда считал нежелательным, чтобы какое-либо лицо располагало слишком точными данными о том, что именно оно выиграет от внезапной кончины другого лица. Иначе, если вдруг произойдет непредвиденный несчастный случай, наследники окажутся в весьма двусмысленном положении; да и сам факт получения ими подобной информации, если о нем станет известно, может сильно повредить их интересам. Самое большее, на что я решился, — это сказать, что если мисс Доусон внезапно выразит желание меня видеть, пускай за мной пошлют без промедления. Конечно, когда мисс Доусон передала свои дела другому адвокату, это лишило меня всякой возможности влиять на ситуацию.

В октябре 1925 года, почувствовав, что здоровье мое уже не то, что раньше, я оставил юридическую практику и переехал в Италию. В эту страну английские газеты не всегда доставляются регулярно, так что я пропустил сообщение о кончине мисс Доусон. То, что она умерла столь внезапно и при столь таинственных обстоятельствах, естественно, вызывает безусловный интерес.

Далее вы пишете, что вам бы хотелось узнать мое мнение о том, каково было состояние умственных способностей мисс Агаты Доусон в момент, когда я видел ее в последний раз. Ее ум был абсолютно ясен, она прекрасно во всем ориентировалась — настолько, насколько она вообще могла ориентироваться в делах. Мисс Доусон не была одарена способностью понимания юридических проблем, и мне было чрезвычайно трудно заставить ее понять, какие осложнения вызовет в ее случае принятие нового Закона о собственности. Всю свою жизнь она прожила с представлением о том, что собственность по закону переходит к следующему по степени родства члену семьи, и ей казалось немыслимым, что это может когда-нибудь измениться. Она уверяла меня, что правительство никогда не посмеет принять такой закон. Я упорно доказывал, что именно это правительство и намерено сделать. В ответ мисс Доусон заявила, что все равно ни один суд никогда не примет столь злодейского решения — отдать ее деньги кому-то, кроме мисс Виттейкер, поскольку даже слепому ясно, что ее племянница — единственный человек, который должен их получить. « Что за право имеет на мои деньги герцогство Ланкастер?» — повторяла мисс Доусон. — «Я знать не знаю никакого герцога Ланкастерского». Она не отличалась особой остротой ума, и я не уверен, что она до конца поняла суть проблемы, даже если отвлечься от неприятия, которое в ней вызывала сама обсуждаемая тема. Тем не менее, моя клиентка была вполне compos mentis. Причина, по которой я настаивал на составлении завещания до операции, заключалась единственно в том, что после нее умственные способности мисс Доусон могли прийти в упадок, или она могла оказаться под постоянным воздействием наркотических средств, что с юридической точки зрения примерно одно и то же.

Надеюсь, что в моем письме вы найдете исчерпывающий ответ на ваши вопросы.

При сем остаюсь,

с глубоким уважением,

Т. Пробин».

Мистер Марблз дважды глубокомысленно перечитал это письмо. При всей его осторожности в суждениях даже ему сейчас показалось, что в этой истории есть почва для расследования. Своим аккуратным старомодным почерком он написал небольшую записку инспектору Паркеру, где просил детектива при первой возможности позвонить в Стэпл-инн, если это его не затруднит.

На тот момент Паркер как раз не ожидал от жизни ничего, кроме сплошных затруднений. Он уже два дня подряд ходил по конторам юрисконсультов, и теперь его просто тошнило от вида медных дверных дощечек. Бросив взгляд на длинный список, который он держал в руке, Паркер неприязненно пересчитал фамилии, еще не отмеченные галочками.

Паркер относился к старательным, методичным людям, на которых, собственно, и держится мир. Если они с Вимси расследовали какое-то дело, то вся скучная, кропотливая, утомительная и до безумия монотонная часть работы автоматически доставалась Паркеру. Это было чем-то самим собой разумеющимся. Паркера иногда сердило, что Вимси считает такое разделение труда столь естественным. Как раз сейчас это особенно раздражало инспектора. День выдался жаркий. На тротуарах лежала пыль. Ветер носил по улицам обрывки бумаги. К железным бокам автобусов снаружи нельзя притронуться, а внутри просто нечем дышать. В забегаловке, где Паркер пообедал на скорую руку, стоял запах жареной камбалы, а от бачков с кипящей водой шел пар. Паркер знал, что Вимси нынче обедает в клубе, после чего отправится с Фредди Арбатнотом смотреть новозеландцев. Сегодня лорд Питер случайно мелькнул перед Паркером на улице — прекрасное виденье, облаченное в светло-серый костюм, легкой походкой неспешно двигалось по Пэлл-Мэлл. Чертов Вимси! Ну почему не оставить мисс Доусон спокойно спать в могиле? Лежа в гробу, старая леди никому не причиняла вреда. Но нет — Вимси непременно нужно было сунуть нос в ее дела и довести свое расследование до того, что Паркер теперь был просто обязан отреагировать на все это, как должностное лицо. Ну да ладно — пора, пожалуй, продолжить обход этих проклятых юрисконсультов.

Паркер действовал по своей собственной системе. Он еще не знал, насколько эффективной она окажется. Ознакомившись с новым Законом о собственности, инспектор заключил, что как только мисс Виттейкер поняла (если она вообще это поняла), какое влияние на ее ситуацию может оказать данный документ, она наверняка тут же решила проконсультироваться об этом с юристом.

Несомненно, ее первой мыслью было связаться с юрисконсультом в Лихэмптоне. Если она не лелеяла в уме черных замыслов, ничто не должно было удержать ее от этого шага. Поэтому Паркер первым делом отправился в Лихэмптон и провел свой опрос в каждой из трех адвокатских контор, которые имелись в этом городе. Везде ему ответили, что в 1925 году ни мисс Виттейкер, ни кто-либо другой не обращался к ним с таким вопросом. Один из адвокатов, глава конторы «Ходгсон & Ходгсон», которому мисс Доусон передала ведение своих дел после ссоры с мистером Пробином, как-то странно посмотрел на Паркера, выслушав его.

— Уверяю вас, инспектор, — сказал адвокат, — что если бы эта проблема была подобным образом доведена до моего сведения, я бы непременно запомнил это, особенно в свете позднейших событий.

— А вам самому это никогда не приходило в голову, — спросил Паркер, — например, когда встал вопрос о наследовании имущества и правах на него мисс Виттейкер?

— Не могу сказать, чтобы меня это волновало. Если бы нужно было отыскать ближайшего родственника покойной, это, вероятно, заинтересовало бы меня, да и то не могу вам в этом поклясться. Но я располагал точной и надежной историей этой семьи, которую мне предоставил мистер Пробин; дама умерла за два месяца до вступления Закона в силу, и все формальности были улажены более или менее автоматически. Я практически и не думал о новом Законе в данной связи.

Паркер выразил свое удивление по этому поводу и сообщил юрисконсульту авторитетное мнение мистера Тоукингтона на сей счет, которое чрезвычайно заинтересовало мистера Ходгсона. Это и был единственный результат поездки в Лихэмптон, если не считать того, что Паркер необычайно польстил самолюбию мисс Климпсон, лично навестив ее и выслушав подробный отчет о беседе с Верой Финдлейтер. Мисс Климпсон проводила его на станцию в надежде, что им навстречу попадется мисс Виттейкер («Я уверена, вам будет интересно на нее взглянуть»), но, к несчастью, им не повезло. Паркер подумал, что в общем и целом это даже не так плохо. Ему, конечно, хотелось увидеть мисс Виттейкер, но отнюдь не хотелось, чтобы она увидела его, да еще в компании мисс Климпсон.

— Кстати, — обратился он к своей спутнице, — вам придется как-то объяснить мое появление миссис Бадж, чтобы она не проявляла излишнего любопытства.

— Но я уже сделала это, — ответила мисс Климпсон с очаровательной улыбкой. — Когда миссис Бадж сказала, что меня спрашивает некий мистер Паркер, я, естественно, сразу сообразила, что ей не следует знать, кто вы на самом деле. Поэтому я тут же воскликнула: «Ах, мистер Паркер! Да это же мой племянник Адольфус». Вы ведь не против того, чтобы немного побыть Адольфусом? Как ни странно, это было единственное имя, которое пришло мне в голову в тот момент, я даже не могу понять, почему. Ведь я в жизни не знала никакого Адольфуса!

— Мисс Климпсон, — торжественно произнес Паркер, — вы удивительная женщина, и я не стал бы возражать, даже если бы вы дали мне имя Мармадюк.

Таким образом, Паркер перешел к разработке второй линии своего расследования. Если мисс Виттейкер не пошла к лихэмптонскому адвокату, то к кому она тогда могла пойти? Конечно, оставался еще мистер Пробин, но едва ли она выбрала его в качестве консультанта. Мисс Виттейкер вряд ли была знакома с ним в Крофтоне, ведь она, по сути, никогда не жила со своими двоюродными бабками. Она впервые столкнулась с ним в тот день, когда он приехал в Лихэмптон, чтобы переговорить с мисс Доусон. Тогда мистер Пробин предпочел не сообщать Мэри Виттейкер о цели своего визита. Но из слов тетушки девушка, вероятно, поняла, что речь шла о завещании. В свете того, что она недавно узнала, мисс Виттейкер вполне могла догадаться, что мистер Пробин, во-первых, увязывал это с новым Законом, а во-вторых, отнюдь не собирался вводить ее в курс дела.

Если бы она задала ему прямой вопрос, он, вероятно, ответил бы, что больше не ведет дела мисс Доусон, и направил бы ее к мистеру Ходгсону. Кроме того, если после таких расспросов что-нибудь бы случилось, мистер Пробин мог обо всем вспомнить. Нет, мисс Виттейкер вряд ли обращалась к мистеру Пробину

И что тогда?

Если человеку есть что скрывать, если он хочет остаться неузнанным, безымянным, затеряться, как лист в лесу среди тысяч других листьев, если он хочет, чтобы его забыли, как только он скроется с глаз, то есть одно место, где он может обрести желанную анонимность. Лондон. Город, где сосед не знает соседа. Где продавцы в магазинах не знают в лицо своих покупателей. Где докторов внезапно вызывают к незнакомым пациентам, которых они никогда больше не увидят. Где умерший может несколько месяцев пролежать в своей квартире, и никто не хватится и не вспомнит о нем до тех пор, пока инспектор по газу не придет взглянуть на счетчик. Где незнакомые любезны и дружелюбны, а друзей видишь раз в год. Лондон, в чьих грязных и неопрятных недрах похоронено столько странных секретов. Равнодушный, нелюбопытный, все и вся приемлющий Лондон.

Не то чтобы Паркер сам собирался этим воспользоваться; нет, он всего лишь подумал: «Десять против одного: она поехала в Лондон. В таких случаях люди обычно думают, что там безопаснее».

Само собой, мисс Виттейкер хорошо знала Лондон. Она ведь работала в Королевской публичной больнице. Отсюда следовал вывод, что она должна знать Блумсбери лучше, чем любой другой район. Никто не знал лучше Паркера, как редко лондонцы покидают свою привычную маленькую орбиту. Хотя, конечно, во время работы в госпитале мисс Виттейкер могли порекомендовать какого-нибудь юриста из другого района, но вероятность того, что она обратилась к юристу из Блумсбери или Холборна была велика.

К несчастью для Паркера, этот район просто кишел юристами. Грэйз-инн-роуд, сам Грэйз-инн, Бед-форд-роу, Холборн, Линкольнз-инн — медные дощечки на дверях юридических контор были рассыпаны там густо, как земляника.

Вот почему в тот июньский день Паркер был таким усталым, раздраженным и измотанным.

Нетерпеливо фыркнув, он отодвинул от себя подставку для яиц («будьте-добры-оплатите-в-кассе»), и пересек улицу в направлении Бедфорд-роу, на обход которой он отвел послеобеденные часы.

Он начал с первой попавшейся ему на пути конторы, которой оказалась фирма Дж.Ф. Тригга. Там Паркеру повезло. Юнец, сидевший в приемной, сообщил ему, что мистер Тригг только что вернулся после ланча, что он сейчас свободен и готов принять посетителя. Не угодно ли войти?

Мистер Тригг был приятным, розовощеким человеком чуть старше сорока лет. Он предложил мистеру Паркеру присесть и спросил, чем он может быть ему полезен.

И Паркер в тридцать седьмой раз начал развивать версию, придуманную им специально для этой цели.

— Мистер Тригг, я в Лондоне проездом, и вас порекомендовал мне человек, с которым я разговорился в ресторане. Этот джентльмен назвал мне свое имя, но я его, к сожалению, позабыл. Это ведь все равно не так важно, правда? Дело вот в чем: мы с супругой заехали в Лондон навестить двоюродную бабушку жены. Она, бедняжка, тяжело больна. Скорее всего, ей недолго осталось жить.

Ну так вот, старая леди всегда очень любила мою жену. Все мы считали делом решенным, что после смерти старушки ее состояние достанется миссис Паркер. А денег там немало, и мы… ну, не то чтобы дожидались наследства, но как бы рассчитывали на него; мы полагали, что в будущем сможем жить на эти деньги, когда удалимся на покой. Ну, вы меня понимаете. Других родственников у старой леди не осталось. Она частенько поговаривала, что хочет написать завещание, но мы особо не беспокоились, считали, что наследство моей жене гарантировано в любом случае. Но вчера мы побеседовали об этом с одним другом, и он нас совершенно ошарашил, сказав, что вышел какой-то новый закон, по которому моя жена ничего не получит, если ее двоюродная бабушка умрет, не оставив завещания. Насколько я помню, он заявил, что тогда все перейдет в казну. Я сам в это не очень верю, и так ему вчера и сказал. Но моя жена немного нервничает, да и о детях нам надо подумать, так что она настояла, чтобы я пошел к адвокату. Потому что ее двоюродная бабушка может умереть с минуты на минуту, а мы даже не знаем, написала она завещание или нет. Так вот, я бы хотел узнать, что получит внучатая племянница по новому закону.

— Это весьма запутанный вопрос, — ответил мистер Тригг, — но мой вам совет — выяснить, составлено ли завещание, а если нет, то без промедления принять меры к тому, чтобы оно было подписано как можно скорее, если завещательница еще дееспособна. В противном случае существует реальная опасность того, что ваша жена действительно потеряет наследство.

— Вижу, вы хорошо знакомы с этим вопросом, — с улыбкой сказал Паркер. — Наверное, с тех пор, как приняли этот новый Закон, вас постоянно об этом спрашивают?

— Я бы не сказал, что «постоянно». Случаи, когда единственным из оставшихся родственников оказывается внучатая племянница, встречаются относительно редко.

— Да? Что ж, наверное, это вполне естественно. Вспомните, мистер Тригг, обращался ли к вам кто-нибудь с такой проблемой летом 1925 года?

На лице адвоката отразилось сильнейшее любопытство, переходящее в смятение.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Можете отвечать без колебаний, — успокоил его Паркер, вытаскивая свое служебное удостоверение. — Я офицер полиции, и у меня есть веские причины задать вам этот вопрос. Я изложил вам юридическую сторону дела как свою собственную проблему, потому что хотел для начала узнать ваше профессиональное мнение.

— Понимаю. Ну хорошо, инспектор. Полагаю, в этом случае я вправе рассказать вам все. Ко мне действительно обращались с таким вопросом в июне 1925 года.

— Вы помните, при каких обстоятельствах это было?

— Конечно. Едва ли я смогу забыть этот случай — вернее, то, что за ним последовало.

— Звучит интригующе. Не могли бы вы рассказать мне эту историю как можно более подробно?

— Разумеется. Одну секунду.

Мистер Тригг высунул голову в приемную.

— Бэдкок, я занят с мистером Паркером и никого не принимаю. Теперь, мистер Паркер, я вашем распоряжении. Будьте любезны, курите, если желаете.

Воспользовавшись этим разрешением, Паркер раскурил свою видавшую виды трубку из корня вереска, и мистер Тригг, нервно куря сигарету за сигаретой, поведал ему свою удивительную историю.

Глава XVIII

РАССКАЗ ЛОНДОНСКОГО АДВОКАТА

Как часто мне приходилось читать в романах о докторах, к которым является незнакомец и просит посетить неведомого пациента в безлюдном доме…

В последующих главах это Странное Приключение зачастую приводило автора к раскрытию таинственного преступления.

«Лондонец»

— Это было 15 или 16 июня 1925 года, — начал мистер Тригг. — Ко мне пришла одна молодая леди и задала практически тот же самый вопрос, что и вы. Правда, в отличие от вас она сказала, что действует по поручению своей подруги, об имени которой предпочла умолчать. Пожалуй, я смогу точно описать ее внешность. Это была привлекательная девушка — высокая, темноволосая, с голубыми глазами и великолепной кожей. Я запомнил, что у нее были ровные, чрезвычайно красиво очерченные брови, а лицо довольно бледное. Одета она была по-летнему, но очень изящно и строго. По-моему, на ней было что-то вроде льняного платья с вышивкой (знаете, я в этих вещах не специалист) и белая соломенная шляпа от солнца.

— Просто удивительно, как хорошо вы все помните, — заметил Паркер.

— О да, у меня прекрасная память; кроме того, впоследствии я встречался с ней еще несколько раз, как вы сейчас услышите.

Во время первого визита девушка, так же, как и вы, сказала, что в Лондоне она ненадолго, а меня ей порекомендовал случайный собеседник. Я объяснил, что мне бы не хотелось отвечать на ее вопрос экспромтом. Текст закона тогда был только что принят в последнем чтении, и я еще не успел как следует войти в курс дела. Но, прочитав как следует Закон, я убедил себя в том, что тут может возникнуть много серьезных проблем.

Я сказал молодой леди (кстати, она представилась мне как мисс Грант), что, прежде чем дать какие-либо рекомендации, я хотел бы посоветоваться с юрисконсультом, и спросил, не может ли она зайти завтра. Девушка ответила согласием. Затем она встала и поблагодарила меня за помощь, протянув руку для рукопожатия. При этом я заметил, что ее пальцы с тыльной стороны пересекает странный шрам, как будто по ним прошлись стамеской или другим подобным инструментом. Тогда я обратил на него внимание совершенно автоматически, но эта наблюдательность впоследствии сослужила мне неоценимую службу

Как мы договорились, мисс Грант зашла ко мне на следующий день. За это время я проконсультировался с одним коллегой, обладающим обширными познаниями, и дал девушке ту же рекомендацию, что и вам. Судя по выражению лица, это ее очень расстроило — вернее сказать, раздосадовало.

— Как несправедливо, что семейное состояние должно уйти в казну, — произнесла она. — Кроме того, внучатая племянница — это ведь довольно близкая родня.

На это я ответил, что если внучатая племянница найдет свидетелей, которые подтвердят, что покойная намеревалась оставить деньги ей, то власти, вероятно, распределят наследство, или соответствующую часть оного, в соответствии с желаниями умершей. Конечный исход будет полностью зависеть от решения суда, и если по поводу имущества когда-либо возникали споры и разногласия, то суд может неблагосклонно отнестись к требованиям внучатой племянницы.

— В любом случае, — добавил я, — я не утверждаю, что внучатая племянница по новому Закону лишается права на наследство, но лишь предполагаю, что так может быть. Как бы то ни было, до того, как Закон войдет в силу, осталось еще шесть месяцев, а за это время многое может произойти.

— Вы хотите сказать, что тетушка может умереть, — уточнила мисс Грант. — Но она не так уж опасно больна. Как выражаются медсестры, это скорее проблема психики.

После этого она заплатила за консультацию и ушла. Я заметил, что «двоюродная бабка подруги» внезапно превратилась в «тетушку», и решил, что моя клиентка, видимо, была лично заинтересована в этом вопросе.

— Могу себе вообразить, — усмехнулся Паркер. — Когда вы увиделись с ней в следующий раз?

— Как ни странно, я столкнулся с ней в декабре того же года. Тогда я решил на скорую руку поужинать в Сохо, в довольно ранний час, перед тем, как отправиться в театр. В маленьком кафе, куда я обычно ходил, было полно посетителей, и я направился к столику, за которым уже сидела какая-то дама. Когда я пробормотал обычную формулу: «Простите, это место свободно?», она подняла глаза, и я узнал знакомое лицо.

— Здравствуйте, мисс Грант, как поживаете? — спросил я.

— Прошу прощения, — ответила она довольно сухо. — Мне кажется, вы ошибаетесь.

— Боюсь, это вы ошибаетесь, — сказал я уже более сдержанно, — моя фамилия Тригг, и вы приходили ко мне на консультацию в июне. Однако, если я вам помешал, то готов принести свои извинения и немедленно удалиться.

Тогда девушка с улыбкой произнесла:

— Извините, я не сразу вас узнала.

С разрешения мисс Грант я присел за ее столик. Чтобы завязать разговор, я поинтересовался, наводила ли она дальнейшие справки по вопросам наследования. Она ответила, что нет, поскольку ее вполне удовлетворило то, что она узнала от меня. Затем я спросил, составила ли двоюродная бабушка завещание. Мисс Грант коротко объяснила, что необходимость в этом отпала, потому что старая леди умерла. Заметив, что девушка одета в черное, я утвердился во мнении, что она-то и является пресловутой внучатой племянницей.

Мы проговорили какое-то время. Не скрою, инспектор, мисс Грант показалась мне чрезвычайно интересной личностью. У нее был почти мужской интеллект. Я отнюдь не отношусь к тем мужчинам, которые любят безмозглых дамочек. В этом аспекте я придерживаюсь современных взглядов. Если бы я решил жениться, то выбрал бы подругой жизни умную женщину.

Паркер заявил, что позиция мистера Тригга делает ему честь. Мысленно детектив отметил, что почтенный адвокат явно был бы не прочь жениться на молодой женщине, получившей в наследство состояние и не обремененной родственниками.

— Женщины, наделенные юридическим складом ума, встречаются очень редко, — продолжал мистер Тригг, — но мисс Грант оказалась исключением. Она проявила большой интерес к судебным процессам, которые тогда освещались в газетах (я сейчас уже не помню, в чем там конкретно было дело), и задала мне по этому поводу несколько чрезвычайно тонких и разумных вопросов. Должен признаться, я просто наслаждался нашей беседой. До конца ужина мы успели затронуть также более личные темы. Тогда-то я и упомянул, что живу на Голдерз-грин.

— Мисс Грант дала вам свой адрес?

— Она рассказала, что живет в отеле «Певерил» в Блумсбери и хотела бы снять в городе дом. Я сказал, что слышал про какой-то дом, который сдается на Хэмпстед-вэй, и предложил мисс Грант свои профессиональные услуги в случае необходимости. После ужина я проводил девушку в отель и попрощался с ней в холле.

— Она действительно там жила?

— Видимо, да. Так вот, через две недели я услышал, что из одного дома на Голдерз-грин внезапно съехали жильцы. Кстати говоря, он принадлежал одному из моих клиентов. Помня о своем обещании, я послал в отель «Певерил» письмо на имя мисс Грант. Ответа не было, и тогда я решил навести справки. Оказалось, что она выехала из отеля на следующий день после нашей встречи, не оставив адреса. В регистрационном журнале отеля в качестве адреса она написала просто «Манчестер». Я был несколько разочарован и перестал об этом думать.

