Эмилия Прыткина

Свадебный переполох

Моя безграничная благодарность Татьяне Михайлушкиной и Наталье Тучинской за помощь в работе над книгой

Посвящается моим родителям. Вы – самое дорогое, что у меня есть

Глава 1

Предыстория

Морозным февральским утром не важно какого года в одном из родильных домов небольшого провинциального городка Ахтырка в кабинете заведующего отделением состоялся консилиум врачей. В роддоме произошло ЧП. Накануне дочь директора птицефермы красавица Анна произвела на свет весьма странного младенца женского пола. Главврач, опрометчиво пообещавший родственникам роженицы, что все пройдет по высшему разряду, нервно курил в углу, теребил жидкую бороденку и с грустью думал о курочках и пяти десятках яиц, которыми его одарил отец Анны. Яичница, съеденная утром, застряла где-то между горлом и желудком и просилась наружу. Принимавшая роды акушерка, находившаяся здесь же, ковыряла носком тапка кафельную плитку. Две медсестры сидели на стульях с каменными лицами и смотрели на главврача.

– Кто пойдет? – собравшись с силами, спросил главврач.

– Дык, это, вы и идите, Федор Михайлович, идите, мы-то что, наше дело маленькое, – жалобно сказала акушерка.

– Убьет ведь, лихой мужик, как пить дать убьет. – Федор Михайлович икнул и с тоской посмотрел в окно.

– А шо убивать, шо убивать, наше дело такое, мы этого младенца не зачинали, почем нам знать, что там да как, – развела руками акушерка.

Главврач тяжело вздохнул, перекрестился и вышел в коридор.

В коридоре на стареньком обшарпанном стуле сидел директор птицефермы Петр Семенович, тучный лысый мужчина в очках с роговой оправой, и внимательно изучал белую стену напротив.

– Ну шо, Михалыч, как оно? – неуклюже вскочил навстречу другу новоявленный дед.

– Э-э-э, Семеныч, родила, да, два часа назад, – замялся главврач. – Родила, это, ребеночка… такой ребеночек… э-э-э… хороший ребеночек, смешной такой ребеночек, такой…

– Ты мне не юли, Михалыч, что-то мне тон твой не нравится! Ты мне скажи: хлопец у нас или как? – грозно сказал Семеныч, протирая глаза.

– Да кабы хлопец… – махнул рукой главврач.

– Девка, значит, э-эх, ну ладно, чай, не последний, ребенок-то. – Петр Семенович со всего размаху хлопнул Михалыча по плечу. – Веди показывать. Пошли-пошли, а то я заждался уже.

– Так это, не положено, Семеныч, не положено посторонним, – замахал руками главврач.

– Это кто здесь посторонний? – Петр Семенович покосился на главврача, после чего подтолкнул его вперед.

Федор Михайлович шел по больничному коридору, как на эшафот, и пытался вспомнить свои самые страшные грехи, за которые его так покарал Господь. Грехов было немного. Ну, воровал медицинский спирт и загонял его по спекулятивной цене местным пропойцам – так кто ж его не ворует, спирта-то много, чего ж не своровать? Ну, брал взятки, но разве ж то взятки? Так, мелочовка, курочки да колбаса с местного завода. Правда, водился за ним еще один грешок – падок был Федор Михайлович на женщин, но к медицине и клятве Гиппократа этот грех не имел никакого отношения, а посему не мог быть причислен к страшным грехам.

– Э-э-э-м-м, дык, как бы это сказать, Семеныч, – замялся Федор Михайлович, не поспевая за директором птицефабрики. – Природа иногда шутки шутит. Вот живут люди, нормальные вроде люди, наши, русские, а потом – рождается у них татарчонок, черный такой. Откуда, спрашивается, а? А никто, чай, и не помнит, сколько лет мы под татарами, м-м-мда, вот она, кровушка, и проявляется. Гены ведь – это дело такое, Семеныч: свое берут, рано или поздно.

– Ты мне мозги-то не пудри! Что случилось, говори прямо! – зарычал Петр Семенович, прибавив ходу.

– А бывает и так, что дети лысые рождаются, лысые, гладенькие, как яичко. А бывает и наоборот: как родится с волосами до пят, так диву даешься, откуда они, эти волосы, взялись.

Возле палаты, где лежали новорожденные, Федор Михайлович остановился, набрал в легкие побольше воздуха и на всякий случай прочел «Отче наш».

– Ну, где наша? Показывай, – взволнованно прошептал Петр Семенович.

– Вот, – вздохнул Федор Михайлович, показывая на младенца, который мирно дремал в кроватке.

– Ну-у, гарна девка, какая красавица, – с умилением прошептал Петр Семенович и наклонился над младенцем.

– Э-э-э, да, хорошая девка вышла, ага, хорошая. – У главврача отлегло от сердца, и он облегченно вздохнул.

– А это что? – ужаснулся Петр Семенович, показывая на уши младенца, покрытые густым черным мехом. Мех заканчивался кисточками, как у рыси.

– Э-э-э… дык… это… это уши, м-да, – пролепетал Федор Михайлович.

– А чего они такие волосатые? – Петр Семенович обиженно засопел.

– Так это, я ж говорю, природа шутки шутит. Ох, у нее еще вся спина волосатая, как у собаки, а на голове волосы до пят, – скороговоркой выпалил врач.

– М-да… – Петр Семенович с грустью посмотрел на смуглого волосатого младенца.

– Я ж говорю, Семеныч: гены, шутки природы. А может, в роду вашем татары были или турки, вот она такая и уродилась. Против генов разве попрешь?

– Какие турки? Что ты мелешь? – разозлился Петр Семенович. – У нее папа армянин, она вся в него. И нос, и бровушки, вот только у него на ушах кисточек нет. Может, бреет?

– Армянин? – обрадовался Федор Михайлович и хлопнул себя по лбу. – Точно, теперь вспомнил! Говорили же мне, что Анька в Харькове замуж вышла за нерусского. Это все объясняет, конечно!

Главврач чуть не подпрыгнул от радости, осознав, что все можно списать на армянские корни ребенка.

– Оттого и кисточки на ушах! Может, это наследственное, и спина волосатая оттуда. Отту-уда! Вот шельма! – растянулся в широкой улыбке главврач.

– Ладно, какая есть, – вздохнул Петр Семенович. – Аньке показывали?

– Нет еще, решили вам первому.

– Сам покажу, давай дитё.

Федор Михайлович осторожно вытащил младенца из кроватки и, стараясь не дышать, вручил его Петру Семеновичу.

– Ну, с Богом, – вздохнул Семеныч и пошел в палату к дочери.

– Все по высшему разряду сделали, все, как и обещали. Как королевна лежит, одна в палате. Старались! – крикнул ему вслед Федор Михайлович. – Мы свое дело знаем!

Красавица Анна, стоявшая возле окна, увидела отца с ребенком и бросилась к ним. Увидев кисточки на ушах, она залилась горючими слезами и плакала до прихода матери, проклиная нерусского мужа и всех на свете. Посмотреть волосатую спину она так и не решилась.

Окончательно настроение испортил муж, который поспорил с друзьями, что первенец будет сыном, и всю дорогу из роддома посматривал на младенца, приговаривая: «Нет, это не девочка, по глазам вижу, что парень. Да и брови у него густые. Разве у маленьких девочек бывают такие густые черные брови? А на уши посмотрите – не рождаются девочки с такими волосатыми ушами, врете вы все!»

Дома отец первым делом вступил в сговор с Петром Семеновичем. И пока дед развлекал дочь, рассказывая ей о каких-то генах, а жена его тыкала пальцем в книжень, в которой было написано, что такие дети рождаются раз в сто лет и, согласно индейским поверьям, назначаются вождями, ибо несут на себе печать божественного происхождения, папа на цыпочках прокрался в спальню, развернул пеленки… А потом тяжко вздохнул и пустил скупую мужскую слезу. Неизвестно, что его огорчило больше: тот факт, что у него родилась волосатая девочка с густыми черными бровями, или осознание того, что от похода в ресторан с шумной толпой друзей ему не отвертеться никак, разве что подменить младенца.

Несмотря на мольбы жены, угрозы развестись и покончить жизнь самоубийством, отец назвал дочь Арусяк – в честь своей матери. Арусяк Петровна Мурадян. К превеликой радости Аннушки, кисточки на ушах и волосы на спине выпали спустя месяц. Но проблема оволосения ребенка не перестала заботить родителей, то и дело внимательно рассматривавших дочь на предмет появления растительности на ушах и спине.

От папы Арусяк унаследовала три вещи: густые брови, черные как смоль волосы и гордость славного кавказского рода – длинный армянский нос. В свое время Петр Мурадян, как и многие армяне, отправился в Россию на заработки. Город Харьков, куда он прибыл с оранжевым кожаным чемоданом, находился на Украине и не имел к России никакого отношения, но это никого не волновало: все, что находилось за пределами Армении, армяне традиционно называли Русастаном. Приехав в Харьков с тремя закадычными друзьями, Петр Мурадян сошел с поезда и отправился искать работу. В поезде Петр Мурадян, слыхавший, что русские женщины более общительны, познакомился с красавицей Аннушкой, которая ехала в Харьков из Ахтырки с полной корзиной огромных спелых яблок, чтобы поступать в пищевой техникум. Петр Мурадян как настоящий джентльмен предложил донести корзину до дома. Аннушка не отказалась: во-первых, корзина была действительно тяжелой, а во-вторых, уж очень любезен и красив был молодой черноволосый кавказец с русским именем Петя.

В техникум Аннушка, естественно, не поступила, поскольку все время до первого вступительного экзамена провела в Парке культуры и отдыха имени Горького, на лавочке в глубине аллеи, где щедрый Петя угощал Аннушку лимонадом, сладкой ватой, мороженым и пел дифирамбы. Аннушка слушала, и душа ее переполнялась чувствами, которые к моменту сдачи экзамена захватили ее настолько, что она не смогла толком ответить ни на один вопрос экзаменационного билета. Будучи девушкой смекалистой, Аннушка сразу сообразила, что возвращаться в Ахтырку, чтобы всю жизнь просидеть на папиной птицеферме в окружении курочек и петушков, ей нет никакого резона, тем более что роман с Петей был в самом разгаре. И тогда Аннушка взяла милого за шкирку и потащила его в Ахтырку знакомить с родителями. Милый почесал голову и подумал, что лучше уж жениться на красивой пышногрудой Аннушке, к которой он испытывал самые нежные чувства и которая, кроме любви, не требовала взамен ничего или почти ничего, чем копить деньги, возвращаться в Ереван и просить руки кривозубой и вредной соседской дочери Лилит, с которой его обручили еще в детстве.

Молодые сели в автобус, предварительно прикупив для грозного отца невесты пять литров хорошей водки. Отец невесты в ожидании приезда дочери собрал гостей, не зная, что Аннушка никуда не поступила и приготовила им такой сюрприз. Петр Семенович не смог вымолвить ни слова, когда дочь, зардевшись и потупив взор, представила ему жениха. Тот подготовился к встрече с будущими родственниками основательно и позаимствовал у закадычных друзей предметы туалета, жизненно необходимые настоящему мужчине, дабы произвести впечатление на окружающих: у одного друга – костюм, у другого – галстук в горошек и рубашку, а у третьего – моднющие оранжевые носки и лакированные туфли. В таком презентабельном виде он и предстал перед отцом невесты и дорогими гостями.

– Цыган, – прошипела на ухо Петру Семеновичу соседка баба Люся, хрумкая соленым огурцом.

– Барон небось! Ишь как вырядился! – вставил муж бабы Люси.

– А носки-то, носки-то… – закачала головой баба Люся.

Петр Семенович побелел и призадумался. Выход был один: сделать из незваного гостя котлету, а дочь запереть в курятнике на ферме и не выпускать, пока она не одумается или не смирится.

– Что скажешь, мать? – обратился он к жене Людмиле Афанасьевне.

– А шо говорить? Видный мужик! Сразу видно, что не из бедных! А цыганы – они не только в повозках живут и гаданием промышляют, они еще и много чем ворочают, такими делами ворочают… – Людмила Афанасьевна пугливо оглянулась.

– Э-эх… – Петр Семенович с грустью посмотрел на дочь, будущего зятя и снова призадумался, пытаясь сообразить, чем же таким ворочает этот парень.

Тем временем Аннушка, красная как помидор и взмокшая от волнения так, как будто она двое суток разгружала вагоны, кусала губы и, глупо улыбаясь, смотрела на родителей, ожидая их решения.

Петя стоял рядом, переступал с ноги на ногу и думал об одном: как бы поскорее смыться обратно в Харьков и снять проклятые туфли, которые немилосердно жали.

Петр Семенович смотрел на будущего зятя взглядом профессионального птичника, который сразу видит, стоит ли петушок того, чтобы его растить, или он годится только на бульон с потрошками.

– Петя приехал из Еревана, он армянин. – Аннушка опустила голову еще ниже и украдкой посмотрела на отца.

– Слава тебе господи, хоть не цыган, – перекрестился Петр Семенович и махнул рукой, предлагая жениху присесть.

Петя робко примостился на краешке стула, вытянул ноги и незаметно снял туфли. Через три часа и три литра выпитой водки будущий зять с будущим тестем побратались настолько, что побежали на птицеферму смотреть чудо-цыплят гигантских размеров, которые вылупились неделю назад благодаря новому методу кормления курочек, разработанному самим директором. Петя, на радостях напившийся до чертиков, выскочил из за стола и побежал за отцом невесты без туфель. Когда же они вернулись обратно, туфель под столом не оказалось – муж бабы Люси умыкнул их и впоследствии сплавил внуку в деревню.

На следующее утро молодые уехали в Харьков, а еще через месяц поженились и перебрались в новую двухкомнатную квартиру, которую щедрый тесть подарил молодоженам на свадьбу.

О том, что Петю на самом деле зовут Погос, Аннушка узнала только тогда, когда они с Петей пошли в загс подавать заявление, где жених был вынужден предъявить паспорт, доселе тщательно скрываемый.

– Это старинное армянское имя, – вздохнул он, заполняя графу «ФИО».

В ответ Аннушка скроила такую мину, что Пете-Погосу и без слов стало понятно: имя придется сменить. Спустя полгода он стал Петром Мурадяном.

Обзаведясь семьей, Петр Мурадян столкнулся с проблемой, о которой даже не подозревал, когда стоял в загсе и, переполняемый самыми прекрасными чувствами, ставил свою подпись в журнале регистрации бракосочетаний. Случайных заработков, которыми он перебивался, хватало только на самое необходимое, а именно: на апельсины, которые тоннами поглощала любимая супруга, носившая под сердцем их первенца.

– Может, к папе поедем, Петенька? – вкрадчивым голоском предложила Аннушка, когда Петр принес в дом очередные пятьдесят рублей. – Устроит тебя на фабрику, работать будешь.

– Да я в курях не разбираюсь совсем, – отмахнулся Петр.

– Так и не надо, папа тебя пристроит куда-нибудь, чай, не оставит в обиде дочь с зятем. Будешь потрошить или, на худой конец, ощипывать, – уговаривала мужа Аннушка.

Представив себя, гордого армянина, ощипывающим курочек на ферме, Петр брезгливо сморщился и похлопал жену по плечу:

– Не горюй, Аннушка! Я, что ли, не мужчина? Заработаю денег!

– Дай-то бог, Петенька, – вздохнула жена, кладя в рот сочную дольку апельсина.

Петр Мурадян закурил и задумался. Сначала по совету друзей Петр решил заняться производством ульев. Идею подкинул лучший друг – сапожник Мамвел, который дал в газету объявление: «Изготовлю ульи. Звонить по телефону 122–132. Спросить Петю». Через два дня пчеловоды-любители оборвали телефон, довели до истерики Аннушку, которая, задевая животом стулья и углы, то и дело подбегала к телефону и кричала в трубку: «Нет, не делаем! Нет, наш номер! Не знаю, кто вам его дал. Да, есть Петя, но он ульи не делает. Какая вам разница, что он делает? Нет, не звоните больше!» Когда же через три дня позвонили и басом спросили, не возьмется ли умелец Петя изготовить пятьдесят ульев, Петя приплюсовал к стоимости материала желаемую прибыль, вычел трудозатраты, поделил на количество звонков за три дня и понял, что изготовление ульев – дело весьма и весьма прибыльное. С кипой бумаг он ворвался в комнату, где сидела Аннушка, и радостно сообщил ей, что с сегодняшнего дня открывает свой бизнес, который обеспечит их и потомство на всю оставшуюся жизнь. Аннушка, которой по большому счету было все равно, будет ли муж производить ульи или откроет цех по перетопке барсучьего жира, махнула рукой: «Делай что хочешь, только по бабам не шастай!»

На следующий день друг Мамвел отправился давать очередное объявление, а Петр поехал на базар закупать доски. Аннушка, ожидавшая, что цех по производству ульев будет находиться в квартире генератора гениальных идей – сапожника Мамвела, а не в ее собственной, бегала по комнате, бубнила и думала, думала, думала. Затем Петя сидел на балконе как ни в чем не бывало, пилил доски и что-то насвистывал. Ближе к вечеру он внес в гостиную три будки. В отверстие, в которое, по идее, должны были влетать и вылетать пчелы, могла спокойно пролезть голова теленка. Ко всему прочему, под самым отверстием перпендикулярно основе была прибита дощечка.

– А дощечку зачем прибил? – поинтересовалась Аннушка.

– Ну, как зачем: пчела прилетит, сядет, отдохнет, потом дальше полетит. Сам придумал! – гордо сказал Петя, представив, как пчелы, подобно истребителям, будут опускаться на эту посадочную полосу и снова взлетать в небо.

– А зачем дырка такая большая? – не унималась жена.

– Дырка? Ну, такая дырка, чтобы больше пчел поместилось, – пожал плечами Петя.

– Ну-ну! – усмехнулась Аннушка.

Петя вытер пот со лба и, весьма удовлетворенный результатом, пошел в магазин за пивом, которое он честно заработал в тот день. Вечером он сидел на балконе, попивал пиво с таранькой и мечтал о том, как через годик откроет цех по производству ульев и собачьих будок, еще через год – выкупит завод, потом – еще один завод, а лет через десять будет лежать на пляже, пить пиво и ни о чем не думать, в то время как заводы по производству ульев будут приносить сказочную прибыль, а наследники его, коих будет как минимум шестеро, как в настоящей армянской семье, станут трудиться на благо семейного бизнеса. Ближе к ночи фантазия Петра разбушевалась, а красноречие достигло такого пика, что даже Аннушка, скептически относившаяся к идеям мужа, задумалась, взяла ручку и стала производить необходимые подсчеты. Всю ночь супруги делили шкуру неубитого медведя. Утром приехал клиент, придирчиво осмотрел конструкции и сказал, что он заказывал ульи, а не собачьи будки.

Петя почесал голову и пожал плечами.

– Не хочешь – не бери, у меня еще есть заказы.

– Да я вот думаю: может, для собаки взять – она как раз пролезет. Только вот зачем здесь эта деревяшка приделана, а? – спросил мужик, показывая на посадочную полосу для пчел.

– Ну, смотри, так собака залезет в будку, высунет голову, голова будет висеть, шея болеть, а так она голову положит на доску, и будет удобно.

– А-а, ну да, ну да, – задумался мужик, протянул Петру десять рублей, взял будку под мышку и ушел.

– Хватит фигней заниматься! – рявкнула Аннушка после его ухода. – Скоро ребенок появится, а ты все дурью маешься!

– Э-эх, – вздохнул Петя, посмотрев на пузо жены, съежился и пошел думать, чем бы ему еще заняться.

Думал он долго, целых четыре месяца, занимаясь чем попало, пока тесть – Петр Семенович, влюбившийся в новорожденную внучку с первого взгляда, не дал нерадивому зятю денег на открытие небольшого ресторана.

Через полгода после рождения дочери Петр так и сделал, предполагая заработать денег и уехать на родину. Жена же его, побывав в Ереване пару раз и познакомившись с родней мужа – свекровью по имени Арусяк, братом, двумя сестрами и кучей других родственников, – мечтала совершенно о другом: жить от них как можно дальше, а если и встречаться, то раз в год – летом, и то не больше чем на неделю.

Вскоре ресторан начал приносить неплохие доходы, Петр с головой ушел в работу, оброс кучей друзей и знакомых, и мечта о возвращении на землю предков так и осталась мечтой. И только по вечерам, выпив рюмку-другую хорошего армянского коньяка, Петя садился в кресло-качалку, вздыхал, гладил по голове дочь, каждый раз говоря одно и то же:

– Господь не дал мне сына, но ты, дочь моя, – единственная радость всей моей жизни. Когда-нибудь я выдам тебя замуж за хорошего армянского парня и умру со спокойной душой.

– Ты бы лишнего не болтал при ребенке, рано ей еще замуж! Лучше скажи мне, какого ляда сегодня мясо несвежее привезли? – возмущалась Аннушка, которая официально была домохозяйкой, а неофициально управляла рестораном, а заодно – и мужем.

– Мясо как мясо, нормальное, – пожимал плечами муж.

– Ненормальное! Вот так всегда. Если я не прослежу – ты ничего не сделаешь. Наказал же меня Господь! Что за мужик, ни рыба ни мясо! – возмущалась Аннушка.

Петя флегматично закуривал сигарету и, не совсем понимая смысл последней фразы, махал рукой:

– Иди, иди, женщина, оставь меня в покое. Хочешь рыбу – заказывай рыбу. Завтра будет рыбный день.

Тем временем дочь подрастала, и Петр Мурадян как истинный армянин денно и нощно думал о ее будущем, расписав его чуть ли не по дням: детский сад, школа, замужество. Аннушка представляла жизнь дочери совершенно иначе: детский сад, школа, пищевой техникум, блестящая карьера, замужество. Лавры эксперта в области пищевой промышленности, которые она так и не пожала в свое время, потому что встретила Петю, не давали Аннушке покоя. И если и происходили в святом семействе ссоры, то исключительно по причине того, что родители не могли прийти к консенсусу по этому вопросу. Петр стучал кулаком по столу и орал, что добропорядочной армянской девушке для полного счастья хватит и образования, полученного в школе, а диплом техникума можно купить, если приспичит. Аннушка в ответ обзывала мужа бараном, спустившимся с гор, и уверяла его, что не позволит своей дочери стать кухаркой.

Арусяк в это время бегала по двору и радовалась жизни. Когда же любимая дочь пошла в школу, Аннушка, решившая для себя, что вылепит из дочери умницу, красавицу и отличницу, отдала ее в кружок рисования. Арусяк, которая и обычную-то школу недолюбливала и регулярно глотала лед, чтобы заработать ангину и оставаться дома, вооружилась кистями и красками и пошлепала в художественную студию. Там она проучилась два месяца, после чего седовласый преподаватель отвел Аннушку в сторону и деликатно намекнул ей, что Божий дар дается единицам и, возможно, стоит записать дочь в какую-нибудь спортивную секцию, поскольку склонности к рисованию Арусяк не проявляет, а другим ученикам мешает, постоянно отвлекая их болтовней.

– Она у вас девочка крупная. Может, ее на дзюдо отдать? – предложил преподаватель.

Аннушка фыркнула, обвинила педагога в непрофессионализме и отвела дочь в кружок художественной гимнастики. Через неделю Арусяк, высунув от старания язык, скакала по залу с лентой и обручем, еще через месяц – плавала в бассейне, фыркая, как морж, через два месяца занималась карате. Наконец Аннушка не добралась до музыкальной школы, где ей сообщили, что дочь ее, Арусяк Мурадян, обладает неплохим слухом и чувством ритма.

– Одно место осталось, можем принять девочку в класс духовых инструментов, на гобой, – сказала завуч музыкальной школы Лариса Леонидовна.

– Мне бы с мужем посоветоваться, я завтра приду, – вздохнула Аннушка и побежала советоваться с Петей.

– Ну нет! Не женское это дело – на дудуке играть, – покачал головой Петя, когда услышал о классе гобоя. – Вот у нас в Ереване сосед Мхитар играл на дудуке, так у него щеки отвисли и глаза стали во-от такие! – Петр выпучил глаза и надул щеки.

– Не понимаю, при чем здесь глаза? – удивилась Аннушка.

– Ну как при чем? А ты попробуй сама набрать в рот воздух и задержи его. Глаза напрягаются? – удивился Петя, пораженный недогадливостью жены.

– Не особо. – Аннушка набрала в рот воздуха, раздула щеки и посмотрела на мужа.

– А у меня напрягаются! Говорю тебе, не дело это, пусть лучше на пианино пойдет! Будет сидеть в красивом платье, стучать по клавишам, это я понимаю! А дудук – не женское дело. К тому же в конце концов Мхитар ослеп, вот!

Аннушка с содроганием посмотрела на мужа, на свою красавицу дочь, представила ее через несколько лет слепой, с отвисшими щеками, поежилась и на следующий день пошла в музыкальную школу.

– Гобой нам не подходит, вот если бы фортепиано, – вздохнула она, положив на стол небольшой пакет.

– Ну, как вам сказать, можно, конечно, и на фортепиано… Позвоните сегодня вечером мне домой, часов в восемь. – Завуч краешком глаза заглянула в приоткрытый пакет, пытаясь оценить его содержимое.

– Позвоню. – Аннушка откланялась и вышла из класса.

Весь вечер она металась по дому, то и дело поглядывая на часы и раздумывая, понравится ли завучу набор французской косметики, который она оторвала от сердца ради великого будущего любимой дочери.

– Говорил тебе, женщина, надо было еще пять куриц положить в пакет, колбасы, а ты… – укоризненно сказал Петр.

– Ах, отстань, и без тебя тошно. Если не примут нашу Арусяк, завтра пойду и заберу пакет, – уверенным тоном ответила Аннушка.

Ровно в восемь она подошла к телефону, перекрестилась и набрала заветные шесть цифр.

– Представляете, сегодня совершенно случайно выяснилось, что есть одно свободное место в классе фортепиано, у прекрасного педагога, – сказала завуч, когда Аннушка дрожащим голосом напомнила ей о своем существовании.

– Это замечательно, – облегченно вздохнула Аннушка.

– Надеюсь, – продолжила завуч, – вы понимаете, каких мне это стоило усилий.

– Я понимаю, понимаю… Спасибо вам. – Аннушка положила трубку и со всех ног побежала сообщать мужу радостную весть.

Петр Мурадян воспринял известие без особого энтузиазма, но на следующий день купил белый рояль, решив, что девочке с хорошим слухом и чувством ритма не пристало играть на обыкновенном пианино. Четверо грузчиков битый час думали, как занести инструмент в дом. Петр уже было махнул рукой и собрался отправить мужиков с роялем обратно в магазин и купить дочери обыкновенное советское пианино «Беларусь», как Аннушка, уже представившая себе, как элегантно будет смотреться черноволосая Арусяк на фоне белого рояля, как она, вдохновенная и прекрасная, будет играть Моцарта или Чайковского, подала гениальную идею: выставить в большой комнате оконную раму и втащить фортепиано.

– Ты в своем уме? – возмутился Петр, который только-только закончил строительство собственного дома.

– А что тут сложного? Немного окно расширим, и все, – пожала плечами Аннушка и побежала вызывать рабочих.

Рабочие явились через час. К этому времени Петр успел проклясть всех на свете, отправить жену куда подальше и разругаться с соседями, которые наматывали круги возле дома и хихикали. Злополучный рояль стоял во дворе, и Арусяк вдохновенно била по клавишам, изображая великого пианиста.

– Смотри, талант ведь у ребенка, ради такого не грех и окно разобрать, – с умилением сказала Аннушка.

– Делайте что хотите, – махнул рукой Петя.

Рабочие за час лихо раздолбили стену, внесли злополучный рояль в дом и стали заделывать дырку. Вечером Аннушка с мужем сидели на диване и восторженно аплодировали Арусяк, яростно колотившей по клавишам.

– Талант! Еще играть не умеет, а какое рвение, – улыбнулась Аннушка.

Впрочем, надежды на то, что из дочери вырастет гениальный композитор или великий пианист, развеялись как дым к концу первого года обучения, когда выяснилось, что Арусяк неохотно садится за инструмент раз в неделю, и то на пятнадцать минут. Будучи девушкой способной, Арусяк страдала неизлечимым недугом, имя которому – лень. Не повезло ей и с преподавательницей – Анной Михайловной.

Анна Михайловна торговала трусами на уроках музыки и нежно любила Арусяк. Торговала трусами она потому, что жить на зарплату учительницы музыкальной школы в городе Харькове было трудно, а любила Арусяк потому, что на каждый праздник получала от благодарного Петра Мурадяна дорогой подарок. О торговле трусами Арусяк узнала случайно, когда вошла в класс и увидела завуча Ларису Леонидовну, разглядывающую черные кружевные трусы. Лариса Леонидовна, завидев Арусяк, ойкнула, Анна Михайловна вытолкала ученицу наружу и закрыла дверь на ключ. Спекуляция в те времена каралась по всей строгости закона.

После этого Анна Михайловна объяснила Арусяк, что купила трусы для себя, но поскольку они ей не подошли, решила предложить завучу. Арусяк учительнице поверила, и всю дорогу домой ее мучили два вопроса, а именно: как Лариса Леонидовна со своим толстенным задом сможет влезть в трусы худощавой Анны Михайловны и почему за ширмой стоял полный пакет с нижним бельем?

Придя домой, она рассказала все маме и поинтересовалась, что это значит. Аннушка серьезно посмотрела на дочь и сказала: «Ну, не хотят люди жить на сто рублей в месяц, бог с ними. А какие трусы? Большие размеры есть? Надо позвонить Анне Михайловне».

Арусяк вздохнула и пошла разучивать проклятые гаммы. Выйдя вечером во двор, она проболталась своей подруге, та – еще одной подруге, а та – подруге своей подруги. Спустя неделю в музыкальную школу № 2 двинулась делегация местных женщин, жаждущих заполучить импортные кружевные трусы. Анну Михайловну чуть не выгнали с работы. Директор лично конфисковал контрабандный товар на собрании. Правда, вечером он вернул его Анне Михайловне, попросив больше не заниматься торговлей в стенах школы. Та поклялась светлой памятью своего деда, дошедшего аж до Берлина и, согласно семейной легенде, героически погибшего при взятии бункера, в котором якобы прятался Гитлер, прекратить незаконную деятельность и в знак благодарности вручила директору пять пар трусов всевозможных размеров и цветов: для жены, для любовницы, для дочери и парочку – так, на всякий случай.

На следующий день Арусяк снова сидела за инструментом в музыкальной школе № 2 и с кислым выражением лица била по клавишам, разучивая гаммы. Добрая Анна Михайловна, заметив нежелание ученицы музицировать, нежно взяла ее за руку и прочла лекцию о том, что музыка – это не только стук по клавишам, но и нечто большее, прекрасное и необъяснимое.

– Кстати, ты можешь записаться в кружок композиции, будешь сама сочинять музыку. Хочешь? – вкрадчиво предложила она.

Арусяк призадумалась. Больше всего она хотела поджечь школу, но с другой стороны, если она сама будет писать музыку, то сможет сочинить то, что ей нравится, и тогда никто на свете не заставит ее играть ненавистные гаммы и этюды.

– Хочу. – Арусяк тряхнула косичками и улыбнулась.

На первом же занятии кружка Арусяк об этом сильно пожалела. Преподаватель, проверив способности учеников, высказал предположение, что, возможно, кто-то из них станет гениальным композитором и его творения будут внесены в программу музыкальных школ, но произойдет это не раньше, чем они закончат музыкальную школу, музучилище, а затем еще и консерваторию.

В общем, кружок Арусяк не понравился. Зато Петр Мурадян по вечерам с удовольствием сочинял музыку – вернее, вспоминал старинные армянские песни и напевал их дочери. Та тщательно записывала ноты, относила их на занятия и выдавала за мелодии собственного сочинения, за что собирала бурные аплодисменты и всеобщий восторг.

Но это продолжалось недолго. Вскоре у Петра наступил творческий кризис. Тщетно Арусяк умоляла отца напеть еще что-нибудь.

– Да не знаю я больше ничего. Впрочем, есть еще колыбельная, но я ее не помню сейчас, надо позвонить твоей бабушке в Ереван, может, она мне напоет?

– Позвони, папочка, позвони, – умоляюще просила Арусяк.

Отец взял телефон и стал названивать своей матери, которая проживала в Ереване с младшим сыном и дочерью. Бабка Арусяк, любившая сына и внучку всеми фибрами своей огромной армянской души и столь же сильно не любившая невестку Аннушку, которая испортила все ее планы и женила на себе ее любимого сыночка, была многословна: каждый разговор с Ереваном длился как минимум час. Поболтав с сыном и поведав ему все последние новости, которые мало чем отличались от тех, которые она рассказывала в прошлый раз, она что-то промурлыкала в трубку напоследок и сказала, что летом ждет сына в гости.

– Ляй-ляй, ля-ля-ля, траля-ля-я-я, ля-ля-я-я, записывай, пока я не забыл! – загорланил Петр, бросив трубку.

– Ага, сейчас! – обрадовалась Арусяк. – Ой, а это уже было.

– Тогда все, больше не знаю, – вздохнул Петр.

На следующее занятие Арусяк пришла без домашнего задания, зато со скорбным выражением лица, и сообщила, что ничего не сделала, ибо пребывает в великой печали по поводу кончины своей бабки в Ереване. Педагог посочувствовал ей и отпустил домой, сказав, что в моменты душевного разлада творятся гениальные произведения. Видимо, он рассчитывал на то, что через неделю Арусяк принесет ему что-то вроде моцартовского «Реквиема». Но Арусяк не пришла, так как снова якобы была на поминках: исполнилось девять дней со дня смерти бабки, которая на тот момент благополучно сидела в Ереване и ждала приезда сына и любимой внучки. Еще через неделю все-таки пришлось идти на занятие, и Арусяк с детской непосредственностью умертвила дедушку. История повторилась. К тому моменту как преподаватель почуял неладное, она успела похоронить всех бабок и дедов, соседку и любимую собаку, которой у нее никогда не было. Из кружка композиции она была с позором отчислена.

– Может, в хор? – поинтересовалась Аннушка, вручая Анне Михайловне очередной подарок.

– Может, – сказала Анна Михайловна, косясь на поднесенный Аннушкой пакет.

И Арусяк пошла в хор. Преподаватель посмотрел на нее и попросил что-нибудь спеть. Господь, щедро наделивший Арусяк всяческими талантами: талантом врать, лениться, доставать окружающих своим поведением, оплошал только в одном: он не дал ей голоса. Вернее, дал, но с ее вокальными данными в лучшем случае можно было зарабатывать на хлеб плакальщицей на похоронах, но никак не петь в хоре музыкальной школы № 2. Преподаватель посмотрел на Арусяк с сочувствием и решил, что, раз уж родителям так хочется сделать из дочери не только пианистку, а еще и певицу, она будет просто открывать рот. Посетив пару-тройку занятий, Арусяк поняла, что просто открывать рот ей неинтересно, а любые попытки подать голос заканчивались плачевно, а именно – изгнанием из зала.

И неизвестно, как бы она отучилась последний год и отучилась ли вообще, если бы нашу планету не посетили пришельцы из других галактик. Интернета в те времена в помине не было, в газетах о гостях из космоса ничего не писали, но все твердо знали, что ОНИ есть. Соседка и подруга Аннушки, жена военного, принесла какие-то документы, которые муж якобы стырил из части, рискуя, что его лишат пайка, разжалуют в прапорщики и сошлют в Сибирь. Скучающая домохозяйка Аннушка по ночам переписывала бумаги в школьную тетрадь. Придя на очередное занятие по музыке, Арусяк заявила Анне Михайловне, что располагает достоверными сведениями об инопланетянах, коими она может поделиться при условии неразглашения информации. Анна Михайловна открыла рот и не закрывала его на протяжении следующего года. Когда тетрадь матери была пересказана от корки до корки, Арусяк стала придумывать свои истории. Вскоре о пришельцах знала вся школа. И тут началось…

Одну преподавательницу, старую деву Марианну Вениаминовну, они стали посещать с завидной регулярностью и предлагать улететь с ними, поскольку командир их корабля отказывается без нее покидать планету. Весь коллектив тут же принялся уговаривать коллегу лететь, но спустя неделю Марианна Вениаминовна заявила, что отвергла предложение и решила остаться. «Ну и дура! – сказала Анна Михайловна. – В тридцать шесть лет могла бы и не выбирать! Ну и что, что он зеленый, главное, чтоб человек хороший был».

Другая преподавательница ночью видела представителя внеземной цивилизации у себя в огороде. Впоследствии, правда, выяснилось, что она приняла за гуманоида соседа, решившего поживиться чужой картошкой.

Учитель танцев подвергся нападению пришельцев, когда возвращался домой после уроков. Нападавшие оставили отметину на его левом плече и скрылись. Некоторые поговаривали, что сия отметина сильно напоминала засос, но пострадавший торжественно клялся, что это след от вживления имплантанта.

Больше всех инопланетяне напугали сторожа, который ночью услышал доносившиеся из актового зала звуки музыки и тихий женский смех. Бедный сторож тут же вызвал милицию. Когда два милиционера взломали дверь зала, они обнаружили недопитую бутылку шампанского, коробку конфет и пепельницу, полную окурков. Отъезжавшую с черного хода директорскую машину, в которой сидела молоденькая красавица учительница сольфеджио, никто в тот вечер не заметил.

И только бедная Анна Михайловна, которая благодаря стараниям Арусяк знала о инопланетянах больше всех, никого не видела. Решив, что это несправедливо, Арусяк отважилась на отчаянный поступок. Первым делом было вычислено место жительства Анны Михайловны. Оказалось, что в том же районе живет одноклассник Арусяк. Однокласснику Арусяк посулила, что в течение месяца обязуется писать за него сочинения по русскому языку. Тот почесал репу и потребовал в придачу проверку всех диктантов, а также написание сочинений по литературе.

Ночью согласно намеченному плану одноклассник Костя залез во двор к Анне Михайловне и начертил на грядках магические круги разных размеров. Наутро он похвастался Арусяк своими подвигами и довольно добавил, что стырил еще пару килограммов помидоров и огурцов и надергал два пучка петрушки, по ошибке приняв его за коноплю. Инопланетяне, крадущие помидоры и курящие петрушку, в планы Арусяк не входили. Костя был выруган и отправлен восвояси.

Спустя два дня, открыв дверь кабинета в музыкальной школе, Арусяк увидела следующую картину: Анна Михайловна сидела за столом, вокруг которого толпились пять преподавательниц во главе с завучем. Анна Михайловна подняла на Арусяк глаза и прошептала, ткнув пальцем в стол: «Они были у меня! Ночью! Вот!» На столе красовались фотографии магических кругов, начерченных Костей. Арусяк довольно улыбнулась и рассказала очередную байку.

Несмотря на все это, к вступительным экзаменам Арусяк подготовилась основательно. Вернее, подготовился ее отец, который приехал в парадном костюме, с довольным видом вышел из своей «Волги» и направился в сторону музыкальной школы № 2. В руке Петр Мурадян держал три конверта, в каждом из которых лежала стодолларовая купюра: для директора, для завуча и для Анны Михайловны. Будучи торгашом по натуре, Петр Мурадян пребывал в уверенности, что все в этом мире можно купить, а уж в частности такую мелочь, как красный диплом музыкальной школы для любимой дочери, которая зарыла свой талант пианиста глубоко в землю и оказалась совершенно не подготовленной к выпускным экзаменам, и подавно. Правда, тот факт, что в свое время покойный отец Петра купил ему диплом педагогического института, Петр скрывал тщательнейшим образом и рассказывал всем, что действительно учился в пединституте на факультете русского языка и литературы. И лишь спустя год после женитьбы он проболтался Аннушке, что диплом был куплен за пять баранов, которых пригнал из деревни брат отца.

– За десять можно было диплом медицинского института купить, но у нас тогда десять не было, – развел он руками, представив, как здорово было бы иметь диплом врача, а не какого-то школьного учителя.

Пока отец разбирался с преподавателями, Арусяк сидела в машине, глазела по сторонам и с тоской думала о выпускных экзаменах в общеобразовательной школе, представляя, в какую копеечку влетят отцу экзамены по математике, физике и химии: твердая четверка у Арусяк была только по русскому и английскому языкам. Аннушка, приунывшая оттого, что из девочки не вышло музыканта, вдруг обнаружила склонность и, главное, усердие дочери в изучении языков и недолго думая наняла для Арусяк репетитора – двадцатисемилетнего переводчика Сашу, которого порекомендовала лучшая подруга.

Арусяк, к тому времени превратившаяся из толстого гадкого утенка с длинным носом в завидную невесту с весьма соблазнительными формами и копной черных кудрявых волос, обрадовалась и даже задумалась над поступлением в институт. Петр Мурадян, который решил, что дочь его уже вполне доросла до того, чтобы выйти замуж за хорошего армянского парня и осчастливить его внуками, устроил скандал и сказал, что платить за обучение дочери не намерен. Аннушка в очередной раз закатила истерику и стала настаивать на том, чтобы дочь все-таки получила высшее образование. В итоге родители сошлись на варианте, который устроил обоих: Арусяк занимается с репетитором и пытается поступить в институт своими силами либо выходит замуж.

– Если есть ум – поступит, – хитро сказал Петр, надеясь, что лень дочери возьмет верх и спустя пару-тройку месяцев она махнет рукой на институт и всерьез задумается о замужестве.

На протяжении трех месяцев каждый вторник и четверг Арусяк исправно посещала курсы, где преподавал Саша Величко, худощавый белобрысый парень с бесцветными глазами. И вполне возможно, что ко времени вступительных экзаменов в университет Арусяк знала бы язык Шекспира не хуже его самого и могла бы заткнуть за пояс любого, даже самого матерого преподавателя, если бы между учителем и ученицей не случился роман.

Саша Величко долго жался и мялся, прежде чем решился пригласить свою ученицу погулять. Арусяк, которая до этого была обделена мужским вниманием и если что и знала об отношениях между мужчиной и женщиной, то только из дамских романов, которые почитывала Аннушка, сначала удивилась, а потом обрадовалась. Саша казался ей сказочным принцем: умным, интеллигентным и образованным, человеком очень тонкой душевной организации, отвергнутым гением, которого никто не понимал в этом жестоком мире, мужчиной, который прячет свое истинное лицо под маской скупости и вредности и испытывает ее чувства на прочность, точь-в-точь как дон Педро из очередного дамского романа, который читала Арусяк.

То, что Саша на самом деле был натурой мелочной и скупой, как крот из сказки про Дюймовочку, и преследовал вполне определенные цели: жениться на дочери богатого отца и перебраться в просторный дом, а не ютиться в комнатушке, которую он снимал у одного пьяницы, Арусяк узнала намного позже. Александр Величко был поистине уникальным человеком. И если бы инопланетяне все-таки посетили грешную землю, то он был бы первым экземпляром, который бы они забрали для изучения пороков, присущих человеческой расе.

Саша знал, где в ограде зоопарка, расположенного возле университета, есть прореха, через которую можно пролезть, чтобы не платить за вход, и Арусяк с готовностью задирала до задницы юбку в обтяжку, хватала в зубы туфли на шпильках и лезла в дырку. Еще Саша знал, что по маршруту «Парк Шевченко – Новые дома» каждые полчаса курсирует бесплатный автобус, и во время их с Арусяк прогулки юноша то и дело поглядывал на часы и говорил: «Осталось пятнадцать минут! Осталось десять минут! Бежим!» – после чего запихивал девушку в автобус, битком набитый дачниками, возвращавшимися в это время со своих участков. В автобусе Арусяк стояла в весьма странной позе, прижимала к груди тяпку стоящего впереди огородника и думала о том, как прекрасно быть обыкновенной девушкой, а не неженкой, с которой сдувают пылинки. Саша стоял рядом на одной ноге, а второй упирался в ведро с картошкой.

– Arusiak, how are you? – спрашивал он иногда, вспоминая, для чего его нанял отец Арусяк.

– I’m fine, – отвечала Арусяк, слабо улыбаясь и пытаясь разогнуться.

В метро Саша тыкал в лицо милиционеру купленное удостоверение воина-афганца и требовал пропустить его бесплатно.

– Какой ты афганец? Ты тогда еще плескался в яйцах своего отца! – орал милиционер. – Иди жетон купи.

Саша продолжал настаивать на своем и демонстрировать липовое удостоверение.

– А может, давай я заплачу, а? – предложила как-то Арусяк.

– Нет, они должны пропускать меня бесплатно! – взвизгнул Саша.

– Но ты же купил это удостоверение? – пожала плечами Арусяк.

– Какая разница? Ты что, не понимаешь? Они обязаны пропускать людей с удостоверением, обя-за-ны, – по слогам произнес Саша.

– Хорошо, – вздохнула Арусяк.

Через месяц Сашина скупость стала настораживать Арусяк, тем более что роман про дона Педро был дочитан до конца и даже перечитан еще раз: прекрасный дон наконец-то женился на Амелии, Саша же продолжал бегать со своей корочкой и экономить на проезде. Последней каплей терпения стала прогулка в парке, где расщедрившийся Саша накормил Арусяк пирожками с котятами, а потом, когда она захотела в туалет, потащил ее в соседний парк, где находился бесплатный полуразрушенный сортир. Бедная Арусяк присела на корточки, задрала юбку и уж было облегченно вздохнула, как вдруг изза ветхой стены вышел милиционер и укоризненно посмотрел на нее. Оказалось, что сортир закрыт. Пришлось платить штраф.

После этого инцидента Арусяк всерьез задумалась над продолжением отношений со своим учителем и решила откровенно поговорить с ним. Будучи девушкой неопытной, Арусяк долго мялась и размышляла, как бы намекнуть Саше на то, что чувства ее искренни и пора бы ему уже проявить себя во всей красе и предстать перед ней в обличье прекрасного принца, а не скупого рыцаря, что любит она его не ради денег и совершенно не обязательно проверять ее на вшивость и жмотничать. Через три дня Арусяк пришла на занятия с трагическим выражением лица.

– Что случилось? – поинтересовался Саша.

– Да так, ерунда, – отмахнулась Арусяк. – Вчера к нам в гости приходили папины знакомые, я очень нравлюсь их сыну. Впрочем, это пустяки.

Идею разговора Арусяк позаимствовала у прекрасной Амелии из романа о доне Педро.

Саша почувствовал, что лакомый кусочек уплывает у него из-под носа.

– Хм, ладно, скажи родителям, что я завтра приду к вам в гости.

– Хорошо, – обрадовалась Арусяк.

В тот же вечер родители были извещены о завтрашнем визите талантливейшего преподавателя английского языка Саши Величко.

– С чего бы это? – удивился Петр.

– Не знаю, – покраснела Арусяк. Она понимала, что отец придет в ярость и порвет Сашу на ленточки для бескозырок, узнай он об истинной причине визита.

К тому же, согласно сюжету романа, дон Педро должен был попросить руки прекрасной Амелии, получить отказ, выкрасть ее ночью и увезти в далекую страну, где они заживут долго и счастливо.

Петр пожал плечами, сказал «вах» и убежал в ресторан, а Аннушка, решившая, что преподаватель хочет сообщить им что-то важное, связанное с успехами дочери в изучении английского языка, побежала в кондитерскую заказывать торт для торжественного ужина.

На следующий день ровно в семь часов вечера в дверь позвонили. Открыла Аннушка, мило улыбнулась Саше и пригласила его войти. Саша, который всю дорогу нервничал и думал о том, как начать разговор с родителями Арусяк, увидев такой радушный прием, приободрился и даже улыбнулся в ответ. На ужин подавали долму, из шкафа достали дорогой антикварный сервиз, который папа подарил маме на пятнадцатилетие семейной жизни. После того как Саша пять минут тщетно пытался разрезать голубец и вовсю скреб ножом по тарелке, издавая неимоверный скрежет, материнское сердце не выдержало.

– Голубцы не режут, их едят целиком, заворачивая в лаваш, – сказала Аннушка и продемонстрировала, как это делается.

Повисла пауза. Есть уже никому не хотелось.

– А попробуй армянского сыра, – предложила Арусяк.

И это было ошибкой. То ли от волнения, то ли еще по какой-то причине, Саша набросился на сыр и слопал все, что лежало на тарелке. Шокированная Аннушка пошла на кухню и принесла еще сыра. Саша умял и его и попросил завернуть ему сыра в пакетик, когда он соберется уходить. Вскоре оказалось, что Саша страшно стучит зубами, когда ест. К тому же он умудрился в одиночку вылакать полбутылки коньяка.

– Как успехи у Арусяк? – поинтересовалась Аннушка.

– Э-э-э… успехи? Хорошо, да, хорошие успехи. – Саша вызывающе посмотрел на Арусяк и подмигнул ей.

От вида захмелевшего жениха, жадно уминающего все, что стояло на столе, Арусяк стало страшно, и вдруг она поняла, что это никакой не дон Педро, а самый обыкновенный преподаватель, за которого она не выйдет замуж даже под страхом смертной казни. Горе-жених в это время точил остатки сыра и довольно облизывался.

– Я вообще против всего этого: институт, учеба, зачем? – вставил свое веское слово Петр. – Моя мать вышла замуж без института, родила четверых детей. Пустое все это, пустое.

– Ну, это как посмотреть, каждому свое, – не замедлил ответить Саша, перекинувшись на лаваш.

– Не знаю, мы, армяне, другие, у нас обычаи другие, нравы. – Петр закурил сигарету и недовольно посмотрел на Сашу.

– Да мне что армяне, что татары, что азеры на рынке – один черт. Лишь бы не китайцы – не люблю желтокожих, – икнул Саша. – А вообще, я вам вот что скажу. Вы в наши с Арусяк отношения не лезьте, мы уже все решили. Хотя в организации свадьбы ваша помощь была бы весьма уместна. Я тут подготовил список расходов. Сейчас, сейчас. – Саша полез в карман и извлек из него листок в клеточку, исписанный мелким почерком. – Вот, я все посчитал: аренда лимузина… так, это не то… фата, платье, кольца… кстати, кольца можно не покупать, я бабушкины коронки переплавлю, у нее вся челюсть была золотая… где же это… ага, вот: ресторан… смотрите, Петр Парфенович, вот расходы на ресторан, – обрадовался Саша и протянул Петру Мурадяну листок.

Петр побледнел, посмотрел на Арусяк, потом на жену и растерянно развел руками:

– Какая свадьба, Арусяк, какая свадьба? Как это – все решили? Анечка, ты же сказала, что это преподаватель?

– Ну, кому преподаватель, а кому и не очень, – растянулся в улыбке Саша и похлопал Петра по плечу.

– А как же английский язык? – жалобно протянула Аннушка.

– А-а-а, язык, а что есть язык? Язык есть средство общения. – Окончательно охмелевший Саша махнул рукой и попытался в порыве страсти, коей он воспылал к будущим родственникам, обнять Петра Мурадяна.

– Во-о-он! – крикнул Петр и указал Саше на дверь.

– Петенька, Петя, успокойся, Петя, – засуетилась Аннушка, которая давно не видела мужа в таком состоянии. – Сядь, Петя.

– Вон, негодяй! Сначала научись уважать старших и просить руки дочери, а потом приходи! – продолжал орать Петр.

– Дикари! Вот дикари! Да пошли вы со своей Арусяк! – крикнул Саша и хлопнул дверью. Впрочем, пакетик с сыром он с собой прихватил.

После ухода несостоявшегося зятя Петр Мурадян плюхнулся на диван, закатил глаза и стал хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Аннушка заойкала, стала прыгать вокруг, капать валерьянки, потом зачем-то схватила со стола графин с водкой, набрала ее в рот и прыснула в лицо мужу. Петр взвыл и стал тереть глаза.

– Ой, господи, что же делать? – закудахтала Аннушка и побежала на кухню, откуда вернулась с мокрым полотенцем и возложила его на чело умирающего супруга.

Петр Мурадян застонал и тяжело вздохнул.

– Этот твой преподаватель – грубиян, пьяница и рахит! К тому же он стучит зубами за едой! – выдала Аннушка, гневно посмотрев на дочь.

– Мам, ну ладно, он грубиян, пусть пьяница, но какой он рахит? – попыталась возразить Арусяк. – Он нормальный парень, он работает.

– Рахиты тоже могут работать. Ты видела его голову? А пальцы? Он рахит, говорю тебе, сто процентов. О боже, ты хочешь осчастливить меня внуками-дебилами? Ты хочешь свести в могилу своего отца?

При слове «могила» отец, лежавший на диване и не подававший никаких признаков жизни, вяло махнул рукой и прошептал:

– Эх, за что меня Бог так наказал?

– Да у него на лице написано, что он скупердяй, он тебя яйца стричь заставит, – разгорячилась Аннушка.

– Что? Какие яйца? Кто заставил? Арусяк заставил яйца стричь? Убью негодяя! – заорал вскочивший с дивана Петр.

– Лежи уже! – прикрикнула на него заботливая жена. – Это поговорка такая: про скупых людей говорят, что они даже яйца стригут. Никто никому ничего не стриг. Лежи!

– Сами себе стригут? – удивился Петр.

– Куриные яйца, ку-ри-ные, – сказала по слогам Аннушка. – Да что ты прицепился с яйцами, дай с дочерью поговорить.

Разговор длился до глубокого вечера. Родители отчитали бедную Арусяк по первое число и строго-настрого запретили даже думать о том, чтобы выйти замуж за русского.

– А как же английский язык и институт? – пролепетала Арусяк.

– Никакого английского, никакого института! – крикнул разъяренный отец.

– Мы наймем тебе другого преподавателя! – крикнула еще громче Аннушка, вызывающе посмотрев на мужа.

– Ай, ну вас, – отмахнулся Петр и чуть не прослезился.

Арусяк вздохнула, кивнула головой и пошла в свою комнату. Всю ночь ей снились нерожденные дети-рахиты, клацающие зубами и смачно жующие сыр. Потом прискакал дон Педро, выкрал прекрасную Арусяк и увез ее почему-то в Китай.

На следующий день Петр Мурадян взял дочь за руку и повел к новой преподавательнице – глухой и подслеповатой старушке лет семидесяти, которая когда-то давным-давно работала в школе учителем английского языка. Из пяти предложенных кандидатур старушка Фаина Иосифовна была единственным преподавателем, который не представлял угрозы для нравственности прекрасной Арусяк. Остальные были забракованы, даже шестидесятилетний профессор, который прожил добрую половину жизни в Англии и шпарил по-английски не хуже самой королевы. «У него может быть сын или внук», – подумал Петр Мурадян и решил перестраховаться.

Старушка, которая сидела в кресле-качалке и курила папироску, приняла Арусяк с радостью, поскольку последний ученик, которого она чему-то научила, посетил ее двадцать лет назад, и то исключительно для того, чтоб поздравить с юбилеем. Натянув на нос очки, старушка окинула Арусяк взглядом, чмокнула губами и прошамкала беззубым ртом:

– Вась ись ерь нем?

– Что-что? – переспросила Арусяк, не сразу сообразив, что старушка хотела спросить «What is your name?»

– Ай, сисяс. – Старушка подошла к полочке и извлекла из банки с водой вставную челюсть, лихо отправила ее в рот и поклацала зубами. – Вот, сейчас нормально!

Арусяк захлопала ресницами и с грустью посмотрела на отца, умоляя его сжалиться и найти приличного педагога. Но Петр был непреклонен и заявил дочери, что вставная челюсть – не помеха преподаванию, тем более для такого отличного специалиста, как Фаина Иосифовна. Так начались тяжелые трудовые будни Арусяк Мурадян. Три раза в неделю, ровно в восемнадцать ноль-ноль, Петр привозил дочь на занятия и спустя два часа забирал ее и отвозил домой. Фаина Иосифовна шаркающей походкой подходила к двери и открывала ее не раньше, чем через пять минут после звонка, впускала Арусяк и все той же неторопливой походкой проходила на кухню готовить чай. Эта процедура занимала минут пятнадцать, поскольку Фаина Иосифовна любила чай, заваренный по всем правилам, – тот самый волшебный чай, который излечивает от всех болезней и сохраняет молодость. Но, видимо, Фаина Иосифовна узнала о целебных свойствах чудесного напитка слишком поздно, поскольку от молодости ее остались разве что фотографии в рамочке, которые стояли на трюмо, пара-тройка платьев с рюшами и пальто с нутриевым воротником времен пятидесятых.

– Сяй долсен быть саварен высокой струей воды, инасе это не сяй, – шамкала старушка беззубым ртом, взгромоздившись не без помощи Арусяк на стул и пытаясь попасть в стоящий на столе чайник тонкой струйкой кипятка.

Спустя еще пять минут старушка надевала вставную челюсть и усаживалась в кресло-качалку проверять домашнее задание. Проверка задания длилась минуту: окинув беглым взглядом исписанные мелким почерком страницы, которые она переворачивала, периодически слюнявя указательный палец, Фаина Иосифовна закуривала папироску и утвердительно кивала головой.

– Теперь читаем текст! – твердым голосом говорила она и откидывалась на спинку кресла.

– Once upon a time… – начинала Арусяк и в течение следующего часа монотонно бубнила отрывок из книги сказок, которую Фаина Иосифовна считала лучшим учебником для чтения.

Старушка попивала чай и утвердительно кивала, время от времени поправляя Арусяк. Через полчаса комнату оглашал громкий храп. Прочитав пять страниц, Арусяк кашляла, будила старушку, и начинался час, посвященный развитию устной речи по методике Фаины Иосифовны, за которую она в каком-то тысяча девятьсот лохматом году чуть не получила Государственную премию. Суть методики была в том, чтобы не зубрить тексты про Лондон, а вести живое общение, диалог на разные темы. Впрочем, темы у Фаины Иосифовны было две: тяжелая судьба евреев и безвозвратно ушедшая молодость.

– I remember in 45th… – начинала она рассказ и мечтательно закатывала глаза.

Следующий час Фаина Иосифовна на чистом английском языке рассказывала Арусяк очередную историю про войну, про своих кавалеров, время от времени спрашивая:

– Are you understand me?

– Yes, of course, – отвечала Арусяк, вспоминая Сашу, прогулки по парку и милые беседы о вечном.

«Может, это я не дала ему раскрыться, может, сделала что-то не так?» – думала она, пока старушка во всех красках расписывала свои похождения по городу Харькову, а иногда и Берлину, куда она ездила с делегацией советских учителей.

Через три месяца занятий, когда подошло время сдавать вступительные экзамены, Арусяк знала назубок две вещи: биографию Фаины Иосифовны и фразу «Yes, of course».

Петр Мурадян тоже не терял времени даром и активно занимался делом, которое с недавних пор стало смыслом его жизни, – искал для своей единственной и ненаглядной дочери хорошего армянского мужа. Будущее дочери тревожило его больше всего на свете, даже больше, чем колебания курса доллара и качество мяса, которое поставляли в ресторан осетины из пригорода. Основания для беспокойства у Петра имелись. Его младшая сестра – художница Офелия так и не вышла замуж и до сих пор жила с родителями, денно и нощно рисуя картины, которые никто не покупает.

Методом опроса знакомых армян была вычислена одна кандидатура, которая более или менее подходила под требования, предъявляемые строгим отцом к претендентам на руку и сердце дочери. В отборе кандидатов принимала активное участие и мать Петра – Арусяк, которая приехала погостить к сыну, поглазеть на внучку, а заодно потрепать невестке нервы. Последнее ей удавалось на славу, и спустя пару дней невестка и свекровь вовсю обменивались «любезностями» и строили друг другу козни.

Теплым июньским вечером ни о чем не подозревающая Арусяк вертелась перед зеркалом в своей комнате с сантиметром в руках. Весьма обеспокоенная своим внешним видом, она занималась очень важным для каждой женщины делом – замером своих форм. На трюмо лежал журнал, открытый на странице, где черным по белому было написано, что женщина ростом 166 сантиметров должна весить 48 килограммов и ни грамма больше и иметь следующие пропорции: 88–62–88. Произведя замеры, и неоднократно, Арусяк пришла к выводу, что автор этой статьи никогда не видел женщин, а то бы не написал такую глупость. Попробовав как следует вжать живот и затянувшись сантиметром так, что глаза чуть не вылезли из орбит, Арусяк все-таки достигла желаемого объема талии, а вот грудь и бедра втянуть не удалось, как она ни старалась, да и весы, на которые она становилась и с утра, и в обед, и вечером, неизменно показывали одно и то же – 65 килограммов.

Плюнув на все, Арусяк легла на диван, с тоской посмотрела на эклеры в вазочке и отвернулась, потом включила телевизор, еще раз посмотрела на вазочку и спрятала ее в шкаф, чтобы не было соблазна. И пролежали бы злополучные эклеры в шкафу лет десять, если бы по телевизору, как на грех, не показывали любимый сериал – «Королек – птичка певчая». Переполняемая эмоциями, Арусяк стала кусать сначала пальцы, затем краешек подушки. Эклеры манили и звали. Девушка тяжело вздохнула, открыла шкаф и извлекла вазочку, после чего села перед телевизором и со спокойной совестью уставилась в голубой экран, то и дело отправляя в рот очередное лакомство. Через двадцать минут пирожные закончились, закончились на самом интересном месте, и Арусяк уже собралась спуститься вниз и прихватить еще пару-тройку, а может, и пяток эклеров, как в комнату ворвалась счастливая мать и сообщила, что к ним в гости пришли очень хорошие люди, которые привели с собой очень хорошего парня.

