Дороти Ли Сэйерс

Смертельный яд

Глава 1

На судейском столе стояли пурпурные розы. Они походили на пятна крови.

Судья был очень стар — настолько стар, что, казалось, над ним уже не властны были ни время, ни перемены, ни даже смерть. Его алая мантия создавала резкий диссонанс с пурпуром роз. Он уже три дня заседал в душном зале суда, но признаков усталости не проявлял.

Не глядя на подсудимую, он собрал свои записи в аккуратную пачку и повернулся к присяжным; подсудимая смотрела на него, не отводя взгляда. Ее глаза, казавшиеся темными пятнами под густыми резко очерченными бровями, не выражали ни страха, ни надежды. В них было только ожидание.

— Господа присяжные…

Терпеливые старческие глаза обвели разношерстную компанию присяжных, словно оценивая их коллективный разум. Три респектабельных торговца: долговязый лавочник, любитель поспорить; стеснительный толстяк с обвисшими усами и сильно простуженный брюзга. Директор большой компании, не желающий тратить драгоценное время; владелец питейного заведения, неуместно жизнерадостный; двое относительно молодых мастеровых; незаметный пожилой мужчина с интеллигентной внешностью. Художник с рыжей бородой, скрывающей безвольный подбородок. Три женщины: пожилая старая дева, солидных габаритов дама (владелица кондитерской лавки), и забитая мать семейства, чьи мысли постоянно устремлялись к оставленному без присмотра семейному очагу.

— Господа присяжные, вы с огромным терпением и вниманием выслушали свидетелей по этому весьма неприятному делу, и теперь я обязан обобщить те факты и доводы, которые изложили вам генеральный прокурор и главный защитник, и постараться изложить их как можно более упорядоченно и понятно, чтобы помочь вам прийти к справедливому решению.

Но, прежде всего мне, наверное, следует сказать несколько слов относительно самого решения. Я уверен, что вам известен основополагающий принцип английского правосудия: любой человек считается невиновным до тех пор, пока его вина не будет доказана. Ему — или ей — не нужно доказывать свою невиновность. Доказательство вины — это, выражаясь современным языком, проблема власти. И если вы не считаете, что обвинение доказало это достаточно убедительно, то ваш долг — вынести решение о невиновности. Это не обязательно означает, что подсудимый убедительно доказал свою невиновность: это значит только, что обвинению не удалось стопроцентно убедить вас в его виновности.

Сэлком Харди на секунду оторвал свои водянисто-фиолетовые глаза от репортерского блокнота, нацарапал пару слов на листочке бумаги и передвинул его к Уоффлсу Ньютону. «Судья настроен против». Уоффлс кивнул. Оба были опытными гончими на этой охоте.

Судья тем временем продолжал скрипуче вещать:

— Полагаю, вы захотите услышать от меня точное и однозначное толкование слов «достаточно убедительно». Они не несут в себе никакого тайного смысла и означают то же, что и в обычных повседневных обстоятельствах. Поскольку слушалось дело об убийстве, то вы могли бы счесть, что в подобном случае эти слова могут означать нечто большее. Однако это не так. Это вовсе не означает того, что вы должны искать фантастические объяснения тому, что представляется вам простым и ясным. Вы просто должны все продумать и взвесить, как поступаете в своей обычной повседневной жизни, когда совершаете любую деловую операцию. Вы не должны стараться убедить себя в невиновности подсудимой, и, конечно, не должны и принимать доказательства ее виновности без самого внимательного рассмотрения.

Я позволил себе это отступление, чтобы вы не пугались той огромной ответственности, которую возложило на вас государство. Разрешите мне начать с самого начала. Я постараюсь как можно яснее изложить вам обстоятельства дела, с которым мы ознакомились.

Обвинение утверждает, что подсудимая, Харриет Вэйн, убила Филиппа Бойса, отравив его мышьяком. Не стану отнимать у вас время, повторяя подробно те доказательства, которые привели сэр Джеймс Люббок и другие врачи, выступавшие в качестве свидетелей, излагая вам причину смерти. Обвинение утверждает, что смерть наступила от отравления мышьяком, и защита этого не оспаривает. Таким образом, доказано, что смерть наступила в результате отравления мышьяком, и вы должны принять это как факт. Единственный вопрос, на который вам остается ответить, заключается в том, был ли мышьяк намеренно дан жертве с целью убийства.

Погибший, Филипп Бойс, был, как вы слышали, литератором. Ему было тридцать шесть лет, он опубликовал пять романов и большое количество эссе и статей. Все эти произведения принадлежали к тому направлению в искусстве, которое иногда называют «прогрессивным». В них пропагандировались взгляды, которые некоторым из нас могут показаться аморальными и противоправными: атеизм, анархия и то, что называется «свободной любовью». Частная жизнь его, судя по всему, шла в соответствии с этими взглядами — по крайней мере, некоторое время.

Как бы то ни было, в 1927 году он познакомился с Харриет Вэйн. Они встретились на одном из тех артистических и литературных собраний, где обсуждались «прогрессивные» взгляды, и спустя какое-то время стали очень дружны. Подсудимая тоже романист по профессии, и позволю себе напомнить вам очень важную деталь: она — автор так называемых «детективных» историй, где речь идет о всевозможных хитроумных методах, с помощью которых можно совершить убийства и другие преступления.

Вы слышали и саму подсудимую, и показания тех людей, которые вызвались дать свидетельства относительно ее характера. Вам рассказали, что она — очень способная молодая женщина, которую растили в строгих религиозных убеждениях. Волею судьбы в возрасте двадцати трех лет она осталась одна и должна была искать себе место в жизни. С того момента (а сейчас ей двадцать девять) она усердно работала, зарабатывая себе на жизнь, и следует отдать ей должное — она смогла своими силами и совершенно законно обеспечить себя, ни у кого не одалживаясь и не принимая ни от кого помощи.

Она сама очень откровенно рассказала вам, как случилось, что она глубоко привязалась к Филиппу Бойсу и как в течение достаточно долгого времени не поддавалась на его уговоры жить с ним гражданским образом. В действительности же ничто не мешало ему жениться на ней — но, насколько можно судить, он заявлял, что по идейным соображениям не признает официального брака. Вы слышали показания Сильвии Мариотт и Эйлунд Прайс о том, что подсудимая очень болезненно переживала такую позицию покойного. Вам также известно, что он был очень привлекательным мужчиной, отказать которому было бы нелегко любой женщине.

Как бы то ни было, в марте 1928 года подсудимая, по ее словам, измучилась от его непрекращающихся домогательств и согласилась жить с ним под одной крышей, не связав себя узами брака.

Вы можете счесть — и вполне оправданно — что так поступать не следовало. Даже приняв во внимание беззащитное состояние этой молодой женщины, вы можете, тем не менее, заключить, что ее моральные устои не столь уж крепки. Вас не введет в заблуждение фальшивый блеск, который писатели определенного рода придают «свободной любви», и вы не станете смешивать простой и вульгарный проступок с подвигом во имя любви. Сэр Импи Биггс, вполне законно используя все свое красноречие для защиты клиентки, представил нам поступок Харриет Вэйн в розовых тонах. Он говорил о бескорыстии и самопожертвовании и напомнил вам, что в подобной ситуации женщина всегда вынуждена расплачиваться гораздо больше, чем мужчина. Я уверен, что вы не станете придавать этому слишком большое значение. Вам прекрасно известна разница между черным и белым, и, естественно, вам придет в голову, что если бы Харриет Вэйн не была в какой-то степени затронута недобрым влиянием той среды, в которой жила, она проявила бы истинный героизм и перестала бы встречаться с Филиппом Бой-сом.

Но, с другой стороны, вам следует проявить осторожность, чтобы не придать этому проступку слишком большого значения. Одно дело вести аморальный образ жизни, и совсем другое — совершить убийство. Возможно, вы сочтете, что один шаг по неверному пути неминуемо влечет за собой следующий, но вам не следует придавать этому расхожему мнению слишком большой вес. Вы имеете право принять это соображение во внимание, но не должны допускать предубежденности.

Судья на секунду замолчал, и Фредди Арбетнот ткнул погрузившегося в мрачную задумчивость лорда Питера Вимси локтем в бок.

— Да уж, хотелось бы надеяться! Черт подери, если бы любая шалость вела к убийству, то половину из нас повесили бы за то, что мы соблазнили вторую половину.

— И в которой половине оказался бы ты? — осведомился его светлость, бросив на Фредди холодный взгляд. В следующую секунду его глаза снова устремились к скамье подсудимых.

— Среди жертв, конечно! — ответил достопочтенный Фредди. — Среди жертв. С меня спросят за труп в библиотеке.

— Филипп Бойс и подсудимая жили вместе таким образом почти год, — продолжил судья. — Друзья свидетельствуют, что с виду между ними была глубокая взаимная привязанность. Мисс Прайс сказала, что, хотя Харриет Вэйн явно остро переживала свое несколько двусмысленное положение, порвав отношения с друзьями семьи и отказываясь появляться в таком обществе, где ее отверженность могла бы вызвать неловкость и тому подобное, она была очень предана своему возлюбленному и заявляла, что гордится и счастлива возможностью быть его спутницей.

Тем не менее, в феврале 1929 года произошла ссора, и они расстались. Факт ссоры не отрицается. Мистер и миссис Дайер, занимающие квартиру над квартирой Филиппа Бойса, говорят, что слышали разговор на повышенных тонах. Мужчина чертыхался, женщина плакала. А на следующий день Харриет Вэйн собрала все свои вещи и покинула дом. Странной особенностью данного дела, на которую вам следует особо обратить внимание, оказывается причина, которая вызвала эту ссору. Относительно этой причины у нас есть только показания самой подсудимой. Согласно словам мисс Мариотт, у которой Харриет Вэйн нашла пристанище после расставания, подсудимая упорно отказывалась говорить на эту тему, повторяя только, что обманулась в Бойсе и больше никогда не хочет даже имени его слышать.

Итак, можно было бы предположить, что Бойс дал подсудимой основания быть им недовольной из-за неверности, недоброго отношения или просто из-за упорного отказа узаконить их отношения в глазах окружающих. Однако подсудимая категорически это отрицает. Согласно ее утверждению — и в этой части ее показания подтверждаются письмом, которое Филипп Бойс написал в те дни своему отцу — Бойс наконец предложил ей узаконить их отношения, и именно это стало причиной ссоры. Вы можете счесть это утверждение очень странным, но подсудимая дала его под присягой.

Было бы естественно предположить, что предложение выйти за него замуж полностью отметает всякую возможность недовольства Бойсом со стороны подсудимой. Любой сказал бы, что в данных обстоятельствах у нее не было оснований желать смерти этому молодому человеку — скорее, наоборот. Однако остается факт ссоры, и сама подсудимая утверждает, что отвергла это благородное, хотя и запоздалое предложение. Она не говорит (хотя вполне могла бы утверждать, что очень убедительно и красноречиво сделал за нее ее адвокат), что предложение руки и сердца полностью уничтожает всякий повод враждебности, которую она могла бы питать по отношению к Филиппу Бойсу. Сама она говорит — и вы должны попробовать встать на ее место и понять ее точку зрения, если это возможно — почему она рассердилась на Бойса: убедив ее поступиться своими убеждениями и принять его принципы поведения, он затем сам отверг эти принципы и, по ее словам, «выставил ее дурочкой».

Ну, это решать вам: можно ли считать предложение руки и сердца, которое в действительности было сделано Харриет Вэйн, мотивом для убийства. Я должен напомнить вам, что иного мотива в ходе разбирательства не выдвинуто.

В этот момент старая дева из жюри присяжных сделала какую-то пометку — очень энергичную, судя по тому, как ее карандаш двигался по бумаге. Лорд Питер Вимси несколько раз медленно покачал головой и пробормотал что-то невнятное.

— После этого, — сказал судья, — между этими людьми несколько месяцев ничего особенного не происходило, если не считать того, что Харриет Вэйн уехала от мисс Мариотт и сняла небольшую квартиру на Даути-стрит, а Филипп Бойс, напротив, устав от одинокой жизни, принял приглашение своего кузена, мистера Нормана Эркерта, пожить в доме последнего на Уоберн-сквер. Хотя Бойс и подсудимая жили в одном районе Лондона, после расставания они, судя по всему, встречались редко. Пару раз они пересекались у общих друзей. Даты этих встреч не удалось установить с достаточной степенью точности, поскольку эти вечера были неофициальными, однако существуют указания на то, что одна встреча состоялась ближе к концу марта, еще одна — во вторую неделю апреля, а третья — где-то в мае. Эти моменты стоит запомнить, хотя, поскольку их точные даты неизвестны, им не следует придавать слишком большого значения.

Как бы то ни было, теперь мы приближаемся к дате, которая имеет очень большое значение. 10 апреля некая молодая женщина, которая была опознана как Харриет Вэйн, вошла в аптеку на Саутгемптон-роу, принадлежащую мистеру Брауну, и приобрела две унции мышьяка, сказав, что собирается бороться с крысами. Она расписалась в книге отпуска ядовитых препаратов как Мэри Слейтер, но установлено, что почерк принадлежит подсудимой. Более того, сама подсудимая признает факт покупки, говоря, что у нее были на то собственные мотивы. Поэтому не слишком важно — но вы можете счесть это достойным упоминания — что экономка квартир того дома, в котором проживает Харриет Вэйн, как вы помните, заявила, что в доме крыс нет и никогда не было.

Нам известно, что 5 мая состоялась еще одна покупка мышьяка. Подсудимая, по ее собственным словам, на этот раз купила банку средства для борьбы с сорняками, содержащего мышьяк — именно того, который упоминался в деле отравления Кидуэлли. На этот раз она назвалась Эдит Уотерс. При доме, в котором она живет, сада нет, а для купленного ею средства не существует никакого другого способа употребления.

Также в ряде других случаев в период с середины марта и до начала мая подсудимая покупала другие яды, включая цианистый калий (якобы для проявления фотографий) и стрихнин. Была также сделана попытка приобрести аконит, которая закончилась неудачей. Подсудимая каждый раз заходила в новую аптеку и подписывалась новым именем. Мышьяк является единственным ядом, который имеет отношение к данному делу, однако остальные покупки тоже имеют некоторое значение, поскольку проливают свет на деятельность подсудимой в течение этого периода.

Подсудимая дала объяснение этим покупкам, весомость которого вы сами должны оценить. Она утверждает, что в тот момент она писала роман об отравлении и покупала ядовитые вещества для того, чтобы самой удостовериться, насколько легко простому человеку получить смертельные яды. В качестве доказательства ее издатель, мистер Труфут, представил рукопись книги. Вы держали ее в руках и, если пожелаете, можете получить ее снова после того, как я подытожу все показания. У вас будет возможность рассмотреть эту книгу в комнате для заседаний жюри присяжных. Вам зачитывали отрывки из рукописи, которые свидетельствовали о том, что в основе сюжета лежит убийство с помощью мышьяка. В ней имеется описание того, как молодая женщина приходит в аптеку и покупает значительное количество этого смертоносного яда. И я должен сказать здесь о том, о чем мне следовало бы упомянуть ранее: приобретенный у мистера Брауна мышьяк был обычным коммерческим препаратом, который окрашивается в черный или синий цвет, как того требует закон, чтобы его нельзя было перепутать с каким-либо безвредным веществом. Сэлком Харди простонал:

— Господи, доколе мы будем выслушивать эти жуткие истории о мышьяке? Убийцы узнают все это, еще сидя на коленях у матери.

— Я прошу вас обратить особое внимание на эти даты и повторю их снова — 10 апреля и 5 мая.

Присяжные послушно записали эти даты у себя в блокнотах. Лорд Питер Вимси пробормотал:

— И они записали: «Она уверена, что в них нет никакого смысла».

Достопочтенный Фредди вздрогнул и переспросил: «Что-что?» — а судья тем временем перешел к следующей странице своих записей.

— Примерно в это время у Филиппа Бойса возобновились приступы гастрита, которыми он время от времени страдал с самого детства. Вы прочли показания доктора Грина, который лечил его во время обучения в университете. Это было довольно давно, но есть показания и доктора Вира, который в 1925 году прописывал Бойсу лекарства во время подобного же приступа. Недуг этот не опасен, но отягощен сильными болями и недомоганием, тошнотой, ломотой в суставах и тому подобными симптомами. Гастритом страдают многие, однако здесь имеет место совпадение дат, которое может оказаться важным. По записям доктора Вира мы установили даты приступов болезни у Филиппа Бойса: один был 31 марта, один — 15 апреля и еще один — 12 мая. Три случая совпадения, вы, наверное, уже обратили на них внимание: Харриет Вэйн и Филипп Бойс встречаются «ближе к концу марта» — и 31 марта у него случается приступ гастрита. 10 апреля Харриет Вэйн покупает две унции мышьяка, они встречаются снова «на второй неделе апреля» — и 15 апреля у него происходит следующее обострение. Пятого мая состоялась покупка средства для борьбы с сорняками, «где-то в мае» происходит еще одна встреча, и 12 мая он заболевает снова. Вы можете счесть это довольно любопытным, однако вам не следует забывать, что обвинению не удалось доказать покупку мышьяка перед встречей в марте. Рассматривая этот момент, вам следует иметь это в виду.

После третьего приступа — того, который случился в мае — врач посоветовал Бойсу перемену климата, и тот выбрал северо-западную часть Уэльса. Он отправляется в Харлеч, хорошо проводит там время и чувствует себя гораздо лучше. Его сопровождает друг, мистер Райленд Воэн, который уже отвечал на вопросы суда. Этот друг говорит, что «Филипп не был счастлив». У Райленда Воэна сложилось впечатление, что его друг тосковал по Харриет Вэйн.

Его физическое здоровье улучшилось, однако он впал в депрессию. И вот, как мы знаем, 16 июня он пишет мисс Вэйн письмо. Это письмо является очень важным, поэтому я прочту вам его еще раз:

«Милая Харриет,

Жизнь — полный хаос. Я здесь больше не выдержу: я решил отправиться в дальнее путешествие. Но перед отъездом я хотел бы еще раз увидеться с тобой и попробовать все исправить. Конечно, ты можешь поступать так, как тебе угодно, но я по-прежнему не могу понять, почему ты так себя повела. Если мне и на этот раз не удастся убедить тебя посмотреть на все с другой стороны, я отступлюсь навсегда. Я буду в городе двадцатого. Черкни мне пару строк, когда к тебе можно зайти.

Твой Ф.»

— Итак, как вы уже поняли, это письмо звучит весьма двусмысленно. Сэр Импи Биггс приводил очень веские аргументы в пользу того, что выражения «отправиться в дальнее путешествие», «больше не выдержу» и «отступлюсь навсегда» свидетельствуют о решении писавшего покончить с собой в том случае, если ему не удастся помириться с подсудимой. Он говорит о том, что слова «дальнее путешествие» часто употребляются как метафора, обозначающая смерть. Конечно, это могло показаться вам убедительным. Но мистер Эркерт, вызванный для дачи показаний генеральным прокурором, сказал, что по его мнению, в письме идет речь о плане, который он сам предложил покойному: отправиться через Атлантику на Барбадос, чтобы переменить обстановку. Генеральный прокурор отмечает, что в письме говорится «я здесь больше не выдержу», то есть имеется в виду — здесь, в Британии, или, даже, просто в Харлече, и что если бы эти слова относились к самоубийству, то они звучали бы просто «я больше не выдержу».

Вы, несомненно, уже составили собственное мнение относительно этого вопроса. Важно отметить, что покойный просил, чтобы встреча была назначена на 20-е. Ответ на это письмо перед нами. Он звучит так:

«Дорогой Фил,

Если хочешь, можешь прийти 20-го в 9.30, но я не передумаю».

Подписи нет. Вы могли бы сказать, что это письмо очень холодное: тон его почти враждебный. Однако встреча назначена.

Я не стану долго занимать ваше внимание, но сейчас прошу вас сосредоточиться, поскольку теперь мы переходим к тому дню, когда произошло преступление.

Старик сложил руки на стопке бумаг и чуть подался вперед. Мысленно он видел все очень четко, хотя еще за четыре дня до этого не имел о деле никакого представления. Он еще не достиг того возраста, когда впадают в детство и начинают болтать о зеленых лугах и детских забавах — он прекрасно ориентировался в настоящем.

— Филипп Бойс и мистер Воэн вместе вернулись город вечером 19-го, и нет сомнений в том, что в момент Бойс был совершенно здоров. Бойс провел ночь с мистером Воэном, и они вместе позавтракали — как обычно, яичницей, тостами с джемом и кофе. В 11 часов Бойс выпил пива «Гиннес», заметив, что в рекламе говорится о том, что оно «полезно для здоровья». В час дня он пообедал в своем клубе, после чего сыграл несколько сетов в теннис с мистером Воэном и еще несколькими друзьями. Во время игры кто-то заметил, что отдых пошел Бойсу на пользу, и тот ответил, что чувствует себя гораздо лучше, чем в последние месяцы.

В половине восьмого он отправился поужинать со своим кузеном, мистером Норманом Эркертом. Ни в его поведении, ни во внешнем виде мистер Эркерт и прислуживавшая за столом горничная не заметили ничего необычного. Ужин был подан ровно в 8, и, как мне кажется, вам следует записать это время (если вы еще этого не сделали), а также список того, что было съедено и выпито.

Это был тихий семейный ужин на двоих. Перед ужином в качестве аперитива кузены выпили по рюмке хереса. Вино было прекрасное — «Олеросо» урожая 1847 года. Горничная перелила вино в графин из только что откупоренной бутылки и разлила его по рюмкам, пока они сидели в библиотеке. Мистер Эркерт придерживается старого обычая: прислуга присутствует в столовой на протяжении всей трапезы, так что для этой части вечера мы имеем показания сразу двух свидетелей. Вы слышали показания горничной, Ханны Вэстлок, и, полагаю, согласитесь, что она оказалась наблюдательной и рассудительной свидетельницей.

— Итак, херес был выпит. Потом подали холодец, который Ханна Вэстлок раскладывала по тарелкам на буфете. Это был хороший, крепкий бульон, застывший в прозрачное желе. Оба обедающих съели понемногу, а после ужина холодец доели на кухне кухарка и мисс Вэстлок.

После холодца было филе палтуса под соусом. Тарелки опять-таки были наполнены за буфетом, соусница подавалась по очереди каждому, после чего остатки блюда были отправлены на кухню.

Затем последовало рагу из цыпленка — в этом случае мелко нарезанный цыпленок долго тушится с овощами на медленном огне. Оба кузена ели это рагу, а потом его доела прислуга.

Последним блюдом был сладкий омлет, который сам мистер Филипп Бойс приготовил за столом на жаровенке. Мистер Эркерт и его кузен оба предпочитали есть омлет прямо с огня — и это очень хорошее правило. Я советую всем вам относиться к омлетам именно таким образом и не оставлять надолго, иначе они становятся как резина. К столу было подано четыре сырых яйца в скорлупе, и мистер Эркерт разбил их по очереди над миской, добавив сахару из сахарницы. После этого он передал миску мистеру Бойсу, сказав: «Ты в этом деле настоящий мастер, Филипп, предоставляю действовать тебе». Филипп Бойс взбил яйца с сахаром, приготовил омлет на жаровенке, положил сверху подогретый джем, который принесла Ханна Вэстлок, после чего разделил его на две порции, передав одну мистеру Эркерту, а вторую оставив себе.

Я постарался напомнить вам все это, чтобы продемонстрировать, что у нас есть свидетельства тому, что все поданные за ужином блюда пробовало по крайней мере двое людей, а в большинстве случаев — четверо. Омлет — единственное блюдо, не принесенное с кухни — был приготовлен самим Филиппом Бой-сом, а съеден он был обоими. Для мистера Эркерта, мисс Вэстлок и кухарки, миссис Петтикен, ужин прошел без каких бы то ни было дурных последствий.

Мне также следует упомянуть о том, что за ужином было все же кое-что, что пробовал только Филипп Бойс — бутылка бургундского. Прекрасный старый «Корто» был подан к столу прямо в бутылке. Мистер Эркерт вынул пробку, после чего передал полную бутылку Филиппу Бойсу, сказав, что сам пить не будет: врач не рекомендовал ему пить за едой. Филипп Бойс выпил две рюмки, а остаток вина, к счастью, сохранился. Как вы уже слышали, вино позже подверглось анализу, и ничего вредного в нем обнаружено не было.

Мы подходим к 9 часам. После ужина был предложен кофе, но Бойс отказался под тем предлогом, что не любит кофе по-турецки и, к тому же, скорее всего, будет пить кофе у Харриет Вэйн. В 9.15 Бойс выходит из дома мистера Эркерта на Уоберн-сквер и едет в такси к дому, где расположена квартира мисс Вэйн (№ 100 по Даути-стрит) — расстояние приблизительно в полмили. Мы знаем от самой Харриет Вэйн, от миссис Брайт, проживающей в квартире на первом этаже, и от констебля со значком Д-1234, который в это время проходил по улице, что в 9.25 он стоял на пороге и звонил подсудимой. Она ждала его и сразу же впустила в дом.

Поскольку разговор был сугубо личным, то о его содержании нам известно только со слов подсудимой. Она сказала, что как только Бойс вошел, она предложила ему чашку кофе, который был уже готов и стоял на плите. Когда главный прокурор услышал эти слова подсудимой, он немедленно спросил, где именно был кофе. Подсудимая, видимо, плохо поняв сущность вопроса, повторила: «на плите, чтобы не остыл». Когда вопрос был задан более четко, она объяснила, что кофе был заварен в кофейнике, который и стоял на плите. После этого генеральный прокурор обратил внимание подсудимой на ее предыдущие показания, данные полиции, когда она сказала: «его дожидалась чашка кофе». Вы должны сразу же заметить, что это очень важно. Если кофе был разлит по чашкам до прихода Бойса, тогда у подсудимой была возможность заранее положить яд в одну из чашек и подать гостю именно ее, но если кофе разливался из кофейника в присутствии жертвы, то возможностей для этого было меньше. Хотя, конечно, и это, возможно, было бы легко проделать, если бы внимание Бойса было на минуту отвлечено. Подсудимая объяснила, что в ее показаниях слова «чашка кофе» означали «некоторое количество кофе». Вам самим предстоит решить, говорим ли мы так, является ли подобное выражение естественным и привычным. Подсудимая сказала, что Бойс выпил кофе без молока и сахара, и вы также слышали показания мистера Эркерта и мистера Воэна о том, что после ужина он обычно пил черный кофе без сахара.

Согласно показаниям подсудимой разговор их прошел неприятно. Обе стороны высказывали различные упреки, и в 10 часов или около того покойный заявил о своем намерении уйти. Подсудимая говорит, что он казался встревоженным и пожаловался на плохое самочувствие, добавив, что ее поведение очень его расстраивает.

В 10 минут одиннадцатого — и я прошу вас запомнить эти цифры — водитель такси Берк, машина которого находилась на стоянке на Гилфорд-стрит, посадил к себе Филиппа Бойса, который дал ему адрес на Уоберн-стрит. Он показал, что Бойс говорил поспешно и резким тоном, словно человек, которого мучает боль, физическая или душевная. Когда такси остановилось у дома мистера Эркерта, Бойс не вышел, и Берк сам открыл дверцу, чтобы посмотреть, в чем дело. Он увидел, что Бойс скорчился в углу, прижав руку к животу. Он был очень бледен, лицо его было покрыто потом. Таксист спросил его, не болен ли он, а тот ответил: «Да, мне скверно». Берк помог Бойсу выйти, поддерживая его под руку, и позвонил в дверь. Дверь открыла Ханна Вэстлок. Казалось, Филипп Бойс едва может идти: он согнулся почти пополам. Со стоном опустившись на стул в коридоре, он попросил бренди. Она принесла ему из столовой крепкую смесь бренди с содовой. Выпив бренди, Бойс оправился настолько, что смог сам достать деньги и расплатиться с таксистом.

Поскольку вид у него все еще оставался очень нездоровым, Ханна Вэстлок вызвала из библиотеки мистера Эркерта. Он спросил Бойса: «Эй, старик, что тобой?». Тот ответил: «Не знаю. Чувствую себя просто ужасно. Но не в цыпленке же дело?». Мистер Эркерт сказал, что он очень в этом сомневается, поскольку сам ничего плохого не заметил и чувствует себя очень неплохо. Бойс ответил, что, по-видимому, это его обычный приступ гастрита, но настолько скверно он себя еще никогда не чувствовал. Его отвели наверх, в спальню и вызвали по телефону доктора Грейнджера, поскольку он жил ближе всего. До прихода врача больного сильно вырвало, и затем рвота уже не прекращалась. Доктор Грейнджер поставил диагноз «острый гастрит». У пациента наблюдались высокая температура и учащенный пульс, при надавливании на живот следовали приступы острой боли, но врач не обнаружил никаких признаков аппендицита или перитонита. Вследствие этого он отправился к себе в кабинет и приготовил успокаивающую микстуру для прекращения рвоты. В нее входили двууглекислый калий, апельсиновая настойка и хлороформ — и больше ничего.

Но и на следующий день рвота не прекращалась, и доктор Грейнджер пригласил для консультации доктора Вира, который был знаком с состоянием здоровья пациента.

Здесь судья замолчал и посмотрел на часы. — Время уже позднее, а поскольку нам еще предстоит обобщить показания медиков, я объявляю перерыв на ленч.

— Как это на него похоже, — заметил достопочтенный Фредди, — окончательно испортил всем аппетит и, глазом не моргнув, предлагает перекусить. Ну что, Вимси, пойдем и введем в организм по отбивной, а? Эй!

Вимси, не обратив внимания на его слова, с трудом пробрался к тому месту, где сэр Импи Биггс совещался со своими помощниками.

— Что-то он занервничал, — задумчиво проговорил мистер Арбетнот. — Надо полагать, у него появилась своя версия происходящего. Интересно, зачем я вообще пришел на этот чертов спектакль. Скучно, знаете ли, а девица даже не смазливенькая. Поем и не стану возвращаться.

Он пробился к двери, где лицом к лицу столкнулся со вдовствующей герцогиней Денверской.

— Пойдемте на ленч, герцогиня, — с надеждой предложил Фредди. Герцогиня была ему очень симпатична.

— Спасибо, Фредди, я жду Питера. Такое интересное дело, и люди тоже интересные, не правда ли? Не знаю только, как в нем смогут разобраться присяжные — лица у них не блещут интеллектом… Не считая художника: у того и вовсе не было бы лица, если бы не борода и этот ужасный галстук. А так он похож на Христа, только не на настоящего Христа, а на эти итальянские деревянные фигурки, когда на нем розовое платье, и этакая голубенькая накидка. А это случайно не знакомая Питера миссис Климпсон в жюри? Интересно, как она там оказалась.

— Кажется, он снял ей где-то поблизости дом, — ответил Фредди, — там машинописное бюро, за которым надо присматривать, и квартира над ним. Она помогает ему в этих его нелепых благотворительных номерах. Забавная дамочка, не правда ли? Словно из журнала тридцатилетней давности. Но, похоже, она хорошо справляется с его поручениями и все такое прочее.

— Да, и это так хорошо: они отвечают на все эти странные объявления, а потом выводят их подателей на чистую воду. А на это нужна смелость, некоторые из этих типов — просто отвратительные мерзавцы и убийцы, наверняка у них в каждом кармане всякие автоматические штуки и кастеты.

Фредди решил, что герцогиня перепрыгивает с пятого на десятое еще стремительнее, чем обычно. Пока она говорила, глаза ее устремились в сторону лорда Питера — ив них читалась несвойственная ей озабоченность.

— Здорово, что старина Вимси снова в форме, правда? — сказал он просто и доброжелательно. — Просто удивительно, до чего он увлекся всеми этими штуками. Бьет копытом, как боевая лошадь, почуявшая запах пороха. Просто с головой в это дело ушел.

— Ну, это ведь дело главного инспектора Паркера, а они такие добрые друзья, знаете ли, просто как Давид и Вирсавия… Или это был Даниил?

В этот момент к ним присоединился Вимси, который ласково взял мать под руку.

— Страшно извиняюсь за то, что заставил тебя ждать, мам, но мне надо было подбодрить Бигги.

Бедняге и без того муторно, а этот судья неправедный, похоже, уже готов вынести смертный приговор. Как только приду домой — сожгу все свои книги по медицине. Опасно знать о ядах слишком много, правда? «Будь ты чиста как снег, нетронута, как лед — но все равно тюрьмы не избежишь».

— Ну эта молодая особа этому правилу следовать не пыталась, кажется? — заметил Фредди.

— Тебе бы надо было сидеть в этом жюри присяжных, — с нетипичной язвительностью откликнулся Вимси. — Готов поспорить, что в эту минуту они все говорят то же самое. Уверен, что старшина присяжных — трезвенник: я видел, как присяжным несли лимонад. Остается надеяться, что он взорвется у него в желудке, так что у него кишки через макушку выбьет.

— Ладно, ладно, — попытался утихомирить друга мистер Арбетнот. — Тебе просто надо выпить.

Глава 2

Лихорадочный поиск свободных мест закончился, жюри присяжных вернулось, подсудимая внезапно возникла на своей скамье. Судья занял свое кресло. С роз опало несколько лепестков. Старческий голос продолжил изложение дела с того места, на котором остановился:

— Господа присяжные, по-моему, у меня нет необходимости в деталях восстанавливать ход болезни Филиппа Бойса. 21 июня ему наняли сиделку, и в течение этого дня врачи навещали своего пациента три раза. Его состояние постоянно ухудшалось. У него не прекращались рвота и диарея, пища и лекарства не удерживались в организме. На следующий день, 22-го, ему стало еще хуже: он страдал от сильной боли, пульс его слабел, кожа вокруг рта стала сохнуть и трескаться. Врачи делали все возможное, но ничем не могли ему помочь. Вызвали его отца: приехав, он застал сына в сознании, но он уже не мог даже приподняться. Однако он мог говорить, и в присутствии отца и сиделки Вильяме сказал следующее: «Я ухожу, отец, и буду рад, когда все закончится. Теперь Харриет от меня освободится. Я не знал, что она так сильно меня ненавидит». Это — весьма примечательные слова, и мы слышали два совершенно разных толкования, которые были им даны. Вам предстоит решить, что он имел в виду: «Я не знал, что она ненавидит меня настолько сильно, чтобы отравить» или «Когда я понял, как сильно она меня ненавидит, я решил, что больше не хочу жить». Или, возможно, он не имел в виду ни то, ни другое. Когда люди тяжело больны, иногда у них появляются самые фантастические мысли, а порой они бредят. Возможно, вы решите, что не следует принимать на веру слишком многое. Однако эти слова являются частью дела, и вы имеете право их учитывать.

С наступлением ночи Бойс совсем ослабел, потерял сознание и в три часа утра умер, так больше и не придя в себя. Это произошло 23 июня.

Итак, до этого момента никаких подозрений не появлялось. Доктор Грейнджер и доктор Вир пришли к заключению, что причиной смерти был острый гастрит, и мы не должны осуждать их за это: их выводы не противоречили как симптомам заболевания, так и истории болезни пациента. Свидетельство о смерти было выдано в обычном порядке, и похороны состоялись 28 июня.

А затем произошло то, что часто случается в подобного рода случаях: пошли разговоры. В данном случае источником послужила сиделка Вильяме. Возможно, вы сочтете, что она поступила очень нехорошо и неэтично, однако оказалось, что в данном случае это было даже к лучшему. Конечно, ей следовало бы в свое время сообщить о своих подозрениях доктору Виру или доктору Грейнджеру, однако она этого не сделала. Нам остается утешаться только тем, что, по мнению врачей, даже если бы она это сделала своевременно и если бы они обнаружили, что болезнь вызвана отравлением мышьяком, они все равно не смогли бы спасти жизнь своему несчастному пациенту. Как бы то ни было, случилось так, что в последнюю неделю июня сиделка Вильямс была отправлена ухаживать за еще одним пациентом доктора Вира, причем этот пациент принадлежал к тому же литературному кругу Блумсбери, что и Филипп Бойс и Харриет Вэйн. Ухаживая за больным, сиделка рассказала ему о Филиппе Бойсе и сообщила, что, по ее мнению, его болезнь очень походила на отравление — и даже упомянула мышьяк. Ну, вы можете себе представить, как распространяются такого рода слухи. Один человек рассказывает об услышанном другому — и новость начинают обсуждать за чаем или на так называемых коктейлях, и очень скоро она распространяется по всему городу. Люди называют имена участников, занимают ту или иную позицию по отношению к якобы происшедшему. Мисс Мариотт и мисс Прайс тоже услышали об этом, как и мистер Воэн.

Мистер Воэн был глубоко подавлен неожиданной смертью Филиппа Бойса, особенно потому, что тот так недавно был с ним в Уэльсе, где его здоровье значительно улучшилось. Кроме того, его глубоко возмущало несправедливое отношение Харриет Вэйн к ее недавнему возлюбленному. Мистер Воэн решил, что по этому вопросу следует что-либо предпринять. Он отправился к мистеру Эркерту и рассказал ему о слухах.

Мистер Эркерт — юрист, и профессия приучила его с осторожностью относиться к слухам и подозрениям, так что он предостерег мистера Воэна от голословных обвинений кого бы то ни было, поскольку на него самого могут подать в суд за клевету. В то же время его, естественно, встревожило то, что подобные вещи говорят о его родственнике, который умер в его доме. Он поступил очень разумно, обратившись к доктору Виру и сказав, что если тот совершенно уверен в том, что болезнь Бойса была связана с гастритом и больше ни с чем, ему следует сделать выговор сиделке Вильяме и положить конец неприятным пересудам. Естественно, доктор Вир был весьма огорчен и расстроен, узнав о подобных разговорах, однако он не мог отрицать, что, принимая во внимание одни только симптомы, можно было допустить долю вероятности чего-либо подобного.

Как вы уже слышали из показаний врачей, симптомы острого гастрита и отравления мышьяком на самом деле совершенно сходны.

Когда об этом было сообщено мистеру Воэну, он утвердился в своих подозрениях и написал мистеру Бойсу-старшему о том, что следовало бы провести расследование. Мистер Бойс был, естественно, глубоко потрясен и сразу же сказал, что этот вопрос должен быть прояснен до конца. Ему было известно о связи Филиппа Бойса с Харриет Вэйн, и он обратил внимание на то, что в те страшные дни она не приходила справляться о здоровье Филиппа и не присутствовала на похоронах. С его точки зрения, такое поведение было бессердечным. В конце концов последовало обращение в полицию, и было получено разрешение на эксгумацию.

Вы заслушали результаты анализа, проведенного сэром Джеймсом Люббоком и мистером Стивеном Фордайсом. Вам подробно изложили методы анализа, механизмы воздействия мышьяка на организм и многие другие вопросы, но, на мой взгляд, нам нет необходимости углубляться в эти тонкости. С моей точки зрения, главными являются следующие факты, которые вы, если желаете, можете для себя отметить.