Примерно через месяц, точнее говоря, 26 января, я сидел у себя дома и читал книгу перед тем, как отправиться в постель. Нужно сказать, что я снимаю квартиру, вернее, верхний этаж небольшого дома, который поделен на две половины. Жильцы с нижнего этажа были в отъезде, так что я остался в доме один. Домовладелец появляется только днем. Зазвонил телефон. Я запомнил время: это было в четверть одиннадцатого. Я поднял трубку и услышал женский голос, который умолял меня как можно скорее приехать в дом рядом с Хэмпстедским пустырем, где умирающий хочет составить завещание.

— Вы узнали, кто это говорил?

— Нет. Мне показалось, что говорила служанка. У нее было произношение настоящей кокни. Я спросил ее, нельзя ли подождать до завтра, но женщина настаивала на том, чтобы я поторопился, иначе может быть поздно. Весьма раздосадованный, я оделся и вышел из дома. В ту ночь стояла весьма неприятная погода, туман и холод. Недалеко от дома мне удалось сесть в такси. Мы поехали по указанному адресу. Очень трудно оказалось его найти: тьма стояла непроглядная. Наконец мы отыскали маленький домик, который стоял на отшибе. Оказалось, что к нему даже невозможно подъехать. Я вышел из такси на дороге, примерно в паре сотен ярдов от домика, и попросил водителя подождать, потому что поймать другое такси в этом месте и в это время было маловероятно. Таксист поворчал, но согласился, взяв с меня обещание не задерживаться надолго.

Я направился к дому. Сначала мне казалось, что дом изнутри совсем не освещен, но потом я заметил слабый огонек в одном из окон на первом этаже. У входа я позвонил. Ответа не было. Я снова позвонил и постучал. Опять нет ответа. Я продрог до костей. Чтобы проверить, тот ли это адрес, я зажег спичку и заметил, что входная дверь приоткрыта.

Я предположил, что, быть может, служанка, которая мне позвонила, настолько захлопоталась вокруг своей больной хозяйки, что даже не могла подойти к двери. Решив, что тогда мне лучше поскорее помочь ей, я открыл дверь и вошел. В прихожей было абсолютно темно, и я натолкнулся на вешалку для зонтиков, стоявшую у входа. Мне показалось, что я слышу слабый голос, который не то звал кого-то, не то стонал. Когда мои глаза привыкли к темноте, я пробрался дальше и увидел, что из-за двери слева выбивается тусклый свет.

— Эта была та комната, которая показалась вам освещенной с улицы?

— Думаю, что да. Я крикнул: «Можно войти?», и очень низкий, слабый голос ответил: «Да, прошу вас». Я открыл дверь и оказался в комнате, которая была обставлена, как гостиная. В углу стояла кушетка, которую заправили постельным бельем, судя по всему, наспех, чтобы использовать ее вместо кровати. На кушетке в полном одиночестве лежала женщина.

Я не мог ее как следует разглядеть. Комнату освещала только маленькая масляная лампа, зеленый абажур которой был наклонен так, чтобы свет не падал на глаза больной женщины. В камине горел огонь, но очень слабо. Тем не менее, было видно, что голова и лицо больной обмотаны белыми бинтами. Я протянул руку и нащупал выключатель, но женщина воскликнула: «Пожалуйста, не включайте — моим глазам больно от света».

— Но как она могла увидеть, что вы протянули руку к выключателю?

— Да, — согласился мистер Тригг, — это было довольно странно. Вообще-то нужно отметить, что она сказала это уже после того, как я действительно щелкнул выключателем. Но ничего не произошло. Свет не зажегся.

— Правда?

— Да. Предполагаю, лампочку вывернули или она перегорела. Однако я промолчал и подошел к кушетке. Тогда женщина полушепотом спросила: «Это адвокат?» Я сказал: «Да», — и спросил, что я могу для нее сделать. Она прошептала: «Я попала в ужасную аварию. Я не выживу. Я хочу как можно скорее составить завещание». Я попробовал узнать, есть ли при ней кто-нибудь. «Да, да», — простонала она, — «моя служанка вернется через минуту. Она пошла за доктором». «Но разве нельзя было позвонить?» — удивился я. — «Вас нельзя оставлять одну». «Нам не удалось дозвониться», — ответила женщина. — «Все в порядке. Они скоро будут здесь. Не теряйте времени. Я должна оставить завещание». Было невыносимо слышать, как она говорит, тяжело задыхаясь на каждом слове. Я понял, что лучше всего сделать то, что она хочет, чтобы ее не возбуждать. Я пододвинул стул к столу, на котором стояла лампа, вынул свою авторучку и типографский бланк завещания, который взял с собой, и выразил больной свою готовность выслушать ее распоряжения.

Прежде чем начать, она попросила налить ей немного бренди разбавив его водой из графина, который стоял на столе. Я выполнил ее просьбу. Женщина сделала маленький глоток; казалось, он придал ей сил. Я поставил стакан так, чтобы она могла без усилий достать его рукой, а затем по предложению больной развел еще один стакан бренди для себя. Я был от души рад этому, потому что, как я уже говорил, ночь выдалась ужасная, и в комнате было холодно. Я поискал, нет ли где в комнате угля, чтобы подбросить в огонь, но ничего не обнаружил.

— Это очень интересно и наводит на размышления, — произнес Паркер.

— Тогда мне это показалось подозрительным. Но все это с самого начала было подозрительно. Итак, я сказал, что готов и могу приступить к делу. Женщина прошептала: «Вы можете подумать, что я немножко помешалась, потому что у меня так сильно разбита голова. Но я в своем уме. Но он не получит ни пенни из моих денег». Я спросил, не напал ли на нее кто-нибудь. Она ответила: «Это был мой муж. Он думает, что убил меня. Но моей жизни еще хватит на то, чтобы подписать завещание и оставить без денег». Затем она сказала, что ее зовут миссис Марион Мид, и попросила меня составить завещание, по которому ее состояние, приблизительно 10 000 фунтов стерлингов, распределялось между несколькими лицами. В числе наследников были ее дочь, а также то ли три, то ли четыре сестры. Это был очень сложный документ, поскольку он включал в себя ограничения относительно использования денег, отходящих дочери. Целью их было воспрепятствовать тому, чтобы дочь когда-либо могла передать их отцу.

— Вы запомнили имена и адреса людей, которые упоминались в завещании?

— О да, но, как вы сейчас поймете, это оказалось ни к чему. Хотя женщина проявляла ясность мысли во всем, что относилось к завещанию, ей, казалось, владела ужасная слабость. Говорила она только шепотом; за все время я услышал голос больной лишь один раз — когда она попросила меня не включать свет.

Наконец я закончил подготовительные записи и принялся набрасывать завещание на бланке. Возвращения служанки по-прежнему ничто не предвещало, и я уже начал испытывать серьезную тревогу. Однако ледяной холод, а может быть, и еще кое-что, в сочетании с тем обстоятельством, что в этот час я должен был уже давно лежать в постели, делали свое дело: меня ужасно клонило в сон. Не разбавляя, я налил себе еще немножко бренди, чтобы согреться, и продолжил работу над завещанием. Закончив писать, я спросил: «Как же нам быть с подписью? Чтобы она считалась действительной, нам понадобится еще один свидетель».

«Моя служанка будет здесь с минуты на минуту», — прошептала больная. — «Понять не могу, что с ней случилось». «Наверное, сбилась с дороги из-за тумана», — предположил я. — «Не беспокойтесь, я подожду еще. Я же не могу оставить вас здесь одну в таком состоянии».

Женщина слабым шепотом поблагодарила меня, и некоторое время мы сидели в молчании. Чем дольше это продолжалось, тем более жуткой мне казалась ситуация. Больная тяжело дышала и время от времени начинала стонать. Сонливость одолевала меня, становясь все сильнее. Я не мог понять, что со мной творится.

Как ни затуманен был мой мозг, мне все-таки пришло в голову, что разумнее всего будет позвать в свидетели таксиста, если он еще ждет на дороге, а потом самому сходить за доктором. Я сидел, медленно и вяло обдумывая эту мысль и собираясь с силами, чтобы заговорить; казалось, мне не давала встать с места огромная сила тяжести. Любое усилие представлялось теперь почти невозможным.

Внезапно случилось нечто такое, что немедленно привело меня в чувство. В тусклом свете лампы я увидел, что миссис Мид слегка повернулась на кушетке и пристально уставилась на меня. При этом она оперлась обеими руками на край стола. С полуосознанным удивлением я заметил, что на левой руке у нее не было обручального кольца. А потом я заметил кое-что еще.

С тыльной стороны на пальцах правой руки у женщины был любопытный шрам — как будто ей по пальцам прошлись стамеской или чем-то подобным.

Паркер просто подскочил в своем кресле.

— Вижу, вас заинтересовала эта деталь, — усмехнулся мистер Тригг. — Меня это глубоко потрясло. Вернее, потрясло — это даже не то слово. В моем подавленном состоянии это подействовало на меня как ночной кошмар. Усилием воли я выпрямился в кресле, и женщина снова опустилась на подушки. И в этот момент кто-то яростно заколотил в дверь.

— Служанка?

— Нет, благодарение Богу, это был мой таксист, который устал ждать. Я подумал… не помню точно, что я подумал, но я был на грани срыва. Я издал подобие крика или стона, и мой водитель прошел прямо в комнату. К счастью, я не стал запирать входную дверь, оставив ее, как была.

Я взял себя в руки, насколько это было возможно, чтобы попросить его засвидетельствовать подписание завещания. Наверное, я выглядел и говорил довольно странно, потому что таксист все время переводил взгляд с меня на бутылку бренди и обратно. Как бы то ни было, он подписал завещание после миссис Мид. Женщина поставила подпись слабой, нетвердой рукой и снова откинулась на спину. «Что теперь, начальник?» — спросил таксист, сделав свое дело.

Я чувствовал слабость и дурноту. Единственное, что я мог произнести, была фраза: «Отвезите меня домой».

Таксист посмотрел сначала на миссис Мид, потом на меня и спросил: «А что, сэр, эта леди останется здесь совсем одна?»

«Приведите доктора, но сначала отвезите меня домой».

На подгибающихся ногах я вышел из дома, опираясь на руку таксиста. Я слышал, как он бормочет что-то про «чудные дела», которые вокруг творятся. Не помню, как мы доехали до моего дома. Очнувшись, я обнаружил, что лежу в собственной постели, а надо мной стоит один из докторов, которые практикуют в этом квартале.

Боюсь, я утомил вас своим затянувшимся рассказом. Не стану вдаваться в подробности; скажу только, что таксист, который оказался очень умным и порядочным малым, к концу поездки обнаружил, что я полностью потерял сознание. Он не знал, кто я и где живу, но, пошарив в моих карманах, нашел там визитную карточку и ключ от квартиры. Он довез меня до дома и доставил на верхний этаж. Затем он решил, что если я и пьян, то такого глубокого опьянения ему еще видеть не приходилось. Движимый этой мыслью, водитель проявил человечность и отправился за доктором.

По мнению врача, меня сильно опоили вероналом или другим подобным веществом. К счастью, доза оказалась сильно заниженной для того, чтобы убить меня (если злоумышленники вообще ставили перед собой такую цель). Основательно обсудив этот вопрос, мы сделали заключение, что я принял около 30 гран наркотического вещества. Судя по всему, этот препарат очень трудно выявить на анализе; к такому выводу пришел доктор, рассмотрев вопрос со всех сторон. Нет никакого сомнения, что в бренди был подмешан наркотик.

На следующий день мы поехали осмотреть тот дом. Все двери и окна в нем были закрыты, и местный молочник сообщил нам, что жильцы уехали неделю назад и вернутся не раньше, чем через десять дней. Мы с ними связались, но оказалось, что это совершенно обыкновенные, простоватые люди. Они заявили, что знать ни о чем не знают. Они регулярно бывали в отъезде, причем оставляли дом без всякого присмотра, просто заперев на ключ. Естественно, глава семьи с энтузиазмом взялся за поиск следов преступления, но оказалось, что все вещи на месте, и в доме все в полном порядке. Исключение составляли лишь пара простыней и несколько подушек со следами употребления, да еще ведро угля, которое пошло на обогрев гостиной. Прежде чем уехать, обитатели дома, у которых, видимо, все-таки осталась крупица здравого смысла, заперли погреб с углем и отключили электричество. Это объясняет, почему в доме стояла кромешная тьма, когда я вошел в него. Очевидно, таинственный посетитель отодвинул ножом задвижку на окне, ведущем в буфетную (один из обычных приемов грабителей), а лампу, сифон и бренди принес с собой. Предприятие дерзкое, но не особенно трудное.

Мне не нужно объяснять вам, что ни о миссис Мид, ни о мисс Грант никто в тех местах не слышал. Арендаторы дома не горели желанием начинать дорогостоящее расследование. В конце концов, у них пропало всего лишь на шиллинг угля. Поскольку меня все-таки не убили и не причинили серьезного вреда, то, поразмыслив, я счел за лучшее оставить все как есть. Это было весьма неприятное приключение.

— Полагаю. Вы больше не имели известий от мисс Грант?

— Ну как же, имел. Она мне дважды звонила: первый раз через три месяца, а второй — еще через две недели, и просила о встрече. Можете считать это трусостью, мистер Паркер, но оба раза я постарался от нее отделаться. Я понятия не имел, чем это свидание может закончиться. С моей личной точки зрения, меня заманили в тот дом, чтобы заставить меня провести там ночь, а потом шантажировать этим. Только так я могу объяснить попытку меня усыпить. Решив, что благоразумие — это высшая степень доблести, я отдал распоряжение всем клеркам и своей домоправительнице, что для мисс Грант, когда бы она ни появилась, меня нет и не будет.

— Гм… Вы полагаете, она поняла, что вы узнали ее по шраму на руке?

— Я уверен в обратном. Иначе она бы не стала снова искать со мной встречи под собственным именем.

— Мне кажется, вы правы. Мистер Тригг, я благодарю вас за вашу информацию, которая, возможно, окажется для нас очень ценной. А если мисс Грант вам снова позвонит… кстати, откуда она тогда звонила?

— Каждый раз — из уличных телефонов. Я это точно знаю, потому что если звонят из телефонной будки, то телефонистка каждый раз сообщает об этом. Но я не узнавал, из какого места звонили.

— Ну, конечно. Так вот, если она еще раз позвонит, не могли бы вы назначить ей встречу, а потом немедленно сообщить об этом нам? Чтобы связаться со мной, достаточно позвонить в Скотланд-ярд.

Мистер Тригг пообещал, что так и сделает, и Паркер с ним распрощался.

«Теперь мы знаем, кто», — думал Паркер, придя домой, — «причем весьма неразборчивый в средствах, в 1925 году наводил справки насчет внучатых племянниц. Теперь ясно, что должна сделать мисс Климпсон: ей нужно всего лишь посмотреть, есть ли у Мэри Виттейкер шрам на правой руке. В противном случае мне придется продолжить свое хождение по адвокатам».

Жаркие улицы уже не казались Паркеру такой раскаленной печью, как раньше. Паркер так развеселился после беседы с адвокатом, что даже подарил пачку сигарет первому приставшему к нему мальчишке.

ЧАСТЬ III

МЕДИКО-ПРАВОВАЯ ПРОБЛЕМА

Глава XIX

ПОБЕГ

Воля сама по себе не является ни добром, ни злом.

Эпиктет

— Полагаю, ты не станешь отрицать, — заметил лорд Питер, — что с людьми, которые могут сообщить какую-либо информацию о последних днях жизни Агаты Доусон, происходят чрезвычайно странные вещи. Берта Готобед внезапно умирает при весьма подозрительных обстоятельствах; сестре ее в Ливерпуле мерещится мисс Виттейкер, засевшая в засаде на пристани. Мистера Тригга обманом заманили в какой-то таинственный дом и чуть не отравили. Интересно, что бы случилось с мистером Пробином, если бы он неосторожно остался в Англии.

— Я вовсе ничего не отрицаю, — ответил Паркер. — Я только хотел бы подчеркнуть, что весь месяц, в который на семейство Готобед обрушились эти несчастья, подозреваемая тобой особа провела в Кенте в компании Веры Финдлейтер, которая с ней ни на минуту не разлучалась.

— В ответ на этот аргумент, — возразил Вимси, — я покажу тебе письмо мисс Климпсон, в котором — наряду со всяким вздором, которым я не хочу тебя утомлять — она пишет, что у мисс Виттейкер на правой руке есть шрам, который полностью подходит под описание, которое дал мистер Тригг.

— Неужели? Пожалуй, это недвусмысленно доказывает связь мисс Виттейкер с приключениями Тригга. Но разве это подтверждает твою теорию о том, что Мэри Виттейкер стремится избавиться от всех, кто что-либо знает про мисс Доусон? Не многовато ли работы для слабой однорукой женщины? Кроме того, почему она в таком случае пощадила доктора Карра? А сестру Филлитер, сестру Форбс и того, второго эскулапа? Все население Лихэмптона, в конце концов?

— Это интересный вопрос. Он уже приходил мне в голову. Мне кажется, я знаю, почему. До настоящего времени случай Агаты Доусон распадался на две разные проблемы: юридическую и медицинскую, или, если угодно, на вопрос о мотиве и о средствах. В качестве возможных убийц выступают только двое: мисс Виттейкер и сестра Форбс. Поскольку смерть богатой и доброй пациентки не дала бы медсестре ровным счетом ничего, мы сразу отметаем ее кандидатуру.

Теперь перейдем к медицинской проблеме, то есть к вопросу о средствах. Я должен признать, что в данный момент он кажется совершенно неразрешимым. Я зашел в тупик, Ватсон («сказал он, и его ястребиный взор мрачно сверкнул из-под полуопущенных век»). Даже я зашел в тупик. Но не надолго! («воскликнул он в величественном порыве самоуверенности»). Моя Честь (с большой буквы) требует, чтобы я выследил этого Изверга Рода Человеческого (все — с большой буквы) в его потаенном логове и пригвоздил лицемера к позорному столбу, даже если мне суждено погибнуть в схватке со злодеем! Следуют бурные аплодисменты. «Задумчиво опустив подбородок на грудь, он извлек несколько гнусавых нот из своего саксофона, который скрашивал ему долгие часы одиночества, проведенные в ванной комнате».

Паркер демонстративно открыл книгу, которую отложил с приходом Вимси.

— Скажи мне, когда закончишь, — язвительно произнес он.

— Но я же только начал! Повторяю, вопрос о средствах кажется неразрешимым. Видимо, убийца тоже так считает. Поэтому среди докторов и сиделок повышенной смертности не наблюдается. Нет, наша леди не ждет удара с этой стороны. Ее слабое место — это мотив. Отсюда и стремление поскорее заткнуть рты людям, которые были в курсе юридической стороны проблемы.

— Ну да, понимаю. Кстати, миссис Кроппер отправилась обратно в Канаду. Насколько я знаю, никто не пытался причинить ей никакого вреда.

— Да, но мне кажется, причина в том, что в Ливерпуле за ней все-таки кое-кто наблюдал. Убивать миссис Кроппер имело смысл лишь до тех пор, пока она еще никому не успела рассказать свою историю. Именно поэтому я так заботливо ее встретил и поехал в Лондон вместе с ней напоказ всем окружающим.

— Что за чушь, Питер! Даже если мисс Виттейкер действительно была там — чего, как мы знаем, быть не могло — откуда ей было знать, что тебя интересует дело Доусон? Ведь Мэри Виттейкер тебя никогда в глаза не видела!

— Но она могла дознаться, кто такой Марблз. Ведь объявление, с которого все и началось, мы дали от его имени.

— Почему же она, в таком случае, не устроила покушения ни на тебя, ни на Марблза?

— Марблз — стреляный воробей. Ставить на него силки бесполезно. Он не флиртует с клиентками, не выезжает по вызовам и никогда не выходит из дома без охраны.

— Я не знал, что он так серьезно ко всему отнесся.

— Уж куда серьезнее. Марблз прожил достаточно долгую жизнь, чтобы научиться ценить свою шкуру. А что касается меня… Тебя не удивило странное сходство между приключением мистера Тригга и тем небольшим приключеньицем, которое произошло со мной на Саут-Одли-стрит?

— Ты имеешь в виду миссис Форрест?

— Да. Тайное свидание. Предложенные напитки. Стремление во что бы то ни стало задержать человека на ночь. Я уверен, что в сахаре были кое-какие добавки, которых в этом продукте быть не должно. Смотри Закон о здравоохранении (раздел о фальсификации продуктов питания).

— Ты думаешь, что миссис Форрест — соучастница преступления?

— Вот именно! Не знаю, что она получает от этого. Может быть, деньги? Но я уверен, что здесь есть какая-то связь. Отчасти из-за купюры в пять фунтов, которую нашли в кармане Берты Готобед; отчасти потому, что история, рассказанная миссис Форрест, была откровенным враньем — я убежден, что у этой женщины никогда не было любовника, не говоря уже о муже — нельзя ошибиться, когда сталкиваешься с явной неопытностью человека; главным же образом — из-за сходства методов. Преступники всегда тяготеют к повторению одних и тех же действий. Вспомни Джорджа Джозефа Смита с его невестами. Вспомни Нилла Крима. Вспомни Армстронга с его зваными чаепитиями.

— Ну что ж, если есть сообщник, тем лучше. Сообщники, как правило, в итоге пробалтываются о преступлении.

— Верно. А мы в удачном положении: не думаю, что на данный момент преступникам известно о наших подозрениях относительно возможной связи между ними.

— Но, видишь ли, я по-прежнему считаю, что мы должны раздобыть некоторые доказательства того, что действительно были совершены реальные преступления. Назови меня мелочным придирой, если тебе угодно. Вот если бы ты смог предположить средство, с помощью которого преступникам удалось покончить с этими людьми так, чтобы при этом не оставить никаких следов — я бы тогда почувствовал себя гораздо счастливее.

— Средство, говоришь? Ну, кое-что об этом мы уже знаем.

— А именно?

— Ну, возьмем эти две жертвы убийства…

— Предполагаемого.

— Хорошо, дружище. Итак, две жертвы предполагаемого убийства и две жертвы предполагаемых покушений. Мисс Доусон была больной и беспомощной. Разум и чувства Берты Готобед, возможно, удалось притупить обильной едой и непривычным для бедняжки количеством вина. Триггу дали изрядную дозу веронала, чтобы его усыпить, а мне, видимо, тоже подсыпали что-то в этом роде — как бы я хотел сейчас исследовать остатки того кофе! И какой же вывод напрашивается?

— Полагаю, преступник использовал для убийства то средство, которым можно воздействовать лишь на человека в достаточно беспомощном или же бессознательном состоянии.

— Точно. Например, подкожное впрыскивание — вот только старушке, похоже, ничего такого не впрыскивали. Или какая-нибудь подобная тонкая операция — если бы мы только могли предположить что-то, полностью соответствующее данному случаю. Или, например, насильственная ингаляция чего-нибудь типа хлороформа — однако на теле мисс Доусон никаких признаков удушья не обнаружили.

— Да. Недалеко же мы продвинулись, надо признаться.

— Но это уже кое-что. Весьма вероятно, что искомый способ убийства либо входит в число навыков профессиональной медсестры, либо должен быть знаком ей понаслышке. Ведь мисс Виттейкер, как Мы знаем, была профессионалом своего дела. Кстати, именно поэтому она так легко смогла наложить повязку на голову себе самой, когда ей понадобилось разыграть перед бедным, глупым мистером Триггом душещипательный спектакль, оставшись при этом неузнанной.