– Ой, Арусяк, он такой, такой, красавец, так похож на Луиса Альберто! – закатила глаза Аннушка.

– Какого Альберто? – лениво спросила Арусяк.

– Ну, который в кино был про Марианну, ну, «Богатые тоже плачут», помнишь?

– А-а-а, – разочарованно протянула Арусяк, которая еще не оправилась от истории с несостоявшимся доном Педро.

– Вот, надевай это и спускайся к нам. – Аннушка положила на кровать дочери платье и побежала вниз по лестнице.

Арусяк медленно натянула зеленого цвета кишку до пят, гордо именуемую «вечерним платьем». Отец подарил его матери, видимо, забыв, что жена его уже лет пятнадцать носит одежду пятьдесят шестого размера и даже под страхом смертной казни вряд ли втиснется в такой наряд. Аннушка, в свою очередь, нарядила в платье Арусяк и отправила дочь на выпускной вечер. Один из одноклассников сказал, что в платье выпускница похожа на крокодила.

Вспомнив об этом, Арусяк с тоской посмотрела на платье, натянула его, вобрала в себя живот, причесалась и пошла вниз. Войдя в большую комнату, она обнаружила там отца, маму, незнакомых мужчину и женщину преклонного возраста и молодого человека весьма странной внешности. Правда, молодым его можно было назвать с натяжкой, потому что на вид ему можно было дать лет сорок. Он был изрядно потрепан, и над его лбом уже появились приличные залысины.

– А вот и Арусяк наша пришла, – обрадовался папа. – Садись, дочка, садись.

Арусяк поздоровалась и села.

– Знакомься, Арусяк, это Пигливанян Размик Карапетович и Вардануш Мхитаровна, а это их сын Акоп, – засуетился Петр Мурадян.

– Очень приятно, – кивнула Арусяк и попыталась улыбнуться, хотя ей было явно не до смеха, поскольку внутренний голос нашептывал, что Пигливаняны пришли с вполне определенной целью, и ежели она не подсуетится и не отпугнет гостей, то быть ей обрученной сегодня же вечером, а еще через пару месяцев стоять в загсе под ручку с лысым Пигливаняном. Арусяк такая перспектива не прельщала нисколько, так как все ее мысли были заняты поступлением в институт. Посмотрев на отца, который вовсю расшаркивался перед дорогими гостями, Арусяк окончательно убедилась, что намерения его серьезны, как никогда.

Пигливанян-младший тем временем ковырялся вилкой в зубах и сверлил Арусяк глазами, бабка Арусяк робко посматривала на Аннушку, которая, в свою очередь, отнюдь не робко, а очень даже строго смотрела на мужа. Арусяк закусила губу и задумалась. С фантазией у нее все было в полном порядке; выкидывать номера и доводить всех до истерики Арусяк любила еще со школьной скамьи. Но сейчас ей почему-то ничего не приходило в голову.

В это время папа Пигливанян прямо из розетки лопал черную икру ложками и запивал дорогущим армянским коньяком, который Петр Мурадян принес из ресторана. Мама Пигливанян тоже налегала на икру, периодически пристально поглядывая на будущую невестку. А восьмидесятилетняя бабушка Арусяк, гостившая у сына уже вторую неделю и прожужжавшая бедной внучке все уши страшными рассказами о том, как та останется старой девой и помрет в гордом одиночестве, изнывая от жажды, потому что некому будет подать стакан воды, закурила сигаретку, закашлялась и на правах главы семьи произнесла речь.

– Мы еще подумаем, отдавать вам нашу Арусяк или нет, – гордо сказала она, подняв вверх скрюченный указательный палец. – Вот в мое время мужчина, чтобы заслужить девушку, должен был принести в жертву барана, а лучше нескольких.

– Мама, ты все путаешь. Жертвоприношение совершают во славу Бога, если человек избежал опасности: это называется матах, – прошептал Петр.

– М-да? – удивленно вздернула бровь бабушка. – А какая разница? Но ведь что-то жертвуют, я точно помню. Во всяком случае, отец твой покойный так поступал. Помню – резали барана во дворе, ты еще маленький был, бегал вокруг.

– Его резали потому, что я чуть не попал под поезд. – Папа стал нервно барабанить пальцами по столу.

– А-а-а, ну да, ну да, но все равно что-то принести должны, просто так невесту не отдают, – уверенным тоном сказала бабушка и посмотрела на маму Пигливанян.

Тем временем Арусяк стала ерзать на стуле, почувствовав, что кто-то прыгает по телу под платьем и неприятно покусывает ее. Сначала этот кто-то прыгал в районе живота, и Арусяк незаметно опустила руку и стала чесать живот, потом неизвестный кто-то перебрался на внутреннюю часть бедра. Пришлось кое-как расставить ноги под столом и дотягиваться рукой до ляжки. Акоп Пигливанян подозрительно посмотрел на Арусяк и улыбнулся. Арусяк улыбнулась в ответ.

– А чем занимается ваш сын? – поинтересовалась Аннушка.

– Да пока ничем, так, помогает мне в цеху, сапожничает. Но это ничего, вот женится, образумится, дети пойдут, встанет на ноги, – заверил отец Пигливанян.

– А вот, помнится мне, твой дед, Арусяк, – сказала бабушка, обращаясь к внучке, – приехал за мной на коне и увез в свое село. Мы чуть не упали по дороге. Конь споткнулся. Да, а потом Погосик родился, такой противный родился, весь синий, я так плакала. Он так много в детстве какал, животик у него болел! – закричала она на всю комнату, наклонившись к внучке.

– Мама, съешь еще шашлыка, – предложил папа, опасаясь, что бабушка ляпнет что-нибудь лишнее или, что еще хуже, – выдаст страшную семейную тайну: как маленький Погосик накакал в парадный картуз своего отца, который тот прикупил по случаю своего назначения на пост главы сельсовета.

– Ага, ага, сейчас, – закивала головой бабушка.

– Я на минутку отойду, – улыбнулась Арусяк и пошла в ванную комнату, чувствуя, что наглый кто-то перебирается на грудь.

В ванной она стащила с себя платье и стала рассматривать его. В платье ничего не оказалось. Арусяк осмотрела себя в зеркало, и тут взгляд ее упал на флакон с пеной для ванны. Подленько улыбнувшись, Арусяк втиснулась в платье, капнула на язык несколько капель густой жидкости и вернулась в комнату.

Петр Мурадян вовсю расхваливал дочь и как бы между прочим намекал дорогим гостям на то, что она – единственная наследница всего его состояния. Гости слушали и кивали головами. Арусяк поковырялась вилкой в тарелке, набрала в рот сока и приготовилась пускать слюни с пузырями, изображая из себя, мягко говоря, не очень здоровую девушку. При каком недуге появляется пена у рта, Арусяк толком не знала, но помнила, что это верный признак какого-то психического заболевания. Прикинув, что вдобавок можно эффектно закатить глаза, забиться в конвульсиях и таким образом отбить у Пигливанянов желание родниться с идиотами, Арусяк уж было собралась пошлепать губами и пустить первую порцию смеси сока и пены для ванны, как вдруг кто-то противный снова стал бегать по внутренней стороне бедра, забрался в трусы и стал щекотать Арусяк. Бедная девушка начала елозить на стуле, потом незаметно опустила руку и попыталась почесаться, но в ту же самую минуту еще кто-то стал щекотать и покусывать ее, причем весьма болезненно, в районе груди, потом в районе шеи. Арусяк не выдержала и стала усиленно чесаться и ойкать. Сок с моющим средством, успевшие образовать во рту хорошую пену, вырвались наружу мыльными пузырями, Арусяк поперхнулась и закашлялась.

Петр испуганно посмотрел на дочь и прошептал:

– Арус? Ты что, доченька?

– Извините. – Арусяк булькнула пеной и побежала в ванную комнату, где стащила с себя платье, почистила зубы, после чего натянула любимые джинсы и футболку и улизнула в свою комнату.

Петр, который так и не понял, что произошло с дочерью, попытался как-то разрядить атмосферу и предложил гостям пройти в сад.

– Да нет, мы, пожалуй, пойдем уже, – испуганно сказал отец Пигливанян.

Гости засуетились, быстренько собрались и удалились.

После их ухода Аннушка закатила такой скандал, что даже старой глуховатой бабке Арусяк пришлось затыкать уши.

– Ты что? Ты в своем уме? Да чтобы я свою красавицу за такого урода отдала? Да ему уже под сорок, а он еще ничего в своей жизни не сделал! Ты смерти моей хочешь? – вопила она, бегая по комнате и заламывая руки.

– Твоя дочь тоже хороша, что это за шутки – пускать пузыри и чесаться? У нее что – чесотка? – заорал Петя.

– Это не чесотка, это блохи, они теперь по корзине прыгают! – завизжала Аннушка, выскакивая из ванной комнаты с платьем в руках.

Бабка Арусяк вжалась в кресло и жалобно посмотрела на сына. Весь остаток вечера семейство провело, изучая трех блох, которых Аннушка вытрясла из платья и посадила в баночку. Блохи скакали внутри закупоренной банки, доживая свои последние часы. Как они оказались в платье, оставалось загадкой и, возможно, осталось бы навсегда, если бы Аннушка не посмотрела на свекровь и не поинтересовалась, зачем та сегодня в полдень, напялив на свой длинный нос очки, лазила на корточках по саду и что-то искала в траве.

– Сережку искала, я сережку потеряла, из левого уха сережку, – выпалила свекровь.

– Мама, у тебя уши не проколоты, – удивился Петр.

Бабка Арусяк призадумалась и сочинила новое объяснение своего странного поведения: она проверяла, правильно ли посажена газонная трава. И только через час припертая к стене старушка призналась, что ползала по земле в поисках блох. Правда, в траве насекомых не оказалось, и тогда она встала возле забора и стала поджидать соседского мальчика, который вот-вот должен был вернуться из школы. Бабка заплатила мальчику пять рублей и через два часа заполучила баночку из-под майонеза, в которой прыгали блохи.

– Зачем они тебе понадобились? – пожал плечами Петя.

– На шею сажать, кровь пить. Полезно это: сажаешь блоху на шею – она у тебя всю плохую кровь выпивает, а у меня шея болит, – не растерялась старушка и в доказательство своих слов повертела шеей, делая при этом страшные гримасы.

– Я бы сказала, что у нее болит, – плюнула Аннушка, догадавшись, что свекровь специально напустила блох в платье невестки, не зная, что оно достанется внучке.

– А что? А зачем она мне в суп соды насыпала? Я потом всю ночь в туалете сидела, а я человек больной, старый. – Старушка сделала вид, что пустила слезу, стала интенсивно тереть глаза, посматривая то на сына, то на невестку.

– А ну вас. – Петр махнул рукой и ушел в свою комнату.

Попытка сосватать дочь не удалась, но Петр не отчаивался. Через пару дней за ужином он заявил, что отправляет дочь в армянское общество, которое недавно открылось в Харькове, и уже внес первый членский взнос. В следующую субботу Арусяк пошла на собрание общества. Там ей не понравилось сразу, хотя бы потому, что прямо возле входа она лицом к лицу столкнулась с Акопом Пигливаняном, который тоже пришел искать счастья. Увидев Арусяк, Акоп шарахнулся от нее и быстренько улизнул в неизвестном направлении. Арусяк хмыкнула и пошла в аудиторию, в которой и проходило собрание.

Аудитория набилась под завязку. Арусяк даже и не ожидала, что в ее городе столько армян. Как выяснилось позже, в основном это были недавно приехавшие армяне, которые, собственно, и организовали это общество для того, чтобы поддерживать связь друг с другом, развивать и укреплять армянские традиции в городе Харькове, а попросту говоря, знакомить и женить своих детей. Прекрасные армянские девушки стреляли глазками и одновременно краснели, гордые армянские юноши осматривали девушек и улыбались, а Арусяк сидела как дура и думала о предстоящих экзаменах.

Вскоре в зал вошел седовласый старец с длинной бородой и усами, прочел часовую лекцию о многострадальной судьбе армянского народа и о том, что все армяне, где бы они ни жили – хоть в Зимбабве, должны держаться вместе и всегда блюсти свои традиции. Под конец лекции старец раздал всем присутствующим брошюры с изображением горы Арарат на обложке, спел гимн Армении, осыпал проклятиями ненавистных турков, собрал по десять рублей на развитие общества и предложил всем пройти в соседний зал, где были накрыты столы, и познакомиться друг с другом поближе. Знакомиться Арусяк явно не хотелось, и, едва выйдя в коридор, она припустила так, что пятки засверкали. На протяжении следующих трех недель она говорила отцу, что идет в общество, а сама ходила в библиотеку при университете и готовилась к вступительным экзаменам по английскому языку, поскольку последние занятия с Фаиной Иосифовной протекали под девизом «Дайте старушке выговориться и поспать!». Обман всплыл, когда мама Пигливанян встретила Петра на рынке и заявила, что их сын нашел свое счастье в лице прекрасной армянской девушки Сиран.

– Завтра обручение будет, зря, что Арусяк не ходит на собрания общества, – вздохнула мама Пигливанян. – Хоть она у вас и больная девушка, но на всякий товар найдется покупатель.

– Как это не ходит? – удивился Петр.

Неизвестно, что бы грозило в тот вечер Арусяк: ссылка в монастырь или что похлеще, если бы она не ошарашила отца сообщением о сдаче последнего вступительного экзамена и зачислении на первый курс факультета иностранных языков при университете.

Бедный отец взвыл и убежал в ресторан, где и просидел в гордом одиночестве всю ночь, рассказывая сначала первой, а потом и второй бутылке коньяка грустную историю о непокорной дочери. Зато ликовала Аннушка, которая в тот же вечер обзвонила всех подруг и сообщила им, что дочь ее поступила не в какой-то там техникум, а в Университет имени Каразина[1], выпускающий интеллигентных и образованных людей.

И Арусяк начала учиться. Учеба давалась ей легко. И все бы было хорошо, если бы не одно «но»: она была единственной девушкой на курсе, у которой не было молодого человека. Первый год строгий отец каждое утро привозил ее в университет и забирал обратно, опасаясь, как бы коварные русские парни не испортили его любимую дочку, так что тут уж было не до кавалеров. Ко второму курсу папа расслабился, и Арусяк стала ездить на занятия сама. Но то ли папино незримое око постоянно следило за ней даже тогда, когда она прогуливала занятия в парке возле университета, то ли образ горе-женихов Саши Величко и Акопа Пигливаняна мерещился ей на каждом углу, но окончила она университет с красным дипломом, чем весьма удивила своего отца, отложившего пару тысяч долларов на оплату выпускных экзаменов. Ей очень хотелось устроиться в какую-нибудь фирму переводчиком или, на крайний случай, секретарем-референтом. Неизвестно, как сложилась бы ее дальнейшая судьба, если бы через неделю после окончания учебы Петр, чье терпение давным-давно лопнуло, не поставил дипломированную дочь перед фактом: или она выходит замуж за Сурена Хачатряна (повара, которого Петр нанял три месяца назад и который из-за чувств к Арусяк вечно пережаривал котлеты или пересаливал суп), или они едут в Ереван искать ей приличную партию. Ни минуты не колеблясь, Арусяк выбрала Ереван: во-первых, она не была там уже пять лет, а во-вторых, еще неизвестно, найдется ли в Ереване человек, который сможет понравиться и бабке Арусяк, и папе, и маме, и ей самой.

Через неделю у входа в ресторан «Арарат» висела табличка: «Закрыто на ремонт», а семейство Мурадянов сломя голову неслось в аэропорт, потому что Петр перепутал время отлета.

Глава 2

Встреча с родственниками

Два часа в самолете показались Арусяк самыми длинными на свете. Аннушка делала вид, что дремала, а на самом деле морально готовилась к встрече с любимыми родственниками мужа и с умилением поглядывала на флакончик с пургеном, который она припасла на случай, ежели любимая свекровь решит ее довести до белого каления. Петр сидел, засунув нос в пакет, время от времени поднимал голову и жалобно смотрел на жену, издавая попеременно:

– Ва-а-ах, как мне плохо! Ва-а-ах, когда приземлимся?

– Не надо было на завтрак шашлык лопать, чтобы плохо не было, – ухмыльнулась Аннушка.

– Хотел – и ел, – ответил Петр.

– Тогда страдай, – невозмутимым тоном отрезала жена.

– И буду. Вот умру – тогда плакать станешь.

– Не стану, только ты здесь не умирай, долети до родины.

Арусяк сидела в наушниках, слушала плеер и с ужасом думала о том, что ее ждет впереди.

Через два часа самолет пошел на посадку, Аннушка захлопнула книгу, а Петр уткнулся носом в пакет. Когда самолет наконец приземлился, Петр облегченно вздохнул, перекрестился и укоризненно посмотрел на дочь, всем своим видом давая понять, на какие жертвы он пошел ради того, чтобы она обрела свое счастье. «И только попробуй не оправдать мои надежды!» – было написано у него на лице.

Пройдя таможенный контроль и получив свой багаж, семейство вышло на улицу. Первое, что поразило Арусяк, – потрясающе красивый аэропорт Звартноц, напоминающий неопознанный летающий объект, в центре которого красовалась высокая башня. Здание радикально отличалось от своего харьковского брата – невзрачного строения, похожего на сарай. Второе потрясение – воздух, чистейший горный воздух. Арусяк впервые в жизни по-настоящему поняла смысл выражения «дышать полной грудью». Даже небо было другим, не таким низким и давящим, как в Харькове, а необыкновенно высоким и голубым. «Волшебно!» – подумала Арусяк, и на душе у нее полегчало.

– И где твои родственники? – недовольно сказала Аннушка.

– Сейчас найдем, сейчас, они же обещали, значит, приедут, – ответил папа и стал всматриваться в лица встречающих.

– Они много чего обещали, но, зная вашу породу, можно предположить, что мы будем сидеть в аэропорту трое суток, пока о нас вспомнят, – сказала Аннушка и стала искать в сумке мобильный телефон.

– А-а-ай, Погос, Погос, сынок, Погос, – услышала Арусяк чей-то пронзительный голос, и тут же на шее у Петра повисла маленькая, худощавая старушка в черном платье и косынке – бабушка Арусяк.

– Мама! – обрадовался Петр.

– Похудел как, сынок, совсем похудел. Ты плохо кушаешь? – сказала бабушка и окинула Аннушку презрительным взглядом: мол, сына моего не кормишь, а сама растешь как на дрожжах.

– Сейчас начнется, – прошептала Аннушка и попыталась натянуть на лицо жалкое подобие улыбки: – Здравствуйте, Арусяк Вартановна.

– Здравствуй, здравствуй, Анечка! – воскликнула бабушка и принялась обнимать невестку.

Следующей на очереди была Арусяк. Бабушка затискала внучку, потом с удивлением окинула ее взглядом и обратилась к Петру:

– Зачем дочь так одел? Не стыдно? Что люди скажут? – прошептала она, указывая пальцем на джинсы.

– Мама, сейчас все в брюках ходят, – отмахнулся Петр.

– Не знаю, как у этих урусов, – бабушка снова покосилась на невестку, – но честной армянской девушке не пристало носить такое.

– Разберемся, – улыбнулся Петр. – А где остальные?

– Тут мы! – раздался хор голосов, и Арусяк увидела несколько человек, которые стояли поодаль.

В следующую минуту их уже окружили и стали по очереди целовать и обнимать сначала Петра, потом Арусяк и самой последней – Аннушку. Приехали все: и дядя Гамлет с женой, и папина сестра Марета с мужем Гокой и дочерью Соней, и незамужняя тетка Офелия.

Народ расселся по машинам, и процессия двинулась. Всю дорогу бабушка рассказывала сыну последние новости, и, пока они доехали до дома, Арусяк узнала много интересного: жена Гамлета Рузанна ведет себя из рук вон плохо, свекровь не уважает; сын Гамлета Сенулик разбил люстру и привязал спящую бабку к дивану, после чего два часа бегал вокруг нее и грозился облить ее бензином, если она не скажет, где спрятала фамильное золото; Соня живет хорошо, ее мать Марета и муж – тоже; сын Коля только что приехал с заработков, и прочее-прочее-прочее-прочее. Петр слушал с нескрываемым любопытством, то и дело кивая головой и поддакивая, Аннушка зевала, а Арусяк смотрела в окно машины.

Все вокруг было так не похоже на Харьков: дома, напоминающие средневековые замки, облицованные туфом теплых цветов – розовым, красным, коричневым; высокие тополя – и на их фоне маленькие, похожие на карликов вишневые, персиковые и абрикосовые деревья; гнезда аистов на столбах; стада баранов, мирно щиплющих травку прямо возле дороги. И пока Арусяк разинув рот глазела по сторонам, стараясь увидеть как можно больше, бабушка Арусяк о чем-то шушукалась с сыном. До Арусяк долетели обрывки фраз и имя «Вачаган».

– Знаете что, мы еще не успели приехать, а вы уже все решили, – оборвала ее Аннушка.

– В мое время родители сватали своих детей с самого рождения! И вообще, кто в доме мужчина? Кто решает? – грозно сказала бабушка Арусяк и добавила: – Вот когда мой отец сказал, что нашел мне жениха, я даже слова не сказала и была очень рада, потому что отец плохого не посоветует.

– Мама, Анечка, успокойтесь, – схватился за голову Петр, чувствуя, что еще пару выпадов любимой матери в сторону любимой жены – и неизвестно, как долго продлится их визит в Ереван и не закончится ли сегодня.

«Без меня меня женили!» – вздохнула Арусяк, но решила не расстраивать бабку и промолчать до поры до времени.

Через сорок минут машины остановились возле девятиэтажного панельного дома, в котором проживали бабка с сыном Гамлетом, его женой и сыном.

– Вот и наш дом! – гордо сказал дядя Гамлет.

Веселая толпа вошла в подъезд, и Гамлет нажал кнопку лифта. Подождали пять минут, но лифт так и не приехал.

– Ну вот, снова кто-то хулиганит. Что за дом! Зачем лифт, если он никогда не работает? – Арусяк-старшая подобрала полы юбки и стала подниматься по лестнице.

Родственники, пыхтя и сопя, последовали за ней. Больше всех возмущалась Аннушка, которая то и дело останавливалась, вытирала испарину со лба, тяжело дышала и ворчала на мужа:

– Твои родственники еще бы на крышу забрались.

– Зато весь город как на ладони. К тому же нормальному, худому человеку не сложно подняться на восьмой этаж, а вот тем, кто любит поесть, – проблематично, – усмехнулась Арусяк-старшая и поскакала наверх.

– А вчера весь день умирала, говорила, что и шагу ступить не может, – шепнула на ухо Аннушке жена Гамлета Рузанна.

На восьмом этаже Арусяк-старшая остановилась, перевела дух и заглянула в открытую кабинку лифта.

В кабинке сидел кудрявый мальчик лет семи с линейкой в руках и блокнотом. Он что-то туда записывал.

– Сенулик-джан, это внучек мой любимый, сынок нашего Гамлета, – обрадовалась бабушка и обняла мальчика.

– Ты что здесь делаешь? – удивился дядя Гамлет.

– Лифт замеряю, – с серьезным видом ответил Сенулик.

– Зачем? – спросила Арусяк.

Сенулик подозрительно посмотрел на двоюродную сестру, вытер рукавом сопли и с деловым видом стал объяснять, что замеры лифта он производит потому, что решил завести коня. Согласно его замерам, конь преспокойно может поместиться в лифт, если научить его садиться на круп и складывать ноги, как кузнечик, а ежели родители (говоря о родителях, Сенулик недовольно посмотрел на Гамлета и его жену Рузанну) не поскупятся и приобретут ему пони, то вообще никаких проблем не возникнет, потому что пони достаточно просто встать на задние ноги. В том, что он научит пони стоять на задних ногах, а коня – принимать позу мертвого богомола, сомнений у мальчика не было. Заодно, предвидя вопросы насчет кормежки и всего прочего, он сообщил, что корм для коня можно покупать на комбинате, у тетеньки, с которой он уже договорился, жить конь может в бабкиной спальне, если выселить оттуда саму бабку, купать он его будет во дворе, подключив шланг к крану соседа с первого этажа, а гадить конь будет в бабкин любимый синий таз, который он обязуется регулярно выносить. Но самый веский аргумент Сенулик припас напоследок. Подняв голову и гордо посмотрев на родителей, он сообщил, что покупка коня окупится ровно через год, поскольку он намерен торговать конским навозом и уже нашел покупателя.

– Сушить навоз можно на балконе! А еще я обещаю хорошо учиться в школе и не обижать бабушку! – гордо выпалил он.

– Пошли домой, потом про коня поговорим, – вздохнул дядька.

– Настоящий джигит, – улыбнулась бабушка и взъерошила внуку волосы.

Сенулик взял под мышку линейку и блокнот и деловито засопел. Войдя в квартиру, Петр, еще не очухавшийся после самолета, плюхнулся на диван, Аннушка села рядом, а вся остальная родня расселась вокруг. Двоюродная сестра Соня приготовила кофе, и народ стал оживленно болтать. Арусяк оказалась рядом с теткой Офелией, которая, просидев пятнадцать минут, заявила, что ее посетило вдохновение, и убежала в свою комнату писать очередной шедевр.

– Вот так каждый раз, – вздохнула бабка Арусяк. – Кто же такую замуж возьмет?

Через пять минут тетка вернулась и заявила, что вдохновение пропало и она, пожалуй, попьет кофе со святым семейством. Сенулик получил новую машинку, которую привез в подарок Петр, и убежал во двор.

Бабушка Арусяк открыла рот и не закрывала его на протяжении двух часов, рассказывая все последние новости, в том числе повторяя те, которые она успела рассказать сыну, пока они ехали из аэропорта. Остальные зевали, пили кофе, курили и делали вид, что слушают бабку. Арусяк в это время изучала своих родственников, которые почти не изменились за те пять лет, что они не виделись.

Дядя Гамлет и его жена показались ей двумя клонами. Они были настолько похожи друг на друга, что посторонний человек мог подумать, будто это – родные брат и сестра: оба черноволосые, носатые, тонкогубые, с огромными черными глазами. Даже роста они были одинакового. Тетка Марета, тоже черноглазая и кудрявая, как и все семейство Мурадян, походила на маленькую толстую мышь, которая все тащит в свою норку. Дети ее, Соня и Коля, были точной копией своего отца Гоки, высокого голубоглазого шатена с выдающимся вперед подбородком и греческим носом, слегка высокомерного и вечно недовольного. Но самой эффектной, безусловно, была тетя Офелия: жгучая брюнетка тридцати двух лет с необычайно красивыми глазами цвета меда, над которыми тонкими дугами пролегали черные брови.

– А завтра мы поедем на свадьбу! – выпалила бабушка, которая вывела Арусяк из раздумий.

– Чью? – испугалась Арусяк, подумав грешным делом, что родственнички уже все давным-давно решили без нее просто, вызвали ее в славный город Ереван на собственную свадьбу.

– Брат мой сына женит, – ответила бабушка и подмигнула внучке: – Заодно посмотришь, какие у нас свадьбы. Это тебе не урусы, у нас все чин-чинарем, как надо. – Арусяк-старшая снова вызывающе посмотрела на невестку.

– Вы как хотите, а я уже спать хочу, – парировала невестка, раздумывая, напоить ли ей добрую свекровь пургеном на ночь или все-таки сжалиться и подождать до завтрашнего дня.

– Я тоже, кстати, – подтвердил Петя. – Подарки в большом коричневом чемодане, они подписаны.

Услышав слово «подарки», родственники ринулись в коридор и дружно накинулись на чемодан. В комнате остались бабушка и тетка Офелия. Вскоре началась ругань, поскольку подарок для Сони был меньше, чем для ее матери Мареты, а подарок для Мареты понравился Рузанне, которая выхватила косметический набор из рук сестры мужа и заперлась с ним в спальне. Марета язвительно заметила, что давно подозревала, будто ее невестка – крыса, и в отместку она забирает себе чемодан. Рузанна в долгу не осталась и сообщила Марете, что она вышла замуж, имея приличное приданое, а вот Марета выдала замуж свою Соню в чем мать родила. Такого оскорбления тетка простить не могла и сообщила Рузанне, что ее сын Сенулик – рахит. Рузанна захохотала и сказала, что она, в отличие от Мареты, во время землетрясения еду из больницы не воровала и мужа своего собачьими консервами не кормила.

Легенду о собачьих консервах Арусяк знала наизусть, поскольку бабка в каждый свой приезд к сыну рассказывала ее, постоянно приплетая какие-то новые, доселе не известные детали. Когда после землетрясения в Спитаке в Армению прилетел «Боинг» с гуманитарной помощью из Америки, содержимое его было распределено между ереванскими больницами. Марета, работавшая в больнице сестрой-хозяйкой, будучи единственным кормильцем в семье и матерью двоих детей, стала приносить домой всякие полезные штуки: американские армейские шнурки, солнцезащитные очки, просроченный вонючий рис, баночки с какими-то присыпками и порошками, хлебцы в вакуумной упаковке и огромные банки с изображением довольного американского солдата, стоящего на склоне горы с собачкой. Содержимое банок было очень похоже на тушенку, и все решили, что тушенка – она и в Африке тушенка. Марета готовила с ней плов, макароны, жарила с луком и томатом, и многочисленная папина родня стекалась на ужин к гостеприимной тетке. Больше всех доставалось Гоке. Через три месяца Гока поправился на двадцать килограммов. Однажды банка попалась на глаза Офелии, неплохо знавшей английский. Она прочитала надпись: «Собачий корм с добавлением всех необходимых для роста собак микроэлементов и минералов».

Толпа в коридоре продолжала галдеть, муж тетки Мареты собрался побить Гамлета, который вступился за жену и загородил собой дверь, за которой пряталась Рузанна, и неизвестно, чем закончилась бы эпопея с подарками, если бы в коридор не вышел Петр, который торжественно пообещал своей сестре и всем остальным купить им все, что душа пожелает, если они перестанут скандалить. Гости успокоились и стали расходиться, а Петр, Арусяк и Аннушка пошли устраиваться на новом месте.

Пете с Аннушкой отвели спальню бабки Арусяк, которая переехала в комнату дяди Гамлета, его жены Рузанны и маленького Сенулика, а Арусяк поселили с теткой Офелией. Бабушка таким поворотом событий была весьма недовольна и настаивала на том, что внучка должна жить в одной комнате с ней, чтобы за время ее визита она выбила всю урусскую дурь из юной армянской головы и сделала из внучки настоящую армянскую девушку. Петр, который не видел мать два года, почти поддался на уговоры, но Аннушка строго посмотрела на него и сказала:

– Пусть с Офелией живет, они найдут общий язык.

– Я тоже хочу с Офелией, если никто не против, – вставила Арусяк.

– Я – за, – ответила тетка. – Типаж лица интересный, я с тебя портрет напишу.

Бабушка что-то пробурчала и пошла в спальню Гамлета. Через минуту она выскочила оттуда как ошпаренная и вскочила на стул.

– Там! Там!.. – заорала бабушка, показывая пальцем в сторону спальни.

Петр открыл дверь, оглядел комнату, не заметил ничего подозрительного, пожал плечами и посмотрел на бабку. Дядька тоже ничего не обнаружил.

– Там ничего нет.

– В углу… – прошептала бабушка, – на моей кровати…

Гамлет посмотрел в сторону кровати: на подушке лежал череп коровы, обмотанный бабкиным любимым платком. Самое страшное было то, что нижняя челюсть двигалась.

– Сенулик! – заорал дядя, побагровев от ярости, и поднял одеяло.

Под одеялом лежал его сын и дергал за ниточки, привязанные к нижней челюсти черепа.

– В обрыве нашел, недалеко отсюда. Правда смешно? – сказал он как ни в чем не бывало.

Дядька вздохнул, конфисковал череп и пообещал сыну надрать уши, если он еще раз вздумает шутить такие шутки с бабушкой.

– Веселая семейка, – хмыкнула Аннушка, вышедшая из ванной, и спрятала бутылочку с пургеном в карман, решив, что хватит с бедной свекрови и одного потрясения за вечер.

Арусяк взяла свой чемодан и потащила его в комнату тетки. Офелия сидела на кровати в позе лотоса.

– Тс-с-с, – прошептала она и указала племяннице на соседнюю кровать.

Стараясь не дышать, Арусяк села и посмотрела на тетку. Кровать скрипнула. Тетка сидела с закрытыми глазами и таким блаженным выражением лица, как будто уже достигла нирваны. В комнате пахло красками и индийскими благовониями. Арусяк чихнула.

– Тс-с-с, – снова прошептала тетка.

Бедная Арусяк, которая после перелета и общения с родственничками буквально с ног валилась, вздохнула и замерла, памятуя о скрипучести кровати. В нирване тетка пребывала добрых минут сорок и, возможно, там бы и осталась, если бы кто-то этажом ниже не высунулся в окно и не стал горланить народные армянские песни. Офелия глубоко вдохнула, выдохнула, открыла глаза и посмотрела в сторону окна.

– Сволочи, никакого уединения! Уеду в деревню, уеду, – вздохнула тетка.

Арусяк, которая сидела на кровати как мышка, боясь пошевельнуть рукой или ногой, обрадовалась, вскочила и стала быстренько расстилать постель, мечтая как можно скорее нырнуть под одеяло и забыться крепким сном. Но не тут-то было: не успела она надеть пижаму и намазаться кремом, как тетка прищурилась и хлопнула себя по лбу:

– Ну да, именно такое лицо мне и надо. Садись, Арусяк, садись, будешь мне позировать.

– А может, завтра? – взмолилась Арусяк.

– Нет-нет, завтра может не быть вдохновения, к тому же завтра у тебя будет другое лицо, – скороговоркой сказала Офелия, схватила Арусяк за руку и поставила ее перед окном, после чего стала делать наброски на ватмане.

Арусяк простояла полчаса и стала клевать носом. Тетка к тому времени успела изрисовать пять листов ватмана и беспрерывно делала Арусяк замечания:

– Стой так! Не шевелись! Не криви губы! Не морщи лоб!

Стоять не было сил, и Арусяк стала демонстративно зевать, разевая рот до самых гланд. Через час тетка порвала все листы, сломала карандаш и вздохнула:

– Все не то, все ерунда.

Арусяк пулей юркнула под одеяло, повернулась к стенке и накрылась с головой, твердо решив, что если эта падла, на которую вдруг снизошло вдохновение, посмеет ее потревожить, то она поставит ее возле окна и будет всю ночь напролет издеваться над ней: читать Джека Лондона на английском языке, например. Тетка еще немного походила по комнате, выкурила сигарету, потом выключила свет и легла спать.

– Арусяк, ты спишь уже? Я хотела с тобой поговорить, – прошептала она.

В ответ Арусяк залилась таким храпом, что Офелии пришлось накрывать голову подушкой.

Глава 3

В гостях

Утром Арусяк проснулась от того, что в коридоре кто-то ругался. Она быстренько надела джинсы и футболку и, стараясь не разбудить мирно дрыхнущую тетку Офелию, на цыпочках вышла из комнаты. Собравшиеся в коридоре домочадцы – дядя Гамлет, его жена Рузанна, Петр, Аннушка, бабушка Арусяк – переругивались с каким-то мужчиной средних лет в кепке, перед которым стояли два мешка с сеном.

– Я вам говорю, мы не заказывали сено, это ошибка, – твердила бабушка Арусяк.

– Ваш номер телефона? – настаивал мужчина, тыкая пальцем в мятый обрывок бумажки.

– Наш, – хором ответили бабушка и дядя Гамлет.

– Гамлет здесь живет? – продолжал мужчина.

– Здесь, это я, – ответил дядя.

– Ну вот и все, хватит мне голову морочить! Забирайте сено, мне еще другие заказы развозить, а я тут время теряю! – крикнул мужик, придвигая мешки с сеном к бабке.

– Нам не нужно сено! Мы в городе живем, коров не разводим! – твердила бабушка.

– Это не мое дело, разводите вы или нет. Может, вы сами его едите. Заказывали – забирайте! – продолжал мужчина.

– Слушайте, это какая-то ошибка, давайте разберемся, – предложил Петр.

– Не хочу разбираться. Мне позвонили, продиктовали адрес и номер телефона, сказали передать сено Гамлету. Заберите его и отпустите меня, вах! – плюнул в сердцах мужчина.

– Но мы не заказывали сено, – встряла в разговор жена Гамлета Рузанна.

– Я заказывал! – крикнул Сенулик, выходя из комнаты. – Для коня.

– Вот видите, а вы говорите, – обрадовался мужик. – Забирайте сено, и дело с концом.

– Я убью тебя, Сенулик! – заорала бабушка Арусяк и кинулась на внука. Тот метнулся в ванную и заперся там.

Петр вздохнул, достал деньги и расплатился с мужчиной. Тот подобрел, в свою очередь откланялся и сказал, что, несмотря на ошибку, готов привозить сено, когда понадобится.

– Пока не надо, это бы деть куда-нибудь, – почесал затылок дядя Гамлет.

– Что делать станем? – поинтересовался Петр, указывая на мешки, когда мужчина удалился.

– Не знаю, – пожал плечами Гамлет.

– Коня кормить будем, купим и будем кормить! – выкрикнул из ванны Сенулик.

– Я знаю: подарим моему брату на свадьбу! – хлопнула себя по лбу бабушка Арусяк.

Петр кашлянул и стал объяснять ей, что, во-первых, свадьба не у брата, а у его сына, а во-вторых, два мешка сена не очень-то подходят для подарка. Бабушка фыркнула и припомнила, что когда она выходила замуж, братец подарил ей два мешка навоза, так что сено будет в самый раз.

– Я еще им долго печку топила, высушила и топила, – вспомнила бабушка. – Э-эх, были же хорошие времена.

– Мама, сейчас не те времена, чтобы дарить сено, – ответил Петр.

– Ну как хотите, тогда просто отвезем ему, – пожала плечами бабушка.

– Это другое дело, – улыбнулся он.

Через час все стали дружно собираться. Аннушка нарядилась, надушилась французскими духами, стянула с Арусяк ее любимые рваные джинсы и облачила в какое то совершенно идиотское платье времен бабушкиной молодости, которое Арусяк-старшая извлекла из своего сундука: по ее мнению, именно в таком наряде настоящая армянская девушка должна появиться на деревенской свадьбе. Тетка Офелия облачилась в сиреневый балахон, призванный защитить ее от негативной энергии, которой будет предостаточно на свадьбе. Жена Гамлета Рузанна надела платье, в котором обручалась. Бабушка достала свой шерстяной парадный костюм и, несмотря на уговоры и тридцатиградусную жару, напялила его. Сенулик был вымыт и причесан, а Гамлету и Петру были выданы свежие носки, чистые сорочки и инструкция, сколько вина можно выпить. Принарядившись, семейство отправилось на свадьбу бабкиного племянника Армана.

Арман, рослый детина двадцати пяти лет от роду, жил себе припеваючи аж до прошлой недели, пока родительница не объявила сыну, что уже давно вошла в тот возраст, когда справляться с уходом за скотиной и огородом в одиночку становится трудно, и если он не осчастливит ее в ближайшее время невесткой, то придется ей самой заняться поиском подходящей кандидатуры. Арман вздохнул, почесал в затылке и пошел в деревню искать невесту.

Через два часа невеста была найдена: красивая статная девушка, которая училась в Ереване на швею. Арман понравился ей сразу, но выходить замуж сию же минуту девушка не желала. Кокетливо стреляя глазками, она объявила ухажеру, что, может, и выйдет за него замуж, но не раньше, чем закончит обучение. «Ага, буду я ждать, меня к тому времени женят на какой-нибудь пигалице!» – подумал Арман и тем же вечером подкараулил девушку у магазина, затолкал в машину и увез домой. Невеста прибыла к будущей свекрови без туфель, потерянных по дороге, зато с куском хозяйственного мыла, купленного в магазине, поголосила для приличия, но замуж выйти согласилась. Через неделю назначили свадьбу, на которую пригласили человек пятьдесят гостей, в том числе семью Мурадян.

– А шашлыки будут настоящие? А кебаб? А ламаджо? – интересовалась Арусяк, надеясь наесться от пуза и попробовать настоящие армянские блюда, а не те, что готовил в отцовском ресторане шеф-повар Сурен Хачатрян по рецептам, которые Аннушка записала, когда ездила в Ереван погостить.

– На наших свадьбах все есть! Это тебе не урусские свадьбы, – съязвила бабушка Арусяк и с видом победителя посмотрела на невестку.

Невестка ничего не ответила, но, судя по тому, как она посмотрела на свекровь, обиду затаила.

Битый час тряслись в автобусе гости из Еревана. Бабка Арусяк успела задремать, Офелия – снова уйти в нирвану, братья о чем-то беседовали, а Аннушка и Арусяк развлекали Сенулика, который пытался вырваться от них и выдернуть у спящей бабки волос из носа.

Через час автобус остановился возле дома с высоким каменным забором. Двери распахнулись, и люди, пошатываясь от долгой тряски, вышли на свежий воздух. На пороге их встретила мать Армана, Роза, по славной армянской традиции расцеловала всех по нескольку раз и пригласила пройти в дом. Стол накрыли во дворе. В ожидании жениха и друзей, поехавших за невестой, родственники мужа начали пить вино и уминать салат оливье из чана. Роза, завидев это, выпроводила всех гостей в сад под предлогом посмотреть грядки. Вернувшись, гости ни вина, ни оливье не обнаружили.

Спустя час томительного ожидания улицу огласил гул автомобильных сирен. Все вышли за калитку встречать гостей. Из первой машины, возглавляющей колонну и украшенной пластмассовой куклой и ленточками, вышел гордый жених под ручку с невестой. Далее следовал грузовик с невестиным приданым, за грузовиком – десяток машин всех цветов и марок. Завершал процессию девяностолетний дед невесты на коне, который по такому случаю надел бурку и папаху. Попытки снять деда с коня успехом не увенчались, поскольку дед успел с утра выпить горячительного и оставлять лошадь без присмотра категорически отказывался. Пришлось загнать коня в сарай, запереть, вручить деду ключи и усадить его на лавку напротив сарая, где он благополучно проспал всю свадьбу. Гости загалдели и стали рассаживаться по автобусам и машинам, чтобы ехать в церковь на венчание.

Все происходило так стремительно, что Арусяк только и успевала вертеть головой из стороны в сторону. Дед, услышав голоса, вскочил, стал требовать внимания и заявил, что в церковь молодые не поедут, поскольку он, старый коммунист, не допустит такого позора. А если внучка желает уважить деда, то пусть едет в загс как нормальная советская женщина. Видимо, тот факт, что «союз нерушимый республик свободных» давным-давно распался, остался старику неведом. Впрочем, знать об этом ему было необязательно: получив такую страшную весть, он или умер бы от разрыва сердца, или достал бы свою шашку, сел на коня и поскакал спасать Отечество.

Деда стали запихивать в автобус. Он категорически отказывался ехать на колесах и требовал коня. Проблему решила мама Армана, которая вручила ему кувшин с вином. Старик крякнул, обиделся и вернулся на свое место. Сенулик, который не сводил с дедовского коня глаз с того момента, как тот въехал во двор, сидел перед сараем и просовывал в щелочку сено, уговаривая коня поесть.

– Смотри, осторожно, – пригрозил дядя Гамлет, проходя мимо.

– Я буду осторожным, папа, обещаю, – ответил довольный Сенулик, которому наконец-то выпало счастье вплотную приблизиться к мечте всей своей жизни.

Аннушка ехать никуда не собиралась, поскольку сразу сказала мужу, что участвовать в подобном балагане не намерена и едет в деревню исключительно из уважения к своей свекрови, а та и сама не хотела ехать в церковь. Теперь они с бабкой тихо сидели под яблоней, изображая нежно любящих друг друга свекровь и невестку. Петр, который с момента приезда в деревню стал Погос-джаном, помогал отцу жениха разводить костер и разбираться с шашлыком. Как только все уехали, мать Армана и еще пара женщин стали быстро накрывать на стол. Арусяк подошла к бабке и уселась рядом.

– Что-то есть хочется, – проворчала бабушка.

– Ага, – подтвердила Арусяк.

– Надо было дома поесть, а не на свадьбу надеяться! – ехидно заметила Аннушка.

– Сейчас приду! – заявила бабушка и куда-то побежала.

Спустя пять минут она явилась мрачная, но с тремя морковками.

– Ешь! Это полезно, – проворчала она, вручая внучке морковку.

Сказать о том, что родственнички пожалели бутерброда из лаваша с сыром, бабке не позволила гордость. Арусяк с Аннушкой вздохнули и стали дружно грызть морковку.

Вскоре к ним присоединилась тетя Офелия, которой не хватило места в автобусе.

– Э-эх, когда я уже на твоей свадьбе погуляю? – горестно вздохнула бабушка и посмотрела на дочь.

– Когда-нибудь, – отрезала Офелия.

Видя, что поговорить с дочерью не удается, бабушка переключила внимание на Аннушку и стала жаловаться на жену дяди Гамлета. Аннушка флегматично посмотрела на бабку, нащупывая в кармане платья пузырек с пургеном. Офелия недолго думая подошла к дереву, сорвала парочку зеленых абрикосов, один из которых съела сама, а другой протянула Арусяк. Арусяк с удивлением посмотрела на тетку и от абрикоса отказалась. Тогда Офелия пожала плечами и стала жевать второй, потом подошла к дереву, оглянулась вокруг, сорвала еще десяток и стала их поглощать. Арусяк смотрела на нее с тоской и ждала возвращения молодоженов, то и дело потирая рукой бурчащий живот.

Вскоре стали выносить подносы с едой и накрывать на стол. Стол тут же облепили большие зеленые мухи, которых в деревне было полно. Увидев это, бабушка Арусяк не выдержала, подошла к маме Армана и брезгливо заявила, что в оливье и прочих салатах увязли мухи и есть она такое не будет, а если они желают, чтоб она уважила их и села за стол, то пусть примут меры. Мать Армана фыркнула и заявила, что мухи в деревне водились всегда и регулярно попадали то в суп, то в мацун, однако никто от этого не умер, а если бабке так противно, то пусть она вытащит насекомых, а еду накроет целлофаном. А вообще-то никто не обидится, если бабушка не сядет за стол, поскольку еды мало, а народу много, и желающих полакомиться оливье, пусть даже с мухами, найдется предостаточно.

– Зачем же тогда народу столько приглашали? – возмутилась бабушка.

– Затем, – фыркнула мама Армана и вручила бабке ложку для извлечения мух и целлофан.

Бабушка гордо подняла голову и удалилась. Спустя пару минут страшно голодная Арусяк занялась весьма увлекательным и, главное, ответственным делом: прищурившись, она ходила вокруг стола, выковыривала мух из салатов и бросала их в железную плошку. Процесс продвигался медленно, и она решила вынимать их вместе с горстями салата. Тетя Офелия помогала ей, а бабушка Арусяк снова удалилась под яблоню к Аннушке и затянула вечную песнь про плохую невестку Рузанну. Вскоре из церкви вернулись молодожены, взмокшие от жары и счастливые. Гостей быстро рассадили. Арусяк с бабкой, мамой и Офелией усадили с краю, Пете места не хватило вообще, и он присел возле костра с шашлыком. Бабушка довольно улыбнулась и толкнула Арусяк локтем в бок:

– Сейчас папа нам шашлычка принесет. Пусть сами едят свой оливье с мухами, хи-хи!

– Ага! – обрадовалась Арусяк, искоса поглядывая, как гости ловко орудуют ложками.

За минуту гости смели не только оливье, который ели прямо из салатников, но и всю бастурму, суджук и прочие закуски. Когда Петр с отцом жениха поставили на стол первые подносы с шашлыком, бабушка вскочила и попыталась выхватить хотя бы кусочек, но гости оказались проворнее. Бабушка снова толкнула Арусяк в бок и прошептала:

– Сейчас еще принесут, не зевай.

Зевать Арусяк не собиралась, поскольку к тому времени она готова была съесть даже оливье с мухами. Вторая попытка успехом не увенчалась, как и первая. Бабушка тихо выругалась и пошла к отцу жениха, своему брату, жаловаться. Тот тяжко вздохнул и сказал:

– Эх, Арус, ну ты же свой человек! Не обижать же мне гостей.

Бабушка плюнула и вернулась назад. Есть хотелось страшно.

В это время свадьба шла своим чередом. Гости поздравляли молодоженов, дарили подарки, пели и танцевали. В левом углу стола под раскидистой грушей сидели музыканты: двое играли на дудуках, один – на дголе, один – на аккордеоне. Юные джигиты вдохновенно играли и время от времени прикладывались к кувшину с вином. Люди, выходившие танцевать, кидали в футляр из-под дгола деньги. Мать жениха подошла к бабке Арусяк и прошептала на ухо:

– Арус, а тебе не кажется, что сын твоего двоюродного брата Вазгена в детстве был черненьким?

– Мне не кажется, я, слава богу, склерозом не страдаю, – обиженно ответила бабушка и добавила: – Зато мне кажется, что скоро мой живот прилипнет к позвоночнику от голода.

– А почему он стал вдруг белым? – спросила Роза, делая вид, что не услышала последнюю реплику, и показала в сторону парня, вовсю растягивающего аккордеон.

– И правда белый, – сказала бабушка, прищурившись. – Может, поседел? А это вообще он?

– Конечно, он, мы специально вчера соседа Сурика отправили в Ереван, чтобы он зашел к Вазгену и попросил, чтобы его сын приехал со своими друзьями поиграть на нашей свадьбе, – ответила Роза. – Сегодня утром он и приехал с музыкантами, сказал, что от Вазгена.

– А чего Вазген не приехал? – поинтересовалась бабушка.

– Сын сказал, что заболел.

– А-а, ну, значит, все в порядке. Знаешь, почему он белый? Я вспомнила: бабушка жены Вазгена была урусом, он, наверно, с возрастом побелел, в нее пошел, – ответила бабушка.

– Может быть, но это странно, – задумалась мать жениха и убежала за очередным тазиком с оливье.

Отчаявшись поесть, Арусяк совсем скисла, как вдруг подошел Петр, хитро улыбнулся и прошептал бабке на ухо:

– Сейчас-сейчас, я вам вкусненького принесу.

Бабушка приободрилась. Через десять минут голодные гости из Еревана наблюдали роскошную картину: несущийся бегущий по огороду прямо по грядкам, Петр подпрыгивал, перекидывал из руки в руку какой-то дымящийся предмет яйцеобразной формы и дул на него. В эту минуту он был похож на Прометея, убегающего с огнем от гневных богов. Петр добежал до бабки и плюхнул ей в тарелку нечто. Арусяк, Аннушка и бабушка, истекая слюной, наклонились над тарелкой, посмотрели, принюхались, подняли глаза и дружно спросили:

– А что это?

– Это баранье яйцо! – гордо ответил Петр. – Оно вкусное, вы ешьте, я вам скоро второе принесу, шашлыка-то больше нет.

Бабушка и Аннушка внимательно изучили продукт со всех сторон, вздохнули, но решили попробовать. Бабушка взяла нож и попыталась разрезать злополучное яйцо, которое вертелось на тарелке, как яблочко из сказки Пушкина. Тогда бабушка прижала его вилкой и что есть силы надавила ножом. Яйцо лопнуло и щедро оросило сидящих рядом гостей, в том числе Аннушку, Офелию, Арусяк и бабку, желтовато-красной жидкостью.

– Ваше яйцо всмятку оказалось! – фыркнула Аннушка, отряхивая костюм.

– Погос! – завопила бабушка.

На зов матери явился Петр-Погос. К тому времени Арусяк уже совсем умирала от голода, но отец пообещал, что через несколько минут принесет им два прожаренных яйца. Очень скоро он действительно вернулся, но почему-то с пустыми руками, сел рядом с бабкой, вздохнул и прошептал:

– Яйца украли.

– Как украли? – возмутилась бабушка.

– Вот так! Нет их на костре, только шампуры стоят. Пока я в туалет ходил, кто-то стырил.

– Ты в винный погреб ходил, а не в туалет! – ехидно заметила Аннушка.

Петр виновато посмотрел на дочь, на мать и на жену и выдохнул:

– Ладно, потерпите еще немного, я что-нибудь придумаю.

Терпеть было уже невмоготу, и Арусяк, оставив маму, Офелию и бабку, отправилась исследовать огород на предмет наличия там хоть чего-нибудь съестного. Побродив по огороду и ничего не найдя, Арусяк вошла в дом и обнаружила там мать жениха, которая что-то заворачивала в лаваш и запихивала в рот себе и своим внукам. Завидев Арусяк, Роза накрыла лаваш и миску полотенцем и сделала вид, что ничего не происходит.

– А можно мне тоже чего-нибудь съесть? – жалобно протянула Арусяк.

– Нельзя! – отрезала Роза, пытаясь побыстрее дожевать бутерброд. – У нас больше ничего нет.

Арусяк вздохнула и побрела назад. Дети вскочили, подбежали к ней и стали дразнить: «Джи-джиль, джи-джиль, рус-кукурус, джи-джиль». При этом они смачно жевали бутерброды и кривлялись. Арусяк оглянулась и увидела Розу, которая достала припрятанную миску и отдала ее самому младшему внуку. Арусяк подошла поближе. Довольный парнишка быстро орудовал ложкой, уплетая оливье. «Джи-джиль!» – радостно промычал мальчик, отправляя в рот очередную порцию.

– Угостишь меня? – облизнулась Арусяк.

– Иди отсюда, рус-кукурус, – огрызнулся мальчишка, отправляя в рот ложку с горкой.

Арусяк махнула рукой и вернулась к гостям.

Начинало темнеть, а свадьба была в самом разгаре. Футляр из-под дгола был полон денег, и музыканты время от времени опустошали его, складывая деньги в рюкзак.

– Да, заработают они прилично, – сказала Арусяк, посмотрев на рюкзак.

– Им не отдадут все деньги. Заплатят, сколько причитается, а остальное заберут себе молодые. Так принято, – ответила Офелия, посмотрела на часы и вздохнула: – Сатурн уже в Тельце.

Арусяк, которая после вчерашнего вечера боялась даже смотреть в сторону тетки, опасаясь, что она снова заставит ее позировать или придумает что-нибудь еще, с удивлением посмотрела на Офелию, но так и не решилась спросить, означает ли вход Сатурна в созвездие Тельца то, что их наконец покормят или, наоборот, не покормят ни при каких обстоятельствах.

– А кстати, где Гамлет, Рузанна и Сенулик? – поинтересовалась бабушка.

– Сенулик спит дома, а Гамлет и Рузанна… А где Гамлет и Рузанна? – удивилась Роза, оглядывая гостей.

– А я их с самого начала не видела, – заметила Аннушка.

– А может, мы их в церкви забыли? – спросил усатый дядя, какой-то троюродный родственник, который сидел напротив бабки.

– Точно, забыли. Помню, когда мы в автобус садились, двое бежали за ним и махали руками. Парень в костюме и женщина в красном платье, – прищурившись, сказал родственник троюродного родственника – грузный дядька с толстыми щеками и носом картошкой.

– Погос! – снова заорала бабушка.

Через минуту явился Погос, выслушал бабку, почесал голову, подошел к жениху и что-то прошептал ему на ухо. Жених утвердительно кивнул и ухмыльнулся.

– Поеду за ними, в церковь, машину возьму у Армана, – сказал Погос и убежал.

Через час Погос вернулся и заявил, что ни в церкви, ни в подвалах, куда он спустился в сопровождении сторожа, предположившего, что супруги могли уединиться там, ни возле церкви, ни в придорожном кафе брата с женой не обнаружено.

– Наверно, обиделись и поехали в Ереван, – покачала головой бабушка Арусяк. – Эх, Роза, как нехорошо получилось, сына моего обидела.

– А я при чем, я вообще никуда не ездила, – пожала плечами Роза и подмигнула бабке, показывая на рюкзак музыкантов. – Не злись, Арус, смотри, сколько денег в мешке. Говорила я, что свадьба окупится, говорила.

– Что тут окупать было? – вздернула брови бабушка.

– Как что? – удивилась Роза. – Пятерых баранов зарезали, двадцать банок горошка купили на оливье, суджук, бастурма. Да один костюм Армана сто долларов стоит. Зато какой красавец сынок мой! Какой красавец! Вах, весь в меня.

– Я пирожков купил по дороге, держи, дай бабушке и Офелии, – прошептал Погос, просовывая Арусяк под столом сверток с пирожками.

Арусяк довольно облизнулась и протянула руку, нащупывая пирожки.

Но не тут-то было. Сверток развернулся, пирожки упали на пол и немедленно были схвачены хозяйским псом, который пулей вылетел из-под стола с пирожками в зубах и потрусил в сторону своей будки.

– М-да, поесть сегодня не удастся, – вздохнула Офелия и снова посмотрела на часы.

Через час некоторые гости стали собираться уходить, другие пошли в сад, а кое-кто остался сидеть за столами.

Бедная Арусяк вышла за калитку, села на лавочку, запрокинула голову и стала смотреть на небо. Теплый летний ветерок шелестел в листьях деревьев, из сада доносились голоса людей, а она сидела и с ужасом думала о том, что когда-нибудь и на ее свадьбе кто-то будет выковыривать мух из оливье и слушать раскатистое урчание голодного желудка.

– До свидания! – радостно воскликнули музыканты, проходившие мимо.

– До свидания, вы замечательно играли! – сказала им вслед Арусяк.

– Старались.

Музыканты сели в синий «жигуленок». Мотор заревел, и машина умчалась, оставляя за собой облако пыли, а Арусяк пошла к бабке.

– Может, и мы домой поедем? – спросила она. – А то уже и музыканты уехали.

– Как уехали? – удивилась Роза.

– Вот так, только что сели в машину и уехали, я сама видела, – сказала Арусяк.

Лицо Розы, и без того вытянутое, вытянулось еще больше.

– А деньги? – промычал муж Розы, брат бабки Арусяк, который напился и проспал пол свадьбы.

– Ну, не знаю, у того, кто играл на аккордеоне, был рюкзак за плечами, наверно, там деньги и лежали.

– Надо позвонить Вазгену и поговорить с ним. Пусть завтра пришлет сына с деньгами обратно, а то нехорошо получается, – покачала головой бабушка Арусяк.

– Так почта уже закрыта, а телефона дома нет, – развела руками Роза. – Странно, мы же договорились, что они после свадьбы отдадут нам деньги.

– Возьми у Погосика, у него есть мобильный телефон, – гордо сказала бабушка, всем своим видом давая понять, что ее сын – не деревенщина, а большой человек, директор ресторана «Арарат», укомплектованный чудо-техникой двадцать первого века.

Петр достал из кармана телефон, Роза побежала домой и через несколько минут вернулась с записной книжкой:

– Звони, вот номер.

Роза, ее муж, бабушка Арусяк, Аннушка, Офелия и Арусяк-младшая обступили Петра плотным кольцом и приготовились слушать.

– А где у этого телефона шнур? – шепотом спросила Роза.

– Нет у этого телефона шнура, я же тебе говорю, это мобильный телефон, – сказала бабушка.

– Вазген? Вазген? Это ты? Это Петя! – заорал в трубку Петр. – Как какой Петя? Ну, сын Арусяк, да, Погос, да. Вазген, ты как себя чувствуешь?

Все замерли и стали смотреть Петру в рот, как будто от его слов зависела судьба всего мира.

– Слушай, Вазген, тут твой сын с друзьями все деньги с собой забрал, нехорошо как-то. Ты ему скажи, пусть он завтра обратно привезет. Какие деньги? Ну, со свадьбы Армана. Что? Нет, сегодня была свадьба. Не он? Как не он? Алло, Вазген, что? Вазген? Что? Нет? Ну, извини. – Петр с ужасом посмотрел на Розу, потом на бабушку Арусяк и присел на стул. – Вазген, дядя Вазген! Не обижайся! Алло… Дядя!..

– Что там такое? – спросила бабушка.

– Вазген обиделся, что его на свадьбу не пригласили. А его сын уже три года как в Лос-Анджелесе в армянском ресторане на аккордеоне играет. Вот такие дела получаются, – надул щеки Петр и выдохнул.

– А кто же тогда на свадьбе играл? – схватилась за голову Роза и побежала в дом.

Через пару минут она вернулась с пьяным в стельку соседом Суриком, который накануне ездил в Ереван к Вазгену, и устроила ему допрос с пристрастием. Сурик сначала отнекивался, но потом признался, что до Вазгена он не дошел, а успел только купить жене новые тапки на базаре, покататься на американских горках и поесть от пуза кебаба в одной из шашлычных, которая находится в центре города, то ли возле памятника Ованесу Туманяну, то ли возле какого-то другого памятника.