Для анализа были взяты некоторые органы — желудок, кишечник, почки, печень и так далее. Анализ проб этих органов показал, что в них во всех без исключения содержался мышьяк. Аналитики смогли определить количество мышьяка в данных органах и по нему вычислить количество мышьяка, присутствовавшее во всем организме. Затем им надо было сделать поправку на то, какое количество яда было выведено со рвотой, диареей и через почки, поскольку почки играют большую роль в выведении из организма данного ядовитого вещества. Приняв во внимание все эти факторы, они пришли к выводу, что за три дня до смерти покойный получил большую и смертельную дозу мышьяка — приблизительно четыре или пять гран.

Я не знаю, смогли ли вы уловить все специальные соображения, на основании которых был сделан такой вывод. Я постараюсь изложить вам основные моменты так, как я их понимаю. Природа мышьяка такова, что он очень быстро распространяется по всему организму, особенно если он принят с пищей или непосредственно после еды, поскольку мышьяк раздражает слизистую оболочку внутренних органов и тем самым ускоряет процесс выведения. Яд действует быстрее, если мышьяк был принят в жидком виде, а не в виде порошка. В тех случаях, когда мышьяк принят после еды, почти весь он выводится в течение суток после появления симптомов заболевания. Так что, как вы видите, хотя количество яда, которое было обнаружено в органах, может показаться вам ничтожно малым, то, что он вообще был обнаружен после трех дней неукротимой рвоты и диареи, указывает на факт приема очень большой дозы.

Немало обсуждался вопрос о том, в какой именно момент впервые проявились симптомы отравления. Защита высказала предположение, что Филипп Бойс мог принять мышьяк в какой-либо момент между уходом из квартиры Харриет Вэйн и тем моментом, когда он сел в такси на Гилфорд-стрит. Они цитировали книги, в которых говорится, что во многих случаях симптомы отравления начинают проявляться очень быстро после принятия мышьяка. Насколько я помню, самым коротким сроком, упоминавшимся здесь, была четверть часа в том случае, если мышьяк был принят в жидком виде. Подсудимая показала (но это не подтверждается больше никакими свидетелями), что Филипп Бойс ушел от нее в 10 часов. Спустя десять минут он был на Гилфорд-стрит. В тот момент он уже выглядел очень скверно. В это позднее время поездка до Уоберн-сквер не могла занять много времени, а к моменту приезда туда Бойс уже испытывал острую боль и едва мог стоять на ногах. Однако Гилфорд-стрит находится совсем недалеко от Даути-стрит — всего в трех минутах ходьбы — и здесь перед нами встает вопрос: если показания подсудимой правдивы, то что он делал в течение этих десяти минут? Мог ли он найти какое-то укромное местечко и принять дозу мышьяка, которую в этом случае он должен был захватить с собой, не питая особых надежд на благосклонность подсудимой? И я хочу напомнить вам, что защита не представила нам никаких фактов, которые показали бы, что Филипп Бойс когда-либо покупал мышьяк или имел к нему доступ. Это не значит, что он не мог его приобрести: покупки, сделанные Харриет Вэйн, показали, что закон о продаже ядовитых веществ не всегда действует настолько эффективно, как того хотелось бы. Однако факт остается фактом: защита не смогла доказать, что у пострадавшего в какой-либо момент был мышьяк. И, поскольку уж мы заговорили об этом, любопытно отметить, что эксперты не обнаружили никаких следов угля или индиго, которыми всегда подкрашивают поступающий в продажу мышьяк. Был ли он приобретен подсудимой или самим погибшим, следы красящих веществ должны были остаться. Но вы можете справедливо посчитать, что все эти следы были выведены из организма при рвоте и диарее.

Что касается предположения относительно самоубийства, то советую вам задать себе вопрос: на что были потрачены упомянутые десять минут? Принял ли в это время Бойс смертельную дозу мышьяка или, что тоже вполне возможно, почувствовал себя нехорошо и присел где-нибудь, чтобы прийти в себя. А, возможно, он просто бесцельно бродил по улицам, как это иногда делаем все мы, когда испытываем потрясение или горе. Кроме того, вы не должны отбрасывать возможности, что подсудимая могла ошибиться или не сказать правды о том, когда именно Бойс ушел от нее.

Вы также слышали заявление подсудимой о том, что, уходя, Бойс пожаловался на плохое самочувствие. Если вы считаете, что это имеет какое-то отношение к мышьяку, то это, конечно, отметает предположение о том, что он принял яд после ухода из ее квартиры.

Кроме того, детальный анализ показывает, что вопрос о начале проявления симптомов остается очень туманным. Вы выслушали мнения нескольких врачей, они рассказывали вам о своем собственном опыте и о случаях, описанных в специальной литературе, и вы могли заметить, что ясности в вопросе о проявлении симптомов отравления нет. Иногда они появляются спустя четверть часа или полчаса, иногда — спустя два часа, а в одном случае, как мне кажется, после приема яда прошло целых семь часов.

В этот момент со своего места почтительно поднялся прокурор и сказал:

— Я полагаю, что в том случае яд был принят на голодный желудок, ваша честь.

— Спасибо. Я очень благодарен вам за это напоминание. В том случае яд был принят на голодный желудок. Я упомянул эти свидетельства только для того, чтобы показать вам, что мы имеем дело с очень неопределенным явлением. Именно поэтому я постарался напомнить вам обо всех тех моментах, когда 20 июня Филипп Бойс принимал пищу — всегда остается вероятность того, что вам придется принять их во внимание.

— Зверюга, но в справедливости ему не откажешь! — прошептал лорд Питер Вимси.

— Я сознательно пока не упоминал еще об одном факте, который обнаружился во время медицинской экспертизы, а именно — о наличии мышьяка в волосах. У погибшего были вьющиеся довольно длинные волосы: передние пряди в распрямленном виде достигали шести-семи дюймов. Итак, в этих волосах мышьяк был обнаружен в той части, которая находится ближе к голове. Сэр Джеймс Люббок говорит, что его количество превышает то, которое можно было бы объяснить естественными факторами. Иногда у совершенно нормальных людей в коже и волосах обнаруживаются слабые следы мышьяка — но не в таком количестве, какое было найдено здесь. Таково мнение сэра Джеймса.

Вы слышали — и дававшие здесь показания медики в этом единодушны — что, если человек принял мышьяк, то некоторое его количество обязательно отложится в коже и корнях волос, а по мере роста волос след мышьяка будет продвигаться. Таким образом, по распределению мышьяка по всей длине волоса можно приблизительно установить, в течение какого времени яд поступал в организм. По этому вопросу было сказано немало, но, на мой взгляд, практически всеми было признано, что в случае приема дозы мышьяка, можно ожидать появления его следов в волосах около кожи головы спустя приблизительно десять недель. За год волосы отрастают примерно на шесть дюймов, и следы мышьяка «отрастают» вместе с ними, пока не будут сострижены. Я уверен, что сидящие в жюри присяжных дамы очень хорошо меня поймут, потому что, насколько я понимаю, то же самое происходит в случае того, что называют «перманентом» или «химической завивкой». Завивку делают на определенной части волос, а потом они отрастают, и волосы около головы оказываются прямыми, так что их приходится снова завивать. По положению завитков можно определить, как давно проводилась завивка. Аналогичный пример можно привести с поврежденным ногтем: отметина будет постепенно передвигаться, пока не окажется на таком месте, где ее можно будет срезать ножницами.

Итак, было сказано, что присутствие мышьяка у корней волос Филиппа Бойса свидетельствует о том, что он должен был принять этот яд по крайней мере за три месяца до смерти. Вы сами должны решить, какое этому следует придать значение в свете покупок, которые подсудимая сделала в апреле и мае и приступов болезни покойного в марте, апреле и мае. Ссора с подсудимой произошла в феврале. Бойс заболел в марте и умер в июне. Между ссорой и смертью прошло пять месяцев, а между первым заболеванием и смертью — четыре. Вы можете счесть, что эти даты имеют некоторое значение.

Теперь мы переходим к следствию. Когда возникли подозрения, следователи проверили поведение Харриет Вэйн и затем пришли к ней на квартиру, чтобы взять у нее показания. Когда подсудимой сообщили, что Бойс умер от отравления мышьяком, она с видимым удивлением переспросила: «Мышьяком? Как странно! — после чего рассмеялась и добавила: — Да ведь я пишу книгу, интрига которой построена на отравлении мышьяком!». Ей были заданы вопросы относительно покупки мышьяка и других ядов, и она с готовностью призналась в этом перед судом. На вопрос о том, что она сделала с ядами, она ответила, что сожгла их, потому что держать их в доме опасно. При обыске квартиры никаких ядов обнаружено не было, не считая медикаментов типа аспирина и других обычных лекарств. Она решительно отрицает, что давала Филиппу Бойсу мышьяк или какой-либо другой яд. На вопрос о том, не мог ли мышьяк оказаться в кофе случайно, она ответила, что это абсолютно исключено, поскольку все яды были уничтожены к концу мая.

Тут вмешался сэр Импи Биггс, который нижайше попросил его честь напомнить присяжным о показаниях, данных мистером Чэллонером.

— Конечно, сэр Импи. Премного вам обязан. Как вы помните, мистер Чэллонер — литературный агент Харриет Вэйн. Он предстал перед вами, чтобы заявить, что еще в декабре обсуждал с подсудимой сюжет ее будущей книги, и она сказала ему, что темой будут яды, скорее всего мышьяк. Так что вы можете счесть доводом в пользу подсудимой тот факт, что изучение способов покупки и введения мышьяка было задумано ею за некоторое время до ссоры с Филиппом Бойсом. Она явно уделила этим вопросам самое пристальное внимание, поскольку на ее полках оказалось немало книг по судебной медицине и токсикологии, а также отчеты о нескольких знаменитых судебных расследованиях, связанных с отравлениями, включая дело Маделайн Смит. Дело Седдона и дело Армстронга, в каждом из которых отравление было совершено с помощью мышьяка.

Ну, на мой взгляд, суть дела вам изложена. Эта женщина обвиняется в отравлении мышьяком своего бывшего любовника. Нет сомнения в том, что он принял мышьяк, и если вы убеждены в том, что она дала ему яд с целью причинения ущерба его здоровью или убийства, в результате чего он умер, тогда вам следует вынести вердикт о том, что она виновна в убийстве.

Сэр Импи Биггс в своей убедительной и красноречивой речи убеждал вас в том, что у нее не было веских оснований для такого убийства, но я обязан напомнить вам, что убийства очень часто совершаются по самым незначительным мотивам (если, конечно, вообще можно допустить, что мотивы убийства могут быть значительными). Особенно в тех случаях, когда речь идет о муже и жене, или людях, которые жили вместе как муж и жена, между ними могут оставаться сильные чувства, которые часто приводят к применению насилия людьми с недостаточно прочными моральными устоями или неуравновешенной психикой.

Подсудимая имела орудие убийства (мышьяк), располагала соответствующими знаниями и у нее была возможность дать жертве яд. Защита говорит, что этого недостаточно. Она утверждает, что обвинению следовало пойти дальше и доказать, что яд не мог быть принят каким-либо иным способом — случайно или с целью самоубийства. Об этом судить вам. Если вы сочтете, что есть убедительное основание сомневаться в том, что подсудимая намеренно дала Филиппу Бойсу этот яд, то вам следует вынести вердикт о ее невиновности в убийстве. Вы не должны решать, как именно был дан яд в том случае, если его дала не она. Рассмотрите обстоятельства дела в целом и сообщите, к какому вы пришли решению.

Глава 3

— Надо думать, они ненадолго, — сказал Уоффлс Ньютон. — Все чертовски просто. Послушай, старик, я пойду промочу горло. Ты мне расскажешь, что тут будет происходить?

— Конечно, — ответил Сэлком Харди, — если ты про меня не забудешь. Ты мне по телефону выпивки прислать не сможешь? Ладно, пропусти за меня стаканчик. Во рту гадко, как в клетке с попугаями. — Он взглянул на часы. — Боюсь, что в шестичасовой выпуск мы уже не попадем — если только они не поторопятся. Старик дотошный, но ужасно медлительный.

— Они обязаны сделать вид, будто они совещаются, — сказал Ньютон. — Даю им двадцать минут. Потом им захочется покурить. И мне тоже. На всякий случай я вернусь без десяти.

Он протиснулся к выходу. Кэтберт Логан, писавший отчеты для одной из утренних газет и поэтому располагавший временем, устроился поудобнее, чтобы начать сочинять описание процесса. Человек флегматичный и умеренный, он мог писать где угодно, даже в зале суда, и чувствовать себя при этом комфортно. Ему нравилось находиться на месте развития событий, отмечать особые взгляды, интонации, сочетания красок и тому подобное. Статьи у него всегда получались занимательными, а порой и просто блестящими.

Фредди Арбетнот, который все-таки не ушел домой после ленча, решил, что настало время это сделать. Он начал ерзать на месте, и Вимси бросил на него хмурый взгляд. Вдовствующая герцогиня пробралась между рядами поближе к лорду Питеру. Сэр Импи Биггс, до конца боровшийся за интересы своей клиентки, удалился, оживленно беседуя с главным прокурором. За ними последовали более мелкие юридические рыбешки. Скамья подсудимых опустела. На судейском столе одиноко стояли пурпурные розы, тихо роняя свои лепестки.

Главный инспектор Паркер, оторвавшись от группы друзей, медленно протиснулся сквозь толпу и поздоровался с герцогиней.

— Ну, что скажешь, Питер? — обратился он к Вимси. — Хорошо поработали. Комар носа не подточит, не правда ли?

— Эх, Чарльз, — отозвался Вимси, — за тобой глаз да глаз. Ты сделал ошибку, старина.

— Сделал ошибку?

— Она невиновна.

— Ну, знаешь!

— Она невиновна. Все очень убедительно и логично, но все неправильно.

— Ты это серьезно?

— Серьезно.

Паркер опешил. Он настолько верил в Вимси, что, несмотря на собственную внутреннюю убежденность в виновности мисс Вэйн, почувствовал некоторое смущение.

— Дорогой мой, но где же у нас вышел сбой?

— Его нет. Все чертовски логично, не подкопаешься. Никаких ошибок нет — не считая того, что она невиновна.

— Ты превращаешься в психолога обыкновенного дикорастущего, — проговорил Паркер с неуверенным смешком. — Правда, герцогиня?

— Мне жаль, что я с ней незнакома, — отозвалась герцогиня, как всегда, невпопад. — Такое интересное и по-настоящему яркое лицо, хотя назвать его красивым нельзя. Но от этого оно только интереснее, потому что красивые люди слишком часто похожи на коров. Я прочла одну ее книгу — по-настоящему удачная и прекрасно написана. Умненькая: я до двухсотой страницы не могла догадаться, кто же убийца, хотя обычно догадываюсь уже на пятнадцатой. Как это странно — писать книги про преступления и самой оказаться на скамье подсудимых. Некоторые сказали бы, что это — Божья кара. Интересно: если она невиновна, то догадалась ли она, кто настоящий убийца? Не думаю, чтобы авторы детективов в жизни занимались расследованиями… Если, конечно, не считать Эдгара Уоллеса, который возникает то здесь, то там — и милого Конана Дойля… и того чернокожего… как его зовут?.. и, конечно, Слэйтера… Такой скандал! Хотя, кажется, это было в Шотландии, где такие странные законы, в особенности насчет женитьбы. Ну, наверное, мы скоро все узнаем — необязательно правду, а хотя бы то, что решат присяжные.

— Да. Они задержались дольше, чем я ожидал. Но послушай, Вимси, мне все-таки хочется знать…

— Поздно, поздно, ставки сделаны. «Запер я сердце в ларец золотой, булавкой его заколол…» Теперь роль играет только мнение присяжных. Надо полагать, мисс Климпсон им сейчас объясняет, что к чему. Стоит ей завестись, и она может говорить и час, и два.

— Ну, они заседают уже полчаса, — сказал Паркер.

— Все еще ждем? — осведомился Уоффлс Ньютон, возвращаясь к месту для прессы.

— Да. Так вот что ты называешь двадцатью минутами! По-моему, прошло уже три четверти часа.

— Их нет уже полтора часа, — сказала своему жениху девушка, сидевшая позади Вимси. — Что они там могут обсуждать?

— Может, они считают, что она все-таки его не убивала.

— Что за чушь! Конечно, это она его убила. Это по ее лицу видно. У нее злое лицо, вот что я скажу. И она даже ни разу не заплакала.

— Ну, не знаю, — отозвался ее кавалер.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что она тебе понравилась, Фрэнк?

— У, ну… Не знаю. Но, по-моему, она на убийцу не похожа.

— А откуда тебе знать, как выглядят убийцы? Ты что, с ними встречался?

— Ну, видел в музее мадам Тюссо.

— А, восковые фигуры! Все восковые фигуры похожи на убийц.

— Да, наверное. Скушай конфетку.

— Два часа с четвертью! — нетерпеливо проговорил Уоффлс Ньютон. — Заснули они там, что ли? Придется делать специальный выпуск. А что будет, если они прозаседают всю ночь?

— Мы просидим всю ночь здесь, только и всего.

— Ну, теперь моя очередь пойти выпить. Расскажешь мне, хорошо?

— Еще бы!

— Я говорил с дежурным, — самодовольно сообщил своему приятелю некий Опытный Человек. — Судья только что послал спросить присяжных, не нужна ли им его помощь.

— Правда? И что они ответили?

— Не знаю.

— Они совещаются уже три с половиной часа! — прошептала девица за спиной у Вимси. — Я ужасно проголодалась.

— Ну, так я пойду куплю бутербродов.

— Ох, это было бы мило. Только возвращайся поскорее, потому что, когда огласят приговор, со мной обязательно будет истерика.

— Постараюсь обернуться быстро. Радуйся, что ты не в жюри присяжных: им вообще ничего не дают.

— Как! Ни есть, ни пить?

— Ничего вообще нельзя. Кажется, им не разрешается зажигать свет и растапливать камин.

— Бедняги! Но здесь ведь, кажется, центральное отопление?

— Да уж, здесь даже чересчур жарко. Пойду, заодно немного подышу свежим воздухом.

Пять часов.

— На улице собралась огромная толпа, — сообщил Опытный Человек, вернувшись из разведки. — Какие-то люди начали освистывать подсудимую, на них накинулись несколько парней, и одного уже увезли в карете скорой помощи.

— Правда? Как забавно! Смотри: вон мистер Эркерт. Он вернулся. Мне его жаль, а тебе? Как это ужасно, когда в твоем доме кто-то умирает!

— Он разговаривает с прокурором. Они-то, конечно, пообедали как следует.

— Прокурор не такой интересный, как сэр Импи Биггс. А правда, что он разводит канареек?

— Главный прокурор?

— Нет, сэр Импи.

— Да, это истинная правда. Он получает за них призы.

— Как забавно!

— Терпи, Фредди, — сказал лорд Вимси. — Я вижу движение. «Моя жизнь, моя радость идет. Как легки и воздушны шаги!».

Присутствующие встали. Судья занял свое место. Обвиняемая, мертвенно-бледная в электрическом свете, снова появилась на скамье подсудимых. Дверь, ведущая в кабинет присяжных, открылась.

— Смотри на их лица! — посоветовала невеста. — Говорят, что если вердикт «Виновен», то они не смотрят на обвиняемого. Ох, Арчи, дай мне руку!

Секретарь суда обратился к присяжным голосом, в котором официальный тон боролся с укоризной:

— Господа присяжные, пришли ли вы к общему вердикту?

Старшина присяжных, обиженный и раздраженный, поднялся на ноги.

— К сожалению, я должен признать, что мы не смогли прийти к согласию.

Присутствующие изумленно ахнули и начали тихо переговариваться. Судья подался вперед, очень вежливый и ничуть не уставший.

— Как вы считаете, если вам дать еще немного времени, вы не смогли бы прийти к общему решению?

— Боюсь, что нет, ваша честь. — Старшина бросил яростный взгляд в тот угол, где сидела старая дева, склонившая голову и крепко стиснувшая руки. — Я не вижу, каким образом мы могли бы прийти к общему мнению.

— Не могу ли я чем-то вам помочь?

— Нет, благодарю вас, ваша честь. Мы все понимаем факты дела, но не можем прийти к согласию.

— Это очень прискорбно. Думаю, вам следовало бы сделать еще одну попытку, а потом, если вы по-прежнему не сможете принять решение, вы вернетесь и сообщите мне об этом. Тем временем, если мое знание законов может чем-либо вам помочь, оно, конечно же, в вашем распоряжении.

Жюри обиженно поплелось к себе. Судья подмел мантией проход позади судейского стола. Шум голосов усилился, перейдя в громкий ропот.

— Клянусь Юпитером, — сказал Фредди Арбетнот, — Вимси, по-моему, это твоя мисс Климпсон вставила им всем палки в колеса. Ты заметил, какие взгляды бросал на нее старшина?

— Умница! — сказал Вимси. — Ох, умница-разумница! Уж она-то не поступится совестью. Может, им не удастся ее сломить, и она выстоит.

— Сдается мне, ты совратил присяжных, Вимси. Ты что, подал ей какой-то сигнал?

— Нет, — ответил лорд Питер. — Хочешь верь, а хочешь нет, но я не позволил себе даже бровью повести.

— И он сам свидетельствует об этом, — пробормотал Фредди, — что, конечно, делает ему честь. Но это чертовски тяжело тем, кому хочется пойти пообедать!

Шесть часов. Шесть с половиной.

— Наконец-то!

Снова появившиеся в зале члены жюри присяжных выглядели не просто уставшими. Озабоченная домохозяйка всхлипывала в платочек. Сильно простуженный мужчина казался почти трупом. Шевелюра художника превратилась в растрепанный куст. У директора компании и старшины присяжных был такой вид, словно им хотелось кого-то растерзать. Старая дева закрыла глаза и шевелила губами, читая молитву.

— Господа присяжные, пришли ли вы к решению относительно вердикта?

— Нет. Мы совершенно уверены в том, что не сможем прийти к общему решению.

— Это абсолютно точно? — спросил судья. — Я ни в коем случае не хочу вас торопить. Я вполне готов ждать здесь столько, сколько вы пожелаете.

Директор компании зарычал так громко, что его услышали даже на балконе. Старшина огромным усилием воли сдержался и ответил ровным голосом, который чуть дрожал от злости и усталости:

— Мы никогда не придем к общему решению, ваша честь — даже если просидим здесь до Судного Дня.

— Это очень прискорбно, — сказал судья. — Но в этом случае, конечно, мне остается только распустить вас и назначить новое слушание. Я убежден, что вы сделали все, что смогли, и приложили все свои силы к решению этого дела, которое выслушали с таким терпением и сосредоточенностью. Вы свободны и имеете право не участвовать в работе жюри присяжных в течение следующих двенадцати лет.

Последние формальности едва успели закончиться (алая мантия судьи еще маячила в узком и темном дверном проеме), как Вимси пробрался к судейскому месту. Он поймал защитника за край мантии.

— Бигги! Прекрасно сработано! У вас появился еще один шанс. Допустите меня к расследованию, и мы добьемся ее оправдания.

— Вы действительно так считаете, Вимси? Могу вам признаться, что все прошло лучше, чем я ожидал.

— А в следующий раз все будет еще лучше. Послушайте, Бигги, возьмите меня в писари или еще кем-нибудь. Я хочу с ней поговорить.

— С кем? С моей клиенткой?

— Да, у меня есть кое-какие догадки насчет этого дела. Мы должны добиться ее оправдания, и я уверен, что это можно сделать.

— Ну что ж, зайдите ко мне завтра. Сейчас я должен пойти поговорить с ней. Я буду у себя в конторе в десять. До свидания.

Вимси стремительно попрощался и бросился к боковой двери, из которой выходили присяжные. Последней из них, в сбившейся набок шляпке и неловко наброшенном на плечи дождевике, вышла та самая старая дева. Вимси подбежал к ней и схватил ее за руку.

— Мисс Климпсон!

— Ах, лорд Питер! О, Господи! Что за ужасный день! Знаете, ведь это в основном из-за меня возникли все эти проблемы, хотя двое из моих коллег мужественно встали на мою сторону. Ох, лорд Питер, надеюсь, что я не совершила ошибки, но я не могла, никак не могла по совести сказать, что она виновна, когда она невиновна, правда ведь? О, Боже, о, Боже!

— Вы совершенно правы. Она невиновна. Слава Богу, что вы устояли и дали ей еще один шанс. Я собираюсь доказать, что она невиновна. И я собираюсь пригласить вас на обед, и… послушайте, мисс Климпсон!

— Да?

— Надеюсь, вы не против, потому что я с утра не брился, но я сейчас заведу вас за угол, где никого нет, и расцелую.

Глава 4

Следующим днем было воскресенье, однако сэр Импи Биггс отменил встречу с приятелем и игру в гольф (надо сказать, без особого сожаления, потому дождь лил, как из ведра) и устроил чрезвычайный военный совет.

— Итак, Вимси, — сказал адвокат, — каковы ваши идеи в связи с этим делом? Позвольте представить вам мистера Крофтса из конторы «Крофтс и Купер», нотариуса подсудимой.

— Я исхожу из того, что мисс Вэйн не совершала этого преступления, — заявил Вимси. — Полагаю, что эта мысль вам уже приходила в голову, но теперь, когда она исходит от меня, она, конечно же, должна произвести на вас гораздо более сильное впечатление.

Мистер Крофтс, который не совсем понял, было ли это высказывание шуткой или проявлением глупости, почтительно улыбнулся.

— Безусловно, — сказал сэр Импи. — Однако мне было бы интересно узнать, сколько членов жюри присяжных солидарны с вами.

— Ну, по крайней мере это я вам сказать могу, поскольку знаком с одной из них. Одна женщина, еще полженщины и примерно три четверти мужчины.

— А если точнее?

— Ну, моя знакомая утверждала, что мисс Вэйн просто не такой человек, чтобы совершить убийство. Они, конечно же, долго на нее давили, потому что она не могла найти ни одного реального реального слабого места в доказательствах обвинения, однако она заявила, что поведение подсудимой — это тоже часть доказательств и что она имеет право принимать его во внимание. К счастью, она — стойкая пожилая женщина со здоровым пищеварением и боевым христианским духом удивительной крепости. Она предоставила им возможность выговориться, а потом сказала, что все равно не убеждена и будет стоять на своем.

— Очень кстати, — отозвался сэр Импи. — Если человек верит во все положения христианской веры, он не пренебрежет и малейшим свидетельством в защиту обвиняемого. Но нам не приходится рассчитывать на жюри, которое целиком состояло бы из ревностных христиан. А что насчет второй женщины и мужчины?

— Ну, женщина была полной неожиданностью. Это — та полная преуспевающая дама, владелица кондитерского магазинчика. Она сказала, что, по ее мнению, вина не доказана, и что вполне возможно, что Бойс принял яд сам, или что его отравил его кузен. На нее повлияло, как это ни странно, то, что она присутствовала на паре судебных разбирательств по отравлению мышьяком и осталась не удовлетворена приговором. Она имеет невысокое мнение о мужчинах в целом (похоронила уже третьего мужа) и принципиально не доверяет показаниям всех специалистов. Она сказала, что, на ее взгляд, мисс Вэйн вполне могла совершить это преступление, но по показаниям медиков она не повесила бы и собаку. Поначалу она была готова проголосовать с большинством, но невзлюбила старшину, который попытался говорить с нею свысока, и в конце концов заявила, что поддержит мою приятельницу, мисс Климпсон.

Сэр Импи расхохотался.

— Очень интересно. Хотелось бы мне почаще получать такие сведения о происходящем в комнате присяжных! Мы из кожи вон лезем, чтобы подготовить убедительные свидетельские показания, а потом кто-то решает, что это вообще ничего не доказывает, а второй поддерживает его на том основании, свидетельским показаниям вообще нельзя довеять. А что же мужчина?

— Мужчина — художник, и он единственный реально представлял себе, какую жизнь вели эти люди. Он поверил рассказу подсудимой о той ссоре и сказал, что если она действительно относилась к погибшему с таким презрением, то ей меньше всего хотелось бы его убивать. Она предпочла бы стоять в сторонке и наблюдать, как он корчится от зубной боли, на манер того персонажа из известной песенки. Он смог поверить и объяснению о покупке ядов, которое остальные, естественно, сочли весьма неубедительным. А еще он сказал, что, насколько он слышал, Бойс был самодовольным педантом и любой человек, который его укокошил, должен считаться благодетелем рода человеческого. Он имел несчастье читать кое-какие его книги и считал его идиотом и занудой. По правде говоря, он решил, что тот вполне мог покончить с собой, и если кто-то готов принять эту точку зрения, он рад к нему присоединиться. А еще он напугал присяжных, объявив, что привык сидеть допоздна в душных помещениях и его не испугает перспектива остаться заседать хоть на всю ночь. Мисс Климпсон тоже сказала, что ради правого дела можно пожертвовать личными удобствами, и добавила, что ее религия приучила ее поститься. В этот момент у третьей женщины началась истерика, а еще один мужчина, которому на следующий день надо было заключать важную сделку, совершенно потерял самообладание. И вот, чтобы предотвратить рукоприкладство, старшина присяжных решил, что им следует объявить о том, что они не могут прийти к общему решению. Вот так все и вышло.

— Ну, они дали нам еще один шанс, — сказал мистер Крофтс, — так что это к лучшему. Теперь дело будет слушаться уже в следующую судебную сессию, и достанется, скорее всего, Бэнкрофту, а он не так строг, как Кроссли. Вопрос только в том, удастся ли нам представить дело лучше?

— Я приложу к этому все силы, — пообещал Вимси. — Знаете ли, должны же быть какие-то факты. Я не сомневаюсь в том, что вы трудились, как пчела, но я собираюсь трудиться, как целый улей. И у меня перед вами есть одно большое преимущество.

— Больше мозгов? — с ухмылкой предположил сэр Импи.

— Нет, я не стал бы это утверждать, Бигги. Но я-то верю в то, что мисс Вэйн невиновна.

— Дьявольщина, Вимси, неужели мое заключительное слово не убедило вас в том, что я всей душой верю в это?

— Ну, конечно, убедили. Я чуть было не разрыдался. «Вот он, старина Бигги, — сказал я себе, — готов уйти от дел и перерезать себе горло, если вердикт окажется неблагоприятным, потому что он разочаруется в британском правосудии. Нет: вас выдала ваша бурная радость из-за того, что вам удалось добиться неразрешимого конфликта присяжных. Это было больше, чем вы ожидали. Вы сами это сказали. Кстати, извините за грубый вопрос: кто вам платит, Бигги?

— «Крофтс и Купер» — лукаво ответил сэр Импи.

— А они, насколько я понимаю, занимаются этим из чистой благотворительности.

— Нет, лорд Питер. На самом деле расходы по этому делу оплачивают издатели мисс Вэйн и… ну, одна газета, которая скоро начнет публикацию ее нового романа. В результате всего этого они рассчитывали получить сенсационный материал. Но, откровенно говоря, я не знаю, что они скажут по поводу новых расходов, связанных с повторным слушанием. Я ожидаю, что они сегодня утром со мной свяжутся.

— Вот стервятники, — сказал Вимси. — Ну, будем надеяться, они продолжат финансирование, но, на всякий случай, пообещайте им, что они не останутся в накладе. Только не называйте моего имени.

— Это очень щедрое обещание…

— Ничуть. Я ни за что на свете не хотел бы лишиться такого удовольствия. Именно такие дела я просто обожаю. Но взамен вы должны кое-что для меня сделать. Я хочу встретиться с мисс Вэйн. Вы должны сделать меня членом вашей команды, чтобы я смог выслушать ее версию происшедшего по возможности без посторонних ушей. Вы меня понимаете?

— Полагаю, это можно будет устроить, — сказал сэр Импи. — А тем временем мне хотелось бы выслушать ваши соображения.

— Боюсь, что еще рановато. Но я что-нибудь выужу, не сомневайтесь. Я уже начал подрывать уверенность полиции. Старший инспектор Паркер отправился домой плести траурные венки для собственного надгробия.

— Прошу вас действовать осторожно, — предостерег его сэр Импи. — Все, что нам удастся обнаружить, будет более действенным, если об этом не будет заранее известно обвинению.

— Я буду осторожен, как карманник. Но если я найду убийцу (если таковой вообще был), то вы позволите мне лично его или ее арестовать, не так ли?

— С моей стороны — никаких проблем. А вот полиция может возражать. Ну, джентльмены, если на данный момент это все, то нам следует закончить нашу встречу. Мистер Крофтс, вы поможете лорду Питеру?

Мистер Крофтс действовал очень энергично, и уже на следующее утро лорд Питер с необходимыми бумагами оказался у входа в тюрьму Холлоуэй.

— О, да, милорд. У вас те же права, что и у адвоката заключенной. Мы получили особое разрешение от полиции, так что все в порядке, милорд. Надзиратель проводит вас и расскажет вам о наших правилах.

Вимси провели по нескольким узким коридорам, пока он не оказался в небольшой комнатке со стеклянной дверью. В ней стоял длинный стол из некрашеной сосны и пара грубосколоченных стульев.

— Ну вот, милорд. Вы сядете за один конец стола, а заключенная — за другой. Вам запрещается вставать с места и передавать что-либо через стол. Я буду наблюдать за вами через стеклянную дверь, милорд, но мне ничего оттуда не слышно. Садитесь, пожалуйста, милорд: заключенную сейчас приведут.

Вимси уселся и стал ждать в странном смятении чувств. Вскоре послышались шаги, и надзирательница ввела заключенную. Она села напротив Вимси, надзирательница ушла, дверь закрыли. Вимси, который при их появлении встал, откашлялся.

— Добрый день, мисс Вэйн, — произнес он ничего не выражающим голосом.

Заключенная посмотрела на него.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала она тем удивительным грудным голосом, который так понравился ему во время судебных слушаний. — Насколько я поняла, вы — лорд Питер Вимси и пришли от мистера Крофтса.

— Да, — подтвердил Вимси. Ее внимательный взгляд заставил его смутиться. — Да. Я… э-э… присутствовал на заседаниях и все такое прочее и… э-э… решил, что мог бы что-нибудь сделать для вас, понимаете ли.

— Это очень мило с вашей стороны, — сказала заключенная.

— Нисколько, нисколько, бросьте! То есть — мне просто нравится расследовать всякие дела, знаете ли.

— Да, знаю. Будучи автором детективных романов, я, естественно, с интересом следила за вашей карьерой.

Она неожиданно улыбнулась, и он почувствовал, что сердце у него растаяло.

— Ну, это в некотором смысле даже удачно, потому что вы не будете считать меня таким ослом, каким я сейчас должен вам казаться.

Это заставило ее рассмеяться.

— Вы вовсе не кажетесь ослом — по крайней мере, не больше, чем любой другой, кто оказался бы сейчас на вашем месте. Вы, конечно, не очень вписываетесь в здешнюю обстановку, но ваше присутствие очень ободряет. И я на самом деле глубоко вам благодарна, хотя, боюсь, дело мое довольно безнадежное.

— Не надо так говорить! Оно не может быть безнадежным — если, конечно, вы на самом деле его не убивали, а я уверен, что вы этого не делали.

— Да, я и правда его не убивала. Но мне кажется, что все получилось как в одной моей книге: я изобрела такое удачное преступление, что не смогла придумать, как мой детектив его распутает. Пришлось прибегнуть к признанию преступника.

— Если понадобится, мы сделаем то же самое. Вы случайно не знаете, кто был убийца?

— Не думаю, чтобы он вообще был. Я и правда считаю, что Филипп сам принял яд. Он был склонен видеть все в черном свете, знаете ли.

— Он, наверное, очень тяжело воспринял ваш разрыв?

— Ну, возможно, отчасти дело в этом. Но, по-моему, основная причина в том, что он считал себя непонятым и непризнанным. Ему казалось все объединились против него, чтобы испортить ему жизнь

— Так и было?

— Нет, по-моему. Но мне кажется, что он действительно отталкивал от себя многих. У него была привычка предъявлять к окружающим бесконечные требования, словно он имел на это все права, а люди этого не любят, как вы понимаете.

— Да, понятно. А со своим кузеном он ладил?

— О, да. Хотя, конечно, не упускал случая заметить, что мистер Эркерт обязан блюсти его интересы. Мистер Эркерт — человек довольно состоятельный и обладает немалыми деловыми связями, но на самом деле у него не было каких-либо обязательств перед Филиппом: состояние его не было получено в наследство. Филипп просто был убежден, что творческие личности должны жить и питаться за счет простых смертных.

Вимси был довольно хорошо знаком с такого рода творческими личностями. Но тон ответа его поразил, ему показалось, что в нем прозвучали горечь и даже презрение. Свой следующий вопрос он задал довольно нерешительно.

— Извините за вопрос… но — вы были очень привязаны к Филиппу Бойсу?

— Надо полагать, что должна была бы, учитывая обстоятельства, не так ли?

— Совсем необязательно, — смело возразил Вимси. — Вам могло быть его жалко, вы могли быть им околдованы — или даже он мог просто смертельно замучить вас своими домогательствами.

— Всего понемножку.

Вимси на секунду задумался над услышанным.

— Вы были друзьями?

— Нет! — это «нет» прозвучало так жестко, что Вимси изумился. — Филипп был не из тех мужчин, которые делают женщину своим другом. Ему нужна была преданность. От меня он ее получал. Это — правда, знаете ли. Но я не выношу, чтобы из меня делали дуру. Мне претит, когда меня заставляют проходить испытательный срок, словно мальчишку-посыльного, проверяя, достойна ли я того, чтобы до меня снизошли. Я считала, что он искренне не верит в институт брака, понимаете — а потом оказалось, что это просто была проверка того, была ли моя преданность достаточно безусловной. Ну, и выяснилось, что не была. Мне не понравилось, что мне предлагают брак, словно награду за плохое поведение.

— И я вас в этом не виню, — отозвался Вимси.

— Вот как?

— Да. Сдается мне, что этот тип оказался двурушником — и к тому же порядочным подлецом. Как тот отвратительный тип, который считал себя живописцем, а потом смутил несчастную молодую женщину, предложив ей честь, которая не подобала ей по рождению. Не сомневаюсь, что он тоже вел себя совершенно невыносимо со всеми своими древними парками и фамильным серебром, кланяющимися работниками и всем прочим.

Харриет Вэйн снова рассмеялась.

— Да. Глупая история — и к тому же унизительная. Увы, это так. Филипп поставил в смешное положение и себя, и меня, и как только я это поняла. Ну, все просто закончилось — окончательно и бесповоротно.

Она решительно взмахнула рукой.

— Я это вполне понимаю, — согласился Вимси. — И к тому же такие старомодные взгляды — для столь передового мужчины! «Он — словно царь вселенной, а она — лишь тень его» и все такое прочее. Ну, я рад, что вы относитесь к этому именно так.

— Правда? В моем положении это не слишком полезно.

— Нет, я думал о будущем. Дело в том… словом, когда все это закончится, я хочу на вас жениться — если, конечно, я вам не противен…

— О, так вы тоже из этих? Получается сорок семь.