— Но это также не должно быть чем-то из ряда вон выходящим. Это не должен быть слишком замысловатый способ, который под силу только опытному хирургу. Он также не должен требовать познаний в какой-либо узко специальной области.

— Да-да, конечно. Скорее всего, эта одна из тех небольших медицинских премудростей, которые можно почерпнуть из разговора с врачом или другими медсестрами. Может, нам снова связаться с доктором Карром? Или нет, не стоит. Если бы у него были какие-то идеи на этом счет, он бы успел этим похвастаться еще в прошлый раз. Эврика! Нужно обратиться к химику Лаббоку. Он — то, что нам нужно. Я завтра же с ним свяжусь.

— У меня складывается впечатление, — сказал Паркер, — что мы сейчас сидим, сложа руки, и дожидаемся, когда она еще кого-нибудь убьет.

— Просто ужас, правда? Мне до сих пор чудится, что кровь несчастной Берты Готобед, так сказать, вопиет к небу. Это на моей совести.

— Да?

— Что касается истории, рассказанной Триггом, то здесь мы фактически располагаем ясными и недвусмысленными уликами. Может быть, нам выдвинуть против леди обвинение в ночной краже со взломом, чтобы она спокойно посидела в тюрьме, пока мы до всего окончательно не докопаемся? Так часто делают. Потом, это ведь действительно была кража со взломом. Преступница вломилась в дом под покровом тьмы и коварно завладела ведром угля, чтобы использовать его по собственной надобности. Тригг сможет ее опознать, в прошлом он не раз уделял этой даме свое благосклонное внимание. Таксиста мы тоже запросто раскрутим на показания, подтверждающие нашу версию.

Несколько минут Паркер молча курил трубку.

— В этом что-то есть, — наконец произнес он. — Может быть, с этим даже действительно стоит обратиться к властям. Но не следует слишком спешить. Но все-таки хорошо бы сначала набрать побольше других улик. Ведь существует такая вещь, как закон о неприкосновенности личности. Мы не имеем права держать человека до бесконечности по обвинению в краже угля.

— Не забывай, что она действительно совершила взлом и вломилась в чужое жилище! За кражу со взломом можно даже приговорить к каторжным работам.

— Все зависит от того, что скажет суд по поводу угля. Если возобладает мнение, что преступница изначально не питала намерения украсть этот уголь, то ее действия будут рассматриваться как обычное хулиганство или гражданское правонарушение. В сущности, нам ведь и не нужно, чтобы ее осудили за кражу угля. Но я все-таки закину на этот счет удочку в нашем заведении, а заодно снова свяжусь с Триггом и попытаюсь найти того таксиста, а также доктора, которого позвали к Триггу. Может быть, все это удастся трактовать как покушение на убийство или, по меньшей мере, как нанесение тяжких телесных повреждений. Но мне все-таки хотелось бы иметь побольше доказательств того, что…

— Ку-ку! Мне бы тоже хотелось. Но я же не могу сотворить доказательства из пустоты. Опомнись, выкинь это все из головы! Я на твоих глазах раздул уголовное дело из ничего. Ну, неужели это тебя не позабавило? Черная неблагодарность — вот твой основной порок.

Пока Паркер занимался своим расследованием, наступили самые длинные дни июня.

Чамберлен и Левин перелетели Атлантический океан, а Сигрейв распрощался с Бруклэндом. В «Дейли Мелл» печатали антикоммунистические передовицы; в те дни на ее страницах сообщалось о раскрытии опасного заговора, о притязаниях некоего господина на маркизат, и о том, что какой-то чех собирается совершить заплыв через Ла-Манш. Хэммонд лишил своей благосклонности Грэйс, в Москве происходило одно убийство за другим, Фокслоу выиграл Золотой кубок, а в Окси земля разверзлась и поглотила чей-то огород. Преимуществу англичан в Уимблдоне был нанесен тяжелый удар, а Палата Лордов дала понять, что готова пойти на уступки.

Тем временем лорд Питер весьма продвинулся в работе над задуманным им magnus opus, в котором намеревался перечислить сто один способ того, как вызвать внезапную смерть. У Вимси накопилось такое количество подготовительных записей, что бумаги, как бурный поток, вышли из берегов и затопили собой не только библиотеку, но и всю квартиру. Возникла реальная опасность, что Бантер, задачей которого было сортировать эти материалы, раскладывать их по папкам и вообще создавать порядок из хаоса, будет скоро засыпан ими с головой. Встречая в клубе путешественника или ориенталиста, Вимси вцеплялся в несчастного и учинял ему допрос на предмет экзотических ядов, не поддающихся химическому анализу. На досуге лорд Питер занимался изучением сообщений о чудовищных экспериментах, которые проводились в германских лабораториях. Жизнь сэра Джеймса Лаббока, который имел несчастье быть близким другом лорда Питера, сделалась невыносимой из-за ежедневных расспросов о том, насколько хорошо выявляются после смерти такие вещества, как хлороформ, кураре, газ цианид и диэтилсульфонметилэтилметан.

— Но должно же быть какое-то вещество, которое убивает, не оставляя следов, — умоляющим тоном произнес лорд Питер, услышав наконец решительное требование прекратить это издевательство. — Ведь на него огромный спрос! Ученые должны были догадаться изобрести такой яд. Он должен существовать. Почему он нигде не рекламируется? Это же просто смешно! Давно пора основать компанию по его производству и распространению. Такая вещь должна быть всегда под рукой.

— Ты меня не так понял, — возразил сэр Джеймс Лаббок. — Существует масса ядов, которые не оставляют никаких следов. Многие из них, особенно яды растительного происхождения, чрезвычайно трудно выявить путем анализа, если не знать заранее, что именно ты ищешь. Например, если ты проводишь анализ на мышьяк, то результат не скажет тебе о том, есть ли в теле стрихнин. Если проведешь анализ на стрихнин, то ничего не узнаешь насчет морфия. Придется делать анализ за анализом, пока не наткнешься на то, что нужно. Кроме того, существуют яды, для которых пока не разработан метод анализа.

— Все это я знаю, — заявил Вимси. — Я сам всем этим занимался. Но если мы имеем дело с веществом, способ анализа которого не известен, то как доказать, что человека отравили именно этим ядом?

— Ну, тогда придется учесть различные симптомы, обратиться к истории болезни и так далее.

— Все это так, но я ищу яд, который не дает никаких симптомов, исключая смерть, если смерть вообще можно назвать симптомом, и для которого не разработан метод анализа. Неужели не существует яда, единственное действие которого заключается в том, что жертва прямиком отправляется на тот свет?

— Разумеется, нет, — досадливо произнес химик Его раздражение можно было понять: ведь все химики, которые занимаются медициной, только и живут, что симптомами и анализами. Вряд ли какого-нибудь специалиста приведет в восторг гипотеза, подрывающая самые основы его профессии. — Нет, — повторил сэр Джеймс, — все имеет свои симптомы, даже преклонный возраст или умственная неполноценность.

К счастью, еще до того, как в лорде Питере успели явно проявиться симптомы умственной неполноценности, Паркер призвал его к действию.

— Я еду в Лихэмптон с ордером на арест, — сказал инспектор. — Возможно, он мне не понадобится, но шеф считает, что ордер все-таки может пригодиться в период расследования. Загадка Бэттерси, дело Даниэлса, смерть Берты Готобед — в этом году было многовато трагедий, которые остались без объяснения. Газеты снова подняли лай, черт бы их всех побрал! В «Джон Ситизен» на этой неделе напечатали статью под заголовком «Девяносто шесть убийц гуляют на свободе», а заметки в «Ивнинг Вьюз» теперь начинаются словами «Прошло уже шесть недель, а полиция еще ни на шаг не приблизилась к разгадке…» — ну, в общем, сам знаешь, как они обычно пишут. Ты поедешь со мной?

— Разумеется. Полагаю, свежий сельский воздух пойдет мне на пользу. Стряхни с души паутину забот. Может быть, путешествие вдохновит меня, и я изобрету какой-нибудь новый способ убийства. «О Вдохновение, дитя уединенья, ты песнью оглашаешь глубь лесов…» Это кто-то написал или я сам сочинил? Какие реминисценции вызывают у меня эти строки!

Паркер, выведенный из себя, коротко сообщил ему что полицейская машина выезжает в Лихэмптон через час.

— Я буду вовремя, — заверил его Вимси. — Правда, знаешь, я терпеть не могу ездить в машине, когда за рулем сижу не я. Не чувствую себя при этом в безопасности. Ну да ладно. Мы явим миру свирепость, дерзость и решительность, как сказала королева Виктория архиепископу Кентерберийскому.

Они добрались до Лихэмптона без всяких дорожных происшествий, которые могли бы оправдать страхи лорда Питера. Паркер захватил с собой еще одного полицейского офицера. По дороге они заехали за начальником полиции графства, который, казалось, отнесся к этой командировке с большим сомнением. Думая о том, что пятеро сильных мужчин собрались, чтобы схватить одну молодую женщину, лорд Питер не мог не вспомнить маркиза де Бренвилье («Как! Столько воды для такого маленького человечка, как я?»). Это снова навело его на мысли о яде. Вимси вновь погрузился в мрачные размышления и предавался им до тех пор, пока автомобиль не подкатил к дому на Веллингтон-авеню.

Паркер вылез из машины и вместе с начальником полиции направился по дорожке, ведущей к дому. Дверь им открыла перепуганная служанка, которая легонько вскрикнула, увидев, кто перед ней стоит.

— О, сэр! Вы приехали сообщить, что с мисс Виттейкер что-то случилось?

— Разве мисс Виттейкер нет дома?

— Нет, сэр. Она еще в понедельник уехала на машине вместе с мисс Верой Финдлейтер. Прошло уже четыре дня, а ни она, ни мисс Финдлейтер до сих пор не вернулись. Я уже боюсь, не стряслось ли с ними чего. Когда я увидела вас, сэр, я первым делом подумала: наверное, полиция приехала сообщить, что они попали в аварию. Я прямо не знала, что делать, сэр.

«Сбежала, ей-Богу, сбежала!» — вертелось у Паркера в голове. Тем не менее, инспектор сдержал свою досаду и спросил у служанки:

— Вы знаете, куда они поехали?

— Мисс Виттейкер сказала — на Крауз-бич.

— Добрых пятьдесят миль, — заметил начальник полиции. — Может, они просто решили остаться там на денек-другой?

«Скорее всего, они отправились в прямо противоположном направлении», — подумал Паркер.

— Они не взяли с собой ни белья, ни туалетных принадлежностей, сэр. Выехали они утром, около десяти, сказали, что пообедают на месте и к вечеру вернутся. От мисс Виттейкер не было ни звонка, ни записки, хотя она всегда была такой аккуратной и пунктуальной. Мы с кухаркой уже прямо не знаем…

— Ничего-ничего, думаю, с ними все в порядке, — успокоил ее начальник полиции. — Жаль, что мы не застали мисс Виттейкер — нам так хотелось с ней поговорить. Если она с вами свяжется, передайте, что к ней заходили сэр Чарльз Пиллингтон с другом.

— Хорошо, сэр. Скажите, сэр, что нам все-таки делать.

— Ничего. И не беспокойтесь понапрасну. Я сам наведу об этом справки. Я ведь начальник полиции, я быстро смогу узнать, была ли где-нибудь авария или несчастный случай. Если несчастье имело место, полиции наверняка о нем известно. Возьмите себя в руки, девочка моя, вам пока совершенно не о чем плакать. Как только появится какая-то информация, мы поставим вас в известность.

Несмотря на эти слова, вид у сэра Чарльза был весьма обеспокоенный. В контексте приезда Паркера ситуация выглядела довольно неприятно.

Лорд Питер отреагировал на новость весьма жизнерадостно.

— Превосходно, — сказал он. — Нечего им сиднем сидеть. Пусть побегают. В этом-то вся и соль. Люблю, когда что-нибудь происходит. Мои наихудшие подозрения начинают подтверждаться. От этого так и проникаешься сознанием собственной добродетели и значимости. Вот только не пойму, зачем она потащила с собой девушку? Давайте-ка лучше заглянем к Финдлейтерам. Может быть, они что-нибудь знают.

Джентльмены немедленно последовали этому более чем логичному предложению. К сожалению, их ждало разочарование. Оказалось, что вся семья отдыхает на взморье, за исключением мисс Веры, которая гостит на Веллингтон-авеню у мисс Виттейкер. Горничная не проявляла по этому поводу ни малейшей тревоги; судя по всему, она действительно была совершенно спокойна. Детективы, которым отнюдь не хотелось возбудить в ней какие-либо опасения, оставили ничего не значащую вежливую записку от имени сэра Чарльза и удалились, чтобы провести военный совет.

— Я не вижу иного выхода, кроме как отдать всем постам приказ задержать машину с этими дамами, — произнес Паркер. — Кроме того, необходимо навести о них справки во всех английских портах. У них преимущество в четыре дня; теперь они могут быть где угодно. Господи, ну что мне было немножко рискнуть и выехать чуть-чуть пораньше, безразлично, с разрешением или без! Как выглядит эта девчонка Финдлейтер? Пожалуй, я вернусь в дом и возьму фотографии — и ее, и этой Виттейкер. Кстати, Вимси, не мог бы ты наведаться сейчас к мисс Климпсон и узнать, нет ли у нее какой-нибудь информации.

— А ты передай своим друзьям в Скотланд-ярде, чтобы они присматривали за квартирой миссис Форрест — ответил Вимси. — В моменты, когда в жизни преступника происходит нечто экстраординарное, весьма целесообразно проследить за его сообщниками.

— Я совершенно уверен, что вы оба заблуждаетесь, — твердил сэр Чарльз Пиллингтон. — «Преступник»… «сообщники»… Боже ты мой! За свою долгую жизнь — дольше, чем у любого из вас — я приобрел немало опыта, и я абсолютно убежден, что мисс Виттейкер — я ведь ее хорошо знаю! — самая добрая и милая девушка, какую только можно себе представить. Несомненно, с ними произошел какой-то несчастный случай, и наша обязанность — расследовать все максимально тщательно. Как только я получу описание автомобиля, то сразу свяжусь с полицией Крауз-бич.

— Это «остин-7» номер ХХ9917, — сказал Вимси, к большому удивлению сэра Чарльза. — Но я весьма сомневаюсь, что вы найдете его на Крауз-бич или в ее окрестностях.

— Ну ладно, пора отправляться, — прервал его Паркер. — Думаю, нам лучше будет разделиться. Давайте соберемся через час на ланч у «Георга».

Вимси не повезло: ему не удалось застать мисс Климпсон. Да, она рано пообедала и ушла; при этом она сказала, что собирается подольше прогуляться на природе. Миссис Бадж выразила опасение, что мисс Климпсон, вероятно, получила какое-то неприятное известие: со вчерашнего вечера она выглядела чрезвычайно огорченной и расстроенной.

— Но вообще-то, сэр, если вы поторопитесь, — добавила миссис Бадж, — вы, возможно, застанете ее в церкви. Она частенько заглядывает туда, чтобы прочитать свои молитвы. Вообще, есть в этом какое-то неуважение к храму, как вам кажется, сэр? Разве хорошо вот так запросто заскакивать в церковь в будний день, словно в гости к приятельнице? И от причастия она идет домой веселая, и позволяет себе потом остаток дня шутить и смеяться. А ведь мы должны наполнять свои сердца печалью! Нельзя низводить религию до уровня чего-то повседневного. Но что поделать, у всех нас свои слабости, а мисс Климпсон, несмотря ни на что, очень милая леди. Я готова повторить свои слова, даже если окажется, что она скрытая католичка или близка к этому.

Лорд Питер подумал, что «скрытые католики» — это прекрасное название для ультрамонтанской фракции партии Высокой Церкви. Как бы то ни было, в данный момент у него не было времени на религиозные дискуссии. В поисках мисс Климпсон Вимси направился к церкви.

Двери храма Св. Онезимуса были гостеприимно распахнуты. В его сумрачной глубине приветственным огоньком горела маленькая красная лампадка. Войдя в церковь с яркого июньского солнца, Вимси немного поморгал глазами, прежде чем смог разглядеть хоть что-то вокруг. После этого он заметил, что перед лампадкой стоит на коленях какая-то темная согбенная фигура. На секунду у Вимси возникла надежда, что это мисс Климпсон, но затем он с разочарованием понял, что это просто монахиня в черном облачении, которая, видимо, начала положенное бдение перед алтарем. Кроме нее, в церкви находился только священник в сутане, который занимался украшением алтаря. Вимси вспомнил, что скоро праздник Св. Иоанна. Лорд Питер прошел по проходу между рядами, надеясь, что обнаружит свою добычу где-нибудь в темном уголке. Ботинки у него скрипели. Вимси это глубоко раздражало. Бантер раньше никогда такого не допускал. Лорду Питеру пришла в голову безумная мысль: что, если скрип — это результат одержимости дьяволом, что, если это преследующий Вимси злой дух в такой форме выражает свое недовольство здешней благоговейной атмосферой? Лорду Питеру эта идея пришлась по вкусу. Дальше он шел уже более уверенно.

Скрип ботинок привлек внимание священника, он повернулся и поспешил навстречу вошедшему. «Ну, точно, — подумал Вимси, — сейчас он мне предложит свои профессиональные услуги по изгнанию злого духа».

— Вы кого-нибудь ищете? — учтиво спросил священник.

— Да, я ищу одну леди, — начал Вимси. Тут его осенило, что при данных обстоятельствах эта фраза звучит странновато, и лорд Питер поспешил приглушенным голосом, который, по его мнению, наиболее соответствовал святости места, объяснить все более подробно.

— Да-да, — невозмутимо подтвердил священник, — мисс Климпсон была здесь совсем недавно, но, полагаю, уже ушла. Это не значит, что я все время пересчитываю свое стадо по головам, — прибавил он, смеясь, — просто она поговорила со мной перед уходом. У вас к ней срочное дело? Какая жалость, что вы ее не застали. Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Нет, благодарю вас, — вздохнул Вимси. — Простите за беспокойство. Это, конечно, нехорошо — врываться в церковь и выдергивать оттуда человека, но… да, вот именно, у меня к мисс Климпсон чрезвычайно важное дело. Ну ничего, я оставлю у нее дома записку. Искренне вам признателен.

С этими словами лорд Питер направился к выходу, но вдруг остановился и вновь подошел к священнику.

— Насколько я знаю, — сказал Вимси, — вы даете советы по части этических проблем и тому подобное?

— Да, это входит в обязанности пастыря, — ответил священник. — Вас беспокоит что-то конкретное?

— Да-а-а, — протянул Вимси. — но это не религиозная проблема. Я хочу сказать, что это не связано с вопросом о непорочности Девы Марии или чем-то таким. Просто это одна вещь, которая никак не дает мне покоя.

Священник — нелишне упомянуть, что это был викарий, мистер Тредгоулд, — жестом дал понять, что он весь в распоряжении лорда Питера.

— Очень любезно с вашей стороны. Нельзя ли нам пройти куда-нибудь, где не нужно так тихо шептать? Я никогда ничего не мог объяснить шепотом. Это меня как бы парализует, понимаете.

— Давайте выйдем, — предложил мистер Тредгоулд.

Они вышли из церкви и уселись на плоское надгробие.

— Дело вот в чем, — произнес Вимси. — Это, так сказать, гипотетический случай, просто для примера — ну, вы понимаете. Допустим, вы знаете кого-то, кто очень тяжело болен и долго все равно не протянет. Кроме того, этот человек ужасно страдает, ему все время колют морфий. Для мира он как бы уже мертв. Предположим, что если он умрет прямо сейчас, то случится нечто такое, чего вам очень хочется и чего не произойдет, если больной проживет немного дольше. (Я сейчас не могу вам объяснить, что, потому что эти подробности — уже дело личное). Вы поняли мою мысль? Так вот, предположим, что, зная все это, вы поможете больному умереть чуть пораньше, так сказать, ускорите естественный ход событий. Будет ли это таким уж страшным преступлением?

— Закон… — начал мистер Тредгоулд.

— О да, с точки зрения закона это преступление, здесь все просто, — воскликнул Вимси. — Но вы-то сами и вправду считаете, что это настолько дурно? Я знаю, вы скажете, что это грех, но что здесь, собственно, ужасного? Ведь самому умирающему это уже не причинит вреда?

— Мы не можем ответить на этот вопрос, — заявил мистер Тредгоулд, — поскольку нам неведомы пути, по которым Господь ведет человеческую душу. Эти последние недели или часы, проведенные человеком в муках и без сознания, могут быть важной частью странствий его души в земной юдоли, и не наше дело укорачивать это странствие. Кто мы такие, чтобы решать, кому жить, а кому умереть?

— Ну да, мы все когда-нибудь умрем, тем или иным образом. Военные — присяжные заседатели — врачи — все они умрут. И все-таки я чувствую, что здесь что-то не так. Ведь если вмешаться в это дело, начать что-либо выяснять, то можно причинить гораздо больший вред. Дать, так сказать, толчок разным событиям.

— Мне кажется, грех… или, если не употреблять этого слова, общественный вред и порочность такого подхода заключаются скорее не в том зле, которое этот поступок причинит жертве, а в том, которое он причинит убийце, конечно, в том случае, если он убивает из соображений собственной выгоды. Вы упомянули о последствиях, которые должна была иметь смерть больного, — ведь лицо, совершившее убийство, считало, что они послужат к его выгоде?

— Да. Именно. Оно… она… так считала.

— Это переводит вопрос в совсем иную плоскость. Ведь проблема тут не в том, что кто-то приблизил смерть больного из сострадания. Грех заключен не в деянии, а в намерении. Существует разница между божественным и человеческим законом. Не подобает человеку приписывать себе право лишать другого жизни ради собственной выгоды. В итоге он решит, что вообще стоит над всеми законами. Лицо, которому удалось безнаказанно совершить умышленное убийство, всегда представляет собой угрозу для общества. В этом причина того — вернее, одна из причин — почему Господь запрещает личную месть.

— Вы хотите сказать, что одно убийство приводит к другому?

— Очень часто. Во всяком случае, оно приводит к готовности совершить новое убийство.

— О да. В том-то все и дело. Но этого бы не произошло, если бы я не сунул туда свой нос. Может быть, мне было бы лучше воздержаться от вмешательства?

— Понимаю. Это очень сложно. Для вас это, конечно, крайне тяжело. Вы чувствуете ответственность за происшедшее.

— Да.

— Но вы-то сами не стремитесь к личному отмщению?

— О, нет. В сущности, это вообще не имеет ко мне отношения. Я влез в это дело, как дурак, чтобы помочь человеку, попавшему в неприятное положение, как раз из-за того, что у него появились кое-какие подозрения. И это мое проклятое вмешательство дало толчок новым преступлениям.

— Не стоит так сильно винить себя. Быть может, страхи, вызванные нечистой совестью, привели бы преступника к этому и без вашего вмешательства.

— Это правда, — согласился Вимси, вспомнив Мистера Тригга.

— Мой вам совет — делайте то, что кажется вам правильным с точки зрения закона, который мы обязаны соблюдать. Последствия этих действий оставьте на усмотрение Господа. И постарайтесь думать даже о злых людях без осуждения. Вы понимаете, о чем я говорю. Преступник должен предстать перед судом, но помните о том, что всех нас в конце пути ждет суд. Ни вам, ни мне его не избежать.