– А там эти ребята сидели, мы водки выпили, они сказали, что они хорошие музыканты. Обещали мне денег дать после свадьбы, – промычал Сурик и бухнулся на пол.

– Все понятно, вас кинули, – хихикнула Офелия.

Роза схватилась за голову и убежала в дом.

– Петя, забирай Сенулика, и поехали домой, – махнула рукой Аннушка.

– А на чем мы поедем? Уже час ночи, – вздохнул Петр и развел руками.

– Я вас довезу, – сказал водитель автобуса, который сидел на лавочке и пил тан. – Мне тоже в Ереван.

Наступил тягостный момент прощания. Бабушка Арусяк как могла утешила Розу, которая заперлась в погребе и рыдала. Петр пожелал молодоженам долгой и счастливой жизни, пригласил их в Харьков, взял на руки спящего Сенулика и пошел к автобусу. В Ереван голодное семейство Мурадян приехало в два часа ночи.

Дверь открыл заспанный Гамлет.

– А вы где были? – спросила бабушка.

– На свадьбе, – зевнул дядя.

Выяснилось, что после безуспешной попытки догнать уходящий автобус дядя с женой присоединились к другим молодоженам, которые, как они уверяли, праздновали свадьбу в том же селе. Дядя с женой вскочили в их автобус в надежде, что доедут до села, а там найдут дом Розы. Но оказалось, что девушка действительно была из того же села, что и Роза, а вот жених – из совершенно другого. Дядя обнаружил ошибку только тогда, когда вышел из автобуса и обратил внимание на то, что в их селе были горы, а здесь сплошная равнина.

– Ну, уже поздно было. К тому же люди оказались очень гостеприимные, за стол нас посадили, накормили, ох, так накормили. Еще и с собой дали полную корзину сыра, шашлыка и лаваша. На кухне стоит, что делать с ним – не знаю.

– Где шашлык?! – одновременно завопили Арусяк и Офелия и дружно бросились на кухню.

– А вы что, ничего не ели? – удивился Гамлет.

– М-м-м… – промычала Офелия, жадно вгрызаясь в шашлык.

Остальные последовали ее примеру. Дядя удивленно посмотрел на родичей, пожелал спокойной ночи и ушел спать. Оставшиеся умяли весь шашлык, лаваш и сыр. Не прошло и часа, как родственники, довольно потирая полные животы, стали расходиться по комнатам.

Арусяк быстренько прошмыгнула к себе и шмыгнула под одеяло, опасаясь, что тетка Офелия снова вздумает нарисовать ее портрет.

Бари луйс[2], Офелия!

Тетка Офелия была странной с самого рождения. В отличие от своей племянницы, она родилась без кисточек на ушах и с вполне гладкой безволосой спиной. Странность ее заключалась в другом: девочке не исполнилось и трех лет, когда она взяла в руки карандаш и стала рисовать. И пока другие детки бегали по двору и вовсю наслаждались детством, Офелия сидела в своей комнате и рисовала картины. Покойный отец Офелии талант дочери всячески поддерживал, считая, что раз природа наделила хоть одного из его детей даром, то надо этот дар развивать. Мать же, Арусяк, была иного мнения: благополучно выскочив замуж в шестнадцать лет, она желала такой же судьбы и для своих дочерей. Да и какая может быть другая судьба у приличной армянской девушки: выйти замуж и нарожать детей.

Впрочем, Арусяк искренне верила, что рано или поздно дурь из головы дочери выветрится. Однако Офелия все больше уходила в мир своих картин и, закончив школу, поступила в Институт культуры на факультет живописи, который закончила с отличием. Мать, обеспокоенная будущим дочери, срочно стала подыскивать женихов, но Офелия давала всем от ворот поворот. Правда, нашелся один добрый человек, тоже художник, но, как выяснилось позже, человек он был вовсе не добрый, а пропойца и лентяй, который пудрил мозги юным девушкам и выкачивал из них деньги. После встречи с ним Офелия окончательно ушла в себя и никого не подпускала ближе чем на пушечный выстрел.

Арусяк поохала, а потом смирилась или почти смирилась и если и напоминала дочери о замужестве, то крайне редко. Офелия продолжала рисовать свои картины и, в общем-то, никому не мешала, разве что невестке Рузанне, которая никак не могла дождаться, когда же сестра ее мужа наконец-то покинет квартиру и избавит их от вечного запаха краски.

Впрочем, в тот вечер, когда испуганная Арусяк-младшая шмыгнула под одеяло, тетке было не до портретов: единственное, что волновало ее в последнее время, – так это положение планет и состояние астрального тела. С недавних пор тетка Офелия увлеклась эзотерикой и астрологией; вернее, ее увлек мастер по изготовлению дудуков Ованес, который стоял на ярмарке народных промыслов, именуемой в народе вернисажем, по соседству с теткой и дудел в дудук, завлекая покупателей, в то время как Офелия тщетно пыталась продать свои картины. К вечеру обычно выяснялось, что ни дудуки мастера Ованеса, ни теткины шедевры у черствых людей, ни фига не понимающих в искусстве, особой популярностью не пользуются.

Так продолжалось месяц, пока Ованес наконец не продал пять дудуков зараз: юный узбек, приехавший в Ереван на экскурсию, услышал чарующие звуки музыки, подскочил к Ованесу и расплакался, потому что их звук напомнил ему рев любимого осла, который месяц назад безвременно погиб, сорвавшись в ущелье. Узбек купил пять дудуков, поскольку кроме него смерть бедного животного оплакивали еще три брата и старенький отец. Счастью Ованеса не было предела, он стал благодарить узбека и предложил купить еще и пару картин, которые продавала его соседка Офелия. Растроганный узбек посмотрел на картины и сказал, что купил бы одну большую, если бы на них был изображен осел. Тетка, чья душа жаждала признания, заверила узбека, что может нарисовать ему хоть десяток ослов, если он оставит ей деньги на краски. Узбек полез в глубины своего засаленного халата, извлек оттуда смятые купюры, отсчитал сто долларов и попросил тетку закончить работу через три дня.

В назначенное время перед очами узбека предстало полотно кисти великого художника Офелии Мурадян: над обрывом, поросшим мелким кустарником, упираясь передними копытами в камни и подняв задние к небу, стоял осел. Морда осла, обращенная к речке, бурлящей внизу, выражала ужас. Черное от грозовых туч небо нависало над обрывом, придавая картине необходимую трагичность. На заднем фоне были изображены маленькие фигурки узбеков, которые бежали, простирая руки к обреченному животному. Увидев картину, узбек залился горючими слезами и прорыдал на груди у мастера Ованеса добрых полчаса, после чего вытер мятым носовым платком глаза и отдал тетке еще двести долларов, пообещав, что всенепременно закажет ей еще парочку картин, ежели судьба когда-нибудь снова забросит его в Ереван.

Вечером тетка с Ованесом отмечали радостное событие и распивали на лавочке возле вернисажа вино. Ованес лукаво улыбнулся и сказал, что продажа дудуков и картины – вовсе не случайность, а следствие его тренировок по освобождению своего астрального тела и наблюдения за ходом планет. После этого добрый Ованес вручил Офелии две книги: одну – по астрологии, а другую – по эзотерике; в последней описывались выходы астрального тела из физического.

– Если внимательно следить за ходом планет, то можно вычислить дни благоприятные и не очень, – заверил он тетку, – а если научиться освобождать свое тело, то можно вообще ничего не вычислять, а просто отправить его заранее туда, куда тебе нужно, и сделать все, что ты хочешь. А потом это все сбудется, точь-в-точь так, как ты запрограммировала. Запрограммируешь, что картины продадутся, – так и будет. Думаешь, я просто так дудуки продал?

Астрология показалась тетке наукой сложной, а вот путешествия в астрале захватили ее всецело, и уже месяц она пыталась достичь хотя бы первой ступени, при которой начиналось легкое покалывание по всему телу, последующее онемение членов, покачивание и толчок, за которым начиналась вторая ступень: собственно выход астрального тела и его дальнейшие путешествия.

Вот и в тот вечер Офелия зашла в комнату, посмотрела на Арусяк и попросила ее о следующем:

1. Не скрипеть кроватью.

2. Не шуметь и не пугаться, если вдруг от тетки отделится нечто эфирное и устремится в окно.

Арусяк испуганно посмотрела на тетку и прошептала:

– А можно, я не буду смотреть на то, как это тело будет отделяться?

– Нет, лучше посмотри, потом мне расскажешь, отделилось оно или нет, а то я могу заснуть и ничего не заметить.

После этого тетка легла на кровать, вытянулась и стала ровно и глубоко дышать. Арусяк, свято уверовавшая, что тело отделится, обезумев от ужаса, смотрела на тетку, которая, однако, очень скоро повернулась на бок и захрапела. Облегченно вздохнув, Арусяк тоже отвернулась к стенке и моментально заснула.

Глава 4

Маленькие семейные радости

Проснулась Арусяк часов в одиннадцать. Офелия сидела на кровати и смотрела в окно.

– Был выход тела? – поинтересовалась она.

– Не было!

– А сколько ты ждала?

– Час, – соврала Арусяк.

Тетка вздохнула, достала из-под подушки книгу и углубилась в чтение. Не успела Арусяк встать с кровати, как в комнату ворвалась Арусяк-старшая, потерла руки и заявила, что они идут в гости к соседке Хамест, которая вызвалась погадать Арусяк на кофе.

– Может, не надо? – робко спросила Арусяк.

– Пойдем-пойдем, пошевеливайся, – ответила та.

– Ладно, – вздохнула Арусяк и пошла собираться.

Через пять минут бабушка лихо спускалась вниз по лестнице в новых тапках и халате, которые привезла Аннушка. Арусяк шлепала следом и думала о том, что же увидит в ее чашке гадалка Хамест.

Бари луйс, Хамест!

Хамест, что в переводе с армянского означает «скромная», приехала в Ереван из глухого села двадцать лет назад вместе со своим мужем Карленом Грачовичем. Она изо всех сил старалась вести себя как подобает городской жительнице, а не какой-нибудь деревенщине. Через неделю после переезда Хамест надела парадный халат в клеточку, туфли на шпильке, накрутила бигуди, подвязала голову прозрачной зеленой косынкой и пошла в кино.

– А что это у тебя на голове? – спросила соседка Ануш, которая пошла в кино за компанию.

– Это – бигуди, так сейчас модно, – гордо сказала Хамест.

– А поносить дашь? Мне завтра на собрание в школу идти, – спросила Ануш.

– Дам, – ответила Хамест.

На следующий день Ануш пошла в школу на родительское собрание с бигуди на голове. Учительница удивленно посмотрела на нее, но ничего не сказала. Через две недели Ануш и Хамест разругались, Хамест забрала свои бигуди и больше их никому не давала.

А еще через месяц Хамест устроилась на работу в клиническую больницу Эребуни[3] санитаркой. В первый рабочий день она нацепила бигуди, надела все тот же парадный халат и пошла на работу. И неизвестно, сколько бы ходила Хамест в таком виде, если бы однажды в палате, где она мыла полы, не появился главврач. Увидев женщину в бигуди, он возмутился и сказал, что в больницу следует приходить в надлежащем виде. Вечером Хамест пожаловалась бабушке Арусяк: «Врач, а такая деревенщина, совсем от моды отстал!»

Через полгода в доме стали проводить телефоны. По такому случаю Карлен купил в ГУМе новенький красный аппарат и большой торт с зелеными розочками. Домой семейство возвращалось с чувством безграничной гордости. Карлен шел в обнимку с телефонным аппаратом, а Хамест несла на вытянутой руке открытую коробку с тортом. Позади вышагивали восьмилетний сын Аркадий и пятилетняя Анна. Процессию закрывала трехлетняя Манушак, которая ревела и требовала кусок торта. Как только рабочие провели телефонный кабель в квартиру Грачовичей, Хамест вырвала провод аппарата из розетки, вышла во двор, поставила аппарат на колени и стала орать в трубку: «Алло, Америка? Америка? Лос-Анджелес? Хамест говорит! Позовите Сиран. Сиран? Вах, Сиран-джан! Это Хамест. Как у вас дела? Как погода?»

С «Америкой» Хамест болтала битый час на зависть соседям, вылезшим из окон, пока не пришел с работы Карлен. Карлен жену отругал по первое число и заявил, что она темная женщина. Хамест обиделась и больше «в Америку» не звонила.

Вскоре Вазген провел в доме местное кабельное телевидение, по которому транслировали всего пять фильмов, свадьбу соседа Сурика и разные поздравления. Хамест обрадовалась и стала каждый день заказывать себе поздравление. «Поздравляем Хамест с новыми занавесками, поздравляем Карлена с новой бритвой, поздравляем Аркадика с первой четверкой, поздравляем Анну с новым платьем!» – то и дело по пять раз на день вещал гнусавый голос Вазгена. Поздравления очень понравились остальным жителям, и вскоре по кабельному телевидению транслировали три фильма, свадьбу соседа Сурика и энное количество поздравлений. Особо завистливые соседи поздравляли своих врагов весьма оригинальным образом. Например, жена соседа Нвера однажды поздравила соседку Шушик с пропажей ковра, который та вынесла сушить во двор. В отместку Шушик поздравила внука Нвера со свинкой. Нвер обиделся, и сам лично поздравил Шушик с тем, что ее муж пропил серебряный кувшин. Шушик обиделась еще больше и поздравила от имени всех своих домочадцев невестку Нвера с косоглазием и отсутствием приданого.

Но самым грандиозным событием, потрясшим всех жителей дома 31 по улице Тихого Дона, стало приобретение Карленом и Хамест новой люстры. Прожив два года, Карлен решил сделать ремонт. Украсив комнаты лепниной с ангелочками и вензелями, Карлен решил, что в интерьере квартиры не хватает новой люстры, с целью приобретения которой семейство отправилось в ГУМ. И пока Карлен приценивался и выбирал между люстрой на шесть и двенадцать свечей, Хамест стала собирать цветы на клумбе возле ГУМа. За этим увлекательным занятием и застал ее милиционер, проходивший мимо. Милиционер сделал Хамест замечание и стал выписывать штраф. Хамест вздернула брови, презрительно посмотрела на милиционера и сказала: «Жалко тебе, что ли? Смотри, сколько их тут, хочешь, и тебе нарву, домой отнесешь, жене приятное сделаешь!» Милиционер вздохнул и пошел дальше. Хамест благополучно ободрала клумбу, зашла на рынок, купила сыра и масла и, довольная, села на скамейке возле ГУМа ждать мужа.

Муж вышел из магазина с огромной коробкой, сияя от счастья. Вечером семейство повесило люстру и пригласило местного фотографа, чтобы он сделал фотографии, а также самых близких соседей. Фотограф люстру запечатлел, соседи поахали и попили кофе, и на следующий день все жители, имеющие кабельное телевидение, знали о новой люстре Карлена и Хамест.

Но даже фотографии люстры по телевизору и голос Вазгена, десять раз в день сообщавший о замечательном приобретении не менее замечательного соседа Карлена, не грели душу Хамест. Она хотела, чтоб о столь ценной покупке узнал весь город Ереван, и через неделю надела парадный халат и отправилась к Гарегину, который работал диктором на телевидении.

Гарегин, человек интеллигентный и спокойный, увидев на пороге Хамест, сначала испугался, поскольку решил, что та пришла, как обычно, поругаться с его женой. Хамест улыбнулась, вручила Гарегину двадцать рублей, села в кресло и завела разговор. Начала она издалека – почти час она рассказывала Гарегину о родственниках в Америке, о дочке Манушак, которая недавно переболела краснухой, поведала страшную тайну о том, что сын ее Аркадик до сих пор мочится в постель, что соседка Алвард торгует колбасой, которую ворует на комбинате, и много чего еще. Гарегин слушал, кивал головой и никак не мог понять, зачем же целью явилась Хамест. Под конец разговора Хамест вытащила из-под полы халата палку колбасы, купленной накануне у соседки Алвард, вздохнула и рассказала о цели своего визита.

– Мы люстру купили! – улыбнулась Хамест.

– Да уж знаю, – ответил Гарегин.

– Вот, по кабельному показывали, – продолжила Хамест.

– Угу!

– Ты на центральном телевидении работаешь! Новости ведешь!

– Да, веду. – Гарегин нахмурил брови, заподозрив неладное.

– Давай покажем нашу люстру по телевизору. Ты новости свои расскажешь, а потом скажешь, что соседи твои люстру купили. И мою фотографию с люстрой, – сказала Хамест, доставая из кармана снимок.

– Послушайте, я так не могу, – возмутился Гарегин.

– Почему не можешь? Вазген у себя может, а ты не можешь?

– Вазген может все что хочет, это его канал, а я работаю на центральном телевидении. Я всего лишь диктор. Я не могу это сделать. Есть события поважнее, чем покупка вашей люстры.

– Как так – поважнее? А почему тогда вчера показали квартиру профессора Симоняна? Почему показали? – не унималась Хамест.

– Потому что он профессор, у него брали интервью! – разозлился Гарегин.

– Плевать мне на интервью! – вспылила Хамест. – Профессору, значит, можно, а мне нельзя? Я, может, всю жизнь мечтала эту люстру купить! И купила!

– Послушайте, тетя Хамест, я все понимаю, но я не могу с экрана говорить такие вещи! – попытался успокоить разбушевавшуюся соседку Гарегин.

– Не можешь – не говори, давай я выйду – скажу! – обрадовалась Хамест. – Ты свои новости расскажи и уходи, а я потом выйду и про люстру расскажу.

Не в силах больше спорить с неугомонной соседкой, Гарегин упал в кресло и позвал: «Ануш!»

На зов явилась жена Гарегина – студентка третьего курса филфака, которая до этого пила с подругой кофе на балконе.

– Вот, объясни человеку, я больше не в силах, – махнул он рукой в сторону Хамест.

Хамест улыбнулась и протянула слащавым голосом:

– Ануш-джан, доченька, какая ты красивая!

– Да, а вчера еще была змеей! – заметила Ануш.

– Вчера было вчера, а сегодня – сегодня! – воскликнула Хамест и принялась рассказывать о своем горе.

– Так нет проблем! – сказала предприимчивая Ануш и подмигнула мужу. – Давай фотографию, тетя Хамест. Мы тебе скажем, когда телевизор смотреть!

Хамест отдала фотографию и, довольная, пошла домой. Всю неделю Хамест бегала под окнами Гарегина и спрашивала:

– Ну как? Ну что? Когда покажут?

– Скоро, я скажу, – отвечала Ануш.

Через неделю Ануш пригласила Хамест в гости. Хамест пришла и притащила еще палку колбасы. Ануш сварила кофе и включила телевизор. И тут раздался телефонный звонок.

– Да-да, ой, сейчас! – крикнула Ануш и бросила трубку. – Гарегин звонил, срочно в эфир пустили запись, смотри, тетя Хамест.

Хамест ойкнула и уставилась в телевизор. Ануш нажала на пульт, и на экране на синем фоне появился Гарегин в костюме и галстуке.

– Ситуация в Нагорном Карабахе обостряется, – с серьезным видом сообщил Гарегин, – правительство намерено ввести войска.

Хамест напряглась.

– А теперь еще одна новость, – сказал Гарегин, и серьезное выражение его лица сменилось широкой улыбкой. – Жительница дома 31 по улице Тихого Дона, Хамест Асатрян, приобрела люстру на двенадцать свечей, с чем мы ее сердечно поздравляем!

Произнося последнюю фразу, Гарегин показал телезрителям фотографию злополучной люстры.

– Вай, аман! – вскрикнула Хамест и со всех ног побежала домой.

– Скорее, Карлен, телевизор включай, там люстру нашу показывают! – орала она, вбегая в свой подъезд.

Карлен включил телевизор, пощелкал по каналам и ничего не нашел.

– Не успела! По этому каналу, вон Гарегин сидит, в этой передаче, в костюме этом, – ткнула пальцем в телевизор Хамест, показывая на сидящего в студии Гарегина, который читал новости, – собственными глазами видела, показывали! Весь Ереван смотрел!

– Ты думаешь, поверила? – спросил жену вечером Гарегин.

– Ты бы ее лицо видел, теперь хоть отстанет со своей люстрой, – улыбнулась Ануш, доставая из видеомагнитофона кассету с записью, сделанной накануне в студии, где работал Гарегин.

Вечером счастливая Хамест сидела на лавочке и лузгала семечки. Душа ее была спокойна. Мимо прошел Гарегин.

– Сынок, спасибо тебе, уважил меня! – сказала она.

– Да не за что, – ответил Гарегин.

– Карлен сказал, скоро новый телевизор купим! Я тогда еще к тебе приду! – крикнула она вслед Гарегину, который поднимался по лестнице.

Но покупка телевизора затянулась на годы, поскольку у Хамест появились более насущные дела: выдавать замуж повзрослевших дочерей.

Подойдя к двери Хамест, Арусяк остановилась, дернула бабушку за рукав и еще раз спросила:

– А может, не надо?

– Надо, – уверенно сказала Арусяк-старшая тоном, не терпящим возражений, и нажала на кнопку звонка.

Дверь открыла Хамест. Она была в стареньком цветастом халате и с бигуди на голове.

– Проходите-проходите. – Губы Хамест растянулись в улыбке, обнажая кривые пожелтевшие зубы.

Бабушка бодрым шагом проследовала вперед, увлекая за собой внучку. Арусяк прошла в большую комнату, подняла голову и увидела легендарную люстру.

– Эх, сколько лет висит, а до сих пор как новая. А все почему? Потому что дорогая, – сказала Хамест, поднимая указательный палец, и побежала на кухню варить кофе. Через пять минут Арусяк давилась чашкой крепчайшего кофе без сахара и рассматривала комнату.

Бабушка с Хамест оживленно беседовали.

– Как дочери? – спросила бабушка, выбирая из вазочки шоколадные конфеты, которые лежали на самом дне под карамельками.

– Хорошо, тетя Арус, здоровы, слава богу, – улыбнулась Хамест и подсыпала в вазочку еще карамелек.

– Двух дочерей в Германию замуж выдала, – вздохнула бабушка и посмотрела на Арусяк.

Хамест гордо подняла подбородок и отпила кофе.

– Ты моей внучке погадай, что ее ждет, – подмигнула бабушка Хамест.

– Погадаю, тетя Арус, хорошим соседям отчего же не погадать, – кивнула головой Хамест и недовольно посмотрела на бабку, которая как ни в чем не бывало продолжала выбирать шоколадные конфеты, засыпанные грудой карамелек.

После пятой конфеты Хамест заулыбалась и предложила бабушке попробовать очень вкусные карамельки «Раковые шейки». В ответ бабушка достала последнюю шоколадную и заявила, что ей, бедной беззубой старушке, карамельки не по зубам, разве что шоколадки.

– Ешь, Арусяк-джан, – сказала бабушка и протянула внучке «Раковую шейку».

– Нет, спасибо, – покачала головой Арусяк, которая никак не могла допить злополучный кофе.

Хамест тем временем объясняла, что после того, как кофе будет допит, следует перевернуть чашку на блюдце, расслабиться и подумать о чем-либо приятном или о том, что ты хочешь узнать от гадания. Узнать Арусяк хотела две вещи: когда они вернутся в Харьков и сможет ли многострадальная Офелия отделить свое астральное тело.

– Я уже, – радостно выпалила она через пятнадцать минут и облегченно вздохнула.

– Какой рукой переворачивала чашку? – спросила бабушка.

– Левой, – ответила Арусяк.

– А от себя или на себя? – поинтересовалась Хамест.

– Не помню, просто перевернула, и все.

– Так не пойдет, – покачала головой Хамест. – Незамужние девушки должны переворачивать чашку правой рукой от себя.

– Не от себя, а на себя, – возразила бабушка.

– Нет, от себя. На себя поворачивали, пока не умер Вазген, царство ему небесное, а теперь надо от себя, – стукнула кулаком по столу Хамест.

– Кто такой Вазген? – шепотом спросила Арусяк.

– Католикос наш, – перекрестилась Хамест.

– Я тебе говорю, Хамест, что надо на себя, ближе к сердцу, – уперлась бабушка.

– А я тебе говорю, тетя Арус: я гадаю с десяти лет и знаю в этом толк. Впрочем, зачем спорить, если она левой рукой перевернула. Сейчас еще чашку кофе сварю.

– А может, не надо? – взмолилась Арусяк. Ей показалось, что в груди на месте сердца поселился бешеный кролик, который барабанит лапками, как в рекламе батареек «Энерджайзер».

– Надо! – твердо ответила бабушка и, нахмурив брови, посмотрела на внучку.

Хамест снова побежала на кухню варить кофе. Смирившись со своей горькой участью, Арусяк вздохнула и стала молить Бога только об одном: чтобы в этот раз Хамест не забыла ничего важного. Через пять минут Хамест прибежала, поставила перед ней чашку с кофе и строго сказала:

– Пьешь почти до конца, когда увидишь гущу на дне, покрути чашку в руке несколько раз, чтобы гуща перемешалась с остатками воды, после этого переворачиваешь правой рукой от себя на блюдце.

– А в какую сторону вертеть? – поинтересовалась Арусяк.

Бабушка и Хамест переглянулись, задумались и хором выпалили:

– Без разницы.

И снова бедная Арусяк стала давиться горьким крепким кофе, кролик внутри затарабанил лапками еще сильнее, норовя вот-вот пробить грудную клетку и выскочить наружу.

Выпив полчашки, она поняла, что даже если бабушка и Хамест свяжут ее по рукам и ногам и будут насильно вливать в нее кофе, вставив в горло воронку, она больше не сможет сделать ни глотка.

– А можно, я на балкон выйду, посмотрю на двор? – поинтересовалась она.

– Можно-можно, Арус-джан, только не забудь про кофе, – ответила бабушка.

Арусяк пошла на балкон, прихватив с собой чашку кофе, и посмотрела вниз. Перед подъездом в палисаднике, который принадлежал лиазору[4] Гарнику, росли абрикосовые и персиковые деревья. Вход в подъезд был через виноградную аллею, которой Гарник очень гордился. Недолго думая, Арусяк выплеснула остатки кофе в виноградник и вернулась в комнату:

– Все выпила. Переворачивать?

– Давай, так, правой, от себя, молодец, теперь жди, – улыбнулась Хамест.

И Арусяк стала ждать. Бабушка с Хамест перемыли кости всем соседям, вспомнили незлым тихим словом жену лиазора, которая в последнее время стала задирать нос и перестала приглашать соседок к себе на кофе, обсудили мужа Хамест и Гамлета, нового президента и любовника его жены, посмотрели на часы и повернулись к Арусяк.

– Так, теперь надо постучать по чашке. У-у, как она прилипла, – протянула Хамест, поднимая чашку с кофе, которая намертво приклеилась к блюдцу.

– Стучи, только не сильно, – сказала бабушка.

– И что будет? – спросила Арусяк.

– Чашка должна упасть на той букве, с которой будет начинаться имя твоего будущего мужа, – потерла руки бабушка.

Арусяк подняла чашку и стала стучать. Бабушка с Хамест успели дважды перечислить по порядку все буквы алфавита, но чашка так и не упала.

– Дай-ка я постучу, – рассердилась бабушка.

– Тебе нельзя, – возразила Хамест.

– Можно, я ее ближайшая родственница, – махнула рукой бабушка и стала стучать по чашке.

Стучала она долго, почти до середины армянского алфавита. На букве В бабушка ударила по чашке что есть силы, и блюдце со звоном упало на стол, обрызгав женщин кофе.

– Вачаган! – хитро улыбнулась бабушка.

– А может быть, Вартан или Вазген, – флегматично сказала Хамест, – а может, даже Варуж.

– Нет, Вачаган, у меня такое предчувствие. Ладно, смотри, – ответила бабушка и протянула чашку Хамест.

Вачаган… Арусяк слышала уже это имя уже во второй раз и успела возненавидеть его обладателя всеми фибрами души. Еще не зная самого Вачагана, она представляла себе жуткого дикаря с всклокоченными волосами, за которого ее собирались выдать замуж. В придачу к дикарю прилагалась злобная мама, которая собиралась одеть Арусяк в длиннющий халат и засадить дома, чтобы она готовила, убирала, рожала здоровых армянских деток и всячески угождала свекрови и главе семьи – грозному армянскому папе, которому не следовало показываться на глаза в принципе.

Хамест прижала левую руку ко лбу, откинулась на спинку кресла и задумалась. В течение следующих пяти минут она выискивала в чашке какие-то таинственные символы, рассказывала о том, что у Арусяк хорошее образование, что денег у ее родителя куры не клюют, приехали они издалека, что девушка Арусяк скромная и все в таком же духе.

– Это мы и так знаем, – перебила ее бабушка. – Ты по делу говори, когда Арус замуж выйдет?

Хамест задумалась, тяжело вздохнула и покачала головой:

– Выйдет она скоро, очень скоро, в Ереване выйдет. Вот здесь дорога идет, прямо к молодому человеку. Красивый, высокий, богатый.

– И нос у него длинный, и волосы кудрявые, – нараспев запричитала бабушка, заглядывая в чашку.

– Нос я не вижу, – ответила Хамест.

– Ну как это не видишь? Смотри! Вот он стоит, Арусяк за руку держит! А нос какой, и кудри, вот они, кудри! – продолжила бабушка, тыкая пальцем в чашку.

– А мне кажется, что это не нос, а сигарета, – предположила Хамест.

– Вачаган не курит, – отрезала бабушка. – Ладно, смотри, что там еще?

– Еще… хм… еще, в общем, мне кажется, что это не Вачаган. В общем, тетя Арус, не нашего он роду-племени, не армянин он.

– Как не армянин? – ойкнула бабушка.

– Ну, вот так. Видишь, тут какие-то люди странные в шляпах, у парня волосы длинные, да и церковь не армянская.

– Дай сюда чашку, – прошипела бабушка и выхватила чашку из рук Хамест, повертела ее в руках минуты три и облегченно вздохнула: – Люди как люди, ну и что, что в шапках, сейчас модно в шапках летом ходить, а церковь я вижу, – констатировала она. – И волосы-то у парня вовсе не длинные, а лаваш на плечо ему положили![5] Давай еще в сердце посмотрим.

– Куда? – удивилась Арусяк и прижала руки к груди.

– В сердце. Арусяк-джан, сделай большим пальцем в гуще на дне большую дырку, а потом приложи палец к внешней стенке чашки.

Сопротивляться не было ни сил, ни желания, а посему Арусяк выполнила все, что от нее требовалось, и, покорная воле двух гадалок, опустила голову и приготовилась слушать.

– Да, есть свадьба, точно есть. Но снова эта церковь. Она точно не армянская. Да и люди вокруг странные, и дорога. Видишь дорогу? Замуж Арусяк выйдет, да только увезут ее куда-то, – развела руками Хамест.

– Хватит тебе болтать лишнее, есть свадьба – это главное, – отмахнулась бабушка, вскочила с места, схватила за руку внучку и направилась к выходу.

– Шапки, церкви, волосы… Какая разница, какие церкви? – бурчала бабушка всю дорогу до дому.

Не успели они дойти до седьмого этажа, как снизу послышался голос Хамест:

– Арус, тетя Арус, у меня же к тебе дело было.

– Какое дело? – крикнула бабушка, явно недовольная гаданием.

– Мне стулья нужны, много стульев. Мы новую стенку покупаем, будем родственников звать в гости, чтобы посмотрели.

– Дам я тебе стулья, дам, – ответила бабушка, наклоняясь над пролетом.

– И еще, Арус, эти люди с длинными волосами – может, это евреи? Они носят шапки, и волосы из-под них торчат. Люди-то в черном были, это, наверное, евреи. Ваша Арусяк выйдет замуж за еврея! И уедет в Израиль! – протяжно закричала Хамест.

Нервы бабушки сдали окончательно, она перегнулась через перила и стала поносить соседку:

– Дура ты, Хамест, ты темная женщина и гадать не умеешь вовсе! Тьфу на тебя!

– А ты, а ты, тетя Арус, у меня шерсть украла в прошлом году, когда я ее сушила во дворе!

– Сдалась мне твоя шерсть! Ее всю твои дети обоссали! И муж твой в лифте ссал! – припомнила старое бабушка.

Женщины препирались еще минут десять, обвиняя друг друга во всех смертных грехах.

– Я на тебя пожалуюсь лиазору! – крикнула бабушка, хлопая дверью.

Хамест что-то выкрикнула в ответ, но этого Арусяк уже не слышала.

– Где были? – поинтересовался Петр, как только бабушка с внучкой переступили порог дома.

– К Хамест ходили, она сказала, что Арусяк в этом году выйдет замуж, – пробурчала бабушка и ушла в свою спальню горевать.

Из ванной вышла Аннушка, держа в руках белую блузку, на которой красовалось огромное кофейное пятно.

– Дикари чертовы, дикари! Подхожу к подъезду, и вдруг кто-то сверху выливает на меня кофе. Ну не дикари, а? Испортили такую блузку! – Она плюнула в сердцах и снова убежала в ванную.

Арусяк присела рядом с отцом и стала нервно щелкать пальцами. Петр посмотрел на дочь, погладил ее по голове и как бы невзначай сказал, что послезавтра к ним в гости придет его друг детства Сурик, с которым они вместе ловили лягушек в пруду в деревне. Детские воспоминания нахлынули на Петра, и в течение следующих пятнадцати минут он в красках рассказывал дочери о том, как они с Суриком бегали по полям, ловили лягушек в пруду и воровали у соседа яблоки. Правда, то, что лягушек они не просто ловили, а жарили и ели, по полям бегали от грозного соседа, в чей ручей они имели обыкновение гадить, а воровали не только яблоки, но и все остальное, что произрастало в соседском саду, Петр утаил. Арусяк слушала и никак не могла взять в толк, зачем отец рассказывает ей про Сурика, пока Петр не произнес рокового имени – Вачаган. Так звали тридцатилетнего красавца, сына Сурика. По рассказам Сурика, Вачаган был красивейшим из смертных: кудрявым, статным, с огромными карими глазами и длинными пушистыми ресницами. Сердце Арусяк почуяло неладное, она с тоской посмотрела на родителя и всерьез подумала, не выкрасть ли ей паспорт и не смыться ли в Харьков.

Петр закончил свой рассказ, похлопал себя по животу и крикнул:

– Мам, а мы скоро есть будем?!

– Скоро, сынок, скоро. Я с утра поставила цыпленка вариться. Твою любимую арису[6] делать буду. Все утро возилась, куренка ощипывала.

– Ладно, потерплю еще немного… А чем это так неприятно пахнет? – принюхался Петр.

– Ничем не пахнет, мясом пахнет, – ответила бабушка, приоткрыв крышку кастрюли, в которой варился цыпленок.

Арусяк махнула рукой и ушла в свою комнату. Офелия сидела на кровати и раскачивалась из стороны в сторону.

– Тс-с, – сказала она Арусяк и указала рукой на кровать.

Не успела Арусяк присесть, как из большой комнаты донесся вопль жены Гамлета Рузанны. Арусяк заглянула туда. Рузанна сидела на диване, держа в руках шкатулку, в которой лежали ювелирные украшения, перебирала их и ревела навзрыд. Вокруг нее, размахивая руками, бегал муж. Выяснилось, что у Рузанны пропали драгоценности: браслет с изумрудами, пара золотых сережек и три кольца. Шмыгнув носом, Рузанна заявила, что вор – не кто иной, как Марета, которая приходила вчера вечером, пока они гуляли на свадьбе, якобы за утюгом. Бабка Арусяк возмутилась и сказала, что ее дочь – не воровка, а если и взяла что-то, то поносить, на время, не чужие же люди, в конце концов. В ответ Рузанна заявила, что уже год не может дождаться, когда же Марета вернет ей американские колготки с лайкрой, которые та позаимствовала, собираясь на день рождения лучшей подруги. Бабка снова встала на защиту дочери и обозвала невестку мелочной дурой.

Гамлет предложил позвонить Марете и выяснить, брала ли она украшения. Услышав обвинения в свой адрес, Марета заорала в трубку так, что все поняли: она ничего не брала, но в следующий раз обязательно украдет, раз ее смеют подозревать.

– Тогда верни мои колготки, – всхлипнула в трубку Рузанна.

Марета захохотала и сказала, что колготки вернуть не может, поскольку порвала их в тот же вечер, и они уже полгода висят на балконе, набитые луком. Рузанна зарыдала еще горше, обозвала Марету коровой, бросила трубку и схватилась за сердце, сделав вид, что ей плохо. Возможно, после этого ее ей бы это удалось и добрый муж немедленно побежал бы в ювелирную мастерскую за новым украшением (чего, собственно, Рузанна и добивалась), если бы из соседней комнаты не выскочила Аннушка с вытянутым, как старые кальсоны, лицом и пустым бумажником.

– Деньги пропали! Вчера было сто долларов, а сегодня пропали. Петя, как это понимать? – развела руками она.

– Не называй моего сына Петей! Какой он тебе Петя? Он Погосик! – возмутилась бабушка и зло посмотрела на невестку.

– Ну вас со своими Погосиками! Где мои деньги?

– Мама, Аннушка, подождите, сейчас все решим, сейчас, – стал успокаивать их Петя-Погосик, испугавшись, что жена сейчас бухнется рядом с Рузанной и тоже станет изображать сердечный приступ.

Бабушка многозначительно посмотрела на невесток, села на диван и высказала мысль, что деньги и драгоценности мог взять Сенулик.

– Мой сын – не вор! – закричала Рузанна.

– А где твой сын? – поинтересовался Гамлет.

– Гуляет во дворе, – махнула рукой Рузанна.

– Пойдем поищем его, – предложил Петр.

Но не успели они встать с места, как в дверь кто-то позвонил.

– Это, наверное, Хамест за стульями пришла. Скажи, что я ей ничего не дам, потому что она дура! – крикнула бабушка.

Но это была не Хамест и даже не лиазор Гарник, который регулярно ходил по квартирам и собирал подписи то для объявления недоверия действующему правительству, то для исключения мужа Хамест из коллектива мужчин, играющих по вечерам в нарды, за жульничество, то для выселения из здания семьи соседки Лилии, ударившейся в религию, то еще по какому-нибудь очень важному поводу. На пороге стояли двое мужчин и три старушки в черных платках.

– Здравствуйте, – сказал мужчина, который стоял впереди всех.

– И вам здравствуйте, – удивленно сказала бабушка Арусяк.

– Не в светлый день мы к вам пришли, сестра, – вздохнула одна из женщин и пустила слезу.

Вторая женщина схватилась за голову, стала раскачиваться из стороны в сторону и причитать:

– Аман, вай, аман!

– А что случилось? – спросил Гамлет.

– Пришли мы разделить с вами скорбь по поводу кончины сестры вашей Агавни.

– У нас нет никакой сестры Агавни! Вы ошиблись адресом, – вскочила с дивана Рузанна, забыв о приступе.

– Как нет? Это разве не улица Тихого Дона, дом тридцать один, квартира двести тридцать четыре? – спросил мужчина, протягивая листок с адресом.

– Наш адрес, – подтвердила Офелия, заглядывая в бумажку.

– Сенулик! Это опять его проделки. Где он, негодяй?! – завопил Гамлет и побежал на улицу искать сына.

Тем временем бабушка пригласила нежданных гостей пройти в зал и посидеть до выяснения обстоятельств. Люди в черном оказались музыкантами и плакальщицами из похоронного бюро, которым позвонили сегодня утром и пригласили поучаствовать в погребении безвременно скончавшейся Агавни.

– Обещали девяносто долларов дать, – сказала одна из женщин, шмыгнув носом.

Аннушка удивленно посмотрела на мужа и пожала плечами.

– Вспомнила, вспомнила, младшую дочь Вазгена, моего брата, зовут Агавни. Бедная девочка умерла! – схватилась за голову бабушка и зарыдала.

Плакальщицы поправили косынки, тоже схватились за головы и стали подвывать ей:

– Аман, вай, аман!

– Но почему к нам отправили? – удивилась Офелия.

– Ай, аман! – запричитала бабушка.

– Аман! – вторили ей женщины.

– Нет, здесь что-то не так, – высморкалась в платок Рузанна, которая к тому времени уже выплакала все слезы и скорбела больше всех, но не по поводу кончины Агавни, которую она знать не знала. Скорбела она по своим драгоценностям.

Через пятнадцать минут явился Гамлет с сыном. Сенулик был явно недоволен тем, что его привели домой. Он нахмурился и опустил голову.

– Ты вызвал людей? – спросила бабушка.

– Я, вернее, не я. Звонил им Аркадик, я ему десять долларов пообещал дать.

– Так что, Агавни на самом деле умерла? – всхлипнула бабушка, поднимая глаза на внука.

– На самом деле. Зачем мне врать? – пожал плечами Сенулик.

– И где она? – поинтересовался дядя.

– В холодильнике лежит, в морозилке, я ее туда спрятал.

Бабушка плюхнулась на диван и закатила глаза. Тетя Офелия, стоявшая напротив, схватилась за живот и скорчилась в приступе смеха. Жена Гамлета Рузанна удивленно посмотрела на нее.

Офелия тем временем заливалась в приступе смеха и постоянно повторяла:

– Агавни, ай, Агавни!

– В чем дело? – спросила Арусяк.

– Я знаю, кто умер. – Офелия вытерла слезы, выступившие на глазах от смеха. – Ты агавни в морозилку положил? Да? – обратилась она к Сенулику.

– Ну да! А что в этом такого? – ответил Сенулик как ни в чем не бывало. – Мы его вчера в обрыве нашли. Он мертвый был. Решили похоронить.

– А при чем здесь Агавни? – поинтересовалась Аннушка.

– «Агавни» – по-армянски «голубь», а еще есть такое женское имя, – вздохнул Петр и добавил: – Эх, Сенулик, Сенулик…

– И что нам теперь делать? И кто нам теперь платить будет? И что у вас за шутки глупые? – наперебой загалдели плакальщицы и музыканты.

– А где мои деньги? – поинтересовалась Аннушка.

– А где мои драгоценности? – присоединилась к ним Рузанна.

– А кто сегодня будет наказан? – грозно спросил Гамлет, поглядывая на сына.

Сенулик съежился и извлек из кармана украшения и сто долларов.

– Злые вы, злые, – обиделся он и побежал на кухню.

– А агавни-то в кастрюле варится, м-да. А я-то думала, что это цыпленок, – прошептала бабушка Арусяк на ухо Гамлету.

– Нехорошо, совсем нехорошо, – покачал головой Петр.

Через минуту в комнату вбежал Сенулик и закатил истерику.

– Где агавни? Куда дели?! – затопал он ногами.

– Сынок, слушай, мы твоего агавни похоронили уже, – попытался выкрутиться Гамлет, чтобы не травмировать детскую психику. Не мог же он рассказать сыну о том, что агавни уже четыре часа томится в кастрюле на плите и если и не съеден до сих пор, то только благодаря забывчивости бабушки, которая может поставить суп вариться рано утром, а вспомнить о нем только вечером.

– Я морозилку открыл с утра, вижу, а там агавни лежит. Думаю, нехорошо это, отвез его на кладбище. Вместе с дядей Погосом хоронили, правда? – спросил Гамлет, подмигивая брату.

– Да, правда, на Советашенском кладбище, – поддакнул Петр.

– Туда, где дедушка? – всхлипнул Сенулик, утирая слезу.

– Именно туда, туда, – подтвердила бабка Арусяк.

– Это хорошо, но надо было и меня взять. А еще я в книжках читал, что в старину важных людей хоронили вместе с драгоценностями, вот я мамины и прихватил. А вы меня потом отвезете на кладбище?

– Отвезем, отвезем, – пообещал Гамлет, – а теперь иди погуляй, нам поговорить надо с людьми.

Сенулик выскочил из дома – наверно, побежал хвастаться своим друзьям, которые вместе с ним собирались хоронить агавни. Петр извинился перед плакальщицами и музыкантами и вручил им пятьдесят долларов за ложный вызов.

– Ладно, но если что – обращайтесь, – вздохнул один из мужчин на пороге.

– Пусть хранит нас Бог от такого горя, – перекрестилась бабушка Арусяк.

Нежданные гости ушли. Рузанна, которой наконец вернули ее драгоценности, пошла в комнату, муж поскакал за ней вприпрыжку. Аннушка утащила Петра в спальню – устраивать разбор полетов и ругать за потраченные впустую пятьдесят долларов, а Арусяк с бабушкой и Офелией отправились на кухню уничтожать содержимое кастрюли.

– А я-то еще удивлялась, почему цыпленка купили непотрошеного, – хмыкнула бабушка, выливая бульон из голубя в унитаз. – Эх, не поест мой Погосик сегодня арисы. Ладно, пожарю картошки с мясом.

Остаток дня Арусяк провела в бесцельном блуждании по квартире и общении с родственниками. Единственным человеком, желающим пообщаться с Арусяк, оказалась Рузанна. И пока Арусяк-старшая возилась на кухне и готовила мясо, Рузанна затащила Арусяк-младшую в свою комнату и завела с ней беседу.

Бари луйс, Рузанна!

Рузанна, которую бабка Арусяк в свое время присмотрела в жены младшему сыну, жила в пригороде с родителями и, как и большинство армянских девушек, мечтала о том светлом дне, когда в дверь их дома постучат сваты. Отец давал за Рузанной приличное приданое: шифоньер, пианино, купленное непонятно зачем, пять чемоданов турецкого нижнего белья, семь комплектов постельного белья и мечту любого армянского парня – белоснежную «Волгу».

Кое-как закончив школу, Рузанна поступила на курсы медсестер, где проучилась месяц, пока преподаватель не заявил, что тренировки на манекенах закончены. Девушки во главе с преподавателем направились в клиническую больницу Эребуни учиться делать уколы. Рузанна к этому времени успела исколоть до дыр всю задницу своей немецкой кукле, которую заботливый отец прикупил, чтобы в один прекрасный день нарядить ее в белоснежное платье, обмотать ленточками и посадить на капот «Волги», увозящей его любимую дочь в дом мужа.

В больницу Рузанна шла уверенным шагом, представляя, как спустя пару месяцев получит долгожданную корочку, поместит ее в рамочку и повесит на стене в большой комнате, чтобы сваты, которые должны были вот-вот прийти, первым делом увидели, что замуж они берут девушку образованную. Однако в больничной палате ее энтузиазм улетучился: ей предстояло сделать укол совсем старенькому дедушке. Рузанна взяла шприц, дрожащими руками набрала лекарство и стала тщательно намазывать мягкое место пациента зеленкой, совершенно забыв, что в данной ситуации необходим спирт. Когда преподаватель, стоявший у окна и мирно смотревший в синюю даль, подошел к своей ученице, было уже поздно: ягодица деда зеленела, как весенняя поляна, а Рузанна пыталась уколоть ее трясущимися руками. Преподаватель грозно посмотрел на ученицу, показывая глазами в сторону врача, наблюдавшего за процессом. Девушка, обезумев от ужаса, зажмурилась и что есть силы вонзила иглу по самое основание в тощую задницу деда. Дед взвыл и, проклиная все на свете, вскочил с места. Рузанна ойкнула и убежала.

Больше она на занятиях не появлялась. Зато через пару дней преподаватель пришел к ней домой и заявил, что из-за такой дурехи, как Рузанна, его лишили права преподавать, потому что дед оказался не простым пациентом, а отцом одного очень уважаемого человека. Пришлось отцу Рузанны ехать к уважаемому человеку и просить прощения у него и пострадавшего деда. Рузанна, осознавшая, что ученье – не ее стезя, засела дома и если и утруждала себя чем-то, так походами по магазинам и болтовней с подругами.

В это же самое время на улице Тихого Дона, в доме 31, в квартире 234, бабка Арусяк созвала экстренное семейное совещание, на котором присутствовали: дочь Марета – лично, сын Погос – заочно (по телефону), муж Мареты, Гока, – лично. Причиной совещания послужило неподобающее, можно даже сказать – отвратительное и безнравственное поведение младшего сына Гамлета, который попал в беду. Беду звали Лиана Шахназарян, танцовщица балета. Она околдовала Гамлета, когда пришла к нему в цех заказывать пуанты. Бабка еще хоть как-то могла смириться с запахом краски, доносившимся из комнаты дочери, но балерина – это было явно выше ее сил. Кроме того, Лиана совершенно не соответствовала ее представлениям об идеальной невестке – кроткой и работящей девушке. Когда же Гамлет привел свою подругу в дом и та, откинувшись на спинку кресла, стала вдохновенно рассказывать о том, что больше всего в жизни мечтает станцевать партию Одетты на сцене Большого театра и посетить Америку, чтобы «прикоснуться к своему кумиру» – Михаилу Барышникову, у бабки Арусяк отвисла челюсть. Кто такая Одетта, бабка не знала, но то, что предполагаемая невестка при сыне рассказывает о чужом мужчине, к которому она хочет прикоснуться, говорило о крайней степени ее распущенности. В том, что сын околдован, сомнений не было, и на семейном совете было принято решение – срочно спасать ситуацию, а именно: искать приличную жену. Голосовали единогласно, в том числе и Погос Мурадян, который заверил родственников по телефону, что, ежели понадобится, он сам лично приедет в Ереван и надает по ушам и брату, и его сопернику Барышникову.

Ответственное дело было поручено Марете. Две недели ушло на то, чтобы подобрать для брата приличную партию. К концу второй недели соседка Мареты предложила ей кандидатуру своей троюродной племянницы Рузанны. Неизвестно, под каким предлогом Марета проникла в дом Рузанны, но, увидев ее, она сразу же поняла, что пришла по адресу. Кроткая, милая девушка, которая к тому же была как две капли воды похожа на Гамлета, пленила сердце Мареты. Рузанна сварила кофе, мило улыбнулась, а потом присела на краешек дивана и потупила взор. Рот она открывала только тогда, когда обращались к ней. Наивной Марете было невдомек, что Рузанна предупреждена о цели ее визита. Ко всему прочему, оказалось, что девушка не только кротка, но и в меру образованна: на стене в комнате красовался диплом об окончании курсов медсестер, который отец все-таки купил для дочери.

Еще неделю Марета ходила вокруг да около, опрашивала соседей Рузанны и, убедившись, что девушка она скромная и порядочная, за уши потащила брата в гости. Невеста Гамлету понравилась, то ли потому, что была похожа на него, то ли по той причине, что запросы прекрасной балерины росли не по дням, а по часам. Известно одно: через три месяца была сыграна пышная свадьба. Пианино, шифоньер и куча шмотья переехали на улицу Тихого Дона, а Гамлет стал разъезжать на белоснежной «Волге». Через год у них родился сын Сенулик – единственный продолжатель славного рода Мурадян. Жили они неплохо, если не считать того обстоятельства, что свою кротость Рузанна оставила в доме родителей, прихватив с собой длинный язык и страсть к хвастовству.

Усадив Арусяк на диван, Рузанна разложила перед ней все свои драгоценности и стала рассказывать, что-что-где-когда-ей купил Гамлет и что еще купит. Арусяк зевнула и сказала, что украшения ее мало интересуют. Тогда Рузанна завела разговор о моде. Прежде всего ее интересовало, что нынче модно в Европе. Арусяк пожала плечами и сказала, что лично она предпочитает джинсы и футболки, а на остальных не обращает особого внимания. Такой ответ Рузанну не устраивал, и она стала умолять Арусяк припомнить хоть что-нибудь. Арусяк напряглась и стала вспоминать, что носили в институте ее подруги-модницы. Ни один из перечисленных нарядов Рузанну не устроил: короткие юбки и узкие брюки ей не позволяли носить муж и свекровь, что-то обтягивающее – худоба, а декольтированное – маленькая грудь. Арусяк пожала плечами и сказала, что других нарядов она не знает; впрочем, в последнее время в городе Харькове стало весьма актуально смешение стилей.

– Это как? – поинтересовалась Рузанна.

– Ну, например, джинсы носят с вечерними пиджаками, под пиджаком – футболка, а на ногах – какие нибудь смешные кеды, – сказала Арусяк.

– И это модно? – удивилась Рузанна.

– Месяц назад было модно, а сейчас, может, уже и нет, – улыбнулась Арусяк.

– Значит, для нас в самый раз. – Рузанна хитро посмотрела на свой шифоньер и о чем-то задумалась.

Из коридора донесся вопль Арусяк-старшей, оповещавший домочадцев о том, что ужин готов. Ужин удался на славу: картошка подгорела, мясо – тоже, не подгорел разве что салат, и то потому, что его не ставили на плиту. Зато Арусяк-старшая насолила его пересолила. За ужином Арусяк-младшая постоянно косилась на Офелию, пытаясь понять, придется ли опять караулить выход теткиного астрального тела. Опасения не оправдались: Офелия легла в постель, выключила свет и пожелала Арусяк спокойной ночи.

– Арус! – сказала она через пять минут.

– Что? – испуганно спросила Арусяк, подумав, что тетка все-таки вспомнила про тело.

– Пойдешь завтра со мной на вернисаж? Я пару картин написала, хочу попытаться продать.

– Пойду, – облегченно вздохнула Арусяк.

Тетка и племянница пожелали друг другу спокойной ночи и заснули: одна – сладким безмятежным сном, другая – с мыслями об астральном теле и написанных картинах.

Глава 5

Тяжелая доля художника

Утром Офелия ни свет ни заря разбудила Арусяк и сказала, что пора идти на вернисаж. Сонная Арусяк (она была «совой») поплелась в ванную, открыла кран с водой, выдавила на зубную щетку пасту, засунула щетку в рот и тут же скривилась в гримасе: она приняла за пасту Рузаннин крем для рук. После водных процедур Арусяк натянула джинсы и пошла на кухню заваривать кофе. На кухне сидела Аннушка и выщипывала брови.

– Ты почему так рано проснулась? – поинтересовалась она, отложив в сторону пинцет.

– Я с Офелией на вернисаж еду, картины продавать, – бойко ответила Арусяк.

– А-а, – ответила Аннушка, взяла зеркало и продолжила свое занятие, вытягивая лицо и выпучивая глаза. Арусяк не выдержала и рассмеялась.

– Тебе тоже не мешало бы привести брови в порядок, давай я тебе выщипаю красиво, а? – предложила Аннушка.

– Нет уж, спасибо, – испугалась Арусяк, вспомнив, как на первом курсе института она пришла сдавать экзамен, похожая на грустного Пьеро, от которого ушла не только Мальвина, но и весь театр Карабаса-Барабаса, – накануне Аннушка старательно выщипала дочери брови. Преподаватель русского языка, принимавший экзамен, посмотрел на Арусяк и поставил ей пятерку «автоматом» – отчасти потому, что и так знал, что Арусяк отлично подготовлена, а отчасти из-за бровей – уж больно трагическое выражение они придавали лицу.

Пока Аннушка старательно выщипывала брови, а Арусяк попивала кофе, Офелия перебирала четки и силилась вспомнить, путешествовало ли ночью ее астральное тело в космосе, и если да, то сумело ли уговорить хоть одно астральное тело жителя Еревана прийти на вернисаж, дойти до второго ряда и купить самую невзрачную, самую маленькую картинку.

Через пару минут на кухню дружно выползли Арусяк-старшая, Гамлет и Рузанна, которая не спала всю ночь, думая о том, в каком супермодном наряде предстать перед компаньоном мужа и его женой, к которым они собирались в гости. Ревизия шифоньера показала, что смешение стилей вряд ли удастся. Все вещи Рузанны были в одном стиле: либо длинные бесформенные платья с рюшками, либо юбки. Рузанна долго стояла перед шифоньером, вспоминая слова Арусяк, пока не заметила футболку мужа с гордой надписью «BOSS». Она хлопнула себя по лбу, натянула длинную черную юбку с воланами, примерила футболку и полюбовалась на себя в зеркало, потом влезла в туфли на шпильках и посмотрела еще. Зеленая спортивная футболка навыпуск смотрелась слишком радикально с цыганской юбкой. Тогда Рузанна заправила ее в юбку, повертелась пару минут возле зеркала, нацепила на себя все свои золотые украшения, улыбнулась и пошла на кухню пить кофе.

Аннушка, увидев такой нелепый наряд, прыснула. Бабушка Арусяк окинула невестку очень удивленным взглядом. Гамлет сурово посмотрел на жену и поинтересовался, зачем она надела его рабочую футболку. Рузанна фыркнула, сказала, что сейчас так модно, и, ища подтверждения своим словам, вопросительно посмотрела на Арусяк. Та смущенно промямлила, что подразумевала под смешением стилей нечто другое.

– А что? – возмутилась Рузанна.

– Ну, я не знаю, но точно не это, – вздохнула Арусяк.

Рузанна бросила на нее испепеляющий взгляд и убежала в свою комнату – видимо, смешивать стили дальше. В чем тетка пошла в гости: в футболке, надетой поверх платья, или в дядиных кальсонах, – Арусяк так и не узнала, поскольку через двадцать минут уже тряслась в маршрутке по дороге к вернисажу.

– Выходим, – сказала Офелия, увидев нужную остановку.

– Эй, девушки, а платить кто будет? – поинтересовался водитель маршрутки, когда Арусяк с Офелией стали пробираться к выходу.

Тетка замялась и стала рыться в огромной холщовой сумке в поисках кошелька. Рылась она минуты три. Потом терпение водителя лопнуло, и он закричал:

– Идите уже, не задерживайте транспорт!

– Спокойно, я вам не какая-нибудь вертихвостка, а порядочная женщина, и в состоянии оплатить проезд, – невозмутимым тоном сказала Офелия и продолжила рыться в своей сумке, то и дело гремя чем-то.

Пассажиры маршрутки, все это время терпеливо наблюдавшие за сценой, стали ерзать на сиденьях, посматривать на часы и сверлить художницу взглядом. Та как ни в чем не бывало продолжала исследовать содержимое сумки, то и дело выуживая из нее какой-то предмет и внимательно рассматривая его. Водитель багровел от ярости, недовольные пассажиры про себя матерились, а тетка продолжала свое дело – спокойно и не спеша. Когда же она выудила из сумки обрывок бумажки с каким-то номером телефона и стала внимательно изучать, бормоча под нос: «Араик, Араик, кто такой Араик, а? Интересно!» – один из пассажиров, худощавый мальчик-студент в очках, робко притронулся к ее плечу и спросил:

– Позвольте, я оплачу ваш проезд?

– Не надо. Да что вы пристали! Дайте кошелек найти, я точно помню, что он лежал в сумке. Может, я его выронила здесь! – возмутилась Офелия.

– У меня сегодня очень важный экзамен. Я опаздываю! – взмолился студент и стал рыться в своем бумажнике.

– Женщина, освободите маршрутку, не нужны мне ваши деньги! – Водитель хлопнул рукой по переключателю скорости.

– Не освобожу! Я точно помню, что кошелек был здесь, пока не найду – не выйду. Я его в маршрутке потеряла, а может, кто-то украл, а?

Услышав слово «украл», пассажиры переглянулись и стали рыться в своих сумках.

– И у меня украли! – запричитал какой-то дедушка, оглядываясь вокруг и хлопая себя по карманам.

– Вот, в маршрутке вор! – Офелия подняла указательный палец и медленно обвела взглядом пассажиров.

Пассажиры замялись и стали с подозрением посматривать друг на друга. Атмосфера накалялась; каждый видел в своем соседе вора и старался отодвинуться от него подальше.

Студент посмотрел на часы, схватился за голову и собрался выскочить из маршрутки, но Офелия преградила ему путь и провозгласила, что из маршрутки не выйдет ни одна живая душа, пока не найдется ее кошелек и кошелек дедушки.

– Правильно-правильно, – встрял в разговор пожилой мужчина в картузе. – Не выпускайте его, ишь, шустрый какой – то он за всех платит, то смыться собрался.

Студент сник и опустился на сиденье.

Тучная женщина, которая сидела сзади, кашлянула и укоризненно покачала головой:

– Ну ладно – украсть у девушки, но у старика-то! Как не стыдно, что за люди нынче пошли! Тьфу! Руки им поотрубать надо за такое, как в Иране: раз – и по локоть.

Студент прижал руки к груди и с ужасом посмотрел на окружающих.

– Как не стыдно, – покачал головой дедушка и укоризненно посмотрел на студента.

– Слушайте, выпустите меня, я опаздываю. Хотите, я вам все деньги отдам, а? – взмолился студент и открыл бумажник. – Вот, берите все, только выпустите меня, пожалуйста.

Единственным человеком, сохранявшим спокойствие, был водитель. Понаблюдав минут пять за балаганом, который устроили пассажиры, он вышел из машины, предварительно включив магнитофон, и пошел к киоску через дорогу за сигаретами. Арусяк, еще не совсем привыкшая к ереванской жаре, обливалась потом и с тоской смотрела на все происходящее.

– А давайте обыщем друг друга, – брякнула она.

– Чего? – возмутилась женщина на заднем сиденье.