— Сорок семь чего? — осведомился ошарашенный Вимси.

— Предложений. Они каждый день приходят по почте. Похоже, немало болванов готовы жениться на знаменитости, даже если она — мужеубийца.

— Ох! — сказал Вимси. — Боже, как неловко. Но на самом деле, знаете ли, меня меньше всего волнует известность. Я и без посторонней помощи могу попасть в газеты. Для меня это ровным счетом ничего не значит. Наверное, мне больше не следует об этом говорить.

У него был такой огорченный вид, что во взгляде Харриет мелькнуло сочувствие.

— Извините… Но в моем положении чувствуешь себя довольно скверно. Было столько гадостей.

— Понимаю, — ответил лорд Питер. — Я сглупил.

— Нет. Наверное, это я сглупила. Но почему?

— Почему? Ну… Да потому, что вы мне нравитесь. Вот и все. Мне действительно хочется, чтобы вы стали моей женой. Не могу сказать, почему. Тут нет никаких правил, знаете ли.

— Да, конечно. Тогда это очень мило с вашей стороны.

— Надеюсь, вы надо мной не смеетесь, знаю, что выгляжу глупо, но тут я ничего поделать не могу. Мне правда очень хочется, чтобы рядом был кто-то, с кем можно обо всем поговорить, с кем жизнь стала бы интересней. И я мог бы помогать вам с сюжетами для романов, если это вас может заинтересовать.

— Но вы ведь не захотели бы, чтобы ваша жена писала книги!

— Захотел бы: это было бы очень занятно. Гораздо интереснее, чем обычная жена, которую интересуют только наряды и знакомые. Хотя, конечно, наряды и знакомые тоже не мешают — в умеренных количествах. Не хочу, чтобы у вас создалось впечатление, будто я против нарядов.

— А как насчет старинных парков и фамильного серебра?

— О, вас они не должны беспокоить. Этим занимается мой брат. Я собираю первоиздания и инкунабулы, что, конечно, несколько занудно, но вам необязательно разделять мои пристрастия, если, конечно, у вас не будет такого желания.

— Я не это имела в виду. Что скажет на это ваша семья?

— О, в расчет принимается только мнение моей матери, а по ее первому впечатлению вы ей очень понравились.

— Так вы устроили мне смотрины?

— Нет! Дьявольщина, сегодня я все время говорю что-то не то! В первый день заседаний я был просто потрясен, и кинулся к матушке, она у меня просто прелесть, все понимает, и сказал: «Послушай! Я нашел ту самую, единственную, а она втянута в чудовищный процесс, так что ради Бога пойдем со мной, мне нужна твоя моральная поддержка!» Вы просто не представляете себе, насколько ужасно это было.

— Это и правда звучит довольно гадко. Извините, что я говорила так жестко. Да, кстати — вы не забыли, что у меня был любовник?

— Нет, конечно. Если уж на то пошло, то у меня тоже была любовница. По правде говоря, и не одна. Ну и что, с кем не бывает? И, между прочим, я нравлюсь женщинам и могу представить вам неплохие отзывы. Только сейчас я в очень невыгодном положении. Трудно убеждать женщину, когда сидишь на разных концах длинного стола, да еще под неусыпным взором охраны.

— Я готова поверить вам на слово. Но, «как ни чаруют эти свободные прогулки по саду ярких образов», разве мы не отвратили наш ум от другого предмета, почти столь же важного? Представляется весьма вероятным…

— А раз вы можете цитировать «Кай Ланг», то мы наверняка прекрасно поладим.

— Да, но скорее всего мне не представится возможности участвовать в этом эксперименте.

— Не будьте так чертовски пессимистичны, — возмутился Вимси. — Я ведь уже объяснил вам, что на этот раз дело буду расследовать я. Можно подумать, что вы в меня совершенно не верите.

— Но скольких невинных людей уже осуждали несправедливо.

— Совершенно верно: просто потому, что рядом не оказывалось меня.

— Я об этом как-то не подумала.

— Так подумайте теперь. Жизнь покажется вам интересной и полной радужных надежд. Возможно, это даже поможет вам отличить меня от остальных сорока шести, в том случае, если вы вдруг забудете мои черты и все такое прочее. Да, кстати — я не внушаю вам отвращения и тому подобное? Потому что если это так, я попрошу вас сразу же вычеркнуть мое имя из списка ожидающих.

— Нет, — ответила Харриет Вэйн ласково и немного печально. — Нет, отвращения вы мне не внушаете.

— Я не напоминаю вам слизняка и не вызываю тошноты?

— Боже упаси!

— Как я рад! На другие небольшие изменения я готов согласиться: зачесать гриву на пробор, отрастить усы или выбросить монокль, если вы сочтете это необходимым.

— Не надо, — сказала мисс Вэйн, — пожалуйста, не меняйте ничего.

— Вы это серьезно? — Вимси немного покраснел. — Но, надеюсь, это не надо понимать так, что мне не стоит и стараться. Я буду каждый раз являться в новом костюме, чтобы дать вам возможность рассмотреть меня со всех сторон. Бантер, камердинер, проследит за этим. У него прекрасный вкус в том, что касается галстуков, носок и тому подобного. Ну, наверное, мне надо идти. Вы… э-э… вы подумаете об этом, если у вас найдется свободная минутка, хорошо? Никакой спешки нет. Только обязательно скажите мне прямо, если поймете, что ни за что на свете не сможете согласиться на мое предложение. Я не пытаюсь шантажом заставить вас выйти за меня. Вы должны знать, что я все равно буду расследовать ваше дело из чистого любопытства, что бы ни случилось.

— Вы очень добры…

— Нет-нет, нисколько. Это — мое хобби. То есть — не делать людям предложения, а расследовать преступления. Ну, до скорого. И я навещу вас снова, если позволите.

— Я прикажу швейцару пускать вас незамедлительно, — серьезно пообещала заключенная. — Вы всегда застанете меня дома.

Вимси не шел, а летел по грязной улочке, чувствуя почти головокружение от восторга. «Похоже, у меня все-таки получится… Конечно, ей сейчас худо… И неудивительно — после этого мерзавца… Но отвращения она не испытывает… Кожа у нее цвета меда… Ей следует носить красное… и старинные гранаты… и много колец, немного старомодных… Я мог бы постараться заставить ее забыть… И чувство юмора у нее есть… Умная… скучать не придется… Будешь просыпаться утром, зная, что впереди целый день, полный приятных неожиданностей… А потом можно вернуться домой и лечь в постель… и это тоже будет здорово… А пока она будет писать, я мог бы уходить и заниматься своими делами, так что нам обоим не было бы скучно… Интересно, прав ли Бантер насчет этого костюма… Мне всегда кажется, что он чуть темноват, но покрой удачный…»

Он приостановился у витрины, чтобы незаметно посмотреть на свое отражение. Взгляд его упал на большое красочное объявление:

«ВЫГОДНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ:

БОЛЬШАЯ РАСПРОДАЖА

ТОЛЬКО ОДИН МЕСЯЦ»

— О, Боже! — проговорил он, внезапно отрезвев. — Один месяц… четыре недели… тридцать один день. Времени совсем мало. А я еще не знаю, с чего начинать.

Глава 5

— Итак, — вопросил Вимси, — почему люди убивают других людей?

Он сидел в кабинете мисс Катарины Климпсон. Номинально ее заведение было машинописным бюро — и там действительно работали три умелых машинистки, которые время от времени превосходно перепечатывали рукописи для писателей и ученых. Судя по всему, дело было процветающим, поскольку заказчикам часто приходилось отказывать под тем предлогом, что служащие целиком загружены работой. Но на других этажах здания кипела работа совершенно иного рода. Все служащие были женщинами — в основном пожилыми, но среди них встречались молодые и привлекательные. А если бы кто-то заглянул в стальной сейф, где хранились личные дела, он смог бы убедиться в том, что все они относились к числу «обиженных судьбой». Среди них были старые девы с крошечным доходом или вовсе без дохода, вдовы без родственников, женщины, брошенные странствующими мужьями и живущими на скудные алименты: у всех, до поступления на работу к мисс Климпсон, не было никакого другого занятия, кроме бриджа и сплетен. В штате числились ушедшие на покой и разочарованные школьные учительницы, оставшиеся без работы актрисы, отважные женщины, пытавшиеся завести шляпные ателье и чайные. И в их числе оказалось даже несколько молодых аристократочек, которым наскучили коктейли и ночные клубы. Похоже, почти все свое время эти женщины тратили на то, чтобы отвечать на объявления. Неженатые джентльмены, которые желали познакомиться с дамами, имеющими средства, с перспективой брака, бодрые старички, которым нужны были домоправительницы для работы в уединенных сельских поместьях, предприимчивые джентльмены с финансовыми планами, которым необходимы были капиталы, джентльмены-литераторы, которые искали женщин-соавторов, внушающие доверие джентльмены, которые собирались нанять талантливых актрис для работы в провинции, великодушные джентльмены, которые готовы были поделиться со всеми желающими секретом, как зарабатывать деньги в свободное время — на подобные предложения нередко первыми откликались сотрудницы мисс Климпсон. И частенько, возможно, это было чистым совпадением, эти джентльмены в скором времени вынуждены были предстать перед судом по обвинениям в мошенничестве, шантаже и сводничестве — однако, бюро мисс Климпсон имело прямую телефонную связь со Скотланд-Ярдом, а большинство ее дам не были такими уж беззащитными, как могло бы показаться. Остается фактом и другое: дотошному следователю не составило бы труда установить, что деньги, которыми оплачивались аренда помещений и все коммунальные услуги, поступали с банковского счета лорда Питера Вимси. Его светлость не слишком охотно рассказывал об этом своем предприятии, но временами, в откровенных разговорах со старшим инспектором Паркером или другими близкими друзьями, он упоминал о нем, как о «своем курятнике».

Прежде чем ответить лорду Питеру, мисс Климпсон налила ему чая. На ее худых запястьях, прикрытых кружевными манжетами, было надето множество узких браслетов, которые воинственно позвякивали при каждом ее движении.

— Я, честно говоря, не знаю, — отозвалась она, явно принимая во внимание лишь чисто психологическую сторону проблемы. Я уж не говорю о том, что это чрезвычайно опасно, но главное — совершенно безнравственно. Приходится только удивляться, откуда берутся такие чудовища, способные совершить такое преступление. И что это может им дать? Да чаще всего ничтожно мало!

— Именно это я и имел в виду, — сказал Вимси. — Что они хотят получить? Конечно, есть люди, занимающиеся этим ради развлечения, как та немка, как бишь ее звали — которой нравилось смотреть, как люди умирают.

— Довольно странное пристрастие, — проговорила мисс Климпсон. — Без сахара, кажется? Знаете, милый лорд Питер, не раз моей печальной обязанностью было присутствовать у постели умирающих, и хотя многие из них (к примеру, мой дорогой отец) умирали в высшей степени красиво и по-христиански, я бы не назвала это развлечением. Конечно, разные люди понимают развлечения очень по-разному… Я, например, совершенно равнодушна к Джорджу Роби, а вот Чарли Чаплин меня всегда смешит… не хочешь, а рассмеешься, но тем не менее, знаете ли, любая смерть сопровождается неприятными деталями, которые, казалось бы, не должны были прийтись по вкусу ни одному человеку, даже самому развращенному.

— Я совершенно с вами согласен, — сказал Вимси. — Но, наверное, в некотором смысле приятно сознавать, что держишь в руках чью-то жизнь и смерть.

— Но это — покушение на прерогативы Создателя! — возмутилась мисс Климпсон. — Лишь в Его воле решать судьбу смертного.

— Однако весьма приятно сознавать свою, так сказать, божественность. «Высоко на небесах, словно слон на парусах». Я готов признать, что это кружит голову. Но с практической точки зрения в этой теории сам черт не разберется — извините, мисс Климпсон, мне следовало бы выражаться осторожнее. Я хотел сказать — эта теория совершенно неудовлетворительная, поскольку непонятно, к кому ее можно приложить. Если мне надо искать убийцу-маньяка, то можно прямо сейчас перерезать себе горло.

— Не говорите так, — взмолилась мисс Климпсон, — даже в шутку. Ваша работа здесь — такая благородная, такая нужная — стоит того, чтобы жить, даже несмотря на самые горькие разочарования в личном плане. И мне известны случаи, когда подобные шутки оборачивались очень плохо — самым неожиданным образом. Я была знакома с одним молодым человеком, у которого была привычка говорить самые необдуманные вещи (это было очень давно, лорд Питер, когда вы были еще в пеленках, но молодые люди и тогда бывали очень распущенными, что бы сейчас ни говорили о прошлом), и однажды он сказал моей бедной дорогой мамочке: «Миссис Климпсон, если я сегодня не набью полный ягдташ дичью, то застрелюсь» (а он был страстный охотник). И вот он взял ружье и пошел на охоту, и когда перелезал через живую изгородь, то спусковой крючок зацепился за сучок, и ружье выстрелило — ему разнесло голову. Я была еще совсем маленькая, и это меня невероятно расстроило, потому что он был очень красивый молодой человек, с бакенбардами, которыми мы все очень восхищались, хотя сегодня они, пожалуй, вызвали бы только улыбку, а выстрелом их у него совершенно опалило, а в голове зияла ужасающая дыра — по крайней мере, так говорили, потому что мне, конечно, не позволили на него взглянуть.

— Бедняга, — сказал его светлость. — Ну, давайте пока маньяков отставим в сторону. Из-за чего еще люди убивают других людей?

— Ну, еще есть… страсть, — проговорила мисс Климпсон, с легкой запинкой. — Я бы не хотела называть это чувство любовью, когда оно столь необузданно.

— Именно такую версию выдвинуло обвинение, — сказал Вимси. — Я ее не принимаю.

— Конечно, нет. Однако… есть вероятность, что существует некая другая несчастная молодая женщина, которая была привязана к этому мистеру Бойсу и хотела ему отомстить? Разве это исключается?

— Да. Или какой-то мужчина ревновал его. Но возникает проблема со временем. У вас должен быть некий убедительный предлог, под которым человеку можно дать мышьяк. Вы не можете просто поймать его на пороге и сказать: «Ну-ка, выпей вот это», так ведь?

— Но оставались десять минут, про которые ничего не известно, — рассудительно заметила мисс Климпсон. — Разве он не мог зайти в какое-нибудь заведение, чтобы подкрепиться, и встретить там своего врага?

— Клянусь Юпитером, такая возможность существует! — Вимси сделал пометку в блокноте, но с сомнением покачал головой, — однако это было бы маловероятным совпадением. Если только не существовало предварительной договоренности о встрече. Тем не менее, это стоит проверить. По крайней мере очевидно, что дом мистера Эркерта и квартира мисс Вэйн — это не единственные места, где Бойс мог что-нибудь съесть или выпить в тот день между семью часами и десятью минутами одиннадцатого. Хорошо: под заголовком «Страсть» мы видим: 1) мисс Вэйн (что по определению неприемлемо), 2) ревнивая любовница и 3) ревнивый соперник. Место — некое публичное заведение (знак вопроса). Теперь мы переходим к следующему мотиву, это «Деньги». Очень хороший мотив для убийства человека, у которого они есть, но довольно слабый в случае Бойса. Тем не менее давайте скажем «деньги». Я могу придумать здесь три варианта: 1) грабеж (очень маловероятно), 2) страховка и 3) наследство.

— Какая у вас светлая голова! — восхитилась мисс Климпсон.

— Когда я умру, на моей могиле напишут: «Он был проницателен». Не знаю, сколько денег имел Бойс при себе, но не думаю, что много. Это могут знать Эркерт и Воэн, однако это не так важно, поскольку мышьяк — это не то вещество, которое можно дать человеку, если собираешься его грабить. Оно начинает работать относительно не скоро. Слишком долго надо ждать, да и жертва может оказать противодействие. Остается только предположить, что его отравил и ограбил таксист, что само по себе довольно нелепо.

Мисс Климпсон согласилась с ним и намазала маслом вторую булочку.

— Тогда — страховка. Теперь мы переходим в область более реальных предположений. Был ли Бойс застрахован? Похоже, никому и в голову не пришло это выяснить. Вероятно, не был. Литераторам не свойственно думать о будущем и интересоваться такими мелочами, как страховые премии. Но это все-таки следует узнать. Кому могла быть завещана премия? Его отцу, его кузену (возможно), другим родственникам (если таковые имелись), его детям (если таковые имелись) и — может быть — мисс Вэйн, если он оформил полис в тот момент, когда жил с ней. А еще — любому, кто мог одолжить ему денег с условием подобной страховки. Здесь существует множество возможностей. Я уже чувствую себя лучше, мисс Климпсон, бодрее и веселее во всех отношениях. Либо я начинаю двигаться в нужном направлении, либо дело в вашем чае. Какой славный и пузатый чайник! В нем больше ничего не осталось?

— Конечно, осталось! — радостно отозвалась мисс Климпсон. — Мой дорогой отец, бывало, говаривал, что никто не умеет получить из одного чайника столько заварки, сколько могу я! Секрет в том, чтобы доливать кипяток, пока пьешь, и никогда не осушать чайник до конца.

— Наследство, — размышлял вслух лорд Питер. — Было ли ему что оставить? Полагаю, не слишком много. Мне надо бы подскочить к его издателю и поговорить с ним. Или, может быть, он недавно что-нибудь получил. Это должны знать его отец или кузен. Его отец — священник. Вид у него довольно потрепанный. Однако никогда нельзя знать наверняка. Кто-нибудь мог завещать Бойсу состояние за его красивые глаза или в знак восхищения его книгами. Если так, то кому Бойс это оставил? Запишем: «Составлял ли он завещание?» Но, конечно же, защита уже должна была подумать о таких вещах. Я снова начинаю падать духом.

— Скушайте сэндвич, — посоветовала мисс Климпсон.

— Спасибо, — ответил Вимси, — «или немного сена». Очень полезно, если падаешь духом, как справедливо заметил Белый Король Алисе. Ну, на этом вопрос о деньгах более или менее исчерпан. Остается шантаж.

Мисс Климпсон, чья профессиональная деятельность в «Курятнике» достаточно просветила ее по части шантажа, со вздохом согласилась.

— Кто был этот самый Бойс? — риторически вопросил Вимси. — Мне ничего о нем не известно. Он мог быть самым отпетым негодяем. Он мог знать обо всех своих друзьях самые ужасные вещи. Почему бы и нет? Или он мог писать книгу, которая кого-то разоблачала бы, так что ему надо было помешать любой ценой. Черт подери, его кузен — юрист. А что, если он присваивал себе деньги из какого-нибудь фонда, а Бойс пригрозил вывести его на чистую воду? Он жил у Эркерта и имел прекрасную возможность узнать нечто подобное. Эркерт подбрасывает немного мышьяка ему в суп, и… О, вот и вопрос! Он кладет мышьяк в суп, и ест его сам. Это неловко. Боюсь, что показания Ханны Вэстлок это отметают. Надо вернуться к таинственному незнакомцу в пабе.

Он на минуту задумался, а потом сказал:

— И, конечно, остается самоубийство, к которому лично я все больше склоняюсь. Ужасно глупо, конечно, кончать с собой при помощи мышьяка, но бывало и такое. Был, например, герцог де Прасли… если, конечно, это действительно было самоубийством. Только где же тогда пузырек?

— Пузырек?

— Ну, он же должен был в чем-то его носить. Это могла быть и бумажка, если он принял его в виде порошка, хотя это менее удобно. Кто-нибудь искал бумажку или пузырек?

— А где их надо было искать? — спросила мисс Климпсон.

— Вот в чем загвоздка. Если их не было у него в карманах, то они могли остаться где угодно в районе Даути-стрит, так что искать придется пузырек или бумажку, которые были выброшены полгода назад. Как я ненавижу самоубийства! Их так трудно раскручивать. Ну, робкому сердцем не получить и клочка бумаги. Послушайте, мисс Климпсон. У нас около месяца, чтобы в этом разобраться. Осенняя сессия заканчивается двадцать первого, а сегодня пятнадцатое. До ее конца дело никак не успеют представить, а следующая сессия начнется 12 января. Скорее всего, дело будет слушаться в самом ее начале — если мы не сможем представить веских доводов в пользу отсрочки. Четыре недели на то, чтобы найти новые факты. Вы направите на это все свои силы и лучших своих сотрудниц? Я пока не знаю, что именно мне понадобится, но, скорее всего, какие-то задания у меня будут.

— Конечно, лорд Питер. Вы же знаете, что мы всегда рады возможности оказать вам любую услугу, и были бы рады, даже если бы вы не были владельцем этой конторы. Только дайте мне знать, в любую минуту дня или ночи, и я приложу все мои силы, чтобы вам помочь.

Вимси поблагодарил ее, задал несколько вопросов о работе ее бюро и удалился. Остановив такси, он направился прямиком в Скотланд-Ярд.

Старший инспектор Паркер был, как всегда, рад видеть лорда Питера, однако, когда он здоровался с ним, на его некрасивом, но приятном лице отразилась тревога.

— Что такое, Питер? Опять дело Вэйн?

— Да. Ты тут вляпался, старина, и очень серьезно.

— Ну, не знаю. Нам дело показалось достаточно ясным.

— Чарльз, лапушка, не доверяй ясным делам, человеку, который смотрит на тебя ясными глазами, и «ясному даже младенцу» раскладу карт. Только самый хитроумный обманщик может позволить себе действовать настолько агрессивно напрямую. Даже свет распространяется по кривой — по крайней мере, так нам говорят ученые. Ради Бога, старик, приложи все силы, чтобы поправить положение до начала следующей сессии. Если ты этого не сделаешь, я тебе этого никогда не прощу. Черт подери, ты ведь не хочешь, чтобы повесили человека невиновного, правда же? И к тому же женщину.

— Закури, — предложил ему Паркер. — Взгляд у тебя совсем дикий. Что ты с собой сделал? Мне жаль, если мы поймали не ту рыбешку, но защита должна была бы продемонстрировать нам, в чем именно мы ошиблись, а я не сказал бы, что им удалось устроить убедительную демонстрацию.

— Не удалось, будь они прокляты. Бигги был на высоте, но этот осел Крофтс не предоставил ему совершенно никаких материалов. Чтоб его разорвало! Этот мерзавец считает, что она виновна. Надеюсь, его хорошенько поджарят в адском пламени и приправят кайенским перцем.

— Какое красноречие! — проговорил Паркер, на которого эта тирада не произвела никакого впечатления. — Можно подумать, что ты втюрился в эту девицу.

— До чего же по-дружески это сказано! — с горечью бросил Вимси. — Когда ты потерял голову из-за моей сестрицы, я, может быть, и не проявлял особого сочувствия — думаю, что не проявлял — но готов поклясться, что не пинал ногами твои самые нежные чувства и не характеризовал твою мужественную преданность словами «втюрился в эту девицу». Как сказала жена пастора своему попугаю: «Не знаю, где ты подхватываешь такие выражения!». «Втюрился», надо же! В жизни не слышал ничего более вульгарного!

— Боже правый! — воскликнул Паркер. — Уж не хочешь ли ты серьезно сказать, что…

— О, нет! — все так же горько оборвал его Вимси, — от меня серьезности не ждут. Шут, вот я кто. Теперь я прекрасно понимаю, что должны испытывать профессиональные комики. Может, мне исполнить перед тобой комический танец?

— Извини, — сказал Паркер, реагируя не столько на слова своего друга, сколько на его тон. — Если дело обстоит так, то мне чертовски жаль, старик. Но что я могу сделать?

— Вот это другой разговор. Послушай: вероятнее всего, этот гадкий тип, Бойс, покончил с собой. Отвратительное обвинение не смогло обнаружить факта покупки им мышьяка, но оно скорее всего не обнаружило бы и стада черных коров на покрытом снегом поле в солнечный полдень, да еще вооружившись микроскопом. Я хочу, чтобы ты направил на это своих людей.

— «Бойс — вопрос о мышьяке», — сказал Паркер, делая пометку в блокноте. — Еще что-нибудь?

— Да. Выясни, не появлялся ли Бойс в каком-нибудь пабе неподалеку от Даути-стрит, скажем, между без десяти десять и десятью минутами одиннадцатого ночью двадцатого, не встречался ли он там с кем-либо, и что он пил.

— Это будет сделано. «Бойс — вопрос о пабе». — Паркер сделал еще одну пометку. — Так?

— В-третьих, выясни, не находили ли в этом районе пузырек или пакетик, в которых мог находиться мышьяк.

— Да неужели? А почему бы тебе не попросить, чтобы я отыскал автобусный билетик, который миссис Браун уронила у входа в универмаг «Селфридж» в разгар предрождественских покупок? Не ставь мне слишком легких задач!

— Пузырек более вероятен, чем пакетик, — продолжил Вимси, игнорируя комментарий Паркера. — Потому что, по-моему, раз мышьяк подействовал так быстро, он должен был находиться в жидком виде.

Паркер больше не пытался протестовать и записал:

— «Бойс — Даути-стрит — вопрос о пузырьке».

Закончив запись, он выжидающе посмотрел на Вимси:

— Ну?

— На данный момент это все. Кстати, я бы проверил садик на Мекленбург-сквер. Под теми кустами вещь может валяться очень долго.

— Хорошо, я сделаю все, что смогу. А если ты обнаружишь что-то, что действительно докажет, что мы шли по неверному пути, ты дашь нам знать, хорошо? Нам не хотелось бы позориться на глазах у публики.

— Ну… я только что поклялся защите, что полиция не получит от меня никаких сведений. Но если я найду преступника, я позволю тебе его арестовать.

— Что ж, спасибо и на этом. Ну, удачи тебе! Забавно, что мы оказались во враждебных лагерях, правда?

— Очень, — согласился Вимси. — Мне очень жаль, но ты сам в этом виноват.

— Тебе не следовало уезжать из Англии. Да, кстати…

— Да?

— Ты ведь понимаешь, что твой юный друг скорее всего все это время простоял где-нибудь на Теобальдс-роуд, высматривая такси?

— Типун тебе на язык! — сердито бросил ему Вимси и ушел.

Глава 6

Следующий день выдался на редкость погожим, и настроение у Вимси явно улучшалось по мере того, как он приближался к своей цели. Его машина, негромко гудя мощным мотором, резво катила по направлению к Твидлингу. Ярко светило солнце, в воздухе ощущался легкий морозец. Все эти вещи обычно способствуют хорошему настроению.

Вимси добрался до места назначения около десяти часов утра и спросил дорогу к дому викария. Дом этот оказался одним из тех огромных, бестолковых и нефункциональных строений, что при жизни пожирают весь доход проживающих в них священников, а после их смерти обрушивают на наследников огромные расходы на ремонт.

Преподобный Артур Бойс оказался дома и рад был принять лорда Питера Вимси.

Священник оказался высоким поблекшим мужчиной с глубоко пролегшими по всему лицу печальными морщинами и добрыми голубыми глазами, выражавшими легкую растерянность перед сложностями жизни. Его старый черный пиджак складками свисал с узких сутулых плеч. Протянув Вимси худую руку, он пригласил его садиться.

Лорд Питер обнаружил, что ему нелегко объяснить цель своего приезда. Его имя, похоже, не вызвало у доброго и наивного священника никаких ассоциаций. Он решил не упоминать о своем хобби — расследовании преступлений, но, не погрешив против истины, представиться другом заключенной. Это причинит боль, но, по крайней мере, будет понятно. В соответствии с принятым решением он несколько смущенно заговорил:

— Приношу глубочайшие извинения за беспокойство, тем более, что все это так мучительно, но я здесь по поводу смерти вашего сына, судебного расследования и так далее. Пожалуйста, не думайте, что я намерен вам надоедать с этим делом, но я глубоко заинтересован в нем — лично заинтересован. Видите ли, я знаю мисс Вэйн — по правде говоря, она очень мне нравится, понимаете ли, и я не могу не думать, что здесь какая-то ошибка — и мне хотелось бы, если возможно, ее исправить.

— О! О, да! — сказал мистер Бойс. Он тщательно протер пенсне и осторожно водрузил его себе на нос, где оно моментально перекосилось. Внимательно рассмотрев Вимси и, видимо, не смутившись тем, что он увидел, он продолжил: — Бедная заблудшая девушка! Уверяю вас, я не питаю к ней никаких мстительных чувств: то есть, я был бы только счастлив узнать, что она не виновна в этом ужасном преступлении. Право, лорд Питер, даже если она виновна, мне было бы очень больно видеть ее наказание. Что бы мы ни делали, вернуть к жизни умерших нельзя, и предпочтительно оставить мщение Тому, Кто должен его воздавать. И, конечно же, нет ничего ужаснее, чем отнять жизнь у человека невинного. Я до конца моих дней не знал бы покоя, если бы считал, что такая вероятность существует. И, должен признаться, что когда я увидел мисс Вэйн в зале суда, у меня возникли подозрения относительно справедливости обвинений полиции.

— Благодарю вас, — сказал Вимси. — Это так благородно с вашей стороны. Это значительно облегчает мне задачу. Извините, но вы сказали: «когда вы увидели ее в зале суда». Разве вы с ней раньше не встречались?

— Нет. Я, конечно, знал, что мой несчастный сын вступил в неосвященную церковью связь с некой молодой женщиной, но… я не мог заставить себя с ней встретиться. И, по правде говоря, она сама проявила должную тактичность и запретила Филиппу знакомить ее с его родственниками. Лорд Питер, вы моложе меня, вы принадлежите к тому же поколению, что и мой сын, и вы, вероятно, поймете, что он не был развращенным или дурным человеком… Мне не хотелось бы, чтобы вы так подумали… Но почему-то у нас с ним не было той полной доверительности, которая должна существовать между отцом и сыном. Несомненно, в этом есть немалая доля моей вины. Если бы только его мать не умерла…

— Дорогой сэр, — смущенно пробормотал Вимси, — я все понимаю. Такое часто случается. Больше того — это случается все время. Послевоенное поколение, молодежь надо понять. Многие сбиваются с пути — но ведь они не злодеи. Просто смотрят на жизнь не так, как люди старшего поколения. Со временем это обычно проходит. И тут нет ничьей вины. Что поделаешь, молодость! Сначала бросают всем вызов, потом постепенно успокаиваются.

— Я не мог одобрить, — печально проговорил Бойс, — идеи, идущие вразрез с религией и моралью. Возможно, я говорил слишком резко. Если бы отнесся к нему с большим сочувствием…

— Это ни к чему бы не привело, — возразил Вимси. — Каждый должен сам через это пройти. А когда люди пишут книги и вращаются в определенной среде, они выражают свои взгляды излишне громогласно, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Возможно, возможно. Но я все равно виню себя. Однако это вам не интересно. Простите меня. Если была допущена какая-то ошибка — а жюри присяжных было явно не удовлетворено — то мы должны приложить все усилия, чтобы ее исправить. Чем я могу вам помочь?

— Ну, во-первых, — сказал Вимси, — боюсь, что это довольно неприятный вопрос, но не помните ли вы, чтобы ваш сын когда-нибудь говорил или писал о том, что заставило бы вас думать, будто он… устал от жизни или что-то в этом роде? Еще раз прошу меня простить.

— Нет, нет, вам не за что извиняться. Мне, конечно, этот вопрос уже задавали полиция и адвокаты. Я могу честно сказать, что такая мысль мне никогда в голову не приходила. На это ничто не указывало.

— Даже когда он расстался с мисс Вэйн?

— Даже тогда. По правде говоря, у меня создалось впечатление, что он скорее рассержен, чем подавлен. Должен сказать, что мне показалось странным, когда после всего, что было между ними, она не захотела выйти за него замуж. Я так и не смог этого понять. Ее отказ должен был глубоко его потрясти. Он так жизнерадостно писал мне о своих намерениях. Возможно, вы помните это письмо? — он порылся в одном из ящиков стола, заполненного ворохом бумаг. — Если вы хотите на него взглянуть, оно у меня здесь.

— Может, вы просто прочтете то, что касается мисс Вэйн, сэр, — предложил Вимси.

— О, да, конечно. Так, посмотрим. Да. «Твоя мораль заставит тебя обрадоваться, папа, когда ты услышишь, что я решил, как принято говорить, «узаконить наши отношения». Он иногда говорил и писал очень легкомысленно, бедный мальчик, но под этим скрывалось его доброе сердце. О, Боже! Да. «Моя подруга — добрая душа, и я принял решение сделать все по правилам. Она этого более чем заслуживает, и я надеюсь, что когда все формальности будут соблюдены, ты примешь ее под свое отеческое крыло. Я не стану просить тебя провести обряд бракосочетания — ты же знаешь, в моем стиле скорее будет посещение мэрии — и хотя моя избранница получила строгое религиозное воспитание, не думаю, чтобы она стала настаивать на венчании в церкви. Я дам тебе знать, когда это состоится, чтобы ты смог приехать и дать нам свое благословение (в качестве отца, а не священника), если у тебя будет такое желание». Видите, лорд Питер, он был намерен поступить, как полагается, и меня тронуло его пожелание, чтобы я при этом присутствовал.

— Совершенно верно, — отозвался лорд Питер, а про себя подумал: «Останься этот щенок жив, я с радостью пнул бы его в зад».

— Ну, а потом было второе письмо, в котором сообщалось, что свадьба не состоится. Вот оно. «Милый папа, извини, но, боюсь, что мне придется с благодарностью вернуть тебе твои поздравления. Свадьба отменена, а невеста сбежала. В подробности вдаваться ни к чему. Харриет удалось поставить в глупое положение и себя, и меня, так что говорить больше не о чем». А позже я услышал, что он плохо себя чувствовал… Но вы все это уже знаете.

— Он ничего не говорил о причинах своего нездоровья?

— О, нет. Мы не сомневались, что это вернулся его прежний гастрит. Он никогда не был особо крепким пареньком. Из Харлеча он писал очень бодро, говорил, что чувствует себя гораздо лучше, и упоминал о своих планах поехать на Барбадос.

— Вот как!

— Да. Мне казалось, что ему это было бы очень полезно и помогло бы забыть о неприятностях. Но он говорил об этом достаточно неопределенно, а не так, словно все уже решено.

— А он больше ничего не говорил о мисс Вэйн?

— Он больше не упоминал ее имени до того дня, когда оказался при смерти.

— Да. И как вы в тот момент восприняли его слова?

— Я не знал, что мне думать. В то время мы, естественно, не подозревали об отравлении, и я решил, что он говорит о той ссоре, после которой они расстались.

— Понятно. А теперь, мистер Бойс, я хочу задать вам еще один вопрос: если предположить, что это не было самоубийством, то…

— Самоубийством? Нет, это исключено.

— Тогда — не знаете ли вы кого-то, кто был бы заинтересован в его смерти?

— Не представляю, кто бы это мог быть…

— У него… не было, например, другой женщины?

— Я об этом никогда не слышал. Он бы мне наверняка сказал. Он никогда не скрывал от меня своих увлечений, лорд Питер. Он был удивительно открытым и прямодушным.

«Ага», — мысленно прокомментировал Вимси. — «надо полагать, любил похвастаться. На все был готов, лишь бы причинить боль близким. Будь он проклят, этот тип!».

Вслух же он только сказал:

— Что ж, поищем другие мотивы. Например, написал ли он завещание?

— Написал. Хотя, по сути, бедному мальчику нечего было завещать. Он писал такие умные книги, лорд Питер — но они не приносили ему больших денег. Я помогал ему, давал небольшое ежемесячное содержание, и ему удавалось жить на эти деньги, еще и на то, что он зарабатывал своими статьями в журналах.

— Однако, насколько я понимаю, он все-таки завещал кому-то свои авторские права?

— Да. Ему хотелось завещать их мне, но я вынужден был сказать ему, что не смогу принять их. Видите ли, я не одобрял его взглядов и не счел бы возможным получать за них деньги. Поэтому он завещал авторские права своему другу, мистеру Воэну.

— Вот как! А можно мне узнать, когда было написано это завещание?

— Оно датировано одним из тех дней, которые он провел в Уэльсе. Насколько я знаю, в предыдущем своем завещании он оставлял все мисс Вэйн.

— Неужели! — воскликнул Вимси. — Полагаю, она об этом знала. — Мысленно он перебрал несколько взаимоисключающих возможностей и добавил: — Но, в любом случае, речь ведь идет не о слишком значительной сумме?

— О, нет, конечно. Мой сын получал за свои книги самое большее пятьдесят фунтов в год. Хотя мне сказали, — добавил пожилой джентльмен с печальной улыбкой, — что после случившегося его новая книга будет продаваться лучше.

— Очень возможно, — согласился Вимси. — Достаточно только попасть в газеты. Нашу милую читательскую аудиторию совершенно не волнует, по какому поводу склонялось ваше имя. И тем не менее… Ну, хорошо. Насколько я понимаю, личными средствами он не располагал?

— Абсолютно никакими. В нашей семье никогда не было денег, лорд Питер, да и в семье моей жены тоже. Мы голы как те самые соколы из пословицы. — Он слабо улыбнулся. — За исключением, наверное, Креморны Гарден.

— За исключением… извините?

— Тетки моей жены, печально знаменитой актрисы шестидесятых годов, которая выступала под псевдонимом Креморны Гарден.

— Господи, ну да!

— Да. Но о ней, конечно, никто и никогда не говорил. Нельзя было интересоваться, как именно она получила свои деньги. Полагаю, она не делала ничего более страшного, чем окружающие, но в те дни нас легко было шокировать. Мы ее не видели и ничего о ней не слышали уже больше пятидесяти лет. Насколько я знаю, она уже совсем впала в детство.

— Клянусь Юпитером! Я понятия не имел о том, что она все еще жива!

— Да, насколько я знаю, жива. Хотя ей уже далеко за девяносто. Но Филипп определенно никогда не получал от нее денег.

— Ну, тогда мотив денег отпадает. Кстати, жизнь вашего сына не была застрахована?

— Я об этом ничего не слышал. В его бумагах мы полиса не нашли и, насколько я знаю, никто за премией не обращался.

— Долгов он не оставил?

— Только пустяковые: текущие счета бакалейщикам и тому подобное. В общей сложности примерно на пятьдесят фунтов.

— Огромное вам спасибо, — сказал Вимси, вставая. — Это очень многое мне прояснило.

— Боюсь, что мало чем смог вам помочь продвинуться вперед.

— По крайней мере, теперь я знаю, где искать не нужно, — ответил Вимси, — а это экономит время, знаете ли. Страшно любезно, что вы уделили мне столько внимания.

— Ну, что вы, всегда рад помочь. Спрашивайте меня обо всем, что хотите узнать. Вряд ли кто-нибудь обрадуется больше меня, если доброе имя этой несчастной молодой женщины будет восстановлено.

Вимси еще раз поблагодарил его и распрощался. Он отъехал уже на милю, когда его вдруг охватило раскаяние. Он повернул машину, быстро доехал до церкви и не без труда протолкнул пачку банкнот в щель кружки, на которой было написано «Пожертвования на храм». После этого он поехал обратно в город.