— Я знаю. Повергни врага, но не пляши на его трупе. Вы совершенно правы. Простите, что побеспокоил вас, и извините меня за то, что убегаю так быстро: у меня назначена встреча с другом. Большое вам спасибо. Я больше не чувствую себя таким подонком из-за этого. Но раньше меня это действительно очень мучило.

Мистер Тредгоулд смотрел вслед лорду Питеру, когда тот быстрой походкой удалялся между могил. «О, Господи», — подумал викарий, — «До чего же они все милые. Такие добрые, щепетильные, и при этом так неуверенно себя чувствуют там, где нельзя опереться на правила поведения, которым учат в привилегированных школах. Эти люди гораздо более нервны и чувствительны, чем принято думать. Достучаться до них чрезвычайно трудно. Нужно будет завтра особо помолиться за него во время обедни».

Будучи практичным человеком, мистер Тредгоулд немедленно завязал на платке узелок, чтобы не забыть о своем благочестивом намерении.

«Проблема — вмешиваться или не вмешиваться — закон Господа и закон кесаря. Полиция, да, полиция, — для полисмена здесь проблемы нет. Но для обычного человека… да, трудно разобраться в собственных побуждениях. Интересно, что его сюда привело. Может быть, это… Нет!» — вздрогнул викарий. — «Я не имею права строить домыслы». Он снова вытащил носовой платок и завязал на нем еще один мнемонический узелок, дабы не забыть на следующей исповеди признаться в том, что повинен в грехе любопытства.

Глава XX

УБИЙСТВО

Зигфрид: Что это означает?

Избранд: Всего-навсего похищение.

Беддоуз

«Юмористическая книга смерти»

За последние полчаса Паркер тоже перенес массу разочарований. Мало того, что мисс Виттейкер, как выяснилось, терпеть не могла фотографироваться; после смерти мисс Доусон она к тому же уничтожила все фотопортреты, которые были в доме. Конечно, фотографии мисс Виттейкер, скорее всего, имелись у ее друзей. Наверняка они были и у мисс Финдлейтер. Но в данный момент Паркеру совсем не хотелось поднимать в Лихэмптоне переполох. В конце концов, эти фотографии вполне могла достать и мисс Климпсон. С этими мыслями Паркер направился на Нельсон-авеню. Нет, мисс Климпсон дома нет, и сегодня ее уже спрашивал один джентльмен. Глаза у миссис Бадж прямо выкатились от любопытства: видимо, у нее появились кое-какие сомнения насчет «племянника» и его друзей. Тогда Паркер решил обойти всех местных фотографов. В Лихэмптоне их было пять. У двух из них Паркеру удалось выманить несколько групповых снимков, сделанных во время благотворительных церковных базаров и любительских спектаклей, где присутствовала мисс Виттейкер. Однако разобрать ее черты на этих фотографиях было совершенно невозможно. Вообще же за время жизни в Лихэмптоне леди не заказала ни одного студийного фотопортрета.

Зато Паркеру удалось получить несколько превосходных фотографий мисс Финдлейтер. С них смотрела хрупкая, светловолосая девушка с довольно сентиментальным выражением лица, пухленькая и миловидная. Паркер немедленно отправил эти фото в Лондон. Он вложил в конверт записку, в которой просил ознакомить всех полицейских с этими снимками и с описанием того, во что была одета девушка, когда ее видели в последний раз.

Когда вся компания собралась у «Георга», веселое настроение было только у двух участников экспедиции. Одним из них был второй полисмен, который под видом сбора информации не без приятности поболтал с местными трактирщиками и владельцами гаражей. Другим был начальник полиции. Он праздновал свой триумф: обзвонив несколько полицейских постов, расположенных в сельской местности, он узнал, что автомобиль номер ХХ9917 действительно видел один скаут в прошлый понедельник на Крауз-бич. Сэр Чарльз, который с самого начала утверждал, что молодые дамы действительно отправились на Крауз-бич, теперь ликовал, одержав верх над полицейским из Скотланд-ярда. Вимси и Паркер уныло согласились с тем, что теперь им следует съездить на Крауз-бич и навести там справки об обеих дамах.

В это время один из фотографов, кузина которого была штатным сотрудником газеты «Лихэмптон Мэркьюри», позвонил в офис этого суперсовременного источника информации, очередной выпуск которого был уже готов к печати. В последнюю минуту в текст вставили срочное сообщение. За ним чуть позднее последовал специальный выпуск. Кто-то успел позвонить и в лондонскую «Ивнинг Ньюс», которая немедленно отреагировала кричащим заголовком на первой странице:

«ДЕЛО СДЕЛАНО, БЫТЬ БЕДЕ».

На следующее утро «Дейли Мелл», «Дейли Вьюс», «Дейли Вайер» и «Дейли Тайдингс», которые перманентно страдали от недостатка сенсаций, крупными буквами напечатали сообщение об исчезновении двух молодых женщин.

Как оказалось, на уютном, престижном курорте Крауз-бич никто и слыхом не слыхивал ни о мисс Виттейкер, ни о мисс Финдлейтер, ни об автомобиле номер ХХ9917. Они не останавливались в здешних отелях, не заезжали ни в один гараж, чтобы заправить или починить машину. Их не видел ни один полицейский. Начальник полиции настаивал на своей теории, что с дамами произошел несчастный случай. По окрестностям разослали поисковые группы. Со всей округи направляли телеграммы в Скотланд-ярд. Выяснилось, что парочку видели в Дувре, в Ньюкасле, в Шеффилде, в Винчестере, в Регби. В Фолкстоуне какие-то две молодые женщины выпили в кафе по чашке чая, ведя себя при этом крайне подозрительно. По улицам Дорчестера в понедельник поздним вечером с шумом промчался неопознанный автомобиль. В Нью-Альресфорде некая темноволосая девушка, находившаяся «в состоянии сильного возбуждения», зашла в паб перед самым закрытием и спросила, как проехать в Хазельмейр. Просмотрев все эти донесения, Паркер отложил в сторону сообщение бойскаута, поступившее в субботу утром. Мальчик утверждал, что в понедельник он видел двух леди, которые расположились на пикник рядом со своим автомобилем на холмах недалеко от Шелли-хед. У них был именно «остин-7». В этом скаут был уверен, поскольку он вообще увлекался машинами (самая веская причина для проявления пристального внимания, какая только может быть у мальчика его возраста). Кроме того, скаут заметил, что на автомобиле был лондонский номер, хотя и не сумел вспомнить, какой именно.

Шелли-хед находится на побережье. От Крауз-бич его отделяет примерно десять миль. Это на удивление безлюдное место, особенно если учесть, как близко от курорта оно расположено. Под стеной отвесных меловых скал тянется полоса пляжа, усыпанного чистым светлым песком. На этом пляже никогда не увидишь купальщиков, на него не выходят окна домов. Сами скалы, поросшие невысокой травкой, переходят в просторы холмов, покрытых вереском. За холмами идет полоса соснового леса. За ней вьется узкая, петляющая, изрезанная колеями дорога, которая под конец выводит на большое гудронированное шоссе, соединяющее Рэмборо и Райдерс-хед. По холмам практически никто не ездит, хотя там проходит немало ухабистых проселочных дорог, по которым вполне можно проехать на автомобиле, если, конечно, вы готовы смириться с недостатком комфорта и не слишком переживаете из-за состояния рессор.

Полицейская машина катилась по проселочной дороге, подскакивая на ухабах. Бойскаут указывал направление. Искать следы машин, проехавших здесь раньше, было бесполезно, потому что меловый грунт был сухим и твердым, а трава и вереск все равно не сохранили бы отпечатки колес. На каждом шагу перед глазами открывались ложбинки и овраги, похожие друг на друга. В каждом из этих оврагов можно было запросто спрятать маленький автомобиль, не говоря уже о том, чтобы скрыть следы и остатки недавнего пикника. Добравшись до нужного места, которое приблизительно определил их проводник, полицейские вышли из машины. Паркер выделил каждому свой участок для поиска, и все приступили к делу.

С этого самого дня у Вимси выработалась стойкая неприязнь к вереску. Кустов было так много, и все такие густые. В этих зарослях могла остаться пустая пачка от сигарет, оберточная бумага от сэндвича, лоскут одежды или какая-то другая улика. Вимси с совершенно несчастным видом побрел между кустов, согнувшись и упершись взглядом в землю. Перевалив через гребень холма, лорд Питер заглянул в ложбину. Затем он описал несколько кругов в разных направлениях, не теряя из виду полицейскую машину; которая служила ему ориентиром. Преодолев еще один холм, спустился в очередную ложбину, потом поднялся на следующий холм…

Да. В ложбине что-то было.

Сначала лорду Питеру показалось, что из-за куста что-то высовывается. Что-то длинное и светлое, похожее на человеческую ногу.

Ему стало немного не по себе.

— Похоже, там кто-то улегся спать, — громко сказал он.

Затем в голове у Вимси мелькнула мысль: «Странно: на виду все время остаются именно ноги».

Он пробрался понизу между кустами, почти ползком, задевая короткую травку и злобно чертыхаясь.

Да, это был странный сон. Похоже, спящей совершенно не мешали мухи, облепившие ее голову.

У Вимси мелькнула мысль, что для мух вообще-то еще не сезон. В газетах тогда как раз публиковали рекламные стишки типа «Коль с мухою одной сейчас расправиться, на триста меньше летом их появится». Или на тысячу меньше? Нет, кажется, это нарушает стихотворный размер.

Он взял себя в руки и шагнул вперед. Мухи маленьким облачком поднялись в воздух.

Вимси подумал, что нужен очень сильный удар, чтобы так разнести человеку затылок. У мертвой были коротко остриженные светлые волосы. Она лежала лицом вниз, уронив голову между руками.

Вимси перевернул тело на спину.

Конечно, без фотографии он все равно не мог с уверенностью утверждать, что это Вера Финдлейтер. Да в этом и не было нужды.

Все это заняло у него секунд тридцать.

Он вскарабкался на гребень холма и закричал.

Маленькая черная фигурка, видневшаяся вдалеке, остановилась и обернулась к нему. Лицо ее казалось отсюда просто белым пятном без всякого выражения. Вимси снова закричал и замахал руками, размашистыми жестами пытаясь дать понять, что произошло. Человек, спотыкаясь, побежал к нему; продираясь сквозь заросли вереска, он двигался медленно и неуклюже. Это был второй полисмен. Он обладал тучным телосложением и явно не был создан для забегов по жаре. Вимси снова закричал, и полицейский закричал в ответ. Тут лорд Питер увидел, что к нему приближаются остальные. На гребне одного холма появился нелепый силуэт бойскаута, размахивающего дорожной палкой, и снова исчез. Полисмен был уже совсем близко. На бегу котелок съехал ему на затылок. На цепочке для часов, которая свешивалась у толстяка из кармана, болтался какой-то брелок, ярко сверкавший на солнце. Вимси понял, что он уже и сам бежит навстречу полисмену, отчаянно выкрикивая подробнейшие объяснения произошедшего. С такого расстояния полисмен наверняка не разобрал бы слов, но Вимси, крича, все продолжал объяснять, многословно, с выражением, с развернутой аргументацией. Он совсем запыхался, когда они с полицейским подбежали друг к другу. В общем-то, они оба запыхались изрядно. Мужчины кивнули друг другу, хватая ртом воздух, со стороны это выглядело ужасно смешно. Потом Вимси помчался в обратную сторону. Полицейский следовал за ним по пятам. Вскоре все участники экспедиции собрались возле трупа. Они что-то измеряли, отыскивали улики, делали записи, ползали под кустами вереска. Вимси сел. Он чувствовал себя совершенно измученным.

— Питер, — услышал он голос Паркера, — взгляни-ка на это.

Вимси устало поднялся.

Немного ниже в ложбине обнаружились следы пикника. Толстый полицейский держал в руках маленькую сумочку, которую он вытащил из-под трупа, и перебирал ее содержимое. На земле, недалеко от головы убитой, лежал большой тяжелый гаечный ключ. Естественный цвет металла изменился на специфический бурый оттенок. К концу ключа прилипло несколько светлых волосков. Но Паркер хотел обратить внимание Вимси совсем не на это, а на лиловато-серую мужскую кепку.

— Где ты ее нашел? — спросил Вимси.

— Альф подобрал ее наверху, у края ложбины, — сообщил Паркер.

— Она перевернутая валялась наверху, в зарослях вереска, — подтвердил скаут, — как будто слетела у кого-то с головы.

— Следы ног обнаружены?

— Да вроде нет. Но все кусты на том месте истоптаны и поломаны. Это похоже на следы борьбы. А куда девался «остин»? Эй, паренек, не трогай гаечный ключ. На нем могут быть отпечатки пальцев. Создается впечатление, что на дам напала какая-то шайка. Что там у нас в кошельке? Бумажка в десять шиллингов, шестипенсовик и пара медяков. Э-э! Ну, может быть, у ее подруги было при себе больше. Вторая женщина — весьма состоятельная особа, и я не удивлюсь, если ее похитили с целью выкупа.

Паркер нагнулся и очень осторожно обернул гаечный ключ шелковым носовым платком. Затем он поднял платок, держа за четыре уголка, так чтобы ключ был на весу

— Теперь нам лучше снова разделиться и поискать машину. Давайте посмотрим в полосе лесонасаждений: это симпатичное местечко выглядит многообещающе. Хопкинс, будет лучше, если вы возьмете сейчас нашу машину, поедете в Крауз-бич, сообщите обо всем в участке и вернетесь вместе с фотографом. Вот этот текст отправите телеграммой в Скотланд-ярд комиссару. Заодно прихватите с собой какого-нибудь доктора. Найдите еще одну машину, на тот случай, если мы не сумеем отыскать «остин». В одну нашу машину все не поместятся. Если вы плохо запомнили дорогу, возьмите с собой Альфа. Кстати. Хопкинс! Привезите из города чего-нибудь перекусить, хорошо? Скорее всего, мы еще долго здесь прокопаемся. Вот деньги. Столько хватит?

— Да, благодарю вас, сэр.

Констебль уехал вместе с Альфом, который разрывался между желанием остаться и поучаствовать в расследовании, и уникальной возможностью насладиться славой, первым принеся новость в Крауз-бич. Перед их отъездом Паркер обратился к мальчику с краткой благодарственной речью, от которой тот Пришел в полный восторг. Затем инспектор снова заговорил с начальником полиции:

— Скорее всего, они поехали в этом направлении. По-моему, вам лучше сейчас взять влево, сэр, и войти в лесок вон с того конца. Питер, будь добр, зайди справа и двигайся навстречу сэру Чарльзу. А я пойду прямо посередине.

Начальник полиции, изрядно потрясенный страшной находкой, повиновался, не говоря ни слова. Вимси схватил Паркера за рукав.

— Слушай, — сказал он, — ты осмотрел рану? Это что-то странное, правда? Какая-то она уж слишком аккуратная. Что ты об этом думаешь?

— В данный момент я вообще ничего не думаю, — довольно мрачно ответил Паркер. — Подождем, что скажет доктор. Пошли, Стив! Надо наконец отыскать эту машину.

— Можно мне взглянуть на кепку? Гм… Куплена в магазине в Степни, принадлежащем джентльмену иудейского вероисповедания. Почти новая. Сильный запах калифорнийского мака. Да этот бандит просто щеголь! Как говорится, первый парень на деревне.

— Да. Думаю, мы сможем выйти на его след. На наше счастье, преступники всегда совершают какой-нибудь промах. Ну ладно, пошли дальше.

Найти машину труда не составило. Войдя в лесок, Паркер сразу же наткнулся на нее. Пропавший «остин» стоял на полянке, по которой бежал небольшой ручеек. Здесь росли не только сосны, но и другие деревья. Чуть дальше ручеек изгибался и впадал в небольшой мелкий пруд с грязными берегами.

Капот автомобиля был поднят. При приближении Паркера охватило неприятное предчувствие, что под капотом он сейчас увидит нечто жуткое. Но там ничего не оказалось. Паркер проверил передачу. Она стояла на нейтралке, и рычаг ручного тормоза был поднят. На сиденье лежал грязный носовой платок, на котором не было ни метки, ни инициалов. Паркер хмыкнул, отметив про себя безалаберную привычку бандитов разбрасывать повсюду свои вещи. Обойдя автомобиль спереди, он получил еще одно подтверждение беззаботности преступников. В прибрежной грязи виднелись следы. Судя по всему, их оставили двое мужчин и одна женщина.

Дама вышла из машины первой: ее левая пятка оставила в земле глубокую вмятину, когда женщина слезала с низкого сиденья. Рядом был отпечаток правой ноги, уже не такой глубокий. Женщина, пошатываясь, сделала несколько шагов и пустилась бежать. За ней погнался один из мужчин, который выскочил из зарослей папоротника. На нем были ботинки с новыми резиновыми подошвами. Дальше земля была вся истоптана; видимо, мужчина схватил женщину, а она пыталась вырваться. Наконец, к ним подбежал второй мужчина, который выскочил из-за автомобиля. У него были очень узкие ступни, обутые в туфли с длинными носами, какие особенно любят франтоватые молодые евреи. Его следы были ясными и отчетливыми. Они пересекали следы женщины и накладывались на них. Все трое неумного постояли на одном месте. Затем следы повели прочь (женщина шла в середине), до того места, где ясно отпечатались резиновые покрышки фирмы «Мишлен». «Остин» ездил на простых «данлопах»; кроме того, эта неопознанная машина явно была гораздо больше. Надо думать, она какое-то время стояла на этом месте, потому что на земле успела образоваться маленькая лужица машинного масла, которое накапало из картера двигателя. Затем большая машина поехала прочь, петляя между деревьев. Паркер немного прошел вперед по следу, но затем отпечатки колес пропали в толстом ковре сосновых иголок. Впрочем, автомобиль все равно мог поехать только по одной дороге. Паркер вернулся к «остину», чтобы продолжить осмотр. Тут до него донеслись крики, которые говорили о том, что двое других сыщиков наконец встретились в центре леса. Паркер прокричал им в ответ, и вскоре Вимси и сэр Чарльз Пиллингтон с шумом подбежали к нему, продравшись сквозь папоротники, окаймлявшие край поляны.

— Ну хорошо, — сказал Вимси. — Полагаю, тот элегантный головной убор фиолетового цвета потерял джентльмен в изящных ботинках (скорее всего, они у него ярко-желтые, с пуговками). Сейчас, небось, оплакивает свою красивую кепку. Женские следы, надо думать, принадлежат Мэри Виттейкер.

— Видимо, да. Ведь это никак не может быть мисс Финдлейтер. Женщина уехала в машине. Или ее увезли.

— Ну конечно, это не Вера Финдлейтер. Когда мы ее нашли, на туфлях у нее не было грязи.

— Ого! Да от тебя ничто не ускользнуло. А я-то думал, что ты находишься в состоянии полной отрешенности.

— Я в нем и находился, но это ничего не значит. Я буду подмечать все вокруг, даже умирая. Постой-ка! Что это там?

Вимси сунул руку за подушку сиденья и вытащил оттуда журнал «Черная маска». Это было ежемесячное американское издание, где публиковались детективы и прочая чепуха.

— Легкое популярное чтиво, — пренебрежительно бросил Паркер.

— Может, его принес с собой джентльмен в желтых ботинках? — предположил начальник полиции.

— Скорее уж мисс Финдлейтер, — отозвался Вимси.

— Странный выбор для женщины, — обиженным тоном произнес сэр Чарльз.

— Ну почему же. Насколько я знаю, мисс Виттейкер была заклятым врагом всякой сентиментальности и розовых рюшечек, а ее несчастная подруга во всем ей подражала. Вероятно, в литературе у них были мальчишеские вкусы.

— Это все не так важно, — сказал Паркер.

— Погоди-ка. Гляди-ка: кто-то сделал на обложке пометки.

Вимси протянул Паркеру журнал, предлагая лично в этом убедиться. Первое слово заголовка было жирно подчеркнуто карандашом.

— Не думаешь ли ты, что это — своеобразное послание? Может быть, журнал лежал на сиденье, и перед тем, как жертву перетащили в другую машину, женщина ухитрилась сделать пометку на обложке и спрятать журнал.

— Очень остроумно, — согласился сэр Чарльз, — но совершенно непонятно. «Черная». Бессмыслица какая-то.

— Может быть, тот джентльмен в узконосых ботинках — негр? — предположил Паркер. — Негров вообще отличает пристрастие к модным ботинкам и маслу для волос. А может, это какой-нибудь индус или перс.

— О Боже, — в ужасе воскликнул сэр Чарльз, — английская девушка в руках чернокожего! Это просто отвратительно!

— Будем надеяться, что это не так. Что нам теперь делать: двигаться в направлении, куда уехала машина похитителей, или подождать, когда приедет доктор?

— Думаю, лучше вернуться обратно к телу, — произнес Паркер. — У преступников все равно большое преимущество, и какие-то полчаса все равно ничего не решат.

И джентльмены обратили свои взоры обратно к холмам, прочь от пронизанной солнцем зелени соснового леска. Ручеек бежал по камушкам, без умолку журча, держа путь на юго-запад — в реку, а дальше в море.

— Журчишь-то ты хорошо, — сказал Вимси ручью. — И почему только ты не можешь нам рассказать о том, что ты видел?

Глава XXI

КАКИМ СПОСОБОМ?

Смерть знает много дверей, через которые она уводит жизнь.

Бомонт и Флегчер

«Сельские обычаи»

Доктор оказался кругленьким, суетливым человечком того типа, который Вимси не без раздражения называл «мистер Ай-яй-яй». Осматривая разбитую голову несчастной Веры Финдлейтер, доктор осуждающе зацокал языком, как будто это была корь или приступ подагры, который по неосторожности спровоцировал сам больной.

— Ц-ц-ц! Ужасный удар. До чего мы дожили. Простите, что? Ц-ц! Когда наступила смерть? Ну, приблизительно несколько дней назад — ц-ц! — что, конечно, еще более прискорбно. О Господи, какое горе для бедных родителей. И для сестер тоже. Это очень милые девушки; вы их, конечно, знаете, сэр Чарльз. Да. Ц-ц!

— Сомнений в том, что это мисс Финдлейтер, быть не может? — спросил Паркер.

— Ни малейших, — подтвердил сэр Чарльз.

— Ну что ж, если вы сами ее опознали, не стоит подвергать испытанию нервы родственников и показывать им девушку в таком виде. Одну минуту, доктор! Фотограф должен заснять положение тела убитой, поэтому прошу вас пока ничего не сдвигать. Мистер Эндрюс, если не ошибаюсь? Вам случалось когда-нибудь делать подобные снимки? Нет? Постарайтесь отнестись к этому спокойно, по-деловому. Я знаю, все это довольно неприятно. Пожалуйста, один снимок отсюда, чтобы показать положение тела на земле, другой — отсюда, сверху. А теперь — отдельный снимок раны крупным планом. Благодарю вас. Доктор, вы можете перевернуть тело. Поверьте, мистер Эндрюс, я прекрасно понимаю, что вы сейчас чувствуете, но сделать это необходимо. Эй! Посмотрите, у нее все руки в ссадинах, как будто она выдержала ожесточенную схватку. Видимо, пытаясь удержать, ее схватили за правое запястье и левый локоть… Нужно сфотографировать эти отметины, мистер Эндрюс. Может быть, это очень важно. Ну, доктор, что вы скажете насчет ее лица?