– Ну, сначала мужчины обыщут друг друга, а потом – женщины.

– Это позор. Я не хочу, чтоб меня обыскивали! – Студент попытался встать с сиденья и проскочить к выходу.

– Сидеть! – Мужчина в картузе хлопнул студента по плечу так, что тот упал на пол, быстренько вскочил и стал отряхивать свой костюм.

Тем временем водитель успел купить сигарет, вернуться обратно, выкурить одну и занять свое место.

Одному богу известно, чем закончился бы инцидент – массовым обыском, вызовом милиции или чем-нибудь похуже, если бы Арусяк вдруг не заметила, что злополучный бумажник торчит из заднего кармана теткиных брюк.

– Офик, вот твой кошелек, – прошептала она.

Офелия пощупала карман, достала кошелек и улыбнулась:

– Ой, нашелся, нашелся!

– Ай-ай, поехали же, поехали быстрее! – Студент сложил руки на груди и умоляюще посмотрел на водителя.

– А дедушкин кошелек? – Тучная женщина вытерла пот со лба.

– Да и дедушкин найдется, может, он его дома забыл, – вздохнул мужчина в картузе.

– Ничего я не забывал, – возмутился дедушка. – Вот мой кошелек, у меня очки пропали, они в кармане были, а теперь пропали. Я без очков плохо вижу!

Пассажиры с ненавистью посмотрели на деда, на носу которого красовались очки, потом – на Офелию и Арусяк. Дожидаться, пока разгневанные попутчики намнут ей бока, Офелия не стала. Оставив деда отдуваться в одиночку, она быстро открыла дверь и выскочила из маршрутки, увлекая за собой Арусяк. Маршрутка уехала, унося с собой опоздавшего студента, тучную женщину, дядьку в картузе и рассеянного деда.

Офелия с Арусяк бодрой походкой направились в сторону вернисажа. Во втором ряду под раскидистой ивой стоял худощавый лысеющий брюнет небольшого роста и аккуратно раскладывал на низеньком столе дудуки. Делал он это с нескрываемой нежностью, то и дело отходя на несколько шагов, чтобы полюбоваться своими творениями. Это был Ованес. Рядом с дудками стояли картины Офелии, которые Ованес, живший неподалеку, хранил в своей огромной трехкомнатной квартире, доставшейся ему по наследству от родителей.

Бари луйс, Ованес!

В мастера дудуков Ованес, до этого десять лет проработавший в мастерской по изготовлению джезв, подался пять лет назад. День за днем, вытачивая на своем станке деревянные ручки для джезв, Ованес мечтал о чем-то гораздо более возвышенном, полезном и прекрасном. Прекрасное явилось ему в один из майских дней, когда Ованес понес продавать двадцать украденных кофеварок на вернисаж. Долго стоял Ованес, переминаясь с ноги на ногу, но так и не решился достать из авоськи ни одной. Через час он проголодался и, посчитав мелочь в кармане, пошел покупать пирожки.

В то же время к киоску, где продавались пирожки, со всех ног мчалась голодная как волк художница Офелия Мурадян. Непризнанный гений своего времени в тот день забыл дома свой лаваш с сыром. Возле киоска они столкнулись. Ованес помог девушке встать и даже предложил купить ей пару пирожков в качестве моральной компенсации. Но гордая художница тряхнула копной черных волос, сама купила себе пирожок и скрылась в неизвестном направлении.

Ованес, застывший на месте, провожал прекрасное видение взглядом, пока оно не растворилось в толпе. После этого он купил себе еще один пирожок, умял его и обнаружил, что забыл возле ивы сумку с джезвами. Со всех ног побежал он через вернисаж к тому месту, где оставил ее. Синяя авоська, из которой торчали ручки джезв, по-прежнему валялась около ивы. Погоревав минут пять и дожевав пирожок, Ованес пошел бесцельно бродить между торговыми рядами. Он долго рассматривал картины, на которых по большей части был изображен Арарат, пользующийся неизменной популярностью у туристов, вглядывался в подарочные хачкары – небольшие копии армянских средневековых памятников из туфа, перебирал бусы из разноцветных камушков, пока взгляд его не упал на огромную картину, на которой была изображена прелестная девушка в окружении белых овечек. Картина показалась Ованесу по-детски трогательной, особенно умилили его золотые копытца овечек и нашейные колокольчики на голубых атласных ленточках.

– Картина под названием «А смерть рядом!». Называется она так потому, что вот здесь, – девушка-продавец показала на черный расплывчатый силуэт на заднем фоне, – стоит волк и ждет, когда пастушка оставит овец. Стоит пятьдесят долларов, в придачу даю «Арарат»…

Подняв глаза, Ованес оторопел: перед ним стояла девушка с копной черных волос и дожевывала пирожок.

Ованес порылся в карманах, извлек оттуда мелочь и поморщился: денег хватало еще на три с половиной пирожка, но никак не на картину.

– А вы еще долго будете здесь стоять? – спросил он, волнуясь и чувствуя, как душа его наполняется самыми светлыми и прекрасными чувствами.

– Долго, пока не продам хотя бы одну, – решительно ответила девушка.

Ованес перевел дыхание и со всех ног помчался обратно к иве. Через пять минут он уже стоял с четырьмя кофеварками в руках и зазывал народ армянскими песнями, предлагая купить «джезвы, изготовленные по уникальной старинной армянской технологии». На его счастье, мимо проходила делегация из России. Туристы, вдохновленные пением Ованеса, не только купили все джезвы, но и сфотографировались с армянским мастером на память. Окрыленный, Ованес побежал к киоску с пирожками, купил десяток и помчался к тому месту, где стояла Офелия.

– Беру «Смерть»! – задыхаясь, прокричал он.

– Бери, – флегматично ответила девушка.

Ованес отсчитал нужную сумму и стал обладателем живописного полотна под названием «А смерть рядом!».

– А хотите пирожок? – с замирающим сердцем спросил он.

– Ну давай, – ответила Офелия.

Через час они уже сидели на скамейке в парке за вернисажем, дружески болтали и ели пирожки.

Девушка оказалась начинающей художницей Офелией Мурадян. Ованес, которому было стыдно признаться в том, чем он занимался, представился мастером по изготовлению дудуков, который пришел на вернисаж, чтобы подыскать себе место.

– Можешь со мной рядом стоять, – предложила Офелия.

– Хорошо, – обрадовался Ованес и стал лихорадочно соображать, где ему взять дудуки.

Порывшись в памяти, он вспомнил, что изготовлением дудуков занимается его школьный товарищ. На следующий день Ованес стоял возле товарища и наблюдал за процессом, а еще через три недели пришел на вернисаж со столиком за плечами и все той же авоськой, полной дудуков. Так он и жил теперь: по вечерам точил ручки для джезв, а по утрам – стоял рядом с прекрасной Офелией на вернисаже. Правда, надежды на то, что она обратит на него внимание и напишет его портрет, не оправдались: тетка Арусяк почти не интересовалась мужчинами и воспринимала Ованеса как товарища по несчастью и доброго друга, но не более. Так они и стояли пять лет: один – с дудуками и тайной надеждой покорить сердце красавицы, другая – с картинами и не менее тайной надеждой стать заслуженным художником Армении.

– Продал три маленьких «Арарата» и один дудук! – радостно воскликнул Ованес, увидев Офелию.

– Моя племянница, Арусяк. – Тетка махнула рукой в сторону родственницы.

Ованес поклонился и снова перевел взор на свою возлюбленную. Через минуту они присели на раскладные стульчики и стали о чем-то шушукаться. Арусяк, впервые увидевшая картины тетки в таком количестве, стала внимательно рассматривать их. Фантазия у тетушки была бурной. На одной картине был изображен клыкастый, как вампир, младенец в немецкой каске; на другой парочка влюбленных вытаскивала из моря невод, в котором бился огромный змей; на третьей Арусяк узнала свою бабку, которая почему-то была фиолетового цвета, с огромными крыльями за спиной и антеннами на голове; на четвертой были изображены клоуны, скачущие по арене цирка; на пятой… впрочем, на пятой было изображено непонятно что: казалось, что кто-то просто вылил краски на полотно и смешал их.

– Моя любимая, «Хаос» называется, – восторженно сказал Ованес, заметив, что картина привлекла внимание Арусяк.

Арусяк закусила губу и представила, какой хаос творится в голове бедной тетки, раз она рисует такое. Рядом с большими картинами стояли маленькие изображения Арарата. Они были абсолютно одинаковыми, за исключением фона, на одних – серого, на других – розового, а на третьих – почему-то зеленого. В какой-то период жизни Офелия, почувствовав, что ее прекрасные творения не пользуются спросом, стала рисовать маленькие «Арараты», которые тоннами скупали туристы. Душу Офелии согревала надежда, что когда-нибудь кто-то обратит внимание и на более серьезные ее работы. Или хотя бы приедет щедрый узбек и закажет еще пяток ослов.

Арусяк села на свободный стульчик и стала глазеть по сторонам, думая о завтрашнем дне и встрече с противным Вачаганом и проклиная в душе Сашу Величко, из-за которого Петр Мурадян обозлился на всех русских мужчин. С грустью вспоминала Арусяк свою любимую комнату, вазочки с эклерами, учебу в университете и теперь уже несбыточную мечту стать профессиональным переводчиком. Грусть перешла в скорбь, когда Арусяк вспомнила, что сегодня утром не обнаружила паспорта в своей сумке. Накануне Петр, уловив настроение дочери, спрятал ее паспорт, чтобы Арусяк не улизнула в Харьков. Подумав об этом, она чуть не заплакала, а когда взгляд ее упал на картину с пляшущими клоунами, не выдержала и стала всхлипывать: в детстве она больше всего ненавидела походы в цирк, поскольку никак не могла понять, что смешного в кривляниях раскрашенного дядьки в огромных штанах и почему все люди аплодируют тетке с практически голой попой, которая мучает бедных морских котиков?

Картина Офелии повергла Арусяк в уныние.

Окончательно настроение испортил Ованес, который, заметив издалека какую-то группу белобрысых иностранцев, вскочил с места и стал дудеть в свой дудук. Офелия тоже засуетилась и принялась выставлять на передний план «Арараты». Иностранцы медленно, вразвалочку шли по ряду и рассматривали всякие поделки и картины, в то время как продавцы наперебой расхваливали свой товар и норовили сунуть его в руки.

– Арарат! Арарат! Джезва! Хачкар! – выкрикивали люди.

– Дудук! – крикнул Ованес и стал усиленно дудеть, раздувая щеки.

Но в этот день боги явно были на стороне Офелии, а может, ее астральное тело успело за ночь слетать к иностранным астральным телам и уговорить их завтра купить картины. Пройдя весь ряд и ничего не купив, делегация остановилась возле картин Офелии.

– Арарат, фифти долларс уан Арарат, гуд Арарат, мени Арарат, дифферент Арарат, – затараторила тетка на ломаном английском языке, увидев на голове седовласого мужчины в солнцезащитных очках бейсболку с американским флагом.

– Назаре, ходи-но сюди, диви, яке малярство файне! – крикнул мужчина, махая рукой Назару, который рассматривал хачкары.

Услышав родную речь, Арусяк чуть не взвизгнула от радости.

– Ви з Харкова? – обрадовалась Арусяк, готовая расцеловать всю делегацию.

– Та ні, ми зі Львова, а що? – Мужчина покрутил длинный белый ус.

– А я з Харкова, – вздохнула Арусяк.

– А тут що робиш?

– Працюю, в гості приïхала, тітці помагаю. – Сердце Арусяк забилось сильнее, чем в тот день, когда Хамест поила ее кофе.

– А як там у нас? – поинтересовалась Арусяк и с надеждой посмотрела на мужчину.

– Та як, усе гаразд. Чи давно з батьківщини?

– Ох, давно, сумую. – Арусяк вздохнула и опустила голову.

– То повертайся, – улыбнулся мужчина и показал на картину, изображавшую хаос, царящий в голове Офелии. – А що то означаe?

– Хаос, – ответила Арусяк и посмотрела на тетку. Та, разочарованная и злая, сидела на стуле, понимая, что туристам с Украины «Арарат» за пятьдесят баксов не всучишь.

– Лепська річ, чи взяти? Назаре, та ходи ж хутко, хай тобі трясця! – топнул ногой мужчина.

Через минуту прискакал худенький мужичонка с жидкими волосами и выпученными зелеными глазами. В руке он сжимал хачкар. Минут пять Назар и усатый изучали картину: то отходили дальше, то подходили ближе, смотрели с левого боку, потом с правого, потом Назар взял картину в руки и отошел на несколько шагов.

– Та ні, туди давай, ні, праворуч, кажу тобі, ні, ось так, гаразд! – командовал мужик в кепке.

Ничего не понимающая Офелия то и дело теребила Арусяк, которая от нахлынувших чувств не могла и двух слов связать. Рядом стоял Ованес, косился на мужчину и изредка дудел в свой дудук.

– Та все файно, Остапе, мені подобаеться, берімо вже, та ходімо, ще до крамнички тре зайти, – махнул рукой Назар.

– А скільки коштуе? – поинтересовался Остап и повернулся к Ованесу: – Слухай, та доста вже у вуха сурмити!

– Он спрашивает, сколько стоит картина, – прошептала Арусяк на ухо Офелии.

– Пятьсот долларов, – процедила сквозь зубы Офелия, которая мечтала продать свое любимое творение как минимум в частную галерею какому-нибудь американскому коллекционеру-ценителю, а не соседям из ближнего зарубежья. Арусяк посмотрела на тетку, не понимая, почему картина, стоившая с утра для местных пятьдесят долларов, а для иностранцев – сто пятьдесят, вдруг так возросла в цене.

– П’ятсот доларів коштуеε, це картина пензля відомоï вірменськоï мисткині Офеліï Мурадян, – вздохнула Арусяк.

Мужчина в кепке, услышав сумму, призадумался, подозвал Назара и стал шушукаться, потом махнул рукой, достал портмоне и отсчитал пятьсот долларов. Офелия, увидев деньги, плюхнулась на раскладной стульчик и онемела. Онемел и Ованес: он перестал дудеть, опустил руки, с ужасом посмотрел на тетку и прошептал:

– Офик, а как же галерея, как же Америка? Неужто продашь?

Тетка, рассматривая новые шуршащие купюры в руке Остапа, поколебалась, но потом решила, что всегда сможет написать новый «Хаос», возможно, даже лучший, достойный галереи в Штатах. К тому же, судя по внешнему виду и щедрости, мужик в кепке был человеком не бедным, и Офелия быстренько утешила себя мыслью, что ее творение купил истинный ценитель прекрасного, пусть даже и с Украины. «Если бы был простым туристом – купил бы “Арарат”!» – подумала тетка.

– А вам дудуки не нужны? – осторожно поинтересовался Ованес.

– Та ні, не треба, самі флояри маемо, – отмахнулся Остап.

Тетка спрятала деньги в карман и толкнула Арусяк в бок:

– Переведи им, что я в придачу к картине дарю им три «Арарата».

– Ще три «Арарати́ маете на додачу. Подарунок, – перевела Арусяк.

– Та дякую красно, але вони мені не потрібні, вже купив три дні тому. Я цю картину своему другові подарую сьогодні на день народження. Він тут неподалік мешкае, добра людина, разом служили, ось приïхав до нього в гості. А я так подумав, нащо йому «Арарат», якщо він його щоранку може бачити? А ця диви яка файна, така собі незрозуміла вся. Не потрібен мені «Арарат», дякую. Офелія Мурадян кажеш? Ну-ну.

Мужчина развернулся и медленно пошел по ряду, унося с собой «Хаос», порожденный теткиным воображением.

– Чего «Арараты» не взял? – удивилась тетка.

– Сказал, что уже купил, – соврала Арусяк, решив, что даже под страхом смерти не признается Офелии, что ее картина ее останется в городе Ереване и будет украшать стену в какой-нибудь гостиной.

– Ну-ну, – покачала головой тетка и засунула руку в карман, где лежали честно заработанные доллары. Представив, сколько красок и холста можно будет купить на эти деньги, а еще рамочек и, возможно, новый мольберт, тетка расплылась в блаженной улыбке.

Арусяк тоже улыбалась, провожая взглядом уходящего Остапа. И только бедный Ованес стоял с таким выражением лица, как будто съел килограмм лимонов. Мучило Ованеса не то, что картина была продана каким-то украинцам, а не американским коллекционерам, и даже не то, что злые украинцы не купили у него дудук. Его душа переполнялась страданиями, потому что в их с Офелией будущей гостиной (которую он нарисовал в своем воображении еще пять лет назад) на стене напротив дивана, куда он планировал когда-нибудь повесить свою любимую картину «Хаос», образовалась огромная черная дыра, засасывающая в себя и саму гостиную, и Ованеса с диваном, и их совместное с Офелией будущее.

– Легкая рука у твоей племянницы, Офик-джан, – не успела прийти, а уже картину продала, да как удачно продала, – цокнул языком дедушка напротив, который торговал хачкарами.

– Да уж, – улыбнулась Офелия и отправила Арусяк по ряду, вручив ей сто долларов. Арусяк обошла все столики и помахала над каждым купюрой, чтобы все продалось.

– И над дудуками моими помаши, – шмыгнул носом обиженный Ованес.

Сколько картин, бус, джезв и хачкаров было продано в тот день – никому не ведомо, а уж Офелии – точно. Офелия стала собираться и предложила Ованесу отметить такое радостное событие в жизни каждого художника, как продажу картины, у него дома. Ованес и не думал сопротивляться, и через полчаса Арусяк плелась по пыльной улице в сторону кинотеатра «Россия», груженная нераспроданными «Араратами» и дудуками. Рядом шагала тетка и везла на тележке большие картины. Ованес пер на своем горбу столы и стулья. Прошагав добрых четыре квартала, Ованес остановился возле магазина.

– Сегодня я угощаю, и не смей со мной спорить! – пригрозила Офелия.

Через пятнадцать минут Арусяк сидела в огромном плюшевом кресле в не менее огромной гостиной, пила вино, лопала свои любимые конфеты «Птичье молоко» и любовалась овечками на картине, которая висела напротив. Тетка с Ованесом бурно обсуждали дальнейшую судьбу картины «Хаос» и великой художницы Офелии Мурадян, которая отныне не будет рисовать всякую фигню типа клоунов и инопланетян, а всецело посвятит себя абстракционизму. Ованес кивал и уверял Офелию, что картины, подобные «Хаосу», – ее конек, на которого стоит вскочить, схватиться за гриву и не слезать, даже если он начнет брыкаться. К тому же Ованес настоятельно рекомендовал своей возлюбленной написать в ближайшее время еще пару-тройку таких картин. Впрочем, у него был свой интерес: Офелия, поругавшаяся с родственниками, которым надоел запах краски и вечно стоящий в большой комнате мольберт, писала дома исключительно маленькие «Арараты», а все крупные полотна – у Ованеса, превратив одно из помещений его квартиры в мастерскую. Ованес был очень даже не против, мечтая о том, что рано или поздно все-таки решится признаться тетке в своих чувствах.

Обсудив планы на ближайшее будущее, Офелия с Ованесом перешли к делам насущным, а именно – астральным телам, которые никак не желали отделяться. Ованес достал какую-то книгу и стал тыкать в нее пальцем, Офелия склонилась над столом и стала внимательно слушать. Арусяк, оставшись наедине с собой, снова углубилась в свои страдания и думы о завтрашнем дне. Вдоволь пострадать не удалось: тетка посмотрела на пустую бутылку и заявила, что желает отужинать и не против выпить еще одну бутылочку.

– Сейчас схожу, сейчас, – засуетился Ованес.

– А можно я, а? Магазин ведь рядом, – предложила Арусяк, которой надоели рассказы об астральных телах и способах их перемещения.

Офелия утвердительно кивнула и выдала Арусяк деньги.

– Не забудь этаж и квартиру, мы дверь не будем закрывать, – сказала она и повернулась к Ованесу. – Так вот, когда я начинаю засыпать, то ощущаю…

Что ощущала тетка, Арусяк не слышала. Хлопнув дверью, она, не дождавшись лифта, поскакала по лестнице вниз.

В магазине Арусяк долго и придирчиво рассматривала ассортимент. В винах она не разбиралась, а спросить у тетки, что купить, забыла. Пришлось обратиться за помощью к продавцу. Продавец, молодой парень, улыбнулся в тридцать два зуба и сказал, что выбор вина есть наука сложная, для многих непостижимая, а посему он – эксперт в области виноделия – с радостью поможет девушке, если она скажет, по какому случаю они собираются пить вино, в каких количествах и, самое главное, в какой компании.

– Втроем: я, тетя и ее друг. Пьем, потому что картину продали, ужинать будем.

Молодой человек задумался и вкрадчивым голосом поинтересовался возрастом пьющих и меню на ужин.

– Тридцать с хвостиком, сорок, кажется, и двадцать три, – отчеканила Арусяк. – Что на ужин – не знаю.

Продавец снова задумался и высказал предположение, что на ужин будет сыр – куда ж без сыра, без сыра ни одни армянин за стол не сядет, – мясо, зелень в большом количестве и жареная картошка. Скорее всего будет баранина, а следовательно, лучшего выбора, чем десертное красное вино, и быть не может. Десертные вина Арусяк не любила, к тому же первая выпитая бутылка была вовсе не десертной, поэтому она покачала головой и попросила что-нибудь другое.

– А другого нет, – развел руками продавец.

– А чего тогда спрашивал, что да как? – разозлилась Арусяк.

– Ну, всегда приятно познакомиться с красивой девушкой. – Продавец достал с полки бутылку вина и протянул Арусяк. – А еще у нас проводится акция, и вы выиграли фирменный штопор! – Он извлек из-под прилавка штопор и с торжественным видом вручил его Арусяк.

Арусяк схватила вино, штопор и пулей выскочила из магазина. В подъезде она остановилась возле лифта, и в душу ее закралось какое-то нехорошее предчувствие, самое нехорошее предчувствие на свете, как в тот день, когда она, третьеклассница Арусяк Мурадян, шла в новом белоснежном фартучке в школу и упала в канализационный люк. Но переться пешком на шестой этаж было лень, тем более с бутылкой вина и соловьями, которые выводили трели в голове после первой бутылки, – пить Арусяк не умела совершенно и хмелела даже от стакана яблочного сока. Нажав на кнопку шестого этажа, Арусяк оперлась о стену и расслабилась. Лифт проехал пару этажей… и замер. Лампочка помигала и погасла, потом снова включилась, но лифт так и не тронулся с места. Арусяк почувствовала, как ноги и руки начинают холодеть, а стены лифта – наваливаться на нее тяжелой коричневой массой, норовящей раздавить в лепешку и ее саму, и бутылку вина, и даже штопор. Она жалобно всхлипнула и стала что есть силы жать на кнопку вызова диспетчера.

– Помогите! – завопила Арусяк, поскольку с детства страдала клаустрофобией, и стала тарабанить в двери.

За дверью было тихо, тогда она снова стала жать на кнопку вызова, подпрыгивать и голосить. Прокричав добрых пять минут, Арусяк присела на корточки и залилась горючими слезами. Умирать в лифте в чужом городе не хотелось совершенно, и Арусяк стала читать единственную известную ей молитву «Отче наш» и даже пообещала Господу, что если ее извлекут из лифта живой и невредимой, а самое главное – в ясном уме и твердой памяти, то она выйдет замуж за страшного Вачагана и проведет остаток жизни, рожая одного за другим армянских деток и всячески ублажая мужа. Когда же никто не откликнулся и через пятнадцать минут, Арусяк пообещала, что уйдет в монастырь. Возможно, еще через четверть часа она дала бы обет пойти босиком из Еревана в Киево-Печерскую лавру, если бы из переговорного устройства не послышался густой бас диспетчера:

– Кто там?

– Это я, Арусяк, я в лифте застряла, вытащите меня, пожалуйста, мне очень страшно, – жалобным голосом ответила она.

– Не бойся, Арусяк. Ты что, одна застряла? – спросил голос.

– Одна, совсем одна, была бы с кем-то, было бы не так страшно.

– А в каком ты подъезде застряла, Арусяк? – поинтересовался голос.

– А я не знаю. Мы к другу моей тети в гости пришли. Меня послали за вином, а я застряла. Помогите мне, пожалуйста.

Произнеся слово «вино», Арусяк посмотрела на бутылку, извлекла из кармана штопор и решила выпить для храбрости. Через минуту она уже сидела на корточках и пила вино из горла.

– Арусяк, не бойся, Арусяк, мы тебя спасем. Арусяк-джан, ты только не плачь, ты же хорошая девочка, так? Дядя Аршак придет и спасет тебя, – утешал ее диспетчер.

– Хорошая-хорошая. Приходи, дядя Аршак, а еще лучше – позови мою тетю Офелию.

– А почему же такую хорошую девочку отправили одну в такой поздний час за вином? – возмутился голос дяди Аршака.

– Меня тетя с Ованесом послали. Я вас очень прошу, вытащите меня, мне страшно, я задыхаюсь, у меня клаустрофобия.

– Я этого Ованеса поймаю и уши ему надеру.

– Не надо, он хороший, я сама виновата, – вздохнула Арусяк.

– Арусяк-джан, сейчас я приду и тебя вытащу, а с тобой пока дядя Вано будет разговаривать, чтобы тебе страшно не было, хорошо?

– Хорошо, – ответила Арусяк и отхлебнула из бутылки еще вина.

Послышался какой-то шорох, а потом голос дяди Вано:

– Аршак уже пошел тебя вытаскивать, Арусяк-джан, не бойся, скоро все уладится.

«Какие все-таки душевные люди здесь живут, – подумала Арусяк. – В Харькове фиг бы кто стал со мной возиться. В лучшем случае рявкнули бы что-нибудь типа „Не хрен было в лифте баловаться!“, а в худшем – вообще бы ничего не ответили».

– Арусяк? Арусяк? Ты там? У тебя все хорошо? – послышался взволнованный голос дяди Вано.

– Все хорошо, только страшно, – подтвердила Арусяк, чувствуя, как пол постепенно уходит у нее из-под ног, а соловьи в голове поют все громче и громче.

– А ты маму с папой слушаешься? – вкрадчиво спросил голос.

– Не всегда, но стараюсь, – соврала Арусяк, пытаясь припомнить, когда же она последний раз слушалась маму с папой.

– Маму и папу надо слушаться, – поучительным тоном сказал голос.

– Я постараюсь, – кивнула головой она.

– А хочешь, Арусяк, я тебе смешную историю расскажу?

– Хочу, – обрадовалась захмелевшая Арусяк.

– Когда я был маленький, я украл у соседа из кладовки пять килограммов халвы и съел, а потом у меня сильно болел живот. Арусяк ведь не ворует, так?

– Нет, что вы, не ворует, – покачала головой Арусяк, решив, что признаваться незнакомому мужчине в том, что любимым занятием в школе было воровство пирожков в буфете, не стоит.

– Вот и правильно.

– А что в истории смешного? – поинтересовалась Арусяк.

– Смешного? А-а, смешно то, что эту халву сосед собирался подарить мне на Новый год, вот.

– А-а, – протянула Арусяк, так и не поняв юмора.

После этого дядя Вано рассказал о том, как работал грузчиком на складе, откуда был уволен за пьянство, вспомнил всех своих родственников и поведал Арусяк страшную тайну: уже три года, как дядя Вано мечтает убить некоего спекулянта Ованеса, который продал ему десять джезв втридорога. Услыхав имя Ованеса, Арусяк прикусила язык, сообразив, о ком идет речь.

– А Арусяк хорошо учится? – спросил голос дяди Вано.

– Она не учится, – ответила Арусяк.

– Как не учится? – удивился голос.

– Ну так – не учится. Я уже давным-давно закончила школу и даже институт. И вообще, меня привезли сюда замуж выдавать, – икнула Арусяк.

– Сколько тебе лет, Арусяк? – спросил дядя Вано, и в его голосе почувствовались нотки раздражения.

– Двадцать три, – нараспев сказала Арусяк, – двадцать три, двадцать три… А где, кстати, дядя Аршак?

Сказав последнюю фразу, Арусяк хлопнула себя по лбу и замолчала. До нее наконец-то дошло, что добрые армянские дядьки церемонились с ней, потому что подумали, будто она маленькая девочка, которая сидит в лифте и трясется от страха. Опасения ее подтвердились через минуту, когда интонация дяди Вано резко изменилась и вместо сюсюканий Арусяк услышала все, что Вано думал о ней, ее родителях, тете Офелии и президенте Роберте Кочаряне. При чем здесь президент, она так и не поняла, но решила не гневать мужчину и дать ему высказаться.

– Стыдно тебе должно быть! – было последнее, что она услышала перед тем, как Вано выключил связь.

«Ну и черт с тобой, – подумала Арусяк, которой к тому времени было по колено не то что море, но и Атлантический океан. – Надо взять себя в руки, главное – не паниковать, меня скоро вытащат, надо вспомнить что-то хорошее, я не задохнусь», – повторяла она про себя, понимая, что до прихода спасителя в лице дяди Аршака надеяться ей не на кого, разве что на Господа Бога.

Через три минуты послышался топот, взволнованный голос Офелии и кряхтение Ованеса.

– Арус, ты там? – послышался голос тетки.

– Тут я, тут, – ответила Арусяк. – Вытащите меня, а? Я уже устала, да и вино заканчивается, м-да.

– А чего ты в соседний подъезд пошла? Мы тебя уже обыскались! – поинтересовался Ованес.

– В соседний? М-м… перепутала… – вздохнула Арусяк.

– Арусяк-джан, сейчас, сейчас вытащим! Дядя Аршак тебя вытащит и сам отведет к родителям, таким людям нельзя детей доверять, – грозно сказал еще один голос, судя по всему, принадлежавший дяде Аршаку.

Последняя фраза, видимо, была адресована Офелии и Ованесу.

– Отойди от двери, – ласково сказал Аршак.

Арусяк подошла к стене лифта и прижалась к ней. Через минуту двери открылись, и она увидела залитую светом лестничную площадку, на которой стояли Ованес, Офелия и дядя Аршак.

– А где Арусяк? – удивленно спросил Аршак.

– Это я, – ответила Арусяк и виновато посмотрела на Аршака.

Буквально через секунду она убедилась, что красноречие дяди Вано – детский лепет по сравнению с Аршаковым.

– Хватит орать! Это вообще-то ваша работа – людей вытаскивать, – махнула рукой Офелия.

Ованес порылся в бумажнике, достал деньги и вручил их Аршаку. Аршак пересчитал купюры и заметно подобрел:

– Взрослая девушка, а ведешь себя как маленькая. А мы перепугались, думали, что ребенок один в лифте застрял.

– А если бы не перепугались, то и не приехали бы так быстро, а сидели бы и резались в нарды до потери пульса. Знаю я вас, – укоризненно сказала Офелия.

– Простите меня, – прошептала Арусяк и увидела, как Офелия, Ованес, Аршак и стены подъезда вдруг стали медленно наклоняться. – Смешные… – Арусяк улыбнулась и плюхнулась на пол.

Что было дальше, Арусяк не помнила, зато Офелия запомнила на всю оставшуюся жизнь, потому что когда в одиннадцать часов вечера Петр, взволнованный пропажей дочери и любимой сестры, уже собрался бежать в милицию, в дверь позвонили. На пороге стоял таксист, держа на руках пьяную Арусяк, которая заснула у него на плече. Позади таксиста стояла Офелия и тряслась от страха.

– Тяжелая, – хмыкнул таксист, положив Арусяк на кровать. – Молодая, а так напилась. Стыдно.

– Ты о чем думаешь? – взревел Петр и грозно посмотрел на сестру.

Бедная Офелия дрожащим голосом стала рассказывать о вернисаже, продаже картины и о том, как Арусяк перепутала подъезды и застряла в лифте. Впрочем, Петру было не до ее рассказов. Полночи просидел он перед кроватью дочери, то и дело прислушиваясь к ее дыханию. Арусяк лежала на подушке с блаженной улыбкой на лице. Ей снился ей любимый Харьков, уютная комната и вазочка, полная эклеров. И как только Арусяк протянула руку к пирожным, из-за шторы появился Ованес, распахнул окно и стал протяжно дудеть в дудук. На его зов явились клоуны с картины Офелии и стали лихо скакать по комнате, кувыркаться и выписывать пируэты в воздухе. Под потолком медленно плыла Офелия и шипела зловещим шепотом:

– Следи за моим астральным телом, Арусяк, следи за телом!

– Не будет она ни за кем следить, она замуж выходит, – раздался вдруг громовой голос Хамест, которая влетела в окно вместе с клоуном, похожим на вампира.

– Пошла вон! Папа, прогони ее! – заорала Арусяк и проснулась.

Глава 6

Знакомство с женихом

Из коридора доносился страшный грохот. Впрочем, за время недолгого пребывания в доме бабушки Арусяк уже успела привыкнуть к тому, что ни одно утро в этом семействе не обходится без приключений. Грохот доносился из кухни.

«Наверно, Сенулик к соседям проход прорубает», – подумала Арусяк и ошиблась. Сенулик был совершенно непричастен к грохоту. Более того, предусмотрительная бабушка отправила его к матери Рузанны, опасаясь, как бы внук не выкинул какой-нибудь фортель в присутствии Вачагана и его родителей, чей визит был назначен на сегодня, на шесть часов вечера.

– М-м-м, башка раскалывается, – застонала Арусяк, пытаясь вспомнить, каким образом она переместилась из лифта в кровать.

Войдя на кухню, она увидела достаточно странную картину: бабушка Арусяк что есть силы била молотком по куску мяса, лежащему на столе.

– Ба, ты чего? – поинтересовалась она.

– Кололак делаю! – пропыхтела бабушка и снова ударила по мясу.

– Что такое кололак?

– Кололак – это кололак. Это мое фирменное блюдо. Рузанна, иди ты побей, устала я. – Бабушка вытерла пот со лба. – А ты расскажи-ка мне, что вчера стряслось.

На зов явилась невестка, засучила рукава и принялась старательно отбивать мясо.

Тем временем бабка с внучкой сидели на балконе и беседовали. Внучка силилась восстановить картину вчерашнего дня. Картина была туманной. Арусяк помнила, как они ехали в маршрутке, как торговали картинами, как продали теткин «Хаос», как потом шли с тележкой к Ованесу, пили вино и беседовали, после чего она пошла в магазин за вином и застряла в лифте. Что было дальше, Арусяк не помнила, впрочем, где-то в памяти всплывал еле слышный голос какого-то Вано, но ни самого голоса, ни его обладателя Арусяк так и не смогла вспомнить, как ни старалась. Арусяк-старшая слушала внучку, то и дело хваталась за голову и цокала языком: «Какой позор! Хоть никто не видел? Как тебе не стыдно! Хорошо, что это случилось не в нашем районе!»

На балкон вышел Петр Мурадян, и Арусяк пришлось рассказывать историю заново. Через пять минут она повторила ее Аннушке, а спустя полчаса – дяде и его жене. Тетка Офелия с утра пораньше удрала на вернисаж, чтобы не мозолить глаза окружающим и не рассказывать историю в сотый раз. И пока Петр корил дочь и объяснял ей, что порядочной армянской девушке не пристало пить вообще, а тем паче – напиваться, а Аннушка хихикала и вспоминала, как они с Петей уговорили бутыль самогона и сломали качели в парке, Арусяк-старшая побежала в большую комнату. Вернувшись, она косо посмотрела на невестку и заявила:

– Надо пыль вытереть. Похоже, ее сто лет не вытирали.

– Я вытирала вчера вечером, – пытаясь сохранять спокойствие, ответила Рузанна и с остервенением ударила по мясу.

– А я говорю, что там пыльно. Где тряпка? – заохала бабушка и побежала в комнату.

– Она сегодня решила поиграть в свекровь? – спросила Аннушка, заглядывая с балкона на кухню.

– Видимо, да, – вздохнула Рузанна. – Сдался ей этот чертов кололак, приготовили бы шашлык, и все. Нет, надо поднять всех на уши и устроить тарарам. Сама же два раза ударила и бегает теперь, командует, а я тут отдувайся.

– Так что такое кололак? – спросила Арусяк у Рузанны.

– Это мясное блюдо. Отбиваешь мясо до состояния каши, потом добавляешь яйцо, коньяк, снова отбиваешь, делаешь шарики и отвариваешь их в кипящей воде. Потом подаешь с топленым маслом. Вкусно очень, но ведь возни сколько, пока это мясо отобьешь!

– А прокрутить в мясорубке нельзя? – поинтересовалась Арусяк, представив, сколько сил и времени нужно потратить для того, чтобы отбить такой кусок мяса.

– Кто там про мясорубки говорил? Какие мясорубки? Вы мне хотите кололак испортить? Перед гостями опозорить? – закричала бабушка, ворвавшись на кухню. – Если вам лень, давайте я буду делать. А вам, – она повернулась в сторону Аннушки, – потом стыдно будет, что две молодые и здоровые невестки заставили старую больную женщину работать!

– А никто и не заставлял, – флегматично ответила Аннушка.

– Эх, – покачала головой бабушка, выхватила молоток из рук невестки и стала бить по мясу.

– Аня, Рузанна, вы бы помогли маме, – возмутился Петр, смотря, как Арусяк-старшая с молотком в руке прыгает вокруг мяса.

– Да нет, не надо, сынок, я сама, я сама, – заохала бабушка, присела на стул и принялась стучать молотком по мясу еще энергичнее.

– Ну-ну, – покачала головой Аннушка и ушла. Петр поплелся следом.

Рузанна исподлобья покосилась на свекровь, села рядом с Арусяк и стала выяснять, модно ли нынче носить вечернее платье с кроссовками.

– Нет, – ответила Арусяк.

– А что модно? – не унималась та.

Решив, что «смешение стилей» Рузанне не освоить никогда, Арусяк вздохнула и предложила тетке, возжелавшей вдруг стать самой модной в микрорайоне Эребуни, попробовать себя в стиле «унисекс». Рузанна всплеснула руками и приготовилась внимательно слушать. Однако вскоре выяснилось, что стиль «унисекс» Рузанне не подходит никак, поскольку предполагает ношение брюк, что Рузанне строго-настрого запрещалось лютой свекровью.

– Тогда буду смешивать дальше, – вздохнула Рузанна и побежала в свою комнату перебирать вещи в шифоньере.

Арусяк-старшая, увидев, что никто из невесток не горит желанием помочь ей в приготовлении кололака, фыркнула, вытерла руки и пошла на балкон к внучке – заниматься вещами более важными, а именно – подготовкой Арусяк-младшей к встрече с будущим мужем. Плюхнувшись в кресло, бабка с минуту смотрела на свои руки, потом перевела взгляд на внучку и елейным голоском начала рассказывать о том, какой следует быть настоящей армянской девушке в день знакомства. Бедная Арусяк, которая хотела только одного – чтобы поскорее прекратилась головная боль, сделала серьезное лицо и приготовилась слушать бабушку.

Как и все Мурадяны, бабка была многословна и добрых минут сорок рассказывала внучке о том, как они познакомились с ее дедом, как они переехали жить в Ереван, как она растила-воспитывала-женила своих детей. Вдоволь насладившись воспоминаниями, бабка перешла к самому главному: обучению Арусяк приличному поведению. Арусяк слушала и кивала. Через час с балкона вышла не Арусяк Петровна Мурадян, которая выросла в городе Харькове, вдалеке от армянских традиций, а девушка, которая всю свою сознательную жизнь провела в отдаленной сельской местности Армении и в патриархальной армянской семье.

Из рассказов бабушки Арусяк узнала много интересного: в частности, то, что за столом надо сидеть тихо, по возможности краснеть и изредка глупо улыбаться – скромно, а не в тридцать два зуба; отвечать следует только тогда, когда тебя спрашивают; ежели будущий жених возжелает уединиться с невестой и поговорить по душам, следует пройти в отведенное для этого место, скромно потупить взор и краснеть так, чтобы у жениха не осталось ни малейшего сомнения в том, что Арусяк есть воплощение невинности и скромности. Если же жених, а главное – его родители оценят добродетели девушки по заслугам и решат, что лучшей партии для их сына не сыскать во всей Армении, ни в коем случае нельзя плясать от радости – нужно покраснеть еще гуще и сказать, что девушке надо подумать. Думать желательно недолго, а то родители жениха могут и отказаться от своих намерений. Особое внимание надо уделить свекрови и стараться всячески ей понравиться, даже если для этого придется соврать, что ты умеешь вышивать крестиком, готовить кололак, стирать и варить кофе одновременно. В конце концов, всем этим премудростям можно научиться со временем, а можно и не учиться, главное – убедить ее, что ты все это умеешь.

– Про свадьбу я тебе потом расскажу, рано пока, пойду кололак побью, – вздохнула бабка и пошлепала на кухню, бросив на ходу: – Я уж не знаю, что у тебя там, в Харькове, было, но рассказывать все совершенно не обязательно.

– Хорошо, – ответила Арусяк, перевесилась через перила и стала смотреть вниз с балкона, думая над бабушкиными словами.

Вскоре на балкон вошел Петр Мурадян и сообщил дочери, что если сегодня при гостях она вздумает пускать слюни с пузырями и чесаться, как блохастая кошка, то он отвезет ее обратно в Харьков и выдаст замуж за самого распаршивого армянина, по сравнению с которым Акоп Пигливанян покажется ей сказочным принцем.

Арусяк утвердительно кивнула и клятвенно пообещала отцу вести себя прилично.

И пока семейство Мурадянов готовилось к торжественному приему гостей, на другом конце города семейство Авакянов во главе с Суриком, его матерью Вардитер Александровной и женой Кариной суетилось и слезно уговаривало Вачагана, своего единственного отпрыска и радость всей их жизни, вести себя в гостях прилично, не напиваться, на девушку Арусяк нагло не смотреть и о глупостях с ней не разговаривать.

Бари луйс, Вачаган!

Вачаган – аспирант мединститута тридцати лет от роду – внимал родителям и обещал вести себя прилично и поведением своим не смущать прекрасную Арусяк, про которую ему прожужжали все уши. Жениться на Арусяк Вачаган не хотел категорически, поскольку считал сватовство занятием недостойным и глупым и мечтал только об одном – как бы поскорее закончить аспирантуру и смыться в Воронеж, где его поджидала прекрасная возлюбленная.

Екатерина Светлова, которая приехала в Ереван год назад, для обмена драгоценным опытом и укрепления дружбы между армянскими и российскими медиками, укрепила ее настолько, что бедный Вачаган после ее отъезда не находил себе места добрых два месяца, пока Екатерина не позвонила ему и томным голосом не прошептала, что увезла из Еревана не только драгоценный опыт, но и самые что ни на есть нежные чувства к Вачагану. Вачаган, услышав это, облегченно вздохнул и рассказал как на духу, что не проходит и дня, чтобы он не вспоминал свою любимую Катеньку и что готов на следующий же день после окончания аспирантуры примчаться к ней на крыльях любви. Екатерина всхлипнула в трубку и обещала ждать любимого.

Впрочем, родители Вачагана о Екатерине не знали, и когда Петр Мурадян позвонил другу своего детства и сообщил, что приезжает в Ереван, чтобы найти своей прекрасной дочери Арусяк достойную пару, Сурик обрадовался и решил, что лучшей невестки, чем дочь друга, и не сыскать. К тому же Петр Мурадян был человеком не бедным, а учитывая тяжелое финансовое положение семьи Авакянов, богатая невестка и родственники на Украине им бы совсем не помешали.

Мать Сурика, Вардитер Александровна, она же глава семьи, она же королева-мать, она же «крыса-кровопийца», как называла ее за глаза невестка, готовилась к предстоящему событию не менее основательно, чем Арусяк-старшая. Правда, вместо того, чтобы лепить кололак, Вардитер Александровна пилила невестку, заставляя испечь коронный торт армянских домохозяек «Птичье молоко». Откуда взялось это название и какое отношение оно имело к обычному песочному тесту, смазанному заварным кремом и залитому глазурью, никто не знал. Скорее всего какой-нибудь армянин, приехавший из Русастана, рассказал своей жене о тающем во рту торте, покрытом глазурью, а она воспроизвела его по-своему, а потом раздала рецепт соседкам, которые поделились им со своими соседками, а те, в свою очередь, со своими соседками, пока рецепт не обошел весь Ереван. Карина взбивала третий вариант крема (первые два свекровь забраковала и выбросила), Вардитер Александровна рылась в шкафу, выбирая наряд для предстоящего визита, а сын Сурик, с недавних пор – безработный инженер, подрабатывающий торговлей батарейками для фонариков на базаре, надраивал свой старенький «Москвич».

Вачаган в это время заперся в своей комнате и строчил очередное письмо возлюбленной Катеньке. В отличие от Арусяк, которая молилась всем богам на свете, чтобы она не понравилась жениху, Вачаган не молился никому, поскольку твердо знал, что предпримет все от него зависящее, чтобы невеста и ее родственники возненавидели его всей душой.

Ближе к назначенному времени суета в обоих домах достигла своего апогея. Вардитер Александровна ворчала, что они уже опаздывают, и заставляла невестку намазывать коржи пятым по счету кремом, который получился, по словам свекрови, хуже всех. Сурик надраил свой «Москвич» и обнаружил, что кто-то проколол колеса, а Вачаган все еще строчил письмо возлюбленной, пытаясь найти самые нежные, самые прекрасные слова, в которых клятвенно обещал приехать к ней через месяц.

В семействе Мурадянов дела обстояли еще хуже: Арусяк-старшая так и не смогла отбить мясо и теперь в спешном порядке крутила голубцы. Рузанна сидела в своей комнате и в сотый раз перебирала содержимое шифоньера, пытаясь понять, что с чем можно надеть. Аннушка с Петром стояли в кондитерской и ждали, когда же наконец кондитер дорисует зеленые маргариновые розочки на огромном праздничном торте. А Арусяк-младшая разрывалась между бабушкой, которая просила внучку помочь в приготовлении голубцов, и Рузанной, которая не знала, можно ли с зеленой юбкой надеть фиолетовую кофточку. И только Гамлет никуда не торопился. Подобно котику на лежбище, он валялся на диване и смотрел телевизор.

В половине шестого Арусяк-старшая полезла ложкой в кастрюлю, попробовала голубцы и объявила невесткам, что пора накрывать на стол.

– А хлеба-то нет, – заметила Рузанна, открыв большую зеленую кастрюлю, служившую хлебницей.

– Арусяк! – завопила бабка. – Сходи за хлебом, да побыстрее!

Арусяк, которая провела весь день в тоске и печали, посмотрела на бабушку, натянула брюки и пошла в булочную, которая располагалась возле соседнего дома. Купив три матнакаша, Арусяк, желая оттянуть тягостный момент встречи с Вачаганом, зашла в соседний магазин, побродила по нему, посмотрела на часы и неспешно пошла по направлению к дому. Возле подъезда стоял видавший виды белый «Москвич», надраенный, как медный самовар. Арусяк взглянула на этого предвестника беды, занервничала еще сильней и поняла, что подняться на восьмой этаж ее не заставят даже все родственники вместе взятые. С отвращением посмотрев на матнакаши, она засунула пакет с хлебом за батарею в подъезде, пулей выскочила наружу и стремглав побежала по направлению к остановке, ругая себя за то, что не спрятала свой паспорт заблаговременно, пока до него не добрался отец. Пробежав добрых триста метров, Арусяк остановилась, перевела дух и осмотрелась. Вдалеке мелькала синяя лента озера, и Арусяк твердой походкой направилась к нему. Топиться в озере она не имела ни малейшего желания, но решила, что прекрасно отдохнет на его берегу пару-тройку часиков, пока гости не уйдут несолоно хлебавши.

В это же самое время с другого конца микрорайона по направлению к озеру, с ведром и удочкой на плече, мелкими шажками семенил Араик Аветисян – худощавый мужчина тридцати пяти лет от роду, отец троих детей и муж сварливой жены. По официальной версии, Араик Аветисян шел на рыбалку. На самом деле у него было свидание назначено с любовницей, Гоар Маркарян, которая должна была ждать его в камышах. Условным сигналом было кряканье. Уток на озере отродясь не водилось, впрочем, рыбы тоже не было, но влюбленных это обстоятельство нисколько не смущало. Дойдя до указанного места, Араик осматривался вокруг и, не заметив ничего подозрительного, крякал три раза, после чего Гоар, подобно русалке, вылезала из камышей. Если же Араик замечал что-то неладное, как-то: соседей или подозрительных людей, которые наверняка были засланы его женой, тогда он крякал только два раза, после чего опускал удочку в мутные воды озера и терпеливо ждал, когда минует опасность.

Но в тот вечер он прикидывался селезнем совершенно напрасно. Гоар в последнюю минуту передумала идти на свидание, она сидела дома и вязала свитер для сестры. Мрачный как туча сидел Араик на берегу озера, то и дело дергая для вида удочку и слушая кваканье лягушек. В камышах шелестел ветер, где-то далеко играла музыка, а Гоар так и не появилась. Просидев с полчаса, Араик уж было собрался сматывать удочки, как вдруг в камышах что-то зашевелилось.

– Кря-кря-кря! – радостно завопил он.

– Ути-ути, – послышалось в ответ.

Такого сигнала Араик еще не слышал.

– Кря-кря-кря! – повторил он снова и прислушался.

Никто не ответил, но камыши зашелестели сильнее. На цыпочках Араик подошел к кромке воды и крякнул еще раз. Никто не отозвался. Тогда Араик, стараясь не шуметь, медленно раздвинул камыши и обнаружил там не прекрасную Гоар и не свою злую жену, а Арусяк Мурадян, завернувшую туда по надобности. Увидев над собой черное небритое лицо, Арусяк вскрикнула, потеряла равновесие и скатилась в воду. Араик похолодел от ужаса и решил, что это русалка, которая, увидев его, засмущалась и вернулась в свою обитель. Но тут из озера раздался вопль:

– Ай-ай-ай, помогите!

Араик подбежал к берегу и увидел Арусяк, которая сидела в грязной луже на мелководье, хваталась руками за воздух и судорожно дышала.

– Здесь неглубоко, – почесал голову Араик, раздумывая, стоит ли протягивать незнакомой длинноволосой девице руку и не утащит ли она его на дно за грехи его.

– Неглубоко? – Арусяк осмотрелась по сторонам и встала на ноги.

– Нет. А что ты здесь делаешь? – с опаской спросил Араик, подходя ближе.

– Я гуляла здесь, а потом упала, – всхлипнула Арусяк, посмотрев на свои насквозь промокшие брюки.

Еще пару минут Араик потоптался на месте, а потом все-таки протянул руку незнакомой девице.

– Араик, Араик Аветисян, рыбачу здесь, – представился он.

– Арусяк Мурадян, – кивнула Арусяк.

– А ты из какого дома? – поинтересовался Араик, всей своей трусливой душой чувствуя неладное. Воображение подсказывало ему, что девушка возникла здесь не случайно и скорее всего где-то неподалеку с подзорной трубой сидит его жена и наблюдает за ним. И даже когда Арусяк рассказала, что проживает она в доме тридцать один, куда приехала из Харькова в гости к бабушке, Араик подозрительно посмотрел на нее и из соображений осторожности скороговоркой стал тараторить, что он любит ловить рыбу, но еще больше любит свою прекрасную жену Марине и троих замечательных детишек. Арусяк, наслушавшись рассказов о джигитах, которые похищают девушек, не успев познакомиться, смотрела на мужчину с опаской. Но когда тот с нескрываемой нежностью в голосе произнес имя жены и детишек, решила, что бояться нечего.

– Я вот хотел свежей рыбки наловить на ужин, – закончил он и посмотрел на Арусяк, пытаясь понять, произвела ли его речь впечатление и поверила ли Арусяк в то, что он действительно любит свою жену и единственная причина его нахождения здесь – страсть к рыбалке.

Однако Арусяк не было никакого дела ни до Араика, ни до его жены, ни до рыбы, которую она терпеть не могла с детства. Она была озабочена тем, что густой слой ила на ее брюках под воздействием солнечных лучей образовывал твердую зеленую корку.

– А вы бы не могли отойти куда-нибудь, а? Мне брюки надо постирать, – проворчала Арусяк.

– Могу, отчего ж не могу. Я домой пойду, меня жена там ждет. Если бы ты знала, как я люблю свою жену, никого так в жизни не любил. – Араик прижал руки к груди и закатил глаза не хуже актера в театре. Мысль о том, что девушка Арусяк заслана женой, не покидала его ни на минуту.

– А может, вы мои брюки постираете? А то я боюсь снова упасть в воду, тут берега крутые. – Арусяк с надеждой посмотрела на Араика.

В душу Араика закралось нехорошее предчувствие. «Ага, – подумал он, – сейчас она снимет брюки, а потом выскочит Марине со скалкой. Нет уж, меня голыми руками не возьмешь, не на того напали!»

– Нет, на это я пойти не могу! Я люблю свою жену, – резко ответил он и стал собирать удочки.

– Ну, тогда сходите в тридцать первый дом, в квартиру двести тридцать четыре, скажите, что я сижу здесь, и попросите кого-нибудь принести мне брюки. Пожалуйста, – взмолилась Арусяк.

Араик прищурился и изучающе посмотрел на Арусяк.

«Если бы ее послала Марине, то зачем бы девушка отправляла меня в тридцать первый дом, в квартиру двести тридцать четыре?» – подумал он, но, будучи человеком осторожным, отрицательно покачала головой:

– Нет, мне к жене пора, она будет беспокоиться.

– Ну пожалуйста! Не хотите идти – позвоните, когда домой дойдете. Я вам телефон продиктую: сорок семь-тридцать-одиннадцать. Позвоните, что вам стоит? – Арусяк умоляюще посмотрела на Араика.

– Ладно, – вздохнул он. – Иди в камыши и снимай брюки, подашь мне, я застираю быстро, а потом тебе их отдам. Только не вылезай, сиди там. Я приличный семьянин и не хочу ввязываться в приключения.

– Буду сидеть, буду, – закивала головой Арусяк и поплелась в камыши.

Через минуту из камышей высунулась рука:

– Вот брюки, держите.

– Я не смотрю на тебя, я порядочный мужчина. – Араик зажмурился и нащупал брюки, после чего стал старательно полоскать их в воде возле берега. Арусяк сидела в камышах на корточках, натянув майку до пят, и отбивалась от комаров. А в это время по направлению к дому Араика со всех ног неслась соседка Седа, которая по просьбе жены Араика следила за ее благоверным и увидела такое, от чего волосы встали дыбом. Взбежав на пятый этаж, Седа вытерла пот со лба и, задыхаясь, прошептала:

– Там Гоар, в камышах, брюки сняла!

На большее Седу не хватило, и она стала хрипеть, прижимая руки к горлу. Впрочем, большего жене Араика – дородной маленькой тетке с вечно всклокоченными волосами и черными как уголья глазами – и не нужно было. Прихватив скалку, она прямо в домашнем халате и шлепанцах помчалась в сторону озера. За ней бежала Седа, которая то и дело задирала юбку, путающуюся в ногах, и выкрикивала: «Там, в камышах!»

Арусяк тем временем пыталась втиснуться в мокрые штаны, а Араик курил на берегу и думал, не опрометчиво ли он поступил, постирав штаны незнакомой девушке? «Приличные армянские девушки не гуляют одни по озеру и тем более не снимают штаны перед незнакомыми мужчинами, что-то здесь не так. С другой стороны, она сказала, что приехала из Харькова, а значит…»

Закончить мысль Араику не дала скалка, которая опустилась на его спину. Он завопил и завертелся как волчок.

За его спиной стояла Марине с глазами, налитыми кровью, как у быка, увидевшего красный плащ тореадора.

– Где она? – зашипела Марине и резко взмахнула скалкой.

– Там, там, в камышах! Я не виноват! Она сама предложила! Она сама брюки сняла, – увернулся от удара Араик.

Марине прошлепала по направлению к камышам, раздвинула их и увидела там не Гоар, которую собиралась прибить скалкой и закопать тут же на озере, а совершенно незнакомую молодую девушку.

– Во, уже другую нашел, позор какой, – прошептала Седа, выглядывая из-за плеча Марине.

– Здравствуйте, – улыбнулась Арусяк.

– У-у-у! – закричала Марине и со скалкой над головой двинулась на Арусяк.

Арусяк завизжала, как поросенок на бойне, выскочила из камышей и побежала, не разбирая дороги, вдоль озера. Разгневанная жена Араика долго неслась за ней, грозясь выдрать ей все волосы, расчленить на части и утопить в озере, пока Арусяк, у которой от страха как будто выросли за спиной крылья, не взлетела на горку и не оказалась на асфальтированной дороге. Марине стояла внизу, размахивала скалкой и что-то орала, бедный Араик сидел над своим ведром, а над ним стояла Седа и что-то рассказывала, активно жестикулируя. Арусяк отдышалась и, сообразив, что силы тучной Марине иссякли, показала ей язык и побежала домой.

Взбежав на восьмой этаж, Арусяк поправила волосы и нажала на кнопку звонка, приготовившись выслушать от отца все, что он о ней думает. В том, что гости уже разошлись, так и не дождавшись ее, сомнений не было. Дверь открыла Рузанна. Посмотрев на ее бледное, испуганное лицо, Арусяк поняла, что ее ожидает как минимум публичная порка на площади Республики.

– Давно пришли, ждут, – прошептала Рузанна. – Что с тобой? Где ты вымазалась?

– Да так, мелочи, – отмахнулась Арусяк и побежала мыться.

В комнату она заходила медленной походкой. Все были в сборе. Во главе стола гордо восседала бабушка Арусяк, которая зачем-то надела парадное шерстяное платье и повязала на голову ярко-красный платок с разводами. По правую руку от бабушки сидел черный, как грозовая туча, Петр, рядом взволнованная пропажей дочери Аннушка, флегматичный Гамлет, рядом с ним – Офелия. По левую – маленькая седовласая старушка лет девяноста – Вардитер Александровна, папин друг Сурик с женой Кариной и Вачаган. Марета и ее семейство не явились – видимо, решили, что их присутствие будет слишком большой честью для Арусяк.

– А вот и наша Арусяк, наша красавица. Ну как там Марета, как Соня? Что ж они тебя так задержали, а?

Ничего не понимая, Арусяк уже было собралась открыть рот и сказать, что не знает, как поживают ее тетка и двоюродная сестра, поскольку провела три часа в камышах на озере, как стоящая рядом Рузанна дернула ее за рукав и прошептала: «Мы сказали, что ты у Мареты и скоро придешь».

– А-а-а, – сообразила Арусяк. – Марета передавала привет и обещала зайти на днях, вот.

– Садись, проходи, доченька, садись сюда, – засуетился Петр.

Арусяк протиснулась между Гамлетом и столом и села рядом с Офелией, прямо напротив Вачагана.

– Ты где была? – тихо спросила Офелия.

– Потом расскажу, – ответила она и подняла глаза на Вачагана.

Робкая надежда на то, что Вачаган ей понравится хотя бы чуть-чуть, сразу же улетучилась. Он был далеко не так прекрасен, как его описывали: обычный армянский парень с густыми черными бровями, карими глазами и орлиным носом. Подбородок и щеки жениха покрывала щетина, доходящая почти до глаз, а из-под воротника футболки пробивались густые черные волосы. Руки жениха тоже были покрыты густой черной растительностью. Арусяк, помнившая рассказы о волосатом мутанте, которого произвела на свет Аннушка двадцать три года назад, с ужасом посмотрела на Вачагана и представила себе, какие лохматые чудища могут родиться у них с Вачаганом, если, не дай бог, ее все-таки выдадут за него замуж.

Судя по выражению лица жениха, Арусяк тоже не произвела на него особого впечатления. Зато Вардитер Александровна, прищурившись, рассматривала ее так, как будто выбирала не жену своему внуку, а корову на рынке.

Петр, который больше всего в тот момент желал выпороть дочь за то, что она шлялась непонятно где, налил всем вина и предложил выпить.

– Арусяк пьет только сок, – фальшиво улыбнулся он и посмотрел на дочь.

– Да, мне сока, пожалуйста, – вздохнула Арусяк, вспомнив вчерашнее, и ляпнула: – А то как напьюсь!

За столом повисла пауза, и все взоры обратились к Арусяк. Даже Аннушка, которая до этого держалась достаточно спокойно, вздернула бровь и вопросительно посмотрела на дочь.

– Волнуется, – покачала головой бабушка Арусяк. – Ничего, я тоже волновалась. Вот когда твой отец, Погосик, приехал на меня посмотреть, я так разволновалась, так разволновалась, что в кофе вместо сахара соли насыпала. И ничего, выпили.

– Э-эх, какие времена пошли, совсем не уважают наши традиции, – прошамкала Вардитер Александровна. – Вот, помнится, прежде все было по-другому, а сейчас…

– Мама, успокойся, – похлопал ее по плечу Сурик, который нервничал больше всех и молился всем богам на свете, чтобы ничего не сорвалось, чтобы они породнились с семейством Мурадян и, возможно, даже уехали в Харьков. «Та еще птица, – подумала Арусяк, рассматривая Вардитер Александровну. – Такая, пожалуй, и нашей бабке фору даст».