Пока Вимси вел машину по улицам Сити, ему в голову пришла неожиданная мысль, и вместо того, чтобы повернуть на Пикадилли, где он жил, он свернул в переулок к югу от Стрэнда, где располагался офис господ Гримсби и Коула, публиковавших работы мистера Филиппа Бойса. После недолгого ожидания его провели в кабинет мистера Коула.

Мистер Коул оказался толстеньким жизнерадостным человеком. Его чрезвычайно заинтересовало известие о том, что знаменитый лорд Питер Вимси занялся делами не менее знаменитого мистера Бойса. Вимси сказал, что, как коллекционер первых изданий, он был бы рад приобрести экземпляры всех произведений Филиппа Бойса. Мистер Коул выразил крайнее сожаление, что не сможет ему в этом помочь и, под влиянием дорогой сигары, разоткровенничался.

— Не хочу показаться циничным, дорогой мой лорд Питер, — проговорил он, откидываясь на спинку своего кресла, умножая при этом три своих подбородка до шести, — но, между нами, мистер Бойс не мог бы сделать ничего удачнее, чем стать жертвой убийцы. Все тиражи были распроданы в течение первой же недели после получения результатов эксгумации, два больших издания его последней книги разошлись еще до начала суда — по первоначальной цене в семь с половиной — а библиотеки так настоятельно требовали копии его предыдущих работ, что нам пришлось все их переиздать. К сожалению, мы не сохранили наборы, так что типографии пришлось работать сутками, но мы это сделали. Сейчас мы торопим переплетчиков с трех с половиной шиллинговым изданием и уже договорились об издании в шиллинг. Прямо вам скажу, в Лондоне вы не достанете ни одно первое издание — ни за какие деньги. У нас здесь остались только наши собственные архивные экземпляры, но мы работаем над специальным мемориальным изданием с портретами, на бумаге ручной работы, со строго ограниченным количеством пронумерованных экземпляров по цене в одну гинею. Конечно, это не то же самое, но…

Вимси взмолился, чтобы его записали на собрание сочинений Бойса по гинее за томик, и добавил:

— Как печально, знаете ли, что автор не будет пожинать плоды своего успеха.

— Ужасно огорчительно, — согласился мистер Коул. — А еще печальнее то, что он больше ничего не напишет. Это был очень талантливый молодой человек, лорд Питер. Мы с мистером Гримсби всегда будем испытывать печальную гордость, помня о том, что это мы заметили его талант еще до того, как появилась надежда получить за это финансовое вознаграждение. До этого печального происшествия его работы пользовались очень ограниченным спросом у настоящих знатоков. Но когда книги действительно хороши, мы не имеем привычки беспокоиться о доходах.

— А, да! — заметил Вимси. — Что ж, иногда полезно бывает «отпустить хлеб твой по водам». Очень по-христиански, правда: «праведникам воздается добром». Притчи, глава тринадцатая, стих двадцать первый.

— Вот именно, — согласился мистер Коул без особого энтузиазма: возможно, потому, что не слишком хорошо знал Священное Писание, или, возможно, потому, что почувствовал в тоне своего собеседника некую насмешку. — Ну, наша беседа доставила мне огромное удовольствие. Мне очень жаль, что я ничем не смог вам помочь в отношении первых изданий.

Вимси попросил его не думать об этом и, сердечно попрощавшись, быстро сбежал вниз по лестнице.

Следующий визит он нанес мистеру Чэллонеру, литературному агенту Харриет Вэйн. Это был невысокий воинственного вида человечек с всклокоченными волосами и в очках с толстыми стеклами.

— Подъем интереса? — переспросил он, после того как Вимси представился и упомянул о своем интересе к мисс Вэйн. — Да, конечно, подъем есть. Довольно неприятно, по правде говоря, но тут ничего не поделаешь. Нам надо блюсти интересы клиента, невзирая на ситуацию. Книги мисс Вэйн всегда продавались достаточно хорошо — около трех или четырех тысяч экземпляров только по Британии — но, конечно, этот процесс очень сильно стимулировал спрос на ее книги. Последний ее роман вышел тремя тиражами, а на новый еще до печати уже есть заявки на семь тысяч.

— С финансовой точки зрения это только к лучшему, а?

— О, да — но, откровенно говоря, я не уверен, что этот искусственный ажиотаж в конечном счете не повредит репутации автора. Ввысь как ракета, вниз — как головешка, знаете ли. Когда мисс Вэйн выйдет на свободу…

— Как я рад, что вы сказали «когда»!

— Я не позволяю себе даже думать о каком-то ином исходе. Но когда это произойдет, интерес публики наверняка очень быстро пойдет на спад. Я, конечно, в данный момент стараюсь заключить наиболее выгодные контракты на следующие три-четыре книги, но могу оговаривать только авансы. Реальный гонорар будет зависеть от продаж, а именно там я предвижу спад. Однако я очень выгодно пристроил права на издания в периодике, что очень важно, потому что в журналах гонорары выплачиваются сразу же после выхода номера в свет.

— Но в целом, как деловой человек, вы не рады тому, что произошло?

— С точки зрения дальней перспективы — нет. Как частное лицо, нет нужды говорить, как я глубоко огорчен и нисколько не сомневаюсь в том, что произошла какая-то ошибка.

— Именно так я и думаю, — отозвался Вимси.

— Судя по тому, что мне известно о вашей светлости, смею сказать, что ваш интерес и помощь — это самая большая удача, которая только могла выпасть на долю мисс Вэйн.

— О, спасибо… большое спасибо. Послушайте… Эта книга про мышьяк… Вы не могли бы позволить мне взглянуть на нее хоть одним глазком, а?

— Конечно, если это может оказаться полезным. — Он нажал на кнопку звонка. — Мисс Уорбертон, принесите мне экземпляр верстки «Смерти в котле». Издательство Труфута старается выпустить книгу как можно скорее. Роман был еще не закончен к моменту ареста. С редкой энергией и мужеством мисс Вэйн доработала текст и сама вычитала верстку. Конечно, все должно было проходить через руки тюремных властей. Однако мы стремимся показать, Что скрывать нам нечего. Она, бедняжка, действительно очень много знает про мышьяк! Здесь все страницы, надеюсь, мисс Уорбертон? Ну, вот, прошу вас. Чем я могу еще быть полезен?

— У меня к вам только еще один вопрос. Что вы думаете о господах Гримсби и Коуле?

— Я вообще никогда о них не думаю, — ответил мистер Чэллонер. — Вы, надеюсь, не собираетесь иметь с ними дел, лорд Питер?

— Да нет, пока не имел таких намерений.

— Если соберетесь, как можно внимательнее прочтите контракт. А еще лучше, принесите его нам…

— Если я когда-нибудь вдруг соберусь публиковаться у Гримсби и Коула, — пообещал лорд Питер, — я обещаю сделать это только через ваше посредничество.

Глава 7

На следующее утро лорд Питер Вимси чуть ли не вприпрыжку вбежал в тюрьму Холлоуэй. Харриет Вэйн встретила его немного смущенной улыбкой.

— Вы все-таки пришли …

— Господи, конечно! И вы меня ждали. Не говорите, что нет. Мне казалось, вы поверили мне. Послушайте — я придумал прекрасный сюжет для детективного рассказа.

— Правда?

— Просто сногсшибательный. Знаете, из тех, что люди рассказывают и при этом непременно добавляют: «Я бы и сам его написал, если бы только смог выкроить время, чтобы взяться за перо». Насколько я понимаю, взяться за перо — это все, что необходимо для создания шедевра. Но сначала о деле. Подождите минутку… Мне надо сначала разобраться в своих записях. Так, посмотрим… — Он сделал вид, будто изучает записную книжку. — А, вот. Не знаете ли вы случайно, составил ли Филипп Бойс завещание?

— Насколько я знаю, он его написал — когда мы жили с ним вместе.

— И в чью пользу?

— О, в мою. Не то, чтобы ему было что оставить, бедняге. Главным образом ему нужно было, чтобы кто-то занялся его литературным наследием.

— И вы сейчас являетесь его душеприказчицей?

— Боже правый! Я об этом как-то не думала. Я считала само собой разумеющимся, что он изменил свое завещание после того, как мы расстались. Наверное, он так и сделал, иначе со мной связались бы сразу после того, как он умер, правда?

Она смотрела на него открытым взглядом, и Вимси почувствовал себя несколько неловко.

— Значит, вам не было точно известно, что он изменил? Я имею в виду — до того, как он умер?

— По правде говоря, я ни разу об этом не вспомнила. Если бы я над этим задумалась, то, конечно, решила бы, что он его изменил. А что?

— Ничего, — ответил Вимси. — Только я рад, что на этих как-их-там о завещании не говорили.

— Вы имеете в виду судебные слушания? Не надо так деликатничать при их упоминании. Вы хотели сказать — если бы я считала, что по-прежнему остаюсь его наследницей, то я могла бы убить его из-за денег. Но это совершенно несерьезная сумма, знаете ли. Я зарабатывала в четыре раза больше, чем он.

— О, да. Дело просто в том глупом сюжете, который я придумал. Но, если подумать, он и правда получился глупый.

— Расскажите его мне.

— Ну, видите ли…

Вимси немного запнулся, но потом с напускной беззаботностью стремительно протараторил свой сюжет.

— Ну… речь пойдет о девушке (можно писать и про мужчину, но мы сделаем ее девушкой), которая пишет романы — детективные романы, если уж на то пошло. И у нее есть… друг, который тоже пишет. Оба они — не авторы бестселлеров, а просто обычные романисты, понимаете?

— Да? Такое в жизни случается.

— И вот друг составляет завещание, по которому все его деньги — доходы от его книг и тому подобное — остаются девушке.

— Понятно.

— А девушка — которой он порядком надоел, знаете ли, — придумывает великолепный ход, благодаря которому они оба станут чрезвычайно популярными

— О, вот как?

— Да. Она приканчивает его тем же способом, какой описала в своем последнем триллере.

— Очень смелый ход, — одобрительно и серьезно заметила мисс Вэйн.

— Да. И, конечно, его книги немедленно стали бестселлерами. Так что ей досталась куча денег.

— Это поистине хитроумно. Совершенно оригинальный мотив убийства: я такой ищу уже много лет. Но вам не кажется, что это было немного опасно? Ее могли заподозрить в убийстве.

— Тогда и ее книги стали бы бестселлерами.

— Как это верно! Но всегда есть вероятность, что на не сможет насладиться плодами своего преступления.

— Увы, — признал Вимси, — тут слабое место.

— Потому что если бы ее не заподозрили, не арестовали и не отдали под суд, она получила бы только половинную выгоду.

— Вот видите, — сказал Вимси. — Но вы, как опытный творец преступлений, могли бы придумать какой-то выход?

— Надо полагать. Например, она могла бы устроить себе хитроумное алиби. Или, если она была по-настоящему порочным человеком, смогла бы подставить кого-то другого. Или заставила бы окружающих думать, что ее друг покончил с собой.

— Слишком туманно, — запротестовал Вимси. — Как бы она это сделала?

— Так сразу сказать не могу. Я это тщательно обдумаю и скажу вам. Или… ага, идея!

— Да?

— Пусть она будет человеком с заскоком — нет-нет, только не маньяком-убийцей! Это скучно и нечестно по отношению к читателю. Но пусть существует кто-то, кого она хочет осчастливить: например, отец, мать, сестра, возлюбленный или благотворительный фонд — кто-то, кто остро нуждается в деньгах. Она составляет завещание в пользу него или нее и позволяет себя повесить за преступление, зная, что предмет ее обожания получит после этого деньги. Ну, как вам такое?

— Великолепно! — вскричал увлеченный Вимси. — Только… Минутку! Ей ведь не дадут деньги ее друга, правда? Закон не позволяет обогатиться за счет преступления.

— О, дьявол! Правильно. Значит, это будут только ее собственные деньги. Она может передать их с помощью дарственной. Да — смотрите-ка! Если она сделает это сразу же после убийства, то это распространится на все, что она получит по завещанию своего друга. Тогда все перейдет прямо к предмету обожания, и, по-моему, закон этому помешать не сможет!

Она обратила на Вимси взгляд, в котором плясали озорные искры.

— Послушайте, — сказал он, — с вами опасно иметь дело. Вы слишком хитроумны. Но сюжет получился отличный, правда?

— На бестселлер! Так мы его напишем?

— Право, давайте!

— Только, знаете, боюсь, что у нас не будет такой возможности.

— Вы не имеете права так говорить. Конечно, мы его напишем! Черт побери, иначе зачем я здесь? Даже если бы я смог смириться с тем, что потеряю вас, я же не могу упустить шанса написать бестселлер!

— Но пока вы только что нашли для меня очень убедительный мотив убийства. Вряд ли это чем-нибудь нам поможет.

— На самом деле, — заявил Вимси, — я только доказал, что это мотивом не было.

— Почему?

— Если бы это было так, вы бы мне всего этого не сказали. Вы бы мягко увели разговор в сторону, к тому же…

— Да?

— Ну, я видел мистера Коула из «Гримсби и Коул», так что мне известно, кому достанется большая часть прибыли от издания книг Филиппа Бойса. И мне почему-то не верится, что он — предмет его обожания.

— Да неужели? — изумилась мисс Вэйн. — И почему это? Разве вы не знаете, что я страстно люблю каждую складочку на его подбородке?

— Если вам нравятся толстые подбородки, то я стараюсь отрастить себе такой, — пообещал Вимси. — Правда, это будет довольно непросто. А пока — продолжайте улыбаться. Это так вам идет.

«Все это, конечно, хорошо, — сказал он себе, когда за ним закрылись ворота тюрьмы, — жизнерадостная болтовня ободряет клиента, но вперед мы не продвинулись. Как насчет этого Эркерта? На суде он вел себя вполне пристойно, но это ничего не значит. Думаю, мне лучше отправиться повидать его».

Он направился на Уоберн-сквер, но его ждало Разочарование. Мистера Эркерта срочно вызвали к больной родственнице. Дверь открыла не Ханна Вэстлок, а полная пожилая женщина — как решил Вимси, кухарка. Он с удовольствием задал бы ей несколько вопросов, но решил, что мистер Эркерт вряд ли будет с ним любезен, если обнаружит, что в его отсутствие его прислугу расспрашивали. Поэтому Вимси ограничился только одним вопросом: как долго будет отсутствовать мистер Эркерт?

— Затрудняюсь сказать точно, сэр. Кажется, это зависит от того, как пойдут дела у больной дамы. Ежели она поправится, он сразу же вернется, потому что, как я знаю, у него сейчас очень много дел. А ежели ей суждено предстать перед Господом нашим, он некоторое время будет занят — будет заниматься ее имуществом.

— Понимаю, — сказал Вимси. — Это немного некстати, потому что мне довольно срочно надо с ним поговорить. Вы, случайно, не можете дать мне его адрес?

— Право, не знаю, сэр. Вдруг мистер Эркерт будет недоволен. Если у вас срочное дело, сэр, то вам могут дать адрес в его конторе, на Бедфорд-роу.

— Большое вам спасибо, — сказал Вимси, записывая номер дома. — Я туда зайду. Возможно, там смогут решить мой вопрос, не беспокоя его.

— Да, сэр. Как мне передать, кто к нему заходил?

Вимси вручил ей свою визитную карточку, написав в верхней части: «По поводу дела Вэйн», и добавил:

— Но есть вероятность, что он вернется достаточно скоро?

— О, да, сэр. В прошлый раз он отсутствовал не больше двух дней. И, право, это было настоящим благословением — ведь именно тогда бедный мистер Бойс так ужасно умер.

— Да, конечно, — поддакнул Вимси, придя в восторг от того, что интересующая его тема всплыла сама собой. — Это, должно быть, было для всех вас большим потрясением.

— Ну, еще бы, — сказала кухарка, — мне и сейчас-то об этом вспоминать жутко. Чтобы джентльмен умер вот так в доме, да к тому же еще и от яда, когда ты готовила ему обед… С ума сойдешь от разных мыслей!

— Но ведь дело же все равно было не в обеде! — оптимистично проговорил Вимси.

— О, Боже, сэр — нет, конечно. Мы это проверили очень тщательно. Не то чтобы у меня на кухне могло случиться что-то нехорошее — я такого не допустила бы! Но люди готовы болтать что угодно, только дай им повод. Вот только на столе не было ничего, чего не отведали бы хозяин или мы с Ханной, и могу вам сказать, что я теперь не перестаю за это благодарить Бога.

— Ну, еще бы!

Вимси готовился задать следующий вопрос, но тут раздался продолжительный звонок в глубине дома.

— Это мясник, — сказала кухарка. — Извините меня, сэр. Горничная лежит в постели с простудой, так что я сегодня управляюсь одна. Я скажу мистеру Эркерту, что вы заходили.

Она закрыла дверь, а Вимси отправился на Бедфорд-роу, где его принял пожилой клерк, который охотно сообщил адрес мистера Эркерта.

— Пожалуйста, милорд. Пишите ему по адресу: миссис Рэйберн, Эпплфорд, Уиндл, Уэстморленд, для мистера Эркарта. Но я не думаю, что он пробудет там долго. Может быть, до его возвращения я смогу быть вам чем-нибудь полезен?

— Нет, спасибо. Мне хотелось поговорить с ним лично, знаете ли. По правде говоря, речь идет о печальной кончине его кузена, мистера Филиппа Бойса.

— Вот как, милорд? Ужасное событие! Мистер Эркерт был очень расстроен, тем более что это произошло в его собственном доме. Прекрасный был молодой человек, мистер Бойс. Они с мистером Эркертом были очень дружны, так что он очень тяжело переживал его смерть. Вы присутствовали на суде, милорд?

— Да. Какого вы мнения о вердикте?

Клерк поджал губы.

— Должен вам признаться, что я был удивлен. Дело казалось мне очень ясным. Но жюри присяжных настолько ненадежны, особенно в наши дни, когда в них стали включать женщин. Перед людьми нашей профессии проходит очень много женщин, — тут клерк многозначительно улыбнулся, — и очень мало найдется таких, кто способен усвоить все тонкости юриспруденции.

— Совершенно справедливое наблюдение, — согласился Вимси. — Однако если бы не они, судебных тяжб стало бы куда меньше. Так что, в некотором смысле, они способствуют процветанию английского судопроизводства.

— Ха-ха! Хорошо сказано, милорд. Ну, нам приходится принимать вещи такими, какие они есть, но, по-моему (я — человек старых взглядов), леди были гораздо более приятными, когда они были предметом вдохновения, а не лезли в мужские дела. Вот, например, наша секретарша — не скажу, чтобы она была плохой работницей, но вот ей приходит в голову причуда, и она увольняется, чтобы выйти замуж. А я остаюсь один, заваленный по горло работой, и это в отсутствие мистера Эркерта! Если бы речь шла о молодом человеке, то брак только заставил бы его остепениться, а вот с молодыми особами все наоборот. Конечно, женщине подобает выходить замуж, но это причиняет окружающим столько неудобств. А в нотариальной конторе не годится пользоваться услугами временных работников. У нас, естественно, много конфиденциальных дел, так что важно создавать атмосферу стабильности.

Вимси выразил главному клерку свое сочувствие и любезно с ним попрощался. На Бедфорд-роу оказалась телефонная будка, и он прямиком поспешил к ней, чтобы позвонить мисс Климпсон.

— Говорит лорд Питер Вимси… Алло, мисс Климпсон? Как дела? Хорошо и даже прекрасно? Великолепно! Хорошо, а теперь слушайте. В конторе Мистера Эркерта. нотариуса на Бедфорд-роу, свободно место личного секретаря. У вас кто-нибудь есть на примете?.. О, прекрасно!.. Да, направьте туда всех — мне очень важно кого-нибудь туда устроить… О нет! Никаких особых расследований — только чтобы собрать сплетни вокруг дела Вэйн… Да, подарите даму посолиднее. И проследите, чтобы поменьше пудры на лице и чтобы юбка на четыре дюйма ниже колена, не короче. Хозяин сейчас в отъезде и наймом будет заниматься старший клерк, а последняя девица уволилась, чтобы выйти замуж, так что он настроен против хорошеньких женщин. Чудесно! Устройте ее туда, а потом я ее проинструктирую. Да благословит вас Бог, и пусть ваша тень никогда не потеряет свою стройность!

Глава 8

— Бантер!

— Милорд?

Вимси постучал пальцами по только что полученному письму.

— Надеюсь, Бантер, ты сейчас в отличном настроении и не прочь поразвлечься? Я угадал? И радуга, пусть на дворе зима, сияет в небе, а, Бантер? Ты предвкушаешь победу, неотразимый Бантер? Чем ты не Дон Жуан?

Бантер, ловко удерживавший поднос с завтраком на кончиках пальцев, смущенно кашлянул.

— Ты являешь собой, с позволения сказать, фигуру осанистую, внушительную и добропорядочную, — продолжил Вимси. — Взгляд у тебя (в свободное от служебных обязанностей время) смелый, язык — бойкий. И я убежден в том, что ты знаешь, как надо себя вести с женщинами. Чего еще могли бы пожелать кухарка и горничная?

— Всегда счастлив, — ответил Бантер, — чем только могу служить вашей светлости.

— Я это знаю, — признал его светлость. — Снова и снова говорю я себе: «Вимси, это не может продолжаться вечно. Настанет день — и этот поистине бесценный человек сбросит с себя иго рабства и откроет собственный паб или еще что-то в том же духе». Но, слава Богу, этого не происходит. По-прежнему, утро за утром, мне приносят кофе, готовят ванну, раскладывают бритвенные принадлежности, разбирают мои носки и галстуки, и на благородном блюде подают бекон с яичницей. Что бы ни случилось! На сей раз я подвергну твою преданность более опасному испытанию, опасному для нас обоих, Бантер, ибо если тебя возьмут в плен, сделав покорным мучеником матримониальных цепей, то кто же тогда принесет мне кофе, приготовит ванну, разложит бритвенные принадлежности и выполнит все остальные священные обряды? И все же…

— Кто эта особа, милорд?

— Их две, Бантер. «Две дамы сидели в беседке из роз, Биннори, о Биннори!». Горничную ты уже видел. Ее зовут Ханна Вэстлок. Женщина тридцати с лишним лет, насколько я могу судить, и совсем недурна собой. Вторая, кухарка — я не могу усладить ваш слух нежным звучанием ее имени, ибо оно мне не известно, но без сомнения это или Гертруда, Цецилия, Магдален, Маргарет, Розалин или еще что-то столь же благозвучное. Видная женщина, Бантер, более зрелая, но это лишь придает ей особый шарм.

— Безусловно, милорд. Если мне позволено будет сказать, то женщина зрелая и с царственной фигурой часто более благосклонна к знакам мужского внимания, нежели бездумная и легкомысленная молодая красотка.

— Верно. Давай предположим, Бантер, что ты станешь посланцем, которому будет поручено передать учтивое послание некоему мистеру Норману Эркерту с Уоберн-сквер. Сможешь ли ты, имея в своем распоряжении весьма ограниченное время, проскользнуть, подобно змию, в круг его домочадцев?

— Если это угодно вашей светлости, то я попытаюсь и сделаю все, что смогу.

— Благородный человек! В случае, если на тебя подадут в суд за нарушение обязательства жениться или из-за других последствий этого рода, расходы, естественно, берет на себя администрация.

— Благодарю вас, милорд. Когда, ваша светлость, я должен приступить к выполнению операции?

— Как только я напишу записку мистеру Эркерту. Я позвоню.

— Хорошо, милорд.

Вимси перешел за письменный стол. Спустя несколько секунд он недовольно поднял голову от письма.

— Бантер, я не люблю, когда у меня стоят над душой. Это меня нервирует. В чем дело: моя просьба тебе отвратительна, или ты хочешь, чтобы я купил себе новую шляпу? Что тревожит твою совесть?

— Прошу прощения вашей светлости. Мне пришло в голову спросить вашу светлость — со всем моим уважением…

— О, Боже, Бантер, только не надо меня подготавливать! Я этого не вынесу. «Одним ударом зверя повали! Всади кинжал до самой рукояти!». В чем дело?

— Мне хотелось спросить вас, милорд, планирует ли ваша светлость перемены в домашнем укладе?

Вимси отложил ручку и уставился на своего камердинера.

— Перемены, Бантер? И это после того, как я так красноречиво выразил тебе мою вечную привязанность к любимой мной рутине с кофе, ванной, бритвенными принадлежностями, носками, яичницей с беконом и хорошо знакомыми лицами вокруг? Ты, случаем, не предупреждаешь ли меня об уходе?

— О, нет, конечно, милорд. Мне очень не хотелось бы уходить от вашей светлости. Но мне показалось вероятным, что если в жизни вашей светлости должны завязаться новые…

— О, так ты имеешь в виду галстуки! Ну, конечно, Бантер — если считаешь нужным. Ты имел в виду какой-то определенный узел?

— Ваша светлость неправильно меня поняли. Я имел в виду новые отношения — семейные узы, милорд. Иногда, когда джентльмен реорганизует свой дом на матримониальной основе, леди желает иметь право голоса при выборе личного камердинера джентльмена, в каковом случае…

— Бантер! — проговорил Вимси, который искренне изумился, — могу я спросить, откуда у тебя появились такие идеи?

— Я осмелился сделать некие выводы, милорд.

— Вот что бывает, когда учишь людей быть детективами! Неужели я взлелеял сыщика у моего собственного очага? И могу я спросить, зашел ли ты настолько далеко, чтобы определить имя этой леди?

— Да, милорд.

Наступило недолгое молчание.

— Ну, и? — спросил Вимси немного робко, — что ты скажешь, Бантер?

— Очень приятная леди, с вашего позволения, милорд.

— Она произвела на тебя такое впечатление? Конечно, обстоятельства довольно необычные.

— Да, милорд. Я, наверное, осмелился бы назвать их очень романтичными.

— Ты можешь осмелиться назвать их отвратительными, Бантер.

— Да, милорд, — проговорил Бантер сочувственным тоном.

— Ты не сбежишь с корабля, Бантер?

— Ни при каких обстоятельствах, милорд.

— Тогда не пугай меня больше. Мои нервы уже не те, что прежде. Вот записка. Отнеси ее и сделай, что сможешь.

— Хорошо, милорд.

— Да, и вот еще что, Бантер!

— Милорд?

— Похоже, я стал слишком прозрачен. Этого мне никак не хотелось бы. Если ты еще раз заметишь, что у меня все написано на физиономии, ты ведь намекнешь мне?

— Конечно, милорд.

Бантер тихо удалился, а Вимси обеспокоено подошел к зеркалу.

«Ничего не замечаю, — сказал он себе. — Не вижу, чтобы «щека бледнела и слеза катилась». Но, наверное, бесполезно было бы пытаться обмануть Бантера. Ну, не важно. Дело — прежде всего. В четыре норы лисы уже запущены. Что дальше? Как насчет этого Воэна?»

Когда Вимси случалось совершать вылазки в богемные круги, он неизменно обращался за помощью к мисс Марджори Фелпс. Она зарабатывала себе на жизнь изготовлением фарфоровых статуэток, и поэтому ее можно было найти либо в ее собственной мастерской, либо в мастерской кого-то из ее многочисленных друзей. Телефонный звонок в десять часов утра скорее всего заставал ее за поджариванием яичницы на газовой плите. По правде говоря, лорд Питер не стал бы утверждать, что они всегда были только друзьями и не выходили за рамки дружеских отношений. В ходе расследования дела о клубе «Беллона» были некие эпизоды, после которых было бы немного неловко обращаться за ее содействием в деле Харриет Вэйн, однако времени оставалось настолько мало, что Вимси уже не в состоянии был давать волю угрызениям совести. Он взялся за телефон, и с облегчением услышал «алло» на другом конце провода.

— Привет, Марджори! Это Питер Вимси. Как дела?

— Спасибо, хорошо. Рада снова слышать ваш мелодичный голос. Чем я могу помочь милорду Главному Сыщику?

— Знаете ли вы некоего Воэна, который имел отношение к делу об убийстве Филиппа Бойса?

— Ах, Питер! Вы им занимаетесь? Как здорово! На чьей вы стороне?

— На стороне защиты.

— Ура!

— С чего такие ликование и радость?

— Ну, это ведь гораздо интереснее и труднее, не так ли?

— Боюсь, что да. Кстати, вы не знакомы с мисс Вэйн?

— И да, и нет. Я видела ее с компанией Бойса — Воэна.

— Она вам симпатична?

— Не скажу, чтобы очень.

— А он? Я имею в виду Бойса.

— Сердце мое осталось к нему равнодушным.

— Я спросил, был ли он вам симпатичен.

— Ему нельзя было симпатизировать. В него можно было или влюбиться, или нет. Он не годился на роль веселого дружка, понимаете?

— О! А что собой представляет Воэн?

— Прихлебатель.

— Вот как?!

— Верный пес. Ничто не должно мешать развитию моего гениального друга. И все такое прочее.

— Вот как?!

— Да, что вы заладили «Вот как?!» да «Вот как?!». Вы хотите встретиться с этим Воэном?

— Если это не слишком сложно.

— Ну, являйтесь сегодня вечером с такси, и мы покружим по округе. Наверняка где-нибудь его обнаружим. А заодно и команду его противников, если они вам нужны — сторонников Харриет Вэйн.

— Тех девиц, которые давали свидетельские показания?

— Да. Мне кажется, вам должна понравиться Эйлунд Прайс. Она презирает всех, кто носит брюки, но в трудный момент на нее можно целиком положиться.

— Я приеду, Марджори. Вы со мной пообедаете?

— Питер, я бы с удовольствием, но, наверное, вынуждена буду отказаться. У меня страшно много дел.

— Ладненько. Тогда я прикачу около девяти.

В соответствии с договоренностью, в девять часов вечера Вимси с Марджори Фелпс оказались в такси и отправились на поиски.

— Я тут довольно долго висела на телефоне, — сказала Марджори, — и, кажется, мы сможем застать его у Кропоткиных. Они — бойсовцы, большевики и музыканты. Спиртное у них гадкое, а вот чай с лимоном опасности не представляет. Такси нас подождет?

— Да. Судя по тому, что вы сказали, оно может нам понадобиться довольно скоро.

— Да, славно быть богатым. Это вон в том дворе, направо, над конюшней Петровича. Лучше пропустите меня вперед нащупывать дорогу.

Они не без труда поднялись по узкой захламленной лестнице. Из-за двери доносились приглушенные звуки рояля, скрипки, позвякивала кухонная посуда, что свидетельствовало о том, что гости уже собрались.

Марджори громко постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, распахнула ее. Вимси вошел следом за нею. В лицо ему — словно оплеуха — ударила густая горячая волна звуков, дыма и чада от чего-то жарящегося.

Они оказались в небольшой комнатке, которую слабо освещала единственная электрическая лампочка, накрытая абажуром из расписного стекла. Помещение было до отказа набито людьми. Неровные кольца табачного дыма медленно плавали между присутствующими. В одном углу пылала жаром набитая антрацитом буржуйка, соревнуясь с ревущей в противоположном углу газовой плитой, так что жарко было как в адском пекле. На плите стоял огромный кипящий чайник. На столике у стены дымился гигантский самовар. Над газовой плитой какая-то темная фигура вилкой переворачивала в раскаленной сковородке жареные колбаски. На рояле, стоявшем у самой двери, молодой человек с копной ярко-рыжих волос играл нечто в славянском стиле под аккомпанемент скрипичного облигатно, которое виртуозно извлекал из своего инструмента некто, чей пол определить было затруднительно, облаченный в пестрый свитер. На их появление внимания никто не обратил. Марджори пробралась к худощавой молодой женщине в красном и прокричала ей что-то в самое ухо. Женщина кивнула и поманила к себе Вимси. Тот преодолел все препятствия на пути к ней и был представлен ей очень просто: «Питер — Нина Кропоткина».

— Очень приятно! — закричала мадам Кропоткина, перекрывая общий шум. — Садитесь рядом со мной! Ваня принесет вам что-нибудь выпить. Правда, изумительно? Это Станислас — его новая поэма «Станция подземки Пикадилли». Гениально, n'est-ce-pas? Пять дней подряд он катался на эскалаторе, чтобы впитать в себя звуки.

— Колоссально! — проорал Вимси в ответ.

— Вы тоже так считаете? Ах! Вы настоящий ценитель! Вы, конечно, понимаете, что на самом деле это написано для большого оркестра. Рояль дает только общее представление. Тут нужна медь, эффекты, тимпаны-дрррррр! Так! Но можно уловить форму, очертания! А! Уже конец. Великолепно! Бесподобно!

Адский грохот наконец затих. Пианист вытер лицо и устало воззрился на присутствующих. Исполнитель партии скрипки положил инструмент и встал: по ногам стало ясно, что это — женщина. Комната взорвалась разговорами. Мадам Кропоткина перепрыгнула через своих сидящих на полу гостей и расцеловала вспотевшего Станисласа в обе щеки. Плюющуюся жиром сковороду сняли с плиты, раздались пронзительные крики, призывающие «Ваню», и вскоре над Вимси нависло мертвенно-бледное лицо, которое пролаяло глухим басом: «Что будете пить?». Одновременно над плечом Вимси опасно наклонилось блюдо с горячими селедками.

— Спасибо, — ответил Вимси, — я только что пообедал. Только что ПООБЕДАЛ! — проорал он еще раз, приходя в отчаяние. — Я сыт, complet!

Марджори пришла к нему на помощь: голос ее был пронзительнее, а отказ — более решителен.

— Убери эту гадость, Ваня. Меня тошнит от одного их вида. Дай нам чаю, чаю, чаю!

— Чаю! — точно эхо откликнулся бледнолицый. — Они хотят чаю! Что вы скажете о тональной поэме Станисласа? Какая мощь! Какое новаторство! Дух восстания в толпе — революционный конфликт, бунт в сердце механизированного мира. Это заставит буржуа задуматься, о, да!

— Ерунда! — произнес чей-то голос у Вимси над ухом, когда бледнолицый отвернулся, — это и есть буржуазная музыка. Программная музыка. Кому это интересно! Вам следовало бы послушать «Экстаз по поводу буквы Зет» Вриловича. Вот это — чистейшая вибрация, без всяких устаревших конструкций. Станислас — он о себе высокого мнения, но это все старо, как мир. В глубине всех его диссонансов можно услышать разрешение. Это просто закамуфлированная гармония. За этим ничего не стоит. Но он их всех покорил, потому что он рыжий и тощий. В чем только душа держится…

Что касается последнего наблюдения, тут говоривший явно не ошибался, сам же он был лысым и круглым, как бильярдный шар. Вимси успокаивающе заметил:

— Ну, что поделаешь, если наш оркестр безнадежно устарел. Диатонический строй, ха! Тринадцать жалких буржуазных полутонов, фи! Чтобы выразить бесконечную сложность современных эмоций, нужно создать шкалу, где в октаве было бы тридцать две ноты!

— Но зачем вообще цепляться за октаву? — возразил толстяк. — Пока вы совсем не отбросите октаву и ее сентиментальные ассоциации, вы все равно останетесь в цепях условностей.

— Вот это верно! — поддержал его Вимси. — Я бы вообще отказался от определенных нот. В конце концов, они ведь не нужны коту, создающему свои полуночные рулады, такие мощные и выразительные. Любовный голод жеребца не принимает во внимание октаву и интервалы, когда он посылает кобылицам свой страстный призыв. Только человек, ограниченный условностями… О, привет, Марджори, извините… В чем дело?

— Идемте, поговорите с Райлендом Воэном, — пригласила Марджори. — Я сказала ему, что вы — горячий почитатель книг Филиппа Бойса. Вы хоть одну его книгу прочитали?

— Даже не одну. Но, по-моему, у меня начинает кружиться голова.

— Дальше будет хуже. Так что лучше пойдемте сейчас. — Она провела Вимси в дальний угол комнаты к газовой плите, где очень высокий мужчина сидел, свернувшись на пуфе, поедая черную икру вилкой прямо из банки. Он приветствовал Вимси с каким-то мрачным энтузиазмом.

— Жуткая дыра, — заявил он. — Жуткое сборище. От этой плиты слишком жарко. Выпейте. А что еще, к дьяволу, можно тут делать? Я прихожу сюда только потому, что здесь часто бывал Филипп. По Привычке, знаете ли. Мне здесь противно, но больше идти некуда.

— Вы, конечно, были очень хорошо с ним знакомы, — сказал Вимси, усаживаясь на корзину для мусора. Больше всего ему хотелось оказаться в купальном костюме.

— Я был его единственным настоящим другом, — ответил Райленд Воэн. — Остальным только хотелось заимствовать его идеи. Мартышки! Попугаи! Все, без исключения.

— Я читал его книги, и они произвели на меня немалое впечатление, — сказал Вимси довольно честно. — Но он показался мне человеком несчастным.

— Никто его не понимал, — сказал Воэн. — Его называли капризным. А кто не стал бы капризным, если бы ему пришлось столько преодолеть? Они сосали из него кровь, а его чертовы воры-издатели забрали каждую распроклятую монету, которую только смогли заграбастать. А потом эта сука его отравила. Бог мой, что за жизнь!

— Да, но что заставило ее это сделать — если, конечно, она на самом деле это сделала?

— О, это дело ее рук, можете не сомневаться. Просто из животной злобы, зависти и ревности, вот и все, что за этим стояло. А все из-за того, что она сама могла писать только глупости. У Харриет Вэйн тот же пунктик, что и у всех этих проклятых баб: они считают, что на что-то способны. Они ненавидят мужчину и ненавидят его работу. Казалось бы, ей надо было радоваться, что она может помогать такому гению как Фил и заботиться о нем, правда? Ведь, черт подери, он даже, бывало, советовался с ней насчет своей работы! Советовался с ней, Господи!

— И следовал ее советам?

— Следовал? Да она отказывалась их давать! Сказала ему, что никогда не высказывает мнения о работе других писателей. Других писателей! Какая наглость! Конечно, она среди нас чувствовала себя чужой, но почему она не понимала разницы между своим умишком и его умом? Конечно, Филиппу вообще не следовало связываться с подобной женщиной — их отношения были обречены с самого начала. Гению надо служить, а не спорить с ним. Я с самого начала его предупреждал, но он потерял голову. А потом — решить на ней жениться…

— А почему он решил это сделать? — поинтересовался Вимси.

— Отголоски воспитания в доме священника, наверное. Это было просто гадко. И потом, по-моему, Эркерт тоже во многом виноват. Скользкий такой нотариус — вы с ним знакомы?

— Нет.

— Он запустил в Фила свои когти — по наущению семьи, надо думать. Я заметил признаки того, что Фил подпадает под его влияние задолго до того, как начались серьезные неприятности. Наверное, это даже хорошо, что он умер. Было бы ужасно наблюдать, как он становится добропорядочным и начинает обычную жизнь.

— А когда же кузен начал на него влиять?