Судя по тому, какой вид был у доктора, он явно предпочел бы не рассматривать лицо убитой слишком пристально. Наконец, осуждающе посопев и поцокав языком, он все-таки изрек свой вердикт.

— Насколько можно что-либо утверждать с учетом начавшегося разложения, — нерешительно начал доктор, — лицо и губы были чем-то поцарапаны или обожжены. Лоб, шея и переносица, напротив, остались неповрежденными. Ц-ц! В обычных обстоятельствах я бы предположил, что это сильный солнечный ожог.

— А может, это ожог от хлороформа? — предположил Паркер.

— Ц-ц! — опять зацокал языком доктор, раздосадованный тем, что сам до этого не додумался. — Вы, полицейские, ужасные торопыги. Вам все хочется решить за две минуты. Я как раз собирался сказать — если бы вы меня не опередили — что, поскольку я не могу объяснить эти повреждения солнечным ожогом, остается именно тот вариант, о котором вы упомянули. Конечно, я не рискну с уверенностью утверждать, что это именно результат воздействия хлороформа, поскольку подобное заключение нельзя вынести в спешке, без тщательного медицинского обследования. И все же такое объяснение вполне допустимо.

— Мог ли хлороформ быть причиной смерти? — вмешался Вимси. — Может, доза оказалась слишком велика, или просто у жертвы было слабое сердце?

— Драгоценнейший, — запыхтел доктор, чувствуя себя на сей раз глубоко оскорбленным, — взгляните на рану у нее на затылке, и задайте себе вопрос, нужно ли искать какую-то другую причину. Более того: если она умерла от хлороформа, зачем ей тогда разбили голову?

— Именно это я и хотел бы понять, — ответил Вимси.

— Полагаю, — продолжал доктор, — вы не хотите подвергнуть сомнению мои познания в области медицины?

— Разумеется, нет, — согласился Вимси, — но, как вы сами сказали, не следует выносить заключение в спешке, без тщательного медицинского обследования.

— Тем более, что здесь для этого совсем не место, — поспешно вставил Паркер. — По-моему, мы уже сделали все, что можно было сделать на месте преступления. Доктор, вы не могли бы сопроводить тело в морг? Мистер Эндрюс, я буду вам крайне признателен, если вы сейчас пойдете со мной в лес и сделаете там еще несколько фотографий. Нужно заснять следы на земле и прочие мелочи. Боюсь, освещение там довольно скверное, но мы должны сделать все, что можем.

Сказав это, инспектор взял Вимси под руку.

— Доктор — идиот, не спорю, — согласился Паркер, — но мы можем привлечь второго специалиста. А пока лучше сделать вид, что мы принимаем это поверхностное объяснение.

— У вас какая-то проблема? — с любопытством спросил сэр Чарльз.

— Да нет, ничего особенного, — отозвался Паркер. — Внешне все говорит в пользу того, что на девушек напали двое негодяев и похитили мисс Виттейкер с целью выкупа, перед этим зверски убив мисс Финдлейтер, которая оказала им сопротивление. Вероятно, это и есть верное объяснение. Все мелкие противоречия, несомненно, со временем разрешатся сами собой. Все прояснится, когда у нас будет заключение медицинской экспертизы.

Они вернулись в лес, чтобы сделать несколько снимков и произвести тщательные замеры оставшихся на земле следов. Начальник полиции с величайшим интересом наблюдал за этой бурной деятельностью, заглядывая через плечо Паркеру, когда тот делал заметки в своей записной книжке.

— Послушайте, — вдруг сказал сэр Чарльз, — вам не кажется странным…

— Кто-то едет, — перебил его Паркер.

Тарахтенье мотоцикла, который мчался по ухабам и кочкам на второй скорости, оказалось признаком приближения молодого человека, вооруженного фотокамерой.

— О, Боже! — простонал Паркер. — Чертовы журналисты уже здесь.

Он встретил репортера вполне учтиво, показал ему следы колес и отпечатки ног, а затем провел его к месту, где было обнаружено тело, попутно развивая перед молодым человеком теорию о похищении с целью выкупа.

— Инспектор, вы могли бы приблизительно описать внешность преступников?

— Пожалуйста, — сказал Паркер. — Одного из них можно в известном смысле назвать денди. Он носит ужасную лиловую кепку и ботинки с узкими носами. Если та пометка на обложке журнала действительно что-то значит, то можно предположить, что один из преступников относится к цветной расе. Что касается второго, мы можем с уверенностью сказать только то, что он носит ботинки десятого размера с резиновыми набойками.

— Я как раз собирался сказать, — начал Пиллингтон, — a propos de bottes, крайне странно, что…

— А вот здесь мы нашли тело мисс Финдлейтер, — безжалостно прервал его Паркер.

Инспектор описал репортеру повреждения и положение тела. Благодарный журналист защелкал фотокамерой. Он сделал несколько снимков, включая групповой портрет Вимси, Паркера и начальника полиции на фоне кустов вереска, причем сэр Чарльз на фото величественно указывал тростью на то место, где нашли убитую.

— А теперь, сынок, когда ты наконец получил то, что хотел, — добродушно произнес Паркер, — уматывай отсюда и передай мои слова остальным ребятам. Мы рассказали все, что могли, и теперь у нас есть дела поважнее, чем раздавать интервью.

О подобном репортер даже мечтать не мог: ведь это автоматически делало информацию эксклюзивной, недоступной для других изданий. Можно поклясться, что ни одна викторианская матрона не ценила преимущества эксклюзивности и привилегированности так, как умеют ценить их современные журналисты.

— Ну, сэр Чарльз, — сказал Паркер, когда репортер наконец укатил на своем мотоцикле, тарахтя по пням и кочкам, — что вы хотели сказать мне насчет следов?

Но сэр Чарльз чувствовал себя глубоко оскорбленным. Этот полицейский из Скотланд-ярда унизил его и уронил его авторитет.

— Ничего, — ответил сэр Чарльз. — Я уверен, что мои умозаключения показались бы вам слишком примитивными.

И на обратном пути он всю дорогу хранил величественное молчание.

Дело Виттейкер началось с сущего пустяка, с реплики, случайно услышанной за столиком ресторана в Сохо; закончилось все это оглушительной газетной сенсацией, которая потрясла Англию от края до края и отодвинула на второй план даже уимблдонский турнир. В тот же день в вечернем выпуске «Ивнинг Ньюс» появилось эксклюзивное сообщение об убийстве и похищении, содержащее лишь голые факты. На следующий день новость перекочевала на страницы воскресных газет, которые опубликовали репортаж с фотографиями и многочисленными подробностями — как реальными, так и вымышленными. Известие о двух английских девушках, одна из которых была зверски убита, а другая увезена в неизвестном направлении каким-то бесчеловечным злодеем, к тому же чернокожим, вызвало у аудитории самое сильное чувство ужаса и негодования, на какое только способен английский темперамент. Репортеры слетались в Крауз-бич, словно саранча. Можно было подумать, что на холмах рядом с Шелли-хед раскинулась ярмарка, столько там появилось машин, мотоциклов и пешеходов. Все эти люди мечтали лишь о том, чтобы провести уик-энд в месте, окруженном таинственным ореолом смерти и кровопролития. Паркер, который вместе с Вимси остановился в отеле «Зеленый лев», занимался только тем, что отвечал на телефонные звонки и просматривал письма и телеграммы, поступавшие отовсюду. В конце коридора стоял на посту крепкий полицейский, в задачу которого входило оградить инспектора от незваных гостей.

Вимси нервно бегал по комнате, взволнованно куря сигарету за сигаретой.

— На этот раз они у нас в руках, — воскликнул он. — Слава Богу, на этот раз они перехитрили сами себя

— Да, это так. Но прояви немного терпения, старик. Теперь мы их не упустим, но сначала мы должны собрать воедино все факты.

— Ты уверен, что миссис Форрест под надежным присмотром?

— О, да. Она вернулась в свою квартиру в понедельник вечером. По крайней мере, так сказал тот парень, что работает в гараже. Наши люди ни на минуту не прекращают слежки. Они немедленно дадут нам знать, как только кто-нибудь наведается в квартиру миссис Форрест.

— В понедельник вечером!

— Да, но само по себе это еще ни о чем не говорит. Большинство лондонцев возвращается домой с уик-энда именно в понедельник вечером. Кроме того, мне бы не хотелось ее спугнуть, пока мы не знаем, кто она на самом деле: руководительница или сообщница. Смотри, Питер, вот сообщение от другого из наших людей. Он навел справки о состоянии финансов мисс Виттейкер и миссис Форрест. С декабря прошлого года мисс Виттейкер выписывала на себя чеки на крупные суммы, которые почти абсолютно, цифра в цифру, совпадают с теми, которые переводила на свой счет миссис Форрест. Она обладает большой властью над мисс Виттейкер, и началось это после смерти мисс Доусон. Миссис Форрест увязла во всем этом по уши, Питер.

— Я это знал. Миссис Форрест обделывала дела за Виттейкершу, которая в это время сидела в Кенте, чтобы обеспечить себе алиби. Умоляю, Чарльз, только не сделай какой-нибудь ошибки. Пока хоть одна них на свободе, никто не может быть спокоен за вою жизнь.

— Если женщина лишена совести и неразборчива в средствах, — нравоучительно произнес Паркер, — из нее выйдет самый безжалостный преступник на свете. Тут она в двадцать раз хуже мужчины, потому что у женщин намного больше целеустремленности.

— Это потому, что женщины лишены сентиментальности, — заметил Вимси. — А мы, остолопы, все носимся с мыслью о том, какие они романтичные и эмоциональные. Все это чушь, сын мой. Черт бы побрал этот телефон!

Паркер схватил трубку.

— Да-да, слушаю. Господи, ну кто бы мог подумать. Хорошо. Да. Да, конечно, вы должны были его арестовать. Я лично думаю, что все это чепуха, но его, конечно, нужно задержать и допросить. И постарайтесь, чтобы все газеты об этом узнали. Скажите, что, по вашему мнению, он — тот самый. Что? Постарайтесь им втолковать, что это официальная точка зрения. И вот еще что — погодите минутку! — мне нужны фотографии чека и отпечатки пальцев, которые были на нем. Немедленно отправьте их с нарочным. Чек, я полагаю, настоящий? Сотрудники банка это подтверждают? Отлично! А он что говорит?.. Ох! а конверт? Уничтожил? Чертов придурок! Да. Да. До свидания.

Слегка взволнованный, он обернулся к Вимси.

— Аллилуйя Доусон вчера утром пришел в «Банк Ллойда» в Степни и попытался получить деньги по чеку на 10000 фунтов, который Мэри Виттейкер выписала в Лихэмптоне на предъявителя. Чек был помечен 24 февраля. Поскольку сумма это крупная, а в газетах в пятницу вечером уже опубликовали историю об исчезновении обеих девушек, беднягу попросили зайти попозже. Тем временем сотрудники банка позвонили в Лихэмптон. После того, как вчера вечером напечатали сообщение об убийстве, менеджер лихэмптонского отделения банка сопоставил эти факты и позвонил в Скотланд-ярд. В результате из Лондона приехали полицейские и задержали Аллилуйю, чтобы задать ему несколько вопросов. По его версии, он получил чек по почте в понедельник утром, в обычном конверте, без всяких объяснений. Старый простофиля, естественно, выкинул конверт, так что мы не можем проверить правильность его рассказа или посмотреть на штемпель почтовой марки. Наши люди подумали, что вся эта история довольно сомнительна, но Аллилуйя все равно был задержан до полного выяснения обстоятельств — иначе говоря, арестован по подозрению в убийстве и участии в преступном заговоре!

— Бедный старый Аллилуйя! Чертовщина какая-то! Чарльз, это же безвредное, простодушное существо, которое неспособно обидеть даже муху!

— Я знаю. Но раз уж он влип в это дело, ему придется пройти через все до конца. Нам это даже на руку. Что за трезвон! Опять кого-то черт несет. Войдите!

— К вам доктор Фолкнер, сэр, — сообщил констебль, сунув голову в дверь.

— Отлично! Заходите, доктор. Вы провели осмотр тела?

— Да, инспектор. Это было очень интересно. Хочу вам сразу сказать, что вы были совершенно правы.

— Я рад это слышать. Присаживайтесь и рассказывайте.

— Я постараюсь быть как можно более кратким, — произнес доктор, типичный лондонец, командированный сюда из Скотланд-ярда. Доктору Фолкнеру было не привыкать работать с полицией. Этот тощий, седовласый человек, сильно смахивавший на барсука, очень деловитый, являл собой полную противоположность «мистеру Ай-яй-яй», который так надоел Паркеру вчера вечером.

— Ну, во-первых, рана на голове, конечно же, не имеет никакого отношения к подлинной причине смерти. Вы сами видели: кровотечения почти не было. Удар нанесли через некоторое время после того, как наступила смерть, несомненно, чтобы имитировать нападение бандитов. То же самое можно сказать о порезах и царапинах на руках: все это — просто уловка для отвода глаз.

— Совершенно верно. Ваш коллега…

— Мой «коллега», как вы его называете, идиот, — фыркнул доктор. — Если он всегда так ставит диагнозы, в Крауз-бич, вероятно, очень высокая смертность. Но это я так, между прочим. Вы хотите знать причину смерти?

— Хлороформ?

— Возможно. Я вскрыл тело, но не нашел никаких характерных признаков отравления или чего-то подобного. Я вырезал соответствующие органы и отправил их сэру Джеймсу Лаббоку, чтобы он провел анализы по вашему усмотрению. Но, честно говоря, я не думаю, что это принесет особые результаты. Вскрыв грудную клетку, я не ощутил запаха хлороформа. Или с момента смерти прошло столько времени, что хлороформ успел выветриться (это вполне возможно, учитывая скорость испарения данного вещества), или доза была слишком мала. Я также не обнаружил у погибшей ни малейших признаков болезни сердца. Чтобы здоровая молодая девушка могла умереть от отравления хлороформом, она должна была вдыхать его довольно долго.

— Вы уверены в том, что ей вообще давали хлороформ?

— Думаю, да. Подтверждением тому являются ожоги на лице.

— Заодно это объясняет и платок, который мы нашли в машине, — заметил Вимси.

— Но все-таки, — допытывался Паркер, — чтобы насильно заставить крепкую молодую женщину дышать хлороформом, нужны немалая сила и решительность. Ведь девушка должна была энергично сопротивляться.

— Должна была, — мрачно произнес доктор, — но не сопротивлялась. В этом-то и заключается странность. Как я уже сказал, все повреждения были нанесены после наступления смерти.

— А может, ее застали врасплох во время сна? — предположил Вимси. — Ведь тогда, надо думать, все это можно было проделать очень легко?

— О, да, запросто. Сделав несколько глубоких вдохов, она впала бы в полубессознательное состояние. Дальше с ней было бы значительно проще управляться. Можно допустить, что девушка заснула на солнцепеке, а ее спутница в это время отправилась на прогулку и пала жертвой похитителей. Затем бандиты вернулись и избавились от мисс Финдлейтер.

— Это кажется мне излишним, — сказал Паркер. — Зачем им вообще было возвращаться?

— Вы полагаете, что обе девушки одновременно заснули, а потом явились бандиты и синхронно усыпили их хлороформом? Это выглядит малоправдоподобно.

— Я вовсе не это имел в виду. А теперь выслушайте меня, доктор, и сохраните мой рассказ в секрете.

И Паркер в общих чертах ознакомил доктора с историей подозрений, которые они с Вимси питали относительно Мэри Виттейкер. Доктор слушал детектива с ужасом и изумлением.

— Мы предполагаем, что случилось следующее, — сказал Паркер. — Вероятно, мисс Виттейкер по какой-то причине решила избавиться от бедной девушки, которая была к ней так привязана. По инициативе Мэри Виттейкер они вдвоем поехали на пикник, причем никто не знал, куда именно они направляются. Согласно нашей гипотезе, преступница убила мисс Финдлейтер, когда та задремала на солнцепеке. Для этого Мэри Виттейкер воспользовалась либо хлороформом, либо тем методом, к которому она прибегала в предыдущих случаях, в чем бы конкретно он ни заключался. Последнее, на мой взгляд, более вероятно. После этого она разбила убитой голову и оставила на теле другие повреждения, чтобы создать впечатление, что девушка перед смертью отчаянно защищалась. Потом мисс Виттейкер забросила в кусты кепку, которую она заранее купила и выпачкала бриллиантином. Разумеется, я выяснил происхождение кепки. Мисс Виттейкер — высокая, сильная женщина. Я думаю, она была вполне в состоянии нанести по неподвижному телу тот самый пресловутый удар.

— Но что вы скажете насчет следов в лесу?

— Я как раз к этому подхожу. Тут не обошлось без странностей. Во-первых, если это действительно дело рук какой-то таинственной шайки, то непонятно, зачем они отклонились от своего маршрута и приехали к этой грязной луже. Уж не затем ли, чтобы украсить ее берега отпечатками своих ботинок? Это был единственный болотистый участок на двадцать миль вокруг. Практически в любом другом месте бандиты могли сделать свое дело и уехать, не оставив никаких видимых следов.

— Верно подмечено, — согласился доктор. — К этому я могу добавить: обладатель кепки должен был заметить, что она упала у него с головы. Отчего он не вернулся и не подобрал ее?

— Вот именно. Теперь следующее. Судя по следам на берегу, обе пары ботинок были совершенно новыми и неизношенными. Подошвы и каблуки совершенно ровные и гладкие. Резиновые подметки на ботинках большего размера явно свидетельствуют о том, что эту пару только что купили в магазине. Через пару минут нам принесут фотографии следов, и вы в этом сами убедитесь. Конечно, теоретически можно допустить, что оба бандита разгуливали в новехонькой обуви, но в целом в это трудно поверить.

— Пожалуй, да, — согласился доктор.

— Теперь мы подходим к моменту, который представляется мне наиболее подозрительным. У одного из предполагаемых преступников ноги значительно крупнее, чем у другого. Казалось бы, и рост у него в силу этого должен быть выше, вес больше, а шаг длиннее. Но что же мы обнаружили, измерив расстояние между следами? У всех троих, крупного мужчины, низкорослого мужчины и у женщины, длина шага оказалась совершенно одинаковой. Но это еще не все. Глубина следов тоже полностью совпадает. Следовательно, все трое были одного веса. Если остальные противоречия еще можно как-то отнести на счет случайного стечения обстоятельств, то это последнее уже выходит за рамки теории вероятности.

Некоторое время доктор Фолкнер обдумывал его слова.

— Вы убедили меня в своей правоте, — сказал он наконец. — На мой взгляд, это неопровержимое доказательство.

— Это поразило даже сэра Чарльза Пиллингтона, который вообще-то не блещет сообразительностью, — усмехнулся Паркер. — Мне стоило величайших усилий воспрепятствовать сэру Чарльзу и не дать ему рассказать об этом удивительном совпадении пареньку из «Ивнинг Ньюс».

— Так значит, вы считаете, что мисс Виттейкер заранее запаслась ботинками и сама оставила эти следы?

— Да. Возвращалась она каждый раз через заросли папоротника. Очень умно. Накладывая следы один на другой, мисс Виттейкер ни разу не ошиблась. Чисто сработано: каждый след перекрывается другим, а тот, в свою очередь, третьим. В результате создается впечатление, что там одновременно находилось три человека. Тут налицо хорошее знание работ мистера Остина Фримэна.

— А что потом?

— Полагаю, что миссис Форрест — давняя сообщница преступницы — подогнала туда свой автомобиль (это и была та большая машина) и стала ждать мисс Виттейкер. А может, миссис Форрест взяла на себя следы, а мисс Виттейкер создавала видимость того, что на них с Верой Финдлейтер напали бандиты. Так или иначе, миссис Форрест приехала уже после того, как мисс Виттейкер и мисс Финдлейтер вышли из «остина» и расположились в ложбине под холмом. Когда Мэри Виттейкер сделала свою часть работы, преступницы положили в «остин» платок и журнал «Черная маска» и уехали на автомобиле миссис Форрест. Само собой, я выяснил маршрут автомобиля. Это темно-синий четырехместный «рено» номер Х04247, на колесах покрышки фирмы «Мишлен». Нам известно, что именно этот автомобиль миссис Форрест поставила к себе в гараж в понедельник вечером, вернувшись обратно в Лондон.

— Но где в таком случае находится мисс Виттейкер?

— Она где-то прячется. Но все равно ей от нас не уйти. Она не сможет снять деньги со своего счета — служащие банка предупреждены. Если это попытается сделать за нее миссис Форрест, мы проследим, куда она пойдет. Так что в самом худшем случае мы просто возьмем мисс Виттейкер измором. Но у нас есть и другая ниточка. Мисс Виттейкер сделала откровенную попытку бросить подозрение на одного своего несчастного родственника — темнокожего пастора-нонконформиста с удивительным именем Аллилуйя Доусон. У него есть к ней определенные претензии финансового плана. Правда, эти претензии не носят юридического характера, но всякий гуманный и порядочный человек счел бы своим долгом отнестись к ним с уважением. Но мисс Виттейкер этого не сделала; таким образом, с точки зрения окружающих, у Аллилуйи были все причины затаить против нее злобу. Вчера утром он попытался получить 10000 фунтов наличными по чеку на предъявителя за подписью Мэри Виттейкер. В полиции Аллилуйя изложил малоубедительную версию о том, что он получил чек утренней почтой, в простом конверте, без всяких объяснений. Его пришлось задержать как одного из предполагаемых похитителей.

— Очень топорно сработано! Ведь у него почти наверняка найдется алиби.

— Думаю, нам хотят навязать версию о том, что Аллилуйя нанял нескольких бандитов, которые сделали за него все, что нужно. Он состоит при миссии в Степни. Это город, где и была куплена серо-лиловая кепка. Не сомневаюсь, что там по соседству водится немало крутых ребят. Разумеется, мы проведем тщательный сбор информации и опубликуем все подробности в прессе.

— А потом?

— Потом, полагаю, на сцену вновь выступит мисс Виттейкер. Она объявится где-нибудь в крайне взволнованном состоянии, с ужасным рассказом о нападении бандитов и похищении с целью выкупа. Если у кузена Аллилуйи не найдется удовлетворительного алиби, то мы узнаем, что он тоже был на месте преступления и руководил убийцами. Если же он сумеет доказать, что его там не было, то мисс Виттейкер вспомнит, как бандиты произносили его имя. А может, он и сам появлялся в их мрачном логове. Разумеется, бедная девочка едва ли будет в силах вспомнить, когда именно он туда приходил, и где находилось это самое логово.

— Какой дьявольский замысел!

— О да, Мисс Виттейкер — очаровательная молодая дама. Я даже не знаю, перед чем она могла бы остановиться. Судя по всему, милейшая миссис Форрест с ней одного поля ягода. Разумеется, доктор, мы просим вас сохранить все это в тайне. В деле поимки мисс Виттейкер все зависит от того, поверит ли она, что мы заглотили ее наживку.

— Я отнюдь не болтлив, — заверил его доктор. — Вы говорили о «банде преступников», но, как я понял, это банда и есть. А мисс Финдлейтер умерла от полученного удара по голове. Надеюсь, что мой коллега и начальник полиции проявят не меньшую сдержанность. После того, что вы сказали вчера вечером, я их на всякий случай предостерег.