– Ты мне, Сурик, рот не затыкай, все должно быть по обычаю. Мы что, турки? – отмахнулась старушка. – Я тебе говорила, что надо было сначала миджнорд кин послать, узнать, какая девушка, что за семья. Потом приходит патвирак, а уж потом можно и дальше думать.

– Кто это такие? – спросила Арусяк у Офелии.

– А, это раньше сначала посылали в дом к девушке на разведку женщину-посредницу, а патвираки… не знаю я, кто это такие, – пожала плечами Офелия.

– Мама, мы с Петей знаем друг друга сто лет! Какие тут могут быть церемонии? – развел руками Сурик.

Арусяк перевела взгляд на бабушку и поняла, что сейчас начнется буря, да такая, что никому мало не покажется. Арусяк-старшая вызывающим взглядом смотрела на старушку, готовая в любую минуту вцепиться ей в глотку.

Но старушка и не собиралась униматься. Поняв, что ее рассказы о свадебных традициях никого не интересуют, она решила переключиться на Арусяк лично.

– А чем Арусяк занимается? – Она наклонила голову и снова прищурилась.

– Я… пока ничем. Я закончила университет, по специальности переводчик, хочу устроиться на работу в какую-нибудь солидную фирму. – Арусяк опустила глаза и стала ковырять вилкой в тарелке с голубцами.

– И-и, нам такая невестка не нужна. Что это за специальность – переводчик, – хмыкнула старушка. – Вот, я понимаю, врач или учитель, а переводчик – пустое это, несерьезно.

– Это почему же несерьезно? – грозно спросила бабушка Арусяк.

Буря, которой Арусяк так боялась, грянула.

– А потому! Вон в кино показывают: ходит этот переводчик в короткой юбке. Ноги длинные, а ум короткий.

– В каком таком кино? – робко спросила Карина, которая сидела и дрожала как лист, боясь чем-либо прогневить свекровь.

– В каком, в каком! В таком! По вечерам я смотрю кино, там ходит девушка в этом… в офисе, кофе разносит. А вокруг мужчины сидят, смотрят на нее. Какая же нормальная девушка пойдет работать в офис, да еще и переводчиком?

– Это секретарь, мама, а переводчик – это другое, – улыбнулся Сурик и посмотрел на бабушку Арусяк, которая приготовилась к нападению. – Это она сериал смотрит, там девушка-секретарь ей очень не нравится.

– А что же такое «переводчик»? – не унималась Вардитер Александровна.

– А переводчик – это человек, который знает иностранные языки, может переводить с армянского на английский или с русского на армянский, и наоборот, – гордо ответила Арусяк-старшая, встав на защиту внучки.

– Так это, мой муж тоже умел переводить с русского на армянский, учителем работал у нас в школе. Слово-то какое придумали модное – пе-ре-вод-чик, нет бы сказать просто – учитель, и все, э-эх. – Вардитер Александровна махнула рукой, положила в рот половину голубца и стала старательно его разжевывать.

– Да, мама, да, Арусяк учитель, – кивнул головой Сурик и наклонился к другу Погосу: – Чем старше становится, тем вреднее.

– Да, старики – они такие, – поддакнул Погос.

Обстановка становилась невыносимой, и Арусяк безумно захотелось выкинуть какой-нибудь фортель, чтобы отбить у Вачагана охоту брать ее в жены. Памятуя о том, что торжественно пообещала отцу не позорить их славный род своими глупыми шуточками, Арусяк с надеждой посмотрела на Офелию.

– Старайся не понравиться старухе – я так понимаю, что она тут главная, – прошептала та и одновременно мило улыбнулась Сурику.

– Дети, а может, вы пойдете пообщаетесь немного? – предложила Карина, посмотрев на Арусяк, а потом на Вачагана.

– Да я, я… – замялась Арусяк и покраснела.

– Иди-иди, – толкнула ее в бок Рузанна.

Из-за стола Арусяк выходила на ватных ногах, терзаемая вопросом: что бы такое придумать, чтобы не понравиться Вачагану? Вачаган, в свою очередь, терзался еще больше, поскольку, увидев девушку во всех отношениях приятную и образованную, растерялся и никак не мог найти нужных слов, чтобы мягко и деликатно объяснить ей, что, несмотря на ее обаяние и хорошее приданое, сердце его принадлежит другой.

Когда они с Вачаганом вышли из подъезда, Арусяк заметила свободную скамейку возле фонтанчика.

– Посидим там? – предложила она.

– Давай, – согласился Вачаган.

Минут десять они сидели молча, думая каждый о своем. Арусяк снова и снова возвращалась в Харьков, а Вачаган летел на крыльях любви в далекий Воронеж к любимой Катеньке.

– Прохладно вечером, – заметил Вачаган через пятнадцать минут.

– Ага, – согласилась Арусяк.

Повисла пауза. Еще через пять минут Вачаган достал сигарету и закурил.

– А вчера в это же время было тепло, – выпустил он струю дыма.

– Очень тепло, – кивнула головой Арусяк.

– А ты любишь собак? – спросил Вачаган.

– Ага, очень люблю, особенно пуделей.

– И я люблю, только овчарок. – Вачаган с тоской посмотрел на светящиеся окна на восьмом этаже, где за столом заседали два семейства, решавшие их судьбу.

– Я еще кошек люблю, – поежилась Арусяк.

Уверенность в том, что она без особых проблем расставит все точки над i, постепенно испарялась.

– А тебе нравится медицина? – спросил Вачаган ни с того ни с сего.

– Нет, не нравится, я крови боюсь, б-р-р-р!..

– А мне нравится, я всегда хотел помогать людям. Я в этом году окончил мединститут заочно, вот.

– Молодец, – зевнула Арусяк и добавила: – Что-то холодает.

– Правда, – подтвердил Вачаган, – холодает. А ты любишь голубцы?

– Не очень, – ответила Арусяк и демонстративно зевнула еще раз, давая ему понять, что ей скучно и вести с ним долгие беседы она не намерена. – А ты?

– Люблю, – зевнул в ответ Вачаган.

Еще с полчаса они посидели молча, изредка перебрасываясь короткими фразами, из которых Арусяк узнала, что Вачаган еще любит пончики, музыку Арама Асатряна и фильмы ужасов. Вачаган, в свою очередь, узнал, что Арусяк любит эклеры, дамские романы и Киану Ривза.

– Я уже домой хочу, – сказала она через полчаса.

– Ага, я тоже, – согласился Вачаган.

Когда молодые вошли в квартиру, веселье было в самом разгаре. Папа с Суриком резались в нарды, Гамлет сидел рядом с ними и курил, мама с Кариной, Офелией и Рузанной о чем-то оживленно беседовали, а бабушка Арусяк хвасталась Вардитер Александровне связанными собственноручно носками и свитерами, разложенными на диване, как на витрине. Вардитер Александровна придирчиво осматривала синий свитер и с видом знатока рассказывала бабушке, что это за вязка.

– А, вот и дети пришли наши! – хлопнула в ладоши бабушка Арусяк.

– Счастливые, довольные, – закивала головой Вардитер Александровна.

Ни тени счастья на лицах Арусяк и Вачагана не было, но старушка засуетилась, побежала в коридор и вернулась оттуда с каким-то затасканным пакетиком.

– А теперь и выпить не грех! – победоносно воскликнула она и извлекла из пакета бутылку коньяка.

– Садитесь, детки, садитесь, – стала хлопотать бабушка Арусяк и посадила Арусяк с Вачаганом во главе стола.

Остаток вечера Арусяк просидела с видом человека, обиженного Богом и людьми. Вачаган сидел рядом, щелкал костяшками пальцев и пил коньяк. Вардитер Александровна рассказывала о каком-то «ншандреке», Петр и Сурик напились, стали петь песни и вспоминать детство, бабушка Арусяк отчитывала Рузанну за то, что та положила в салат мало орехов, а дядя Гамлет откопал где-то старый ботинок, со слезами на глазах тыкал этим ботинком в лицо Вачагану и рассказывал, что именно этот ботинок был первой моделью, которую он пошил в своем цеху. Вачаган, который с горя назюзюкался, внимательно изучал ботинок и цокал языком в знак одобрения. Потом дядя на радостях притащил еще один ботинок, бабушка наконец-то оставила в покое Рузанну и стала хвастаться старушке запасами ниток для вязания, а Арусяк тем временем перебралась на диван, где и просидела остаток вечера, пытаясь хоть как-то осознать все происходящее.

Гости ушли поздно, но пообещали вернуться в ближайшем будущем, чтобы совершить таинственный «ншандрек». Нервы Арусяк сдали окончательно, и как только за Вачаганом и семейством захлопнулась дверь, она расплакалась и пошла в свою комнату, где сидела Офелия и внимательно изучала какую-то бумажку. Увидев племянницу, она улыбнулась и сказала, что сегодня ночью всенепременно освободит свое астральное тело, поскольку наконец-то поняла, в чем была ее ошибка. В доказательство своих слов тетка показала племяннице шнурок, привязанный к левой ноге, и попросила ее дернуть за шнурок, как только она увидит, что тело вышло из тетки и парит под потолком.

– Только не раньше и не позже! – пригрозила она и нырнула под одеяло.

Арусяк, которой совершенно не хотелось спать, села на кровать и взяла в руку шнурок, пообещав тетке, что не сомкнет глаз, пока не увидит это самое тело. Сидела она часа два, думая о прошедшем дне и планах на будущее. Через два часа, так и не дождавшись выхода астрального тела Офелии, Арусяк выпустила веревочку, легла на кровать и вскоре заснула.

На другом конце города перед компьютером сидел Вачаган и затаив дыхание читал ответ от любимой Катеньки. Вардитер Александровна пилила невестку за плохой торт, от которого у нее случилось расстройство желудка, а Сурик лежал на диване и довольно улыбался, предвкушая скорую женитьбу сына.

В доме двенадцать, на пятом этаже, тоже никто не спал. На кухне с заплаканными глазами сидела толстая Марине и периодически всхлипывала. Перед ней на коленях стоял Араик и клялся-божился, что знать не знает девицу, которая сидела в камышах.

Глава 7

Письмо президенту и его последствия

Утро Арусяк началось с таинственной пропажи: исчезли любимые джинсы. Обыскав шкаф и решив, что джинсы похитила Рузанна, с недавних пор работающая над сменой имиджа, Арусяк направилась в спальню к невестке. Рузанна сидела на кровати и красила ногти на ногах: один ноготь – в черный цвет, другой – в синий, третий – в красный.

– Говорят, так модно, – серьезно сказала она, любуясь разноцветными ногтями.

– Джинсы мои не брала? – с порога спросила Арусяк.

– Нет, их бабушка с утра взяла, – ответила невестка, докрашивая мизинец.

Арусяк шмыгнула носом и направилась к бабушке. Напевая под нос армянскую мелодию, жалобную и протяжную, Арусяк-старшая строчила на машинке. Приглядевшись, Арусяк узнала свои любимые джинсы.

– Ба! Ты что делаешь? – удивилась Арусяк.

– Вот, юбку тебе делаю нормальную! Не пристало моей внучке, которая без пяти минут замужем, ходить в брюках! С семи утра сижу! Смотри, какая красота получилась, вот! – Бабушка подняла руки и продемонстрировала Арусяк плод своих стараний.

В руках старушки красовались брюки, вернее, то, что от них осталось: штанины были распороты по шву и сшиты так, что получилось подобие юбки.

Арусяк плюнула в сердцах, понимая, что спасти брюки уже невозможно, и поплелась на кухню заваривать кофе. На кухне сидела Аннушка и выщипывала брови. Увидев дочь, она улыбнулась, отложила пинцет в сторону и стала воодушевленно рассказывать, какой распрекрасный сон она видела нынче ночью.

– Мы сидели с тобой и обсуждали, где и как пройдут торжества по поводу обручения, ах! – Аннушка закатила глаза.

Вскоре к восторженным рассказам жены присоединился счастливейший отец на свете – Петр Мурадян, который посулил Арусяк и свадебное путешествие, и квартиру в центре Еревана, и машину, и кучу других приятных вещей. Арусяк вспыхнула и заявила, что замуж выходить пока не намерена, тем более что у них с Вачаганом возникли некоторые разногласия во взглядах на жизнь, и ей необходимо время, чтобы понять, сможет ли она жить с таким человеком. Время ей было необходимо, чтобы выкрасть паспорт и деньги для покупки билета на самолет до Харькова. Петр пожал плечами и сказал, что им с Аннушкой хватило и нескольких часов, чтобы понять, что они любят друг друга и хотят провести остаток жизни под одним одеялом. Арусяк закусила губу и предложила дать ей хотя бы месяц, чтобы она могла получше присмотреться к своему будущему мужу. Аннушка поддержала дочь, сообщив, что семейство Сурика внушает ей подозрение, в частности Вардитер Александровна, да и сам Сурик, который весь вечер только и говорил об их трудном финансовом положении и намекал на то, что лишняя копейка им не помешает. Петр нахмурился, тяжело вздохнул и сказал, что дает дочери на раздумье месяц, и ни днем больше. Через месяц же он предполагает обручить молодых, а еще через пару месяцев – сыграть армянскую свадьбу по высшему разряду.

Но это была не единственная гениальная идея, возникшая в голове Петра. Подумав, что брак дочери – отличный шанс вернуться наконец-то на родину предков, он уже строил план по продаже своего ресторана и имущества в Харькове и переезда в славный город Ереван. Аннушка план мужа не одобрила категорически, поскольку перспектива жить рядом с родственничками мужа совсем ее не радовала. Впрочем, особо она не противилась, сказала только, что ей тоже необходимо время на раздумье. Сейчас же она пыталась разгадать загадку: отчего у ее любимой свекрови не случился понос после того, как она, разозленная донельзя выпадами в ее сторону при посторонних людях, подлила ей в кофе пурген. О том, что от поноса уже двенадцать часов страдает Вардитер Александровна, которая по ошибке выпила бабкин кофе, Аннушка не знала и гадала: было ли лекарство просрочено или у свекрови луженый желудок?

Тем временем Петр закурил сигарету, посмотрел на дочь и поинтересовался, где она была вчера вечером. Арусяк, надеявшаяся, что отец на радостях забудет о том, как дочь ушла за хлебушком, а вернулась через три часа без оного и в мокрых штанах, помялась и сказала, что в ближайшем магазине хлеба не было, а посему она отправилась в другой, где долго стояла в очереди.

Петр нахмурился и мягко поинтересовался у дочери, почему она пришла в мокрых штанах. Арусяк, понимая, что, если рассказать о приключении в камышах, отец больше не выпустит ее из дома (разве что выведет на прогулку на поводке), заморгала и сказала, что упала в лужу, когда возвращалась домой.

– А где хлеб? – продолжал допытываться Петр.

– Хлеб… а хлеб перед моим носом закончился, – соврала Арусяк.

Желая избавить себя от дальнейших расспросов, Арусяк допила кофе и уж было собралась пойти к Офелии и снова напроситься с ней на вернисаж, как на кухню вошел мужчина преклонных лет с огромным пузом, выпирающим из-под сорочки. Это был не кто иной, как Гарник Арзуманян – лиазор дома тридцать один по улице Тихого Дона.

Бари луйс, Гарник!

Причина, побудившая Гарника в столь ранний час прийти к своей соседке Арусяк, которую он не особо жаловал, была самого что ни на есть серьезного, можно сказать мирового масштаба. Гарник вот уже десять лет как следил за порядком в доме тридцать один по улице Тихого Дона и звался в народе лиазором. Лиазоров выбирали в ЖЭКе на общем собрании жильцов, когда стали заселять многоподъездную панельную девятиэтажку. От дома тридцать один на собрание явился один Гарник, и сам себя выбрал лиазором. На следующий же день он позвонил в дверь квартиры Арусяк и гордо заявил:

– Я лиазор, буду следить за порядком. Я должен осмотреть вашу квартиру.

Бабушка Арусяк, знавшая Гарника еще со времен их совместного проживания в бараке, хмыкнула и ответила:

– Ты, сволочь, на моего мужа кляузы писал, чтоб нам квартиру не дали, а теперь в гости напрашиваешься? Вон отсюда.

Двери бабушкиного дома закрылись для Гарника надолго, но иногда по старой памяти в гости заходила его жена – маленькая, юркая старушка тетя Вартуш. Тетя Вартуш была большой хвастуньей и могла день и ночь хвастаться всем на свете: красивой невесткой, шерстяными матрасами, идеальной чистотой в квартире, новыми коврами и еще много чем. Даже посещение больницы и сдача анализа крови были для Вартуш поводом для хвастовства.

– Вах, Арус-джан, – обратилась она к Арусяк-старшей на улице, – представляешь, сдала я кровь. Вызывает меня врач и говорит: «Какая ты чистая и аккуратная женщина, тетя Вартуш, у тебя даже кровь первой категории!»

Бабка Арусяк прыснула, но объяснять тете Вартуш, что кровь первой группы никакого отношения к чистоплотности не имеет, не стала. После этого Вартуш, попивая кофе с соседками, то и дело интересовалась их группой крови и, услышав о второй, третьей, четвертой группе, довольно улыбалась и сообщала, что в ее жилах течет кровь самой что ни на есть высшей категории.

И пока Вартуш судачила с соседками и женила сыновей, муж ее, Гарник, усердно следил за порядком, а попросту – везде совал свой нос и писал кляузы. Когда же сотрудники ЖЭКа пристыдили Гарника и сказали, что им нет дела до зеленых трусов, которые жительница десятого подъезда вывешивает над головой Гарника, запаха жареного лука и семечек из квартиры напротив, громкой музыки над головой лиазора, пяти любовников соседки Зары и всего остального, Гарник смертельно обиделся и стал писать письма самому президенту.

Президент как человек занятой на письма отвечать не спешил, но Гарник продолжал их писать в надежде, что когда-нибудь ему не только придет ответ, но и самого его вызовут на прием, где руководитель государства лично пожмет ему руку, потом представит к правительственной награде, после чего непременно назначит лиазором всего города Еревана, а может, даже и всей Республики Армении. Президент молчал два года, и Гарник, отчаявшись, отправился штурмовать посольство Америки. В посольство Гарника не пустили, хотя он пытался объяснить, что ему позарез нужен адрес президента Соединенных Штатов.

– Не знаю я его адреса. Вот так и пиши: Америка, Белый дом, президенту, – сказал охранник, которому Гарник до смерти надоел.

– Везде бардак, – плюнул Гарник и пошел домой.

Всю следующую неделю он составлял письмо американскому президенту.

– Ты что делаешь? – спросила его Вартуш, которая в два часа ночи вышла в туалет и увидела мужа, который сидел на кухне, склонившись над тетрадью.

– Письмо пишу. Президенту Америки. Не мешай мне! – рявкнул Гарник.

На следующий день Вартуш побежала на почту, заказала междугородный переговор с сыном, который жил в Москве, и стала слезно просить его приехать домой, поскольку отец его, Арзуманян Гарник Ашотович, сошел с ума и по ночам пишет письма президенту Америки.

– Да некогда мне сейчас, – ответил сын, – пусть пишет, если ума нет. Скажи: пусть на английский переведет, а то президент не поймет.

Вартуш прибежала домой и сообщила мужу, что письма писать бесполезно, поскольку американский президент армянским языком не владеет и вряд ли что-то разберет.

– Я отдам на перевод Шушаник, не переживай, – ответил Гарник.

Шушаник была студенткой первого курса Института иностранных языков имени Брюсова, куда поступила исключительно благодаря связям отца, и знала по-английски ровно столько же, сколько знала по-китайски, а китайский Шушаник не знала в принципе.

– Дурак ты, – вздохнула Вартуш и пошла в гости к соседке Арусяк.

Арусяк гостье обрадовалась, вскочила с дивана и стала варить кофе.

– Совсем с ума сошел Гарник, – пожаловалась Вартуш.

– А пусть пишет, – ответила Арусяк, разливая ароматную черную жидкость по чашкам.

Тетя Вартуш кофе выпила, погадала Арусяк на кофейной гуще, предсказав ей скорое возвращение из Сирии младшего сына, рождение второй дочери у старшего (Погоса) и появление богатого жениха у Офелии.

– Тоже мне гадание, – фыркнула бабка. – Все знают, что Гамлет поехал в Сирию за товаром, у Погосика только одна дочь, а у Офика есть жених. Вот только откуда ты знаешь, что жених богатый?

– Так кто ж не знает – богатый, на «Волге» ездит, в дубленке, значит не бедный. А номер «Волги» 00-46, во-от с такими большими фарами впереди, – сказала тетя Вартуш, показывая размер фар.

– Фары и дубленку тоже в чашке рассмотрела? – поинтересовалась Арусяк.

– Нет, сама видела, – ответила Вартуш и побежала к следующей соседке гадать на кофейной гуще и рассказывать про мужа.

Через неделю с небольшим письмо было дописано и отдано на перевод Шушаник, которое та перевела, как умела, просидев пять ночей со словарем.

Письмо начиналось так:

«Здравствуй, президент-джан! Пишет тебе лиазор здания тридцать один по улице Тихого Дона – Арзуманян Гарник Ашотович. Ты можешь звать меня просто Гарник. В нашей стране нет никакой справедливости, вот я и решил тебе написать. Хочу поблагодарить за гуманитарную помощь, которую ты прислал после землетрясения. Я, слава богу, не пострадал, поэтому мне ничего не дали, но и пострадавшим дали немного, поскольку все разворовали врачи. Всех врачей я не знаю, но сестра-хозяйка Мурадян Марета приносила домой большие банки с тушенкой и рис. Живет она по адресу…» (далее был указан адрес Мареты).

«Жена моя ходила есть эту тушенку, – продолжал Гарник, – а я не пошел.

Президент-джан, жизнь у нас собачья здесь. Президент наш – сволочь, и люди – сволочи…» Далее на трех страницах Гарник в красках описывал всех своих соседей: пьяницу Аршака, драчуна и картежника Вачо, Хамест и многих других. Хорошо прошелся Гарник и по соседке Сиран, чьи родственники жили в Штатах и регулярно привозили ей кучу шмотья, которое она продавала.

«Сиран продает американские вещи, – писал Гарник, – а я вот смотрю по телевизору, у вас там тоже на всех вещей не хватает. Вы это учтите и примите меры, чтоб они вещи не вывозили».

Заканчивалось письмо так: «Президент-джан, я знаю, что у тебя много дел, Америка большая, но ты напиши, что получил мое письмо! И еще, если не трудно, позвони нашему президенту и попроси его назначить меня лиазором всего Эребуни-массива».

Письмо было переведено и вручено Гарнику. Всю неделю Гарник ходил и думал, как бы отправить письмо так, чтоб оно попало в руки самому президенту. Через неделю Вартуш сообщила, что к доктору Алвард, живущей в соседнем доме, приехали гости из США.

– Давай я им письмо отнесу, они его и отвезут в Америку, – сказала она, надеясь, что муж отдаст ей письмо, а она порвет его.

– Нет, знаю я тебя, я сам им понесу, – ответил Гарник и пошел к Алвард.

Адвард, которой Вартуш успела рассказать о чокнутом муже, письмо взяла и обещала, что родственники отдадут его адресату прямо в руки. Вартуш забрала письмо у Алвард, сожгла и спустила в унитаз.

Гарник успокоился и пошел домой. Весь следующий месяц он гордо расхаживал по двору, кивал и грозил пальцем всем соседям:

– Ничего, ничего, вот скоро пришлет мне президент ответ, будете знать.

– Что это с ним? – спрашивали соседи.

– Ай, не спрашивайте, – отмахивалась Вартуш.

А через полгода Гарник серьезно заболел и попал в больницу. Врачи поставили диагноз: предынфарктное состояние. Вартуш не находила себе места, из Москвы и Владивостока приехали сыновья и по очереди дежурили возле отца. И когда Гарник пришел в себя, первое, что он спросил, было:

– А не пришло мне письмо от американского президента?

– Нет еще, но придет, обязательно придет, – заверила мужа Вартуш.

Вечером Вартуш побежала к Шушаник и стала просить написать письмо, которое якобы пришло из Америки.

– А где мы конверт возьмем? – поинтересовалась Шушаник.

– Я у Алвард взяла, смотри, – сказала Вартуш, протягивая конверт, – вот здесь адрес Алвард, скажем, что президент ошибся, а вот здесь я оторву обратный адрес, скажу, что нечаянно.

– Ну ладно, – ответила та. – На каком языке письмо писать?

– На армянском, напиши, что секретарь перевел. До завтра напиши, а то плохой он, нельзя ему сейчас волноваться.

Вечером Шушаник засела писать письмо – на сей раз без словаря.

«Дорогой Гарник-джан, – написала она. – Письмо твое я получил. Вот пишу тебе ответ. Вернее, пишет мой секретарь, который знает армянский. Извини, но времени совсем мало, мы сейчас летим воевать в одну нехорошую страну, и я, как всегда, у руля. Меры я приму, Марету Мурадян накажу по всей строгости и всех остальных тоже, ты не переживай. Ты молодец, что тушенку не ел, это на самом деле не тушенка, а корм для собак. Скоро у всех, кто пробовал эти консервы, вырастет шерсть на лице. К сожалению, я не смог дозвониться вашему президенту, у него все время не отвечает телефон. Это, наверно, потому, что у вас нет света, так что вопрос о твоем назначении лиазором всего Эребуни-массива пока остается нерешенным. Целую тебя, Гарникджан. Президент Соединенных Штатов Америки».

Радости Гарника не было предела. Он перечитывал письмо по десять раз на день, чуть не убил санитарку, которая выкинула конверт, а вскоре пошел на поправку и выписался из больницы.

– Вартуш, дай ручку, я ответ буду писать! – крикнул он вечером, сидя на кухне.

– Папа, президента переизбрали. Теперь в Америке новый президент, – ответил старший сын.

– Как новый? А старого куда дели? – возмутился Гарник.

– Никуда, переизбрали, и все, – сказал сын.

– Жалко, хороший был человек, как же я теперь ему ответ напишу? – вздохнул Гарник.

– А ты, когда адрес будешь указывать, напиши «Америка, Белый дом, старому президенту», – посоветовала Вартуш, решив, что пусть лучше муж пишет письма президенту, чем лежит в больнице с инфарктом.

– Правильно говоришь, женщина, – улыбнулся Гарник, склонился над столом и стал писать.

С тех пор написание писем лидерам зарубежных стран стало для Гарника смыслом жизни. И если и жил он до сих пор на улице Тихого Дона в доме тридцать один, а не где-нибудь в дальнем зарубежье, то только по той причине, что нерадивые секретари президентов, которым он писал письма, отправляли корреспонденцию Гарника в мусорный бак, не удосужившись вскрыть конверт, прочитать письмо и понять, что судьбы их государств зависят от этого самого человека – Гарника Арзуманяна.

Очередное письмо Гарник, обеспокоенный положением дел в России и осознавший, что только он сможет разрулить сложную ситуацию, возникшую во внутренней и международной политике северного соседа, решил написать самому Путину. К сожалению, Гарник не владел русским языком настолько, чтобы писать письма, и, услышав, что к соседке Арусяк приехала внучка, которая училась языкам в университете города Харькова, решил навестить соседку, а заодно перевести письмо на русский.

– Мне письмо надо перевести, – перешел сразу к делу Гарник и сунул под нос Арусяк-младшей листок, исписанный корявым почерком.

– Переведу, – кивнула Арусяк, слышавшая от бабки, что лучше перевести ему чертово письмо, чем потом ходить в ЖЭК выяснять отношения.

– Завтра зайду, заберу, – сказал Гарник.

– Присядь, дядя Гарник, кофе попей, – предложил Петр.

Гарник отрицательно покачал головой и сказал, что распивать кофе ему некогда, так как в соседнем подъезде в квартире соседки Лилии собираются мормоны, и он идет их разгонять. После этого Гарник откланялся и удалился, а Арусяк пошла в свою комнату переводить письмо.

Армянским она владела неплохо, но над письмом все же пришлось изрядно попотеть. Через час с небольшим дело было сделано. Письмо мало чем отличалось от того, которое Гарник написал американскому президенту: он снова жаловался на соседей и родственников, но на сей раз просил не назначения лиазором Эребуни-массива, а политического убежища в России. Гарник упомянул и тот факт, что в свое время вел активную переписку с бывшим президентом Америки и в случае чего может помочь России в урегулировании сложных политических вопросов с вражеским государством.

Письмо было переведено дословно, и только профессия двоюродной сестры Сони немного смутила Арусяк. В письме Гарник называл ее порником[7].

«Наверное, он букву перепутал, или так армяне называют дворников, – решила Арусяк. – Значит, Соня работает дворником? Теперь понятно, почему она всегда такая грустная. Бедная женщина, что же у нее за муж такой, который позволяет жене подметать улицы?»

Переполняемая чувством сострадания к двоюродной сестре, Арусяк решила сегодня же навестить ее, поговорить по душам, утешить и даже одарить парочкой кофточек. Но на всякий случай, чтобы убедиться в том, что слово «порник» действительно имеет то значение, о котором она подумала, Арусяк полезла в армянско-русский словарь. Слова в словаре не оказалось, и она окончательно утвердилась в мысли, что так в Армении называют дворников, поскольку за время своего пребывания уже успела наслушаться исковерканных русских слов: «каструл» (кастрюля), «гардроп» (гардероб), «батинка» (ботинок), «пративен» (противень) и др.

От письма Арусяк отвлек голос Сенулика, который приехал от бабушки и теперь уже хныкал и просился с родителями в город.

– Не возьмем мы тебя, и не хнычь, – резко отрезала Рузанна. – Мы по делам едем.

– И я по дела-а-ам! – заголосил Сенулик.

– Я с ним не останусь, – отвлеклась от вязания Арусяк-старшая, – он обещал поджечь меня, когда я усну.

– Тогда пусть они меня возьмут на Севан! – завопил Сенулик, тыча указательным пальцем в Аннушку, которая штопала плавки любимого мужа, намеревавшегося отвезти жену на озеро Севан.

– Нет, мы тебя не возьмем, – покачал головой Петр, явно не желавший весь день гоняться за племянником.

– Хотите, я за ним послежу? Мне все равно делать нечего, – предложила Арусяк.

– Последи-последи, Арусяк-джан, тебе это полезно будет, скоро свои детки пойдут, – закивала бабушка.

– Останешься с сестричкой? – спросил Гамлет.

Сенулик подозрительно посмотрел на Арусяк и согласился остаться при условии, что Арусяк отведет его гулять.

– Пойдем, – протянула Арусяк.

– Прямо сейчас пойдем? – обрадовался Сенулик.

– Давай сейчас.

– А в гости к Соне с Маретой сходим?

– Ну, если ты мне покажешь дорогу, то сходим, я как раз к ним собиралась, – согласилась Арусяк.

– Да тут идти близко, в соседнем квартале они живут, заодно пообщаешься с сестрой, столько лет не виделись. – Бабушка Арусяк застучала спицами.

Через пятнадцать минут Арусяк стояла перед домом и провожала Гамлета с Рузанной.

– Если что, Соня живет в доме двадцать три, квартира сорок четыре! – крикнул Гамлет, заводя мотор.

Как только машина скрылась из виду, Сенулик, который до этого с ангельским выражением лица сидел на скамейке, вдруг подскочил как ужаленный, хитро посмотрел на Арусяк и заявил, что ходить в гости с пустыми руками негоже, а посему по дороге они зайдут в сад, нарвут там зеленой алычи и только после этого отправятся к тетке.

Идея Арусяк не понравилась. Известие о том, что Соня подметает пыльные улицы микрорайона Эребуни, в то время как она, Арусяк Мурадян, катается как сыр в масле, потрясло ее до глубины души, и единственным желанием Арусяк было поскорее добраться до сестры, пообщаться с ней и вручить ей новехонькую кофточку, привезенную из Харькова. Сенулик, заподозрив неладное, показал Арусяк язык и побежал по направлению к обрыву. Арусяк ничего не оставалось, как кинуться следом.

– А здесь придется спускаться, ты за кусты хватайся, чтобы не упасть, – шмыгнул носом Сенулик, когда они подошли к обрыву, и первым схватился за ветку.

Арусяк посмотрела вниз и скисла. Перспектива спускаться по практически отвесной стометровой стене, хватаясь руками за редкие кустики, ее совершенно не прельщала.

– За мной! – закричал Сенулик и резво, как горный козел, поскакал вниз.

Тяжело вздохнув, Арусяк оперлась левой рукой о камешек, торчащий из глины, и поставила ногу на склон. Тем временем Сенулик лихо спускался с горы, иногда помогая себе руками. В какой-то момент он не удержался и заскользил вниз по склону, подняв за собой облако пыли. Арусяк закашлялась, потеряла равновесие и поехала следом. До подножия горы она добралась первой, порвав по дороге джинсы. Вскоре к ней присоединился Сенулик.

– Не больно? – заботливо спросил он.

– Да нет, не очень… ап-чхи! – чихнула Арусяк, отряхивая пыль с джинсов, изодранных на заднице в клочья. – И как мне теперь в таком виде ходить?

– Ничего, я, когда первый раз спускался, тоже чуть не убился, а потом привык. Ты не бойся, здесь людей нет, а придем к Соне – она тебе даст какую-нибудь юбку. А вот и наш сад. – Сенулик поднял руку и показал в сторону большого сада, огороженного колючей проволокой.

– Ты уверен, что это ваш сад? Мне кажется, ты врешь.

– Я никогда не вру. – Сенулик вытер сопли.

Арусяк окинула взглядом сад и задумалась:

– А как мы туда попадем, в ваш сад?

– Просто, там лазейка есть. Можно и через калитку, но я ключ дома забыл, честное слово. Ну, не веришь мне, давай пойдем спросим у бабушки.

– Да нет, верю, пошли, – вздохнула Арусяк, посмотрев на отвесный склон, с которого она съехала на пятой точке минуту назад.

Сенулик махнул рукой, показывая дорогу, и они пошли вдоль проволоки. Вскоре Арусяк очутилась перед просторным лазом: кто-то вырезал в проволоке дыру высотой в человеческий рост.

– Вот, проходи, – как радушный хозяин, пригласил Сенулик.

Арусяк прошла вперед и прислушалась. В саду было тихо. Тем временем Сенулик снял футболку, завязал ее узлом и передал сестре, а сам лихо вскочил на дерево и стал его трясти. Ветки зашатались, но ни один плод не упал.

– Сил не хватает, давай ты залезешь и станешь трясти, а я буду внизу собирать, – предложил он.

Пришлось Арусяк лезть на дерево и трясти ветки что есть сил.

– Падают, падают! – радостно завопил Сенулик и стал собирать падающую алычу. – Хватит пока.

– Может, я слезу, а? – предложила Арусяк. Смутное сомнение, что здесь что-то нечисто, не покидало ее с того момента, как они вошли в сад.

– Нет, погоди, еще раз тряхнешь, тогда и пойдем, – крикнул Сенулик.

– Ладно, – вздохнула Арусяк и облокотилась о ветку.

– Давай тряси, – послышалось снизу. – Только сильно тряси.

Что есть силы налегла Арусяк на ветку и стала раскачивать ее из стороны в сторону. Алыча градом посыпалась вниз.

– Может, хватит уже? – крикнула она.

– Хватит, хватит, мать вашу! – послышался мужской бас.

«Попались», – похолодела Арусяк.

Племянника и след простыл, а на его месте стоял рослый мужчина лет шестидесяти с ружьем наперевес. Сердце Арусяк екнуло, она вцепилась в ветку и жалобно прошептала:

– Здравствуйте, дяденька-джан.

– Какой я тебе дяденька-джан?! А ну слезай, мать твою так! Сейчас дробью засажу по заднице, будет тебе дяденька-джан! – Мужчина потряс ружьем в воздухе.

– Не-а, не слезу, – замотала головой Арусяк, вцепилась в ветку еще сильнее и стала карабкаться наверх, проклиная всех на свете и в первую очередь себя, доверчивую дуру, которую угораздило вляпаться.

– Сейчас позову собак, – пригрозил мужчина, – будут тебя стеречь, пока я за лестницей пойду. Все равно же сниму тебя с дерева, так что лучше сама слезай.

В ответ Арусяк стала карабкаться еще выше и через минуту оказалась на верхушке дерева. «Чому ж я не сокіл, чому не літаю?» – вспомнила она слова украинской песни.

– Ты дочь Аршака? – рыкнул дядя.

– Нет, я Пети дочь, то есть Погоса, мы приехали в гости из Харькова. Мой двоюродный брат Сенулик сказал, что это наши деревья, а так я бы не полезла. Мы в гости к моей сестре Соне шли, она дворником работает. У меня тетя Марета, дядя Гамлет, бабушка Арусяк, нашу соседку Хамест зовут, может, вы знаете, она недавно люстру купила, а сейчас стенку новую. Лиазор наш Гарник, я для него сегодня письмо переводила, – затараторила Арусяк, пытаясь вспомнить как можно больше имен в надежде, что дядька узнает хоть одного из перечисленных людей и будет к ней снисходителен.

Имя Гарника подействовало на мужчину мгновенно: если до этого тон его был просто грозным, то теперь мужик рассвирепел, как раненый вепрь, стал бегать вокруг дерева и выкрикивать громкие проклятия в адрес лиазора:

– Так ты к этому негодяю Гарнику приехала? К этому подлецу? Да он на меня кляузы в ЖЭК пишет, а у самого-то родственнички в чужих садах алычу воруют! – Дядька ухмыльнулся и довольно потер руки.

– Нет, я к бабушке Арусяк приехала, – поспешила заверить Арусяк. – А Гарник – просто наш сосед, он мне тоже не нравится. Я в гости к Соне шла, может, знаете, дворником она работает?

– Кем-кем, порником? – переспросил дядя.

– Ну да, порником, порником, – выпалила Арусяк. – Вы не знаете Соню, которая порником работает?

– Не знаю, не знаю, у нас на весь Эребуни-массив только три порника: Алвард, Сусанна и Нвард, а Сони не знаю.

– Может, она недавно работает? Она живет в доме сорок четыре, квартира двадцать три, я к ней шла. Мы с моим братом двоюродным шли, он сказал, что это их деревья, а потом убежал. Отпустите меня, дяденька, а? У меня уже нога затекла, – жалобно простонала Арусяк.

– Спускайся вниз, – покачал головой мужик.

– А вы меня точно отпустите?

– Точно-точно! Спускайся, только осторожно! Не бойся!

Арусяк стала спускаться. Спрыгнув на землю, она отряхнулась, потупила взор и прикрыла руками изодранные на заднице штаны.

– К Соне идешь, говоришь? – ухмыльнулся мужик в усы.

– Да, вы не подскажете, где дом сорок четыре?

– Пошли, проведу, – махнул он рукой. – Тебя как зовут?

– Арусяк, Арусяк Мурадян!

– Ваго Сардарян, – представился мужчина и с удивлением посмотрел на девушку.

Бари луйс, Ваго Сардарян!

С таким странным случаем Ваго, уже десять лет ухаживающий за садом, еще не сталкивался. Воровством промышляли в основном дети, но не взрослые девицы, которые как на духу рассказывают первому встречному о том, о чем и вслух-то говорить неприлично. Весть о том, что в их районе завелся еще один порник, Ваго опечалила, поскольку смысл жизни одинокого стареющего мужчины составляли охрана сада и борьба за нравственность. Будучи ярым противником разврата, Ваго боролся с женщинами легкого поведения всеми доступными способами. Ночами, под покровом темноты, сторож Ваго выводил черной краской на дверях падших женщин нехорошие слова. Женщины тем не менее продолжали падать еще ниже, а неугомонный Ваго, попавшись однажды, стал писать письма и бросать их в почтовые ящики жильцов, призывая изгнать Алвард, Сусанну и Нвард за переделы микрорайона. Красноречивые письма, в которых рассказывалось о том, как, к примеру, боролись с падшими женщинами в Средние века, произвели на жителей мужского пола Эребуни-массива неизгладимое впечатление, и клиентура трех девиц возросла настолько, что тем пришлось вызывать подмогу из соседних районов.

Осознав очередное фиаско, дядя Ваго понял, принял более радикальные меры. Натерев руки и лицо свеклой, Ваго две недели ходил по Эребуни-массиву и рассказывал всем, что подцепил страшную болезнь после посещения трех падших женщин. Люди шарахались от Ваго, жены запирали своих мужей дома, а мужья то и дело посматривали на свои руки и молились Богу, чтобы страшная болезнь их миновала. Страдалец Ваго, расхаживающий по району с понурой головой и всем своим видом дающий понять, что дни его сочтены, стал чуть ли не национальным героем.

Разгневанные добропорядочные женщины Эребуни-массива искренне жалели дядю Ваго и проклинали падших женщин. Бизнес девушек стал терпеть убытки, и тогда самая старшая, дородная сорокалетняя пергидрольная блондинка Алвард втиснула свою необъятную грудь, пригревшую не одну буйную головушку, в полупрозрачный гипюровый комбидрес, натянула юбку в обтяжку, подвела глаза жирными черными стрелками, накрасила губы красной помадой и теплым летним вечером пошла к Ваго на поклон. Ваго в это время сидел возле сторожки и пек на костре картошку. Заметив приближающуюся женщину, он натер щеки свеклой и придал лицу страдальческое выражение. Женщина подошла к Ваго, присела рядом, пустила слезу и, запинаясь и краснея, стала рассказывать ему о своей нелегкой доле: о том, как пять лет назад выгнала мужа-пропойцу, о своей больной матери, которая живет в деревне и может умереть с голоду, если она, Алвард, не будет высылать ей деньги, и о трех братьях, которых надо поставить на ноги. Ни матери, ни братьев у Алвард не было. А бывший муж, который если и принимал на грудь, то исключительно по большим праздникам, ушел от Алвард сам, когда однажды, вернувшись с работы, застал жену в объятиях безбородого юнца, коего она обучала искусству любви. Ваго слушал, кивал головой и хмурил брови.

– Это не оправдание, – сурово сказал он, чувствуя себя великим инквизитором. – Можно пойти на завод, можно устроиться в магазин продавщицей.

– Можно-то можно, так ведь не прокормлю всех, дядя Ваго, не прокормлю, – вздохнула Алвард, прижимая руку к груди.

– Все равно это не оправдание, – Ваго поворошил веткой кострище и демонстративно отвернулся от Алвард.

– Так я ведь и не оправдываюсь, не оправдываюсь, дядя Ваго. Знаю, что грешна, а что делать?

– Не знаю, но развратом заниматься не позволю! – отрезал Ваго.

– Так какой же это разврат? Разве это разврат, дядя Ваго? – решила сменить тактику Алвард, прижимая руки к комбидресу, под которым вздымалась грудь. – Разврат – это другое совсем, а мы ведь семьи сохраняем. Посуди сам, дядя Ваго, в семьях всякое бывает: бывает, что муж с женой живут вместе, а друг друга не понимают. Что ж им теперь – разводиться? Детей своих оставлять? Нет, нехорошо это. А придет ко мне такой муж, проведет часок-другой и к жене возвращается счастливый. И в семье мир, и мне хорошо. Как подумаю, скольким людям помогла, так на душе светло становится. Мы ведь как врачи: и тело лечим, и душу. Думаешь, легко мне это дается, дядя Ваго? А что делать, судьба такая – помогать людям сохранять семьи. А то, что благодарности никакой, кроме позора, так я уже привыкла, хоть и больно мне, но вида не подаю.

Ваго представил, какая широкая душа скрывается под черными розочками на груди Алвард, заерзал и тяжело вздохнул.

Когда же она, приблизившись к нему вплотную, страстно, с придыханием прошептала на ушко, что искусство любви уходит корнями в далекое прошлое, во времена существования гетер и куртизанок, Ваго почувствовал, что голова его начинает кружиться, а тело наполняется желанием.

– А представь ситуацию, дядя Ваго: встречаются парень с девушкой, о свадьбе думают. И хочет этот парень девушку свою поцеловать, да и не только поцеловать, но не может, потому как обычаи наши не позволяют к девушке прикасаться до свадьбы. А парень-то молодой, кровь играет. Что парню делать? Вот он и идет ко мне. И девушка честь свою сохраняет, и парню хорошо. Разве плохим делом я занимаюсь?

Впрочем, когда Алвард шептала последнюю фразу, блуждая руками по груди Ваго, тому уже было ни до парней, ни до девушек, ни до жителей всего микрорайона Эребуни. Он прильнул к алым губам Алвард и забылся.

Через час растрепанная жрица любви ушла, пообещав, что обязуется по очереди со своими подругами раз в неделю ублажать дядю Ваго и раз в месяц приносить ему процент от своих скромных доходов.

– Будешь крысятничать – убью! – пригрозил Ваго.

– Не буду, не буду, заведу тетрадку и стану всех записывать! А в конце месяца сядем вместе и посчитаем, сколько их было и какой тебе процент причитается. И Сусанне с Нвард расскажу, они тоже будут записывать. Нвард придет на следующей неделе, только ты, дядя Ваго, щеки свеклой не натирай – не срами нас на весь микрорайон.

– А ты откуда знаешь про свеклу? – удивился Ваго.

– А я все знаю, – Алвард улыбнулась таинственной улыбкой Джоконды и, виляя бедрами, ушла, оставив на губах Ваго помаду, а в душе – ощущение блаженства.

На следующий день Ваго вымылся, прилизал жидкие волосенки и под вечер пошел гулять по Эребуни-массиву. Он останавливался везде, где сидели мужчины, – возле фонтанчиков, возле лавочек и столиков, за которым играли в нарды, – и демонстрировал всем свои чистые руки и лицо, рассказывая о том, что посетил вчера волшебного доктора, который выявил у Ваго всего лишь аллергию на пыльцу. Мужчины облегченно вздохнули, и уже через пару дней Алвард, Сусанна и Нвард работали в три смены на благо сохранения семей.

Когда же в конце месяца пришли к нему с тетрадками, Ваго обезумел от счастья: процент его составлял ни много ни мало, а целых пятьсот долларов США – сумму, для Еревана огромную. Ваго спрятал деньги в кубышку, для порядка пожурил девиц и угостил их вином собственного производства. Выпив мировую, барышни устроили пляски вокруг костра и гуляли до самого утра. Наутро Ваго понял две вещи: первое – деньги не пахнут, и второе – даже на старости лет человеку доступны маленькие радости.

С тех пор в Эребуни-массиве воцарился мир и покой. И если и опечалила Ваго весть о новом порнике Соне, которая проживает в сорок четвертом доме, то только по одной причине: наглая девица занималась своим ремеслом в обход его. «Надо с Алвард поговорить, пусть сходит к этой Соне, выяснит, что там и как», – подумал он, поглядывая на еле живую от страха Арусяк, шагающую с ним рядом.

– А чем вы занимаетесь, дядя Ваго? – поинтересовалась Арусяк, пытаясь завести беседу.

– Я живу здесь, в сторожке, за садом ухаживаю. Он теперь вроде как ничейный. Я в конце лета приглашаю всех желающих собирать алычу. А дети бегают здесь, все плоды обрывают. Жалко ведь, зачем зеленое рвать, пусть вырастет, потом и рвите. Я когда-то на ТЭЦ работал, а потом уволили меня за то, что я пятьсот метров проволоки украл. Ты вот скажи мне: разве за пятьсот метров проволоки увольняют хорошего человека, который этой проволокой сад огородил, чтобы деревья сохранить?

– Не увольняют, дядя Ваго, не увольняют, – поддакнула Арусяк.

– Вот и я о том же! А когда времена тяжелые настали и свет стали отключать, все деревья в городе вырубили, чтобы печки топить, а мой сад не тронули, потому что я здесь день и ночь дежурил, даже жить сюда переехал. Разве плохо это? А если бы не проволока да не я, то все бы срубили. Вот и подумай сама: разве плохо, что я проволоку украл?

– Хорошо, дядя Ваго, хорошо! – с жаром согласилась Арусяк.

Пока они шли, шурша мелким гравием, Арусяк смотрела на Ваго и думала о том, что в Харькове она бы так просто не отделалась и дело точно кончилось бы милицией. «Может, он тоже меня сейчас в участок сдаст?» – подумала Арусяк и с подозрением посмотрела на дядю Ваго.

– Сколько лет твоей сестре? – Дядя Ваго остановился и закурил сигарету.

– Двадцать три, как и мне.

– А муж есть, дети? – Дядя Ваго прищурился и выпустил облако дыма.

– Есть, ребенку три года уже.

– Эх, что в мире делается, – покачал головой Ваго.

Через триста метров он остановился возле каменных ступенек:

– Пойдешь наверх – как раз будет сорок четвертый дом.

– Спасибо, дядя Ваго, – улыбнулась Арусяк.

– Да не за что! Вот созреет алыча – приходи, бери сколько хочешь.

– Я к тому времени уеду уже.

– Ну, пусть дядя твой приходит. Привет передавай Соне, скажи, сторож Ваго передавал – трудная у нее профессия. – Ваго многозначительно посмотрел на Арусяк.

– Уж куда труднее, – зарделась Арусяк и подумала, что зря она все-таки сказала незнакомому человеку, что Соня работает дворничихой: профессия ведь не из лучших.

– Ну, тогда до свидания, Арусяк-джан, – улыбнулся дядя Ваго и медленной прихрамывающей походкой поплелся в сторону сада.

– До свидания, – помахала рукой Арусяк и покосилась на свои брюки. Идти в таком виде дальше было безумно стыдно. Через минуту она прижала ладони к задним карманам и, оглядываясь по сторонам, быстро-быстро засеменила в сторону первого подъезда, благо идти было недолго.

На лавочке сидел Сенулик и грыз алычу.

– Бить будешь? – невинно поинтересовался он.

– Нет, папе пожалуюсь, – ответила Арусяк.

– Ну и зря. Я, кстати, сидел в засаде и следил за тобой, хотел в дядю камень кинуть, отвлечь его – он бы за мной погнался, а ты бы убежала, честно-честно.

– Так я тебе и поверила! Кстати, воровать нехорошо. И врать – тоже.

– Знаю, я больше не буду. А ты точно папе пожалуешься? – заискивающе спросил Сенулик.

– Я подумаю, – ответила Арусяк.

– Ты хорошо подумай. Хочешь, я тебе отдам все деньги из своей копилки, а?

– Не хочу, веди меня к Соне.

В лифте Сенулик жалобно посмотрел на Арусяк:

– Ты уже подумала? Не будешь жаловаться?

– Не буду, не буду, только ты так больше не поступай.

– Честное слово, клянусь бабушкой Арусяк, – торжественно произнес Сенулик и скрутил за спиной дулю.

– Поклянись мамой и папой и не крути дули, я все видела.

Сенулик вздохнул, вытащил руки из-за спины и клятвенно пообещал никогда больше не бросать ее одну и не врать. Двери лифта открылись.

– Нам сюда, – сказал Сенулик, указывая на дверь, обитую коричневым дерматином, и позвонил.

Открыла тетя Марета.

– А-а, в гости пришли! Заходите, мы как раз обедаем! – радостно воскликнула она.

За столом в комнате сидели Соня с мужем, муж Мареты Гока и Коля. Семейство дружно хлебало спас[8].

Тетя Марета поставила перед Арусяк тарелку и села на свое место. Кроме Сенулика, который, как нашкодивший кот, косился на сестру и думал, выдаст ли она его с потрохами или все-таки сдержит слово, на Арусяк почти никто не обращал внимания. Коля быстренько доел, вскочил из-за стола и убежал в неизвестном направлении, прихватив с собой мужа Сони и Сенулика. Марета принялась оживленно болтать с Гокой, а Соня сидела как истукан и всем своим видом давала понять, что общаться с сестрой не намерена.

В глубине души Соня недолюбливала Арусяк, и причин на то была масса. Арусяк была красивой богатой дочерью своего отца, не обремененной никакими заботами и хлопотами, в то время как Соня, в семнадцать лет по большой любви выскочившая замуж за своего соседа Вачика, крутилась как белка в колесе: растила ребенка, сплетничала по вечерам с соседками, пилила мужа, ругалась с матерью и отцом и доставала брата мелкими поручениями. Жизнь домохозяйки Соню вполне устраивала, но время от времени она все же испытывала зависть к Арусяк. Приезд же двоюродной сестрицы и суета вокруг нее окончательно выбили Соню из колеи, и неприязнь стала только сильнее.

Ни о чем не подозревающая Арусяк с грустью смотрела на двоюродную сестру, переполняемая желанием хоть чем-то ей помочь.

Когда принесли кофе, Соня все же снизошла до разговора с двоюродной сестрой. Она села рядом и поинтересовалась, надолго ли Арусяк приехала в Ереван.

– Пока не знаю, – пожала плечами Арусяк, достала из пакета новую кофточку и протянула сестре: – Это тебе подарок.

Глаза Сони заблестели, она схватила кофточку и побежала в свою спальню мерить ее. Через пару минут Соня вернулась с кофточкой в руках, бросила ее на диван и сказала, что если Арусяк хотела поиздеваться над ней, то ей это удалось.

– Что-то не так? – Арусяк недоуменно посмотрела на сестру.

– Да она мне мала, у меня грудь не помещается в нее, – фыркнула Соня.

– Ну, прости, я не знала твоего размера.

– Ничего, обойдусь, – процедила сквозь зубы Соня и отвернулась.

Повисла пауза. Арусяк замялась и стала глазеть по сторонам, понимая, что пообщаться с сестрой по душам не получится. В дверь кто-то позвонил.

– Я открою, сидите, – сказал муж Мареты.

В коридоре послышалась ругань. Впрочем, Арусяк это нисколько не смутило, поскольку она уже привыкла к тому, что в Ереване люди сначала орут, машут кулаками, осыпают друг друга проклятиями, а потом мирятся и вместе пьют кофе. В комнату вбежала разъяренная женщина, грозно посмотрела на тетку Марету, плюхнулась в кресло и выпалила:

– Твой сын обязан жениться на моей дочери!

– Что? – удивилась Марета, чуть не подавившись конфетой.

– Что слышали! Если он не женится, я скажу своему мужу, и он его зарежет! Подлец он такой! Негодяй! Все знают, какой он у вас бесстыдник и лоботряс! – Женщина выхватила из вазы конфету и съела ее.

– А что случилось? – шепотом спросила Марета.

– Вчера вечером они сидели на лавочке, я сама видела! Сидели и целовались! А если я видела, то и другие могли видеть! Ты знаешь, как у нас слухи распространяются! Кто после этого женится на моей дочери? – все будут думать, что она испорченная! К тому же просто так девушек не целуют!

– Раз целовал, значит, любит. Раз любит – значит женится. Чего орешь? – флегматичным тоном сказал Гока.

– Когда женится? Мне надо знать точную дату!

– Так это… Подождите, какая дата? Сейчас… – замахала руками Марета, выбежала на балкон и заорала: – Коля!

Через пять минут явился Коля. Он вошел в комнату, увидел разъяренную тетку и затараторил:

– Тетя Мануш, я люблю вашу дочь и хочу на ней жениться.

– Вот так-то лучше, давайте назначим день обручения, – резко сменив тон, сказала Мануш.

– Давайте через два месяца, – предложил Гока.

– Два месяца – слишком долго, – отрезала тетка. – Давайте через месяц.

– Давайте, – мирно согласился Гока.

– Хорошо, тогда я пошла. – Мануш встала из-за стола, запустила в вазу пятерню, выгребла горсть конфет и положила их в карман халата, после этого подошла к Коле, обняла его и улыбнулась: – Всегда говорила всем, что нет в нашем дворе парня лучше Коли. Работящий, умный, красивый! – И, шаркая, побежала к выходу.

– Уф, ну и дела. Сдалась тебе эта Лусине? – фыркнула Соня.

– Да нет. – Коля сдвинул брови и со страдальческим видом посмотрел на отца: – Папа, она сама лезла ко мне целоваться, я не хотел. Папа, сделай что-нибудь.

– Зачем же ты только что пообещал на ней жениться? – развела руками Марета.

– А что мне было делать? Я сидел во дворе, она подошла и сказала, что вырежет весь наш род, если я не женюсь на Лусине, а вы сами знаете, какой у нее муж, он фидаином[9] был, я испугался.

– Ты испугался, а отцу теперь расхлебывать. Вот что делать с таким братом? – сказала Соня и посмотрела на Арусяк.

Арусяк подумала, что Саша Величко легко отделался, потому что если бы Погос Мурадян узнал, сколько раз он целовал его прекрасную дочь, вместо того чтобы учить ее английскому, то Саше пришлось бы жениться не только на Арусяк, но и на всех девушках в их роду.

– Ну, будь вы в Харькове, можно было бы не бояться, а здесь – я даже не знаю, – улыбнулась Арусяк, обрадовавшись, что Соня наконец-то обратила на нее внимание.

– Да он у нас ни одной юбки не пропустит, – вздохнула Соня.

– Это я уже заметила.

– Ладно, решим что-нибудь, – махнул рукой Гока. – Не впервой.

– Его год назад чуть не женили на девушке, с которой он в кино пошел, – прошептала на ухо Арусяк Соня.

Решив, что лед тронулся и отношения с сестрой почти наладились, Арусяк широко улыбнулась и поинтересовалась, как та поживает.

Соня пожала плечами и сказала, что живется ей неплохо, вот только сложно иногда. О зависти она решила умолчать.

– Да, – сочувствующе вздохнула Арусяк. – Все-таки порником сложно работать.

– Что? – Тетя Марета, которая сидела рядом, удивленно посмотрела на племянницу.

– Ну, я тут Соне говорю, что ей нужно искать хорошую работу или вообще не работать. Нельзя же всю жизнь быть порником, правда? – уверенным тоном сказала Арусяк.

Соня с негодованием посмотрела на двоюродную сестру и, задыхаясь от ярости, прошипела:

– Ты пришла в наш дом оскорблять меня? Да как ты смеешь?!!

– Соня, не злись, я понимаю, что работа не из лучших, но в этом нет ничего оскорбительного, правда. Прости, что я затронула эту тему. Если бы я знала, что тебе это будет неприятно, я бы промолчала.

– Это, может, для тебя не оскорбительно, потому что такие, как ты, выросшие непонятно где, непонятно в каких условиях, не знают, что такое честь армянской девушки! – Соня резко поставила кофе на стол и убежала к себе в комнату.

Муж тети Мареты, который успел задремать, открыл один глаз, посмотрел на Арусяк и недоуменно спросил:

– А? Что случилось? Опять к Коле пришли?

– Ты спи, спи, – помахала рукой тетя Марета и поманила племянницу пальцем: – Пошли на кухню.

В полном недоумении Арусяк пошла за тетей. Марета указала ей на стул, села рядом и завела разговор. Начала она издалека и припомнила Арусяк, что ее мать Аннушка жила с Петром до того, как они поженились, что не делает ей чести в глазах родни. Не забыла тетка упомянуть и тот факт, что Аннушка постоянно ссорила брата с родственниками и отказывалась им помогать, в то время как сама жила распрекрасно. И наконец, по мнению Мареты, Аннушка вышла замуж за Петра не по большой любви, а исключительно ради денег.

– Так ведь у папы ничего не было, когда они поженились, – возразила Арусяк.

– Не было, но она сразу поняла, что мужик не без головы, а значит, денег заработает, если надо, – ехидно заметила Марета.

Арусяк пожала плечами:

– А при чем здесь мама?

– Ну как при чем? При том! Это же она тебя против Сони настроила! Кофточку подсунула маленькую, порником обозвала. – Марета испытующе посмотрела на племянницу.

– Да нет, – удивилась Арусяк. – Это Гарник так Соню назвал.

– Какой Гарник? При чем здесь Гарник?

– Да он ни при чем, он сегодня письмо мне принес на армянском, просил перевести на русский. Он президенту Путину письмо написал, понимаешь? А в письме на всех жаловался, вот и про Соню написал. Я полезла искать это слово в словаре, его там не оказалось, я решила, что так вы называете дворников, которые улицы подметают.

– Еще лучше. Как ты могла подумать, что моя дочь подметает улицы?! – хлопнула ладонью по столу Марета.

– Откуда же я знаю? – Арусяк было неудобно и стыдно.

– Ладно, с Гарником я еще разберусь, – разозлилась Марета.

– Дело твое. А что все-таки обозначает это слово?

– Про-сти-тут-ка, – шепотом сказала тетя.

Арусяк схватилась за голову и только сейчас осознала весь ужас происходящего. Представив, что сейчас думает дядя Ваго о Соне, Арусяк побелела как мел и стала поспешно собираться.

Попрощавшись с теткой, она выскочила во двор и побежала к обрыву.

– Арусяк, а у тебя на заднице штаны рваные, – захихикал ей вслед Коля. Он сидел перед гаражом, резался в нарды с Сониным мужем и периодически отпускал подзатыльники Сенулику, который носился вокруг со старым рулем от машины в руках и изображал из себя гонщика.