— О! Года два тому назад — а может, даже немного раньше. Приглашал его пообедать и все такое прочее. Стоило мне его увидеть, как я понял: он собирается погубить Филиппа, его душу и тело. Что ему надо было — я имею в виду: что надо было Филу — так это свобода и пространство для маневра, но когда вокруг него оказались кузен, эта женщина, да еще и отец на заднем плане… А, ладно! Что толку плакать об этом сейчас! Остались его книги, а это — лучшая его часть. По крайней мере, этим он поручил заниматься мне. Харриет Вэйн все-таки не удалось поживиться.

— Я уверен в том, что его творческое наследие в надежных руках, — сказал Вимси.

— Но ведь все могло быть иначе, — печально прошептал Воэн, устремляя на Вимси покрасневшие глаза. — Как подумаешь, хоть в петлю лезь.

Вимси выразил согласие с этим.

— Да, кстати, — добавил он, — вы были с ним весь тот день, пока он не отправился к своему кузену. Вы не думаете, что при нем было нечто вроде… ну, яда или чего-то подобного? Мне бы не хотелось делать такие удручающие предположения, но ведь он чувствовал себя глубоко несчастным… Было бы так отвратительно думать, что он…

— Нет, — решительно ответил Воэн, — нет! Я могу поклясться, что он этого не сделал. Он сказал бы мне — он доверял мне в те последние дни, делился всем, что у него на уме. Эта проклятая женщина глубоко его ранила, но он не ушел бы из жизни, не сказав мне об этом, не попрощавшись. И потом — он не выбрал бы такой путь. Зачем ему было бы это делать? Я мог бы дать ему…

Он опомнился и бросил на Вимси встревоженный взгляд, но не увидев на его лице ничего, кроме сочувственного внимания, продолжил:

— Я помню, как мы говорили с ним о лекарствах. О скополамине, веронале и тому подобном. Он сказал: «Если мне когда-нибудь захочется уйти, Райленд, ты покажешь мне путь». И я бы это сделал — если бы он действительно этого захотел. Но мышьяк! Филипп, который так любил красоту — неужели вы думаете, что он выбрал бы мышьяк? Яд, которым пользуются провинциальные отравители? Это совершенно невероятно.

— Да, не самое приятное средство, что и говорить, — согласился Вимси.

— Послушайте! — хрипло и внушительно объявил Воэн (он запивал икру многочисленными рюмками бренди и начал терять всякую сдержанность), — Послушайте! Смотрите сюда! — Он извлек из нагрудного кармана небольшой пузырек. — Вот, дожидается, пока я не закончу редактировать книги Фила. Знаете, я очень утешаюсь тем, что он всегда со мной. Это так умиротворяет. Я уйду через врата из слоновой кости… Это классический образ — меня растили на классике. Эта шушера подняла бы меня на смех, но вы им не говорите. Странно, как запоминаются эти вещи… «Tendebantque manus ripae uheriores amore… ulteriores amore…» Там еще что-то насчет душ, которые кружатся, словно листья в Валчомброзе… Нет, это уже у Мильтона… «amorioris ultore… ultoriore…» Дьявольщина! Бедный Фил!

Тут мистер Воэн разрыдался, поглаживая свой пузырек.

Вимси, голова и уши которого пульсировали так, словно он сидел в машинном отделении, незаметно стал и отошел. Кто-то запел венгерскую песню, плита раскалилась добела. Он подал сигнал бедствия Марджори, которая сидела в углу, окруженная несколькими молодыми людьми. Один из них, похоже, читал ей свои стихи, приблизив рот почти к самому ее уху, а второй изображал что-то на оборотной стороне старого конверта, тогда как остальные обеспечивали аккомпанемент в виде взрывов хохота. Шум, который они производили, вывел из себя певицу, которая прервала песню на середине фразы и гневно вскричала:

— Прекратите шуметь! Этот невыносимо! Я сбиваюсь! Прекратите! Я начну снова, с самого начала.

Марджори вскочила на ноги и рассыпалась в извинениях.

— Я просто свинья… мы мешаем слушать. Нина… Мы ведем себя просто отвратительно. Прости меня, Мария, у меня гадкое настроение. Я, пожалуй, заберу Питера, и мы потопаем отсюда. Приходи петь мне как-нибудь в другой день, милочка, когда настроение у меня будет получше, и я смогу дать волю чувствам. До свидания, Нина — мы получили огромное удовольствие. Да, Борис — по-моему, это твое самое лучшее стихотворение, только я плохо его расслышала. Питер, скажите им, в каком я сегодня жутком настроении и увезите меня домой

— Это правда, — подтвердил Вимси. — Нервы натянуты, знаете ли… А это плохо отражается на манерах.

— Манеры, — неожиданно и очень громко объявил некий бородатый джентльмен, — это буржуазная чушь.

— Совершенно справедливо, — согласился Вимси. — Дурацкие условности ужасно сковывают и очень мешают жить. Пойдемте, Марджори, а то еще начнем говорить вежливые фразы.

— Я начинаю снова, — заявила певица, — с самого начала.

— Уф! — произнес Вимси, когда они оказались на лестнице.

— И не говори. По-моему, я настоящая мученица — выдержать такое испытание. Ну, по крайней мере, цель достигнута — вы встретились с Воэном. Милый такой дурень, правда?

— Да, но я не думаю, чтобы он убил Филиппа Бойса, а вы как считаете? Мне надо было увидеть его, чтобы убедиться в этом. Куда мы отправимся теперь?

— Попробуем заглянуть к Джои Тимбльсу в цитадель оппозиции.

Джои Тимльбс занимал студию над конюшнями, здесь оказалась та же публика, тот же дым, снова копченая селедка, только куда больше спиртного, жары и разговоров. Кроме того, здесь было ослепительно-яркое электрическое освещение, граммофон, пять собак и сильный запах масляных красок. Ждали приезда Сильвии Мариотт. Вимси неожиданно себя оказался втянут в дискуссию о свободной любви, Д. Г. Лоуренсе, похоти, порождаемой правилами приличия и безнравственной сущности длинных юбок. Однако его вовремя спасло появление мужеподобной пожилой женщины с мрачной улыбкой и колодой карт, которая начала всем гадать. Вся компания собралась вокруг нее, и в этот момент вошла какая-то девушка и объявила, что Сильвия Мариотт подвернула ногу и не сможет прийти. Все горячо ее пожалели («Ах, как неприятно, бедняжка!») и тут же об этом забыли.

— Мы смываемся, — сказала Марджори. — Не трудитесь прощаться. Никто на вас и внимания не обратит. С Сильвией нам просто повезло, потому что она дома и теперь от нас не скроется. Иногда мне хочется, чтобы они все ноги поподворачивали. И в то же время — знаете, многие из этой братии создают неплохие работы. Даже те, что были у Кропоткиных. Я и сама когда-то получала удовольствие от подобных сборищ.

— Мы с вами стареем, — откликнулся Вимси. — Извините, получилось невежливо. Но, знаете, Марджори, мне уже скоро сорок.

— Вы хорошо сохранились. Но сегодня вид у вас немного усталый, милый мой Питер. Что случилось?

— Ровным счетом ничего, просто годы берут свое.

— Берегитесь, иначе как бы вам не остепениться!

— О, я уже очень давно остепенился.

— С Бантером и книгами. Я иногда вам завидую, Питер.

Вимси ничего не ответил. Марджори почти испуганно посмотрела на него и быстро взяла под руку.

— Питер! Пожалуйста, взбодритесь, не вешайте нос. На вас всегда было так приятно смотреть — вы всегда были таким надежным человеком, которого ничто не могло коснуться. Не меняйтесь, ладно?

Вимси уже во второй раз попросили не меняться. В первый раз эта просьба привела его в восторг, а вот на этот раз — просто ужаснула. Сидя в такси, которое неслось по залитой дождем набережной, он впервые в жизни испытал тупое и гневное бессилие, которое является первым предупредительным знаком победы переменчивости. Он готов был воскликнуть вместе с отравленным Этальфом из «Трагедии дурака»: «О, я меняюсь, меняюсь, пугающе меняюсь!». Закончится ли его нынешнее предприятие успехом или провалом, жизнь уже не будет прежней. Дело было не в том, что трагическая любовь разобьет ему сердце: он уже вышел из того юного возраста, когда можно позволять себе роскошь сердечных страданий, но именно в этом избавлении от иллюзий он видел некую потерю. С этого времени каждый час легкой жизнерадостности будет не прерогативой, а достижением: еще одним топором, ящиком с бутылками или ружьем, спасенным по-робинзоновски с тонущего корабля.

И к тому же Вимси впервые в жизни усомнился в своей способности совершить то, что он решил сделать. Прежде уже случалось, что расследования затрагивали его личные чувства, но это еще никогда не мешало ему четко мыслить. И вот сейчас он действовал наугад, неуверенно хватался за мимолетные, неуловимые идеи, которые словно насмехались над ним. Он задавал вопросы наугад, не будучи уверен в своей цели, а краткость отпущенного ему срока, Которая прежде только стимулировала бы его, теперь Пугала и смущала.

— Извините, Марджори, — сказал он, опомнившись. — Боюсь, что я сегодня скучный спутник. Наверное, дело в кислородном голодании. Вы не возражаете, если я чуть опущу окно? Вот, так будет лучше. Накормите меня хорошенько и дайте немного подышать свежим воздухом, и я до самой глубокой и непочтенной старости буду скакать козликом. Люди будут смотреть, как я, лысый и пожелтевший, выползаю, скрипя корсетом, из ночных клубов и, указывая пальцами, будут говорить: «Смотрите, дорогая! Это — мерзкий старикашка лорд Питер, который прославился тем, что за последние девяносто шесть лет не сказал ни одного умного слова. Он — единственный аристократ, который избежал гильотины во время революции 1960 года. Мы держим его, как собачку детям на забаву». А я буду качать головой, демонстрировать мои новые вставные челюсти и говорить: «Ага! Сейчас не умеют так веселиться, не то что мы когда-то. Бедные, дисциплинированные создания!»

— Если они станут настолько дисциплинированными, то не останется ночных клубов, из которых вы могли бы выползать.

— Нет, останутся — природа им отомстит. Они будут сбегать с Правительственных Общественных Игр, чтобы раскладывать пасьянсы в катакомбах за чашкой нестерилизованного обезжиренного молока. Мы приехали?

— Да. Надеюсь, что кто-нибудь нам откроет, если Сильвия и правда повредила ногу. Да… я слышу шаги. А, это вы, Эйлунд. Как Сильвия?

— В целом неплохо, только нога немного распухла. Подниметесь?

— А она принимает гостей?

— Да, конечно, она будет вам рада.

— Вот и хорошо, потому что я привела к ней лорда Питера Вимси.

— О! — сказала девушка. — Как поживаете? Вы ведь расследуете разные дела, да? Вы ведь пришли не за трупом?

— Лорд Питер Вимси занялся делом Харриет Вэйн — он взял на себя ее защиту.

— Правда? Это хорошо. Рада, что кто-то наконец решил ей помочь. — Эйлунд была низенькой крепко сложенной молодой особой с воинственным носом и огоньками в глазах. — А какая версия у вас? Я вот лично считаю, что он сам убил себя. Он был из тех, кто очень себя жалеет, знаете ли. Хэлло, Силь, пришла Марджори со своим знакомым, который обещает вызволить Харриет из каталажки.

— Сию минуту предъяви его мне! — донесся ответ из комнаты. За дверью оказалась небольшая спальня-гостиная, обставленная аскетически просто. Ее обитательница, бледная молодая женщина в очках, полулежала в большом раскладном кресле, пристроив забинтованную ногу на упаковочный ящик.

— Не могу встать — я как кукольная швея из «Нашего общего друга»: спина у меня болит и нога не ходит. И кто же этот рыцарь и защитник, Марджори?

Вимси представили, и Эйлунд Прайс сразу же довольно неприветливо осведомилась:

— Он пьет кофе, Марджори? Или ему требуются мужские напитки?

— Он благопристойный праведник и трезвенник, и пьет все, что ему предложат, кроме какао и шипучего лимонада.

— А! Я спросила только потому, что некоторые мужчины жить не могут без спиртного, а у нас ничего этого нет, и паб вот-вот закроется.

Она затопала к буфету, а Сильвия сказала:

— Не обращайте на Эйлунд внимания: ей нравится быть с ними суровой. Скажите мне, лорд Питер, вы уже нашли что-нибудь? Какие-то улики?

— Не знаю, — признался Вимси. — Пока я только запустил такс в несколько нор. Надеюсь, что кто-нибудь высунет нос с другого конца.

— Вы уже встречались с кузеном — этим типом Эркертом?

— Договорился о свидании на завтра. А что?

— У Сильвии теория, что преступник — он, — объяснила Эйлунд.

— Это интересно. Почему?

— Женская интуиция, — без церемоний встряла Эйлунд. — Ей не нравится, как он зачесывает волосы

— Я просто сказала, что уж больно он тихий да гладкий, — запротестовала Сильвия. — И кто еще мог его убить? Я уверена, что это не Райленд Воэн он — мерзкий осел, но искренне горюет о случившемся.

Эйлунд презрительно фыркнула и удалилась, чтобы наполнить чайник из крана на лестничной площадке.

— И что бы ни говорила Эйлунд, я не могу поверить в то, что Филипп Бойс покончил с собой.

— А почему? — спросил Вимси.

— Он слишком много говорил, — объяснила Сильвия, — и был о себе слишком высокого мнения. Не думаю, чтобы он добровольно лишил мир счастья читать его книги.

— Нет, лишил бы, — возразила Эйлунд. — Он сделал бы это из вредности, дабы скорбело о нем безутешное человечество. Нет, спасибо, — остановила она Вимси, когда тот хотел помочь ей с чайником. — Я вполне способна донести шесть пинт воды без посторонней помощи.

— Опять меня поставили на место! — сокрушенно вздохнул Вимси.

— Эйлунд не признает общепринятые правила вежливого поведения между мужчинами и женщинами, — объяснила Марджори.

— Прекрасно, — добродушно ответил Вимси. — Я готов превратиться в пассивное украшение. Мисс Мариотт, а у вас есть идеи относительно того, почему этой хитрой лисе, этому чересчур гладкому нотариусу могло понадобиться избавиться от своего кузена?

— Абсолютно никаких. Я просто опираюсь на правило старика Шерлока Холмса: когда вы отбросили все невозможное, то оставшееся в результате, каким бы невероятным оно не казалось, должно быть истиной.

— Дюпен высказал эту мысль еще до Шерлока. Я готов принять ваш вывод, но в данном случае вынужден поставить под сомнение мотивы. Спасибо, сахара не надо.

— А я считала, что всем мужчинам нравится превращать свой кофе в сироп.

— Да, но ведь я — человек очень необычный. Разве вы еще этого не заметили?

— У меня было слишком мало времени на наблюдения, но готова засчитать кофе в вашу пользу.

— Огромное вам спасибо. Послушайте… Вы не могли бы мне сказать, как мисс Вэйн приняла известие об убийстве?

— Ну… — Сильвия на минуту задумалась. — Когда он умер, она, конечно, расстроилась…

— Она была удивлена, — вмешалась мисс Прайс, — но, по-моему, была рада, что избавилась от него. И неудивительно. Эгоистичное животное! Он сосал из нее соки, использовал ее, нещадно пилил в течение целого года — а под конец еще и оскорбил! Алчный честолюбец, он не отпустил бы ее! Достойный представитель вашего пола! Она была рада, Сильвия — и что толку это отрицать?

— Да, наверное. Для нее было облегчением знать, что с ним покончено. Но в тот момент она не знала, что он умер не своей смертью.

— Да. Убийство все испортило — если это было убийством, во что лично я не верю. Филипп Бойс все время старался быть жертвой, и ужасно досадно, что в конце концов ему это все-таки удалось. Я считаю, что именно ради этого он и покончил с собой.

— Люди и в самом деле совершают подобное, — задумчиво проговорил Вимси. — Но доказать это трудно. Я хочу сказать, что присяжные всегда более склонны поверить в какой-нибудь понятный мотив, например — финансовый. Но я никак не могу найти в этом деле деньги! Эйлунд рассмеялась.

— Да, особых денег там не было, если не считать тех, что зарабатывала Харриет. Глупые читатели не ценили Фила Бойса. Знаете, он ведь не мог ей этого простить.

— Разве эти деньги не приходились кстати?

— Конечно, приходились, но он все равно был недоволен. Ей следовало бы помогать ему в работе, а не зарабатывать на жизнь им обоим своей собственной «никчемной писаниной». Но таковы мужчины.

— Похоже, вы о нас очень невысокого мнения!

— Мне встречалось слишком много таких нахлебников, — сказала Эйлунд Прайс, — и слишком много слюнтяев, кто требовал постоянного «внимания и понимания». Но, конечно, женщины ничуть не лучше, иначе они с этим не стали бы мириться. Слава Богу, я никогда ни у кого ничего не брала и ничего не давала взаймы — не считая женщин, а они всегда возвращают.

— Люди, которые усердно работают, обычно возвращают долги, — заметил Вимси, — за исключением гениев.

— С гениальными женщинами никто не нянчится, — мрачно возразила мисс Прайс, — и они этого и не ждут.

— Не слишком ли мы отклонились от темы? — спросила Марджори.

— Нет, — ответил Вимси, — я получаю некое освещение центральных фигур дела — тех, кого журналисты обычно называют героями.

Где-то за дверью зазвонил телефон, и Эйлунд Прайс ушла, чтобы ответить.

— Эйлунд настроена против всех мужчин, — сказала Сильвия, — но она — человек очень надежный.

Вимси кивнул.

— Но относительно Фила она ошибается. Она, естественно, терпеть его не могла, и поэтому склонна думать…

— Это вас, лорд Питер, — объявила вернувшаяся Эйлунд. — Бегите скорее — вы разоблачены. Вас разыскивает Скотланд-Ярд.

Вимси поспешил к аппарату.

— Это ты, Питер? Я разыскиваю тебя по всему Лондону. Мы нашли тот паб.

— Не может быть!

— Точно. И мы идем по следу пакетика с белым порошком.

— Боже правый!

— Ты не мог бы подскочить к нам с утра пораньше? Возможно, он уже будет у нас.

— Примчусь ни свет ни заря. Мы еще тебя обыграем, инспектор Паркер!

— Надеюсь, — добродушно отозвался Паркер и повесил трубку.

Вимси прогарцевал обратно в комнату.

— Акции мисс Прайс резко пошли в гору, — объявил он. — Это — самоубийство, пятьдесят против одного, и никаких посредников! Я сейчас зальюсь постным лаем и сделаю победный круг вокруг вашего дома.

— Очень жаль, что я не смогу к вам присоединиться, — сказала Сильвия Мариотт. — Но я рада, ошиблась.

— А я рада, что не ошиблась, — флегматично явила Эйлунд Прайс.

— И вы рады, и я рад, и вся природа ликует! — почил Вимси.

Марджори Фелпс смотрела на него — и ничего не говорила, но у нее защемило сердце.

Глава 9

Какими хитроумными методами воспользовался для того, чтобы превратить доставку записки в приглашение выпить чайку, знал только он сам. В половине пятого в тот день, который закончился для лорда Питера так обнадеживающе, его камердинер сидел на кухне мистера Эркерта, собственноручно поджаривая сдобные пышки. Он развил в себе немалую ловкость в приготовлении поджаристых пышек, и если склонен был к чрезмерной щедрости - отношении сливочного масла, ущерба в том не было никому, кроме мистера Эркерта. Вполне естественным образом разговор перешел на убийство. Нет ничего приятнее, чем под шум дождя под окном вести разговоры про всякие ужасы, попивая чаек со сдобными пышками на теплой уютной кухне. Кажется, что чем сильнее хлещет дождь, и чем отвратительнее детали разговора, тем вкуснее становится угощение. В данном случае налицо имелись все необходимые условия для приятного вечера.

— Ой, до чего же он был бледен, бедняжка, когда вернулся! — вспоминала кухарка, миссис Петтикен. — Я видела его, когда мне приказали принести ему грелки. Им понадобилось целых три: одну приложили к ногам, одну — к спине, и большую резиновую — на живот. Он был бледный и весь трясся. А уж как его выворачивало — вы даже не представляете!

— А мне он показался зеленым, — сказала Ханна Вэстлок. — Можно даже сказать, что он был желто-зеленым. Я решила, что у него желтуха начинается, как во время тех приступов, которые были у него весной.

— Да, у него тогда был ужасный цвет лица, — согласилась миссис Петтикен, — но его никак нельзя сравнить с последним разом. А ноги у него жутко болели, и судорогами их так и сводило. Это очень встревожило сиделку Уильямс — она была милая молодая женщина, совсем не заносчивая, не то что некоторые. «Миссис Петтикен, — сказала она мне (а я бы сказала, что это гораздо любезнее, чем когда тебя зовут «кухарка», как это делает большинство, словно это они платят тебе жалованье и имеют право лишать тебя имени), — миссис Петтикен, — сказала она, — я в жизни ничего подобного не видывала, если не считать одного больного, который страдал точь-в-точь так же. И попомните мои слова, миссис Петтикен, эти судороги у него неспроста». Ах! Я тогда даже не подозревала, о чем это она говорит

— Это обычное дело при отравлении мышьяком, по крайней мере, так мне сказал его светлость, — ответил Бантер. — Очень неприятный симптом. У него прежде не было ничего подобного?

— Ну не такое, чтобы это можно было назвать судорогами, — сказала Ханна. — Но я помню, что, когда он болел весной, то жаловался на подергивание в руках и ногах. Если я правильно запомнила его слова, то это было похоже на покалывание после онемения. Это его тревожило, потому что ему срочно надо было закончить какую-то статью. А тут у него еще глаза стали плохо видеть, так что бедняге было очень трудно писать.

— Судя по тому, что сказали джентльмены, представлявшие обвинение, когда обсуждали вопрос с сэром Джеймсом Люббоком, — проговорил Бантер, — я заключил, что это покалывание и ухудшение зрения были признаком того, что он получал мышьяк регулярно, если можно так выразиться.

— Какая она, наверное, страшная и порочная женщина… — сказала миссис Петтикен. — Скушайте еще плюшку, мистер Бантер, скушайте! …Чтобы так долго мучить бедняжку. Я могу понять, когда проломят голову или сгоряча ударят кухонным ножом, но, по-моему, ужасы медленно Действующего яда — это дело рук дьявола в человеческом обличье!

— Это вы очень верно выразились, миссис Петтикен, — согласился гость.

— Я уж не говорю о том, на какие муки она обрекла своего сожителя, — заметила Ханна, — она поступала подло. Ведь только благодаря Провидению мы сами не оказались под подозрением!

— Вот именно, — поддержала ее миссис Петтикен. — Да ведь когда хозяин сказал нам, что полиция выкопала бедного мистера Бойса и обнаружила, что он прямо-таки напичкан этим гадким мышьяком, комната вокруг меня так и поплыла! «Ох, сэр!» — говорю ему я, — «как это — в нашем доме?» Вот что я ему сказала, и он говорит: «Миссис Петтикен, — говорит он, — искренне надеюсь, что нет!»

Миссис Петтикен, которой удалось придать своему повествованию почти шекспировский драматизм, пришла от этого в полный восторг и добавила:

— Да, именно так я ему и сказала: «В нашем доме?» — и потом три ночи глаз не могла сомкнуть: еще полиция тут…

— Но ведь вам не трудно было доказать, что отравление произошло не в этом доме? — предположил Бантер. — Мисс Вэстлок так четко давала показания во время процесса: я уверен, что она все прекрасно объяснила и судье, и присяжным. Судья высказал вам благодарность, мисс Вэстлок, но я убежден, что ему следовало бы сказать гораздо больше лестных слов: вы говорили так ясно и четко, не смущаясь суда и зрителей.

— Ну, я никогда не была робкой, — призналась Ханна. — А потом, после того, как мы все так тщательно обсудили с хозяином, а потом с полицией, я уже знала, какие вопросы мне будут задавать, и, если можно так сказать, ответы у меня были готовы заранее.

— Я просто изумлен, как вам удалось так точно вспомнить все до мельчайших деталей: ведь времени прошло немало! — восхищенно проговорил Бантер.

— Видите ли, мистер Бантер, на следующее же утро после того, как мистер Бойс заболел, хозяин спустился к нам на кухню, уселся на стул, вот как сейчас вы, и дружески так говорит: «Боюсь, что мистер Бойс очень серьезно болен, — говорит он. — Ему кажется, что он съел что-то нехорошее и поэтому ему так плохо. — Может, цыпленок был несвежий. Так что я прошу вас и кухарку, — говорит он, — вспомнить вместе со мной все, что у нас вчера было на обед, и разобраться, в чем могло быть дело». «Право, сэр, — говорю я, — не думаю, чтобы мистер Бойс мог съесть у нас что-то несвежее, потому что мы с кухаркой ели все то же самое, не говоря уже о вас, сэр. И все было такое вкусное и свежее, насколько это возможно», — говорю я.

— И я сказала то же самое, — подтвердила кухарка. — Да и обед был такой простой и хороший: никаких там устриц или мидий или еще чего-то в том же духе. Ведь все знают, что от морепродуктов у некоторых желудок расстраивается. А у нас было приготовлено питательное мясное желе, немного прекрасной рыбы и цыпленок, потушенный с турнепсом и морковью, да еще омлет. Что может быть легче и полезнее? Нет, бывает, конечно, что люди вообще не могут есть яйца — ни в каком виде… моя мать сама была такая: дай ей хотя бы кусочек бисквита на яйце, и ее сразу выворачивало, и пятнами она шла, словно от крапивы, вы просто не поверите! Но мистер Бойс просто обожал яйца, а особенно омлеты.

— Да, он и в тот вечер сам приготовил омлет, кажется?

— Да, это так, — подтвердила Ханна, — и я это прекрасно помню, потому что мистер Эркерт специально спросил про яйца — были ли они свежими. А я напомнила ему, что он сам их принес днем, из лавки на углу Лэмс Кондуит-стрит. Там они всегда свежие, их привозят прямо с фермы. А еще я напомнила ему, что одно было надтреснутое, и он сказал: «Мы его пустим сегодня на омлет, Ханна», и я принесла с кухни чистую миску и переложила их в нее — одно надтреснутое и еще три целых, и больше не трогала их, пока не подала к столу. «И к тому же, сэр, — сказала я ему, — у нас еще осталось восемь из той дюжины, и вы можете сами убедиться в том, что они совершенно свежие и хорошие». Правда, я так и сказала?

— Да, Ханна. А что до цыпленка, то он был просто красавчик. Такой молодой и нежный, что я говорю Ханне: «Просто грех его тушить, он бы так хорошо пожарился!». Но мистер Эркерт ужасно любит тушеного цыпленка: он говорит, что в нем больше вкуса. Может, он и прав.

— Если потушить его в крепком говяжьем бульоне, — рассудительно сказал Бантер, — плотно уложив овощи слоями, поверх ломтиков бекона (только не слишком жирного), и все это хорошенько приправить солью, черным перцем и паприкой, то мало найдется блюд, которые могли бы сравниться с этим. Я сам рекомендовал бы еще немного чеснока, но сознаю, что это не всем по вкусу.

— Не переношу запах чеснока, — откровенно призналась миссис Петтикен, — но в остальном я целиком с вами согласна. И лично я добавила бы еще свежих шампиньонов, если время года подходящее. Только не консервированных: они только выглядят красиво, а вкусу в них не больше, чем в тряпичных пуговицах — а может, и меньше. Но, как вы и сами знаете, мистер Бантер, секрет в готовке: крышка должна быть плотно закрыта, чтобы запахи не улетучивались, и тушить надо на очень медленном огне, чтобы соки хорошенько перемешивались. Я не стану спорить: так получается очень вкусно — мы с Ханной в этом убедились. Но мы любим и хорошо зажаренную птицу с вкусной начинкой, если все время обильно поливать, чтобы она не пересохла. Но что до жарки, то мистер Эркерт об этом и слышать не хотел, а поскольку по счетам платит он, и приказы может отдавать.

— Ну, — заметил Бантер, — совершенно ясно, что если бы что-то нехорошее оказалось в цыпленке, то вы с мисс Вэстлок не смогли бы избежать дурных последствий.

— Да, это уж точно, — сказала Ханна, — потому что скрывать не стану: аппетит у нас обеих прекрасный, и мы доели его до конца, не считая маленького кусочка, который я отдала кошке. На следующий день мистер Эркерт попросил, чтобы мы показали ему остатки и, похоже, был очень недоволен, когда услышал, что все съедено и кастрюлька вымыта… Можно подумать, что у нас на кухне грязная посуда остается до следующего дня!

— Я и подумать не могу, чтобы начать день с грязной посуды, — заявила миссис Петтикен. — Супа немного осталось — чуточку, на самом дне, и мистер Эркерт отнес его наверх, показать врачу. Тот его попробовал и сказал, что он очень хороший. Так нам рассказывала сиделка Уильямс, хотя ей его попробовать не дали.

— А что до бургундского, — сказала Ханна Вэстлок, — а это было единственное, что пробовал один только мистер Бойс, так мистер Эркерт велел мне плотно его укупорить и сохранить. И хорошо, что он это сделал, потому что, конечно же, когда пришло время, полиция захотела его проверить.

— Как дальновидно поступил мистер Эркерт. предприняв такие предосторожности! — заметил Бантер. — Ведь в тот момент никто даже не подозревал, что бедняга умирает не своей смертью.

— Вот и сиделка Уильямс сказала то же самое! — ответила Ханна, — но мы объяснили это тем, что он — юрист и знает, что надо делать в случае внезапной смерти. И он действовал очень точно: велел заклеить пробку кусочком пластыря и написать на нем мои инициалы, чтобы ее нельзя было открыть случайно. Сиделка Уильямс потом утверждала, что он с самого начала ожидал расследования, но раз доктор Вир сказал, что такие разливы желчи у мистера Бойса бывали всю жизнь, то свидетельство о смерти было выписано без всяких вопросов.

— Ну, конечно, — согласился Бантер. — Но, как оказалось, все сложилось очень удачно благодаря тому, что мистер Эркерт так хорошо все предусмотрел. Его светлости не раз приходилось заниматься такими случаями, когда человек невиновный оказывался у самого эшафота только из-за того, что не предпринял самых простых мер предосторожности.

— И стоит мне подумать, что мистер Эркерт в тот день чуть было не уехал из дома, — сказала миссис Петтикен, — как сердце у меня так и обмирает. Его ведь опять вызвали к этой старухе, которая вечно умирает и все никак не умрет. Да ведь он и сейчас у нее — у миссис Рэйберн, в Уиндле. Богата, как Крез, как я слышала, и никому от этого нет радости, потому что она совсем впала в детство — по крайней мере, так говорят. И в свое время она вела распутную жизнь, так что остальные ее родственники с ней дела иметь не хотели, один только мистер Эркерт. Да и он не стал бы, наверное, не будь он ее нотариусом: ведь заниматься ее делами — это его долг.

— Нам-то с вами известно, миссис Петтикен, что такое исполнять долг, — внушительно проговорил Бантер, — и надо сказать, это не всегда приятно.

— Те, у кого деньги водятся, — вставила Ханна Вэстлок, — без труда устраиваются так, что их долг выполняют за них другие. Чего, осмелюсь сказать, Миссис Рэйберн не добилась бы, если бы была бедной, будь она хоть дважды двоюродной бабкой мистеру Эркерту — он бы пальцем ради нее не пошевелил. Уж я-то его знаю!

— О! — только и сказал Бантер.

— Я никого судить не хочу, — сказала миссис Вэстлок, — но нам с вами, мистер Бантер, прекрасно известно, как устроен мир.

— Надо полагать, мистер Эркерт может на что-то рассчитывать после того, как старуха все-таки скончается, — предположил Бантер.

— Тут я ничего сказать не могу, — ответила Ханна, — он — человек неразговорчивый. Но иначе зачем бы ему было тратить время и бросаться в Уэстморленд, если бы ему ничего не светило? Хотя я сама не хотела бы получить деньги, которые были добыты непорядочным путем. Они добра с собой не принесут, мистер Бантер.

— Тебе легко так говорить, девочка моя, ведь перед тобой такого соблазна не будет, — заметила миссис Петтикен. — В нашем королевстве немало благородных семейств, о которых никто никогда не услышал бы, если бы в прошлом кто-то из них не вел себя свободнее, чем мы приучены с детства. У них немало постыдных тайн, можешь не сомневаться.

— О! — проговорил Бантер, — я вам верю. Мне приходилось видеть бриллиантовые колье и меховые манто, на которые следовало бы повесить ярлыки: «Плата за грех». И многих семей, которые сейчас так гордятся собой, вообще не существовало бы, если бы какой-нибудь из королей не позабавился бы, как говорится, на стороне.

— Говорят, что кое-кто из высокопоставленных особ снисходил до того, чтобы заметить старую миссис Рэйберн в ее молодые годы, — мрачно объявила

Ханна. — Королева Виктория никогда не позволяла, чтобы она выступала перед членами королевской семьи — она слишком хорошо знала, что эта особа себе позволяла.

— Она ведь, кажется, была актрисой?

— И, говорят, очень была хороша собой, хотя мне не вспомнить, под каким именем она выступала, — задумчиво проговорила миссис Петтикен. — Помню только, что имя было ужасно странное — то ли Гайд-парк, то ли еще что-то в том же духе. А Рэйберн, за которого она вышла замуж, он был никто. Она вышла за него только для того, чтобы замять скандал. Двое детей у нее было (а от кого, понятия не имею), оба умерли от холеры, не иначе, как покарал ее Господь.

— А мистер Бойс говорил об этом не так, — сообщила Ханна, возмущенно фыркнув. — Он сказал что: «Дьявол заботится о своих слугах».

— А! Он был очень неосторожен в выражениях, — сказала миссис Петтикен, — да и неудивительно, если вспомнить, среди каких людей он жил. Но если он остался жить, то со временем остепенился бы. Он бывал очень милым, когда хотел. Бывало, заходил сюда поболтать о том, о сем — и очень забавно выражался.

— У вас слабость к джентльменам, миссис Петтикен, — сказала Ханна. — Любой с хорошими манерами и плохим здоровьем для вас — ягненочек.

— Так мистер Бойс знал о миссис Рэйберн?

— О, да: в семье это все знали, понимаете? И, конечно, мистер Эркерт рассказал бы ему больше, чем нам. На каком поезде мистер Эркерт собирался приехать, Ханна?

— Он заказал обед на полвосьмого. Значит, на том, что прибывает в шесть тридцать.

Миссис Петтикен посмотрела на часы, и Бантер, сочтя это за намек, встал и начал прощаться.

— И я надеюсь, что вы еще к нам зайдете, мистер Бантер, — благосклонно сказала кухарка. — Хозяин не возражает, если мы приглашаем солидных гостей к чаю. В среду у меня полдня свободны.

— А у меня — в пятницу, — добавила Ханна, — и через воскресенье. Если вы принадлежите к евангелистам, мистер Бантер, то преподобный Кроуфорд на Джидд-стрит читает прекрасные проповеди. Но вы, наверное, на Рождество уедете из Лондона.

Мистер Бантер ответил, что Рождество они с хозяином, вне всякого сомнения, проведут в поместье Герцога Денверского, и удалился, окруженный ореолом чужого великолепия.

Глава 10

— Милости просим, Питер, — приветствовал Вимси старший инспектор Паркер, — вот эта леди, которую ты так хотел увидеть. Миссис Балфинч, позвольте мне представить вам лорда Питера Вимси.

— Право, мне очень приятно, — сказала миссис Балфинч и захихикала.

— Миссис Балфинч до своего брака с мистером Балфинчем была душой салон-бара «Девять Колец» на Грейс Инн-роуд, — объявил мистер Паркер, — и славилась своим обаянием и остроумием.

— Ну, будет вам! — сказала миссис Балфинч. — Какой вы, право! Не слушайте вы его, ваша светлость. Знаете, какие они бывают, эти парни из полиции!

— Бессовестный народ, — согласился с ней Вимси, укоризненно качая головой. — Но мне не нужны его рекомендации, я доверяю собственным глазам и ушам, миссис Балфинч. И я могу с уверенностью сказать, что если бы я имел счастье познакомиться с вами вовремя, то целью моей жизни стало бы опередить мистера Балфинча.

— Да вы ничуть не лучше него! — игриво проговорила миссис Балфинч. — Уж и не знаю, что бы сказал мистер Балфинч, если бы услышал наш разговор. Он был очень недоволен, когда к нам пришел полисмен и попросил меня забежать в Ярд. «Не нравится мне это, Грейси, — говорит он, — мы с тобой всегда вели дело, как полагается, и у нас не было неприятностей ни с драками, ни с выпивкой в неположенные часы. А стоит тебе оказаться среди этих ребят, то неизвестно, о чем тебя станут спрашивать». «Не будь таким нюней, — отвечаю ему я. — Там все парни меня знают, и у них ничего на меня нет. А если они просто хотят расспросить меня насчет того джентльмена, который оставил пакетик с порошками у нас в баре, то я готова им все рассказать. Мне винить себя не в чем. А что они подумают, — говорю я, — если я вдруг откажусь идти? Готова спорить, что они решат, будто тут дело нечисто». «Ну, — говорит он, — тогда я иду с тобой». «Да неужели? — говорю я. — А как же новый бармен, которого ты собирался сегодня принять на работу? Потому что знай, — говорю я, — подавать кувшины и бутылки я не стану, непривычная. Так что делай, как знаешь». С тем я и ушла, а его оставила заниматься делами. Только поймите правильно: он мне за эту заботу и нравится. Я ничего против Балфинча сказать не хочу. Но я и сама себя в обиду не дам, ни полиции, ни кому-либо другому.

— Совершенно верно, — терпеливо согласился Паркер. — Мистеру Балфинчу не о чем беспокоиться. Мы всего лишь хотим, чтобы вы рассказали нам, как можно подробнее, о том молодом человеке, которого вы видели, а потом помогли бы нам найти тот пакетик из белой бумаги. Возможно, этим вы спасете от наказания невинного человека. Я уверен, что ваш муж не станет возражать против этого.

— Бедняжка! — сказала миссис Балфинч. — Право, когда я читала про этот судебный процесс, то сказала Балфинчу…

— Минуточку. Если можно, я бы попросил вас начать с самого начала, миссис Балфинч. Лорду Питеру будет тогда понятнее, что именно вы хотите нам рассказать.

— Ну конечно! Ну, милорд, до того как выйти замуж, я работала за стойкой в «Девяти Кольцах», про это уже говорил старший инспектор. Я была тогда мисс Монтегю (имя получше, чем Балфинч, так что мне было почти что жаль с ним расставаться, но что поделать: девушке приходится идти на большие жертвы, когда она выходит замуж, так что одной жертвой больше, одной меньше — какая разница). Я работала только в салон-баре, а не в общем зале, потому что эль разносить никогда не согласилась бы — район у нас не слишком хороший, только вечерами в салон захаживали очень милые джентльмены-юристы. Ну, вот я и говорю: я работала там до самой свадьбы, а она была этом августе. И я помню: как-то вечером заходит к нам один джентльмен…

— А вы не могли бы вспомнить точную дату?