— Все это замечательно, — сказал Вимси, — но какими неопровержимыми уликами мы располагаем против этой женщины? Умно построенная защита не оставит от нашей версии камня на камне. Мы можем безусловно доказать только то, что она проникла в дом на Хэмпстедской пустоши и украла там ведро угля. Ведь смерти всех ее жертв врачи признали естественными. Что касается мисс Финдлейтер, то даже если мы докажем, что ее усыпили хлороформом, это все равно ничего не решит. Хлороформ не так трудно достать, это ведь не мышьяк и не цианид. И даже если на гаечном ключе есть отпечатки пальцев мисс Виттейкер…

— Их там нет, — мрачно произнес Паркер. — Эта девица знает, что делает.

— Но зачем ей понадобилось убивать Веру Финдлейтер? — неожиданно спросил доктор. — По вашим словам выходит, что мисс Виттейкер должна была, напротив, чрезвычайно дорожить этой девушкой. Ведь она являлась единственным свидетелем, который мог подтвердить алиби Мэри Виттейкер в отношении других преступлений, если это вообще были преступления.

— Возможно, ей стало слишком много известно об отношениях мисс Виттейкер с миссис Форрест. У меня сложилось впечатление, что Вера Финдлейтер сослужила мисс Виттейкер какую-то службу, после чего сделалась опасна для преступницы. Мы надеемся, что нам удастся застукать миссис Форрест и мисс Виттейкер, когда они в очередной раз выйдут друг с другом на связь. Как только это произойдет…

— Гм! — хмыкнул доктор Фолкнер и подошел к окну. — Мне не хотелось бы беспокоить вас понапрасну, но я вижу, что сэр Чарльз Пиллингтон в данный момент беседует со специальным корреспондентом «Телеграфа». Сегодня в утреннем выпуске «Мелл» была опубликована статья о преступлении в окрестностях Крауз-бич, которая заняла всю первую страницу, и патриотическая передовица против въезда цветных иммигрантов. Наверное, с моей стороны излишне напоминать вам о том, что «Телеграф» теперь не побоится подкупить даже архангела Гавриила, лишь бы только переплюнуть «Мелл».

— Дьявол! — воскликнул Паркер, бросаясь к окну.

— Слишком поздно, — посетовал доктор. — Журналист из «Телеграфа» уже скрылся в здании почты. Правда, вы можете им позвонить и попытаться остановить это сообщение.

Паркер так и сделал. Редактор «Телеграфа» вежливо заверил его, что этот материал к нему не поступал, и что если он его получит, то непременно последует указаниям инспектора Паркера.

Редактор «Телеграфа» говорил чистую правду. Информацию получил редактор газеты «Ивнинг Бэннер», которая была дочерним изданием «Телеграфа». Что поделать — в трудные времена кризиса левая рука предпочитала не знать, что делает правая. Кроме того, это ведь было эксклюзивное интервью!

Глава XXII

ВОПРОС СОВЕСТИ

О да, я знаю, ты религиозен, Имеешь то, что называют «совесть», и двадцать хитрых трюков и уловок, чтоб изощренно обходить все то, чего она потребует.

«Тит Андроник»

Это было в четверг, 23 июня, в канун праздника святого Иоанна. Буднично-зеленые покровы, в которые облекается храм на время ежедневных служб после мистических восторгов Пятидесятницы, теперь убрали. Алтарь опять сиял белизной. В часовне девы Марии при церкви Св. Онезимуса как раз закончилась вечерня. В воздухе еще стоял слабый аромат ладана; под потолком клубилось облачко благовоний. Низенький псаломщик, вооруженный очень длинным приспособлением для гашения свечей, ходил по церкви. Гаснущие свечи издавали специфический запах горячего воска, немного неприятный, но зато проникнутый святостью церковного обихода. Несколько пожилых дам, присутствовавших на богослужении, нехотя поднялись с мест, прервав свои молитвы, и одна за другой удалились, по очереди преклонив колени перед алтарем. Мисс Климпсон собрала в кучку свои маленькие молитвенники и, не глядя, нашарила рукой перчатки. К несчастью, при этом она уронила ежедневник, который завалился за длинную скамеечку для коленопреклонений. Из ежедневника в темный угол за исповедальней дождем посыпались пасхальные открытки, закладки, картинки на сюжеты из Святого Писания, засохшие веточки вербы и бумажки с текстом «Ave Maria».

Мисс Климпсон, возмущенно вскрикнув, нырнула за своими бумажками и немедленно раскаялась в том, что позволила себе в святом месте столь неподобающий взрыв раздражения. «Терпение, — пробормотала она, извлекая из-под скамейки последний листок, подобно потерянной драхме, — я должна научиться терпению и самообладанию». Кое-как засунув бумаги обратно в ежедневник, мисс Климпсон схватила перчатки и сумочку, поклонилась алтарю, уронила сумочку, снова подхватила ее, на этот раз с румянцем мученицы, поспешила по проходу к южной двери, где с ключом в руке стоял ризничий, ожидая, когда он сможет выпустить посетительницу. Выходя, она бросила взгляд на главный алтарь, где в полумраке белели длинные свечи, словно бледные призраки. Внезапно ей пришло в голову, что это выглядит мрачно и жутко.

— Доброй ночи, мистер Станнифорт, — быстро бросила она на ходу.

— Доброй ночи, мисс Климпсон, доброй ночи.

Мисс Климпсон была рада покинуть мрачный придел церкви и выйти в зеленое сияние июньского вечера. В церкви она почувствовала какую-то угрозу, опасность. Была ли то мысль о суровом Крестителе с его призывом к покаянию? Молитва о даре говорить правду и смело противодействовать злу? Мисс Климпсон решила, что ей лучше поспешить домой и почитать Евангелие и Послания, которые в сравнении с праздником этого строгого и непреклонного святого казались удивительно мягкими и утешительными. «А заодно приведу в порядок эти бумажки», — подумала она.

У миссис Бадж в передних комнатах на втором этаже было душно. Мисс Климпсон распахнула окно и уселась перед ним, чтобы навести порядок в своих маленьких реликвиях. Открытка с репродукцией «Тайной Вечери» относилась теперь к молитве о сосредоточении, «Благовещение» Фра Анджелико выскользнуло из разворота с числом 25 марта и угодило в воскресенье после троицына дня, изображение «Сердца Иисусова» с текстом по-французски попало в раздел о теле Христовом… «О Господи!» — воскликнула мисс Климпсон. — «Наверное, я случайно подобрала это в церкви».

Ну, конечно: этот маленький листок был явно исписан чужим почерком. Наверное, кто-то его обронил. Было вполне естественно посмотреть — а вдруг это что-то важное?

Мисс Климпсон относилась к людям, которые говорят про себя: «Я не из тех, кто читает чужие почтовые открытки». Это несомненный признак для всех, кто как раз-таки относится к данной породе людей. При этом они не лгут; иллюзия является для них реальностью. Дело просто в том, что Провидение снабдило их предупреждающей погремушкой, подобно той, что имеет гремучая змея. Кроме того, если вы столь беспечны, что оставляете свою корреспонденцию на виду у таких людей, то это ваша вина.

Мисс Климпсон внимательно рассматривала бумажку.

В руководствах по самоанализу, которые предназначены для католически ориентированных христиан, часто включается маленький неблагоразумный пункт, свидетельствующий о том, что его составители невинны и не от мира сего. Верующим рекомендуется во время подготовки к исповеди составить маленький список своих прегрешений, чтобы один-два пустячных грешка не ускользнули у вас из памяти. Правда, вас предостерегают, что не следует записывать там имена других людей, показывать свой список друзьям или бросать его где попало. Но могут произойти разные непредвиденные случаи. Может быть, способ записывать грехи противоречит мнению церкви, которая предписывает вам быстро, на одном дыхании, прошептать о них на ухо священнику и велит последнему забыть о них в момент, когда он их отпустил, как будто он никогда о них и не слышал.

Как бы то ни было, кто-то недавно — может быть, в эту субботу — разрешился от грехов, перечисленных на этой бумажке, и этот документ незамеченным скользнул между стенкой исповедальни и подушечкой для коленопреклонений, и уборщик его тоже не заметил. И вот она здесь — история, которую не следовало рассказывать никому, кроме Бога. Лежит на круглом обеденном столе миссис Бадж перед глазами другого творения Божья.

Надо отдать справедливость мисс Климпсон: она, скорее всего, тут же разорвала бы листок, не прочитав, если бы ее взгляд не скользнул по одной фразе: «Ложь, на которую я пошла ради М.В.».

В эту же секунду мисс Климпсон поняла, что это почерк Веры Финдлейтер. «Эта догадка вспыхнула у меня в мозгу, как молния», — объясняла она впоследствии. Догадка о том, что означали эти слова.

Целых полчаса мисс Климпсон сидела в одиночестве, борясь со своей совестью. Ее природное любопытство говорило: «Читай», а религиозное воспитание убеждало: «Ты не должна это читать». Чувство долга перед Вимси, у которого она была на службе, приказывало: «Выясни все», а ее собственное чувство благопристойности требовало: «Не делай этого». Страшный, суровый голос скрипуче нашептывал ей: «Речь идет об убийстве. Ты хочешь стать сообщницей убийцы?» Мисс Климпсон, как Ланселот Гоббо, разрывалась между дьяволом и совестью. Но как можно было в данном случае отличить совесть от дьявола?

«Всегда говорить правду и смело сопротивляться злу».

Убийство.

Теперь предоставляется реальная возможность узнать об этом деле.

Однако насколько реальна такая возможность? Может быть, она вложила в эту фразу больше, чем она означала.

Но в таком случае, не является ли для нее почти что прямым долгом читать дальше и освободить свой ум от этого ужасного подозрения?

Мисс Климпсон хотела бы пойти к мистеру Тредгоулду и попросить у него совета. Скорее всего, он велел бы ей незамедлительно сжечь бумажку и изгнать из души подозрение молитвами и постом.

Мисс Климпсон встала и принялась искать спички. Лучше побыстрее избавиться от этой вещи.

Но что она, собственно, собирается сейчас сделать? Уничтожить ключ к разгадке убийства?

Что бы она там себе ни думала, это слово само отпечаталось в ее мозгу заглавными буквами, жирно подчеркнутое. УБИЙСТВО — прямо как на полицейской афише.

Потом ей пришла в голову новая мысль. Ведь Паркер полицейский! Наверное, он также не испытывает особого трепета перед священным таинством исповеди. С виду он похож на протестанта. А может быть, он вообще не принадлежит ни к какой религии. В любом случае служебный долг для инспектора наверняка превыше всего. Может, лучше послать ему эту бумажку, не читая, просто с кратким объяснением того, как она попала к мисс Климпсон? Тогда вся ответственность ляжет на него.

Однако, после зрелого размышления, мисс Климпсон в силу своей природной честности отвергла этот иезуитский план. Предав гласности эти записи подобным образом, она нарушила бы тайну исповеди не меньше, чем если бы сама прочла бумажку. Ветхий Адам в душе мисс Климпсон тоже поднял голову: уж если все равно кто-то должен был ознакомиться с этими признаниями, то почему бы ей и не удовлетворить свое умеренное любопытство? Кроме того, не исключено, что она вообще ошиблась. Наконец, «ложь» могла не иметь никакого отношения к алиби Мэри Виттейкер. Тогда получилось бы, что леди-сыщица безответственно и без всякого результата выведала чужой секрет. Если она решила это доказать, то прежде всего сама обязана прочитать записи — отдавая должное всем заинтересованным сторонам.

Может быть, если она взглянет еще на одно-два слова, то убедится, что это никоим образом не связано с УБИЙСТВОМ, И тогда она сможет уничтожить бумажку и забыть о ней. Мисс Климпсон знала, что если она разорвет ее, не читая, то уже никогда не сможет о ней забыть — до самой смерти. Она вечно будет носить в душе это мрачное подозрение. Она будет думать о Мэри как о возможной убийце. Глядя в холодные голубые глаза мисс Виттейкер, она будет невольно задумываться о том, какое выражение они принимали, когда душа, скрытая за ними, замышляла УБИЙСТВО. Конечно, это подозрение еще раньше поселилось в душе мисс Климпсон. Его посеял в ней Вимси. Но только теперь оно стало ее собственным подозрением. Оно «кристаллизовалось», стало для нее реальностью.

«Что же мне делать?»

Мисс Климпсон бросила на бумажку еще один быстрый, стыдливый взгляд. На этот раз она увидела слово «Лондон».

Она легонько ахнула, словно встав под ледяной душ.

«Ну ладно, — сказала себе мисс Климпсон, — если это действительно грех, то я его совершу, и да простит меня Бог».

Ее щеки покрылись густым румянцем, как будто она раздевала кого-то донага. Тем не менее, она сосредоточилась на записке.

Записи были короткими и неясными. Едва ли Паркер сумел бы много отсюда извлечь. Но для мисс Климпсон, натренированной в стенографии набожности, эта история была так ясна, будто ее напечатали жирным шрифтом.

«Ревность». Это слово автор записки написал заглавными буквами и подчеркнул. Далее шло упоминание о ссоре, злых обвинениях, гневных словах и о том, что в душе кающегося кто-то занял место между ним и Богом. «Кумир» — и рядом длинный росчерк.

По этому окаменевшему костяку мисс Климпсон не составило труда реконструировать одну из тех исполненных ненависти и страсти «сцен», с которыми она была слишком хорошо знакома по жизни. «Я все для тебя делаю, а ты нисколько обо мне не заботишься. Ты обращаешься со мной безжалостно, я тебе просто надоела, вот в чем дело!» А в ответ: «Не будь смешной. Нет, я больше не в силах это выносить. Ну прекрати же, Вера! Ненавижу, когда люди распускают слюни». Унизительные, разрушающие, изматывающие, гадкие сцены. Сцены из школы для девочек, из пансиона, из квартиры в Блумсбери. Отвратительный эгоизм, уставший от своей жертвы. Глупенькая schwarmerei, которая засасывает всякое подобающее самоуважение. Бесплодные перебранки, которые кончаются стыдом и ненавистью.

«Ужасная женщина, кровосос», — злобно подумала мисс Климпсон. — «Это ужасно. Она использует бедную девушку».

Но кающийся теперь был озадачен новой, более трудной проблемой. Ложь была сказана — это было неправильно, даже для того, чтобы помочь подруге. Но были сделаны и такие признания, которые были направлены на то, чтобы завуалировать эту ложь. В этом следовало исповедоваться и привести это в порядок. Но, спрашивала себя девушка, пришла ли она к этому выводу из ненависти ко лжи или от злости на подругу? Трудно исследовать свое сердце. И не следовало ли ей, не удовлетворенной тем, что она призналась в этом священнику, также открыть правду миру?

Мисс Климпсон не сомневалась в том, какой совет даст ей священник. «Вам не нужно отступать со своего пути и предавать свою подругу. Храните молчание, если можете, но если вы говорите, вы должны говорить правду. Вы должны сказать своей подруге, чтобы она не ждала, что вы снова будете лгать. Он вправе попросить вас сохранить тайну, но не больше».

Пока все хорошо. Но тут возникает следующая проблема.

«Должна ли я потворствовать тому, что она плохо поступает?» — и снова разъясняющая запись, похожая на реплику в сторону: «Мужчина на Саут-Одли-стрит».

Это было несколько таинственно… Нет! — напротив, это объясняло все загадки, всю ревность, все ссоры и так далее.

В течение недель апреля и мая, когда считали, что Мэри Виттейкер все время находится в Кенте с Верой Финдлейтер, она ездила в Лондон. А Вера обещала Мэри сказать, что они пробыли вместе все это время. А поездки в Лондон были связаны с мужчиной, живущим на Саут-Одли-стрит, и с этим было связано что-то греховное. Вероятно, тут имелась в виду любовная связь. Мисс Климпсон добродетельно поджала губы, но в действительности она была скорее удивлена, чем шокирована. Мэри Виттейкер! Мисс Климпсон ожидала от нее чего угодно, но только не этого. Но это так хорошо объясняло ссоры, ревность и чувство покинутости. Как Вере удалось узнать об этом? Может быть, Мэри Виттейкер сама призналась ей? Нет, следующая фраза под заголовком «Ревность» гласила: «ездила за М.В. в Лондон». Так она проследила за ней и сама все увидела! А потом, в какой-то момент, она выложила подруге все, что знала, упрекнула ее. Наверное, поездка в Лондон имела место до того, как мисс Климпсон беседовала с Верой Финдлейтер. Тогда девушка казалась еще такой уверенной в чувствах Мэри. Или, может быть, Вера, предпринимая намеренный самообман, просто старалась убедить саму себя в том, что эти дела с мужчиной ничего не значили? Вполне возможно. И, может быть, какое-то проявление жестокости со стороны Мэри заставили вскипеть и выйти на поверхность все жалкие подозрения, укоризненно, крикливо и неистово. Так они дошли до скандала и разрыва.

«Странно, что Вера никогда не приходила ко мне рассказать о своих огорчениях», — подумала мисс Климпсон. — «Может, ей просто было стыдно. Бедное дитя! Я ее не видела почти неделю. Думаю, надо ей позвонить и встретиться с ней. Тогда, может быть, она мне об этом расскажет. В этом случае», — воскликнула совесть мисс Климпсон, внезапно появляясь из-под ударов врага с яркой и лучезарной улыбкой, — «в этом случае я буду знать эту историю вполне законно и смогу совершенно достойным образом поведать о ней лорду Питеру».

На следующий день, в пятницу, она проснулась, испытывая неприятные угрызения совести. Записка, все еще засунутая в ее ежедневник, беспокоила ее. Мисс Климпсон с утра пораньше заглянула в дом Веры Финдлейтер, но услышала только, что девушка гостит у мисс Виттейкер. «Тогда они, наверное, помирились», — сказала себе мисс Климпсон. Ей не хотелось видеть Мэри Виттейкер, безразлично, заключалась ли ее тайна в убийстве или обычной безнравственности. Но мисс Климпсон чувствовала мучительное желание выяснить вопрос о ее алиби для лорда Питера.

На Веллингтон-авеню мисс Климпсон сообщили, что обе девушки уехали в понедельник и пока еще не вернулись. Мисс Климпсон попыталась успокоить служанку, но у нее и самой возникло дурное предчувствие. Она вдруг без всякой видимой причины почувствовала тревогу. Она заглянула в церковь и прочла свои молитвы, но мысли ее были далеки от того, что она говорила. Повинуясь импульсу, она перехватила мистера Тредгоулда, когда он входил и выходил из ризницы, и спросила, можно ли ей будет следующим вечером прийти и изложить ему один вопрос совести. Пока все было хорошо, и она почувствовала, что «хорошая прогулка» может помочь ей встряхнуться.

И мисс Климпсон отправилась в путь, разминувшись с лордом Питером на четверть часа. Она доехала поездом до Гилфорда, а оттуда пошла пешком, пообедала в придорожном кафе, вернулась в Гилфорд и оттуда отбыла домой. Дома она узнала, что «мистер Паркер и еще куча джентльменов спрашивали ее весь день, и что за ужас, мисс, оказалось, что мисс Виттейкер и мисс Финдлейтер исчезли, полиция начала розыски, и что за ужас эти автомобили, мисс, не правда ли. Остается только надеяться, что они не попали в аварию».

В порыве вдохновения в голове мисс Климпсон вдруг всплыли слова «Саут-Одли-стрит».

Конечно, мисс Климпсон не знала, что Вимси находился на Крауз-бич. Она надеялась найти его в Лондоне. Дело в том, что у нее внезапно возникло необъяснимое желание, которого она и самой себе не могла объяснить, наведаться на Саут-Одли-стрит. Она понятия не имела, что она будет там делать, когда окажется там, но знала, что ей обязательно нужно на Саут-Одли-стрит. Это было следствием прежнего внутреннего неприятия того, чтобы открыто использовать исповедальную записку. Ею подспудно владела надежда узнать историю Веры Финдлейтер из первых рук. Итак, мисс Климпсон села на первый поезд до Ватерлоо, оставив для Вимси или Паркера письмо, на случай, если они снова объявятся. Это письмо было столь таинственным и невразумительным, и там было столько вставок и подчеркиваний, что, может быть, этим джентльменам повезло, что оно никогда не попало к ним в руки.

На Пиккадилли ее встретил Бантер и сообщил, что его светлость находится на Крауз-бич вместе с мистером Паркером, а он, Бантер, как раз намеревается выехать, чтобы присоединиться к ним. Мисс Климпсон немедленно снабдила его запиской на имя своего работодателя, которая была еще несколько более запутанной и таинственной, чем ее письмо. Затем достойная дама отправилась на Саут-Одли-стрит. Уже прохаживаясь по ней, она поняла, насколько неопределенной была ее догадка, и до чего мало можно узнать, просто ходя по улице. Кроме того, ее вдруг осенило, что если мисс Виттейкер занимается на Саут-Одли-стрит какими-то секретными делами, то вид знакомой, ходящей дозором по тротуару, несомненно, должен ее насторожить. Сраженная этой мыслью, мисс Климпсон резко нырнула в лавку аптекаря, и купила там зубную щетку, чтобы скрыть свои передвижения и выиграть время. Можно скоротать много минут, сравнивая форму, размер и щетину зубных щеток, да и аптекари иногда попадаются милые и разговорчивые.

Оглядевшись в аптеке в поисках предмета для разговора, мисс Климпсон заметила жестянку с нюхательным табаком, на которой стояло собственное имя аптекаря.

— Я еще возьму упаковку вот этого, — сказала она. — Что за замечательная это вещь. Совершенно великолепная. Я годами ей пользовалась, и я действительно он нее в восторге. Я рекомендую это всем моим друзьям, особенно от сенной лихорадки. У меня есть одна приятельница, которая часто проходит мимо вашей аптеки, которая только вчера мне сказала, как она страдает от этого недуга. «Дорогая, — сказала я ей, — тебе нужно всего лишь купить жестянку этого потрясающего снадобья, и ты все лето будешь в полном порядке». Она была так благодарна, что я ей об этом сказала. Она к вам еще не заходила? — и мисс Климпсон очень точно описала аптекарю Мэри Виттейкер.

Кстати, следует заметить, что в борьбе между совестью и тем, что Уилки Коллинз называет «детективной лихорадкой», в душе мисс Климпсон совесть в данный момент терпела сокрушительное поражение. Совести пришлось закрыть глаза на количество умышленной неправды, которое еще некоторое время назад потрясло бы ее.

Но аптекарь никогда не видел приятельницы мисс Климпсон. Делать нечего: ей пришлось ретироваться и подумать, как быть дальше. Мисс Климпсон удалилась, но перед уходом она ловко уронила свои ключи в большую корзину с губками, которая стояла сбоку от нее. Мисс Климпсон чувствовала, что ей нужен будет предлог, чтобы еще раз наведаться на Саут-Одли-стрит.

Совесть глубоко вздохнула, и ангел-хранитель мисс Климпсон уронил слезу на корзину с губками.

Удалившись в ближайшее кафе, которое попалось на ее пути, мисс Климпсон заказала чашку кофе и начала обдумывать план прочесывания Саут-Одли-стрит. Ей нужен был для этого и предлог, и способ маскировки. В ее престарелой груди взыграл дух приключений, и первая дюжина ее идей была скорее страшно авантюрна, чем реально осуществима.