– Фиг с ними, со штанами. Отвезите Сенулика домой, у меня дело важное есть, – отмахнулась Арусяк и кинулась по лестнице вниз.

Всю дорогу до сада она бежала без передышки. Найдя знакомый лаз, Арусяк пролезла в сад и закричала что есть мочи:

– Дядя Ваго! Дядя Ваго, ты здесь? Это я, Арусяк!

Никто не отозвался. Тогда Арусяк схватилась за ветку абрикосового дерева и стала с силой трясти ее. Вскоре послышался топот и голос дяди Ваго:

– Мать твою так, кто здесь? Сейчас стрелять буду! – раздался щелчок затвора.

– Это я, Арусяк, не стреляй! – замахала руками Арусяк.

– Арусяк? Что ты здесь делаешь, дочка? – удивился дядя Ваго.

– Я пришла тебе сказать, что моя сестра Соня не порник, я все перепутала.

Арусяк отдышалась и рассказала Ваго всю историю: про письмо Гарника, про словарь, в котором не оказалось этого злосчастного слова, про то, как обидела сестру. Ваго слушал молча и крутил ус:

– Хм, это плохо, что она не порник, еще долларов двести мне бы не помешало! Хорошо, что все обошлось. Я тебе вот что скажу: если чего не знаешь, приходи, я тебе объясню. А пока на вот, возьми. – Ваго протянул Арусяк пакет с алычой. – Я под деревом собрал, которое вы трясли, не пропадать же, раз уже упали.

Арусяк поблагодарила, попрощалась и с чувством выполненного долга пошла к склону, с которого началось ее путешествие. Критически осмотрев склон, Арусяк поплевала на ладони и стала подниматься. Подъем оказался намного легче спуска; правда, пару раз ей все же пришлось остановиться и перевести дыхание. Вскарабкавшись на самый верх, Арусяк посмотрела вниз.

На краю сада возле сторожки сидел у костра дядя Ваго и смотрел на нее. Арусяк помахала ему рукой. Он помахал в ответ, подбросил в огонь веток и пошел в домик приводить себя в порядок. Вечером, согласно расписанию, Ваго ожидал визита Нвард и очередного сеанса излечения души и бренного тела. Достав из кладовки бутыль вина, Ваго вытер с нее пыль, а потом бережно, как древнюю вазу, потом поставил на стол. «Эх, хороша жизнь!» – подумал он.

Арусяк прижала руки к задним карманам, на которых зияли две дыры, и побежала по направлению к девятиэтажке.

– Почему ты не приехала с Сенуликом? – удивилась бабушка, когда Арусяк вошла в квартиру.

Сенулик бегал по коридору с рулем в руках и издавал душераздирающие звуки, имитируя рев мотора.

– Да так, решила прогуляться, – отмахнулась Арусяк, повернулась к бабушке задом и собралась идти в свою комнату.

Арусяк-старшая, увидев на штанах любимой внучки две огромные дыры, из которых торчали кружевные трусики, чуть не упала в обморок – и упала бы, если бы, на свое счастье, не сидела на диване.

– Аман! – запричитала бабушка. – Позор какой! Как ты могла так ходить?!

Опозоренная Арусяк робко заикнулась, что ходила она не так, а прижимая руки к карманам.

– Еще лучше. – Бабушка схватилась за сердце, тяжело вздохнула и прошептала: – Хотя бы никто из соседей не видел тебя в таком виде?

– Нет, никого не было. – Арусяк покраснела и пошла в свою комнату.

И возможно, дефиле дочери Погоса в рваных штанах так и осталось бы тайной, если бы не Хамест, с которой Арусяк столкнулась, когда вбегала в подъезд. К вечеру об инциденте знал весь дом. Жена лиазора Вартуш, которая прибежала к Арусяк-старшей якобы попросить соли (а на самом деле – посплетничать), заявила, что соседка с первого этажа Ашхен своими глазами видела, как Арусяк-младшая разгуливала по району в одних трусах. Бабушка схватилась за голову и пошла спасать репутацию внучки, а именно – искать тот самый длинный язык, который начал разносить сплетни.

Первым делом бабушка отправилась к Ашхен и заявила той, что если она не прекратит разносить сплетни, которые совершенно беспочвенны, поскольку ее внучка сегодня вообще не выходила из дома, то она расскажет всем на свете, что Ашхен тайком встречается с мужем Хамест.

– Чего врешь, не было такого! – вспыхнула Ашхен.

– Так и внучка моя без штанов не бегала! Она с родителями на Севан поехала! – приврала Арусяк.

– А я почем знаю, куда она поехала? Мне Хамест сказала, что видела Арусяк в рваных штанах, а я тете Вартуш сказала. Не со зла сказала, хотела поинтересоваться, может, что у вас случилось. А то, что она без штанов была, так это Вартуш придумала. Внуком своим клянусь, не говорила я такого!

– Ладно, верю. Только ты дальше не болтай, а то я тоже много чего могу порассказать, – пригрозила Арусяк-старшая и побежала на шестой этаж.

– Обижаешь, тетя Арусяк, как я могу про любимых соседей сплетничать, – покачала головой Ашхен, закрыла дверь и бросилась к телефону: – Алло, Карина? Карин-джан, тут такое творится! Внучка Арусяк, да-да, которая из Харькова приехала, гуляла сегодня без штанов с двумя мужчинами под ручку. Во дворе гуляла, представляешь? Нет, то не шорты были, а может, и шорты, но слишком уж короткие. Целую тебя, Карина-джан, только ты никому не говори, ага, целую, до встречи.

Бабка Арусяк в это время упорно жала на кнопку звонка у квартиры Хамест:

– Открой лучше, я же знаю, что ты дома! Лучше открой!

Хамест открыла, выслушала соседку и развела руками:

– Я? Да как ты могла подумать, тетя Арус? Мы же соседи! Не видела я ничего, видела, как Арусяк поднималась, руки к попе прижимала, а что там было – рваные брюки или не рваные, – я этого не знаю, не видела.

– Ладно, но я тебя предупреждаю: язык оторву, если будешь сплетничать.

– Ну что ты, тетя Арус. Заходи мою стенку новую посмотри, кофе попьем.

– Некогда мне, – фыркнула бабушка и пошлепала наверх.

За ужином Арусяк ковыряла вилкой в тарелке и исподлобья посматривала на бабушку. Арусяк-старшая сидела чернее самой черной грозовой тучи и думала, стоит ли посвящать всю семью в подробности произошедшего. Посмотрев на страдальческое лицо внучки, старушка решила, что любимому сыну знать о позоре дочери необязательно, тем более что на горизонте замаячила новая проблема, вернее – две.

Первая (и самая страшная) проблема заключалась в загорелом теле невестки Аннушки.

– Ты что, загорала? – спросила Арусяк у невестки.

– Да, а что? – невозмутимым тоном ответила Аннушка.

– И купалась?

– И купалась!

– В купальнике? – Бабушка посмотрела из-под очков расширившимися от ужаса глазами.

– В купальнике, – ответила Аннушка.

– Стыд-то какой! Позор какой! – Бабушка схватилась за голову и заохала. – Да в мое время женщины даже в платьях стеснялись рядом с мужчинами купаться.

– А я не стесняюсь, – ответила Аннушка и ушла в свою комнату.

– И черт с тобой, – пробурчала Арусяк, проводив невестку взглядом, полным презрения, и переключила свое внимание на вторую проблему, не менее серьезную и неприятную.

Во главе стола сидел Петр, красный как рак. Вся его кожа горела так, будто черти поджаривали его в аду на сковородке. Петр проклинал себя и искренне сожалел о том, что не послушался жены и не намазался кремом для загара. Офелия сказала, что поможет мацун, Гамлет – что сливочное масло, а Рузанна предложила обмотать Петра влажной простыней и время от времени обливать холодной водой. Мазаться мацуном и маслом Петр не хотел, а уж уподобляться египетской мумии – тем более. Вежливо отказавшись от предложений родственников, он собрался удалиться в спальню и страдать молча, но тут Арусяк-старшая хлопнула себя по лбу:

– Вспомнила, вернее средства не бывает – моча маленького мальчика! Сенулик! – закричала она и убежала ловить внука.

Через пару минут внук был пойман и вместе с рулем, который он не выпускал из рук, посажен на горшок. Сенулик просидел минут тридцать, но безрезультатно. Бабушка отругала внука, посмотрела на часы, которые показывали без четверти одиннадцать, схватила баночку и куда-то убежала. Вернувшись, она ворвалась в комнату сына и гордо воскликнула:

– Вот, обегала весь подъезд! Внук Ашхен с первого этажа пописал, намажься, Погосик-джан, намажься, сынок! Здесь мало, но тебе хватит, а ей, – она фыркнула и посмотрела на Аннушку, – необязательно, нечего было приличной женщине в купальнике шастать.

– А мне и не надо, – ухмыльнулась Аннушка.

Почувствовав, что спорить с родительницей бесполезно, Петр взял баночку и пошел в ванную комнату. Через некоторое время он вышел и гордо сообщил:

– Намазался, уже лучше.

– Вот и хорошо, хорошо, сынок. Я завтра утром еще сбегаю, я договорилась с Ашхен.

– Папа, ты что, на самом деле это сделал? – прошептала Арусяк, когда бабушка скрылась на кухне.

– Нет, конечно, только ты бабушке не говори, не отстанет ведь.

В дверь позвонили. На пороге стояла женщина преклонных лет с баночкой в руках.

– Внук еще пописал, – сказала она, протянула Арусяк банку и скрылась.

– И что мне теперь с этим делать? – поморщилась Арусяк.

– Отнеси матери, пусть намажется. Пусть она и не чтит наших законов, все равно ведь человек, жалко ее, – буркнула Арусяк-старшая и ушла спать.

– Вылей немедленно! Господи, за что мне такое наказание? – застонала Аннушка, когда дочь сунула ей банку под нос.

– Да ну вас всех, – отмахнулась Арусяк и пошла в спальню.

Тетка Офелия сидела за столом и делала очередной набросок Арарата.

– Я знаю, почему мое астральное тело не отделяется.

– Почему? – поинтересовалась Арусяк.

– Потому что ему мешает твое астральное тело. Надо находиться в комнате одной, тогда все получится, – ответила тетка, продолжая вырисовывать контур горы.

– Так что мне теперь делать? – поинтересовалась Арусяк, испугавшись, что тетка выселит ее из комнаты и отправит слушать бабушкины нравоучения и храп.

– Ничего, я пока не буду практиковать, а там посмотрим. Ты ведь скоро замуж выйдешь, переедешь.

Услышав слово «замуж», Арусяк сникла. В голове ее стали мелькать образы, по сравнению с которыми теткин «Хаос» и бабка с антеннами на голове были просто воплощение добра и света. Арусяк представилось, что в центре огромного зала восседала на троне королева-мать Вардитер Александровна в пурпурной мантии с горностаевой оторочкой. По правую сторону сидел ее любимый внук Вачаган и ковырялся пинцетом в каких-то кишках, по левую – восседал Сурик, который просто глазел по сторонам. Вокруг троицы носилась Карина с пылесосом за плечами, кастрюлей в одной руке, сковородкой в другой и стиральной машинкой во чреве. Она то и дело вытирала пот со лба и с грустью смотрела на Арусяк, которая бегала за ней следом и прямо на ходу производила на свет армянских младенцев. На заднем фоне стоял Петр и крутил ручку печатного станка, из-под которого вылезали новенькие хрустящие доллары, по конвейеру поступавшие к трону королевы. Королева брала купюры, мяла их скрюченными старушечьими пальцами, нюхала и вещала зычным голосом: «Это на колбасу, это на мясо, а это припрячу, мало ли что завтра случится». «Случится сегодня! Петя, хорош лоботрясов кормить! – крикнула появившаяся на горизонте Аннушка. – Забирай дочь. Хочешь домой, Арусяк?» «Хочу домой!» – отчаянно крикнула Арусяк и бросилась в объятия матери.

Оказалось, что она произнесла это вслух.

– Так уезжай, я же вижу, что тебе у нас не нравится, – ответила Офелия.

– А, что? – Арусяк очнулась и посмотрела на тетку. – Да, поеду, поеду, вот паспорт украду и поеду.

– Могу помочь, – предложила Офелия.

– Хорошо, – ответила Арусяк и взглянула на набросок, который рисовала тетка.

На горе Арарат стоял мужчина средних лет и играл на дудуке.

– Ой, это ведь Ованес, – улыбнулась Арусяк.

– Никакой это не Ованес, глупости это, давай уже спать, – вздохнула тетка и отложила рисунок.

Глава 8

Свидание

Новый день принес новые заботы и неприятности. Сенулик плюнул с балкона на лысину лиазору Гарнику, и тот не замедлил явиться и закатить скандал. Гарник стоял на пороге, грозился сдать Сенулика в милицию и требовал моральной компенсации.

– В Америке за такое вас бы оштрафовали на миллион долларов, я сам в газете читал.

– У меня нет миллиона долларов, ступай себе с богом. Я же не жаловалась, когда ты комбикорм воровал с завода, а могла бы, – махнула рукой бабка Арусяк.

– А для кого я его воровал, а? Кто его у меня покупал? Ты же и покупала, в деревню брату отправляла, так что сядем вместе, – возразил Гарник. – А вообще я к Арусяк пришел, она мне письмо должна отдать.

– Вот оно, – сказала Арусяк, выходя из комнаты, и протянула Гарнику листок.

Гарник внимательно изучил его, как будто мог что-то разобрать по-русски, нахмурил лоб и цокнул языком:

– Короткое получилось, у меня длиннее было. Небось, что-то не написала, да?

– Все она написала, просто в русском языке слова короче, поэтому и получилось так, – вмешалась в разговор Офелия и выпроводила Гарника.

– Я еще приду, когда мне ответ пришлют, будешь переводить, – пригрозил он, садясь в лифт.

– Погоди, я с тобой спущусь, – спохватилась Арусяк-старшая и вскочила в лифт. Судя по тому, что к груди бабушка прижимала литровую банку, она отправилась на первый этаж за народным средством, которое лечит от ожогов.

Гамлет с Рузанной быстро позавтракали и стали собираться в цех. Из своей комнаты, пошатываясь, вылез Петр.

– Ну как? – спросила Арусяк.

– Уже легче, намного легче. Аннушка меня на ночь кремом намазала, – сообщил он, потягиваясь.

– А бабушка за народным средством пошла, – хихикнула Арусяк.

– Делать ей нечего, – разозлился Петр, но было поздно: заботливая старушка влетела на кухню как метеор и всучила сыну банку, на донышке которой плескалась желтоватая жидкость. Сын молча кивнул и пошел в ванную комнату.

– Вот видишь, уже ходит, уже не такой красный, значит, помогает средство-то, помогает. Мама плохого не посоветует, – довольно сказала бабушка и села пить кофе.

В это же самое время на другом конце города большая любительница поспать Вардитер Александровна продрала заспанные очи, попилила с полчаса невестку и пошла терзать сына.

– Пусть сегодня Вачаган погуляет с Арусяк, – сказала она, потягиваясь.

– А может, рано еще? Может, еще пару деньков выждать? Может, они еще думают? К тому же некрасиво вот так сразу бежать и приглашать девушку на свидание. Они еще загордятся, – попытался встрять в разговор Вачаган, который уже отметил крестиком день отъезда в Воронеж, зарезервировал билет в один конец, припрятал у друга свой микроскоп и медицинские инструменты и написал родителям прощальное письмо, где каялся, обещал звонить три раза в неделю и выражал надежду, что в один прекрасный день они поймут, что подвигло его на такой безрассудный поступок самое сильное чувство на земле – любовь к Катеньке.

– Не рано, в самый раз, иди звони. – Вардитер Александровна испытующе посмотрела на внука, покряхтела и пошла за телефоном.

– А может, не надо? – простонал Вачаган.

– Надо. Тебе что, девушка не понравилась? – встала в позу Вардитер Александровна.

– Понравилась, просто как-то… – замялся Вачаган.

– Не «как-то», – отрезала Вардитер Александровна, вручила внуку трубку, предварительно проведя по ней пальцем и прищурившись. – Пыль не вытирали сто лет. Карина, как не стыдно?

Услышав свое имя, Карина вздрогнула и побежала на зов, предчувствуя, что добрая свекровь зовет ее, чтобы попилить.

– Трубка пыльная! В квартире дышать уже нечем от пыли, – процедила сквозь зубы Вардитер Александровна и посмотрела на невестку, которая, обреченно вздохнув, пошла в ванную за тряпкой, проклиная тот день, когда она, купившись на сладкие речи инженера Сурика, переступила порог этого дома.

Вардитер Александровна почесала подбородок и призадумалась. Сегодня ей предстояло весьма важное дело: женщина, не находящая себе места с того самого дня, как ее сын Сурик привел в дом жену, не исполнив ни одного обряда, твердо решила, что внука своего будет женить по всем правилам. Первый обряд – смотрины – Вардитер Александровна уже устроила и проконтролировала. Теперь предстоял второй: сбор информации о будущей невестке. По всем правилам второй обряд шел перед первым, а взять данные об Арусяк было неоткуда, поскольку она проживала в Ереване всего несколько недель. Но Вардитер Александровна решила, что должна узнать о девушке как можно больше. К тому же мало ли что могло произойти – не исключено, что за две недели Арусяк уже успела себя скомпрометировать, а если так, то будет чем попрекнуть жену внука в будущем, если она вздумает сесть на шею. Вероятность того, что кто-то сможет сесть на шею Вардитер Александровне, была ничтожно мала, равно как и вероятность того, что за столь короткий промежуток времени Арусяк успела вляпаться во что-то нехорошее. Тем не менее заботливая бабушка достала из шкафа связанный в узел носовой платочек, в котором хранила деньги, отсчитала нужную сумму, подумала, добавила еще пару купюр и пошла во двор.

В квартире Мурадянов зазвонил телефон. Арусяк-старшая сняла трубку:

– Алло. Да, да, ну, я даже не знаю, ну, приходи, а там видно будет. Да, к шести приходи. Все, до свидания. – Бабушка опустила трубку на рычаг, подмигнула внучке и сказала: – В шесть придет Вачаган, хочет с тобой погулять.

– Угу, – согласилась Арусяк.

Утром она при помощи Офелии предприняла неудачную попытку выкрасть паспорт. Чтобы помочь племяннице, тетке пришлось пойти на радикальные меры: ни свет ни заря она постучалась в комнату, где отдыхали Петр с Аннушкой, и заявила, что ей срочно надо запечатлеть прекрасный вид, открывающийся в этот час за окном.

– Так ведь там завод, что там печатлеть? – спросонья заморгала Аннушка, не желавшая в столь ранний час покидать постель.

– Мне завод и нужен, я новую картину пишу, – тоном, не терпящим возражений, сказала Офелия.

Петр, опасаясь, как бы сестра не выкинула какой-нибудь фортель, сгреб вещи в охапку и с надеждой посмотрел на жену.

– Ладно, надо так надо, – пожала плечами Аннушка.

– Еще Арусяк мне нужна, она будет стоять на фоне окна.

Петр с удивлением посмотрел на жену, потом на дочь, которая встала возле окна и простерла руки к заводу, и вышел из комнаты.

– Как будет называться картина? – поинтересовалась Аннушка.

– Похищение, – ответила Офелия, вытянула руку с карандашом и прищурилась.

– Ну-ну, – ответила Аннушка и удалилась.

Как только дверь закрылась, тетка подперла ее спиной, а Арусяк отскочила от окна и стала рыться в шкафу, где лежали вещи отца. Но паспорта не оказалось ни в нагрудном кармане парадного пиджака Петра, ни в карманах брюк, ни даже в носках и трусах. Тщательная ревизия вещей Аннушки показала, что паспорта нет и там. Арусяк совсем сникла и даже заглянула под кровать, где, кроме пыли и старых носков Петра, тоже ничего не оказалось. Предусмотрительный отец, зная, что его дочь рано или поздно предпримет попытку похитить документ, удостоверяющий ее личность, и смыться обратно в Харьков, спрятал паспорт надежно – в то место, куда прятал свои сбережения во времена советской власти. Завернув паспорт в платочек, Петр аккуратно распорол край матраса, засунул туда паспорт и снова зашил. Проведя минут двадцать в бесплодных поисках, Арусяк развела руками:

– Нету нигде.

– В матрасе он, голову даю на отсечение, – подмигнула тетка Офелия, которая тоже прятала свои деньги в матрасе.

Арусяк подошла к кровати, подняла покрывало и увидела, что краешек матраса зашит вручную зеленой ниткой. Обрадовавшись, Арусяк уже собралась расковырять шов теткиным карандашом и извлечь паспорт, как в комнату постучали Аннушка с Петром.

«Ладно, зато я теперь знаю, где он лежит!» – облегченно вздохнула Арусяк.

– Ну что, нарисовали? – зевнул Петр.

– Да так, по мелочи, потом покажем, – сказала Офелия и подмигнула племяннице.

Ближе к полудню дом опустел. Петр повез жену на рынок выбирать ей новые босоножки взамен украденных вчера на пляже. Впрочем, вору, продавцу сладкой ваты, так и не удалось донести их до своей жены, для которой он, собственно, их и украл. Петр, заметив торчащий из корзинки с ватой мысок босоножки, ринулся за похитителем, догнал его и утопил вместе с ватой и обувью в холодных водах Севана. Через пару минут грабитель всплыл и стал истошно орать, а корзинка с ватой стала стремительно удаляться от берега, унося с собой босоножки Аннушки. Офелия поехала на вернисаж продавать свои «Арараты», а Гамлет с Рузанной отправились в цех и прихватили с собой отпрыска, который уже второй день не расставался с рулем, подаренным ему мужем Сони.

Арусяк-старшая вручила внучке клубок с нитками, сама взяла спинку свитера, и бабушка с внучкой начали распускать вязание. Арусяк мотала клубок и думала о том, выкрасть ей паспорт сегодня или дождаться утра субботы, единственного дня, в который летал рейс Ереван – Харьков. Бабушка Арусяк стала клевать носом и вскоре засопела и откинулась на спинку дивана, предавшись сладкой полуденной дремоте.

Арусяк на цыпочках вышла из комнаты и направилась в спальню родителей. Критически осмотрев матрас, она поняла, что распороть его – дело нехитрое, а вот сшить так, как это сделал Петр – аккуратными стежками, да еще и зелеными нитками, – она точно не сможет, поскольку все ее швейные навыки ограничивались пришиванием оторванных пуговиц. «Подожду до субботы!» – решила Арусяк.

Бабка, мирно дрыхнущая на диване, зашлепала губами и перевернулась на бок. Арусяк стала бесцельно слоняться по квартире, потом достала с полки книжку народных армянских сказок, почитала немного и пошла на балкон. Мысль о встрече с Вачаганом уже не страшила ее, как в первый день. Душу Арусяк успокаивало то обстоятельство, что теперь она знает местонахождение своего паспорта и может выкрасть его в любую минуту. Представив, как она вернется в Харьков, растянется на любимой кровати и будет почитывать очередной роман, лакомясь эклерами, Арусяк облизнулась и расплылась в довольной улыбке.

В дверь позвонили.

– Кого еще черти несут? – Арусяк-старшая протерла глаза и пошла в коридор.

В коридоре послышался шепот Хамест:

– Пришли двое, спрашивают про Арусяк. Они уже на третьем этаже. Мне Ашхен сообщила, мы только хорошее говорили.

– Отправляй их прямо ко мне, скажи, что я, мол, их соседка и знаю эту семью лучше всех, – послышался голос бабушки.

– Хорошо-хорошо, отправлю.

– Ашхен привет передавай, скажи, чтобы внук еще писал в банку – хорошо помогает средство, отлично помогает.

Бабушка захлопнула дверь, вбежала в большую комнату, подскочила к шкафу, извлекла из него новый халат, быстренько переоделась и пригрозила внучке пальцем:

– Сейчас люди к нам придут. Ты молчи и ничего не говори, понятно?

– Понятно, – ответила Арусяк.

– Эх, чуяло мое сердце, что эта карга старая что-нибудь выкинет. Ну ничего, мы тоже не лыком шиты, к тому же нам стыдиться нечего.

В дверь снова позвонили.

– Тс-с-с, молчи, что бы ни случилось!

Бабушка приложила палец к губам и побежала открывать.

Ничего не понимая, Арусяк устроилась в кресле поудобнее и продолжила распускать свитер. В комнату вошли двое: женщина средних лет с копной кудрявых волос, черными глазами и орлиным носом и невысокий тонкогубый лысый мужчина в очках, из-за которых смотрели маленькие цепкие глазки. Двое подозрительно осмотрелись и чинно сели на диван.

– Хотите кофе? – услужливо спросила Арусяк-старшая.

– Нет, спасибо, мы по делу. Мы слышали, что вы давно знаете семью Мурадян.

– А то как же, сто лет знаю! Я их сына Погосика нянчила, когда его мать Арусяк болела. Мы всю жизнь бок о бок живем, хорошие люди, очень хорошие.

Арусяк с удивлением посмотрела на бабушку. Она сдвинула брови и покачала головой, давая внучке понять, что в ее же интересах закрыть рот на семь замков и не открывать его, пока не попросят.

– А что вы можете сказать про дочь Погоса Арусяк? – Женщина потерла кончик носа и чихнула.

– О, про Арусяк я все знаю, я ее тоже нянчила, когда она маленькая была. Они к нам в гости приезжали. Что вам сказать – золотая девочка! Красавица, умница, а уж скромная какая. Про приданое я молчу: знаете, наверное, что у Погоса самый крупный ресторан в Харькове, а дочь у него одна, так что все ей, все ей.

Про самый крупный ресторан бабушка, конечно, загнула, да и про приданое – тоже, поскольку настоящего армянского приданого – чемоданов с трусами, лифчиками и простынями – у Арусяк отродясь не было, поскольку Аннушка всегда считала это пережитком прошлого и предпочитала пропахшим нафталином трусам и ночнушкам нечто более существенное, например солидный счет в банке, открытый специально для молодоженов, или ключи от квартиры.

– Так, говорите, скромная девушка? – Мужчина снял очки, подышал на них, протер и снова водрузил на нос.

– Еще какая! Как приехала – из дома не выходит. Они в соседней квартире живут у родственников, так ее не видно и не слышно. Хорошая девочка, говорю вам. Был бы у меня сын, пошла бы к Погосу просить руки дочери, но, увы, только дочки у меня. А еще бабушка у нее очень хорошая, тоже Арусяк зовут, просто золотая женщина – чистоплотная, добрая, умная…

Арусяк-старшая стала вдохновенно описывать достоинства соседки, а на самом деле – свои собственные. Внучка, с трудом сдерживая смех, смотрела на самую умную, самую добрую, самую гостеприимную и самую справедливую женщину на свете – свою родную бабку и поражалась, почему это невестки видят в ней всего лишь сварливую старую каргу, отравляющую им существование.

Мужчина с женщиной внимали бабушке, синхронно кивали головами, как китайские болванчики, и периодически поддакивали.

– А не было ли в роду ваших соседей людей странных? – спросила женщина.

– Каких таких странных? – прищурилась Арусяк, заподозрив неладное.

– Ну, психов там, ненормальных.

– Нет, таких точно не было. Правда, сестра у Погоса художница, но разве то странность? То талант! – Бабка подняла вверх указательный палец.

– А коммунисты были? – поинтересовался мужчина.

Арусяк-старшая, пытаясь понять, куда они клонят, замялась и развела руками:

– Ну так… это… все же были коммунистами, время такое было.

– Ненавижу коммунистов! – резко сказал мужчина.

– Так и я ненавижу, от коммунистов все зло. И Мурадяны их ненавидят. Вспомнила, вспомнила я: когда Погос маленький был, его из пионеров исключили, ему покойный отец не разрешал галстук носить. Так и сказал: «Я не носил, и сын мой носить не будет!» Ненавидел он коммунистов, люто ненавидел!

Про ненависть к коммунистам Арусяк-старшая приврала, желая угодить гостям. Покойный муж ее был самым что ни на есть ярым коммунистом и главой сельсовета в деревне.

– Ну, спасибо тебе, сестра, пойдем мы. – Мужчина встал и двинулся к выходу.

– Да всегда пожалуйста, вы приходите, если что надо, приходите, я вам все расскажу, всю правду расскажу, – засуетилась бабка, провожая нежданных гостей.

– И кто это был? – подскочила Арусяк к бабушке, как только дверь захлопнулась.

– Кто-кто – гонцы! Наверняка бабка Вачагана заслала, чтобы о тебе сведения собрать. Ну ничего, мы тоже в грязь лицом не ударили.

– Как-то некрасиво это, – сказала Арусяк.

– Что ж в этом некрасивого? Очень даже красиво. Должны же они знать, кого в невестки берут, так что все нормально. Родители твоего деда тоже гонцов засылали. Побегу узнаю, что соседи про нас говорили, не дай бог кто-то плохого наговорил.

Бабушка пошлепала в коридор. Послышался стук двери, и Арусяк осталась одна. В душе ее нарастала злость на Вачагана и его семейство. Да как они посмели усомниться в ее порядочности, да еще прислать этих идиотских гонцов? А если бы кто-то из соседей из зависти сказал что-то плохое про семью – они бы поверили? По большому счету, Арусяк было абсолютно все равно, что про нее подумает Вачаган и его родственники, но чувство злости в ее душе нарастало. Она быстро смотала клубок, швырнула его на диван, пошла в свою комнату и бросилась на кровать. Спустя полчаса Арусяк готова была вырезать под корень весь род жениха вместе с чертовыми гонцами. «Жалко, что я не знаю его номера телефона, а то бы позвонила и высказала ему все, что я про них думаю, – подумала Арусяк. – Впрочем, надо поискать в записной книжке возле телефона, кажется, они его туда записывали».

Вачаган действительно обнаружился в записной книжке. Недолго думая Арусяк набрала номер. Послышались длинные гудки, а потом женский голос. Он показался Арусяк знакомым, но она не придала этому особого значения.

– Пригласите Вачагана, – выпалила Арусяк, даже не поздоровавшись.

– Он не может сейчас подойти. А кто его спрашивает? – спросила женщина.

– Его спрашивает девушка, на которой он собрался жениться и с которой у него сегодня вечером намечалось свидание. Так вот, передайте ему, что я не собираюсь встречаться с ним и выходить за него замуж не собираюсь. Пусть он мне больше не звонит никогда, понятно?

Не дождавшись ответа, Арусяк бросила трубку и стала метаться по квартире, как зверь в клетке. Она и не подозревала, что гонцы – это еще цветочки, а ягодки пойдут после свадьбы, когда придется демонстрировать всем чемоданы с приданым и доказательства своей невинности. Но Арусяк выросла в городе Харькове и ничего не знала об армянских традициях. Поэтому она разозлилась не на шутку, схватила ножницы и побежала в комнату отца извлекать из матраса паспорт. Совершить задуманное ей помешала Офелия, которая в тот день продала все «Арараты» и приехала с вернисажа пораньше, чтобы успеть нарисовать еще одну картину.

– Ты представляешь, бабка этого негодяя Вачагана заслала к нам гонцов, чтобы выпытать, какая у нас семья! – пожаловалась Арусяк.

– Ну и что? Это нормально, здесь так принято, – как ни в чем не бывало пожала плечами Офелия.

– Как – нормально? Это же унизительно! – разгорячилась Арусяк.

– Да нет в этом ничего унизительного, не кипятись ты! Я уверена, что ни родителям его, ни ему самому это не нужно, а вот бабушка… Ну, ты же понимаешь: старая женщина, глава семьи, хочет соблюсти все обряды. Сегодня вечером у него, я более чем уверена, что он ничего об этом не знает.

– Не спрошу уже, я позвонила ему и сказала, что больше не хочу его видеть.

– Куда позвонила? – поинтересовалась тетя.

– На мобильный, в книжке он записан на букву В. Правда, там женщина трубку взяла, но она ему наверняка передаст мое сообщение.

Тетя побледнела, выбежала в коридор и вернулась с записной книжкой, открытой на странице с буквой В.

– Этот номер? – с ужасом прошептала она.

– Да, этот, – гордо ответила Арусяк.

– О господи, Арусяк! Давно ты звонила?

– Минут тридцать назад, а что?

– Это номер телефона Сониного мужа. Наверняка это она взяла трубку. Что теперь будет? – Офелия обмякла и сползла на стул.

– Погоди, Сониного мужа зовут Вачик, а здесь написано «Вачаган». – Арусяк ткнула пальцем в книжку и удивленно посмотрела на тетку.

– «Вачик» – сокращенное от имени «Вачаган». – Офелия укоризненно посмотрела на Арусяк, схватила трубку телефона и стала набирать какой-то номер.

– Соня, ты? Марета? А где Соня? Уехала? Куда поехала? К мужу на работу? Расстроилась сильно? О господи, тут ошибка вышла, надо срочно догнать Соню, тут Арусяк… – Офелия сжала трубку и скороговоркой рассказала Марете историю про Вачагана, про то, как Арусяк ошиблась номером, и слезно умоляла догнать Соню и остановить ее. – Уф, – облегченно вздохнула она, положив трубку. – Коля поехал на работу к Вачику, надеюсь, что успеет раньше Сони. Ну, натворила ты дел. Соня теперь тебя точно убьет.

– Я не виновата… – жалобно всхлипнула Арусяк.

– Ладно, что теперь… А мама где?

– Она пошла к соседям выяснять, что они про меня рассказывали гонцам.

– Кофе небось пьет с Хамест, – сказала Офик.

Арусяк-старшая вернулась через час. За этот час успела трижды позвонить тетя Марета, угрожая выдрать Арусяк все волосы; дважды звонила Соня и клялась отравить Арусяк крысиным ядом; один раз позвонил муж Сони Вачик и порекомендовал Арусяк впредь быть более осторожной; один раз позвонил Коля и попросил Арусяк дать ему денег в долг.

Придя домой, бабушка села на диван и стала нервно перематывать клубок. Судя по выражению лица, она была чем-то недовольна. С полчаса она молчала, посматривая на внучку и дочь, а потом выдала:

– Убью Ашхен!

– Что случилось? – поинтересовалась Офелия.

– А ничего, убью – и все! – махнула рукой бабушка.

Однако желание выговориться взяло верх, и бабушка рассказала о том, как обошла всех соседей, которых до этого посетили гонцы, и выяснилось, что все говорили об Арусяк только хорошее, и только Ашхен умудрилась брякнуть, что знает одну Арусяк, у которой папа болен страшной кожной болезнью, от которой помогла только чудодейственная моча ее внука. О том, что Петр вылечился от полученных на Севане ожогов исключительно благодаря Аннушкиному крему, Ашхен, конечно же, не знала. Офелия осторожно высказала предположение, что болезнь Петра никоим образом не связана с нравственностью его дочери, а следовательно, бояться им нечего. Но бабушка Арусяк в ответ только тяжело вздохнула, покачала головой и прошептала:

– Может, и не связано, но она женщине-гонцу баночку продала за десять долларов. У ее сына юношеские угри, а Ашхен заверила ее, что моча лечит от всего. Вот так-то.

Арусяк не выдержала и рассмеялась.

– Кстати, ничего смешного. Она даже объявление повесила на двери.

– Какое объявление? – прыснула Арусяк.

– Какое-какое, такое – на двери висит: «Народное средство. Лечит от кожных болезней. Сто граммов – десять долларов».

– Да ладно, не может такого быть, – искренне удивилась Арусяк.

– Может. Кстати, тебе собираться уже пора, скоро Вачаган придет. В чем пойдешь? – поинтересовалась бабушка у внучки.

– В брюках, – ответила Арусяк и поняла, что совершила роковую ошибку. Бабка, услышав слово «брюки», подскочила как ужаленная и заявила, что не для того бегала по соседям и разыгрывала спектакль перед гостями, доказывая, что Арусяк – сама скромность и добродетель, чтобы ее внучка пошла на свидание в брюках.

– А платьев у меня нет, – развела руками Арусяк. О том, чтобы надеть перешитую из любимых джинсов юбку, не могло быть и речи.

– У Рузанны есть, сейчас посмотрим, что можно подобрать! – воскликнула Арусяк-старшая и побежала в комнату невестки.

Совершенно спокойно, как будто так и надо, она открыла дверь шифоньера и стала вываливать на кровать все невесткины наряды, заставляя внучку примерять то юбку с рюшами, то кофточку, расшитую бисером, то какое-то странное блестящее платье. Вещи на Арусяк не налезали, поскольку Рузанна была худой. Дай старушке волю, она бы нарядила внучку в черный наряд плакальщицы, заставила повязать косынку и в таком виде отправила бы на свидание. В принципе Арусяк было все равно. Понравиться Вачагану она не хотела, так что можно было идти хоть в ночной рубашке.

Через час Арусяк, облаченная в странное платье зеленого цвета, стояла перед зеркалом и глупо улыбалась, пытаясь представить, как этот наряд будет смотреться с ее спортивной обувью. Попытки возразить бабушке успехом не увенчались: старушка, отличавшаяся лошадиным здоровьем, вдруг стала хвататься за сердце и просить Арусяк исполнить, может быть, свою последнюю волю.

– Не спорь с ней, – пришла на помощь племяннице Офелия. – Возьми вещи, которые ты хочешь надеть, и сложи их в пакет.

– Угу, – ответила Арусяк.

В это время около подъезда, переминаясь с ноги на ногу, стоял взмокший Вачаган и поглядывал на окно восьмого этажа, откуда периодически высовывалась маленькая старушечья голова и кричала:

– Сейчас выйдет, сейчас!

Собрав внучку, бабушка всплеснула руками и, довольная результатом, посадила в лифт и перекрестила на дорогу. Складывалось впечатление, что от цвета платья Арусяк зависит будущее всей Армении.

– Поехали, – подмигнула Офелия, которая вышла из дома под предлогом похода в магазин и вместо первого этажа нажала кнопку девятого. – Сейчас на крыше переоденешься и пойдешь. На обратном пути снова переоденешься в платье.

Арусяк облегченно вздохнула. На крыше она быстренько втиснулась в последние оставшиеся джинсы, заметив, что с момента приезда изрядно поправилась, кое-как застегнула молнию, засунула в пакет злополучное платье и спрятала его за выступ на крыше, после чего расцеловала тетку и с улыбкой вышла из подъезда, у которого стоял Вачаган с букетом гвоздик.

С минуту жених топтался на месте, а потом предложил Арусяк поехать в город и погулять в каком-нибудь парке. Арусяк, не горевшая особым желанием общаться с Вачаганом, отрицательно покачала головой и сказала, что знает озеро, на берегу которого можно неплохо посидеть и поговорить. Вачаган обрадовался этому предложению, поскольку в последнее время откладывал деньги на поездку к любимой Катеньке и не хотел выгуливать Арусяк, которая наверняка захочет и в кафе посидеть, и на американских горках покататься, и мороженого поесть.

Молодые люди неторопливо пошли к озеру. Вачаган молчал, думая о том, как же ему поступить с Арусяк. Молчала и Арусяк: с тех пор как она обнаружила свой паспорт зашитым в матрас, она искала способ незаметно выкрасть его и улететь в Харьков. Пройдя полпути, Вачаган спросил Арусяк, как она относится к медицине.

– Я тебе уже говорила, что я крови боюсь, – флегматично ответила Арусяк.

– Ну да, ну да, – замялся Вачаган.

– А еще я кошек люблю, – сказала Арусяк.

– Ага, точно, – поддакнул Вачаган.

Остаток пути молодые прошли молча. Любуясь на свое отражение в мутной воде, Вачаган думал о том, что зря напялил костюм в такую жару. Арусяк сидела рядом и что-то чертила палочкой на песке. Сердце Вачагана улетело вместе с Катенькой в Воронеж, но здравый ум, трезвая память и совесть все-таки остались при нем. Последняя терзала Вачагана с того дня, как он переступил порог дома семьи Мурадян и увидел красивую умную Арусяк, так не похожую на других армянских девушек.

«Может, напугать ее?» – подумал Вачаган и стал рассказывать Арусяк о страшных патологиях, которые он видел в мединституте. Он поведал ей о двухголовых младенцах в формалине, о человеке с тремя ушами, о гигантской крысе-убийце, которая загрызала телят, и даже о старушке, в голове которой обнаружили зубы ее недоразвитого близнеца.

– Представляешь, к старости зубы так выросли, что выгрызли ей весь мозг.

Крыса и старушка были плодом воображения Вачагана, потому что он хотел напугать девушку. Но бесстрашная Арусяк сидела как ни в чем не бывало и внимательно слушала Вачагана, пытаясь понять одно: он идиот или прикидывается, и если да, то почему?

Когда же Вачаган стал радостно рассказывать о том, как он удалял аппендицит без наркоза одному сектанту, Арусяк, решившая, что следующим шагом будет рассказ о каннибализме хирурга Вачагана, не выдержала и вздохнула:

– Хватит уже, пойдем домой.

– Пойдем, – вздохнул Вачаган, встал на ноги и потянулся.

– Кря-кря-кря, – раздался знакомый голос возле камышей.

– Уточки, – улыбнулся Вачаган.

– Тс-с-с… – Арусяк прижала палец к губам и прислушалась.

– Кря-кря-кря, – ответил другой голос, более звонкий и высокий.

– Много их тут, – прошептал Вачаган.

– У них тут гнездо, – ответила Арусяк и тихонько стала пробираться сквозь камыши. Отойдя на приличное расстояние, она заметила знакомый силуэт Араика и тонкую женскую фигуру, принадлежащую явно не жене Араика. Двое сплелись в объятиях и исчезли в камышах.

– Так это не уточки, – хмыкнул Вачаган.

– Не уточки, а тебе-то что? – недовольно буркнула Арусяк. – Жалко, что ли?

– Да нет, не жалко. Хотя когда влюбленные не могут быть вместе, это всегда плохо. – Вачаган задумчиво посмотрел на гладь озера и медленно побрел в сторону лестницы, ведущей вверх.

Арусяк подозрительно посмотрела на Вачагана, пытаясь понять, что он имел в виду.

– А мне вот обидно, когда почти незнакомых людей пытаются поженить, – ответила осмелевшая Арусяк, – а потом удивляются, что мужья бегают по всяким уточкам.

После таких слов Вачаган уже не мог сдерживать эмоций. Решив, что скорее сгорит в аду или примет смерть от кинжала сурового Погоса Мурадяна, чем будет продолжать обманывать такую хорошую девушку, он пал перед Арусяк на колени и стал упрашивать ее не выходить замуж за человека, чье сердце и душа уже давно принадлежат другой женщине – прекрасной Катеньке Светловой, подающему надежды хирургу. Арусяк, услышав такие речи, разрыдалась от счастья, поскольку сама не могла найти нужных слов, чтобы объяснить Вачагану, что еще не встретила того единственного и любимого, с которым она готова разделить свою жизнь. Увидев слезы на глазах Арусяк и решив, что его признание нанесло ей тяжелую душевную травму, Вачаган сам чуть не разрыдался, назвал себя беспутным и черствым мужланом и стал умолять о прощении. Наплакавшись вдоволь, Арусяк стала утешать Вачагана, пытаясь объяснить ему, что плачет от счастья, а не от великой скорби о несостоявшемся замужестве. Вачаган встал с колен, отряхнул брюки и сказал, что с первого взгляда почувствовал, что Арусяк – девушка особенная.

– Родителям об этом говорить нельзя, – покачала головой Арусяк.

– Нельзя, – согласился Вачаган.

– Значит, будем делать вид, что у нас все хорошо. Через месяц ты укатишь к своей невесте, а я, надеюсь, в Харьков. Не может же папин ресторан стоять закрытым до скончания века.

– Как скажешь, Арусяк-джан, как скажешь, – закивал головой Вачаган.

Домой они возвращались, держась за руки и напевая веселую армянскую песню. Перед подъездом Вачаган не выдержал и в порыве чувств прижал Арусяк к груди:

– Ты мне теперь как сестра!

– Ладно-ладно, только не забывай мне звонить и время от времени гулять со мной, а то заподозрят неладное.

– Буду звонить, завтра же позвоню, покажу тебе город, – пообещал Вачаган.

– Нет, не стоит, завтра я хочу с Офиком на вернисаж съездить.

– Как скажешь, Арусяк-джан, как скажешь, – затараторил Вачаган, не в силах поверить собственному счастью, и чуть не прослезился. Зато прослезился Петр, наблюдавший за дочерью из окна своей комнаты и увидевший, как они с Вачаганом обнимаются.

«Слава тебе, господи!» – перекрестился Петр и помчался на кухню сообщать радостную весть остальным.

– До встречи, моя прекрасная спасительница, – прошептал Вачаган и растворился в полумраке.

Войдя в подъезд, Арусяк обнаружила очередь, которая толпилась возле двери Ашхен. Выяснилось, что весть о чудодейственном средстве, которое лечит кожные болезни, уже распространилась по всему микрорайону и вызвала большой интерес.

– Пошли платье заберем с крыши, – сказала Офелия. Услышав от Петра известие о том, что Арусяк стоит у подъезда с Вачаганом, она незаметно выскользнула из дома и стала поджидать племянницу на лестничной клетке.

Арусяк, как горная лань, взлетела на крышу, обошла выступ и стала нащупывать рукой пакетик, но его на месте не оказалось.

– И что теперь делать будем? – оторопела Арусяк.

– Не знаю даже, кто-то спер платье. Ладно, что-нибудь придумаем, пошли домой, – вздохнула тетка.

Остаток вечера семейство провело в большой комнате, обсуждая детали будущего обручения. Больше всех ликовал Петр, который на радостях выпил целую бутылку коньяка и предложил станцевать народный армянский танец кочари. Бабка Арусяк вскочила с дивана, обняла сына за плечи и стала размахивать свободной рукой, напевая: «Кочари, кочари!» Сенулик прибежал со своим рулем, стал бегать вокруг и подбирать к слову «кочари» непотребные рифмы. Но в тот вечер на шалости внука никто не обращал внимания, и даже если бы Сенулик поджег дом или устроил всемирный потоп, никто бы его за это не отругал, поскольку в тот вечер все члены семьи ликовали от счастья и горланили песни. Гамлет достал из заначки еще бутылочку коньяка, и веселье продолжалось до трех ночи, пока не явилась разъяренная соседка снизу и не попросила народ прекратить пляски, поскольку в ее квартире трясется люстра, а стены шатаются, как во время землетрясения.

– Э-э, курик-джан[10], радость у нас. Заходи, гостем будешь, – улыбнулся Петр.

– Нет уж, спасибо, я в три ночи по гостям не хожу. – Соседка поджала губы и удалилась.

Семейство галдело еще час, а потом разошлось по спальням.

– Что-то у меня голова чешется, – вздохнула Аннушка.

– От воды, наверное. Эх, Аннушка, какую мы славную дочь вырастили! – обнял он ее за плечи.

– Нет, это невозможно, у меня такое ощущение, что у меня в волосах кто-то бегает, – раздраженно ответила Аннушка, чья голова сильно чесалась.

– А уж какую свадьбу закатим… – не унимался Петр.

– Спи уже! Свадьбу он закатит! Напился опять, а мне ночью дышать твоим перегаром, фу, – пристыдила мужа Аннушка и выключила свет.

Глава 9

На вернисаже как-то раз…

Аннушка проснулась ни свет ни заря от страшного зуда и сразу побежала в ванную, думая, не подцепила ли она какую-нибудь заразу, когда плескалась в водах Севана. Кожа головы была розовой, как щечки младенца, за исключением тех мест, которые Аннушка ночью разодрала в кровь. Внимательно, разделяя прядь за прядью, всматривалась Аннушка в зеркало. Оказалось, что по ее голове бегают маленькие коричневатые насекомые. Услышав вопль невестки, бабка Арусяк решила, что та обварилась кипятком или увидела в ванной тараканов – огромных, черных, обитавших почти во всех квартирах дома номер тридцать один.

– Вши! Какой ужас! И что теперь делать? – запаниковала Аннушка.

– Ничего, сейчас керосином намажу, и все пройдет. Надо и остальных проверить.

– Я не буду мазаться керосином! – взвизгнула Аннушка, решив, что таким способом свекровь хочет насолить ей.

В разговор вмешалась Рузанна, которая заявила, что мазаться керосином вовсе не обязательно, лучше пойти в парикмахерскую и покраситься в блондинку.

– От перекиси вши дохнут, я сама красилась, когда замуж выходила. Дохнут все, – прошептала она на ухо Аннушке.

– Но я не хочу краситься, я недавно красилась! – возмутилась Аннушка.

– Тогда мажься керосином, – вздохнула Рузанна.

Вскоре выяснилось, что вшей не избежал никто из семейства Мурадян. Самые жирные и откормленные оказались у Сенулика, который, собственно, и принес их в дом. Проблема с мальчиком решилась в течение пяти минут: ему дали денег, записочку: «Вши, стричь под ноль!» и отправили в ближайшую парикмахерскую. Остальным же пришлось затыкать носы и мазаться керосином: точнее, всех мазала бабушка Арусяк.

Больше всех возмущалась Офелия, которая опаздывала на вернисаж.

– Подождут твои картины, подождут, – сказала Арусяк-старшая, обматывая голову дочери полиэтиленовым пакетом для мусора. После этого она вылила остаток керосина себе на голову, тоже обмотала ее пакетом, и все семейство расселось на балконе. Через два часа Арусяк-старшая отправилась в ванную, откуда вышла с сияющим лицом и сообщила всем присутствующим, что насекомые мертвы.

– Слава тебе, господи! – сказала Офелия и пошла смывать керосин.

Раздался телефонный звонок. Аннушка, оказавшаяся ближе всех к аппарату, подняла трубку. Звонила Марета. Причин для звонка было две: еще раз обругать Арусяк за то, что вчера она чуть не разбила семью ее дочери, а также узнать у бабушки телефон негодяя Гарника и отчитать его за то, что он оскорбил Сонино честное имя и накляузничал на нее президенту Путину. Аннушка, прямо-таки обожавшая родню мужа, в частности Марету, выслушала историю о Вачагане, пожала плечами и сказала ей, что не видит в этом ничего страшного. Марета рассердилась и бросила трубку.

Арусяк-старшая громко спорила с сыном на кухне и уговаривала его натереться мочой внука Ашхен, полученной вне очереди по сходной цене. Петр отнекивался и убеждал мать в том, что он уже полностью вылечился. Где-то в дальней комнате Сенулик гремел конструктором.

Арусяк и Офелия, израсходовавшие на свои шевелюры по бутыли шампуня и кондиционера, быстренько высушили волосы феном, вылили на себя по полфлакона духов, чтобы хоть как-то забить запах керосина, и со всех ног помчались на вернисаж, где их уже поджидал Ованес.

– Продал что-нибудь? – поинтересовалась Офелия.

– Один «Арарат» и один дудук, – вздохнул Ованес и принюхался, пытаясь понять, откуда так разит керосином.

– Плохо, – нахмурилась Офелия.

– На улице Прошяна открылся эзотерический магазин, там продаются ароматические палочки и четки. Можем сходить, сегодня на все товары скидка двадцать процентов. – Ованес прищурился и посмотрел на свою возлюбленную. – Там же составляют личные гороскопы.

– А картины как же? – развела руками тетка, которая уже потратила вырученные за «Хаоса» пятьсот долларов: купила краски, холст, пару книжиц по эзотерике и даже расщедрилась на подарок для Ованеса – маленький серебряный кулончик в форме змеи.

– Я могу посидеть, – предложила Арусяк, невооруженным взглядом заметив, что Ованеса интересуют не четки и благовония, а исключительно гороскопы.

Тетка помялась, потом махнула рукой, дала последние наставления племяннице, что почем продавать и как отличить иностранца, которому можно впарить картину втридорога, от жителя Еревана, и удалилась.

Оставшись одна, Арусяк села на раскладной стульчик, подперла кулаком подбородок и стала изучать торговцев. Дедушка, напротив торговавший хачкарами, медленно перебирал четки и смотрел в начало ряда, ожидая покупателей. День выдался неудачный не только для Офелии и Ованеса. Изнывающие от жары жители города Еревана прятались по домам, а иностранцы устроились за столиками уютных кафе или уехали на Севан. Солнце припекало так, что на голове запросто можно было приготовить яичницу. Пошарив в пакетах, которые стояли возле стульчика, Арусяк обнаружила там кипу листов с набросками тетки Офелии и какую-то старую помятую газетенку. Недолго думая Арусяк сделала из газеты пилотку, водрузила ее себе на голову, уселась поудобнее и предалась мечтаниям. Мысли о Вачагане, с которым она вчера достигла полного взаимопонимания, вызывали теперь только приятные чувства. Арусяк окончательно расслабилась и стала подумывать над тем, как вернуться в Харьков. Момент исчезновения Вачагана и объяснение с грозным отцом Арусяк решила оставить на потом, рассудив, что чему быть, того не миновать, а сейчас ей хорошо и незачем думать о будущем.

– Кто здесь Офелия Мурадян? – послышался вдруг скрипучий и противный голос.

– Я, вернее, я ее племянница, тетя отошла. А что? – спросила Арусяк, поднимаясь со стула.

– Очень приятно, что племянница. Меня зовут Арташес Мкртычевич Мнацаканян, я ректор педагогического института.

– Очень приятно, Арусяк.

– Картину пришел вернуть. Друг мой купил, украинец, а она в интерьер не вписалась, – соврал Арташес Мкртычевич.

Он получил картину от доброго Остапа Гнатюка в подарок на день рождения. Узнав, сколько денег выложил друг за мазню, за которую лично он не дал бы и копейки, Мнацаканян решил поправить семейный бюджет, оскудевший за время празднования юбилея, и вернуть творение художнице.

– Так это не ко мне, это к тетке моей, – развела руками Арусяк.

– Ну, я тогда подожду ее. – Арташес Мкртычевич прислонил картину к дереву и присел на корточки.

Через полчаса в конце ряда появилась раздраженная Офелия, которая шла широкими шагами. За ней вприпрыжку бежал Ованес, сжимая в левой руке листки с гороскопами. Тетка подошла к картинам, перелезла через них и недовольно пробурчала:

– Продала что?

– Не-а, – вздохнула Арусяк. – Тут к тебе человек пришел.

Офелия окинула взором мужчину, сидящего на корточках, и недовольно вздернула бровь.

– Арташес Мкртычевич, – откланялся мужчина. – Картину принес, в интерьер не вписалась. Прошу вернуть деньги.

– Какие деньги? Я тебе что, магазин? Картина куплена два дня назад, деньги вложены в материал и инструменты. Какие могут быть разговоры? – пожала плечами Офелия.

– Ну знаете ли, – возмутился Арташес Мкртычевич, почувствовав, что, проявляя мягкость характера, он точно ничего не добьется. – Картина куплена моим другом, она совершенно не вписывается в интерьер. Верните мне мои деньги.

– Слушай, мужик, твоего друга никто не заставлял покупать картину. Она что, бракованная?

– Нет, – ответил Арташес Мкртычевич, – но бездарная. Если бы Арарат, речка там, церковь – это еще куда ни шло. Но такая мазня…

Услышав слово «мазня», Офелия рассвирепела, открыла рот и не закрывала его минут пятнадцать, обзывая Арташеса Мкртычевича такими словами, что даже продавец хачкаров, сидевший напротив, закрыл уши.

– Я член Союза художников Армении, мои картины пользуются спросом. Если у вас проблемы со вкусом, меня это совершенно не касается. Подите прочь! – Офелия указала Арташесу Мкртычевичу на проход.

– Нет, я этого так не оставлю. Пройдемте в милицию, там нас рассудят, пройдемте! – закричал Арташес Мкртычевич.

– Черт с тобой, пойдем, – плюнула Офелия.

Ованес, все это время пытавшийся объяснить мужчине, что картина эта – гениальнейшее произведение искусства, которое лет через двадцать, а то и раньше можно будет продать за бешеные деньги, засуетился и приготовился следовать за своей возлюбленной.

Арусяк вздохнула, села на стульчик и снова стала стеречь картины. Время тянулось, как жевательная резинка. Арусяк настолько увлеклась наблюдением, что не заметила, как к картинам подошел молодой человек и стал внимательно их разглядывать.

Знакомьтесь: Тимофей Столяров.

Молодой человек был сыном известного московского профессора Столярова, приехавшего в Ереван изучать культуру национальных меньшинств, проживающих на территории Армении. Изучение затянулось на два года. Через полгода Борис Иванович Столяров выписал из Московии свою любимую жену, которая, обеспокоенная долгим отсутствием мужа, заподозрила неладное и стала названивать ему по три раза на день и выяснять, какую культуру изучал сегодня муж и культуру ли. Приехав в Ереван и увидев мужа, погруженного исключительно в научные труды, Елизавета Анатольевна успокоилась, но решила на всякий случай остаться.

Прожив в Ереване полтора года, супруга профессора поняла, что изучение меньшинств – вещь кропотливая и требует постоянного присутствия в ареале их обитания, и, предчувствуя, что муж проведет здесь еще не один год, уговорила его купить квартиру. Борис Иванович воле жены противиться не стал и прикупил в Ереване квартирку, приготовившись изучать меньшинства как минимум лет пять, а то и до конца своей жизни.

И все было бы хорошо, если бы не тоска Бориса Ивановича и Елизаветы Анатольевны по их единственному отпрыску – голубоглазому блондину Тимофею, которого культура меньшинств интересовала не больше, чем проблема размножения болотных комаров в летний период.

Перспективный молодой красивый адвокат Тимофей открыл в Москве юридическую консультацию и с головой ушел в работу, предпочитая объятиям московских прелестниц книги по адвокатуре, а клубам и дискотекам – залы суда. Раз в году Тимофей брал отпуск и приезжал в Ереван на пару недель исполнять свой сыновний долг. Счастливые родители поили отпрыска дорогими винами, вывозили на природу, всячески потакали его желаниям и рассказывали ему тем временем подробности изучения жизни постузов-езидов.

В тот день Тимофей наотрез отказался ехать в горы и наблюдать за езидами, жившими в брезентовых палатках, а вместо этого отправился на прогулку по Еревану. Прогулка удалась на славу. Отведав шашлыка в кафе возле Каскада, Тимофей спустился вниз и стал бесцельно прохаживаться по улицам, фотографируя местные достопримечательности. То ли Бог, то ли случай, то ли само провидение направили его в тот день в сторону третьего ряда на художественной ярмарке, где, изнывая от жары, сидела Арусяк и ждала возвращения тетки.

– Смешная картина. Ваша? – поинтересовался Тимофей, показывая на портрет бабки Арусяк с антеннами на голове.

– Нет, это тетя моя рисует, я просто сторожу.

– А кто это на картине?

– Бабушка моя, – ответила Арусяк.

– А почему синяя? Пьет, что ли?

– Нет, – хихикнула Арусяк.

– А крылья зачем?

– Ну, просто так. Там еще «Арараты» есть, внизу стоят. – Арусяк пристально посмотрела на молодого человека.

Тимофей, доселе внимательно рассматривавший картины и размышлявший над тем, каким же больным воображением должен обладать их создатель, поднял глаза и только сейчас обратил внимание на девушку в пилотке из газеты, сидящую на раскладном стульчике. Сердце Тимофея дрогнуло: перед ним сидела настоящая армянская красавица, чернобровая, с красивыми пухлыми губками и чуть раскосыми зелеными глазами, в меру упитанная, в отличие от селедкоподобных московских девиц, которые так и норовили прыгнуть к нему в постель.

Арусяк, изучавшая молодого человека с того момента, как он обратился к ней, вдруг ни с того ни с сего вспомнила дона Педро и его возлюбленную и представила, что незнакомец и есть тот самый дон Педро, который приехал, чтобы снять с нее чертову пилотку, выкрасть ее и увезти в свой прекрасный замок. Тимофей, в свою очередь, продолжал восхищаться прелестями Арусяк, пытаясь сообразить, не мираж ли это. Он напрочь забыл наставления родителей, которые прожужжали ему все уши рассказами о суровых армянских традициях, согласно которым даже легкий флирт может обернуться либо кровавой резней, либо пышной свадьбой. И если бы у кого-то из сидящих на ярмарке внезапно открылся третий глаз, он наверняка бы заметил над головами Арусяк и Тимофея двух улыбающихся амуров с розовыми попками, нацеливших свои стрелы в сердца молодых людей.

– Тимофей, – представился молодой человек.

– Арусяк, – зарделась Арусяк.

– Красивые у твоей тети картины, – заметил Тимофей, чувствуя, как язык его начинает заплетаться, словно после бутылки хорошего армянского коньяка, а сердце – трепыхаться в груди, как испуганная птичка.

– Двадцать долларов – маленький «Арарат», сорок – большой, – послышался голос Офелии, которая вернулась на свое место и сразу просекла, что молодой человек – иностранец.

– А вот и создатель сих шедевров. – Арусяк показала на тетку и закусила губу, понимая, что Офелия явилась совершенно не вовремя.

– Мне один маленький, – пролепетал очарованный Тимофей.

– Завернуть или так понесете? – поинтересовалась Офелия.