— С точностью до дня не смогла бы, потому что не хочу говорить неправды, но это было незадолго до самого длинного дня в году, потому что я помню, что сказала об этом тому джентльмену — просто для того, чтобы что-то сказать, понимаете?

— Это достаточно близко, — сказал Паркер. — Примерно двадцатого или двадцать первого июня, может днем раньше или позже?

— Правильно, более точно я уже не скажу. А что до того, который был час, вот это-то я сказать могу. Я знаю, как вам, детективам, всегда важно знать, как были повернуты стрелки часов. — Миссис Балфинч снова захихикала и лукаво посмотрела на своих собеседников, ожидая восторгов. — Там сидел один джентльмен — я его не узнала, он в наших местах раньше не бывал. И он спросил меня, во сколько мы закрываемся, и я ответила, что в одиннадцать, на что он сказал: «Слава Богу! А то я боялся, что меня выставят в десять тридцать». А я посмотрела на часы и сказала: «О, вам все равно не надо беспокоиться, сэр: мы всегда ставим часы так, чтобы они показывали на пятнадцать минут больше». На часах было двадцать минут одиннадцатого, так что на самом деле было всего пять минут. Так что мы немного поговорили о всяких там запретах и правилах, и что нас снова хотят заставить закрываться в половине одиннадцатого, только в суде у нас есть приятель симпатичный мистер Джадкинс, он нас отстоял… И пока мы это обсуждали — я прекрасно это помню — дверь вдруг резко распахивается, и входит молодой джентльмен, да так поспешно, что чуть ли не падает. И говорит «Двойной бренди, и побыстрее!». Ну, мне не хотелось обслуживать его сразу же, потому что вид у него был такой бледный и странный, что мне показалось — он и без того перебрал сверх нормы. А хозяин насчет этого у нас следил строго. Но говорил он нормально — совершенно четко, не повторялся, не запинался. И глаза у него, хоть и были какие-то странные, но они не были мутными и остекленевшими. Ну, вы понимаете, о чем я. У меня глаз наметанный. Он прямо-таки уцепился за стойку, весь съежился и сложился чуть ли не вдвое. И он говорит: «Налейте мне побольше, будьте умницей. Я себя отвратительно чувствую». Тот джентльмен, с которым я разговаривала, говорит ему: «Держитесь! — говорит. — Что случилось?». А джентльмен ему отвечает: «Меня вот-вот вырвет». И кладет руки на живот — вот так.

Миссис Балфинч схватилась за живот и театрально закатила свои огромные голубые глаза.

— Ну, тут я поняла, что он не пьяный, так что налила ему двойную порцию «Мартеля» и плеснула туда немного содовой. Он проглотил все залпом и говорит: «Ну вот, теперь получше». А другой джентльмен обхватил его за пояс и помог сесть. В баре было много посетителей, но они особого внимания на него не обратили, потому что обсуждали результаты скачек. А вскоре тот бледный джентльмен попросил у меня стакан воды. Я принесла ему воды, и он говорит: «Извините, что так сильно напугал вас, но я только что пережил сильное потрясение, а я страдаю гастритом и любая неприятность сразу же отражается на моем желудке. Однако, — говорит он, — думаю, вот это мне поможет». И он достает из кармана пакетик из белой бумаги с каким-то порошком, высыпает его в воду, размешивает прямо авторучкой и выпивает».

— Вода в стакане при этом не шипела и не пузырилась? — спросил Вимси.

— Нет. Это был самый что ни на есть простой порошок, и растворился не сразу. Он его выпил и сказал: «Ну, это снимет боль», — или что-то в этом роде. А потом он говорит: «Спасибо вам большое. Теперь мне лучше, и я поеду домой, а то вдруг меня снова прихватит». Он приподнял шляпу — вежливый такой, настоящий джентльмен — и ушел.

— И сколько порошка он насыпал себе в стакан? — начал расспросы Паркер.

— О, сыпанул немало. Он его не мерил, а просто вытряхнул из пакетика. Наверное, с десертную ложку.

— А что случилось с пакетиком? — подсказал Паркер.

— А, тут вот какое дело.

Миссис Балфинч бросила взгляд на лорда Питера и, похоже, ее удовлетворило то, какое впечатление производил ее рассказ.

— Мы как раз проводили последнего посетителя (что-то около пяти минут двенадцатого), и Джордж уже запирал двери, когда я вдруг вижу: на сиденье лежит что-то белое. Я подумала — это чей-нибудь носовой платок, но когда я его взяла в руки, вижу — бумажный пакетик. Так что я сказала Джорджу: «Эй, смотри! Один джентльмен потерял у нас свое лекарство». Тут Джордж спросил, какой именно джентльмен, и я ему рассказала, а он говорит: «А что это такое?». Я посмотрела, но этикетка была оторвана. Это был просто аптечный пакетик, знаете, но даже обрывка этикетки не осталось.

— Так что даже нельзя было определить, были ли буквы черными или красными?

— Ну, право… — Миссис Балфинч задумалась. — Нет. Это я сказать не могу. Вот вы меня спросили, и мне вроде бы вспоминается, что на пакетике было что-то красное, но я точно вспомнить не могу. Так что под присягой показывать не стала бы. Я только знаю, что там не было ни названия, ни фамилии, потому что я заглянула внутрь, чтобы посмотреть, что в пакетике лежит.

— Надо думать, пробовать на вкус вы не стали?

— Ну уж нет! Это ведь мог оказаться яд! Говорю вам: странный это был посетитель.

Тут Паркер и Вимси переглянулись.

— Вам это тогда так показалось? — поинтересовался Вимси, — или это пришло вам в голову позднее — когда вы читали об этом деле?

— Конечно, тогда! — раздраженно огрызнулась миссис Балфинч. — Ведь я же сказала, что не стала пробовать порошок на вкус! И больше того — я тогда сказала об этом Джорджу. И потом, если бы это был не яд, это мог оказаться кокаин или еще что-нибудь подобное. «Лучше его не трогать», — вот что я тогда сказала Джорджу. А он сказал: «Брось его в огонь». Но я не стала этого делать. Джентльмен ведь мог за ним вернуться. Так что я бросила его на полку за стойкой, где стоят крепкие напитки, и больше о нем не вспоминала, с того дня до вчерашнего, когда ваш полисмен пришел спросить насчет него.

— Его там ищут, — сказал Паркер, — но найти никак не могут.

— Ну, тут я ничего вам сказать не могу. Я его туда положила, и уволилась из «Девяти Колец» в августе, так что не могу сказать, что с ним случилось. Может, его просто выбросили во время уборки. Нет, подождите: я неправду сказала, будто больше о нем не вспоминала! Как раз о нем я и подумала, когда прочла о суде в газете, и сказала Джорджу: «Не удивлюсь, если это окажется тот самый джентльмен, который пришел в «Кольца» как-то вечером и которому было так худо. Подумать только!» — вот что я сказала, а Джордж ответил: «Не фантазируй, Грейси девочка моя. Незачем тебе связываться с полицией». Джордж всегда задирал нос, знаете ли.

— Очень жаль, что вы не сообщили об этом полиции в тот момент, — сурово сказал Паркер.

— Ну, а откуда мне было знать, что это важно? Таксист увидел его всего через пару минут, и ему уже было дурно, так что тот порошок был ни при чем, если это вообще был он, в чем я поклясться не могу. И вообще, я прочла о процессе уже после того, когда все было закончено, так что мои показания ничего бы не изменили.

— Ну, а теперь дело будет слушаться еще раз, — сказал Паркер, — и, возможно, вам придется давать показания в суде.

— Вы знаете, где меня искать, — отважно заявила миссис Балфинч. — Сбегать я не собираюсь.

— Мы очень благодарны вам за то, что вы сегодня сюда пришли, — любезно добавил Вимси.

— Не стоит благодарности, — ответила дама. — Это все, что вам от меня было нужно, мистер старший инспектор?

— Пока все. Если мы найдем пакетик, то, возможно, нам понадобится, чтобы вы его опознали. И в любом случае вам не рекомендуется обсуждать эти вопросы со знакомыми, миссис Балфинч. Женщинам только дай поговорить, и пошло-поехало, одно цепляется за другое, глядишь, они вспоминают такое, чего и вовсе не было. Вы меня понимаете.

— Я никогда болтушкой не была, — оскорбилась миссис Балфинч. — И, по-моему, если уж речь идет о том, чтобы все переврать или понять неправильно, никакой даме в этом с джентльменами не сравняться.

— Полагаю, я могу рассказать об этом адвокатам защиты? — спросил Вимси после того, как свидетельница удалилась.

— Конечно, — сказал Паркер. — Именно поэтому я и пригласил тебя прийти сюда и выслушать миссис Балфинч. Чего бы ни стоили ее показания. А тем временем мы, конечно, организуем поиск пакетика.

— Да, — задумчиво согласился Вимси, — Да. Вам необходимо это сделать… безусловно.

Мистер Крофтс был не слишком доволен, когда эта история была изложена ему.

— Я предупреждал вас, лорд Питер, — сказал он, — что может случиться, если показывать свои карты полиции. Теперь они ухватились за этот факт и будут иметь возможность воспользоваться им в своих интересах. Почему вы лишили нас возможности самим провести расследование?

— Дьявольщина! — сердито ответил Вимси. — У вас была такая возможность на протяжении чуть ли не трех месяцев, и вы абсолютно ничего не сделали. Полиция раскопала это всего за три дня. В этом Деле время решает все, знаете ли.

— Очень может быть, но разве вы не понимаете, что полиция не успокоится, пока не найдет этот драгоценный пакетик?

— Ну и что?

— Ну, а если там окажется вовсе не мышьяк? Если бы вы предоставили действовать нам, мы могли открыть свои карты в самый последний момент, когда было бы уже поздно наводить какие-то справки. Тогда мы выбили бы почву из-под ног обвинения. Дайте присяжным выслушать рассказ миссис Балфинч таким, каков он сейчас, и они вынуждены будут признать, что есть свидетельства того, что погибший отравился сам. Но теперь, конечно, полиция откопает этот пакетик из-под земли или подсунет вместо него другой, и докажет, что порошок был совершенно безвредным.

— А если они обнаружат, что это действительно был мышьяк?

— В этом случае, — сказал мистер Крофтс, — обвиняемая, конечно, будет полностью оправдана. Но неужели вы верите в то, что это действительно возможно, милорд?

— Мне совершенно ясно, что вы в это не верите, — накинулся на него Вимси. — Более того, вы уверены в том, что ваша клиентка виновна. Ну, а я уверен в обратном.

Мистер Крофтс пожал плечами.

— В интересах нашей клиентки, — сказал он, — мы должны рассматривать самый дурной оборот событий, чтобы предусмотреть те шаги, которые может предпринять обвинение. Я повторяю, милорд: вы поступили опрометчиво.

— Послушайте! — проговорил Вимси энергично, — я не добиваюсь вердикта «невиновна за отсутствием доказательств». На карту поставлены честь и счастье мисс Вэйн. Ее могут объявить виновной или освободить из-за каких-то сомнений. Я же хочу, чтобы она была полностью оправдана, и чтобы вина была возложена на того, кто этого заслуживает. Я не хочу, чтобы тут осталась хотя бы тень сомнения.

— Это в высшей степени желательно, милорд, — согласился его собеседник, — но позвольте мне вам запомнить, что вопрос стоит не только о чести или счастье, а о том, чтобы спасти шею мисс Вэйн от виселицы.

— А я говорю, — сказал Вимси, — что ей лучше быть повешенной, чем остаться жить, если все будут считать ее убийцей, которая осталась жива по чистой случайности.

— Да неужели? — изумился мистер Крофтс. — Боюсь, что защита не может принять такой точки зрения. Могу ли я спросить, придерживается ли ее сама мисс Вэйн?

— Не удивлюсь, если придерживается, — ответил Вимси. — Но она не виновата, и я, черт подери, обязательно заставлю вас в это поверить!

— Превосходно, превосходно! — любезно проговорил мистер Крофтс. — Я буду этому только рад. Но должен повторить, что, по моему скромному убеждению, вашей светлости не следовало бы чересчур откровенничать со старшим инспектором Паркером.

Все еще кипя от гнева после этого разговора, Вимси вошел в контору мистера Эркерта на Бедфорд-роу. Старший клерк его не забыл и приветствовал со всем почтением, подобающим столь высокому и заранее договорившемуся о визите гостю. Он нижайше попросил его светлость на минутку присесть и исчез в кабинете.

Как только дверь за клерком закрылась, машинистка с волевым и довольно неженственным лицом подняла взгляд от своей машинки и отрывисто кивнула лорду Питеру. Вимси узнал в ней одну из сотрудниц «Курятника» и мысленно пообещал себе выразить благодарность миссис Климпсон за быстрые и результативные действия. Ни единого слова, однако, не было произнесено, и через несколько мгновений старший клерк вернулся и нижайше попросил лорда Питера войти.

Норман Эркерт встал из-за стола и по-дружески протянул руку, чтобы приветствовать своего посетителя. Вимси уже видел его на судебных заседаниях и обратил внимание на его костюм от дорогого портного, густые темные волосы, манеру держаться — он оставлял впечатление энергичного делового респектабельного человека. Теперь, увидев мистера Эркерта вблизи, он отметил, что тот выглядит старше, чем казалось издали. Лет сорок пять — сорок шесть. Лицо бледное, кожа удивительно чистая, если не считать мелких веснушек, довольно неожиданных для данного времени года и для человека, по виду которого нельзя было бы сказать, что он часто бывает на воздухе. Глаза, темные и проницательные, казались немного усталыми, а окружавшие их глубокие морщинки говорили о том, что им хорошо знакомы тревоги, и заботы не обходили его стороной.

Нотариус приветствовал своего гостя высоким приятным голосом и осведомился, чем он может быть ему полезен.

Вимси объяснил, что его заинтересовал судебный процесс над Вэйн по обвинению в отравлении, и что господа Крофтс и Купер уполномочили его побеспокоить мистера Эркерта вопросами. Закончил он, как обычно, извинениями за беспокойство.

— Не за что, лорд Питер, не за что. Я буду просто счастлив, если смогу хоть чем-нибудь помочь вам. Боюсь, однако, что вы уже слышали все, что мне известно. Естественно, я был глубоко поражен результатами вскрытия и, надо признаться, несколько обрадован тем, что на меня не могло пасть никаких подозрений при всех этих достаточно странных обстоятельствах.

— Ужасно неприятно для вас, — согласился Вимси. — Но вы, похоже, вовремя предприняли прямо-таки достойные восхищения меры предосторожности.

— Ну, знаете, наверное, у нас, адвокатов, годами вырабатывается привычка действовать осторожно. Не то чтобы я в тот момент подозревал отравление — иначе, нет нужды говорить, я сам настоял бы на немедленном расследовании. Я в тот момент думал скорее о каком-то пищевом отравлении — не о ботулизме, симптомы были совсем другими, но, может быть, окислилась кухонная посуда, или пища была недоброкачественной. Я рад, что дело оказалось не в этом, хотя в некотором смысле реальность оказалась даже хуже. Наверное, в случае внезапной и необъяснимой болезни анализ выделений должен стать обязательной частью обследования, однако доктор Вир, казалось, был полностью удовлетворен, но я полностью ему доверился.

— Естественно, — сказал Вимси, — кому придет в голову заподозрить убийство? Хотя, смею вас заверить, убийства происходят куда чаще, чем можно было подумать.

— Очень может быть. И если бы я хоть раз столкнулся с криминальным делом в моей практике, у меня могло бы возникнуть подозрение, что не все в порядке. Однако я занимаюсь главным образом составлением нотариальных актов о передаче имущества, оформлением завещаний, разводов и так далее.

— Кстати, о завещаниях, — небрежно проговорил Вимси, — у мистера Бойса были какие-то финансовые перспективы?

— Насколько мне известно — никаких. Его отец — человек отнюдь не состоятельный: у него небольшое жалование, а на руках — огромный дом викария и полуразрушенный храм. По правде говоря, почти все члены семьи принадлежат к не очень удачливым средним слоям: их давят огромными налогами, а финансового запаса прочности у них почти нет. Не думаю, чтобы Филипп Бойс получил больше нескольких сотен фунтов, даже если бы он пережил их всех.

— А мне казалось, что в их числе была некая богатая тетка.

— О, нет! Если только вы не имели в виду Креморну Гарден. Она его двоюродная бабка по материнской линии. Но она уже много лет не желала ни о ком из них слышать.

В эту секунду лорда Питера посетило некое озарение из тех, которые случаются в тот момент, когда два казавшихся несвязанными факта вдруг соединяются. Обрадованный сообщением Паркера о белом бумажном пакетике, Вимси не обратил достаточного внимания на отчет Бантера о чаепитии с Ханной Вэстлок и миссис Петтикен, однако теперь он вспомнил, что уже слышал что-то об актрисе, которую звали «Гайд-парк или еще как-то в том же роде». Его разум перестроился настолько легко и естественно, что его следующий вопрос прозвучал почти без паузы.

— Это, кажется, миссис Рэйберн из Уиндла в Уэстморленде?

— Да, — подтвердил мистер Эркерт. — По правде говоря, я только что вернулся оттуда — ездил ее навестить. Ах да, конечно — вы же послали мне туда письмо. Она, бедная старая леди, окончательно впала в детство уже лет пять тому назад. Как ужасно влачить столь жалкое существование, быть обузой себе и другим. Знаете, мне всегда казалось жестоко продлевать страдания. С животными поступают куда гуманнее. Закон не проявляет такого же милосердия к людям.

— Да, стоит нам позволить кошке жить в мучениях — и нас привлечет к ответственности «Общество по защите животных», — поддержал его Вимси. — Глупо, не правда ли? Но это совершенно в духе, кто пишет в газеты гневные письма против содержания собак в холодных конурах, а сам не пожертвует ни пенни на то, чтобы помешать домовладельцу выселить семью из тринадцати человек в сырой подвал с окнами без стекол — да и без рам, в которые их можно было бы вставить. Иногда меня все это ужасно бесит, хотя обычно я довольно миролюбив. Бедная старая Креморна Гарден… Но ведь ей должно быть уже немало лет! Она, наверное, долго не протянет.

— По правде говоря, пару дней назад мы уже готовы были с ней проститься. У нее сдает сердце — ей уже за девяносто, бедняжке. Удивительной жизнеспособностью отличаются некоторые из этих древних старух!

— Надо полагать, вы теперь ее единственный родственник.

— Полагаю, что да. Если не считать моего дяди, который живет в Австралии. — Мистер Эркерт признал факт своего родства с миссис Рэйберн, не спрашивая, откуда Вимси стало об этом известно. — От моих приездов ей, конечно, не становится легче, но я не только ее родственник, но и поверенный, так что, если что-то случится, мне лучше быть рядом.

— О, конечно, конечно. И поскольку вы ее поверенный, то, конечно, знаете, как она распорядилась своими деньгами.

— Ну… конечно. Хотя, извините, я не понимаю, какое это может иметь отношение к настоящему делу.

— Ну, видите ли, — признался Вимси, — мне только что пришло в голову, что Филипп Бойс мог влипнуть в какую-нибудь финансовую историю (такое случается даже с самыми достойными людьми) и… ну, решил выбрать легкий путь выхода из тупика. Но если у него были основания рассчитывать на то, что он получит что-нибудь по завещанию миссис Рэйберн, а старушка — извините, я хотел сказать бедная старая леди — была готова «покинуть этот бренный мир», то он мог бы выждать или подзанять деньжат под будущее наследство, или придумать еще что-нибудь в этом духе. Вы поняли, что я имел в виду, а?

— О, понимаю. Вы пытаетесь найти доказательства того, что он покончил с собой. Ну, я должен согласиться с вами: это было бы наиболее удачной линией защиты для мисс Вэйн. И в том, что касается этого, я готов вас поддержать. В том смысле, что миссис Рэйберн ничего не оставила Филиппу. И, как мне кажется, у него не было ни малейших оснований считать, что она это сделает.

— Вы в этом совершенно уверены?

— Полностью. Если уж на то пошло… — мистер Эркерт секунду поколебался, — … ну, я могу вам признаться, что он как-то задал мне такой вопрос, и мне пришлось сказать ему, что у него нет ни малейшего шанса что-то от нее получить.

— О, так он прямо об этом спросил?

— Ну… Да, спросил.

— Что ж, это что-то да значит, правда? И примерно когда это было?

— О! Года полтора тому назад, наверное. Точнее сказать не могу.

— И раз миссис Рэйберн сейчас впала в детство, то, наверное, у него не было никакой надежды на то, что она изменит свое завещание?

— Ни малейшей.

— Ну, конечно. Я это понимаю. Ну, наверное, мы смогли бы что-то на этом построить. Глубокое разочарование, конечно: можно утверждать, что он сильно рассчитывал на эти деньги. Кстати, это крупная сумма?

— Да, неплохая: тысяч семьдесят или восемьдесят.

— Да, не очень-то приятно сознавать, что такое состояньице отправляется к чертям, а тебе не достанется ни гроша. Кстати, а как насчет вас? Извините, конечно: я непростительно любопытен. Я только хотел сказать — раз уж вы столько лет за ней присматриваете и остались единственным, так сказать, доступным родственником…

Нотариус нахмурился, и Вимси снова попросил у него прощения.

— Знаю-знаю, это было бесцеремонно с моей стороны. Я иногда этим грешу. Но все равно об этом напишут во всех газетах, как только старая леди преставится, так что не знаю, с чего это я решил вас пытать. Забудем. Прошу вас меня простить.

— Нет причин, почему вам нельзя было бы об этом знать, — медленно проговорил мистер Эркерт, — хотя профессиональный долг и призывает меня не посвящать посторонних в дела моих клиентов. По правде говоря, ее наследник — я.

— О? — сказал Вимси разочарованно. — Но в этом случае… моя версия несколько блекнет, правда? Я хочу сказать, что в этом случае у вашего кузена были все основания считать, что он может рассчитывать на то, что вы… то есть… я, конечно, не знаю, какие у вас могли быть планы…

Мистер Эркерт покачал головой.

— Я понял, к чему вы клоните. Вполне естественное предположение. Но дело в том, что так распорядиться деньгами — значило бы нарушить ясно выраженное желание завещательницы. Даже если бы я по закону мог передать деньги, я не имел бы морального права это сделать, так что мне пришлось прямо сказать Филиппу об этом. Я мог, конечно, оказывать ему помощь, время от времени делая денежные подарки, но, честно говоря, я вряд ли захотел бы пойти на такое. По моему убеждению, Филипп мог бы спастись, только добившись успеха своим трудом. Он был немного склонен… хотя я не хотел бы плохо отзываться об умерших… ну… слишком полагаться на других.

— А, конечно. Несомненно, миссис Рэйберн тоже так считала?

— Не совсем. Нет. Проблема была гораздо серьезнее. Она считала, что родственники ее обидели. Короче, раз уж мы говорим настолько откровенно, я готов познакомить вас с ее собственными словами.

Он позвонил.

— У меня здесь нет самого завещания, но остались черновики. О, мисс Мерчисон, не будете ли вы столь добры принести мне ящичек с надписью «Рэйберн»? Мистер Понд вам его покажет. Он не тяжелый.

Дама из «Курятника» молча удалилась на поиски ящичка.

— Это, конечно, несколько не по правилам, — продолжил тем временем мистер Эркерт, — но порой избыток осмотрительности бывает даже вреднее ее недостатка, а мне хотелось бы, чтобы вы поняли, почему я занял такую довольно бескомпромиссную позицию по отношению к моему кузену. А, спасибо, мисс Мерчисон.

Он отпер ящичек ключом из связки, которую извлек из кармана брюк, и достал оттуда кипу бумаг Вимси наблюдал за его действиями глазами глуповатого терьера, ожидающего подачки.

— Боже, боже! — воскликнул нотариус, — что-то я их не вижу… Какая досада! Конечно! Ну, что у меня за память! Извините, эти бумаги у меня дома, в сейфе, еще с июня. Мне нужно было уточнить один пункт завещания, когда в прошлый раз состояние здоровья миссис Рэйберн заставило нас поволноваться. А из-за сумятицы, которая началась после смерти кузена, я совершенно забыл вернуть их на место. Но суть я могу вам изложить…

— Ничего, ничего, — сказал Вимси. — Никакой спешки нет. Я бы мог зайти завтра к вам домой, и тогда вы, наверное, могли бы мне их показать.

— Конечно, если, по-вашему, это важно. Я прошу простить меня за небрежность. Чем я еще могу помочь вам?

Вимси задал еще несколько вопросов, которые касались того, что уже успел разузнать Бантер, а потом распрощался. Мисс Мерчисон по-прежнему стучала на машинке в приемной. Когда он проходил мимо, она даже не подняла головы.

— Интересно, — размышлял вслух Вимси, шагая по Бедфорд-роу, — просто чудеса какие-то, до чего все в этом деле услужливы и готовы помочь. Они радостно готовы ответить на вопросы, которых никто не имеет права им задавать, и пускаются в объяснения, необходимость в которых совершенно отсутствует. И всем им, похоже, скрывать нечего. Просто поразительно! Может, этот тип действительно покончил с собой? Надеюсь, что это так. Хотел бы я допросить его самого! Уж я бы его вывернул наизнанку, чтоб его разорвало! У меня уже не меньше пятнадцати его характеристик… И все разные. Нет, он не джентльмен — нельзя совершать самоубийство, не оставив предсмертной записки, нельзя доставлять людям столько хлопот. Когда я пущу пулю себе в лоб…

Тут он резко остановился.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — сказал он. — Маму это огорчит, да и потом, это так неэстетично. Но я начинаю ненавидеть эту работу — подводить людей под виселицу. Их друзьям это чертовски тяжело… Нет, не буду думать о виселице. От этих мыслей рехнуться можно.

Глава 11

Следующим утром Вимси явился в дом мистера Эркерта в девять утра, и застал этого джентльмена за завтраком.

— Я подумал, что успею вас поймать, пока вы не ушли в контору, — извиняющимся тоном проговорил его светлость. — Огромное вам спасибо, но я уже позавтракал. Нет-нет, спасибо — я никогда не пью до одиннадцати. Плохо отражается на желудке.

— Ну, я нашел те черновики, — любезно сообщил мистер Эркерт. — Можете взглянуть на них, пока я буду пить кофе. Надеюсь, вы не обидитесь, если я продолжу завтрак? Тут немного обнажаются семейные тайны, но теперь это уже дело давнего прошлого.

Он взял со столика лист машинописного текста и вручил его Вимси, который автоматически отметил, что он напечатан на машинке «Вудсток», причем в строчном «р» немного коротковата палочка, а прописное «А» чуть перекосилось.

— Мне следует сначала разъяснить вам родство между Бойсами и Эркертами, — добавил нотариус, возвращаясь за обеденный стол, — чтобы вам стало понятно завещание. Нашим общим предком был старый Джон Хаббард, весьма респектабельный банкир, живший в начале прошлого века. Он жил в Ноттингеме, а банк, как было принято в те времена, был частным и принадлежал членам одной семьи. У него было три дочери — Джейн, Мэри и Розанна. Он дал им хорошее образование, и они должны были стать довольно богатыми наследницами, но старик допустил обычные ошибки: неудачно спекулировал, слишком доверял клиентам… Старая история. Банк лопнул, а дочери остались без гроша. Старшая, Джейн, вышла замуж за человека по имени Генри Браун. Он был школьным учителем, очень бедным и до отвращения высокоморальным. У них была одна дочь, Джулия, которая затем вышла за викария, преподобного Артура Бойса, и стала матерью Филиппа Бойса. Вторая дочь, Мэри, в финансовом отношении устроилась немного лучше, хотя с точки зрения общества вышла замуж за человека, стоявшего гораздо ниже нее на социальной лестнице. Она приняла предложение некого Джозайи Эркерта, который торговал кружевами. Это было настоящим ударом для ее родителей, но предки Джозайи считались людьми достаточно респектабельными, да и сам он оказался человеком вполне достойным, так что они постарались смириться с этим браком. У Мэри был сын, Чарльз Эркерт, которому удалось подняться по социальной лестнице. Он не захотел торговать галантереей и поступил на службу в нотариальную контору, преуспел и в конце концов стал партнером в фирме. Он был моим отцом, и я унаследовал его дело.

Третья дочь, Розанна, была совсем из другого теста. Она была очень красива, прекрасно пела, хорошо танцевала и вообще была очень привлекательной и избалованной молодой особой. К ужасу родителей, она сбежала из дома и начала выступать на сцене. Они вычеркнули ее имя из семейной Библии. Она решила оправдать все их самые страшные опасения и стала капризной любимицей лондонского света. Под псевдонимом Креморна Гарден она одерживала один скандальный триумф за другим. И к тому же голова у нее прекрасно работала — простушкой-распустехой ее назвать никак было нельзя. Она была из тех, кто не расстается с тем, что заполучила. Она принимала все — деньги, драгоценности, меблированные апартаменты, лошадей, экипажи и все остальное, и превращала в надежные консоли.

Она никогда не растрачивала ничего, кроме себя, считая это достаточной платой за все — и, надо полагать, так оно и было. Я видел ее уже старухой, но до того удара, который отнял у нее мозги и подвижность, она еще сохраняла следы прежней удивительной красоты. Она была женщиной по-своему очень неглупой, практичной и цепкой. Вы таких наверняка встречали.

Семья отнеслась к блудной дочери сурово. Ну, короче говоря, получилось так, что старшая из сестер, Джейн, та, что вышла замуж за учителя, отказалась знаться с паршивой овцой. Они с мужем, образно говоря, закутались в тогу своей добродетели и содрогались от ужаса, видя афиши, анонсирующие выступления Креморны Гарден в очередном театре. Они возвращали ее письма нераспечатанными и запретили ей появляться у них в доме. А последней каплей стала попытка Генри Брауна выгнать ее из церкви во время похорон его жены.

Мои бабка с дедом оказались не такими непримиримыми. Они не ходили к ней в гости и не приглашали ее к себе, но изредка нанимали ложу во время ее спектаклей, послали ей приглашение на свадьбу своего сына и вообще вели себя хоть и отчужденно, но вежливо. В результате, она поддерживала знакомство с моим отцом и, в конце концов, передала свои дела в его руки. Он считал, что имущество есть имущество, каким бы путем его ни приобрели, и говаривал, что нотариус, который отказывается заниматься грязными деньгами, был бы вынужден распрощаться с половиной своих клиентов.

Старая дама ничего не забыла и не простила. Одного упоминания о Браунах и Бойсах было достаточно, чтобы она начинала кипеть от злости. Вот почему, когда она решила составить завещание, которое было подписано восемь лет тому назад, она вставила в него те слова, которые вы сейчас прочтемте. Я говорил ей, что Филипп Бойс не имел никакого отношения к ее преследованиям, как, впрочем, и Артур Бойс, но старая болячка по-прежнему кровоточила, так что она не желала слышать никаких слов в его оправдание. И вот я составил завещание так, как она хотела. Если бы этого не сделал я, то это сделал бы кто-то другой, как вы понимаете.

Вимси кивнул и погрузился в чтение черновика завещания, которое было датировано восемью годами раньше. В нем Норман Эркерт назначался единственным душеприказчиком, и после перечисления небольших сумм, оставленных прислуге и благотворительным театральным обществам, было написано следующее:

«Все остальное мое имущество, в какой бы оно ни было форме, я отдаю моему внучатому племяннику Норману Эркерту, нотариусу с Бедфорд-роу, на весь период его жизни, с тем, чтобы после его смерти оно было поделено поровну между его законнорожденными потомками. Однако если вышеупомянутый Норман Эркерт умрет, не оставив законных наследников, вышеупомянутое имущество должно перейти… (тут снова перечислялись благотворительные организации, о которых уже шла речь). И я распоряжаюсь своим имуществом именно таким образом в знак благодарности за внимание, которое оказывали мне мой вышеупомянутый внучатый племянник Норман Эркерт и его отец, покойный Чарльз Эркерт в течение моей жизни, и с тем, чтобы ничего из моего имущества не попало в руки моего внучатого племянника Филиппа Бойса или его потомков. И с этой целью и в память о том бесчеловечном обращении, которое я встретила со стороны семейства вышеупомянутого Филиппа Бойса, я требую, чтобы вышеупомянутый Норман Эркерт уважал мою последнюю волю и не передавал, не дарил и не одалживал вышеупомянутому Филиппу Бойсу ни малейшей доли дохода от полученного им в наследство имущества и не использовал его для того, чтобы оказывать помощь вышеупомянутому Филиппу Бойсу».

— Гм! — потянул Вимси. — Изложено предельно четко. Однако, должен заметить, весьма мстительная особа.

— Да, это так. Но что можно поделать со старыми дамами, которые не желают прислушиваться к голосу разума? Она очень тщательно проследила, чтобы я сформулировал завещание достаточно резко, и только тогда согласилась его подписать.

— Да уж, Филиппу Бойсу было с чего расстраиваться, — сказал Вимси. — Спасибо. Я рад, что прочел это. Версия самоубийства выглядит теперь гораздо убедительнее.

Теоретически это могло быть так, однако теория не слишком хорошо согласовывалась с тем, что Вимси слышал о характере Филиппа Бойса. Он скорее готов был поверить в то, что решающим фактором был последний разговор с Харриет. Но и это тоже было не слишком убедительно. Трудно было поверить в то, что Филипп испытывал к Харриет такое глубокое чувство. Но, может быть, дело было просто в том, что Вимси не был склонен хорошо думать о покойном. Он опасался, что его чувства несколько влияют на его суждения.

Вернувшись домой, Вимси сел читать гранки романа Харриет. Несомненно, у нее был прекрасный стиль, но несомненным было и то, что она слишком хорошо разобралась в технике отравления мышьяком. Больше того, в романе рассказывалось о двух художниках, которые жили в Блумсбери и вели идиллическое существование — жизнь, полную любви, смеха и бедности — пока какой-то злодей не отравил молодого человека, после чего безутешная молодая женщина решила за него отомстить. Вимси сжал зубы и отправился в тюрьму Холлоуэй, где чуть было не устроил Харриет сцену ревности. К счастью, когда его допрос с пристрастием едва не довел его клиентку до изнеможения и слез, ему на помощь пришло чувство юмора.

— Извините, — сказал он, — дело в том, что я дьявольски ревную вас к этому Бойсу. Не имею на то никакого права, а все равно ревную.

— В том-то и дело, — отозвалась Харриет. — И всегда будете ревновать.

— А если буду, то жизнь со мной станет невыносимой. Так?

— Вы будете глубоко несчастны. Не считая уже других минусов.

— Но послушайте, — запротестовал Вимси, — если вы выйдете за меня замуж, то мне не нужно будет ревновать, потому что тогда я буду знать, что я вам по-настоящему нравлюсь и все такое прочее.

— Вам кажется, что не будете. А на самом деле будете.

— Правда? Да нет, конечно, не буду! С чего мне ревновать? Это все равно, как если бы я женился на вдове. Разве все вторые мужья ревнуют?

— Не знаю. Но это не одно и то же. Вы никогда не смогли бы доверять мне по-настоящему, и мы оба были бы несчастны.

— Но, черт побери, — возразил Вимси, — если бы вы хоть раз сказали, что я вам небезразличен, все было бы в порядке. Я бы поверил. Но вы молчите, и поэтому я выдумываю всякие глупости.

— Вы все равно стали бы выдумывать всякие глупости, невольно. Вы не были бы ко мне справедливы. Мужчины на это не способны.

— Никто?

— Ну, почти никто.

— Это было бы ужасно, — совершенно серьезно согласился Вимси. — Конечно, окажись я именно таким идиотом, все было бы достаточно безнадежно. Я знавал когда-то одного типа, который подхватил этот вирус ревности. Если жена не вешалась ему на шею, он воспринимал это как признак ее равнодушия к нему, а если она выражала свою любовь, он обвинял ее в лицемерии. Жизнь стала совершенно невыносимой, так что она сбежала с кем-то, кто был ей совершенно безразличен, а он продолжал говорить, что его подозрения оправдались. Но все остальные говорили, что он, дурак, сам во всем виноват. Все ужасно сложно. Похоже, преимущество имеет тот, кто начинает ревновать первым. Может, у вас получится приревновать меня? Мне бы этого очень хотелось, потому что это докажет, что вы ко мне не совсем равнодушны. Не рассказать ли вам какие-нибудь подробности из моей прежней жизни?

— Пожалуйста, не надо.

— Почему?

— Я не хочу знать ни о какой другой.

— Правда? Клянусь Юпитером! Это вселяет надежду! Я хочу сказать — если бы вы питали ко мне чисто материнские чувства, то готовы были бы проявить сочувствие и понимание. Я терпеть не могу сочувствия и понимания. И вообще-то у меня нет желания никого вспоминать… за исключением Барбары, конечно.

— А кто такая Барбара? — насторожилась Харриет.

— О, одна девушка. По правде говоря, я ей многим обязан, — задумчиво проговорил Вимси. — Когда она вышла замуж за того типа, я утешился тем, что занялся расследованием преступлений, и это оказалось очень занимательно, в общем и целом. Но в тот момент мое сердце было совершенно разбито, я очень страдал. Мне даже пришлось прослушать специальный курс логики.

— Господи!

— Чтобы, тая от нежности, повторять: «Barbara celarent darii ferio baralipton». В этой фразе была некая романтическая благозвучность, которая, как мне казалось, прекрасно выражала страстные чувства. О, сколь долго лунными ночами я шептал эти слова соловьям, обитавшим в садах колледжа Святого Иоанна! Сам я, конечно, учился в Бэллиоле, но здания стоят рядом.

— Если кто-то за вас и выйдет замуж, то исключительно ради удовольствия слушать, как вы несете вздор! — сурово заявила Харриет.

— Не самый лестный повод, но это все же лучше, чем ничего.

— Я и сама люблю фантазировать и нести всякий вздор, — сказала Харриет со слезами на глазах, — но эта история здорово выбила меня из колеи. Знаете, я не узнаю себя, я ведь на самом деле человек жизнерадостный. Вся эта мрачная подозрительность — совсем не мое амплуа. Но что-то во мне сломалось.

— И неудивительно, бедное дитя! Но это пройдет. Держитесь — и предоставьте все старине Питеру.

Вернувшись домой, Вимси обнаружил, что его ждет записка.

«Дорогой лорд Питер!

Как вы видели, я уже приступила к работе. Мисс Климпсон отправила туда шестерых, с разными биографиями и рекомендациями, конечно — и мистер Понд (старший клерк) принял на работу меня, с условием, что последнее слово будет принадлежать мистеру Эркерту.

Я работаю всего пару дней, так что пока могу сказать вам о своем нанимателе очень немного, если не считать того, что он сластена и держит в ящике письменного стола тайные запасы рахат-лукума и сливочного шоколада, которые украдкой кладет в рот, пока диктует. Он производит достаточно приятное впечатление.