Наконец ей в голову пришла действительно блистательная мысль. Она относилась именно к тому типу и телосложению людей, которые ассоциируются со сбором пожертвований. Мисс Климпсон даже не пыталась скрыть это от самой себя. Церковь, к общине которой она принадлежала в Лондоне, вела миссионерскую работу в трущобах и крайне нуждалась в денежных средствах. У мисс Климпсон было некоторое количество коллекционных открыток, и она имела полное право получать пожертвования в их интересах. Что было более естественным, чем попытаться дом за домом обойти состоятельный квартал?

Таким образом, вопрос маскировки оказался менее трудным, чем это могло показаться на первый взгляд. Мисс Виттейкер знала ее хорошо одетой и состоятельной с виду дамой. Уродливые, тяжелые башмаки, целомудренно-безобразная шляпа и пара темных очков послужат достаточной маскировкой, чтобы она не смогла узнать мисс Климпсон на расстоянии. Узнает ли она ее вблизи, было неважно, потому что если мисс Климпсон удастся подобраться к Мэри Виттейкер вплотную, то ее задача выполнена и она нашла дом, который ей нужен.

Мисс Климпсон встала из-за стола, заплатила по счету и поспешила на улицу, чтобы купить очки, помня, что сегодня суббота. Выбрав пару очков, которые достаточно скрывали бы ее глаза, не выглядя при этом преувеличенно таинственно, мисс Климпсон отправилась в свои комнаты на площади святого Георга, чтобы подобрать подходящую одежду для этого приключения. Конечно, она понимала, что едва ли ей удастся приступить к делу до понедельника. С точки зрения сбора пожертвований, вторая половина дня в субботу и воскресенье совершенно безнадежны.

Подбор одежды и аксессуаров занял у мисс Климпсон почти весь остаток дня. Когда она, наконец, была удовлетворена, она спустилась вниз, чтобы попросить у квартирной хозяйки чая.

— Конечно, мисс, — ответила добрая женщина. — Какое ужасное убийство, неправда ли, мисс?

— Какое убийство? — рассеянно переспросила мисс Климпсон.

Взяв из рук хозяйки «Ивнинг Вьюс», мисс Климпсон прочла статью о смерти Веры Финдлейтер.

Это воскресенье было самым ужасным днем в жизни мисс Климпсон. Будучи по природе женщиной деятельной, она была обречена на бездействие, и у нее хватило времени, чтобы предаться грустным мыслям о произошедшей трагедии. Не зная подоплеки событий, которая была известна Вимси и Паркеру, мисс Климпсон приняла историю с похищением за чистую монету. В известном смысле это ее даже утешило, потому что теперь она могла снять с Мэри

Виттейкер всякое подозрение в совершении предыдущих убийств. Все их, разумеется, за исключением смерти мисс Доусон, которая, возможно, вовсе и не была убита, мисс Климпсон теперь приписывала таинственному человеку с Саут-Одли-стрит. У мисс Климпсон сложился совершенно кошмарный образ этого мужчины. Он представлялся ей кровожадным, зловещим, и, что было всего ужаснее, соучастником и работодателем развратных и отвратительных чернокожих убийц. К чести мисс Климпсон, следует упомянуть, что она ни на секунду не поколебалась в своем намерении выследить этого монстра в его логове.

Она написала лорду Питеру длинное письмо с подробным изложением своих планов. Поскольку она знала, что Бантер уже уехал с Пиккадилли, 110A, она, тщательно это обдумав, адресовала письмо лорду Питеру Вимси, на адрес для передачи инспектору Паркеру, полицейское отделение, Крауз-бич. Конечно, в воскресенье почту туда из Лондона не доставляли. Как бы то ни было, письмо должно было уйти с полуночной почтой.

Утром в понедельник мисс Климпсон вышла из дома рано, в старой одежде и в очках, и направилась на Саут-Одли-стрит. Никогда еще ее природное любопытство и пройденная в третьесортных меблированных пансионах жесткая школа жизни не сослужили ей такой хорошей службы. Мисс Климпсон умела задавать вопросы, не обращая внимания на полученный отпор, проявлять настойчивость, быть нечувствительной и наблюдательной. В каждой квартире, куда она заходила, мисс Климпсон фактически играла роль самой себя. Она была настолько настойчива и прилипчива, что редко уходила без пожертвования и почти никогда — без какой-либо информации о квартире и ее обитателях.

К полудню она уже прошла одну сторону улицы полностью, а вторую — почти наполовину, и все безрезультатно. Она стала подумывать о том, что хорошо бы было перекусить. Но тут в поле ее зрения попала женщина, которая проворно двигалась в том же направлении, что и мисс Климпсон, но только на сто ярдов впереди.

Легко обознаться, глядя человеку в лицо, но не узнать знакомую спину просто невозможно. Сердце запрыгало в груди у мисс Климпсон. «Мэри Виттейкер!» — сказала она себе и пустилась следом за ней.

Женщина остановилась перед витриной. Мисс Климпсон заколебалась, стоит ли ей подходить ближе. Если Мэри Виттейкер была на свободе, значит, похищение было совершено с ее собственного согласия. Поставленная в тупик, мисс Климпсон решила занять выжидающую позицию. Женщина вошла в магазин. Заведение дружелюбного аптекаря было почти напротив. Мисс Климпсон решила, что настал подходящий момент для того, чтобы востребовать свои ключи. Она зашла в аптеку и спросила о них. Их действительно отложили для нее, и помощник аптекаря немедленно их принес. Женщина все еще оставалась в магазине через улицу. Мисс Климпсон начала плести затейливое кружево извинений и обстоятельных подробностей, рассказывая о своей рассеянности. Тут женщина вышла из магазина. Мисс Климпсон дала ей пройти вперед, закончила разговор и снова суетливо выскочила на улицу, вернув на прежнее место на носу очки, которые она сняла, чтобы ее узнал аптекарь.

Женщина шла, не останавливаясь, и только время от времени бросала взгляд в витрины магазинов. Глядя на мисс Виттейкер, проходящую мимо, человек с тележкой, нагруженной фруктами, снял кепку и поскреб в затылке. Вдруг женщина неожиданно быстро обернулась и пошла назад. Продавец фруктов подхватил свою тележку и покатил ее в переулок. Женщина шла прямо на мисс Климпсон, и той пришлось нырнуть в пролет двери и притвориться, что она завязывает шнурок, чтобы избежать столкновения лицом к лицу.

По-видимому, женщина забыла купить сигареты. Она зашла в табачную лавку, через пару минут снова появилась в дверях и опять прошла мимо мисс Климпсон. Последняя уронила свою сумочку и теперь в волнении разбирала ее содержимое, выпавшее на тротуар. Женщина миновала мисс Климпсон, даже не взглянув в ее сторону. Мисс Климпсон, у которой кровь прилила к щекам из-за того, что она находилась в согнутом положении, снова поспешила вслед за этой дамой. Женщина вошла в жилой дом; это была следующая дверь после входа в цветочный магазин. Теперь мисс Климпсон сильно сократила дистанцию, боясь потерять подозреваемую виду.

Мэри Виттейкер — если это была Мэри Виттейкер — прошла через холл к лифту. Лифтера там не было. Женщина вошла в лифт и захлопнула за собой дверь. Мисс Климпсон, сделав вид, что разглядывает розы и орхидеи в витрине цветочного магазина, подождала, пока лифт исчезнет из виду. Затем, держа на виду в руке одну из открыток, при помощи которых она собирала пожертвования, мисс Климпсон тоже вошла в подъезд.

В маленькой стеклянной кабинке дежурил портье. Он сразу понял, что мисс Климпсон не входит в число жильцов дома, и вежливо спросил у нее, чем он может быть ей полезен. Наобум выбрав имя в списке жильцов, который висел у входа, спросила, где находится квартира миссис Форрест. Портье ответил, что это на пятом этаже, и прошел вперед, чтобы вызвать лифт для мисс Климпсон. Человек, с которым перед этим болтал портье, спокойно вышел из стеклянной кабинки и встал в проходе. Когда лифт набрал высоту, мисс Климпсон заметила, что продавец фруктов вернулся на прежнее место. Его тележка теперь стояла на самом краю тротуара.

Портье поднялся наверх вместе с мисс Климпсон и показал ей дверь квартиры миссис Форрест. Его присутствие успокаивало. Мисс Климпсон хотелось бы, чтобы портье оставался в пределах досягаемости, пока она не закончит обход всего дома. Как бы то ни было, раз уж она спросила миссис Форрест, начать придется именно с этой дамы. И мисс Климпсон нажала на кнопку звонка.

Сначала она решила, что в квартире никого нет, но, позвонив еще раз, услышала приближающиеся шаги. Дверь открылась, и перед мисс Климпсон предстала разодетая леди с обесцвеченными перекисью волосами. Лорд Питер сразу узнал бы эту женщину.

— Я пришла, — сказала мисс Климпсон, быстро вклиниваясь в дверной проход с ловкостью профессионального сборщика пожертвований, — чтобы спросить, не могли бы вы оказать помощь нашей миссии. Можно войти? Я уверена, что…

— Нет, извините, — отрезала миссис Форрест, настолько поспешно и тихо, что это наводило на мысль, что за ее спиной прячется человек, который не должен слышать ее слова. — Я не оказываю помощь миссиям.

И она попыталась закрыть дверь. Но мисс Климпсон успела уже достаточно увидеть и услышать.

— Боже мой! — воскликнула она, уставившись на миссис Форрест, — да это же…

— Входите.

Миссис Форрест почти грубо схватила ее за руку, втащила внутрь квартиры и захлопнула за ней дверь.

— Как все это странно! — воскликнула мисс Климпсон. — С этим цветом волос я вас едва узнала, мисс Виттейкер.

— Вы! — произнесла Мэри Виттейкер. — Не кто-нибудь, а именно вы!

Они сидели в гостиной, украшенной ярко-розовыми шелковыми подушками, и смотрели друг на друга.

— Я знала, что вы во все суете свой нос. Как вы сюда попали? С вами еще кто-нибудь есть?

— Нет… да… так уж получилось, — рассеянно пробормотала мисс Климпсон. Ею всецело овладела одна мысль. — Как вам удалось выбраться на свободу? Что произошло? Кто убил Веру?

Мисс Климпсон знала, что задает грубые и глупые вопросы.

— И почему вы так изменили свою внешность?

— Кто вас послал? — повторила Мэри Виттейкер.

— Что за мужчина с вами связан? — допытывалась мисс Климпсон. — Он здесь? Это он совершил убийство?

— Какой мужчина?

— Тот, которого Вера видела, когда он выходил из вашей квартиры. Он…

— Так вот оно что. Вера вам все рассказала. Лгунья! Я-то думала, что успела вовремя.

И тут все те смутные предположения, которые уже несколько недель терзали мисс Климпсон, внезапно кристаллизовались и обрели ясность. Это выражение в глазах Мэри Виттейкер! Давным-давно, когда мисс Климпсон помогала вести дела одной своей родственнице, которая держала меблированный пансион, некий молодой человек оплатил счет чеком. Вокруг счета возникли определенные недоразумения. Постоялец неохотно подписал чек, сидя в гостиной за маленьким столиком, покрытым плюшевой скатертью. Мисс Климпсон в это время сидела, наблюдая за молодым человеком. Потом этот постоялец исчез — взял свою сумку и прокрался из пансиона, когда его никто не видел. Чек его в банке вернули. Оказалось, что он не стоит и ломаного гроша: чек был поддельный. Мисс Климпсон пришлось дать показания в суде. Она помнила тот странный, вызывающий взгляд, с которым молодой человек взял ручку, собираясь в первый раз преступить закон. Сегодня мисс Климпсон опять увидела у мисс Виттейкер похожее выражение глаз. В нем читалась неприятная смесь дерзости и расчетливости. Это было то самое выражение, которое однажды послужило предостережением Вимси, и должно было послужить им и для мисс Климпсон. Мисс Климпсон почувствовала, что у нее участилось дыхание.

— Так кто этот мужчина?

— Мужчина? — Мэри Виттейкер вдруг рассмеялась. — Этого мужчину зовут Темплтон, и меня с ним ничего не связывает. До чего смешно: вы решили, что это — мой любовник! Я бы его убила, если б смогла.

— Но где он? И что вы здесь делаете? Разве вы не знаете, что вас все ищут? И почему вы…

— А вот почему!

И Мэри Виттейкер швырнула ей утренний выпуск «Ивнинг Бэннер», который лежал на диване. Мисс Климпсон прочла кричащие заголовки:

«ПРЕСТУПЛЕНИЕ НА КРАУЗ-БИЧ: УДИВИТЕЛЬНЫЙ ПОВОРОТ В РАССЛЕДОВАНИИ!!!»

«РАНЫНА ТЕЛЕ УБИТОЙ НАНЕСЕНЫ ПОСЛЕ СМЕРТИ!!!»

«ПОДДЕЛЬНЫЕ СЛЕДЫ!!!»

Мисс Климпсон ахнула от изумления и склонилась над газетой, впившись глазами в текст, набранный шрифтом помельче. «Потрясающе!» — воскликнула она, быстро вскинув взгляд на мисс Виттейкер.

Но, похоже, это все-таки следовало сделать чуть раньше. Тяжелая медная лампа прошла мимо головы мисс Климпсон, но тяжело обрушилась ей на плечо. Пронзительно вскрикнув, мисс Климпсон вскочила с места, и в это мгновение сильные, белые руки Мэри Виттейкер сомкнулись у нее на горле.

Глава XXIII

ВОЗМЕЗДИЕ

Ну, конечно, колодцы глубже и церковные двери шире.

Но этого тоже довольно.

«Ромео и Джульетта»

Лорду Питеру тоже весьма не хватало мисс Климпсон. Погрузившись в расследование, которое вела полиция, он и подумать не мог о том, чтобы вернуться в Лихэмптон. Бантер прибыл на «миссис Мердль» в субботу вечером. Полиция развернула невероятную активность в местности, расположенной по соседству с холмами, в Ваутхэмптоне и Портсмуте. Это должно было создать впечатление, что, по мнению властей, шайка скрывается в этих районах. Но на деле ничто не было дальше от подлинных мыслей Паркера. «Пусть думает, что она в безопасности», — повторял он, — «пусть вернется обратно. Для нас это — игра в кошки-мышки, старина». Вимси был истерзан беспокойством. Он ждал результатов вскрытия тела. Мысль о предстоящих ему долгих днях ожидания отнюдь не радовала лорда Питера. К тому же надежды на результат было маловато.

— Очень приятно сидеть тут, когда за дверями квартиры миссис Форрест дежурит здоровенный переодетый полицейский, — раздраженно сказал Вимси однажды утром, приступая к бекону и яйцам. — Но ты же понимаешь, что ни в одном случае мы не располагаем прямыми доказательствами того, что это было убийство.

— Да, верно, — спокойно отвечал Паркер.

— Неужели кровь не закипает у тебя в жилах при этой мысли? — возмутился Вимси.

— Не закипает, — признался Паркер. — Такое случается слишком часто. Если бы кровь закипала у меня в жилах всякий раз, как возникали какие-то проблемы с уликами, у меня бы была хроническая лихорадка. Зачем нервничать? Может быть, это и правда то «идеальное преступление», о котором ты так любишь говорить, — преступление, после которого не остается следов. Оно, наоборот, должно тебя обворожить.

— Да уж. О Подлость, где же то очарованье, что мудрый видел на лице твоем? Заключено в руках Убийцы Время; нигде я не найду, чего бы выпить. Образцовые Поэты Вимси, подправленные Имяреком. Честно говоря, я подозреваю, что убийство мисс Доусон явилось бы идеальным преступлением, если бы мисс Виттейкер остановилась на нем и не начала заметать следы. Как ты мог заметить, смерть каждой последующей жертвы связана с применением все более грубого насилия, все менее похожа на естественную смерть, а способы убийства все больше усложняются. Опять телефон звонит. Если телефонная компания получит в этом году огромные прибыли, это будет твоей заслугой.

— Это по поводу кепки и ботинок, — мягко объяснил Паркер. — Они выяснили их происхождение. Вещи были заказаны в магазине в Степни, с просьбой отправить их преподобному А. Доусону в отель «Певерил», Блумсбери, куда он должен был прибыть.

— Опять этот «Певерил»!

— Да. Узнаю почерк загадочной особы, которая пыталась «обворожить» мистера Тригга. На следующий день курьер этого округа получил карточку преподобного Аллилуйи Доусона с надписью «Прошу отдать посланное предъявителю сего». На словах ему объяснили, что сам Аллилуйя не сумел приехать. Следуя полученным по телефону инструкциям, курьер передал пакет на платформе Чэринг-кросс неизвестной леди в платье медсестры. Когда его попросили ее описать, он ответил, что это была высокая дама в синих очках и в обычном плаще и чепце, какие носят медсестры. Вот так.

— Но как тогда осуществили оплату за эти товары?

— Они были заказаны по почте, и получены в «час пик» на Главном западном почтамте.

— Когда все это произошло?

— Самый интересный вопрос! Все провернули в прошлом месяце, вскоре после того, как мисс Виттейкер и мисс Финдлейтер вернулись из Кента. Операция была тщательно продумана заранее.

— Да, пожалуй. Теперь тебе будет что повесить на миссис Форрест. Похоже, это доказывает ее участие в сговоре, что трудно сказать о ее непосредственном участии в убийстве…

— Думаю, они хотели, чтобы в преступном сговоре заподозрили кузена Аллилуйю. Пожалуй, нам придется отыскать машинку, на которой была напечатана эта записка, и опросить всех этих людей. Господи, сколько еще предстоит мороки! Войдите! Рад вас видеть, доктор.

— Простите, что прерываю ваш завтрак, — произнес доктор Фолкнер, — но сегодня утром, когда я, проснувшись, лежал в постели, меня осенила прекрасная идея. Поэтому я и решил направиться к вам, чтобы избавиться от нее, пока она еще свежая. Это касается раны на голове и ссадин на руках. Вам не кажется, что они преследуют двойную цель? Может быть, они призваны не только создать видимость нападения шайки, но и скрыть какой-то другой, менее заметный след? К примеру, девушке могли вколоть яд при помощи шприца, а потом замаскировать след укола порезами и царапинами, нанесенными после смерти.

— Откровенно говоря, — признался Паркер, — я до этого не додумался. Это очень интересная идея. Может быть, даже верная. Проблема только в том, о в двух предыдущих случаях, которые мы расследуем, на теле не осталось никаких следов или симптомов отравления, хотя анализ проводили самые искусные химики. Вернее сказать, не только следов отравления, но и вообще никаких признаков насильственной смерти. А ведь мы приняли версию, что это убийство совершено тем же способом, что и два первых.

И Паркер подробно изложил доктору оба случая.

— Странно, — промолвил доктор. — Так вы думаете, что все эти убийства однотипны? Но в последнем случае смерть все же трудно счесть естественной. Иначе зачем бы понадобилось прибегать к столь сложным способам маскировки?

— Да, это было убийство, — согласился Паркер. — Доказательством этому служит то, что, как нам стало известно, план преступления был придуман около двух месяцев назад.

— Но метод! — воскликнул Вимси. — Метод! Пропади оно все пропадом! Вот сидим мы здесь, люди, известные своим блистательным умом, обладатели великолепной профессиональной репутации, а эта недоучка из больницы смеется над нами! Как, черт возьми, она все это провернула?

— Наверное, разгадка так проста и очевидна, что просто не приходит нам в голову, — предположил Паркер. — Что-нибудь типа правил, которые все мы учили в четвертом классе школы и больше никогда не использовали. Нечто совершенно элементарное, вроде затруднений того безмозглого мотоциклиста, которого мы встретили в Крофтоне. Он сидел под дождем и просил о помощи, так как не знал, что в бензопроводе бывают воздушные пробки. Теперь, я надеюсь, паренек все-таки понял… Что с тобой?

— О Боже! — возопил Вимси. Он ударил кулаком по столу, на котором стоял завтрак, опрокинув при этом свою чашку. — Боже! Что это! Ты это понял, ты это сделал! Это же очевидно! Для этого даже не нужен врач. Это может объяснить любой рабочий из гаража. Люди умирают от этого каждый день. Конечно, это была воздушная пробка в бензопроводе.

— Крепитесь, доктор, — сказал Паркер. — Он всегда так себя ведет, если ему приходит в голову какая-то идея. Со временем к этому привыкаешь. Может, ты все-таки объяснишь нам, в чем дело, старина?

Бледное лицо Вимси залилось румянцем. Лорд Питер обернулся к доктору.

— Понимаете, — начал он, — человеческий организм — это тоже своего рода мотор. Сердце прокачивает кровь по артериям, а потом обратно по венам, правда? Именно благодаря этому мотор работает. Кровь совершает полный круг в течение двух минут, ведь так?

— Разумеется.

— Один маленький клапан выпускает кровь из сердца, другой впускает ее туда. Это устройство подобно камере внутреннего сгорания.

— Ну, конечно.

— А если оно вдруг остановится?

— Человек умрет.

— Да. А теперь смотрите. Предположим, у нас есть хороший, большой, совершенно пустой шприц, который мы воткнем в одну из крупных артерий и нажмем на поршень. Что произойдет, доктор? Вы вгоните в трубу, по которой идет топливо, большой пузырь воздуха. Как это отразится на кровообращении?

— Кровообращение остановится, — без колебаний ответил врач. — Именно поэтому медсестры должны очень внимательно наполнять шприц лекарством, особенно, если делают внутривенную инъекцию.

— Я же говорил, что такие вещи учат в четвертом классе! Продолжим. Итак, кровообращение остановится. Это будет выглядеть как закупорка кровеносного сосуда, правда?

— Да, но для этого нужно непременно сделать укол в одну из главных артерий. Если кровеносный сосуд слишком мал, то кровь пойдет обходным путем. Вот почему (видимо, эта тема была любимым коньком доктора) закупорку, то есть сгусток крови, необходимо сразу же растворить, чтобы она не перемещалась по кровеносным сосудам.

— Да-да, но если в одной из главных артерий, например, в бедренной, или в крупной вене, расположенной на сгибе локтя, появится пузырь воздуха, то кровообращение остановится, не так ли? Насколько быстро это произойдет?

— Сразу. Сердце перестанет биться.

— А потом?

— Человек умрет.

— Какие симптомы появятся при этом?

— Практически никаких. Может быть, умирающий пару раз судорожно вдохнет: легкие сделают отчаянную попытку продолжить работу. Потом наступит остановка, подобная остановке сердца. В общем-то, это и будет остановка сердца.

— Как все это мне знакомо! Карбюратор иногда чихает — «вдыхает воздух», как вы сказали. А какие симптомы обнаружатся при вскрытии?

— Никаких, только признаки сердечного приступа. Конечно, если вы поищете как следует, то найдете еще крошечный след от иглы.

— Вы в этом уверены, доктор? — спросил Паркер.

— Но это же просто, не правда ли? Наша проблема относится к области самой примитивной механики. Конечно, так и случится. Это просто обязано случиться.

— Это можно доказать? — настаивал Паркер.

— Не исключено, что тут возникнет несколько больше трудностей.