– Заверните, – кивнул Тимофей, не в силах отвести взгляд от Арусяк, которая, заметив столь пристальное внимание со стороны симпатичного паренька, вдруг стала глупо улыбаться и опускать голову все ниже и ниже.

Офелия старательно завернула картину в бумагу, перевязала ее бечевкой и протянула молодому человеку:

– Держи. Двадцать долларов.

Дрожащими руками Тимофей полез в кошелек, извлек оттуда пятьдесят долларов и машинально протянул художнице.

– Сдачу драмами дам, долларов у меня нет, устроит? – Офелия вытерла со лба капельки пота и выдохнула.

– Устроит, а заверните мне еще парочку, – прошептал Тимофей.

– Тогда еще десять долларов давай. – Офелия прищурилась, недовольно посмотрела на странного типа, который сам не знает, чего хочет, и стала заворачивать картины.

Ованес, видя, что торговля пошла, поднес дудук к губам и тихонечко задудел, украдкой косясь на молодого человека. Но ни звуки дудука, ни сопение Офелии, которая то и дело выдавала «уф», не могли отвлечь Тимофея от прекрасной девушки, которая стыдливо опустила голову и сверлила взглядом серый асфальт.

– Держи. – Офелия протянула Тимофею два свертка.

– А дудук не нужен вам? – робко поинтересовался Ованес. – Национальный армянский инструмент высшего качества.

– Нужен, и дудук заверните, – улыбнулся Тимофей.

Он был готов заставить Офелию и Ованеса заворачивать все картины и дудуки до глубокого вечера, только бы они не отвлекали его и позволили еще немного полюбоваться на юную богиню, снизошедшую до него, грешного, с Олимпа.

– А может, два? – заискивающе спросил Ованес, потративший все деньги на гороскопы и ароматические палочки для Офелии. – Друзьям подарите. Национальный инструмент, больше таких нигде не производят.

– Два, а лучше три, и заверните мне их по отдельности.

– Заверну, заверну, – потер руки Ованес и стал заворачивать дудуки.

И стоял бы Тимофей до глубокого вечера, и, вполне вероятно, скупил бы все картины у Офелии, дудуки у Ованеса и хачкары у дедушки, сидящего напротив, если бы Офелия, которая в тот день была зла как черт, не махнула рукой:

– Все, собираемся, хватит сидеть на такой жаре.

– А заверните мне еще один «Арарат», – попросил Тимофей.

– Больше нет «Араратов», послезавтра приходи. – Офелия недовольно посмотрела на молодого человека и добавила: – Кстати, я назад товар не принимаю, так что можешь его не приносить.

Тимофей, услышав, что «Арараты» закончились, а, следовательно, причин для дальнейшего его пребывания возле прекрасной армянской девушки нет, пригорюнился и предложил:

– А давайте я вас сфотографирую.

– Это еще зачем? – удивилась Офелия.

– Ну… я… это сам я из Москвы… изучаю… культуру… Культуру армянскую изучаю, вот! – соврал Тимофей.

Тетка заупрямилась и стала отмахиваться, сетуя на нефотогеничность, дурное настроение и совершенно не располагающую к хорошей художественной фотографии обстановку.

В дело вмешался Ованес, который прошептал на ухо Офелии, что молодой человек ведет себя крайне подозрительно и есть у него предчувствие, что все это неспроста.

– Ты на фоне картин встань. Мало ли куда он их потом денет? Может, книгу напишет про культуру Армении! Люди откроют, а там ты с картинами на странице, разве плохо? Может, кто и заметит и прославит тебя.

– Черт с тобой, ладно, – прошипела Офелия, поправила прическу и гордо встала посреди своих творений.

– Чуть-чуть влево, ага, вот так, – направил ее Тимофей, когда она загородила прекрасную племянницу. Затвор фотоаппарата щелкнул в самый неподходящий момент, когда Арусяк, увидев ползущего жука, опустила голову и топнула ногой. Впрочем, Тимофею сей факт остался неведом. Ярмарку он покидал, окрыленный и счастливый, в надежде вернуться туда послезавтра и встретиться с прекрасной армянкой. Арусяк сверлила глазами спину Тимофея, пока он не дошел до конца ряда и не завернул за угол.

– А дудуки-то забыл забрать, – заметил Ованес, бросив взгляд на свои творения, которые сиротливо лежали возле картин.

– Точно, забыл! Догони его, Арусяк, некрасиво – деньги ведь заплатил. Странный тип, не понравился он мне, очень странный, – цокнула языком Офелия и стала собирать картины.

Арусяк резво перескочила через картины и побежала в конец ряда. Тимофея она нагнала почти у выхода с ярмарки возле ларька с мороженым.

– Вы дудуки забыли, вот, – протянула она два свертка и потупила взор.

– Точно, забыл, – улыбнулся Тимофей, который долго стоял возле киоска с мороженым, пересчитывал деньги и думал, не вернуться ли ему обратно и не заставить ли безумную художницу и ее соседа паковать все оставшиеся картины и дудуки, пока он будет любоваться Арусяк.

– Ну, тогда я пошла, – вздохнула Арусяк.

Тимофей, не в силах отпустить свое прекрасное видение, потоптался на месте и выпалил:

– А хочешь мороженого?

– Хочу, – обрадовалась Арусяк.

Влюбленный юноша подошел к киоску и купил два эскимо на палочке, после чего парочка присела на скамейку под деревом, и Арусяк, развернув фольгу, стала слизывать мороженое своим маленьким розовым язычком, глядя на который, Тимофей окончательно потерял над собой контроль. Но, памятуя о суровых армянских традициях, он тяжело вздохнул и развернул свое мороженое, чувствуя, что не знает, о чем можно говорить с настоящей армянской девушкой так, чтобы не спугнуть ее и не обидеть, а главное – не напороться при выходе на многочисленную родню с кинжалами, которая схватит его и либо тут же зарежет, либо поведет под венец.

Арусяк в это время ела мороженое и думала о том, не будет ли наглостью с ее стороны заговорить первой. Перед глазами стоял образ Арусяк-старшей, которая грозила внучке пальцем и говорила: «Ни-ни! Даже и не думай!» Из-за бабкиного плеча выглядывал отец, точивший кинжал и приговаривавший: «Зарежу негодяя, зарежу!» Но страх перед родственниками улетучился, как дымок от затушенного окурка, когда Тимофей, заметив, что Арусяк уже почти доела свое мороженое, испугался, что она убежит, и предложил ей еще порцию. Арусяк с радостью согласилась. Согласилась она и на третью.

К тому времени, когда молодой человек предложил запить приторно-сладкое мороженое газировкой, она уже знала, что юноша приехал из Москвы навестить родителей, изучающих культуру езидов, знает Ереван куда лучше нее, что из окна их квартиры открывается вид на главную улицу города и даже то, что Тимофей, доживший до двадцати семи лет, никогда в жизни не встречал такой красивой девушки, как Арусяк. Тимофей, в свою очередь, выведал, что девушка приехала из Харькова в гости к бабушке и проживает в Эребуни-массиве. Когда же Арусяк не без гордости рассказала ему, что закончила Харьковский национальный университет имени Каразина по специальности «переводчик», Тимофей понял, что всю жизнь мечтал о такой девушке – красивой, умной и в меру скромной. И сидели бы влюбленные до глубокого вечера, узнавая друг о друге все больше и больше, и, может быть, даже наутро побежали бы в ближайший загс регистрировать брак, если бы в конце ряда Арусяк не заметила фигуру Офелии, которая шла на них как танк, сверля взглядом все вокруг.

– Это за мной, я пойду, – прошептала Арусяк и вскочила с места.

– Арусяк, подожди! – закричал Тимофей, предчувствуя, что через минуту Арусяк растворится в воздухе, не оставив ему ни малейшей надежды встретиться вновь.

– Что? – спросила Арусяк, вытирая с подбородка прилипший шоколад.

– Позвони мне, мой номер пятьдесят шесть – тридцать четыре – двадцать один. Позвони обязательно.

– Позвоню, позвоню, пока! – Арусяк помахала ему рукой и пошла навстречу Офелии.

Теперь уже Тимофей провожал ее взглядом, полным самых что ни на есть нежных чувств.

– Где тебя носит? Мы уже все собрали. – Офелия недовольно посмотрела на племянницу.

– Он успел далеко уйти, пришлось догонять, – соврала Арусяк.

– Пошли уже, Ованес ждет, – ответила Офелия, и две девушки быстрыми мелкими шажками засеменили в сторону третьего ряда: одна – счастливая, повторяя про себя заветный номер, другая – мрачнее тучи, поскольку гороскоп, составленный известным тибетским предсказателем, не предрекал ей ни выставок в известнейших галереях мира, ни места в истории мировой живописи, ни даже мало-мальской славы, а предвещал глупейший поступок – скорое замужество и рождение двойни. И пока гордыня Офелии раздувалась до размеров горы Арарат, нашептывая ей, что нет в этом мире человека, с которым бы она могла прожить под одной крышей хотя бы час, женское любопытство выискивало среди знакомых и незнакомых мужчин возможного претендента на ее руку и сердце.

У выхода с вернисажа, возле ограждения, стоял Арташес Мкртычевич, сжимая в руках плод больного воображения Офелии Мурадян.

– Картина, хорошая картина, картина известного армянского художника, покупайте картину, отдам недорого, всего пятьсот долларов! – вопил Арташес Мкртычевич, демонстрируя произведение искусства редким прохожим.

– Идиот, – покачала головой Офелия и, громыхая тележкой, прошла мимо.

Вечером Арусяк ждал пренеприятнейший сюрприз в лице Сурика и его жены Карины, которые приехали в гости, чтобы обсудить грядущее обручение детей, назначенное на конец месяца, и замерить безымянный палец Арусяк, дабы заказать у ювелира кольцо нужного размера.

– Ой, надо заказывать с бриллиантом, такое, как в американских фильмах. Правда, Петя? – Аннушка мечтательно закатила глаза.

– Бриллианты нынче не в моде, – поджал губы Сурик, чувствуя, что если Аннушка захочет еще и свадебный кортеж, платье от Версаче и банкет в центральном ресторане, то ему придется продавать квартиру, машину, доставшиеся по наследству антикварные часы с боем и золотые зубы Вардитер Александровны, чтобы наскрести нужную сумму.

Произведя необходимые замеры, Сурик с женой откланялись и удалились.

– Ты посмотри, какая нахалка! Кольцо ей с бриллиантом подавай! – хмыкнула Карина, садясь в машину.

– Ладно тебе, зато наш сын потом будет жить как у Христа за пазухой. Я Погоса знаю, он в лепешку расшибется, а для любимой дочери все сделает, – ответил Сурик, заводя мотор.

Старенький «Москвич» попыхтел, выпустил черное облако и понесся на другой конец города в ювелирную мастерскую.

– И все-таки есть у меня подозрение, что не пара он нашей Арусяк, не пара, – вздохнула Аннушка, когда гости ушли.

– Ну сколько можно, Анечка? – возмутился Петр. – У меня нет никаких подозрений. А то, что парень беден, так это поправимо, сам таким был. Главное, чтобы голова на плечах была, а уж деньгами я помогу, зря, что ли, столько лет горбатился? Лишь бы Арусяк наша счастлива была, а с ним она будет, чует мое сердце, будет. Видела, какая веселая сидела за столом? – шмыгнул носом Погос и пустил скупую мужскую слезу, появление которой означало крайнюю степень радости. Последний раз Погос Мурадян прослезился десять лет назад, когда «Арарат» обыграл «Нефтчи».

Счастливая Арусяк после ухода гостей проскользнула в свою комнату, записала на бумажке номер телефона Тимофея, спрятала под матрас и растянулась на нем.

– Паспорт когда воровать будем? Я нитки нашла зеленые, – прошептала Офелия, укладываясь спать.

– Потом. Может, через пару деньков, а?

– Ну-ну, как скажешь.

В это время Борис Иванович Столяров сидел за обеденным столом, хлебал борщ и вдохновенно рассказывал о том, как он скакал с езидами на конях, перегоняя баранов и коров с пастбища на пастбище, лепил из навоза лепешки и выкладывал их на солнцепек, лакомился домашним сыром и обучал детишек-езидов грамоте, познавая культуру этой народности все больше и больше.

– Представляешь, Тимочка, они девочек замуж выдают в четырнадцать лет, каково, а? И в школу не ходят по большей части. Научился читать и писать – и хватит. Интересный народ, очень интересный.

Елизавета Анатольевна намазала на хлеб тоненький слой джема и поддержала разговор:

– Это ужасно, Тимочка, это просто ужасно, они такие темные, такие… Господи, как они только живут! Боря, тебе необходимо завтра посетить врача, мало ли что…

Как и полагается самоотверженной жене ученого, она вызвалась поехать с мужем в горы и просидела четыре часа на жаре под зонтиком и в белых кружевных перчатках, отгоняя от себя слепней и комаров.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Борис Иванович, представляя, что скажет жена, если узнает, что во время конной прогулки он пил воду из родника и ел с езидом-проводником из одной миски.

Тимофей сидел молча, водил ложкой по дну тарелки и делал вид, что увлечен рассказами родителей, мечтая наконец-то доесть суп и удалиться в свою комнату, чтобы перебросить фотографии Арусяк на компьютер.

– Кстати, Тима, зачем ты купил столько картин и дудок? – поинтересовалась Елизавета Анатольевна.

– Ну, друзьям подарю в Москве.

– Не нравится мне эта мазня. – Елизавета Анатольевна недовольно оглядела одну из картин.

– Никакая не мазня, хорошие картины. Я, пожалуй, спать пойду.

Пожелав родителям спокойной ночи, Тимофей побежал в комнату, сел за компьютер и замер перед экраном, любуясь пилоткой, из-под которой струились черные кудри. Лица красавицы Арусяк на фотографии не было, впрочем, Тимофей помнил его до мельчайших деталей и допоздна просидел перед монитором, моля Бога, чтобы прекрасная армянка не забыла номер его телефона и позвонила ему как можно быстрее.

Арусяк тоже промучилась полночи. Заснуть мешали душевные переживания, проклятые комары и вопли лиазора Гарника, который объявил войну мормонам и сидел у подъезда с бутылкой коньяка и плакатом «Долой американских проповедников!», распевая революционные армянские песни. Замолчал он только после того, как выскочил муж Ашхен и облил его ведром воды.

– Вы еще вспомните меня, я в Россию от вас уеду, еще пожалеете! – заорал Гарник и затих.

Глава 10

Похищение платья и кое-что еще…

Утром Арусяк вскочила с постели в холодном поту. Ей приснился кошмар. Арусяк скакала на коне с Тимофеем, уворачиваясь от пуль отца, который мчался следом, извергая страшные проклятия. За отцом вприпрыжку бежала Вардитер Александровна, подбирая полы развевающегося на ветру платья и сжимая губами кольцо с огромным бриллиантом, который играл на солнце, ослепляя всех вокруг. За Вардитер Александровной бежал Сурик и вопил: «Зря, что ли, машину продал, вернись!» – «Иссо и субы мне выдлал солотые, соб кольсо сделать», – прошамкала Вардитер Александровна, и, обернувшись, Арусяк увидела, что у старушки не хватает двух передних зубов. Погоня приближалась, и тут конь, на котором скакала Арусяк со своим возлюбленным, резко остановился, повернул голову, и только сейчас Арусяк заметила, что это голова Вачагана. «Гы, ловко я вас обдурил, иго-го!» – заржал Вачаган-конь, стукнул копытом и стал как вкопанный. – Мама! – завопила Арусяк и проснулась.

– Что с тобой? – поинтересовалась Офелия, которая сидела на кровати и старательно наводила стрелку над левым верхним веком.

– Ничего, все хорошо, – ответила Арусяк, вставая с постели.

Офелия посмотрелась в зеркало, прищурилась и стала наводить вторую.

– Ты куда-то собираешься? – поинтересовалась Арусяк, потягиваясь.

– На вернисаж, – ответила тетка и продолжила свое занятие.

– А-а, – зевнула Арусяк, удивившись, отчего это тетка вдруг ни с того ни с сего решила накрасить глаза.

Офелия неторопливо довела вторую стрелку, накрасила губы сиреневой помадой, промокнула их салфеткой и принялась укладывать свои роскошные густые волосы.

Желание навести марафет возникло у Офелии утром. Она провела бессонную ночь, каждый час доставая гороскоп и перечитывая его. Отсутствие в обозримом будущем мировой славы повергло Офелию в уныние, но перспектива удачного замужества, доселе пугавшая ее, вдруг представилась ей не такой уж и страшной. Художница успела увлечься эзотерикой и понять, что перечить судьбе не имеет смысла, дабы не ухудшать свою карму. Может, она просто устала от одиночества, или на то были другие причины. Так или иначе, Офелия решила, что немного косметики ей не повредит. Последний раз она красилась на школьный выпускной, поэтому в ящике стола обнаружилась только одна сиреневая помада, лежавшая там, наверное, с тех самых времен. Найдя коробку с цветными карандашами, Офелия выбрала из них черный и стала подводить глаза. Ее смущало лишь одно обстоятельство: ни один знакомый мужчина не подходил на роль мужа многогранной и капризной творческой натуры. Тогда Офелия решила, что встреча с будущим супругом еще предстоит и приготовиться к ней не помешает.

Арусяк в это время заваривала на кухне кофе и думала о своем прекрасном принце, пытаясь придумать причину, по которой можно было бы улизнуть из дома на свидание. В том, что оно состоится, Арусяк не сомневалась ни на секунду, ибо женская интуиция подсказывала, что после ее звонка Тимофей примчится как на крыльях. Но ничего не приходило ей в голову. Девушка почесала затылок и пошла на балкон думать дальше.

– Ой! – вскрикнула Арусяк через мгновение.

Этажом ниже красовалось платье Рузанны, которое она позавчера оставила на крыше. Зеленое платье с рюшами развевалось на ветру, как будто призывая правоверных на борьбу с гяурами[11]. Арусяк побежала в спальню.

– Офик, платье нашлось. Оно у соседей, надо пойти и забрать, – выпалила она.

– Какое платье? Где платье? – Офелия удивленно посмотрела на Арусяк своими черными, подведенными жирными стрелками глазами.

– На седьмом этаже на балконе висит, так что не пропало. Пойдем и заберем.

– Раз на седьмом – значит пиши пропало, – махнула рукой Офелия. – Там Лилит живет.

– Какая Лилит? – спросила Арусяк.

– Старая дева, преподает английский язык в школе. Она тебе не отдаст платье просто так, скажет, что это ее вещь, и закатит скандал. Надо что-то придумать. Погоди, сейчас. – Офелия встала и сходила на балкон. – Да, наше платье, – вздохнула она. – Надо как-то его выкрасть.

Через несколько минут в голове Офелии созрел гениальный план, согласно которому Арусяк должна была спуститься к Лилит и попросить у нее почитать книгу на английском языке, а потом под каким-нибудь предлогом выйти на балкон и выкрасть платье.

– Ну и как ты себе это представляешь? – удивилась Арусяк. – Куда я его спрячу?

– А ты не прячь, давай сделаем так: ты будешь выбирать книги, а я тем временем спущусь вниз и стану тебя звать. Ты выйдешь на балкон, снимешь прищепки и бросишь платье вниз, а я его поймаю, – улыбнулась Офелия.

– А может, все-таки лучше попросить? – робко спросила Арусяк, которая считала воровство худшим из смертных грехов и если и воровала в своей жизни, то исключительно в глубоком несознательном детстве, и то сущую ерунду: мелочь из кармана отца, пирожки из школьного буфета, серебристый маркер у одноклассника и книги в библиотеке.

– Да не отдаст она, я тебя уверяю! Она в прошлом году костюм украла, который муж Ашхен повесил сушиться в палисаднике, и туфли.

– Зачем же ей мужские туфли, если она старая дева?

– Она их подарила на двадцать третье февраля учителю физики.

– А учителю они зачем? – удивилась Арусяк.

– Ай, все тебе знать надо! Иди платье спасать, а то я на вернисаж опоздаю, – махнула рукой Офелия и стала подталкивать племянницу к выходу.

– А если не получится на балкон выйти? – поинтересовалась Арусяк.

– Ну, придумай что-нибудь, иначе Рузанна нас четвертует.

– Ох, – вздохнула Арусяк.

Спускаясь по лестнице, Арусяк думала только об одном: как бы ей улизнуть вечером на свидание с Тимофеем. На седьмом этаже Офелия подмигнула племяннице и побежала вниз по лестнице, а Арусяк осталась стоять перед деревянной лакированной дверью. Минуты две она переминалась с ноги на ногу, никак не решаясь позвонить, как вдруг дверь, как в сказке, сама отворилась и на пороге появилась Лилит Айрапетовна, которая, услышав шорох на лестничной клетке, решила на всякий случай посмотреть в глазок. Глазам Арусяк предстала высокая худощавая женщина среднего возраста с длинными черными волосами и напоминавшим орлиный клюв носом.

Бари луйс, Лилит Айрапетовна!

Лилит Айрапетовна Унанян не вышла в свое время замуж по одной простой причине, которая крылась не в ее длинном носе, занимавшем добрую половину лица, и даже не в росте сто восемьдесят сантиметров, а в исключительной вредности характера. Вредностью и упрямством Лилит Айрапетовна могла бы сравниться только с ослом, бока которого не отведали палки хозяина.

В школе Лилит колотила одноклассников, которые обзывали ее «каланчой» и «вороной». В институте, куда она поступила благодаря связям отца, Лилит возомнила себя лучшей из лучших и игнорировала всех однокурсников. Когда же пришло время выдавать ее замуж, то выяснилось, что не только во всем городе Ереване, но и во всей Армении нет человека, достойного дипломированной отличницы Лилит. Как ни старался отец, каких только женихов ни приводил, даже выписал парочку ахпаров[12] из Ливана, Лилит отрицательно качала головой и всем своим видом и поведением давала понять, что выйдет замуж только за английского принца или, на худой конец, за какого-нибудь лорда. Лорды в Армении не водились, а английский принц благополучно рос в своей Англии и не подозревал о существовании Лилит Айрапетовны. Сердобольные коллеги, видя, что девица пропадает зря, то и дело подсовывали Лилит Айрапетовне завидных, на их взгляд, женихов.

Осознание того, что жизнь проходит мимо, неожиданно пришло в день тридцатипятилетия Лилит Айрапетовны. Она выпила пару рюмочек коньяка со своей закадычной подругой, преподавательницей русского языка и литературы Людмилой Артемовной, и последняя стала рассказывать о том, как прекрасно ощущать себя любимой женщиной.

– Ладно, есть кто на примете? – закурила сигарету Лилит Айрапетовна.

– Будут, обязательно будут.

На следующий день заботливая подруга составила список претендентов на руку и сердце Лилит Айрапетовны. В список попали четыре кандидата: ее неженатый тридцатипятилетний двоюродный брат, дядька подруги, который торговал сыром на базаре, учитель физкультуры и сосед-флейтист. Каждый из претендентов обладал определенными достоинствами: двоюродный брат работал на заводе и воровал подшипники, которые благополучно продавал; дядька подруги Нары успешно торговал сыром, правда, был всегда вонюч, небрит и волосат; учитель физкультуры пил, как сапожник, а сосед-виолончелист денно и нощно терзал виолончель и раз пять на дню бегал в магазин в кальсонах, без рубашки и со всклокоченными волосами – правда, не за выпивкой, а за сигаретами, спичками, булочками и мацуном.

Решив, что на безрыбье и рак рыба, Людмила Артемовна взяла фотографию, где они с Лилит Айрапетовной стояли в окружении кучи детишек из пятого «Б», и отправилась к самому презентабельному кандидату – своему двоюродному брату. Разговор начался издалека.

– А у тебя есть девушка? – поинтересовалась она.

– Сейчас нет, а что? – спросил брат.

Людмила Артемовна обрадовалась и подсунула ему фотографию. В течение следующего получаса она рассказывала о достоинствах своей подруги, о том, какая она славная учительница и какая райская жизнь настанет для брата, если он на ней женится. Брат хмыкнул и обещал подумать. Минут пятнадцать он рассматривал фотографию потенциальной невесты, поворачивая ее и так, и этак, после чего отрицательно покачал головой и сказал:

– По глазам вижу – стерва!

«Фиг с тобой», – подумала Людмила Артемовна и отправилась совершать обход остальных кандидатов.

Торговец сыром фотографию взял и сказал, что не даст своего ответа, пока не посовещается с мамой. Вердикт мамы был неутешителен:

– Тощая слишком, такая в поле не работник!

И снова Людмила Артемовна мысленно послала кандидата куда подальше и пошла к виолончелисту, поскольку учитель физкультуры находился на больничном, страдая от тяжелого алкогольного отравления. В квартиру флейтиста она звонила долго: из-за двери доносились звуки флейты и мужской бас. Через десять минут беспрерывного трезвона выскочил виолончелист. Выслушав Людмилу Артемовну, он посмотрел на фотографию и сказал, что жениться не намерен, поскольку много лет назад уже отдал свое сердце прекраснейшей из дам – Евтерпе[13].

Физкультурник вышел на работу через неделю. Послушав Людмилу Артемовну, которая соловьем разливалась, рассказывая о красоте и чудесных душевных качествах подруги, он согласился на свидание.

Спустя пару дней Лилит Айрапетовна сияла от счастья, а на столе ее красовался букет алых гвоздик. Цветы на столе Лилит Айрапетовны стали появляться с завидной регулярностью, пока однажды директриса не вызвала физкультурника и не сообщила, что она, конечно, все понимает и готова сама принять непосредственное участие в соединении молодых любящих сердец, но воровать цветы, которые возлагаются к памятнику вождя мирового пролетариата, все-таки не очень хорошо и немного рискованно. Физкультурник замялся и пообещал больше такого не делать.

И все бы шло как по маслу, если бы в один прекрасный день Лилит Айрапетовна не решила показать жениху свою квартиру. На следующий день она пришла с красными от слез глазами, дала пятому «Б» тему для сочинения и побежала к Людмиле Артемовне. Через час Людмила Артемовна вызвала физкультурника «на ковер» и заявила, что ежели намерения его серьезны, то он мог бы не расстраивать девушку и прийти на свидание трезвым. Физкультурник стал оправдываться и объяснил, что выпил совсем немного, и то по случаю возвращения из армии троюродного брата. Как выяснилось позже, явившись к Лилит Айрапетовне, горе-кавалер плюхнулся в кресло и, пока та заваривала на кухне кофе, успел заснуть. Войдя в комнату, Лилит Айрапетовна застала храпящего жениха, и его пришлось расталкивать целых двадцать минут.

Встречаться дальше с таким кавалером Лилит Айрапетовна наотрез отказалась. Физкультурник, узнав об этом, ушел в недельный запой, а потом утешился и стал увиваться за продавщицей пирожков на вокзале.

После этого случая Лилит Айрапетовна решила поставить жирный крест на замужестве и почти смирилась с тем, что ей предстоит прожить до ста лет в гордом одиночестве. Но однажды терпение ее отца лопнуло, и он привел в дом рослого детину Манука.

Манук представился заведующим хирургическим отделением клинической больницы Эребуни. В доказательство своего высокого положения в обществе он даже принес фотографию, на которой был изображен в окружении именитых профессоров. Лилит Айрапетовна, которая на тот момент проживала вместе с родителями в центре города в двухкомнатной квартире, выходить замуж за Манука не спешила, мотивируя это тем, что ей, человеку тончайшей душевной организации, воспитанной на Тургеневе и Достоевском, необходимо время, чтобы поближе познакомиться со своим избранником. Зато спешил Манук, который жил в двухкомнатной квартире с матерью и тремя сестрами и пронюхал, что в приданое за дочерью отец дает трехкомнатную квартиру в Эребуни-массиве.

По вечерам Манук водил Лилит Айрапетовну в кафе и рассказывал ей о том, как славно они заживут после свадьбы. Женщина слушала и думала о том, что в принципе она могла бы жить в этой квартире не менее славно, но без Манука, ибо готовить завтраки-обеды-ужины, стирать мужнины носки и рожать детей Лилит уже совершенно не хотела и не упускала случая, чтобы показать Мануку, что она звезда, богиня, снизошедшая до такого никчемного смертного. Манук молча внимал. Может быть, сварливые сестры довели его до того, что ему было абсолютно все равно, на ком жениться, лишь бы не жить с ними, а может, он сам относился к тому типу мужчин, которым необходимы женщины, вытирающие о них ноги. Так или иначе, жених терпел все капризы Лилит Айрапетовны, а покапризничать она любила всегда: то отправит Манука на другой конец города искать фрукт с таинственным названием «киви», то попросит билет на выступление ансамбля песни (и пляски и именно в первый ряд и на пятое место!), то придумает еще что-нибудь. Манук сносил все и считал дни до свадьбы. Через три месяца крепость пала, и Лилит Айрапетовна, тронутая кротостью жениха, дала согласие на брак и даже стала хвастаться своим немногочисленным знакомым, что собирается выйти замуж не за какого-то там прохвоста, а за светило науки заведующего хирургическим отделением. Слухи о скором замужестве гордячки Лилит распространились по всему району, и через неделю в дверь родителей Айрапетовны позвонила женщина с младенцем на руках, которая назвалась женой Манука и попросила объяснений.

Айрапетовна тут же поехала в больницу выяснять отношения с бесчестным негодяем, который, будучи женатым человеком, посмел морочить ей голову. Вместе с ней поехала и жена Манука. Ворвавшись в кабинет заведующего, две женщины закатили скандал, который наверняка до сих пор помнят стены больницы. Айрапетовна схватила портфель, стоявший у входа, и уж было собралась запустить им в обманщика, который сидел, съежившись в кресле, и испуганно смотрел сквозь очочки, как вдруг заметила, что это не Манук. На самом деле это был Манук Анушаванович, заведующий хирургическим отделением, почтенный отец семейства, но не тот Манук, который приходил к ее родителям просить руки дочери.

Через некоторое время в кабинет заведующего привели другого Манука, жениха Лилит Айрапетовны, который, как оказалось, работал санитаром в морге. Такого позора Лилит Айрапетовна снести не могла. Высказав прохвосту все и велев ему не показываться ей на глаза ни в этой жизни, ни даже в следующей, она уехала домой.

Всю ночь Лилит проплакала, а наутро пошла в школу как ни в чем не бывало. Через месяц вся школа знала историю о Лжемануке. Учителя хихикали за спиной Лилит и сочувственно кивали. А еще через месяц она сказала отцу, что не может жить в районе, где ей стыдно выйти на улицу, собрала чемоданы и переехала жить в Эребуни-массив и устроилась на работу в местную школу. Характер ее испортился окончательно, она беспрерывно конфликтовала с соседями, строила козни и плела интриги.

– Здравствуйте, – замялась Арусяк, переступая с ноги на ногу.

– Здравствуйте, что вы хотели? – прищурилась женщина.

– Я Арусяк, внучка вашей соседки сверху. Я хотела… м-м-м… А у вас есть Шекспир на английском языке? – ляпнула Арусяк первое, что пришло в голову.

– Шекспир? Есть, а что?

– Да ничего, просто я училась на переводчика. Мы сейчас гостим у бабушки, мы из Харькова приехали. В общем, я хотела почитать что-нибудь на английском, ну, чтоб язык не забывать, вот, – на ходу придумала Арусяк и залилась краской.

– Проходите, я сейчас поищу. – Лилит сделала жест рукой, приглашая Арусяк пройти в комнату.

Арусяк вошла и остановилась в коридоре.

– Проходите, присядьте, сейчас поищу, – Лилит Айрапетовна указала ей на диван, а сама пошла в соседнюю комнату.

Арусяк села и стала осматриваться. Обстановка в квартире показалась ей весьма уютной. Всякие приятные глазу мелочи были старательно разложены – именно разложены – по своим местам, а не беспорядочно растыканы по полкам. Стена напротив дивана была увешана картинами с изображениями горных пейзажей. На полках стояли индийские вазочки и семейство белых мраморных слоников. По хоботу самого большого слона проходила тоненькая желтая полоска – видимо, когда-то слон упал и разбился, а потом его склеили и поставили на место. Низенький стол перед диваном украшала белоснежная кружевная салфетка очень тонкой ручной работы.

– Вот, пожалуйста, только верни быстро и не запачкай. – Лилит Айрапетовна протянула Арусяк книгу в синем переплете с вензелями на корешке.

– А-а… э-э-э… – протянула Арусяк. Заглядевшись на слоников, она совсем забыла о том, что ей надо выйти на балкон. – А можно еще что-нибудь?

– Больше нельзя, – покачала головой Лилит Айрапетовна. – Вернешь эту – дам другую.

В это время посреди улицы, как раз под балконом Лилит Айрапетовны, устремив взор к небу, откуда должно было упасть платье, стояла Офелия и терпеливо ждала.

– Еще что-нибудь? – поинтересовалась Лилит Айрапетовна, недоумевая, почему девушка не уходит.

– Ой, нет, мне что-то плохо, надо на воздух, – замахала руками Арусяк.

Лилит Айрапетовна удивленно посмотрела на девушку и открыла балкон. Придерживаемая под локоть Лилит Айрапетовной, Арусяк вышла на балкон и перегнулась через перила: платье висело прямо перед ее носом.

– А можно мне воды? – прохрипела Арусяк так, как будто находилась на смертном одре.

– Да, конечно. – Хозяйка побежала на кухню за водой.

Как только она скрылась, Арусяк быстренько отстегнула прищепки, пристегнула их к подолу для тяжести и бросила платье вниз. Платье покружило в воздухе и опустилось на голову Офелии. Та быстренько скомкала добычу и шмыгнула в подъезд.

– Вот, пожалуйста. Может, позвать твоих родственников? – поинтересовалась Лилит Айрапетовна.

– Нет, не надо. – Арусяк отпила воды. – Я дойду, мне уже лучше. Просто очень жарко, я не привыкла к такому.

– Ну, как знаешь.

До двери Арусяк дошла медленно, держась за стену и тяжело дыша, как старая кляча, везущая тяжело груженный обоз. Как только дверь захлопнулась, она резво побежала на восьмой этаж.

У дверей квартиры она столкнулась с Офелией.

– Рузанино платье повесила в шифоньер. Все, я убегаю! – крикнула та и помчалась на вернисаж.

– Ага, удачи, – помахала рукой Арусяк.

В квартире происходила какая-то мышиная возня: Аннушка терзала мужа и требовала немедленно отвезти ее в ресторан на обед, бабка Арусяк ехидничала и говорила, что порядочные женщины сами готовят обеды и кормят своих мужей, а не шляются по ресторанам, Гамлет и Рузанна носились по квартире как угорелые и собирали чемоданы, Сенулик сидел, запершись в туалете, истошно орал и уговаривал родителей не ехать в деревню.

– В какую деревню? – спросила Арусяк у Рузанны.

– К родственникам моим едем на пару недель, – ответила Рузанна и убежала в комнату, откуда вернулась в зеленом платье, выкраденном Арусяк полчаса назад.

– Странно, – хмыкнула Рузанна, размахивая рукавами. – Какое-то оно длинное стало и просторное. Ну да ладно, для деревни сойдет.

– Не поеду! – завопил Сенулик еще громче, услышав слово «деревня».

Мнение его, однако, никого не интересовало, и через пару минут он был извлечен из туалета. Правда, для этого пришлось разбирать замок, но Гамлет, посматривавший на часы и торопящий жену, схватил отвертку, лихо открутил шурупы, снял замок и вытащил любимое чадо.

В отместку Сенулик пообещал убежать из деревни, как только ему представится такая возможность. Семейство повозилось еще какое-то время, расцеловало остающихся, пообещав вернуться к обручению Арусяк, и хлопнуло дверью.

Арусяк села на диван и стала смотреть телевизор, но тут в дверь позвонили. На пороге стояла Рузанна с расширившимися от ужаса глазами. Рядом с Рузанной стояла Лилит Айрапетовна, подперев бока кулаками и всем своим видом выражая боевую готовность.

– Вот, она, она и украла! – Лилит Айрапетовна показала пальцем на Арусяк.

– Не крала я, – уверенным тоном ответила Арусяк. – Вернее, крала, но не первая. Сначала вы украли наше платье, я его только вернула.

– Какое платье? Кто украл? – развел руками Петр.

– Она украла, не знаю как, но украла! Пришла ко мне Шекспира попросить, я думала, порядочная девушка, книги читает, а она у вас воровка! Я Гарнику пожалуюсь! – затараторила Айрапетовна.

– Погодите, не орите! Пройдите в квартиру, сейчас все решим! Не орите! – замахал руками Петр, приглашая всех войти.

Лилит Айрапетовна уверенным шагом направилась в комнату, плюхнулась в кресло и рассказала обо всем случившемся, теперь уже более спокойно.

– Арусяк? – Петр удивленно посмотрел на дочь.

– Ну, украла я, только это не так было.

Арусяк закусила губу и, поняв, что пришло время расплаты, выдала как на духу все, начиная с того момента, когда спрятала платье на крыше, и заканчивая сегодняшним визитом.

– Господи! – захохотал Петр.

– Не вижу ничего смешного в том, что твоя дочь так подло поступила со мной, после того как я потратила целый час на то, чтобы она предстала перед своим будущим мужем в надлежащем виде! – отрезала Арусяк-старшая и исподлобья посмотрела на внучку.

– Меньше надо нос свой совать везде. Моя дочь сама знает, в чем ей ходить! – ответила Аннушка.

– Это мое платье, могу даже доказать! Я его купила три года назад у дочери Ашхен, когда та из Сирии приехала. Под поясом на шве была небольшая дырочка, я ее зашила, можете посмотреть. – Лилит Айрапетовна подошла к Рузанне и расстегнула пояс.

Все присутствующие вперились взглядами в Рузанин живот и действительно увидели там небольшую дырочку, аккуратно зашитую мелкими стежками.

– Ну, что я говорила? Верните мое платье! – воскликнула Лилит Айрапетовна, понимая, что победа близка.

– А где тогда мое? – развела руками Рузанна.

– А это вы уж без меня разбирайтесь, а мое верните.

Опозоренная, Рузанна побежала в комнату и через пять минут вернулась с платьем в руках.

– Возьмите свое платье, – фыркнула она, протягивая его Лилит Айрапетовне.

– Благодарю, и Шекспира верните, я так понимаю, он вам не понадобится.

– Вот, – вздохнула Арусяк и протянула Лилит Айрапетовне томик Шекспира.

Айрапетовна резко развернулась и пошла к двери.

– Рузанна, ты где? Мы опоздаем! – послышался голос Гамлета, который пошел с сыном за водой и оставил жену возле машины, где ее и застала Лилит Айрапетовна, вышедшая за хлебом в самый неподходящий момент.

– Разберемся после приезда, некогда сейчас, – процедила сквозь зубы Рузанна, окинув Арусяк таким презрительным взглядом, что та чуть не провалилась сквозь землю.

От многочасовой лекции на тему «врать и воровать нехорошо» Арусяк спасло провидение, которое последнее время было к ней благосклонно, как никогда. Не успела бабушка Арусяк, самая старшая и, безусловно, самая мудрая из семейства Мурадян, открыть рот, как раздался звонок, который решил дальнейшую судьбу ее внучки.

– Вачаган, тебя, – прижала руку к груди Арусяк-старшая и расплылась в блаженной улыбке.

– Привет, Вачаган, – сказала Арусяк.

– Звоню, как и договаривались. Могу сегодня показать тебе город. Мои ни о чем не догадываются, а твои? – послышался шепот в трубке.

– Мои тоже, они совершенно не против, заезжай за мной в шесть, – обрадовалась Арусяк, в голове которой созрел гениальный план.

Остаток дня Арусяк провела в душевных томлениях. Осуществлению гениального плана, заключавшегося в том, чтобы улизнуть из дома под предлогом встречи с Вачаганом, а на самом деле – пойти на свидание с Тимофеем, мешало одно обстоятельство: родители решили отложить поход в ресторан и провести день дома перед телевизором. Бабка устроилась на диване, стала вязать бесконечный свитер и в сотый раз рассказывать невестке и сыну историю о том, как она выходила замуж. Арусяк бегала из комнаты в коридор и обратно, думая, как бы ей незаметно позвонить Тимофею. Когда стрелка часов лениво подползла к пяти, а семейство так и осталось сидеть на своих местах, Арусяк начала нервничать.

– Может, мне пойти у Лилит Айрапетовны прощения попросить, а? – робко спросила она.

– Сиди, нечего к ней ходить, – отрезала бабушка, поправляя очки на носу.

Арусяк вздохнула и пошла на кухню, открыла хлебницу, посмотрела по сторонам и спрятала буханку матнакаша под диван на балконе.

– А может, мне за хлебом сходить? Хлеб закончился, – предложила она, вспомнив, что возле хлебного есть телефон-автомат.

– Не надо, я сам схожу попозже, – сказал Петр, кусая сочный желтый абрикос.

– Я хотела перекусить перед тем, как идти гулять, а хлеба нет, – настойчиво сказала Арусяк.

Через пару минут Арусяк на крыльях любви летела по направлению к булочной, сжимая в руке заветный номер. О том, что в Эребуни-массиве уже лет десять как не работает ни один телефон-автомат, Арусяк узнала только тогда, когда обошла с пяток автоматов, моля Бога, чтобы хоть в одной трубке раздался спасительный гудок.

– Девушка, у нас автоматы не работают, – вздохнул седовласый мужчина, наблюдавший, как Арусяк дергает за рычаг, дует в трубку и крутит диск телефона.

– Понятно, – горестно вздохнула Арусяк и поплелась домой.

Отчаявшись позвонить объекту тайных воздыханий, Арусяк чуть не расплакалась, но снова в судьбу ее вмешалось провидение, которое заставило Лилит Айрапетовну войти в подъезд в тот самый момент, когда Арусяк теребила кнопку лифта. Лилит Айрапетовна окинула наглую девицу, укравшую ее платье, презрительным взглядом и демонстративно отвернулась.

– Простите меня, пожалуйста, – вздохнула Арусяк.

– Все вы здесь такие, – фыркнула Лилит Айрапетовна и первой вошла в лифт.

Двери захлопнулись, и старенький обшарпанный лифт медленно пополз вверх, грохоча и дергаясь. И тут Арусяк, не в силах больше сдерживать своих эмоций, разрыдалась. Мысли об Араике и Гоар, крякающих в камышах, Вачагане и его Катеньке, Лилит Айрапетовне и несчастных влюбленных всего мира, которые по каким-либо причинам не могут слиться в вечном блаженстве, волной нахлынули на Арусяк и выплеснулись горючими слезами. Лилит Айрапетовна в недоумении посмотрела на странную девушку, которая то прикидывается больной, то ворует, то рыдает.

– Я не злюсь на тебя, не надо плакать. – Лилит Айрапетвна протянула Арусяк вышитый кружевной платочек.

Арусяк зарыдала еще горше, представив, как бедная старая дева Лилит Айрапетовна сидит по вечерам в гордом одиночестве и вышивает платочки, поливая их слезами. Лилит Айрапетовна прищурилась, внимательно посмотрела на зареванную Арусяк и погладила ее по плечу.

– Пойдем ко мне, – дружелюбным тоном сказала Лилит Айрапетовна, когда лифт остановился на седьмом этаже.

И снова Арусяк сидела на диване, рассматривала слоников и вытирала слезы, пока Лилит Айрапетовна заваривала ей кофе.

– Я не хотела платье воровать, честно, – всхлипнула она, отпив глоток ароматного черного кофе.

– Да ладно, бог с ним, с платьем. Почему ты плачешь? – Как профессиональный педагог Лилит Айрапетовна почувствовала, что девушку мучает не факт воровства платья, а нечто более серьезное.

Арусяк шмыгнула носом и как на духу выложила Лилит Айрапетовне всю свою биографию, начиная с момента рождения до приезда в Ереван и знакомства с Тимофеем. И чем больше рассказывала Арусяк о своей жизни, тем больше Лилит Айрапетовна проникалась симпатией к этой девушке и ненавистью к тем, кто пытается выдать ее замуж против воли. Когда рассказ был закончен, Лилит Айрапетовна готова была идти на баррикады и отстаивать права влюбленных всей Армении, размахивая флагами и выкрикивая лозунги: «Нет позорным традициям! Даешь настоящую любовь! Наши судьбы – в наших руках!» Мятежный дух обделенной любовью женщины жаждал мести за загубленную молодость, за пропойцу-физкультурника, за лжехирурга Манука и английского лорда, который так и не узнал о ее существовании и не приехал за ней.

– Я спасу тебя, Арусяк! – закричала она, чувствуя, что настал в ее жизни момент, когда она может отплатить сполна всем своим обидчикам и спасти пусть не себя, но молодую и прекрасную девушку.

Арусяк, которой совершенно не нужно было, чтобы ее спасали, удивленно посмотрела на женщину, чье лицо выражало готовность идти в бой, и тяжело вздохнула, понимая, что своими рассказами задела человека за самое больное.

– Мне бы позвонить Тимофею, можно? – робко спросила она.

– Конечно можно, звони! – ответила Лилит Айрапетовна и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь, чтобы не мешать влюбленным разговаривать.

Дрожащими пальцами набрала Арусяк шесть заветных цифр и прислушалась. В трубке послышались длинные гудки.

– Алло, – прошептал женский голос.

– Здравствуйте, это библиотека? – ляпнула Арусяк, растерявшись.

– Нет, вы ошиблись номером, – женщина бросила трубку.

Арусяк перекрестилась и позвонила еще раз.

– Алло, – прогремел мужской бас.

– Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Тимофея. – Руки Арусяк задрожали, и она чуть не выронила трубку.

– Тим, тебя, девушка какая-то, – крикнул бас, послышался топот и грохот падающих предметов.

– Моя ваза, Тима, осторожно! Господи, ты ее чуть не разбил! – раздался истеричный женский крик.

– Алло, алло, Арусяк, это ты? – Тимофей выхватил трубку из рук отца.

– Я… я… – пролепетала Арусяк.

– Господи, как хорошо, что ты позвонила! Погоди минутку.

Тимофей взял трубку и пошел в свою комнату. Елизавета Анатольевна на цыпочках побежала за сыном, встала возле закрытой двери и прислушалась. Она не услышала почти ничего, вернее, ничего такого, что могло бы встревожить материнское сердце и навести ее на мысли о том, что у ее любимого отпрыска появилась девушка-армянка. Такое Елизавете Анатольевне могло только присниться в страшном сне.

Несколько лет назад, покопавшись в корнях родового древа, Елизавета Анатольевна возомнила себя представительницей дворянской династии, рода, существующего со времен Рюриковичей. В качестве своей невестки она видела только Анастасию Гордееву, дочь своей ближайшей подруги дворянских кровей и соратницы по шопингу. С раннего детства родительницы прикладывали все усилия, чтобы приблизить детей друг к другу и взрастить в них чувство глубокой привязанности, которое со временем перетекло бы в настоящую любовь до гроба. Тима и Настя ходили в один детский сад, потом сидели за одной партой и даже учились в одном институте, после которого их пути разошлись. Тимофей ушел в работу, а Настасья, как называла дочь подруги Елизавета Анатольевна, увлеклась прожиганием папиных денег и посещением всевозможных светских тусовок. Елизавета Анатольевна тщетно пыталась уговорить сына сходить с Настасьей хотя бы в кино, а Тимофей отмахивался и уверял мать, что сейчас ему не до этого. Истинная причина отказов крылась в глубокой неприязни к глуповатой кокетке, которая отравляла своим существованием его детство, потом школьные и институтские годы. Тем не менее лучшие подруги надеялись, что рано или поздно Тимочка поймет, что работа – не самое главное в жизни, и обратит внимание на Настасью, а та вдоволь наиграется в игру под названием «светская жизнь» и станет примерной женой.

– А я у тебя хотела книгу попросить, – сказала первое, что пришло на ум, Елизавета Анатольевна, когда сын, резко открыв дверь, застал мать у порога комнаты.

– Какую? – поинтересовался Тимофей.

– Что-то Гомера хочется почитать, совсем дичаю я здесь, Тимочка. Даже поговорить не с кем, кругом одни дикари. – Елизавета Анатольевна сложила губки бантиком.

– Нормальные люди, мама, – отмахнулся Тимофей.

– Нет, я не спорю, они нормальны по-своему, но им все равно далеко до нас. А какие нравы у них? На девушку посмотрел – женись или зарежут. – Елизавета Тимофеевна прошла в комнату и стала перебирать тонкими наманикюренными пальчиками корешки книг.

– Не утрируй, мама, везде есть свои обычаи, – ответил Тимофей, понимая, куда клонит мать.

– Нет, я не спорю, но все же… Если бы это не было так важно для твоего отца, я бы давно отсюда уехала.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул Тимофей. Он знал, что если бы отец отправился изучать жизнь чукчей в тундре, то Елизавета Анатольевна всенепременно поехала бы с ним (даже несмотря на то, что в тундре нет бутиков и косметических салонов) и стала бы скакать на оленях, готовить строганину и танцевать под бубны шамана, чтобы потом, на одной из конференций где-нибудь в Нью-Йорке, на которых ее известный муж регулярно выступал с докладами, давать интервью докучливым корреспондентам и томно вздыхать: «Да, я везде путешествую со своим мужем и помогаю ему в работе!»

В том, что она оказывает бесценную помощь своему мужу, Елизавета Анатольевна не сомневалась ни на секунду. Борис Иванович считал иначе и с грустью думал о тех золотых временах, когда жена его сидела дома в Москве и воспитывала Тимочку, а он мотался по всему миру и изучал культуры и обычаи разных народов. Времена были действительно золотыми, поскольку Борис Иванович мог всецело предаться научным изысканиям, а не бегать вокруг жены, спасая ее то от комаров, то от злобных черкесов, которым она строила глазки, то еще от какой-нибудь напасти.

– А кто тебе звонил, кстати? – поинтересовалась Елизавета Анатольевна, выбрав наконец-то книгу.

– Девушка, Арусяк, она работает на художественной ярмарке. Мы договорились, что она принесет мне одну картину, – соврал Тимофей, не желая посвящать мать в подробности своей личной жизни.

– Арусяк? Хм, имя какое странное! Как можно таким именем назвать ребенка? – пожала плечами Елизавета Анатольевна и удалилась.

Арусяк в это время снова рыдала на плече Лилит Айрапетовны, и та поклялась впредь помогать соседке в ее амурных делах.

– Не плачь, все будет хорошо. Приходи звонить, когда надо. Хочешь, я тебе Шекспира дам почитать?

– Нет, – всхлипнула Арусяк. – Не до него мне сейчас. Может, потом. Пойду я уже, спасибо тебе.

Дома Арусяк поджидал взволнованный Вачаган, который, проторчав полчаса у подъезда, решил подняться в квартиру. Бабка Арусяк поила будущего мужа своей внучки кофеем и радостно щебетала. Вачаган сидел красный как рак и затравленно оглядывался по сторонам. Ощущение, что он поступает подло по отношению к людям, возлагающим на него такие надежды, не покидало его ни на минуту.

– Знаешь, Арусяк, может, мы признаемся родителям? Стыдно как-то, – сказал он, выходя вместе с невестой из дома.

– Ты что? Скандал будет! Тебя не отпустят в Воронеж, а мне начнут искать какого-нибудь нового жениха! К тому же… – Арусяк замялась и покраснела.

– Что «к тому же»? – удивился Вачаган.

Арусяк покраснела еще пуще, взяла Вачагана за руку, призналась ему в самых нежных сестринских чувствах, поблагодарила за хорошее к ней отношение и сообщила, что встретила одного молодого человека, с которым бы ей хотелось познакомиться поближе, и посему она слезно умоляет Вачагана помочь ей в столь рискованном предприятии. Вачаган нахмурил брови и задумался.

– Нет, Арусяк, нехорошо получается, совсем нехорошо. А вдруг он окажется подлецом? И что я потом скажу твоим родителям, когда они узнают, что ты встречалась не со мной, а с другим мужчиной? Нет и нет, ты мне как сестра, я не могу на такое пойти.

– Ну пожалуйста, – взмолилась Арусяк. – Хотя бы пару раз. Если он окажется подлецом, я не буду с ним встречаться.

– Не знаю, не знаю. Русский, говоришь? Из Москвы? Наверняка приехал развлечься. Нет, не могу.

– Ну хотя бы разок, а? – Арусяк кротко посмотрела на Вачагана и молитвенно сложила руки.

– Ладно, но я сам отведу тебя на место свидания и посмотрю, что это за тип.

– Хорошо, – обрадовалась Арусяк.

Тимофей Столяров стоял у памятника национальному герою Армении Вардану Мамиконяну, нервно курил и то и дело поглядывал на роскошный букет белых роз, который он возложил к подножию монумента, чтобы не держать в руках. Цветов девушкам Тимофей никогда не дарил, а посему очень смущался. Заметив приближающуюся Арусяк, Тимофей занервничал еще больше. Девушка шла не одна, а с каким-то странного вида парнем, который смотрел по сторонам и недовольно хмурился. «Попал я, – подумал Тимофей. – Наверняка брат или еще какой-нибудь родственник. Сейчас получу по мозгам!» Но отступать было некуда, и, пока парочка приближалась, Тимофей дергался и проклинал тот день, когда, вместо того чтобы записать сына в секцию карате, мама отдала его пиликать на скрипке.

– Привет, это мой брат, – улыбнулась Арусяк, подойдя к Тимофею.

– Тимофей, – протянул руку Тима.

– Вачаган, – ответил названный брат и пожал руку.

– Ну, пойдемте погуляем или в кафе сходим, – предложил Тимофей.

– Я с вами не пойду. Я тебе вот что скажу, – нахмурил брови Вачаган, вошедший в роль сурового брата. – Арусяк у нас – девушка приличная. Если ты ее обидишь, я тебя зарежу. – Вачаган стал бешено вращать глазами, изображая из себя лютого джигита.

– Я постараюсь оправдать ваше доверие и клянусь, что не обижу вашу сестру, – тряхнул головой Тимофей и добавил: – Если что, я сделаю харакири.

– Не знаю, что такое харакири, но если это что-то плохое, то я тебя зарежу, – ответил Вачаган. – Встречаемся через два часа на этом же месте.

– Хорошо. – Арусяк потупила взор, изображая покорную сестру.

Парочка удалилась, забыв о цветах у подножия памятника, а Вачаган со всех ног побежал на почту звонить своей любимой Катеньке. Тимофей пару раз оглянулся, пытаясь выяснить, не идет ли строгий братец следом, и, убедившись, что никого нет, облегченно вздохнул:

– Суровый у тебя брат, Арусяк.

– Да, он такой, слов на ветер не бросает, – ответила Арусяк. – Он одного моего ухажера уже зарезал.

Тимофей подозрительно посмотрел на Арусяк и осторожно поинтересовался, за что поплатился предыдущий поклонник.

– За то, что он себя плохо вел, – ответила Арусяк.

Тимофей вздохнул и подумал, что неплохо было бы по возвращении домой пообщаться с отцом и узнать побольше о славных армянских традициях, чтобы, не дай бог, не совершить какой-нибудь поступок, который может запросто сойти с рук в Москве, но повлечь за собой тяжкие последствия в Ереване.

Следующие два часа Арусяк провела в раю на земле. Она отведала и кебаба в кафе, и мороженого, и засахаренного яблока на палочке, и покаталась на колесе обозрения, и наслушась рассказов о тяжких буднях одинокого преуспевающего адвоката. Прекрасная красавица, завладевшая воображением Тимофея накануне, медленно, но верно овладевала всем его существом. Арусяк же, почувствовав в Тимофее родную душу, способную понять и принять ее такой, какая она есть, взахлеб рассказывала Тимофею о себе, своей семье и родственниках. И только горькую правду о том, почему она приехала в Ереван и кем ей на самом деле приходится Вачаган, Арусяк утаила, решив, что нет такого дела, которое нельзя отложить на потом. Два часа пролетели моментально, а влюбленные так и не успели наговориться. Приближаясь к памятнику героя на коне, возле которого стоял Вачаган, переминаясь с ноги на ногу, Тимофей твердо знал, что даже если выяснится, что у прелестной Арусяк еще пять братьев, готовых перегрызть ему глотку, он все равно не отступит и будет бороться за свою возлюбленную до последнего.

– До послезавтра, спасибо тебе за прекрасный вечер, – прошептал он и пожал руку Арусяк.

– Не обижал? – поинтересовался Вачаган, когда они сели в маршрутку.

– Нет, что ты, он такой славный, – ответила Арусяк, мечтательно глядя в окно.

– Смотри, Арусяк, не подведи меня, а то я со стыда умру. Мало того что обманщик, так еще и сводник… – вздохнул Вачаган.

– Не подведу. Спасибо тебе, ты настоящий брат.

Весь вечер Арусяк просидела перед телевизором, пялясь в экран рассеянным взглядом и блаженно улыбаясь. Улыбались и Аннушка с Петром, и Арусяк-старшая, которые, глядя на счастливую Арусяк, млели от радости.

– А ты еще сомневался. Вишь, как влюбилась, – подмигнула бабка сыну, когда внучка пошла спать.

– Дай-то бог, – перекрестился довольный отец.

Не до смеха было только тетке Офелии, которая обнаружила, что «Арараты», которые она рисовала для странного молодого человека, обещавшего купить еще несколько штук, категорически отказываются высыхать.

– Напасть какая-то, тьфу, – плюнула она, посмотрев на свои художества.

Тимофей в это время сидел в кабинете отца и слушал увлекательные рассказы о нравах народов, населяющих Армению. В частности, Тимофея интересовал институт брака и нормы поведения с девушками.

– Езиды – солнцепоклонники. Женят детей очень рано, обычно по сговору. На свадьбе невеста стоит с импровизированным деревом в руках, а жених кидает в нее яблоки. Девственности невесты придается очень большое значение. Девушку, опозорившую свой род, сажают на коня, вручают ей обрезанную косу и отправляют к отцу, – вещал Борис Иванович.

– А армяне, папа? Расскажи про армян.

– Ну, армяне разные бывают. Многие из них тоже соблюдают традиции, сложившиеся много веков назад. А некоторые и не соблюдают, – хмыкнул Борис Иванович. – А вот езиды всё соблюдают. Основным способом заработка для них является скотоводство и сельскохозяйственные работы. На лето мужчины уезжают в горы пасти скот, а женщины… – Борис Анатольевич поднял указательный палец и продолжил в красках рассказывать сыну о традициях и укладе жизни езидов.

Езиды интересовали Тимофея меньше всего.

– А армяне? Как отличить ярых традиционалистов от современных? – поинтересовался Тимофей.

– Ну как-как – присматриваться. А почему это тебя интересует? – Борис Иванович посмотрел на сына поверх очков.

– Да так… – ушел от ответа Тимофей.

– Ну, если «так», то почитай книгу «Свадебные обряды Армении». – Борис Анатольевич протянул сыну увесистый том.

– Спасибо, папа, – улыбнулся Тимофей и побежал в свою комнату, сжимая под мышкой заветную книгу.

– Ты про езидов не дослушал, я только до самого интересного дошел! – крикнул ему вслед Борис Иванович.

– В следующий раз, я уже спать хочу, – раздалось из коридора.

– Боря, – выпорхнула из-за двери Елизавета Анатольевна, которая, как всегда, подслушивала. – Боречка, что-то мне не нравится все это. Сегодня позвонила какая-то Арусяк, он куда-то ушел, а теперь интересуется армянскими свадебными обрядами. Это неспроста!

– Да ладно тебе, пусть интересуется. Может, женится наконец-то, не всю же жизнь ему в бобылях ходить. Парень видный, самостоятельный.

– Я не против, пусть женится на Настасье. А то приведет к тебе в дом какую-нибудь Арусяк, что делать будем? – взволнованно спросила Елизавета Анатольевна.

– Свадьбу сыграем. Настоящую армянскую свадьбу, по всем обычаям, – улыбнулся Борис Анатольевич.

– Господи, окстись, какая свадьба? – Елизавета Анатольевна схватилась за сердце и присела на стул.

– Армянская, а может, и езидская. Хотя, нет, езиды за русского дочь не отдадут, – отрицательно покачал головой Борис Иванович.

– Нет, вы однозначно решили свести меня в могилу. Пойду приму капли, плохо мне.

– Пойди-пойди, Лизонька, а я пока поработаю. Интересный все-таки народец – езиды, – цокнул языком Борис Иванович, достал из-под стола бутылочку с коньяком, убедился, что жена не стоит под дверью, и сделал пару глотков.

Обжигающая жидкость потекла по горлу Бориса Ивановича, согревая его душу и подхлестывая воображение, которое уже рисовало ему предстоящий доклад в Стокгольме, куда он вознамерился привезти езида Азо, дабы продемонстрировать миру объект своего изучения.

Теплая летняя ночь опустилась на город Ереван. Елизавета Анатольевна возлежала на кушетке и читала Гомера, Борис Иванович продолжал усердно трудиться в кабинете, то и дело прикладываясь к волшебной бутылочке, а Тимофей сидел у себя в комнате, внимательно изучал книгу и делал заметки в блокноте, записывая в скобках после каждой заметки свои умозаключения:

«Азг» – род. Категорически запрещаются браки между представителями азга до седьмого колена. (В азге не состоим, значит, нет проблем.)