Но вот что я заметила. Мне кажется, что небезынтересно будет вникнуть в финансовую деятельность мистера Эркерта. Мне, так или иначе, приходилось иметь дела с биржей, знаете ли, и вчера в его отсутствие я ответила на телефонный звонок, не предназначавшийся для моих ушей. Человеку несведущему этот звонок ничего бы не сказал, зато мне сказал довольно много — я знаю кое-что о звонившем. Выясните, не имел ли мистер Э. какого-либо отношения к тресту «Мегатериум», который с таким шумом лопнул.

Ждите дальнейших сообщений.

Искренне Ваша,

Джоан Мерчисон».

— Трест «Мегатериум»? — сказал Вимси. — Ничего себе дельце для респектабельного нотариуса! Надо расспросить Фредди Арбетнота. Он полный осел во всем, что не относится к акциям и ценным бумагам, но вот в них он почему-то прекрасно разбирается.

Он еще раз перечитал письмо и автоматически отметил, что оно напечатано на машинке «Вудсток», причем в строчном «р» немного коротковата палочка, а прописное «А» чуть выбивается из ряда.

Тут он насторожился и прочел письмо в третий раз, теперь уже отнюдь не автоматически заметив усеченное «р» и перекошенное «А».

После этого он уселся за письменный стол и написал короткую записку, адресовал ее мисс Мерчисон и послал Бантера на почту, чтобы тот его отправил.

Впервые в этом неприятном деле Вимси ощутил некое движение, свидетельствовавшее о том, что из глубин его подсознания медленно начинает всплывать какая-то, пока неясная догадка.

Глава 12

Постарев и став еще более словоохотливым, Вимси любил повторять, что воспоминания о том Рождестве в имении герцога Денверского посещали его в кошмарных снах, ночь за ночью, все последующие двадцать лет. Но, не исключено, что он несколько сгущал краски. Конечно, терпение его подверглось серьезнейшему испытанию. Первые тревожные сигналы прозвучали, когда «чокнутая» миссис Димсуорти пропела своим четким пронзительным голосом:

— Правду ли говорят, милый лорд Питер, что вы защищаете эту ужасную отравительницу?

Вопрос можно было сравнить с пробкой, вылетевшей из бутылки шампанского. Все любопытство, которое присутствующие пытались сдерживать, выплеснулось наружу хлесткой пенной волной.

— Я уверен, что она это сделала, — заявил капитан Томми Бейтс, — и я ее в этом не виню. Отвратительный, мерзкий тип. Помещает свои фотографии на суперобложки, знаете ли — вот что он за прощелыга. Просто удивительно, в каких подонков влюбляются эти высокообразованные девицы. Их всех надо травить, словно крыс. Посмотрите, что они творят со страной!

— Но он был прекрасным писателем! — запротестовала миссис Перотонна, женщина слегка за тридцать, чья насильственно перетянутая фигура свидетельствовала о том, что ей хотелось бы измерять свой вес в единицах, соответствующих первой части ее имени, а не второй. — В его книгах присутствует поистине галльский дух смелости и одновременно сдержанности. Смелость — явление не столь уж редкое, но это идеальное сочетание с выразительностью стиля, надо признать даром, который…

— Ну, если вам нравится грязь… — довольно невежливо прервал ее капитан.

— Я бы не назвала это грязью, — возразила миссис Перотонна. — Конечно, он откровенен, и в этой стране ему этого не простят. Это — часть нашего национального лицемерия. Но красота его стиля переводит разговор на другой, возвышенный уровень.

— Ну, я это дерьмо в своем доме терпеть не стал, — твердо заявил капитан. — Поймал Хильду с его писаниной и сказал: «Изволь немедленно отправить ее обратно в библиотеку». Я редко вмешиваюсь, но всему должен быть предел.

— А откуда вы узнали, что это за книга? — невинно поинтересовался Вимси.

— Ну, мне вполне достаточно было статьи Джеймса Дугласа в «Экспрессе», — сказал капитан Бейтс. — Те отрывки, которые он процитировал, были омерзительны, просто омерзительны.

— Ну, хорошо, что мы все их прочли, — сказал Вимси. — Полезно знать заранее, чего следует опасаться.

— Мы все очень многим обязаны прессе, — сказала вдовствующая герцогиня. — Как это мило с их стороны — выбирать для нас все изюминки и избавлять от необходимости читать сами книги, не правда ли? А какое это благо для тех бедняков, которые не могут потратить семь с половиной шиллингов или хотя бы записаться в библиотеку… Хотя, наверное, для тех, кто быстро читает, это достаточно выгодно. Не то чтобы в дешевых библиотеках были такие книги: я спросила у своей горничной — а она такая чудесная девушка и старается работать над собой… чего я не могу сказать о большинстве моих знакомых… но, несомненно, это можно отнести на счет бесплатного образования для масс… Я втайне подозреваю, что она голосует за лейбористов, но я никогда ее об этом не спрашивала, потому что, по-моему, это было бы нечестно, и потом, даже если бы я спросила, не выгонять же мне ее, правда?

— И все-таки я не думаю, что та молодая особа убила его из-за его книг, — заявила ее невестка. — Судя по всему, она была ничем не лучше него.

— О, полно! — возразил Вимси, — вы так не можете думать, Элен! Дьявол, она ведь пишет детективные романы, а в детективах всегда торжествует добро и справедливость. Из всех жанров этот самый чистый.

— Сатана готов цитировать священное писание, если ему это на пользу, — сказала молодая герцогиня. — Говорят, тиражи ее книг резко подскочили.

— Я уверен, — сказал мистер Хэррингей, — что вся эта история — просто рекламная кампания, которая пошла вразнос. — Это был крупный добродушный мужчина, невероятно богатый и с огромными связями в деловом мире. — Эти рекламные агенты на все способны.

— Выходит, на этот раз повесят курочку, которая несет золотые яйца, — с громким смехом вставил капитан Бейтс. — Если только Вимси не удастся проделать очередной фокус.

— Надеюсь, что удастся, — сказала мисс Титтертон. — Я просто обожаю детективы. Я бы изменила ей приговор на пожизненное заключение с условием, что она будет писать по два новых романа в год. Это гораздо полезнее, чем теребить коноплю или шить почтовые мешки, которые все равно теряются.

— Не слишком ли вы торопитесь? — мягко спросил Вимси. — Ее еще не признали виновной.

— В следующий раз признают. С фактами не поспоришь, Питер.

— Конечно! — поддержал капитан Бейтс. — Полиция знает, что делает. Они не сажают людей в тюрьму, если за ними нет ничего дурного. Это было страшной бестактностью: прошло не так много лет с тех пор, как сам герцог Денверский оказался под судом из-за ошибочного обвинения в убийстве.

Наступила тяжелая тишина, которую нарушила герцогиня, которая ледяным тоном бросила:

— Неужели, капитан Бейтс?!

— Что? А? О, конечно… я хочу сказать — ошибки случаются, но это же совсем другое дело! Я хотел сказать — эта особа… совершенно аморальная, то есть…

— Лучше выпей, Томми, — дружелюбно посоветовал ему Вимси. — Твоя тактичность сегодня оставляет желать лучшего.

— Да, но расскажите же нам о ней, лорд Питер, — воскликнула миссис Димсуорти, — Какая она? Вы с ней говорили? По-моему, у нее приятный голос, но внешне она совершенно не интересная.

— Тебе понравился ее голос? Вот уж не сказала бы! — сказала миссис Перотонна. — Я бы назвала его довольно зловещим. У меня буквально мороз по коже пробегал, вот как он на меня подействовал! И, по-моему, она была бы очень даже ничего — у нее такие выразительные и большие глаза — если бы только оделась как следует. Как роковая женщина, понимаешь? Она не пыталась вас загипнотизировать, лорд Питер?

— Я читала в газетах, — сказала мисс Титтертон, — что она получила сотни предложений выйти замуж.

— Из одной петли в другую, — с громким смехом вставил Хэррингей.

— Будь я мужчиной, я бы не рискнула жениться на убийце, — сказала мисс Титтертон, — которая к тому же пишет детективы. Все время пришлось бы гадать, нет ли у кофе какого-то странного привкуса. I — Ну, они все сумасшедшие, — отозвалась миссис Димсуорти. — У них нездоровое желание прославиться. Они — как те психи, что себя оговаривают и являются с повинной в полицию, хоть и не совершали никаких преступлений.

— Из убийц иногда получаются замечательные жены, — заявил Хэррингей. — Возьмем, к примеру, Маделайн Смит (она, кстати, тоже пользовалась мышьяком): она вышла за кого-то замуж и благополучно дожила до весьма почтенного возраста.

— Но дожил ли до почтенного возраста ее муж? — осведомилась мисс Титтертон. — Это ведь более важный вопрос, правда?

— Я считаю, что отравитель всегда останется отравителем, — сказала миссис Димсуорти. — Но, лорд Питер, скажите все-таки…

— Питер! — сказала его мать, — ты бы пошел посмотрел, что случилось с Джеральдом. Скажи ему, что чай стынет. По-моему, он в конюшне: разговаривает с Фредди о молочнице или трещинах в копытах, или еще о чем-то… Так досадно, с лошадьми вечно что-то случается. Ты плохо воспитываешь Джеральда, Элен: в детстве он всегда был пунктуален. С Питером вечно были проблемы, но с возрастом он стал почти человеком. Этот его чудесный камердинер приучил его к порядку. Он по-настоящему уникальный, и такой умный. Совсем как в старые времена, знаете: настоящий диктатор… И такие прекрасные манеры! Какой-нибудь американский миллионер не пожалел бы кучу денег за одни только манеры… Как это Питер не боится, что в один прекрасный день он подаст заявление об уходе? Но вообще-то он искренне к нему привязан — я имею в виду — Бантер к Питеру, хотя можно поставить имена и в обратном порядке. И я уверена, что Питер считается с его мнением больше, чем с моим.

Вимси тем временем сбежал и направился к конюшням. По дороге он встретил Джеральда, герцога Денверского, который вел за собой Фредди Арбетнота. Джеральд выслушал слова герцогини с ухмылкой.

— Наверное, придется явиться, — сказал он. — Как жаль, что кто-то изобрел чаепитие! Только портишь себе нервы, да и аппетит перед обедом.

— Чертовы помои, — согласился достопочтенный Фредди. — Послушай, Питер, я хотел тебя найти.

— Взаимно, — сразу же откликнулся Вимси. — Я порядком измучен разговорами. Давай-ка заглянем в бильярдную и подкрепимся перед тем, как снова идти под обстрел.

— Очень своевременная мысль! — с энтузиазмом воскликнул Фредди. Он радостно прошел за Вимси в бильярдную, где плюхнулся в огромное кресло. — Ужасная скука эти Рождественские праздники, правда? Все, кого ты больше всего ненавидишь, собираются вместе во имя дружбы и Божьей Благодати…

— Подайте пару рюмок виски, — сказал Вимси лакею. — И еще, Джеймс: если кто-нибудь будет спрашивать мистера Арбетнота или меня, помните: мы куда-то ушли. Ну, Фредди, удачи! Что сообщают компетентные источники, говоря языком журналистов?

— Я тут шел по следам того типа, словно ищейка, — заявил мистер Арбетнот. — Знаешь, я, пожалуй, скоро смогу с тобой конкурировать. Советы нашего финансиста, под редакцией дядюшки Беги и тому подобное. Однако друг Эркерт был очень осторожен. И неудивительно — как-никак солидный юрисконсульт. Но вчера я нашел одного человечка, который знает одного парня, который слышал от одного типа, что Эркерт довольно глубоко увяз.

— Ты уверен, Фредди?

— Поручиться не могу. Но этот человечек, знаешь ли, у меня в долгу: я ему посоветовал развязаться с «Мегатериумом» еще до того, как началась вся эта музыка. Он считает, что если разыщет того типа — не парня, который ему рассказал, а того, второго — то сможет что-нибудь из него вытянуть, особенно если я смогу подкинуть этому типу что-нибудь стоящее, ага?

— А у тебя, конечно, есть что подбросить?

— Думаю, есть, и я не стану хранить молчание. Хотя тот парень, с которым знаком мой человечек, говорит, что у того типа дела швах, потому что он попался на акциях «Эйруэйз», понимаешь? И если я свяжу его с Гольдбергом, то он сможет выкрутиться и все такое прочее. А Гольдберг меня не подведет, понимаешь, потому что он — родня старику Леви, которого убили, помнишь? А эти евреи липнут друг к другу, что твои пиявки, и, по правде говоря, мне это в них нравится.

— Но какое отношение имеет к этому старик Леви? — спросил ошеломленный Вимси, мысленно перебирая обстоятельства того полузабытого убийства.

— Ну, по правде говоря, — несколько нервно признался достопочтенный Фредди, — я… э-э… можно сказать, провернул дельце. Рэйчел Леви …э-э… станет, фактически, миссис Фредди и все такое прочее.

— Да что ты говоришь! — сказал Вимси, вызывая звонком лакея. — Прими мои наилучшие и тому подобное. К этому уже давно ведь шло, так ведь?

— Ну, да, — признался Фредди. — Шло, конечно. Видишь ли, проблема была в том, что я — христианин, во всяком случае меня крестили. Правда, я говорил им, что не такой уж я примерный христианин, если не считать того, что платишь за семейную скамью в храме, да приходишь на Рождественскую службу и другие праздники. Только оказывается, их смущало не столько это, сколько то, что я — не еврей. Ну, тут уж, конечно, ничего поделать нельзя. И потом встали проблемы в связи с детьми — если они будут. Но я объяснил, что мне все равно, кем их будут считать. И мне действительно все равно, знаешь ли, потому что, как я уже сказал, малышам только повезет, если Леви и Гольдберги будут считать их своими, особенно если у мальчиков будет склонность к финансовым делам. И потом мне удалось улестить леди Леви: я сказал, что почти семь лет служил за Рейчел — здорово придумал, как по-твоему?

— Еще виски, Джеймс, — сказал лорд Питер. — Просто блестяще, Фредди. Как ты до этого додумался?

— В церкви, — признался Фредди. — На свадьбе Дианы Ригби. Невеста опоздала на пятьдесят минут, так что мне надо было чем-то себя занять, а кто-то оставил на скамье Библию. Я наткнулся на этот отрывок… Между прочим, старик Лаван был крепкий орешек, правда? И я сказал себе: «Надо будет как-нибудь приплести это к разговору, когда буду у них в следующий раз». Так я и сделал, и старушку это ужасно тронуло.

— Так значит, все улажено, — сказал Вимси и поднял бокал. — Ну, будем. Поздравляю. Я буду шафером, Фредди, или все будет проходить в синагоге?

— Ну… Да, свадьба будет в синагоге, мне пришлось на это согласиться, — признал Фредди, — но, насколько я знаю, там должен фигурировать друг жениха. Ты меня выручишь, старик, правда? Не забывай: шляпу снимать не полагается.

— Буду иметь это в виду, — пообещал Вимси. — Бантер объяснит мне, что надо будет делать. Он наверняка знает. Он все знает. Но послушай, Фредди, ты не забудешь о нашем маленьком деле, ладно?

— Не забуду, старик. Даю слово, что не забуду. Я дам тебе знать сразу же, как что-нибудь узнаю. Но я почти уверен: за этим что-то стоит.

Вимси несколько этим утешился. По крайней мере, ему удалось взять себя в руки и стать душой общества на протяжении довольно сдержанных празднеств в имении герцога Денверского. И так в этом преуспел, что герцогиня Элен довольно кисло заметила герцогу, что Питер, пожалуй, вышел из того возраста, чтобы заниматься шутовством, и что было бы лучше, если бы он остепенился и стал относиться к жизни серьезнее.

— Ну, не знаю, — сказал герцог. — Питер у нас странный. Никогда не скажешь, о чем он думает. Он один раз вытащил меня из заварухи, так что я не собираюсь вмешиваться в его дела. Оставь его в покое, Элен.

Леди Мэри Вимси, которая приехала поздно вечером в канун Рождества, смотрела на происходящее совсем иначе. Она заявилась в комнату своего брата в два часа ночи. Только что закончился весьма утомительный вечер — обед, танцы, шарады…

Вимси, облаченный в халат, задумчиво сидел у камина.

— Тебе нездоровится, Питер? — спросила леди Мэри. — Что случилось?

— Объелся сливовым пудингом, — отозвался Вимси, — и светскими приличиями. Перед тобой — мученик, сгоревший в пламени бренди, лишь бы семейный праздник удался.

— Да уж, вспомнить страшно. Но как твоя жизнь? Я не видела тебя уже целую вечность.

— Да. А ты, похоже, не на шутку увлеклась своим бюро по оформлению интерьеров.

— Надо же чем-то себя занять. Знаешь, мне ужасно надоело это бессмысленное существование.

— Да. Послушай, Мэри, ты иногда видишься со стариной Паркером?

Леди Мэри перевела взгляд на горящие угли в камине.

— Я пару раз с ним ужинала, когда приезжала в Лондон.

— Правда? Он очень порядочный парень. Надежный, простой, серьезный. Не слишком, конечно, забавный.

— Чуть консервативный.

— Да, ты права. Чуть консервативный. — Вимси зажег сигарету. — Мне бы страшно не хотелось, чтобы старина Паркер потерпел фиаско. Он тяжело это примет. Я хочу сказать — не стоит играть его чувствами.

Мэри рассмеялась:

— Беспокоишься, Питер?

— Н-нет. Но мне хотелось бы, чтобы с ним обошлись по справедливости.

— Ну, Питер — я же не могу сказать «да» или «нет», пока он не сделает мне предложения, так ведь?

— Неужели?

— Ну… ему не могу. Разве тебе не кажется, что это пойдет вразрез с его представлениями о порядке вещей?

— Наверное. Но если бы он сделал тебе предложение, это тоже пошло бы вразрез с его представлениями о порядке вещей. Он бы считал, что сама мысль о том, что дворецкий доложит: «Старший инспектор Паркер и леди Мэри Паркер» просто недопустима.

— Значит, тупик?

— Ты могла бы перестать с ним обедать.

— Конечно, могла бы.

— И само то, что ты этого не сделала… Пони-Маю. Может, мне следует разыграть из себя настоящего викторианца и потребовать, чтобы он сказал мне, каковы его намерения?

— А почему тебе вдруг захотелось сбыть с рук родную сестру, старик? Питер… тебя никто не обидел?

— Нет-нет. Я просто вдруг вообразил себя добродушным дядюшкой, вот и все. Видимо, старость подходит. Когда лучшие годы уже позади, начинаешь заботиться о ближнем.

— Как я об убранстве дома. Кстати, эта пижама сшита по моей модели. Довольно мило получилось, правда? Но, надо полагать, главный инспектор Паркер предпочитает старомодные ночные рубашки.

— Это будет просчет с его стороны, — заметил Вимси.

— Не страшно. Я буду мужественной и преданной. Прямо сейчас выброшу свою пижаму!

— Нет-нет, — запротестовал Вимси, — только не сейчас! Уважай мои братские чувства. Хорошо. Я должен буду сказать своему другу Паркеру, что если он расстанется со своей природной скромностью, ты расстанешься со своей пижамой и скажешь ему «да»

— Это будет шоком для Элен, Питер.

— Пусть Элен идет ко всем чертям. Полагаю, это не самый серьезный шок, который ее ждет.

— Питер, не иначе как ты задумал что-то ужасное! Хорошо. Если тебе надо, чтобы первый удар нанесла я — я готова. Пусть будет так.

— Прекрасно! — небрежно бросил Вимси. Леди Мэри обхватила его за шею и одарила редким сестринским поцелуем.

— Ты — благородный старый идиот, — сказала она, — и вид у тебя совсем измученный. Ложись спать.

— Иди к черту, — добродушно сказал лорд Питер.

Глава 13

Нажав кнопку звонка квартиры лорда Питера, мисс Мерчисон почувствовала легкое сердцебиение. Оно не было связано с мыслями о его титуле, богатстве или статусе холостяка: мисс Мерчисон всю жизнь была деловой женщиной и привыкла бывать в домах холостяков самого разного рода, так что об этом она даже не думала. Однако записка, которую она получила, обещала нечто необычайное.

Мисс Мерчисон исполнилось тридцать восемь, и красотой она не блистала. В течение двенадцати лет она работала в конторе одного и того же финансиста. В целом это было хорошее время, и только в последние два года она начала понимать, что блестящий финансист жонглировал слишком большим количеством рискованных дел, и делал это со все возрастающей опасностью для собственной жизни. По мере того, как скорость возрастала, он прибавлял к вращающимся в воздухе предметам одно яйцо за другим. Однако количество яиц, которые человеческие руки способны удерживать в воздухе, ограничено. В один прекрасный день упало и разбилось одно яйцо, затем еще одно, и вскоре это был уже большой омлет. Жонглер сбежал со сцены и скрылся за границей, его главный помощник пустил себе пулю в лоб, зрители свистели и шикали, занавес опустился — и мисс Мерчисон в тридцать семь лет осталась без работы.

Она поместила в газетах объявления и в свою очередь откликнулась на достойные внимания объявления. Почти всюду требовались молоденькие секретарши, и жалованье предлагалось невысокое. Надежд оставалось все меньше.

А затем пришел ответ на ее собственное объявление, от некой мисс Климпсон, которая содержала машинописное бюро.

Это было не совсем то, чего бы ей хотелось, но она пошла на собеседование. И обнаружила, что за вывеской машинописного бюро кроется нечто гораздо более интересное.

В тот момент, когда мисс Мерчисон поступила в «Курятник», лорд Питер Вимси, таинственный покровитель их учреждения, находился за границей, и она впервые увидела его всего несколько недель тому назад. А теперь ей предстояло впервые с ним разговаривать. Она решила, что выглядит он довольно странно, но люди говорили, что голова у него работает. Короче…

Дверь открыл Бантер, который, похоже, был предупрежден о ее приходе, потому что он сразу же провел ее в комнату с огромным количеством книжных полок. На стенах висело несколько отличных гравюр, на полу лежал персидский ковер, стоял рояль, огромный диван и несколько глубоких и уютных кресел, обитых коричневой кожей. Шторы были задернуты, в камине весело пылали дрова, а перед огнем стоял стол с серебряным чайным сервизом, изящные формы которого радовали глаз.

Когда она вошла, ее начальник вынырнул из глубины кресла, отложил фолиант, изучением которого он занимался, и приветствовал ее тем хладнокровным, глуховатым и немного ленивым голосом, который она уже слышала в кабинете мистера Эркерта:

— Страшно любезно, что вы согласились зайти, мисс Мерчисон. Отвратительная погода, не правда ли? Уверен, что вы не откажетесь от чая. Вы любите сдобные плюшки? Или предпочитаете что-нибудь более современное?

— Спасибо, — ответила мисс Мерчисон, возле которой почтительно застыл Бантер. — Я очень люблю сдобные плюшки.

— О, отлично! Ну, Бантер, мы попробуем сами справиться с чайником. Подай мисс Мерчисон еще одну подушку, а потом можешь исчезнуть. Надо полагать, вы вся в работе? Как наш мистер Эркерт?

— Он в порядке, — сказала мисс Мерчисон, никогда не отличавшаяся словоохотливостью. — Хотела рассказать вам вот о чем…

— Не будем спешить, — сказал Вимси, — не надо портить себе чаепитие.

Он проявил столько внимания к своей гостье, что мисс Мерчисон почувствовала себя польщенной. Она выразила свое восхищение крупными красновато-коричневыми хризантемами, которые были расставлены по всей комнате.

— О! Я рад, что они вам понравились. Мои друзья говорят, что цветы создают иллюзию присутствия женщины, но, по правде говоря, это дело рук Бантера.

— Зато книги выдают присутствие мужчины.

— О, да. Это — мое хобби, знаете ли. Книги — и преступления, конечно. Но преступления не очень декоративны (ими дом не украсишь), правда? Мне не хотелось бы коллекционировать петли с виселиц или плащи убийц. И потом — что с ними делать? Чай вам нравится? Мне надо было бы предложить вам его разливать, но мне всегда казалось несправедливым пригласить к себе даму, а потом заставить ее ухаживать за хозяином. Кстати — а чем вы занимаетесь в свободное от работы время? У вас есть какая-нибудь тайная страсть?

— Я хожу на концерты, — призналась мисс Мерчисон. — А когда концертов нет, ставлю что-нибудь на проигрыватель и слушаю.

— Играете сами?

— Увы. Никогда не было средств, чтобы учиться по-настоящему. Наверное, мне следовало бы играть. Но секретарская должность приносит больше денег.

— Наверное.

— Если только ты не становишься первоклассным музыкантом, а этого я никогда не достигла бы. А третьесортные музыканты — это одно горе.

— Да, им приходится несладко, — сказал Вимси. — Мне больно видеть их в кинотеатрах, бедняг: барабанят какую-то чепуху, перемежая ее отрывками из Мендельсона и кусочками «Неоконченной симфонии». Съешьте сэндвич, прошу вас. Вы любите Баха? Или предпочитаете современных композиторов?

Он уселся на табурет за роялем.

— Предоставлю выбор вам, — ответила несколько удивленная мисс Мерчисон.

— Мне почему-то хочется сыграть вам «Итальянский концерт». Он лучше звучит на клавесине, но здесь у меня его нет. Я нахожу, что Бах благотворно влияет на мозг. Умиротворяет и приводит в порядок мысли.

Он сыграл весь концерт до конца, а потом, сделав небольшую паузу, перешел на «Сорок восьмую». Он играл хорошо, оставляя странное впечатление сдержанной мощи. Для столь хрупкого и сумасбродного человека это впечатление было совершенно неожиданным и даже немного пугающим. Закончив, он сказал, не вставая из-за рояля:

— Вы навели справки относительно пишущей машинки?

— Да. Ее купили три года назад.

— Прекрасно. Кстати, насколько я понял, вы не ошиблись относительно того, что Эркерт был связан с «Мегатериумом». Это ваше наблюдение было чрезвычайно полезным. Считайте, что вам вынесена благодарность.

— Спасибо.

— Что-нибудь новенькое?

— Нет. Если не считать того, что вечером после вашего визита в контору мистера Эркерта он задержался там после нашего ухода и пробыл довольно долго — что-то печатал.

Правая рука Вимси пробежалась в арпеджио, а затем он спросил:

— А откуда вы знаете, насколько он задержался и что делал, если вы ушли?

— Вы сказали, что хотите знать обо всем хотя бы немного необычном, пусть даже о мелочах. Я решила, что ему не свойственно задерживаться в конторе одному, поэтому ходила по Принстон-стрит и Ред Лайон-сквер до половины восьмого. В это время я увидела, что он погасил свет и ушел домой. А на следующее утро я заметила, что бумаги, которые я оставила под чехлом машинки, лежат по-другому. Так что я сделала вывод, что он печатал.

— Может, их переложила уборщица?

— Только не она! Она и с полу-то бумаги не поднимает, не то чтобы снять чехол с машинки.

Вимси кивнул.

— У вас задатки первоклассного сыщика, мисс Мерчисон. Прекрасно. В этом случае нам предстоит одно небольшое дельце. Послушайте… Вы отдаете себе отчет, что я собираюсь попросить вас сделать нечто противозаконное?

— Да, отдаю.

— И не возражаете?

— Не возражаю. Полагаю, что если меня арестуют, вы возьмете на себя все необходимые расходы.

— Безусловно.

— А если я попаду в тюрьму?

— Не думаю, что до этого дойдет. Я признаю, что есть небольшой риск (в том случае, если я ошибся насчет того, что происходит), что вас могут обвинить в попытке воровства или за то, что у вас оказался инструмент для взлома сейфа, но это — самое серьезное из того, что может случиться.

— О! Ну, что ж, ведь таковы условия игры.

— Вы правда готовы рискнуть?

— Да.

— Великолепно. Ну… Помните тот ящичек для бумаг, который вы приносили в кабинет мистера Эркерта в тот день, когда я у него был?

— Да. Тот, на котором надпись «Рэйберн».

— Где его держат? В проходной комнате, где вы можете до него добраться?

— О, да. На полке вместе с множеством других.

— Хорошо. Не могли бы вы оказаться в конторе одна — примерно на полчаса?

— Ну… Днем мне положено уходить на ленч в половине первого и возвращаться в половине второго. Тогда уходит мистер Понд, но мистер Эркерт иногда возвращается. Я не могу быть уверена в том, что он не появится неожиданно. И было бы странно, наверное, если бы я захотела задержаться в конторе после половины пятого. Если только я не притворюсь, будто сделала ошибку и хочу остаться, чтобы ее исправить. Так сделать можно было бы. Или я могла бы прийти с утра пораньше, когда в офисе находится уборщица. Ничего, если она меня увидит?

— Это не должно иметь значения, — сказал Вимси, поразмыслив. — Она, скорее всего, решит, что ваша работа какого связана с этим ящичком. Я предоставлю вам самой выбрать удобное время.

— Но что я должна буду сделать? Выкрасть ящичек?

— Не совсем. Вы умеете открывать замки отмычкой?

— Боюсь, не имею ни малейшего представления, как это делается.

— Я все пытаюсь понять, зачем мы ходим в школу, — заметил Вимси. — Похоже, что ничему полезному мы там не учимся. Я сам могу неплохо открывать замки, но, поскольку времени у нас мало, а вам понадобится довольно интенсивная подготовка, мне лучше отвести вас к специалисту. Вы не согласитесь надеть пальто и отправиться со мной к одному приятелю?

— С удовольствием. Я буду очень рада.

— Он живет на Уайтчэпел-роуд, но человек он прекрасный, если только не обращать внимания на его религиозные убеждения. Лично я нахожу их даже бодрящими. Бантер! Вызови нам такси, хорошо?

По дороге в Ист-Энд Вимси упорно разговаривал только о музыке, чем несколько смутил мисс Мерчисон: той стало казаться, что в его подчеркнутом нежелании обсуждать цель их поездки кроется нечто пугающее.

— Кстати, — осмелилась спросить она, прервав рассуждения Вимси относительно построения фуги, — у того человека, к которому мы едем, есть имя?

— Имя? Вот сейчас, когда вы об этом спросили, я вспомнил, что есть, только никто его уже давно так не зовет. Он — Ром. Странное имя.

— По-моему, ничуть — если принять во внимание тот факт, что он дает уроки взламывания замков.

— Нет, я говорю, что имя у него странное.

— А! Так какое же?

— Да Ром, черт подери! Ром его имя.

— А-а! Прошу прощения.

— Правда, он уже давно не позволяет себя так называть, теперь он примерный трезвенник.

— Тогда как же его называют?

— Я зову его Билл, — признался Вимси, когда такси остановилось перед аркой узкого дворика, — но когда он был одним из лучших представителей своей профессии, его звали «Билл-медвежатник». В свое время он был человеком выдающимся.

Расплатившись с таксистом (который явно принимал их за работников службы социальной помощи, пока не увидел, какие ему дали чаевые, после чего он уже вообще не мог понять, с кем имеет дело), Вимси провел свою спутницу по грязному переулочку. В дальнем его конце оказался небольшой дом, из освещенных окон которого лились громкие звуки хорового пения, сопровождавшегося фисгармонией и другими инструментами.

— О, Боже! — проговорил Вимси, — мы попали на собрание. Ничего не поделаешь. Вперед.

Немного выждав, пока возгласы «Аллилуйя, аллилуйя» не сменились речитативом, напоминавшим страстную молитву, он решительно забарабанил в Дверь. Вскоре из нее выглянула маленькая девочка, которая при виде лорда Питера издала пронзительный вопль радости.

— Привет, Эсмеральда Лилия, — сказал Вимси. — Папа дома?

— О, да, сэр, конечно, сэр! Все будут так рады — вы входите — и, сэр…

— Да?

— Спойте «Назарет», пожалуйста!

— Нет, я ни в коем случае не стану петь «Назарет», Эсмеральда. Ты меня удивляешь.

— Папа говорит, что «Назарет» — это не мирская песня, а вы ее так красиво поете, — сказала Эсмеральда, обиженно поджав губы.

Вимси закрыл лицо руками.

— Вот что бывает, когда единожды сотворишь глупость, — сказал он. — Потом всю жизнь приходиться расплачиваться. Не буду обещать, Эсмеральда, но мы посмотрим. Но мне надо поговорить с твоим папой о делах, когда собрание закончится.

Девочка кивнула. В этот момент молитва в комнате подошла к концу под возгласы «Аминь!» и «Аллилуйя», и Эсмеральда воспользовалась секундной паузой, чтобы распахнуть дверь и громко объявить:

— Пришел мистер Питер с дамой.

Комнатка оказалась крошечной, душной и плотно набитой людьми. В одном углу обнаружилась фисгармония, вокруг которой собрались музыканты. В середине помещения, у круглого стола, застеленного красной скатертью, стоял полный коренастый мужчина с бульдожьим лицом. В руке он держал книгу и, похоже, собирался объявить следующее песнопение, но при виде Вимси и мисс Мерчисон шагнул им навстречу, радушно протягивая крупную руку.

— Приветствую гостя и гостью! — сказал он. — Собратья, к нам пришли дорогие брат и сестра во Христе, вышедшие из обиталищ распутных богачей Вест-Энда, чтобы вместе с нами воспеть песнь Сиону. Давайте петь и приносить хвалу. Аллилуйя! Мы знаем, что многие придут с востока и с запада и сядут за Господень пир, тогда как те, кто считают себя избранными, будут брошены во тьму внешнюю. Так не будем же говорить, что если человек носит блестящий монокль, то он уже не сосуд избранный, или если женщина носит бриллиантовое ожерелье и ездит в роллс-ройсе, то ей не надеть белых одежд и золотого венца в Новом Иерусалиме, или если люди едут в «Голубом экспрессе» на Ривьеру, то им уже не носить своих золотых венцов у Реки Воды Живой. Мы порой слышим такие разговоры по воскресеньям в Гайд-парке, но это плохо и глупо и ведет к раздору и зависти, а не к милосердию. И все мы подобны заблудшим овцам, и мне ли этого не знать, когда я сам был черным и порочным грешником, пока вот этот джентльмен (а он действительно настоящий джентльмен) не положил на меня руку, когда я вскрывал его сейф, став Божьим орудием в отвращении меня с пути, ведущего в погибель. О, братья, каким счастливым был для меня тот День, аллилуйя! Какой дождь благодати пролился на меня милостью Господа! Давайте вознесем вместе хвалы за милость небес в песнопении номер сто два. (Эсмеральда, дай нашим дорогим друзьям молитвенник).

— Извините, — тихо сказал Вимси, обращаясь к мисс Мерчисон. — Вы сможете это вынести? Насколько я понимаю, это последний приступ.

Фисгармония, арфа, цевница, псалтерион, цимбалы и множество других инструментов ударили разом, чуть было не разорвав слушателям барабанные перепонки, собравшиеся запели хором, и мисс Мерчисон, к собственному изумлению, присоединилась к поющим — сначала робко, а потом со все большим жаром:

«Проходя чрез врата,

Чрез врата Нового Иерусалима,

Омытые Кровью Агнца!»

Вимси, похоже, находил происходящее весьма забавным и радостно распевал, нисколько не смущаясь. Мисс Мерчисон так и не решила, следовало ли это объяснить тем, что он привык к подобным вокальным упражнениям, или тем, что он относился к числу тех самодовольных людей, которым даже в голову не приходит, что они могут быть не на своем месте.

К ее немалому облегчению, с концом песнопения закончилось и собрание, и присутствовавшие разошлись, обменявшись многочисленными рукопожатиями. Музыканты вежливо вытряхнули в камин скопившуюся внутри их инструментов влагу, а леди, игравшая на фисгармонии, опустила крышку на клавиатуру и подошла, чтобы поприветствовать своих гостей. Ее представили просто как Беллу, и мисс Мерчисон справедливо заключила, что она — супруга мистера Билла Странного и мать Эсмеральды.

— Такие вот дела, — сказал Билл. — От проповедей и пения ужасно сохнет горло. Вы ведь выпьете чашку чая или кофе?

Вимси объяснил, что они только что пили чай, однако ни в коем случае не хотят мешать семейному ужину.

— До ужина еще есть время, — сказала миссис Ром. — Может, ты займешься делом с леди и джентльменом, Билл, а потом они не откажутся чем-нибудь закусить. У нас будут ножки, — с надеждой добавила она.

— Спасибо за приглашение, — неуверенно ответила мисс Мерчисон.

— Ножки — это объеденье! — сказал Вимси. — И поскольку наше дело может потребовать немалого времени, мы с удовольствием примем ваше приглашение — если вы уверены, что мы вас не объедим.

— Ничуть, — радушно воскликнула миссис Ром. — У меня восемь славных ножек, и если добавить сыру, так на всех хватит. Пошли, Меральди — у папы дела.

— А разве мистер Питер не будет петь? — с упреком спросила девочка, устремляя на Вимси укоризненный взгляд.

— Нечего надоедать его светлости, — укорила ее миссис Странная. — Право, мне за тебя стыдно.

— Я спою после ужина, Эсмеральда, — пообещал Вимси. — Ну, будь умницей, беги, или я начну отроить тебе рожи. Билл, я привел тебе новую ученицу.

— Всегда рад вам служить, сэр, ведь я знаю, что дело это угодно Богу. Аллилуйя.

— Спасибо, — скромно отозвался Вимси. — Дело несложное, Билл, но молодая леди не имела опыта с замками и прочим, так что я привел ее к тебе на обучение. Видите ли, мисс Мерчисон, до того, как нашему Биллу открылся Свет…

— Благодарение Богу! — вставил Билл.

— … он был самым умелым взломщиком сейфов и вором во всем Объединенном Королевстве. Он не возражает, чтобы я вам это рассказал, потому что он отбыл наказание, покончил со всем этим и стал очень честным и прекрасным слесарем, выполняющим самую обычную слесарную работу.

— Благодарение Господу, который дарует нам победу над пороком!

— Но время от времени, когда мне нужна помощь в правом деле, Билл делится со мной своим обширным опытом.

— И такое это для меня счастье, мисс, обращать те таланты, которые я употреблял во зло, на благо Господа! Да будет благословенно имя Того, кто творит добро из зла.

— Это точно, — согласился Вимси, кивнув. — Дело вот в чем, Билл. Меня интересует ящик для бумаг в конторе одного нотариуса, в котором, возможно, окажется нечто, что поможет мне выручить из беды невинного человека. Эта молодая леди может получить доступ к ящичку, Билл, если ты сможешь показать ей, как в него забраться.

— Если? — с великолепным презрением проворчал Билл. — Конечно, смогу! Ящичек для бумаг — да это сущий пустяк. Тут никакого таланта не требуется. В них такие никудышные замки — все равно, что воровать деньги из детской копилки. Во всем Лондоне не найдется такого ящика для бумаг, который я не открыл бы с завязанными глазами и боксерскими перчатками на руках. Да и отмычки не понадобилось бы — хватило бы вареной макаронины!

— Знаю, Билл. Но ведь открывать его придется не тебе. Сможешь научить леди, как это надо делать?