— Мы должны попытаться, — воскликнул Паркер. — Это гениально, и многое объясняет. Доктор, не могли бы вы снова отправиться в морг и попробовать найти на теле след от укола? Питер, мне кажется, тебе удалось найти решение всех загадок. Кто там опять звонит?.. Что? Что? Ах, черт! Наш план сорван! Теперь она никогда не вернется. Пошлите сообщение во все порты Англии, всем полицейским постам! Установите наблюдение за пассажирами железной дороги, прочешите Блумсбери — эта часть Лондона знакома ей лучше всего. Я немедленно выезжаю в Лондон. Да, немедленно. Вы совершенно правы. Паркер повесил трубку, добавив еще несколько кратких и емких выражений.

— Пиллингтон, идиот недоделанный, выложил журналистам все, что знал. Сегодня в утреннем выпуске «Бэннер» опубликовала всю полученную информацию. Теперь Мэри Виттейкер известно, что ее карта бита, и она моментально сбежит из страны, если еще не сбежала. Поедешь со мной в Лондон, Вимси?

— Естественно. Садись в автомобиль, не теряй времени. Бантер, мы возвращаемся в Лондон. Когда мы можем выехать?

— Прямо сейчас, милорд. Я держал ваши вещи и вещи мистера Паркера в упакованном виде на случай непредвиденного поспешного отъезда.

— Славный малый!

— А вот письмо для вас, мистер Паркер, сэр.

— Благодарю вас. А, понятно! Это отпечатки пальцев, которые были на чеке. Гм… Если отбросить кассира, на чеке осталось только два комплекта отпечатков: кузена Аллилуйи и какой-то женщины, предположительно, Мэри Виттейкер. Да, несомненно: вот здесь отпечатались четыре пальца левой руки, как будто дама придерживала чек, когда ставила подпись.

— Прошу прощения, сэр! Можно мне взглянуть на эту фотографию?

— Конечно. Возьмите себе одну копию. Я знаю, вам это интересно как фотографу. Что ж, всего хорошего, доктор. Увидимся в городе. Пошли, Питер.

Вимси поспешил вслед за другом. Вот потому-то, как сказал бы доктор Фолкнер, лорда Питера и не застало второе письмо от мисс Климпсон, доставленное чуть позднее из полицейского участка.

Они добрались до Лондона в двенадцать (исключительно благодаря Вимси, сидевшему за рулем) и отправились прямиком в Скотланд-ярд, высадив по дороге Бантера, которому, по его собственному признанию, не терпелось вернуться домой. Главный комиссар был отнюдь не в лучшем расположении духа: он был зол и на газету «Бэннер», и на Паркера, который не смог заставить молчать Пиллингтона.

— Одному Богу известно, где ее теперь искать. Наверное, она успела замаскироваться. Скорее всего, пути отхода у нее уже давно подготовлены.

— Может быть, она уже сбежала, — предположил Вимси. — Она вполне могла покинуть Англию в понедельник или во вторник. Если бы преступница решила, что на пути у нее больше нет никаких препятствий, она бы вернулась, чтобы вновь вступить во владение своим имуществом. Теперь она останется за границей. Это все.

— Очень боюсь, что ты прав, — мрачно согласился Паркер.

— Кстати, а что поделывает миссис Форрест?

— Ведет себя, как обычно. Мы ее, конечно, непрерывно опекаем, но делаем это весьма ненавязчиво. Этим заняты три человека: один изображает продавца фруктов, другой — приятеля портье, который частенько заглядывает к своему другу, чтобы дать ему совет насчет ставок на ипподроме. Третий, этакий странноватый с виду субъект, непрерывно занят чем-то на заднем дворе. Все они сообщают, что она выходила из квартиры и возвращалась обратно, ходила по магазинам. Однако ест она, как правило, дома. Никто к ней не приходил. Еще два человека, которые следят за ней, когда она выходит из квартиры, сообщают, что вне дома она ни с кем не говорила и никому не передавала денег.

— Простите, сэр, — сказал полицейский, просунув голову в дверь. — К вам слуга лорда Питера Вимси со срочным посланием.

В кабинет вошел Бантер. Выправка его была безупречна, но глаза сверкали. Он положил на стол две фотографии.

— Милорд, джентльмены, я прошу у вас прощения, но не могли бы вы поближе взглянуть на эти снимки?

— Отпечатки пальцев? — вопросительно произнес шеф.

— Один из снимков — наша собственная полицейская фотография отпечатков, обнаруженными на чеке на 10000 фунтов, — пояснил Паркер. — Другой… Где вы его взяли, Бантер? Отпечатки те же самые, но это не наш снимок!

— Моему неопытному глазу они показались похожими, сэр. Я подумал, что лучше будет передать это дело на ваше усмотрение.

— Пришлите сюда Дьюсби, — сказал комиссар. Дьюсби, руководитель отдела, занимающегося отпечатками пальцев, дал ответ без всяких колебаний.

— Несомненно, это одни и те же отпечатки, — заявил он.

Тут для Вимси забрезжил свет.

— Бантер, это отпечатки с бокала для вина?

— Да, милорд.

— Но они же принадлежат миссис Форрест!

— Вы так мне и сказали, милорд, и поэтому я занес их в каталог под этим именем.

— Тогда, если подпись на чеке не поддельная…

— То нам не придется далеко искать эту птичку, — свирепо сказал Паркер. — Двойная жизнь! Черт бы побрал эту особу, из-за нее мы потеряли кучу времени. Ну, теперь-то она у нас в руках. За ней числится, по меньшей мере, убийство Финдлейтер, а может, и дело Готобед.

— Но, насколько я помню, у нее было алиби, — удивился шеф.

— Было, — зловеще сказал Паркер, — но подтвердить его могла только девушка, которую убили. Похоже на то, что она решила заговорить, и тогда преступница избавилась от нее.

— Похоже на то, что несколько человек уже об этом догадались, — вставил Вимси.

— Включая тебя. Светлые волосы миссис Форрест — всего лишь парик.

— Вероятно. В общем-то, мне никогда не казалось, что это ее природный цвет волос. В тот вечер, когда я встретился с ней наедине, на ней был некий тюрбаноподобный головной убор. Под ним она могла оказаться вообще лысой.

— Ты не заметил шрама на пальцах правой руки?

— Нет, потому что ее пальцы были сплошь унизаны кольцами. За ее отвратительным вкусом стоял удивительно здравый смысл. Думаю, она собиралась подсыпать мне наркотик или, когда это не удалось, заняться со мной любовью, пока я не засну, а затем, так сказать, «вывести из обращения»! Весьма печальный инцидент. Влюбленный член закрытого клуба умирает на чужой квартире. Родственники покойного, стремящиеся замять это происшествие. Думаю, она выбрала меня, потому что видела, как я встречал в Ливерпуле Эвелин Кроппер. Готов предположить, что Берту Готобед постигла именно такая участь. Закончив работу, встретила прежнюю хозяйку; пять фунтов в сумочке, вкусный ужин, шампанское… Бедная девочка напивается едва ли не до потери сознания, ее запихивают в автомобиль, приканчивают там, а потом отвозят в Эппинг-Форест и бросают в лесу рядом с сэндвичем и бутылкой из-под пива. Как просто найти верное объяснение, особенно, если знать все заранее.

— Итак, — сказал главный комиссар, — чем раньше мы ее схватим, тем лучше. Вам стоит поехать туда немедленно, инспектор. Возьмите ордер на арест мисс Виттейкер, она же миссис Форрест, и столько людей, сколько считаете нужным.

— Нельзя ли мне тоже туда поехать? — спросил Вимси, когда они вышли из здания Скотланд-ярда.

— Почему бы нет? Ты можешь пригодиться. А вместе с людьми, которые уже дежурят рядом с ее квартирой, дополнительная помощь нам не понадобится.

Автомобиль со свистом пронесся по Пэлл-Мэлл, затем по Сейнт-Джеймс-стрит и Пиккадилли. На полпути к Саут-Одли-стрит они встретили продавца фруктов, с которым Паркер обменялся почти неуловимым знаком. Отсчитав несколько дверей до той, что вела в нужную им квартиру, они остановились, и к ним почти сразу присоединился друг здешнего портье, любитель скачек.

— Я как раз собирался позвонить вам, — сказал упомянутый джентльмен. — Она приехала.

— Кто, Виттейкер?

— Да. Поднялась наверх минуты две назад.

— Форрест тоже там?

— Да. Она вошла незадолго до второй женщины.

— Ничего не понимаю, — сказал Паркер. — Еще одна отличная теория пошла прахом. Вы уверены, что это именно Виттейкер?

— Она была переодета. Старомодное платье, седой парик и так далее. Но она подходит по росту и общему описанию. Кроме того, она снова проделала трюк с синими очками. Думаю, что это именно та женщина. Правда, помня ваши инструкции, я не стал подходить к ней слишком близко.

— Ну ничего, сейчас посмотрим. Пойдемте. Продавец фруктов тоже догнал их, и они все вместе вошли в дом.

— Старушенция вошла в квартиру Форрест? — спросил третий детектив у портье.

— Да. Она прошла прямо к этой двери и начала что-то говорить насчет пожертвований. Тогда миссис Форрест быстро втащила ее внутрь и захлопнула дверь. С того времени оттуда никто не выходил.

— Хорошо. А теперь поднимемся наверх, и не дайте никому проскользнуть мимо нас по лестнице. Вимси, она знает тебя под именем Темплтона, но вполне может не знать того, что ты работаешь с нами. Позвони в дверь, а когда она откроется, просунь туда ногу. Мы спрячемся за углом и будем готовы ворваться внутрь.

Так они и сделали. Звук звонка было прекрасно слышно из-за двери.

Но на него никто не откликнулся. Вимси позвонил еще раз, а затем прижался к двери ухом.

— Чарльз, — крикнул он внезапно, — там что-то происходит. — Лицо его стало белым. — Скорее! Я не перенесу еще одного…

Паркер поспешил к нему и прислушался. Потом, схватив трость лорда Питера, он заколотил ей в дверь, так что звук ударов эхом отдавался в шахте лифта.

— Выходите! Откройте дверь! Это полиция!

И все это время внутри квартиры слышались страшные, глухие удары и бульканье, как будто там происходила драка или тащили что-то тяжелое. Затем раздался громкий треск, видимо, на пол упала мебель. Затем раздался громкий хриплый вопль, резко оборвавшийся на середине.

— Ломайте дверь, — сказал Вимси, у которого по лицу катился пот.

Паркер подал знак двум полицейским, которые были покрупнее. Сначала он попробовал толкнуть дверь плечом. Она вздрогнула и затрещала. Паркер приналег всем телом, толкнув тщедушного Вимси в угол. Они пыхтели и топтались, сгрудившись в узком пространстве.

Наконец дверь поддалась, и полицейские ввалились в прихожую. Там царила полная тишина.

— Быстрее! — всхлипнул Питер.

Дверь справа была открыта. Они заглянули внутрь, но там никого не оказалось. Они бросились к двери гостиной и толкнули ее. Дверь открылась примерно на фут: сзади мешало что-то громоздкое. Они с силой нажали на дверь, и преграда подалась. Оказалось, что дверь загораживал высокий, лежащий на боку шкаф, и Вимси перескочил через него. Пол был усыпан осколками китайского фарфора. В комнате некоторое время назад явно происходила отчаянная борьба. Перевернутые столы, сломанный стул, разбитая лампа… Вимси рванулся в спальню, и Паркер последовал за ним.

На кровати неподвижно лежала женщина. Жгуты длинных, седых волос разметались по подушке. На голове и горле женщины была кровь. Увидев, что кровотечение не прекращается, Вимси вскрикнул от радости: у трупов раны не кровоточат.

Паркер бросил всего один взгляд на раненую женщину и быстро кинулся в гардеробную. Над его головой просвистела пуля, затем раздался визг и рычание, и все было кончено. Констебль стоял, тряся укушенной рукой, а Паркер в это время зажал жертву в тиски. Он сразу ее узнал, хотя белокурый парик сбился на бок, а взгляд голубых глаз помутился от страха и бешенства.

— Ну хватит, — спокойно произнес Паркер, — игра окончена. Это вам не поможет. Проявите благоразумие. Вы же не хотите, чтобы мы надели на вас наручники, правда? Мэри Виттейкер, она же Форрест, вы арестованы по обвинению… — он на секунду запнулся, и женщина это заметила.

— По какому обвинению? Что у вас есть против меня?

— Ну, для начала — по обвинению в убийстве этой леди, — сказал Паркер.

— Этой старой дуры! — с презрением бросила женщина. — Она сама ворвалась сюда и напала на меня. Это все?

— Едва ли, — промолвил Паркер. — Я должен поставить вас в известность о том, что любые ваши слова могут быть зафиксированы и использованы в суде против вас.

И в самом деле, третий полицейский уже вытащил блокнот и начал невозмутимо писать: «После предъявления обвинения арестованная спросила: «Это все?» Видимо, это замечание показалось ему поразительно необдуманным, потому что полицейский лизнул карандаш с видом крайнего удовлетворения.

— С этой леди все в порядке? Кто она? — спросил Паркер, продолжая осмотр места происшествия.

— Это мисс Климпсон; один Бог знает, как она здесь оказалась. Думаю, с ней все в порядке, но ей пришлось пережить тяжкое испытание.

Говоря с Паркером, лорд Питер одновременно взволнованно вытирал кровь с головы мисс Климпсон. Внезапно она открыла глаза.

— Помогите! — невнятно произнесла мисс Климпсон. — Шприц… вы не можете… о-о!» Она сделала несколько слабых движений, но затем узнала Вимси, который встревоженно склонился над ней.

— О Боже! — воскликнула мисс Климпсон. — Лорд Питер, какая неожиданность! Вы получили мое письмо? Все нормально?.. О, Господи, как я выгляжу! Я… Эта женщина…

— Не волнуйтесь, мисс Климпсон, — с большим облегчением сказал Вимси. — Все в порядке, вам ничего не нужно говорить. Вы все нам расскажете потом.

— А при чем тут шприц? — спросил Паркер, погруженный в расследование.

— Она держала в руке шприц, — задыхаясь, проговорила мисс Климпсон и попыталась встать, шаря руками по постели. — Кажется, я потеряла сознание… мы так боролись… и что-то ударило меня по голове. И я увидела, что она подходит ко мне с этой штукой. Я выбила шприц у нее из руки. Дальше я ничего не помню. Однако, я, как выяснилось, удивительно живуча! — весело добавила мисс Климпсон. — Мой папенька всегда говорил: «Нас, Климпсонов, убить нелегко!»

Паркер что-то ощупью искал на полу.

— Вот он, — сказал инспектор, держа в руке медицинский шприц.

— Она психопатка, — заявила арестованная. — Это всего-навсего обычный шприц. Когда у меня начинается невралгия, я делаю себе инъекции. В нем же вообще ничего нет.

— Тут вы совершенно правы, — согласился Паркер, многозначительно кивнув Вимси. — В нем — ничего — нет.

Во вторник вечером, когда арестованная предстала перед судом по обвинению в убийстве Берты Готобед, Веры Финдлейтер и покушении на убийство Александры Климпсон, Вимси ужинал вместе с Паркером. Лорд Питер казался нервным и подавленным.

— С самого начала это было гнусно, — проворчал он. Они засиделись допоздна, обсуждая подробности процесса.

— Интересно, — сказал Паркер, — интересно. Кстати, я должен тебе семьдесят шесть полукрон. Мы должны были раньше догадаться, кто такая миссис Форрест, но нам казалось, что нет причин подвергать сомнению алиби, которое обеспечила преступнице мисс Финдлейтер. Ее неуместная верность породила массу проблем.

— По-моему, нас сбило с толку то, что все началось слишком рано. У нас не было видимых причин для такого подозрения. Но, оглядываясь на историю с Триггом, я должен сказать, что все было просто, как дважды два. Она очень рисковала, забравшись в пустой дом, да и не всегда можно найти пустые дома, их которых уехали хозяева. Тогда-то, думаю, ей и пришло в голову, что можно вести двойную жизнь, чтобы, если Мэри Виттейкер когда-нибудь в чем-нибудь заподозрят, она могла бы исчезнуть и превратиться в морально неустойчивую, но зато ни в чем не повинную миссис Форрест. По-настоящему серьезный промах она совершила, когда забыла вынуть пятифунтовую бумажку из сумочки Берты Готобед. Если бы не это, мы могли бы никогда не узнать о существовании миссис Форрест. Вероятно, она страшно перепугалась, когда мы к ней нагрянули. В результате полиции она была известна в обеих своих ипостасях. Убийство Веры Финдлейтер было отчаянной попыткой замести следы. Попыткой, обреченной на провал, поскольку план преступления был слишком сложным.

— Да. Но убийство Доусон было просто прекрасно в своей элегантной простоте.

— Если бы она на этом остановилась, и это преступление осталось бы единственным, мы никогда не смогли бы ничего доказать. Мы не можем доказать его и сейчас. Именно поэтому я не включил его в список обвинений. Я еще никогда не встречал более алчного и бессердечного убийцу, чем эта Виттейкер. По всей видимости, она считала, что всякий, кто причиняет ей неудобства, не имеет права на жизнь.

— Да, злая и алчная женщина. Подумать только: свалить свою вину на бедного старого Аллилуйю! Надо думать, он совершил непростительное злодеяние, попросив у нее денег.

— Хорошо хотя бы то, что он их получит. Яма, которую она вырыла Аллилуйе, обернулась золотоносным прииском. Банк принял к оплате чек на 10000 фунтов. Я позаботился об этом до того, как Виттейкер могла об этом вспомнить и остановить платеж. Впрочем, она вряд ли могла бы его остановить, потому что его представили к оплате в прошлую субботу.

— С юридической точки зрения деньги принадлежат ей?

— Конечно. Мы знаем, что они приобретены преступным путем, но поскольку мы не выдвинули против нее обвинения по этому пункту, то в юридическом смысле преступления как бы не было. Разумеется, я ничего не сказал об этом кузену Аллилуйе. А то ему бы не захотелось принять эту сумму. Он думает, что Виттейкер послала их ему в порыве раскаяния. Бедный старик!

— Значит, кузен Аллилуйя и все его маленькие аллилуйчики разбогатеют? Это великолепно. А что будет с остальными деньгами? Неужели они все-таки уйдут в казну?

— Нет. Если Виттейкер не завещает их кому-нибудь, они перейдут к ее ближайшему родственнику. По-моему, у нее есть двоюродный брат по имени Оллкок. Очень достойный малый, живет в Бирмингеме. Конечно, это произойдет при условии, — добавил он, внезапно охваченный сомнением, — что двоюродные братья являются безусловными наследниками согласно этому непостижимому Закону.

— Думаю, двоюродные братья в надежном положении, — сказал Вимси, — насколько вообще что-нибудь может считаться надежным в наше время. В конце концов, хоть какие-то родственники должны иметь право на наследство, иначе что станет со святостью семейных уз? Если так, то вот тебе самое веселое, что связано с этим гнусным делом. Знаешь, когда я позвонил Карру и рассказал ему обо всем, то он абсолютно не проявил никаких эмоций: ни благодарности, ни интереса. Доктор сказал только, что всегда подозревал нечто подобное и надеется на то, что мы не станем заново ворошить эту историю: он-де наконец получил наследство, о котором говорил, обосновался на Харли-стрит и не хочет больше никаких скандалов.

— Я никогда не питал к нему симпатии. Мне очень жаль сестру Филлитер.

— И совершенно напрасно. Я снова сунул свой нос в дела этой парочки. Оказалось, что Карр теперь слишком важная персона, чтобы жениться на медсестре. По крайней мере мне кажется, что в этом все дело. Может, это не очень верное объяснение, но, как бы то ни было, помолвка расторгнута. Мне было так приятно сыграть роль провидения в жизни двух молодых и достойных людей! — патетически воскликнул Вимси.

— О Господи! Хорошо, что девушка выпуталась из этой затеи. Кажется, звонит телефон. Кто, черт побери… Наверное, опять какое-то сообщение из Скотланд-ярда. Кто из нас, в конце концов, полицейский? — Да? О! Хорошо, я заеду. Наш судебный процесс отдал концы, Питер.

— Как?

— Самоубийство. Удавилась на простыне. Наверное, мне лучше туда поехать.

— Я поеду с тобой.

— Если женщина может быть воплощением зла, то это была она, — мягко произнес Паркер, взглянув на окоченевшее тело с распухшим лицом и глубоким красным следом на горле.

Вимси не сказал ничего. Ему было зябко, он плохо себя чувствовал. Пока Паркер и начальник тюрьмы отдавали необходимые распоряжения и обсуждали этот случай, он, сгорбившись, сидел на стуле, чувствуя себя глубоко несчастным. Голоса продолжали свой бесконечный разговор. Незадолго до того, как они с Паркером собрались уходить, пробило шесть часов. Это напомнило ему о восьми ударах часов, возвещающих, что поднят страшный черный флаг.

Ворота тюрьмы с лязгом распахнулись перед Вимси и Паркером, и они шагнули в жуткую, тусклую темноту. Июньское солнце давно уже встало, но бросало на полупустые улицы лишь слабый желтоватый отблеск. Было ужасно холодно, и шел дождь.

— Что сегодня творится? — спросил Вимси. — Может быть, мир близится к своему концу?

— Нет, — ответил Паркер, — это всего лишь солнечное затмение.

Примечания

1

Мономарк — система отправления корреспонденции через лондонскую фирму «Бритиш мономаркс» по адресу BMXYZ с последующей переадресовкой по нужному адресу.

2

Краун-дерби — фарфор, проводившийся в 18 в. в г. Дерби.

3

От англ. go to bed — иди спать.

4

«Собачий ошейник» — (разг.) высокий жесткий воротник, какие носят лица духовного звания.

5

прямые наследники. (Прим. ред.)

6

Диффамация — оглашение позорящих кого-нибудь сведений. (Прим. ред.)

7

Мечтательной (нем.)

Content

Дороти Ли Сэйерс
Без свидетелей

Часть 1 МЕДИЦИНСКАЯ ПРОБЛЕМА

Глава  I   Случайный собеседник

Глава II ЗМЕЯ ПОДКОЛОДНАЯ

Глава III О ПОЛЬЗЕ СТАРЫХ ДЕВ

Глава IV ЛЕГКОЕ ПСИХИЧЕСКОЕ ОТКЛОНЕНИЕ

Глава V БОЛТОВНЯ

Глава VI СТРАШНАЯ НАХОДКА

Глава VII БРЕНДИ И ВЕТЧИНА

Глава VIII НЕМНОГО О ТЕОРИИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Глава IX ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ

ЧАСТЬ II ПРАВОВАЯ ПРОБЛЕМА

Глава X И ВНОВЬ — ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ

Глава XI ПЕРЕКРЕСТКИ

Глава XII ИСТОРИЯ ДВУХ СТАРЫХ ДЕВ

Глава XIII АЛЛИЛУЙЯ

Глава XIV ПАРАДОКСЫ ЗАКОНА

Глава XV ИСКУШЕНИЕ СВЯТОГО ПЕТРА

Глава XVI ЖЕЛЕЗОБЕТОННОЕ АЛИБИ

Глава XVII РАССКАЗ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО АДВОКАТА

Глава XVIII РАССКАЗ ЛОНДОНСКОГО АДВОКАТА

ЧАСТЬ III МЕДИКО-ПРАВОВАЯ ПРОБЛЕМА

Глава XIX ПОБЕГ

Глава XX УБИЙСТВО

Глава XXI КАКИМ СПОСОБОМ?

Глава XXII ВОПРОС СОВЕСТИ

Глава XXIII ВОЗМЕЗДИЕ

Примечания