«Харси гин» – дословно «цена головы невесты», выкуп, который платят родственники жениха. (Интересно, хватит ли тысячи долларов?)

«Ахчик пахцнел» – украсть девушку в случае, если родители против брака. (Отлично! Прибережем этот вариант на крайний случай!)

«Туны мнацац» – девушка, которая засиделась в девках. (Хм, странно, получается, что Арусяк уже засиделась, раз ей двадцать три?)

«Оророци ншандрек» – люлечное обручение. (Надеюсь, никто ее не обручал?)

«Миджнорд кин» – женщина, которую отправляют родственники жениха в дом девушки, чтобы получить согласие родителей на встречу с невестой. (Проблема: засылать некого. А папа не может быть этим кином?)

«Патвирак» – сваты. (Здесь Тимофей поставил «ок!».)

«Хоск арнел» – официальный сговор, происходит после прохождения этапов «миджнорд кин» и «патвирак». (Отлично.)

«Ншандрек» – обручение. (Здорово!)

Дойдя до описания самой свадебной церемонии и всего, что происходит после, Тимофей зевнул, посмотрел на часы и решил, что продолжит экскурс в сложные и непонятные армянские традиции завтра. Изучив напоследок статистику межнациональных браков, Тимофей сник, поскольку, согласно данным, представленным в книге, в 1924 году из семи тысяч браков только семнадцать сочетали армянок с русскими. «Столько лет прошло, наверняка сейчас больше», – зевнул Тимофей и захлопнул книгу.

Глава 11

Все тайное рано или поздно…

Что можно успеть за месяц? С одной стороны, кажется, что почти ничего. Но если посмотреть с другой стороны, то выяснится, что за месяц можно сделать очень много. Арусяк Мурадян за месяц, проведенный в Ереване, успела немало: познакомиться с родственниками и обитателями дома тридцать один по улице Тихого Дона; наладить отношения с двоюродной сестрой Соней; поучаствовать в отправке двоюродного брата Коли в Харьков, куда его решили упрятать после того, как родители Лусине пригрозили сделать из него котлету, если он не женится на их дочери; подружиться с Лилит Айрапетовной, чья квартира превратилась в переговорный пункт; подружить Вачагана и Тимофея, которые прониклись друг к другу такой симпатией, что стали друзьями – не разлей вода; и самое главное – встретить человека, с которым она готова была прожить всю жизнь. Ни о чем не подозревающие родственники за месяц успели расслабиться и приготовиться к предстоящему обручению.

За неделю до предполагаемого обручения с Вачаганом последний прибежал в кафе, где Тимофей и Арусяк ели мороженое и готовились к предстоящему ужину с родителями Тимофея, и сообщил, что купил билет в Воронеж и улетает через три дня.

– Надо что-то делать, – решительно сказал Тимофей. Арусяк уже давно призналась ему, что Вачаган ей никакой не брат.

– Надо, – подтвердил Вачаган.

– Пора слать в ваш азг «миджнорд кин», назначать «харси гин» или делать «ахчик пахцнел», – уверенным тоном сказал Тимофей, который за месяц вызубрил наизусть книгу об армянских традициях и, даже если бы его разбудили среди ночи, мог ответить, какой обряд следует за «хоск арнел» и на какой день после свадьбы совершают «глух лвав» (омовение головы).

– Молодец, – пожал ему руку Вачаган. – Я в тебе не ошибся.

Арусяк, предпочитавшая всем обрядам похищение, вздохнула и посмотрела на Тимофея взглядом, полным тревоги.

– Завтра же и начнем, – предложил Тимофей.

– Завтра так завтра, – согласился Вачаган.

– А можно вместо «миджнорд кина» мой папа придет, а? – поинтересовался Тимофей, зная, что мать его ни за что на свете не согласится участвовать в таких мероприятиях.

– Можно, вы, главное, сегодня не задерживайтесь, а то в прошлый раз я вас прождал час под дождем. – Вачаган укоризненно посмотрел на Арусяк.

– Нет, мы вовремя будем, – заверила его Арусяк.

– Ну, тогда с Богом. И помни: если твои родители обидят сегодня Арусяк, я их зарежу, – сказал Вачаган.

– Не обидят, они у меня люди мирные, – улыбнулся Тимофей.

Мирные люди сидели за обеденным столом в своей уютной гостиной в ожидании встречи с некой Арусяк, пленившей их любимого сына своим умом, красотой и кротостью настолько, что он решил на ней жениться. Елизавета Анатольевна, боявшаяся родства с армянами больше чумы, нервно барабанила ногтями по столу. Борис Иванович Столяров пребывал в глубочайшей печали. Он собирался вывезти в Стокгольм езида Азо. Для этого профессор оформил ему загранпаспорт и выдал приличную сумму денег в качестве компенсации за то, что тот проведет пять рабочих дней вдали от своих коров и баранов. Но неожиданно Азо наотрез отказался ехать, мотивируя свой отказ тем, что сыры, которые он хранил в кувшинах, запечатанных глиной, уже готовы, и пора везти их в Ереван на базар. Борис Анатольевич тщетно пытался уговорить езида, обещал скупить у него весь сыр втридорога и доказывал ему, что тот теряет единственный в своей жизни шанс мир посмотреть и себя показать. Но езид Азо был неумолим.

– Уже год в Ереване не был. Продам сыр – может, поеду. Что мне твой Стокгольм? Ты мне скажи, там лаваш есть? – возмутился Азо, когда Борис Иванович потребовал либо вернуть деньги, либо поехать на конференцию.

– Нет там лаваша.

– И кюфты[14] нет? – удивленно спросил Азо, натачивая свой нож.

– И кюфты нет, – вздохнул Борис Иванович.

– Вот видишь! Зачем мне твой Стокгольм, если там нет лаваша и кюфты? – пожал плечами Азо и с вызовом посмотрел на Бориса Ивановича.

Увидев в руке горца наточенный нож, Борис Иванович решил, что раздражать езида не стоит, и снова мягко попросил вернуть деньги. В ответ езид вздохнул и сказал, что деньги потратил на приданое для своей сестры, которая скоро выходит замуж. Пообещав себе больше никогда не связываться с езидами, прекратить исследования и покинуть Армению сразу же после конференции в Стокгольме, Борис Иванович сел в автомобиль и поехал в Ереван, где его ожидал еще один сюрприз.

В гостиной сидела мертвецки бледная Елизавета Анатольевна с расширившимися от ужаса глазами. Напротив сидел Тимофей и качал головой, убеждая мать не делать вид, что она проглотила язык. Языка Елизавета Анатольевна не проглатывала, но известие, которое сообщил ей несколько минут назад Тимофей, на какое-то время лишило ее дара речи.

– Он собрался жениться на Арусяк, Боря, он собрался жениться! – завопила Елизавета Анатольевна, увидев мужа.

– Собрался так собрался. Мне-то что? Взрослый мужик, знает, что делает. Черт, как мне теперь без езида ехать?

– Какие езиды, Боря? Ты слышал, что я тебе сказала? – Голос Елизаветы Анатольевны задрожал.

– Слышал, слышал. – Борис Иванович похлопал сына по плечу. – Веди свою Арусяк знакомиться.

– Завтра приведу на ужин, – ответил Тимофей и пулей выскочил из комнаты, оставив безутешную мать и расстроенного отца.

Как только сын исчез, Елизавета Анатольевна подскочила к мужу и стала уговаривать его вразумить сына, околдованного девушкой со странным именем.

– Они тут все ведьмы! Она его приворожила, говорю тебе, Боря, приворожила!

– Ай, хватит тебе уже. Пусть приводит, там посмотрим. – Борис Иванович отмахнулся от истеричной жены и пошел в свой кабинет.

Устроившись поудобнее, он жадно отхлебнул из бутылки с коньяком и откинулся на спинку кресла. Истерика жены была сущим пустяком по сравнению с Азо, разрушившим его голубую мечту – явить своим именитым коллегам настоящего езида.

Наутро Елизавета Анатольевна успокоилась, взяла себя в руки и побежала в косметический салон делать прическу. «Посмотрим, что это за Арусяк. В конце концов, это еще не свадьба!» – подумала она, глядя, как на голове вырастает подобие фонтана – супермодная укладка в исполнении именитого парикмахера Левона, чьи руки творили чудеса с жиденькими волосенками Елизаветы Анатольевны, создавая имитацию густой, пышной шевелюры. Выскочив из парикмахерской, Елизавета Анатольевна побежала на базар выбирать продукты для предстоящего ужина.

На ужин Елизавета Анатольевна, с недавних пор озабоченная и здоровым питанием (в результате чего муж с сыном стали питаться исключительно в ресторанах и кафе), решила подать свои фирменные блюда: суп-пюре из брокколи с сыром, внешним видом напоминавший испражнения младенца, отбивные из капусты и салат из кабачков.

– Что-то они опаздывают, – вздохнул Борис Иванович, брезгливо посматривая на супницу. Он подумал, что поступил очень осмотрительно, заскочив в кафе рядом с домом и откушав шашлычка.

– Может, и не придут, может, она уже передумала? Девушки – они такие ветреные! – поправила прическу Елизавета Анатольевна.

– О, вот и они, веди себя прилично, – прошептал Борис Иванович, услышав шум в коридоре.

– Хм, мог бы и не предупреждать. У меня благородство в крови, – парировала Елизавета Анатольевна.

Все экзамены в институте вместе взятые, первая встреча с Вачаганом и его семейством и куча других событий, при воспоминании о которых у Арусяк подкашивались ноги, не шли ни в какое сравнение с теми ощущениями, которые она испытала в ту минуту, когда входила в квартиру Тимофея, крепко сжимая руку возлюбленного.

– Добрый вечер, – прошептала она, зардевшись.

– Это мои родители: Борис Иванович и Елизавета Анатольевна, а это моя невеста Арусяк, – улыбнулся Тимофей.

– Очень приятно, – ответила Арусяк.

– Взаимно, – поджала губы Елизавета Анатольевна, бросив критический взгляд на будущую невестку.

– Присаживайся, Арусяк. – Борис Иванович улыбнулся девушке, явно одобряя выбор сына.

– Спасибо, – ответила Арусяк и присела на краешек стула, робко потупив взор.

Разговор наладился не сразу. Минуты три родители изучали Арусяк так, как будто она была не обычной девушкой, а инопланетным существом с тремя головами и фиолетовой кожей. Арусяк тоже осторожно поглядывала на женщину с прической времен Людовика Четырнадцатого и добродушного вида мужчину с густой седой бородой, пытаясь понять, произвела ли она на них впечатление, и если да, то какое. Молчание прервал Тимофей.

– Давайте ужинать, – предложил он.

– Давайте, – манерно ответила Елизавета Анатольевна и стала разливать суп по тарелкам.

От вида мутной зеленоватой цвета жидкости Арусяк, обожавшей мясо, в особенности шашлык и кебаб, стало слегка не по себе. Но будучи девушкой воспитанной, она прекрасно понимала, что отказ отведать угощение может обидеть хозяйку. Арусяк посмотрела в тарелку, взяла в руки ложку и зачерпнула немного супа.

– Кхм, – закашлялась Елизавета Анатольевна.

Арусяк подняла глаза и увидела, что женщина с башней на голове взяла льняную салфеточку, лежащую возле тарелки, расправила ее и постелила себе на колени. Арусяк смутилась, взяла свою салфетку и сделала то же самое. Елизавета Анатольевна в тот вечер манерничала, как никогда в своей жизни: промакивала губки салфеткой чуть ли не после каждого глотка, пилила ножом капустные отбивные и разрезала на мелкие кусочки и без того маленькие кабачки, аккуратно отправляя их в рот, каждым жестом демонстрируя свою принадлежность к высшему обществу. Арусяк следила за каждым ее движением, стараясь не пропустить ничего важного. Поведение Елизаветы Анатольевны в корне отличалось от тех правил, которые соблюдались в семье Мурадян, где достаточно было уметь пользоваться ножом и вилкой.

– Очень вкусный суп, спасибо. – Арусяк промокнула губы салфеткой, проглотив последнюю ложку варева, отвратительнее которого она никогда не ела.

– Он не только вкусный, но и полезный, – ответила Елизавета Анатольевна, и не успела Арусяк моргнуть глазом, как оказалась счастливой обладательницей еще одной тарелки отвратительного супа.

Предусмотрительный Тимофей, который сразу отказался от супа, поскольку хорошо знал, что это такое, ковырял вилкой в тарелке, совершенно забыв о приличиях, и посматривал на отца. Борис Иванович смаковал коньяк и рассматривал будущую невестку. Девушка нравилась ему все больше и больше. Когда же она героически проглотила вторую тарелку супа, Борис Иванович улыбнулся и подумал, что человек, съевший такое варево, да еще и похваливший его, достоин медали «За отвагу», а уж их сына – тем более.

Атмосфера стала менее напряженной, когда Елизавета Анатольевна предложила перейти в комнату и попить кофе. Арусяк уже спокойно вздохнула, понадеявшись, что самое страшное позади, если, конечно, в этом доме к кофе не подается брокколи, тушенная с медом, как Елизавета Анатольевна вдруг стала засыпать ее каверзными вопросами, к которым Арусяк совершенно не была готова. Вопреки всем ее ожиданиям, будущую свекровь не интересовали ни родственники Арусяк, ни ресторан Петра, которым она хотела похвастаться, чтобы собравшиеся понимали, что сын их берет в жены девушку вполне обеспеченных родителей, ни образование Арусяк и купленный диплом музыкальной школы. Елизавета Анатольевна осведомилась, знает ли Арусяк свою родословную, и если да, то до какого колена и не было ли в их роду представителей славных русских династий. Арусяк, наслышанная о том, что будущая свекровь превыше всего ценит в человеке титул и, если понадобится, вскроет ей вены, дабы убедиться в голубизне крови, призадумалась, посмотрела на Тимофея и решила, что небольшая ложь во благо не повредит. Набрав в легкие побольше воздуха, Арусяк неспешно и не без чувства гордости стала рассказывать о своих знаменитых предках до десятого колена, которые прославили не только свой род, но и всю Армению. Арусяк наплела такое, что Борис Иванович, доселе считавший, что знает историю Армении как свои пять пальцев, задумался и стал потирать лоб. Елизавета Анатольевна внимала Арусяк. Когда та закончила свою речь, записав в родственники и легендарного полководца Вардана Мамиконяна, и эпического героя Сасунци Давида, и композитора Комитаса, и даже художника Мартироса Сарьяна, чьи гены пробудились в тетке Офелии, глаза будущей свекрови загорелись, и она выпалила, что сгорает от желания познакомиться с родителями Арусяк как можно скорее. По сравнению с Настасьей, имевшей в своем роду одного сомнительного графа, Арусяк была благороднейшей изо всех смертных.

– Приходите к нам в гости, – предложила Арусяк.

– Обязательно придем, – улыбнулась Елизавета Анатольевна, провожая Арусяк.

– Ну, хорошая девушка, мне нравится! – воскликнул Борис Иванович, когда захлопнулась дверь за сыном и его будущей женой.

– Ты знаешь, а есть в этих картинах что-то сарьяновское, – прищурилась Елизавета Анатольевна, рассматривая «Арараты», купленные Тимофеем в тот день, когда он познакомился с Арусяк.

– Ты же говорила, что это мазня? – улыбнулся Борис Иванович.

– Нет, мазня, конечно, но что-то в этом есть.

Елизавета Анатольевна села в кресло и стала внимательно рассматривать картину.

Арусяк и Тимофей, счастливые, что встреча прошла без эксцессов, со всех ног бежали по направлению к небольшому кафе возле памятника Вардану Мамиконяну, где их должен был поджидать Вачаган, не подозревая, кого им предстоит там встретить. Пунктуальный Вачаган пришел на назначенное место ровно в девять часов и, предчувствуя, что влюбленные снова опоздают, заказал себе шашлык и бокал вина. Медленными глотками попивал он вино и думал о предстоящем разговоре с Петром, а самое главное – о том, как он будет объясняться со своими родителями, и мечтал, чтобы вся эта история закончилась как можно скорее и он улетел к своей возлюбленной Катеньке, которая накануне заявила ему, что готова ждать его еще неделю, и ни днем больше. Погруженный в мечтания, Вачаган не заметил Петра и Аннушку, которые стояли напротив кафе с каменными лицами и наблюдали за тем, как жених их дочери, с которым она пошла гулять, сидит в гордом одиночестве и распивает вино.

– Где Арусяк? – раздался грозный голос с неба.

– А? Что? – поднял голову Вачаган и увидел своего будущего тестя с налитыми кровью глазами.

– Арусяк… Арусяк в туалет вышла, сейчас будет, – растерялся Вачаган.

– Долго же она ходит, – укоризненно сказала Аннушка, которой как на грех в тот вечер вздумалось погулять по городу, подышать свежим воздухом и заглянуть именно в это кафе.

– Да… это… сейчас придет. Вы садитесь, садитесь, дядя Погос, не волнуйтесь, сейчас придет. Она пошла… – Вачаган не успел закончить фразу, открыл рот и увидел в конце аллеи Арусяк и Тимофея, которые шли в обнимку и время от времени целовались.

Увидел свою дочь и Петр. Он плюхнулся мимо стула и присел на асфальт.

– Ой, давайте я вам помогу! Мы вам сейчас все объясним! Я объясню, – запаниковал Вачаган.

– Руки убери, негодяй! – заревел Погос, в запале гнева подумав, что подлец Вачаган заставил его любимую Арусяк делать что-то очень нехорошее, настолько нехорошее, что даже страшно подумать.

Арусяк, увидев за столиком отца и мать, побелела, прижалась к Тимофею и прошептала:

– Тима, уходи, сейчас что-то будет! Уходи, пока не поздно, я тебе потом позвоню.

– Ну уж нет, – ответил Тимофей. – Все равно завтра собирались все рассказывать. Расскажем сегодня. К тому же в публичном месте твой отец не осмелится устроить драку.

Тимофей поправил воротничок рубашки и уверенным шагом двинулся в сторону кафе в надежде, что его красноречие и интеллигентный внешний вид произведут на отца Арусяк должное впечатление и с завтрашнего дня статус его повысится с просто знакомого до официального жениха либо придется совершать «ахчик пахцнел». Но не успел он даже открыть рот и представиться, как получил удар в нос и, запрокинув голову, полетел на соседний столик.

– Петя, не надо! – завизжала Аннушка и стала хватать разъяренного мужа за руки.

На помощь ей пришел Вачаган, который схватил несостоявшегося тестя и стал заламывать ему руки. Арусяк подскочила к Тимофею и стала вытирать кровь, хлынувшую из его носа.

– Убил! – всплеснула руками Аннушка.

– Со мной все в порядке. – Тимофей выхватил из рук Арусяк платок и встал на ноги.

– Убью негодяя! Отпусти меня, Вачаган, я и тебя убью! – вопил Петр, пытаясь выкрутиться из цепких объятий Вачагана.

– Дядя Погос, дядя Погос, успокойся! Давай поговорим, это я во всем виноват! Давай поговорим, дядя Погос, – кряхтел Вачаган, пытаясь удержать вырывающегося Погоса, который в эту минуту походил на бешеного бизона.

– Я тебе поговорю! Я вас обоих здесь и закопаю! И тебя закопаю! – заорал Погос еще громче, продолжая изворачиваться. Перед глазами его стояла картина: дочь, целующая белобрысого русского парня при всем честном народе.

– Хватит! – стукнула по столу кулаком Аннушка, понимая, что Петр может перебить всех, кто попадется ему под руку. – Если ты немедленно не успокоишься, я завтра же куплю билет и увезу дочь в Харьков, а ты сиди здесь со своими родственниками, дикарь!

Петр обмяк и с удивлением посмотрел на жену. Такой разъяренной он ее не видел с тех времен, когда беременная Аннушка, пославшая мужа за хлебушком, спустя два часа обнаружила его пьяным в парке в компании какого-то алкаша, который поил Петра самогоном.

– Ладно, я спокоен, спокоен, все, спокоен, – сник Петр.

Вачаган осторожно разжал руки, опасаясь подвоха, и быстренько отскочил назад. Тимофей вытер нос и подошел к Петру вплотную.

– Садись, – настороженно сказал ему Петр, указывая на стул.

Тимофей сел и зло посмотрел на своего обидчика.

Разговор длился до глубокого вечера. Сначала говорил Вачаган, который извинялся перед Петром за свой бесстыдный во всех отношениях поступок и клятвенно обещал броситься с моста в Разданское ущелье, если только дядя Погос прикажет ему, поскольку поступок его подл и не имеет оправданий.

– Теперь ты говори, – рыкнул Петр, с ног до головы окинув взглядом Тимофея.

Тимофей оказался многословнее. Официант дважды подходил к столику, извинялся и просил освободить кафе, поскольку оно закрывается, и дважды уходил, сжимая в руке десятидолларовую купюру, которую вручал ему Петр, возжелавший здесь и сейчас разобраться во всем происходящем, наказать виновных и отправиться домой спать с чувством выполненного долга.

– Я люблю Арусяк и готов прислать к вам «миджнорд кин», – выпалил Тимофей, который к концу своего рассказа осмелел, приободрился и стал более убедителен, чем вначале, когда запинался через каждое слово.

– Это мы еще посмотрим, кто кого и куда пошлет, – проворчал Петр. – Иди на остановку, Арусяк.

Арусяк, все это время сидевшая тихо, как мышь в норе, и следившая одновременно за выражением лиц папы, мамы, Вачагана и Тимофея, встала и пошла, думая, что самое время красть паспорт и убегать с Тимофеем хоть в Москву, хоть за Северный полярный круг, поскольку грозный отец вряд ли даст согласие на свадьбу дочери с русским.

– Ты, Вачаган, поступил подло. Нет тебе прощения, не показывайся мне на глаза. С отцом твоим я сам поговорю, – сказал Петр и повернулся к Тимофею: – Тебя я чтоб тоже не видел.

После этого Петр-Погос встал из-за стола и походкой человека, внезапно ощутившего на плечах тяжелый груз, пошел к остановке.

– Все будет хорошо. – Аннушка улыбнулась Тимофею и пошла вслед за мужем.

Тимофей и Вачаган встали и уныло поплелись в сторону остановки.

– Может, выпьем чего-нибудь? – предложил Вачаган.

– А, пошли! – махнул рукой Тимофей.

Всю дорогу до дома Петр сидел молча и думал. Будущее дочери, которое он уже успел расписать на много лет вперед, рушилось на его глазах, как карточный домик. Сначала пропал дом, который он собирался купить для молодых, потом испарилась машина, вслед за ней – Вачаган и его родственники, а самыми последними разбежались, как тараканы, маленькие армянские детки – так и не родившиеся внуки безутешного Погоса Мурадяна.

Когда они вошли в квартиру, Аннушка шепнула дочери:

– Не трогай его сегодня, иди спать.

– Угу, – ответила Арусяк, пошла в спальню и горько зарыдала.

Петр, ничего не говоря ни матери, ни сестре, пробурчал «спокойной ночи» и пошел в свою комнату. Через несколько минут туда же вошла Аннушка, села рядом с мужем на кровать, обняла его и стала нежно гладить по голове.

– Для кого старался? Как она могла так со мной поступить, а? – всхлипнул он, утирая слезу.

– Ну-ну, Петенька, успокойся, успокойся, моя буйная головушка, – ласково сказала Аннушка. – Сам ведь такой был! Удрал ведь от своей армянской невесты в Харьков!..

– Я мужчина, к тому же я порядочный человек, а этот? Да у него на лице написано, что он неженка и прохвост! Сын профессора! Езидов они тут изучают! Тьфу! – махнул рукой Петр.

– Ну, тихо, тихо, Петенька! Разве плохо, что человек из интеллигентной семьи? Да и сам он самостоятельный парень. Видишь, в Москве адвокатом работает. Нормальный парень. Плохо, конечно, что русский, – сказала Аннушка, которая знала мужа как облупленного и чувствовала, когда нужно прикрикнуть, а когда промолчать или сделать вид, что согласна.

– Я не отдам свою дочь за русского! Не отдам, и все тут! – Петр зло посмотрел на жену.

– Я тоже не отдам, пока не буду уверена, что он нормальный парень из приличной семьи. Зря мы, что ли, нашу красавицу растили, холили, лелеяли, чтобы отдать первому встречному? А то, что он русский, тут уж, Петенька, дело такое: одну взял – одну отдай. Может, оно и к лучшему, а?

– Не отдам, – пробурчал Петр, лег на кровать и с головой накрылся простыней.

– Конечно, не отдашь, милый, не отдашь, – прошептала Аннушка, легла рядом и крепко обняла мужа. Еще час она гладила его волосы, елейным голоском нашептывала нежные слова, и, уже засыпая, Петр пробормотал:

– Не отдам, пусть сначала докажет, что он ее достоин, а потом посмотрим!

– Конечно, посмотрим, спи, милый, спи, – прошептала Аннушка и закрыла глаза.

Тимофей и Вачаган в это время бродили по городу, пили вино прямо из бутылки и горланили песни.

– «Красивая девушка Еревана – брови дугой», – по-армянски голосил Вачаган.

– Я люблю тебя до слез, каждый день, как в первый раз», – с воодушевлением подпевал ему Тимофей.

Рассвет настиг молодых людей в парке на лавочке, где они лежали, прижавшись друг к другу, и в унисон храпели.

– Ну что за люди! Ни стыда ни совести! Уже и на улицах позором занимаются! Ну что за нравы, а? Тьфу! Какая гадость! – возмутилась дворничиха, размахивая веником перед носами сонных парней.

– До встречи, Вачик, – икнул Тимофей, отряхивая пыль с брюк.

– До встречи, брат мой. Надо будет – приезжай в Воронеж, – икнул в ответ Вачаган и обнял Тимофея.

Глава 12

Помолвка

Целую неделю Петр держал дочь взаперти, запрещая ей не то что выходить из дома, но и приближаться к двери.

Целую неделю бабка Арусяк названивала родителям Вачагана и осыпала проклятиями Вардитер Александровну, Сурика и его жену Карину, вырастивших такого негодяя. Вардитер Александровна никак не могла смириться с тем, что ее любимый внук тайно, под покровом ночи, улизнул из дома, не попрощавшись с бабушкой, которая в нем души не чаяла, и улетел к какой-то Катеньке в Воронеж. На проклятия бабки Мурадян она отвечала проклятиями похлеще и винила во всем «бесстыдницу» Арусяк, воспитанную не в армянских традициях и подтолкнувшую ее внука к такому подлому поступку.

– Я сразу сказала, что она непутевая. Пе-ре-вод-чик, что с нее возьмешь. И семья у вас непорядочная, – язвительно заметила Вардитер Александровна.

– Это кто еще непорядочный! Да я тебе глаза выцарапаю! Да я тебя со света сживу! Да ты… – заорала в трубку Арусяк-старшая и стала называть старуху такими словами, что Аннушке с мужем пришлось вдвоем оттаскивать ее от телефона.

– Пустите меня! Пустите! Я все равно до нее доберусь! – кричала бабка, оказывая яростное сопротивление.

Целую неделю Аннушка обхаживала мужа, выполняя любые его капризы и периодически намекая на то, что пора сменить гнев на милость и пригласить в гости родителей Тимофея, пока дочь не совершила еще какой-нибудь безумный поступок. Погос Мурадян хмурил брови, но свое решение сообщать не спешил.

Через неделю Петр Мурадян вышел из дома и ушел в неизвестном направлении.

– Куда ты, Петенька? – попыталась удержать его Аннушка, заметив хищный блеск в глазах мужа.

– Не твое дело, женщина! Я иду решать судьбу дочери! – Петр грозно сдвинул брови и покосился на дверь комнаты, где сидела Арусяк.

– Господи, только бы беды не натворил! – Аннушка молитвенно сложила руки.

– А если и натворит, так тому Симофею и надо: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Пусть знает наших – мы народ горячий, – ехидно усмехнулась бабка Арусяк.

– Молчали бы уже, типун вам на язык, – вздохнула Аннушка.

– И что за имя такое – Симофей? – пренебрежительно фыркнула свекровь.

– Имя как имя! Все же лучше, чем Погос! – отрезала Аннушка и, не желая продолжать разговор, удалилась в свою комнату.

– Э-эх, ашхах-ашхар[15], – цокнула языком Арусяк-старшая и пошла к соседке Хамест пить кофе.

Петр Мурадян вышел из дома, поймал такси и скомандовал:

– В театр меня вези.

– В какой? – спросил водитель. – Их у нас много.

– Какой, какой… Не знаю названия, помню только, где находится. Ты вези по всем театрам, а я скажу, где остановить. Не переживай, заплачу хорошо. Сто долларов хватит?

– За сто долларов я тебя по всему Еревану три раза покатаю, братец-джан, – улыбнулся водитель и дал газу.

Катался Петр часа три. Возле каждого театра он выходил из машины, присматривался и отрицательно качал головой:

– Нет, не этот, тот театр серого цвета был.

Наконец Петр Мурадян поднял палец и воскликнул:

– Вот он! Тормози.

Расплатившись с водителем, Петр выскочил из машины и пошел по направлению к театру.

– Спектаклей сегодня нет, билетов на завтра тоже нет, – выпалил вахтер.

– Мне спектакли не нужны. Арминэ Асатрян здесь работает?

– Здесь, но к ней нельзя так, надо заранее договариваться, – испуганно промямлил вахтер, пытаясь закрыть проход своим тщедушным телом.

– Мне можно. Скажи ей, что Погос Мурадян пришел, – ответил Петр, присаживаясь на стул.

– Сейчас поинтересуюсь… Если вы из министерства культуры, то вчера ваши уже приходили… Мы не виноваты, что спектакль сорвался, у нас… у нас… как это говорят за границей, как же это, а, у нас форс-майор, – засуетился вахтер.

– Иди, я тебе говорю, не зли меня!

Вахтер скрылся в глубине коридора.

Не прошло и минуты, как послышался цокот женских каблучков и восторженный голос:

– Погос, ты ли это?!

Погос Мурадян поднял глаза и оторопел: перед ним стояла тучная крашеная блондинка с крючковатым носом, большим ртом и двойным подбородком.

«Вот что время с людьми делает», – подумал Погос Мурадян, пытаясь отыскать в лице стоящей перед ним женщины хоть одну черточку некогда горячо любимой им одноклассницы.

– Здравствуй, Арминэ, – улыбнулся он.

– Здравствуй, столько лет не виделись, здравствуй, дорогой! – Женщина обняла Петра и с умилением посмотрела на него: – Все такой же красавец! – Потом повернулась к вахтеру и пригрозила пальцем: – Меня ни для кого нет, даже для министра культуры!

Вахтер кивнул и занял свое место.

В кабинете Арминэ заварила кофе, уселась в кожаное кресло и нежно посмотрела на Петра:

– Рассказывай, дорогой!

Петр вздохнул, закурил и начал свой рассказ. Арминэ внимательно слушала, кивала и улыбалась.

– Да, драться ты зря полез, – вздохнула она, когда Петр дошел до описания сцены в кафе.

– Не сдержался, – виновато шмыгнул носом Петр и продолжил свою историю.

– Так чем я могу тебе помочь? – поинтересовалась Арминэ, ожидавшая услышать от Погоса Мурадяна совершенно другую историю – исповедь со словами раскаяния в том, что когда-то он пообещал на ней жениться и не выполнил обещания.

– Я тут подумал: ты в театре работаешь, есть у тебя наверняка актрисы красивые, молодые. Давай проверим этого Тимофея, что он за птица, – замялся Петр.

– А, это запросто! – Арминэ Асатрян вытащила из ящичка в столе папку с фотографиями и стала ее листать:

– Вардуи Мелконян, специализируется на сборе информации о семье жениха или невесты. Вынюхает все!

– Мне вынюхивать не надо, мне бы… ну… соблазнить… проверить… – покраснел Петр Мурадян.

– И соблазним, и проверим. Надо проверять со всех сторон. Мало ли, семья у них непорядочная, или сам он… – прищурилась Арминэ, пытливо всматриваясь в Погоса.

– Согласен, – кивнул в ответ Погос, вспотевший от волнения.

– Смотрим дальше: вот, Лилит Егиазарян, очень способная девочка. Трижды срывала помолвки по просьбам отцов невест. Проверит по высшему классу!

– Нет, мне она не нравится: она блондинка, а нужна брюнетка, – запротестовал Петр.

– Тогда Сюзи Петросян, брюнетка, красавица, дело свое знает.

Погос Мурадян внимательно посмотрел на фотографию, почесал подбородок и вздохнул:

– Ладно, давай!

– Вот и хорошо, вот и славно! – Арминэ потерла руки, достала калькулятор и стала что-то считать, бормоча себе под нос: – Та-ак… платье вечернее, макияж, деньги на такси, завтрак, обед, соседям взятки, та-ак… итого пятьсот долларов! Вот! – Она щелкнула пальцами, протягивая Петру калькулятор.

– Да у тебя тут целый бизнес, все предусмотрено, – усмехнулся Петр.

– А что ты хочешь, Погос-джан, культура нынче в плачевном состоянии, приходится выкручиваться. Не зарывать же людям талант в землю, вот и стараемся, – вздохнула Арминэ, прикуривая.

– По рукам. Когда ждать результат? – поинтересовался Петр.

– Через неделю. Мы работаем оперативно! – не без гордости ответила Арминэ.

– Долго что-то, – задумался Петр, испугавшись, что Арусяк, чахнущая не по дням, а по часам, выкинет еще какой-нибудь фортель.

– Хорошо, четыре дня устраивает? Но придется доплатить еще двести пятьдесят долларов за срочность!

– Ладно, – ответил Петр, готовый выложить за счастье дочери все свое состояние.

– Через четыре дня приходи за ответом. – Арминэ протянула Петру руку.

Петр откланялся и поехал домой.

Весь вечер, к удивлению близких, Погос Мурадян находился в самом что ни на есть замечательном настроении. За ужином он даже попытался наладить отношения с дочерью и стал рассказывать смешные истории из ее детства, но та, поковыряв вилкой в тарелке и почти ничего не съев, отправилась скорбеть в свою комнату.

– Ничего, ничего, скоро все наладится, – улыбнулся Петр.

– В третьем подъезде есть хороший парень, Мхитар. Надо бы сходить к ним в гости, – сказала как ни в чем не бывало бабушка Арусяк, косясь на невестку.

– Потом, мама, потом, – отмахнулся Петр Мурадян и побежал в большую комнату смотреть футбол.

– Что это с ним? – поинтересовалась Аннушка.

– Что-что, довела мужа, э-эх, – отмахнулась Арусяк-старшая.

Как ни пыталась Аннушка выведать у Петра, что происходит, как ни ублажала его, он молчал, как партизан на допросе, и обещал рассказать все через четыре дня.

К концу четвертого дня Петр Мурадян стал нервничать, метаться по квартире и, улучив момент, когда каждый был занят своим делом, позвонил Арминэ.

– Приходи сегодня часов в семь вечера, – ответила Арминэ.

– Конечно, Арминэ-джан. В семь вечера я у тебя, коньяка принесу, выпьем с тобой за наш успех, – прошептал Петр, положил трубку и оглянулся: позади стояла бледная как полотно Аннушка.

– Подлец, подлец… – всхлипнула она.

– Я… я… Аннушка, да я… – засуетился Петр.

Аннушка гневно посмотрела на мужа, влепила ему пощечину и побежала в спальню, где упала на кровать и забилась в горьких рыданиях. Понимая, что у него есть два выхода: либо рассказать жене всю правду, либо подавать заявление на развод, Петр Мурадян присел рядом и выложил все как на духу.

– Дикарь ты, Петя! Варвар! Дикарь! Чай, мой отец тебя не проверял, не рыскал, как собака, не вынюхивал, а ты… Как дочери в глаза смотреть будешь? Господи, бедная моя девочка, бедная девочка! – Аннушка схватилась за голову и вновь зарыдала.

– Ну, твой отец не армянин, – вздохнул Петр. – Мне и самому неловко, но сделанного не воротишь. Поедешь со мной?

– Поеду, – ответила Аннушка, утирая слезы. – Посмотрю, что там за информатор.

Арминэ Асатрян ждала Погоса в своем кабинете при полном параде. На столе лежало досье на Тимофея и его семейство, стояла коробка конфет и две свечи. Арминэ надеялась на романтический вечер воспоминаний – с коньяком и задушевными разговорами с любовью своей юности. Надежды ее разбились в пух и прах, когда на пороге появился Петр с женой.

– А, заходите, заходите, приятно познакомиться, – засуетилась Арминэ и спрятала конфеты в стол, объясняя: – Ко мне должны еще люди прийти из министерства, вот я тут… Присаживайтесь.

Аннушка окинула соперницу презрительным взглядом, села на стул и приготовилась слушать.

Глубокое разочарование ждало Петра в тот вечер. Сюзи Петросян узнала все по максимуму. Досье гласило, что отец Тимофея предпочитает ужинать в ресторане «Арарат», покупать сосиски и коньяк в магазине напротив дома, ложится спать часов в девять, якшается с каким-то подозрительным езидом и ни с кем никогда не ругается. Мать Тимофея делает прически в дорогом салоне, брезгливо морщится, проходя мимо мусорки, никогда не ходит на рынок за покупками и поет в ванной комнате.

– Какую-то русскую песню, слова уловить не удалось, – прошептала Арминэ, пригнувшись к столу.

– И как вы это узнали? – поинтересовалась Аннушка.

– У нас есть свои методы, – ответила Арминэ с видом заправского шпиона.

– А что с сыном?

– С сыном все плохо, – вздохнула Арминэ.

– Совсем? – насторожился Петр.

– Совсем. Один раз сидел на лавочке в парке, знакомиться не захотел. Второй раз на теннисном корте соблазняли, результата никакого. В третий раз вечером подкараулили, он ведро выносил. Знакомиться отказался. А вчера он из дому не выходил. Правда, Сюзи гуляла весь вечер под его балконом, но он не обратил на нее внимания. Радуйся, Погос, твоя дочь выбрала достойного мужа. Хотя надо бы хорошенько проверить езида, с которым общается отец жениха, мало ли…

– Не надо, пойдем, Петя, – отрезала Аннушка, гневно сверкнула глазами и хлопнула дверью.

– Спасибо тебе, Арминэ, – вздохнул Петр и побежал вслед за женой.

– Не за что, приходи, если что! – крикнула ему вдогонку Арминэ и процедила сквозь зубы: – Без жены приходи, дурак старый.

Вечером за ужином Петр Мурадян долго косился на жену, на зареванную дочь, на мать, потом тяжело вздохнул и молвил:

– Звони своему Котофею или как там его, пусть приходит с родителями на ужин, посмотрим, что за люди.

Арусяк, которая за это время успела послать через Офелию письмо возлюбленному, в котором оповещала его о том, что в ближайшее время выкрадет паспорт и убежит с ним в Москву, вскочила со стула, завертелась на месте, как волчок, и, радостно завизжав, стала целовать отца в макушку.

– Ну ладно, ладно, я еще свое слово не сказал, – сердито пробормотал Петр.

– Мало нам одного уруса, а тут еще трое, – проворчала Арусяк-старшая, жуя отбивную. – Вон в соседнем доме парень есть хороший, Давидом зовут. Умный мальчик, сын Манушак Погосовны, я ее знаю, женщина она порядочная, и деньги у них водятся…

– Обойдемся без Погосовны, хватит дочь мою терзать! – отрезала Аннушка.

На кухню вбежала взволнованная Арусяк и сообщила, что сегодня вечером родители Тимофея готовы нанести им визит.

– Готовить надо срочно, чем гостей кормить будем? Кололак сделаю, – предложила Арусяк-старшая.

– Ну уж нет, Петр купит мяса, приготовим шашлык, не надо возню разводить. – Аннушка грозно посмотрела на свекровь.

– И то правда, – согласился Петр. – Сделаем шашлык.

Елизавета Анатольевна, услышав известие о том, что их пригласили на ужин к родителям Арусяк, забегала по квартире, то и дело выкрикивая:

– Боря, как ты думаешь, что лучше надеть – фиолетовое вечернее платье или коктейльное бирюзовое?

– Все равно, мне ни то, ни другое не нравится, – отмахнулся Борис Иванович, у которого появился новый объект для изучения: молокане, торговавшие на рынке квашеной капустой[16].

– Тима, где мое жемчужное ожерелье? – переключилась Елизавета Анатольевна на сына, понимая, что от мужа толку мало.

– Мама, я не знаю, оставь меня в покое, – возмутился Тимофей, не находивший себе места с того самого момента, как Арусяк позвонила ему.

В шесть вечера профессор Борис Иванович Столяров, его жена Елизавета Анатольевна и сын Тимофей наконец увидели своих будущих родственников.

– Прошу, проходите. – Петр Мурадян поклонился и проводил гостей в комнату.

В комнате был накрыт пышный стол, посреди которого возвышался поднос с шашлыком. Шашлык был еще горячим и испускал такой аромат, что у всех собравшихся, в частности у Бориса Ивановича, потекли слюнки. И только Елизавета Анатольевна, увидев гору мяса, поджала губы и с ужасом посмотрела на мужа. Гости расселись, выпили по бокальчику вина за знакомство и завели неспешную беседу. Великие шмотницы Аннушка и Елизавета Анатольевна сразу нашли общий язык, когда Елизавета Анатольевна вдруг заметила на шее Аннушки колье от Тиффани, которое любящий муж подарил ей на пятнадцатилетие совместной жизни.

– О, у меня есть похожее, – с восхищением сказала Елизавета Анатольевна. – А каких модельеров вы предпочитаете?

Аннушка призадумалась. Она сразу поняла, что перед ней настоящая аристократка (то, что Елизавета Анатольевна просто хочет казаться таковой, осталось для матери невесты тайной). Сама Аннушка в душе так и осталась девушкой из Ахтырки, хотя муж ее стал зарабатывать приличные деньги. Как говорится, можно сколько угодно холить и кормить обычную лошадь, но она все равно не станет прекрасным арабским скакуном.

– Пожалуй, в этом сезоне мне близок Лагерфельд, – выдала она через пару минут.

– О, я с вами абсолютно согласна, абсолютно, у него потрясающая коллекция. Впрочем, Гуччи тоже был весьма недурен.

– Разделяю ваше мнение, – кивнула Аннушка. Не желая ударить в грязь лицом перед такой утонченной дамой, она стала есть шашлык при помощи вилки и ножа, аккуратно отрезая маленькие кусочки.

– Я, кстати, уже три года вегетарианка. Очень рекомендую, очень. Такая легкость появляется, – заявила Елизавета Анатольевна, с ужасом наблюдая, как ее муж уплетает мясо.

– Кто-кто она? – толкнула внучку в бок бабушка, которой Елизавета Анатольевна сразу не понравилась.

– Вегетарианка, человек, который мяса не ест, – прошептала Арусяк.

– А чего не ест? Денег не хватает, что ли? Ты же говорила, что он профессор. – Старушка недобро покосилась на Бориса Ивановича, который увлеченно рассказывал Петру о том, о чем он мог говорить сутки напролет, – о езидах.

– Есть у них деньги. Она из принципа не ест, животных любит.

– Не понимаю я такого! Есть деньги – покупай мясо, нет денег – не покупай, а так ерунда какая-то получается, – недоумевала Арусяк-старшая.

Но младшей Арусяк было не до бабки. Она сжимала под столом руку Тимофея и обещала Господу, что больше никогда в жизни не совершит ни одного дурного поступка и станет самой примерной девушкой на свете, если два семейства все же найдут общий язык и примут решение породниться.

В отличие от дочери Петр Мурадян родниться не спешил. Он внимательно изучал профессора и его жену, пытаясь понять, что они за люди и стоит ли отдавать им самое ценное, что у него есть. И только к концу третьего часа, когда Аннушка и Елизавета Анатольевна успели обсудить всех модельеров, последние светские хроники и даже кое-что совсем интимное, а Арусяк-старшая прожужжала Тимофею все уши, рассказывая о том, что ее внучка – редчайший алмаз, которому нужна соответствующая золотая оправа, Петр Мурадян кашлянул, посмотрел на дочь, встал и поднял бокал, после чего произнес такую речь, от которой некоторые собравшиеся чуть не прослезились, а другие – едва не упали в обморок.

– Дочь моя, Арусяк! – сказал Петр, взглянув на светящееся от счастья лицо дочери. – В тот светлый день, когда ты родилась, над головой моей засияло еще одно солнце. И пускай Господь не дал мне сына, но я всегда надеялся, что твой избранник станет мне сыном. Когда я привез тебя в Ереван, я всем сердцем надеялся, что ты выйдешь замуж за хорошего армянского парня и осчастливишь меня здоровыми армянскими внуками. Но как говорит твоя мать, от судьбы не убежишь. Может быть, знай я наперед, что все сложится именно так, то никогда не привез бы тебя в Ереван, но что случилось – то случилось. Если это твоя судьба – будь счастлива, дочь моя. Но если избранник твой не оправдает твоих надежд, – Петр грозно посмотрел на Тимофея, – помни, дочь моя, что у тебя есть отец, который зарежет любого, кто тебя обидит.

Закончив речь, Петр опрокинул бокал и залпом выпил его содержимое. Елизавета Анатольевна посмотрела на сына, потом на кровожадного Петра и прошептала:

– Господи, ну нельзя же так, мы ведь цивилизованные люди. Что значит – «зарежет»?

– Зарежет, только так! – закивала головой Аннушка, подумав, что будущим родственникам неплохо было бы знать, что с их дочерью надлежит обращаться очень бережно, чтобы не заснуть вечным сном с кинжалом в груди.

– Тима, ты уверен, что хочешь на ней жениться? – осторожно поинтересовалась Елизавета Анатольевна, когда они возвращались домой в два часа ночи, уставшие и подвыпившие.

– Абсолютно. Ты зря боишься Петра, он хороший мужик. – Тимофей потрогал нос, который все еще болел после удара «хорошего мужика» Петра Мурадяна.

– Мне они тоже нравятся, славные такие. Особенно бабушка, душевная старушенция, – засмеялся Борис Иванович. – Сказала, что их соседка продает какое-то народное средство, от ревматизма помогает. Обещала отправить с внучкой. Может, поможет, а?

– Не знаю, не знаю. Странно мне все это, тревожно, – вздохнула Елизавета Анатольевна и задумчиво посмотрела в окно такси.

Глава 13

Армянская свадьба

Свадьбу было решено сыграть через две недели.

Петр Мурадян, поняв, что продажа ресторана и переезд в Ереван не имеют смысла, поскольку дочь его все равно не будет здесь жить, поспешил в Харьков открывать свое заведение после мнимого ремонта.

Тимофей, который и так задержался почти на полтора месяца, тоже торопился в Москву, поскольку за время его отсутствия клиент, который промышлял воровством запчастей на авиационном заводе и был освобожден только благодаря ораторскому искусству Тимофея, успел освоить компьютерную грамоту и, проникнув в бухгалтерию фирмы, попытался украсть со счетов компании ни много ни мало – почти миллион долларов. Правда, операция по перекачиванию денег была завершена, не успев начаться, но срок за такое деяние клиенту грозил немалый.

Подготовка к свадьбе происходила в страшной суете и спешке. За две недели родители молодых успели двадцать раз поругаться друг с другом, обсуждая детали церемонии. Петр Мурадян настаивал на том, что его дочь должна венчаться в армянской церкви, и не где-нибудь, а в самом Эчмиадзине[17]. Елизавета Анатольевна сопротивлялась и говорила, что Бог-то, конечно, един, но поскольку дочь его выходит замуж за русского, то пусть венчается в православном храме.

Следующим камнем преткновения стал выбор места для проведения банкета. Борис Иванович, обросший в Ереване знакомыми, решил, что банкет следует организовать в ресторане «Ахтамар», на что Петр Мурадян ответил, что Борис Иванович может идти хоть к подножию горы Арарат и отмечать этот день там с пограничниками, а он организует настоящую армянскую свадьбу: поставит во дворе дома тридцать один по улице Тихого Дона палатку и будет гулять три дня и три ночи, приглашая всех желающих отметить столь радостное событие. В ответ Борис Иванович принес Петру Мурадяну книгу об армянских традициях, в которой черным по белому было написано, что сваты сначала приезжают в дом невесты, садятся за стол, выпивают-закусывают, едут в церковь, а потом гуляют пышную свадьбу в доме жениха.

– Черт с тобой, только я всех своих друзей приглашу, – процедил сквозь зубы Петр.

Поругались и Аннушка с Елизаветой Анатольевной, когда отправились в свадебный салон выбирать платье для Арусяк.

– Нет, в этом она совершенно не смотрится, совершенно! Как на корове седло! – развела руками Елизавета Анатольевна, рассматривая Арусяк, которая кружилась по салону в пышном свадебном платье, выбранном Анннушкой.

– Сами вы корова! – обозлилась Аннушка.

– Померяй вот это. – Елизавета Анатольевна протянула Арусяк, перемерившей почти весь ассортимент салона, узкое длинное платье с огромным шлейфом.

– Ну и что это? Как сосиска в целлофане! Разве это свадебное платье? – фыркнула Аннушка. – Снимай.

Через два часа примерок платье было куплено: пышное, белое, из органзы, с корсетом, расшитым бисером, и камнями от Сваровски. За день до свадьбы выяснилось, что забыли купить фату.

– А может, не надо? Сделаем просто укладку красивую, а? – взмолилась Арусяк, представив, сколько салонов ей предстоит объехать, прежде чем мама и свекровь найдут то, что понравится им обоим.

– Как это – не надо? Ты что? Папа с ума сойдет, да и люди будут потом говорить всякое. Фата – символ невинности. Нужна фата, без нее никак, – сказала Аннушка, схватила дочь за руку и повезла выбирать фату.

В день свадьбы в квартире номер двести тридцать четыре царила суета сует. Гамлет, вернувшийся из деревни, бегал с этажа на этаж и просил у соседей недостающие стулья, чтобы расставить их в палатке, поскольку заказанные лавочки оказались слишком короткими. Петр, Гока, муж Сони и еще пара соседей возились с шашлыками. Аннушка, решительно заявившая, что не собирается торчать на кухне три дня, стояла в дверном проеме и наблюдала, как повар, выписанный из ресторана «Ахтамар», отпускает подзатыльники поварятам и пытается вырезать из морковки клювик для птички, которую он соорудил из яйца. Бабка Арусяк носилась вокруг и причитала:

– Где салфетки? Рузанна! Где полотенца? Рузанна!

– Иду уже, иду, сейчас! – закричала Рузанна.

Повар огляделся вокруг, заметил, что никого нет, откусил кусочек морковки, надгрыз его и прилепил птичке на голову. Соня сидела в палатке вместе с гостями и орала на Сенулика, который таскал еду со стола и скармливал ее окрестным собакам.

– Едут! Едут! – заорала жена Гарника тетя Вартуш, заметив кортеж свадебных машин, которые, сотрясая воздух сиренами, приближались к дому номер тридцать один.

– Боря, не бросай меня, мне страшно! Вон их там сколько, в палатке. – Елизавета Анатольевна вцепилась в рукав мужа.

– Не бойся, все будет хорошо, – заверил ее муж.

Арусяк с Тимофеем спустились только через час, который они угрохали на поиски внезапно испарившейся фаты.

– Может, я так пойду, а? – взмолилась Арусяк.

Утром ее подверг экзекуции парикмахер Левон, к которому ее отвезла без пяти минут свекровь. Он чуть не оторвал Арусяк голову, пытаясь затянуть ее роскошные черные волосы в хвост на макушке. Потом ее долго терзала маникюрша, налепляя на каждый ноготок по жемчужинке, еще дольше старался косметолог-визажист, решивший освежить якобы уставшую кожу Арусяк с помощью чудо-маски. Когда маску смыли, выяснилось, что все лицо Арусяк покрылось пятнами.

– Наверное, аллергия на какой-то из компонентов, сейчас исправим, – засуетился косметолог и положил на лицо Арусяк такой слой тонального крема, что она стала похожа на ожившего мертвеца из фильма ужасов.

– Так, немного румян… Вот теперь хорошо. – Косметолог явно остался доволен своей работой. Посмотрев в зеркало, Арусяк увидела там какую-то размалеванную куклу, но никак не самую красивую невесту. Дома она на свой страх и риск смыла весь макияж, подкрасила ресницы и губы и облегченно вздохнула, вновь увидев в зеркале себя. Парочка пятен, появившихся после чудо-маски, на лице все-таки осталась, в целом невеста выглядела куда лучше, чем с наштукатуренной физиономией.

– Вот фата, вот, нашла, Сенулик спрятал ее под кроватью! – Бабка Арусяк вскочила в комнату и водрузила на голову внучки фату.

К тому моменту, когда Арусяк с Тимофеем вошли в палатку, гости уже успели выпить (а некоторые – так и основательно назюзюкаться) и встретили молодых радостным криком: «О-о-о!»

Елизавета Анатольевна затянула уши и недовольно покосилась на пожилого мужчину, сидящего рядом:

– Зачем вы так громко орете?

– А что я тебе – шептать должен? Ты из какой квартиры? Что-то я тебя не припомню, – недовольно покосился на незнакомку лиазор Тарник.

– Я мама жениха, – ответила Елизавета Анатольевна.

– Так тем более радуйся! Веселись! Туш! – закричал Гарник, выскочил из-за стола и стал лихо отплясывать.

Вскоре к нему присоединились Хамест с мужем, целительница Ашхен и куча других незнакомых невесте людей, пришедших поздравить внучку Арусяк, а заодно полакомиться шашлыком и попить вина. Была здесь и Лилит Айрапетовна, которая тихонечко сидела в уголке и наблюдала за соседкой. Ее переполняло чувством гордости за нее и себя, любимую, оказавшую неоценимую помощь в деле соединения двух молодых сердец.

– Какая красивая женщина. Кто это? – прищурился пожилой седовласый вдовец, приехавший из Германии на свадьбу дочери лучшего друга Петра.

– Это Лилит Айрапетовна, дама с характером, – подмигнул Петр.

Мужчина поднял бокал и улыбнулся Лилит Айрапетовне. Та покраснела и робко улыбнулась в ответ.

– Рузанна, а Хамест в твоем платье красуется, в том, которое пропало, – толкнула невестку в бок Офелия.

– Точно, оно. Разберемся завтра, не портить же праздник, – ответила Рузанна.

Офелия, вызвавшаяся быть подружкой невесты, повернулась к Ованесу, которого назначили другом жениха, поскольку, за исключением Вачагана, улетевшего в далекий Воронеже, знакомых у него не было, и стала его пилить.

– Даже не смей сегодня им об этом говорить! Даже и не думай! Понятно тебе? Держи язык за зубами, через неделю скажем. Ты все понял? – сказала она, приложив палец к губам.

– Да понял я, понял. Столько лет ждал, уж неделю подожду, – расплылся в улыбке Ованес. Накануне он наконец-то признался Офелии в своих нежных чувствах, предложил ей руку и сердце и получил положительный ответ.

– Пора уже, а то в церковь не успеем, – прошептал Петр на ухо будущему зятю.

– Веселитесь, люди, веселитесь! – закричала Арусяк-старшая, притопывая и размахивая руками.

– Туш! Аман-аман-аман! – взвизгнула Ашхен, подскочила к Лилит Айрапетовне, схватила ее за руку и увлекла в круг танцующих.

Музыканты заиграли еще громче, а народ дружной гурьбой высыпал из палатки, чтобы проводить Арусяк и ее ближайших родственников в путь.

– Будь счастлива, Арусяк-джан, будь счастлива! – раздавалось со всех сторон, когда Арусяк пыталась влезть в машину так, чтобы не испортить прическу.

Через два часа Арусяк Петровна Столярова сидела в ресторане «Ахтамар» в окружении самых близких людей и впервые прилюдно целовалась с Тимофеем.

Народ веселился и то и дело поднимал тосты за здоровье молодых.

Борис Иванович сидел в уголке и объяснял разницу между городскими и деревенскими езидами захмелевшему Гарнику, который сам себя делегировал на свадьбу как представителя дома тридцать один по улице Тихого Дона.

– Э-э-э, езид – он и в Африке езид, что ты мне втираешь, – отмахивался Гарник. – Вот ты мне скажи: ты ведь человек видный, ты случайно с президентом России не знаком?

– Знаком, – кивнул Борис Иванович, – он мне награду вручал за мои научные труды.

– Это хорошо. Письмо ему передашь?

– Передам, обязательно передам, – икнул Борис Иванович.

– Красивая какая наша Арусяк! – вздохнул Петр, обнимая за плечи жену и Елизавету Анатольевну.

– А Тимочка какой красавец, вот детки славные получатся. – Елизавета Анатольевна приложила платок к краешку глаза и всхлипнула.

– Славные, черненькие, как Арусяк наша, – улыбнулся Петр.

– Беленькие, как наш Тимочка, – поджала губы Елизавета Анатольевна и покосилась на Петра.

Ованес, обещавший держать язык за зубами, после пятой рюмки коньяка все-таки проболтался бабке Арусяк, сидящей рядом, что через неделю он намерен прийти в их дом, чтобы смешать золу из их очага с золой из своего – так в старину говорили в Армении, когда приходили просить руки девушки. Арусяк, не сразу сообразившая, о чем речь, попыталась вспомнить, где у них в доме находится камин и почему она его до сих пор не видела, а когда поняла, удивленно посмотрела на Ованеса, а потом хлопнула себя по лбу:

– Офик-джан, что же ты раньше молчала?

– То, – пробурчала Офелия, показывая незадачливому жениху дулю.

– Ой, счастье-то какое! Умру я от счастья, ей-богу, умру! – Бабушка схватилась рукой за сердце и с умилением посмотрела на человека, готового взять в жены ее, мягко говоря, странную дочь и терпеть у себя в доме запах краски, картины, астральные путешествия и все остальные причуды Офелии.

– Милая, какое счастье, что я нашел тебя, – прошептал Тимофей, прижимая Арусяк к груди.

– Сейчас заплачу, и тушь потечет, – улыбнулась Арусяк.

– Не плачь, все ведь уже хорошо, а будет еще лучше, я тебе обещаю! – Тимофей приложил руку к сердцу в доказательство того, что слова его – не пустой звук.

– Я верю тебе, верю и люблю, очень люблю, – всхлипнула Арусяк, размазывая тушь по щекам.

– А если будет плохо, я тебя зарэжу, вах! – сказал Петр с характерным кавказским акцентом, делая ударение на «вах» и улыбаясь зятю.

– Слушайте, вы заставляете меня нервничать! Чуть что – сразу «зарежу»! Вы это серьезно? – Елизавета Анатольевна скомкала платочек и шмыгнула носом.

– Серьезно, серьезно, зарежет, глазом не моргнет, он у нас тако-о-ой, да-а-а, – пропела Аннушка и подмигнула мужу.

Примечания

1

Харьковский национальный университет имени В.Н. Каразина. – Прим. ред.

2

Барилуйс – армянское приветствие, дословно означает «добрый свет».

3

Микрорайон в Ереване. – Прим. ред.

4

Лиазор – управдом.

5

На армянских свадьбах, когда молодожены возвращаются из церкви, перед входом в дом жениху и невесте кладут на плечи лаваш.

6

Ариса – пшенная каша с курицей, традиционное армянское блюдо.

7

Порник – проститутка (арм. разг.).

8

Спас – суп с пшеном на мацуне – кисломолочном продукте.

9

Во время войны в Нагорно-Карабахской Республике фидаинами называли армян-добровольцев, которые формировали бригады и воевали с азербайджанцами.

10

Курик-джан – сестра (арм.).

11

Гяурами правоверные мусульмане называют «неверных», то есть людей веры. – Прим. ред.

12

Ахпарами называют армян, живших за пределами Армении. – Прим. ред.

13

В древнегреческой мифологии – покровительница лирической поэзии и музыки. – Прим. ред.

14

Кюфта – фрикаделька.

15

Ашхах-ашхар – дословно «мир-мир»; выражение, близкое по значению к русскому «ну и нравы».

16

Христианские сектанты, русские; квашеная капуста молокан славится далеко за пределами Еревана. – Прим. ред.

17

Эчмиадзин – город неподалеку от Еревана, религиозный центр Армении; там заседает католикос и расположена главная армянская церковь.

Content

Эмилия Прыткина
Свадебный переполох

Глава 1 Предыстория

Глава 2 Встреча с родственниками

Глава 3 В гостях

Глава 4 Маленькие семейные радости

Глава 5 Тяжелая доля художника

Глава 6 Знакомство с женихом

Глава 7 Письмо президенту и его последствия

Глава 8 Свидание

Глава 9 На вернисаже как-то раз…

Глава 10 Похищение платья и кое-что еще…

Глава 11 Все тайное рано или поздно…

Глава 12 Помолвка

Глава 13 Армянская свадьба

Примечания