— Еще бы. Какой там замок, леди?

— Не знаю, — сказала мисс Мерчисон. — По-моему, самый обыкновенный. По крайней мере, ключ к нему выглядит обычно, а не как патентованный. У мистера… то есть нотариуса один экземпляр ключа, а у мистера Понда второй. Это самый простой ключ с бородками.

— Ха! — заявил Билл, — тогда я за полчаса покажу вам все, что надо делать, мисс.

Он направился к буфету и извлек оттуда с полдюжины замков и связку странных крючков из тонкой проволоки, нанизанных на кольцо для ключей.

— Это отмычки? — с любопытством спросила мисс Мерчисон.

— Точно, они самые, мисс. Орудия сатаны! — Билл покачал головой и любовно потрогал блестящую сталь. — Частенько такие вот ключи помогали бедным грешникам войти в ад с заднего хода.

— На этот раз, — заметил Вимси, — они выпустят бедную пленницу из тюрьмы на солнечный свет… Если таковой найдется в нашем гадком климате.

— Благодарим Его за многие милости! Ну, мисс, прежде всего вам надо понять, как устроен замок. Вот, взгляните-ка сюда.

Бывший взломщик взял один из замков и продемонстрировал ей, как можно отодвинуть защелку, если придерживать пружину.

— Видите, все эти хитрые выемки совсем ни к чему, мисс. Бородка и пружина вот и все дела. Попробуйте-ка.

Мисс Мерчисон послушно попробовала, и вскрыла несколько замков, сама удивляясь собственной ловкости.

— Ну вот, мисс. А трудность, понятное дело, в том, что когда замок установлен, то глаза вам тут не помогут. Но у вас для этого есть уши и чуткие пальцы, которые дало вам Провидение (да будет благословенно Имя Его!). Вот что вы тогда делаете, мисс: надо закрыть глаза и видеть пальцами. Они вам скажут, когда вы отвели пружину так, чтобы защелка прошла мимо нее.

— Боюсь, что я очень неловкая, — сказала мисс Мерчисон после шестой или седьмой попытки.

— Ну, не тужите, мисс. Не отчаивайтесь, раз, другой, третий и все у вас получится. Просто почувствуйте, когда он у вас пойдет, и пусть ваши руки сами работают. Не хотите ли пока попробовать поработать с кодовым замком, раз уж вы тут, сэр? У меня есть один — просто загляденье! Мне его подарил Сэм — вы знаете, о ком это я. Много раз я пытался убедить его завязать. «Нет, Билл, — говорит он, — мне вся эта религия ни к чему, — вот что он говорит, бедная заблудшая овечка. — Но я с тобой ссориться не хочу, Билл, — говорит, — и хочу подарить тебе этот маленький сувенир».

— Ах, Билл, Билл! — Вимси укоризненно погрозил ему пальцем. — Боюсь, что он добыт неправедным путем!

— Ну, сэр, знай я, кто его владелец, я бы с огромным удовольствием его вернул. Видите, какой он хороший? Сэм налепил на петли взрывчатку, и она снесла всю переднюю стенку вместе с замком. Маленький, но отличный. Новая модель — для меня. Но я его освоил, — похвастался Билл с греховной гордостью, — всего за пару часов.

— Тебя побить будет непросто. — Вимси поставил перед собой замок и начал поворачивать ручку. Его пальцы делали едва уловимые движения, ухо было чутко повернуто, чтобы уловить щелканье механизма.

— Господи! — сказал Билл, на этот раз не имея в виду никаких религиозных намерений, — какой бы медвежатник из вас вышел, вздумай вы заняться этим делом (от чего, конечно, да упаси вас милосердный Бог!).

— У меня в этой жизни и так слишком много работы, Билл, — отозвался Вимси. — А, какая досада! Сорвалось.

Он повернул ручку до упора и начал все сначала.

К тому времени, как на столе появились ножки, мисс Мерчисон приобрела немалую ловкость в обращении с обычными видами замков, отчего ее уважение к профессии вора-домушника сильно возросло.

— Только не спешите, мисс. Запомните это крепко, — напоследок посоветовал ей Билл. — Иначе вы поцарапаете замок, и ничего у вас не получится. Ну, так как, лорд Питер, хитрый замочек?

— Боюсь, он мне не по зубам, — со смехом признался Вимси.

— Тренировка нужна, — не согласился Билл, — только и всего. Если бы вы начали достаточно рано, так стали бы отличным мастером. — Он вздохнул. — Сейчас развелось много таких — слава Господу! — которые не могут работать красиво. У меня просто сердце кровью обливается, когда я вижу, как вот такие прекрасные замки разносят на куски с помощью взрывчатки. Что такое эта взрывчатка? Любой дурак может ею пользоваться, если ему наплевать на то, какой от нее шум. Просто зверство, вот что я говорю.

— Ну, только не вздумай жалеть о прошлом, Билл, — осуждающе сказала миссис Ром. — Ну-ка, иди к столу и садись ужинать. Если кто-то задумал недоброе дело, то какая разница, делается это красиво или некрасиво?

— Ну, разве бабам такое понять! Прошу прощения, мисс.

— Но ты-то знаешь, что я права, — не уступила его супруга.

— Я знаю, что эти ножки приготовлены очень красиво, — сказал Вимси, — и с меня этого достаточно.

Ножки были съедены, «Назарет» пропет (к глубокому восхищению всего семейства Ром), вечер завершился приятно — общим исполнением церковного песнопения — и вскоре мисс Мерчисон уже шла по Уайтчэпел-роуд со связкой отмычек в кармане, дивясь тому, какие удивительные познания она приобрела за этот вечер.

— У вас есть забавные знакомые, лорд Питер.

— Да. Похоже на шутку, правда? Но Билл-медвежатник — один из лучших. Как-то ночью я поймал его у себя в квартире и заключил с ним нечто вроде соглашения. Брал у него уроки и все такое прочее. Поначалу он немного стеснялся, но еще один мой друг его наставил на путь истинный (это долгая история), но, короче говоря, он переквалифицировался на слесаря и неплохо на этом зарабатывает. Ну как, вы теперь разбираетесь в замках?

— Кажется, да. А что мне искать, когда я открою ящичек?

— Ну, — признался Вимси, — дело вот в чем. Мистер Эркерт показал мне бумагу, которая якобы является черновым вариантом завещания, составленного миссис Рэйберн пять лет тому назад. Я записал для вас основные моменты вот на этом листочке. Возьмите. Но загвоздка в том, что этот черновик напечатан на пишущей машинке, которая, как вы мне сказали, были куплена новой всего три года тому назад.

— Вы хотите сказать, что именно его он печатал в тот вечер, когда задержался в конторе?

— Похоже на то. И встает вопрос — почему? Если у него есть настоящий черновик, почему было не показать мне именно его? Уж если на то пошло, ему вообще не обязательно было что-либо мне показывать, если только ему не надо было в чем-то меня обмануть. И потом, хотя он сказал, что эта бумага у него дома, и он должен был знать, что она именно там, он зачем-то сделал вид, что ищет ее в ящичке с документами миссис Рэйберн. Опять-таки, почему? Чтобы я подумал, что эта бумага существует на самом деле. Я сделал вывод, что, если завещание и существует, то оно совсем не похоже на то, что он показал мне.

— Да, наверное, вы правы.

— Я хотел бы, чтобы вы нашли подлинное завещание — там должны быть либо оригинал, либо копия. Не забирайте их оттуда, а постарайтесь запомнить основные моменты, особенно имена главного наследника или наследников и имя того, кто должен получить остаток имущества. Не забывайте, что наследник на остаток имущества получает все, если главный наследник умер до смерти завещательницы. Мне особенно важно узнать, было ли что-то завещано Филиппу Бойсу и не упоминается ли в завещании имя Бойсов. Если там не окажется завещания, то может найтись еще какой-нибудь интересный документ, например, тайный фонд, которым душеприказчик должен распорядиться каким-то определенным образом. Короче, мне хотелось бы подробнее узнать обо всех документах, которые покажутся интересными. Не тратьте время на записи. Если сможете, постарайтесь запомнить основные положения, а записать их уже потом, когда уйдете из конторы. И постарайтесь не оставлять отмычек там, где их кто-нибудь сможет найти.

Мисс Мерчисон пообещала следовать этим указаниям. В этот момент как раз подъехало такси, Вимси усадил ее в машину и отправил домой.

Глава 14

Мистер Норман Эркерт взглянул на часы: стрелки показывали четверть пятого, и крикнул в открытую дверь:

— Те показания уже готовы, мисс Мерчисон?

— Я заканчиваю последнюю страницу, мистер Эркерт.

— Принесите их мне, как только закончите. Их надо сегодня же отправить Хэнсону.

— Да, мистер Эркерт.

Мисс Мерчисон громко затарахтела пишущей машинкой, излишне резко переводя каретку, что заставило мистера Понда еще и еще раз посетовать на появление в конторах женщин-служащих. Она допечатала страницу, пулеметной очередью отбарабанила внизу завершающую линию из точек и тире, откинула держатель, прокрутила валик, с яростной поспешностью выдернула листы из каретки, швырнула копирку в мусорную корзинку, разложила текст на экземпляры, и помчалась с ними во внутренний кабинет.

— У меня не было времени их вычитать, — объявила она.

— Не важно, — сказал мистер Эркерт.

Мисс Мерчисон удалилась, закрыв за собой дверь. Она прибралась на своем столе, вытащила из сумочки зеркальце и бесстыдно припудрила свой довольно крупный нос, после чего запихнула кое-какие вещички в сумочку, засунула бумаги под чехол пишущей машинки до следующего дня, сорвала с вешалки шляпу и, нахлобучив ее себе на голову, принялась поспешно заправлять под нее пряди волос. Мистер Эркерт позвонил — дважды.

— О, проклятье! — пробормотала мисс Мерчисон, краснея.

Она сдернула шляпу и явилась на вызов.

— Мисс Мерчисон, — мистер Эркерт был явно раздражен, — знаете ли вы, что пропустили целый параграф на самой первой странице?

Мисс Мерчисон покраснела еще гуще.

— Ой, неужели? Я очень сожалею.

— Это очень некстати, — сказал он. — Это — самый длинный и важный документ из трех, что вы печатали, и он срочно потребуется клиенту уже завтра утром.

— Не могу понять, как это я могла сделать такую глупую ошибку, — пробормотала мисс Мерчисон. — Я задержусь в конторе и перепечатаю.

— Боюсь, это единственный выход. Не самый удачный, поскольку я сам не смогу его перечитать и проверить, но ничего не поделаешь. Прошу вас, на сей раз проверьте все тщательно и позаботьтесь о том, чтобы Хэнсон получил документ до десяти утра.

— Конечно, мистер Эркерт. Я буду предельно внимательна. Мне, право, очень стыдно. Я все внимательно вычитаю и сама доставлю его мистеру Хэнсону.

— Хорошо, надеюсь, вы успеете, — сказал мистер Эркерт. — Но впредь прошу не допускать подобных ошибок.

Мисс Мерчисон взяла бумаги и вышла из кабинета. Вид у нее был очень смущенный. Она рывком содрала с пишущей машинки чехол, с силой раскрыла все ящики стола, так что они чуть было не повылетали совсем, встряхнула сложенные бумагу и копирку так, как терьер встряхивает пойманную крысу, и бурно атаковала клавиатуру.

Мистер Понд, который как раз запер свою конторку и заматывал горло шелковым шарфом, посмотрел на нее с легким удивлением.

— Вам сегодня надо еще что-то напечатать, мисс Мерчисон?

— Придется заново переделывать всю эту чертовщину, — ответила мисс Мерчисон. — Выпустила один параграф на самой первой странице (надо же, чтобы так не повезло — на самой первой!), а ему надо, чтобы эта чушь была у Хэнсона к десяти утра.

Мистер Понд тихо застонал и укоризненно покачал головой.

— Из-за этих машинок люди становятся небрежными, — упрекнул он ее. — В прежние дни клерки подумали бы, прежде чем делать глупые ошибки, потому что им пришлось бы переписывать весь документ от руки.

— Рада, что тогда меня на свете не было, — огрызнулась мисс Мерчисон. — Рабам на галерах и тем было легче.

— И мы не уходили домой в половине пятого, — добавил мистер Понд. — Тогда мы знали, что такое работа.

— Может, вы и работали дольше, — ответила мисс Мерчисон, — но успевали за это время гораздо меньше.

— Мы работали аккуратно и точно, — парировал мистер Понд, наблюдая, как мисс Мерчисон раздраженно стала распутывать буквы, которые зацепились друг за друга из-за ее спешки.

Тут открылась дверь в кабинет мистера Эркерта, так что сентенции мистера Понда остались без ответа. Начальник попрощался и ушел. Мистер Понд последовал за ним.

— Надо полагать, вы закончите до ухода уборщицы, мисс Мерчисон, — сказал он. — А если нет, то не забудьте выключить свет и передать ключ миссис Ходжс, которая дежурит в подвале.

— Да, мистер Понд. До свидания.

— До свидания.

Его шаги затихли на лестнице, гулко прозвучали на улице и удалились в сторону Браунлоу-стрит. Мисс Мерчисон продолжала печатать до тех пор, пока, по ее расчетам, он не войдет в метро на Чансери-лейн. Тогда она встала, быстро огляделась и подошла к высоким стеллажам, на которых были уложены ящички для конфиденциальных бумаг, на каждом из которых была этикетка с крупно написанным именем клиента.

«РЭЙБЕРН» оказался среди них, но таинственным образом поменял свое место. Само по себе это было уже странным. Мисс Мерчисон отчетливо помнила, что перед самым Рождеством вернула ящичек на место, поставив поверх ряда «МОРТИМЕР», «СКРОГТИНС», «ЛОРД КУТ», «БРАТЬЯ ДОЛБИ И УИНГФИЛЬД». А сейчас после Рождественских каникул он оказался в самом низу, прижатый ящичками «БОДЖЕРС», «СЭР ДЖ. ПЕНКРИДЖ», «ФЛЭТ-СБИ И КОУТЕН», «ТРУБОДИ ЛИМИТЕД» и «ОБЪЕДИНЕННЫЙ ТРЕСТ КОСТИ». Похоже, что во время каникул кто-то устроил генеральную уборку, и мисс Мерчисон сильно усомнилась в том, что это могла быть миссис Ходжс

Это было крайне некстати: все полки были заполнены, так что для того, чтобы добраться до ящичка «РЭЙБЕРН», надо было вынуть все остальные и куда-то их поставить. А миссис Ходжс должна была скоро прийти, и хотя миссис Ходжс, в сущности, никакого значения не имела, она могла бы счесть странным…

Мисс Мерчисон вытащила стул из-за своего стола (полка была расположена довольно высоко) и, встав на него, сняла «ОБЪЕДИНЕННЫЙ ТРЕСТ КОСТИ». Он оказался довольно-таки тяжелым, а стул (с вращающимся сидением, не из современных — на Длинной ножке и с жесткой спинкой, которая упирается вам в поясницу и заставляет не забывать о работе) начал опасно раскачиваться. Мисс Мерчисон осторожно нагнулась и пристроила ящичек на Узкую крышку шкафчика. Снова выпрямившись, она сняла «ТРУБОДИ ЛИМИТЕД» и положила его поверх «ТРЕСТА КОСТИ». Тогда она подняла руки в третий раз и взялась за «ФЛЭТСБИ И КОУТЕН», но только успела нагнуться, чтобы положить его на остальные ящички, как в узком дверном проеме раздались шаги, и удивленный голос спросил у нее за спиной:

— Вы что-то ищете, мисс Мерчисон?

Мисс Мерчисон так сильно вздрогнула, что предательский стул сделал пол-оборота, чуть было не бросив ее в объятия мистера Понда. Она неловко слезла на пол, продолжая сжимать в руках злополучный ящичек.

— Как вы меня испугали, мистер Понд! А я думала, вы ушли.

— Ушел, — подтвердил мистер Понд. — Но стоило мне дойти до метро, как я вспомнил, что оставил здесь небольшой сверток. Такая досада! Пришлось за ним возвращаться. Вы его случайно не заметили? Небольшая банка, завернутая в оберточную бумагу.

Мисс Мерчисон положила «ФЛЭТСБИ И КОУ-ТЕН» на сиденье стула и стала осматриваться вокруг.

— В моей конторке его не видно, — сказал мистер Понд. — О, Боже, Боже! Я так задержусь! А без нее я уйти не могу, потому что она нужна к обеду. По правде говоря, это маленькая баночка икры. Сегодня вечером у нас гости. Ну, куда же я мог ее поставить?

— Может быть, вы оставили ее на раковине, когда мыли руки? — услужливо подсказала мисс Мерчисон.

— И, правда, я мог ее там оставить.

Мистер Понд озабоченно удалился, и она услышала, как дверь маленького туалета в коридоре с громким стуком открылась. Ей вдруг пришло в голову, что она оставила свою сумочку открытой. А что, если из нее торчат отмычки? Она бросилась к своей сумочке, но как раз в эту секунду мистер Понд вернулся.

— Очень обязан вам за подсказку, мисс Мерчисон. Она и в самом деле стояла там. Если бы я приехал без нее, миссис Понд была бы очень расстроена. Ну, еще раз до свидания. — Он повернулся к двери. — А, кстати — вы что-то искали?

— Я искала там мышь, — с нервным смешком объяснила мисс Мерчисон. — Я только успела сесть за машинку, как она пробежала по верху шкафчика и… э-э… нырнула за эти ящички.

— Пакостные твари, — сказал мистер Понд. — Здесь они так и кишат. Я уже давно говорю, что нам надо завести здесь кошку. Ну, теперь ее уже не поймать. Похоже, вы мышей не боитесь?

— Нет, — ответила мисс Мерчисон, с трудом заставив себя смотреть мистеру Понду прямо в глаза. Если отмычки действительно непристойно торчат из сумки на ее рабочем столе (а она была убеждена в том, что это так), то было бы настоящим безумием смотреть в ту сторону. — Нет. А вот в ваши дни, наверное, все женщины боялись мышей.

— Да, боялись, — вынужден был признать мистер Понд. — Но тогда и юбки у них были гораздо Длиннее.

— Бедняжки, — пробормотала мисс Мерчисон.

— Они были в них очень грациозны, — заявил мистер Понд. — Позвольте, я помогу вам поставить эти ящички на место.

— Вы опоздаете на поезд! — запротестовала мисс Мерчисон.

— Я уже на него опоздал, — ответил мистер Понд, взглянув на часы. — Следующий будет в 5.30.

Он галантно взял «ФЛЭТСБИ И КОУТЕН» и с риском для жизни взобрался на шаткое сиденье вращающегося стула.

— Вы очень добры, — поблагодарила его мисс Мерчисон, наблюдая за тем, как он ставит ящичек на место.

— Не стоит благодарности. А теперь если вы подадите мне остальные…

Мисс Мерчисон вручила ему «ТРУБОДИ ЛИМИТЕД» и «ОБЪЕДИНЕННЫЙ ТРЕСТ КОСТИ».

— Ну вот! — сказал клерк, закончив стопку и стряхивая пыль с рук, — Будем надеяться, что мышь скрылась навсегда. Я поговорю с миссис Ходжс относительно подходящего котенка.

— Это очень хорошая мысль, — согласилась мисс Мерчисон. — До свидания, мистер Понд.

— До свидания, мисс Мерчисон.

Его шаги затихли на лестнице, гулко прозвучали из-за окна и снова удалились в сторону Браунлоу-стрит.

— Уф! — сказала мисс Мерчисон.

Она бросилась к своему столу. Опасения ее не оправдались. Сумочка была закрыта, отмычек не было видно.

Она подвинула свой стул обратно к столу и тяжело уселась: стук половой щетки и звон ведер возвестил о приходе миссис Ходжс.

— Ой! — сказала миссис Ходжс, застыв на пороге при виде секретарши, которая деловито печатала что-то. — Прошу прощения, мисс, но я не знала, что тут кто-то есть.

— Извините, миссис Ходжс, но мне надо закончить одну работу. Но вы занимайтесь своим делом. Не обращайте на меня внимания.

— Ничего страшного, мисс, — сказала миссис Ходжс. — Я могу сначала убраться в конторе мистера Партриджа.

— Ну, если вас это не затруднит, — согласилась мисс Мерчисон. — Мне только надо напечатать несколько страниц и… э-э… составить резюме… то есть кое-что выписать из документов.

Миссис Ходжс кивнула и снова исчезла. Вскоре громкий стук возвестил о ее перемещении в контору мистера Партриджа.

Мисс Мерчисон больше не стала ждать. Она снова подтащила стул к стеллажу, быстро сняла оттуда «ТРЕСТ КОСТИ», «ФЛЭТСБИ И КОУТЕН», «СЭР ДЖ. ПЕНКРИДЖ» и «БОДЖЕРС». С отчаянно бьющимся сердцем она схватила, наконец, «РЭЙБЕРН» и перенесла ящичек к себе на стол.

Она открыла сумочку и вытряхнула оттуда ее содержимое. Связка отмычек со звоном упала на крышку стола, вместе с носовым платком, компакт-пудрой и гребешком. Тонкие сверкающие стальные крючки едва не обожгли ей пальцы.

Только она успела взять связку, чтобы подобрать подходящую отмычку, в окно громко стукнули.

Она круто обернулась, чувствуя как цепенеет от ужаса. За окном никого не было видно. Сунув отмычки в карман своего спортивного жакета, она на цыпочках подкралась к окну и выглянула на улицу. В тусклом свете фонаря трое маленьких мальчишек карабкались на чугунную решетку, которая охраняла священную территорию Бедфорд-роу. Забравшийся выше всех мальчишка увидел ее и начал горячо жестикулировать, указывая вниз. Мисс Мерчисон замахала рукой на них и крикнула:

— Убирайтесь!

Мальчуган прокричал что-то неразборчивое и снова указал вниз. Разобравшись в происходящем, по стуку в окно, жестам и крику мисс Мерчисон заключила, что за ограду улетел бесценный мячик. Она сурово покачала головой и вернулась к делу.

Но происшедшее напомнило ей о том, что штор на окнах нет и что в ярком электрическом свете ее движения видны всем, кто проходит по улице: она словно стоит на освещенной сцене. У нее не было оснований думать, что мистер Эркерт или мистер Понд окажутся поблизости, но угрызения совести терзали ее. И потом — если мимо здания будет проходить полисмен, то уж он-то и за сто ярдов распознает отмычки. Она снова выглянула в окно. Либо это ее воображение разыгралось, либо и вправду от Хэндкорта медленно движется фигура в темно-синей униформе?

В страхе мисс Мерчисон отскочила от окна: схватив ящичек, она перенесла его в личный кабинет мистера Эркерта.

По крайней мере, здесь ее никто не смог бы увидеть. Если кто-нибудь войдет — даже миссис Ходжс — ее присутствие в кабинете начальника может вызвать удивление, но она успеет услышать шаги и будет готова.

Руки у нее были как лед и дрожали, так что она была не в самой лучшей форме для того, чтобы воспользоваться инструкциями Билла-медвежатника. Она сделала несколько глубоких вдохов. Ей было велено не торопиться. Хорошо — она не будет.

Тщательно выбрав отмычку, мисс Мерчисон засунула ее в замочную скважину. Ей показалось, что она целую вечность безрезультатно скребет внутри — но, наконец, пальцы подсказали ей, что крючок подцепил пружину. Уверенно проталкивая и приподнимая первую отмычку, она ввела в скважину вторую. Рычажок начал двигаться — ив следующую секунду раздался отрывистый щелчок и замок открылся.

В ящичке бумаг оказалось немного. Первый документ представлял собой длинный список ценных бумаг, озаглавленный: «Ценные бумаги, помещенные в банк Ллойда». Дальше лежало несколько копий купчих, оригиналы которых находились в том же банке. Затем на свет вынырнула папка с корреспонденцией. Среди нее оказалось несколько писем самой миссис Рэйберн, причем самое последнее было написано пять лет назад. Кроме них, там оказались письма от арендаторов, банкиров и банковских маклеров, к которым были приложены копии ответов, написанные в конторе и подписанные Норманом Эркертом.

Мисс Мерчисон нетерпеливо перебрала все это. В ящичке не обнаружилось ни завещания, ни его копии, ни даже того сомнительного черновика, который нотариус показывал Вимси. Оставалось только несколько бумаг на дне ящичка. Мисс Мерчисон извлекла их наружу. Первыми двумя оказались доверенности, дававшие Норману Эркерту полное право действовать от имени миссис Рэйберн и управлять всем ее имуществом. Согласно этим бумагам, все имущество поступало в распоряжение Нормана Эркерта на том условии, что он ежегодно будет переводить на ее счет с доходов некую фиксированную сумму на личные расходы. К одной из доверенностей было приложено письмо, которое мисс Мерчисон поспешно пробежала взглядом.

«Дорогой Норман!

Большое тебе спасибо, милый мой мальчик, за поздравление с днем рождения и за красивый шарф. Очень мило с твоей стороны не забывать свою старую тетку.

Мне пришло в голову, что теперь, когда мне уже перевалило за восемьдесят, настала пора передать мое имущество целиком в твои руки. Твой отец и ты очень хорошо вели мои дела в течение всех этих лет, и ты, конечно же, неукоснительно советовался со мною прежде, чем как-то распорядиться вложением моих денег в ценные бумаги. Но я становлюсь теперь такой старухой, что совершенно потеряла контакт с современной жизнью, и я больше не могу притворяться, будто мое мнение представляет какую-то ценность. Я так устала от жизни, и хотя ты всегда объясняешь все очень понятно, в мои преклонные годы вести деловую переписку мне уже не под силу.

Вот почему я приняла решение поручить тебе управление моим имуществом на всю мою оставшуюся жизнь, так что у тебя будет полное право распоряжаться всем по собственному усмотрению, не советуясь всякий раз со мной. К тому же, пока я на здоровье, слава Богу, не жалуюсь, и голова у меня по-прежнему ясная, однако такое счастливое положение вещей может в любой момент измениться. Меня может разбить паралич, или я могу впасть в детство, или я просто по глупости вложу не туда деньги (как это порой делают выжившие из ума старухи).

Поэтому я прошу тебя составить соответствующий документ и привезти его мне на подпись. Заодно я дам тебе указания относительно моего завещания.

Любящая тебя

Розанна Рэйберн».

— Ура! — воскликнула мисс Мерчисон. — Значит, завещание все-таки существовало! А эта доверенность — она, наверное, тоже играет важную роль.

Поэтому она еще раз перечитала письмо, просмотрела пункты доверенности, обратив внимание на то, что Норман Эркерт был назван единственным поверенным и управляющим и, наконец, постаралась запомнить несколько самых важных и крупных пакетов из списка ценных бумаг. После этого она уложила бумаги в ящичек в том порядке, в котором они там лежали, снова закрыла замок (он сработал идеально), вынесла его в проходную комнату, положила на полку, придавила остальными ящичками и успела усесться обратно за машинку как раз в тот момент, когда миссис Ходжс вернулась в контору.

— А я как раз закончила, миссис Ходжс! — жизнерадостно воскликнула она.

— А я все думала: успеете или не успеете, — отозвалась миссис Ходжс, — а то я что-то не слышала стука машинки.

— Я делала записи от руки, — ответила мисс Мерчисон.

Она скомкала испорченную первую страницу свидетельских показаний и бросила ее в мусорную корзинку вместе с копией, которую начала перепечатывать. Из ящика стола она извлекла правильный вариант первой страницы, приготовленный ею заранее, приложила его к пачке, вложила первый экземпляр с нужным количеством копий в конверт, запечатала его, написала имя адресата — контора Хэнсон и Хэнсон, надела пальто и шляпу и ушла из конторы, вежливо попрощавшись с миссис Ходжс.

Путь до конторы Хэнсонов был недолог, и вскоре мисс Мерчисон уже опускала конверт с документами в почтовый ящик. После чего, напевая что-то себе под нос, она быстрым шагом дошла до автобусной остановки на пересечении Теобальдс-роуд и Грейс Инн-роуд.

— Думаю, что заслужила небольшой обед в Сохо, — сказала себе мисс Мерчисон.

По дороге она поймала себя на том, что снова напевает тот же мотивчик.

— Что это за дурацкая мелодия? — внезапно задала она себе вопрос. Недолгое раздумье подсказало ей, что это было песнопение «Проходя через врата, проходя через врата…».

— Боже мой! — ахнула мисс Мерчисон. — Да я совсем впала в детство!

Глава 15

Лорд Питер поздравил мисс Мерчисон с успехом и угостил ее изысканным ленчем в ресторане, где для знатоков подавали особо тонкий выдержанный коньяк. По правде говоря, мисс Мерчисон даже задержалась настолько, что начала опаздывать в контору мистера Эркерта, и в спешке забыла вернуть лорду Питеру отмычки. Но когда вино первоклассное, а общество — приятное, легко забыть подобную мелочь.

Сам Вимси огромным усилием воли заставил себя вернуться домой и предаться размышлениям, когда ему больше всего хотелось отправиться в тюрьму Холлоуэй. Хотя такое посещение можно было считать актом милосердия и попыткой поднять дух заключенной (именно так он и оправдывал свои почти ежедневные визиты), однако, куда полезнее и милосерднее было добиться признания ее невиновности. Но тут он мало чего добился.

Версия самоубийства казалась весьма убедительной, когда Норман Эркерт продемонстрировал черновик завещания, однако, теперь этот документ вызывал большие сомнения. Оставалась еще слабая надежда на то, что в «Девяти Кольцах» найдется пакетик с белым порошком, но время неумолимо шло, и эта надежда почти исчезла. Лорду Питеру было очень тяжело бездействовать: ему хотелось броситься на Грейс Инн-роуд и тщательно и пристрастно допросить, запугать, подкупить, обыскать всех, кто только имел отношение к этому заведению, но он сознавал, что у полиции это должно получиться лучше, чем у него.

Почему Норману Эркерту понадобилось вводить его в заблуждение относительно завещания? Ему ничего не стоило просто отказаться давать какую бы то ни было информацию. Видимо, здесь крылась какая-то тайна. Но если на самом деле Эркерт не был наследником миссис Рэйберн, то он вел довольно опасную игру. Если старая дама умрет, и завещание будет признано в судебном порядке, то факты будут обнародованы… А она может умереть со дня на день.

Как легко было бы, с сожалением подумал он, чуть ускорить кончину миссис Рэйберн. Ей девяносто три, и здоровье у нее слабое. Передозировка какого-нибудь лекарства, резкий поворот, даже просто легкий испуг… Нет, лучше об этом не думать. Интересно, подумал он, кто живет со старушкой и присматривает за ней…

Наступило уже тридцатое декабря, а у него по-прежнему не было никакого плана. Внушительные тома с его полок, ряд за рядом сочинения отцов церкви, историков, поэтов, философов как будто насмехались над его несостоятельностью. Вся мудрость и красота мира не может подсказать ему, как спасти любимую женщину от позорной казни на виселице. А ведь он-то считал себя большим специалистом в делах такого рода! Чудовищный идиотизм этой ситуации сжимался вокруг него подобно капкану. Он скрипел зубами от ярости, шагая по изысканной, и столь же бесполезной комнате. В большом венецианском зеркале над камином он увидел свое отражение: глуповатое лицо с гладко зачесанными назад соломенными волосами, монокль, нелепо прилипший под жалко дергающейся бровью, безупречно выбритый подбородок, безволосый и женоподобный, довольно высокий воротник, идеально накрахмаленный, элегантно завязанный галстук и в тон ему — носовой платок, кокетливо выглядывающий из нагрудного кармана костюма от лучших лондонских портных. Он схватил с каминной полки тяжелую бронзовую фигуру — настоящее произведение искусства, даже в эту минуту отчаяния его пальцы невольно с наслаждением скользнули по покрытой патиной поверхности — и у него внезапно возникло неудержимое желание разбить это зеркало вдребезги, разбить это лицо и завыть по-волчьи, заметаться как дикий зверь.

Как глупо! Так вести себя нельзя. Сдержанность, оставленная в наследство двадцатью веками цивилизации, остановила руку. Ну и что будет, если он разобьет зеркало? Ничего не произойдет. Явится Бантер, спокойный и хладнокровный, сметет осколки в мусорное ведро и посоветует принять теплую ванну и сделать массаж. А на следующий день будет заказано новое зеркало, потому что придут гости и будут задавать вопросы и вежливо сожалеть о том, что прежнее зеркало было случайно разбито. А Харриет Вэйн все равно повесят.

Вимси взял себя в руки, приказал подать пальто и шляпу и на такси отправился навестить мисс Климпсон.

— У меня есть работа, — сказал он ей более напряженным тоном, чем обычно, — которую мне хотелось бы поручить вам лично. Больше я никому ее доверить не могу.

— Как мило с вашей стороны выразить это пожелание именно в такой форме, — отозвалась мисс Климпсон.

— Проблема в том, что я не могу подсказать вам, с какого конца браться за это дело. Все зависит от того, что вам удастся узнать, когда вы попадете на место. Мне надо, чтобы вы отправились в Уиндл в Уэстморленде и добрались до выжившей из ума и парализованной старой дамы, которую зовут миссис Рэйберн и которая живет в особняке под названием Эпплфорд. Не знаю, кто о ней заботится и как вам удастся попасть в дом. Но вы должны выяснить, где хранится ее завещание и, если возможно, увидеть его.

— Боже мой! — сказала мисс Климпсон.

— Видите ли, — объяснил Вимси, — если мы не найдем какого-нибудь убедительного предлога для отсрочки, они обязательно начнут слушать дело Вэйн в самом начале судебной сессии. Если бы мне удалось убедить защитников, что существует некий минимальный шанс добыть новые факты по делу, они могли бы подать прошение об отсрочке. Но сейчас у меня нет ничего, что можно было бы назвать фактами, есть только самое неопределенное ощущение, что я что-то нащупал.

— Понимаю, — сказала мисс Климпсон. — Ну что ж, выше головы не прыгнешь, но все равно надо верить. Вера сдвигает горы — так нам сказано.

— Тогда, ради всего святого, не давайте вашей вере иссякнуть, — мрачно проворчал Вимси, — потому что, образно выражаясь, это дело можно сравнить с передвижкой Гималайского хребта и Альп.

— Можете не сомневаться в том, что я сделаю все, что в моих слабых силах, — заверила его мисс Климпсон. — И я попрошу нашего милого викария отслужить специальную мессу в помощь тем, кто начинает трудное предприятие. Когда мне следует приступать?

— Немедленно, — ответил Вимси. — Думаю, вам лучше всего отправиться туда в вашем собственном обличье и остановиться в местной гостинице… Нет, в пансионе — там больше возможностей посплетничать. Я мало что знаю об Уиндле, если не считать того, что там расположена обувная фабрика и природа вокруг довольно живописная, но городок этот маленький, так что, думаю, о миссис Рэйберн там будут знать все. Она очень богата, а в прошлом была знаменитостью. Вам предстоит сдружиться с женщиной (она обязательно должна существовать) которая ухаживает за миссис Рэйберн, прислуживает ей и вообще все время находится при ней. Нащупайте ее слабое местечко и вбивайте клин немедленно! О! Кстати: вполне вероятно, что завещание хранится вообще не у нее дома, а в руках некоего нотариуса по имени Норман Эркерт, который сидит на Бедфорд-роу. Если это так, то вам надо прощупать почву и узнать что-то — что угодно — его компрометирующее. Он — внучатый племянник миссис Рэйберн и иногда приезжает ее навестить.

Мисс Климпсон записала полученные инструкции.

— А теперь я ухожу и предоставляю действовать вам, — сказал Вимси. — Не ограничивайте себя в расходах: возьмите из кассы фирмы столько денег, сколько вам надо. А если понадобится что-то особое — телеграфируйте мне.

Расставшись с мисс Климпсон, лорд Питер Вимси снова оказался во власти мировой скорби и жалости к себе. Но теперь эти чувства приняли форму мягкой и всепроникающей меланхолии. Убежденный в собственной бесполезности, он принял решение сделать все, что будет в его силах, прежде чем удалиться в монастырь или сгинуть в ледяных просторах Антарктиды. Взяв такси, он поехал к Скотланд-Ярду, где пожелал увидеться со старшим инспектором Паркером.

Паркер сидел у себя в кабинете и читал доклад, который ему только что принесли. Вимси он приветствовал с видом, который показался тому скорее смущенным, чем радостным.

— Ты пришел насчет того пакетика с порошком?

— На этот раз — нет, — успокоил его Вимси. — Боюсь, что мы больше ничего о нем не услышим. Нет. Это дело… более… э-э… деликатного свойства. Речь о моей сестре.

— О леди Мэри?

— Э-э… да. Насколько я понимаю, вы встречаетесь… обедаете… и все такое прочее, ага?

— Леди Мэри оказывала мне честь — один или два раза — бывать в моем обществе, — ответил Паркер. — Я не думал… Не знал… То есть, я понимаю, конечно…

— А! Но понимаешь ли ты? Вот в чем все дело, — серьезно сказал Вимси. — Видишь ли, Мэри — девушка очень хорошая, хоть мне и не пристало такое говорить, и…

— Уверяю тебя, — перебил его Паркер, — что меня в этом убеждать не надо. Неужели ты считал, что я могу неправильно истолковать ее доброту? В наши дни принято, чтобы даже самые добропорядочные женщины обедали с друзьями без сопровождающих, и леди Мэри была…

— Я не намекаю на то, чтобы ты приглашал для нее дуэнью, — сказал Вимси. — Во-первых, Мэри этого не потерпит, да и потом, я вообще считаю, что это чушь. И все-таки, как ее брат и все такое прочее (это, конечно, должен был бы взять на себя Джеральд, но они с Мэри, знаешь ли, плохо ладят, так что она не стала бы шептать ему на ушко свои девичьи тайны, тем более, что все они тут же станут известны Элен)… так что я собирался сказать? О, да: как брат Мэри, знаешь ли, я полагаю, что я, так сказать, обязан присматривать за ней и, когда нужно, дать пару добрых советов.

Паркер задумчиво ковырял пером лист промокашки.

— Не делай этого, — посоветовал Вимси, — ручку испортишь. Возьми лучше карандаш.

— Полагаю, — сказал Паркер, — я не должен был позволять себе…

— А что ты позволил себе, старик? — осведомился Вимси, по-птичьи склоняя голову набок.

— Ничего, что кто-либо мог счесть оскорбительным, — с жаром откликнулся Паркер. — О чем ты только думаешь, Вимси? Я и сам прекрасно понимаю, что, с твоей точки зрения, не годится, чтобы леди Мэри Вимси обедала в ресторане, на виду у всех, с полисменом. Но если ты полагаешь, что я сказал ей хоть одно слово, которое со всей пристойностью нельзя было бы сказать…

— … в присутствии ее матери, то ты оскорбляешь самую чистую и нежную девушку, которая когда-либо жила на свете и при этом бросаешь тень на честь своего друга, — с необыкновенной легкостью закончил Вимси его фразу. — До чего же ты старомоден, Чарльз Тебя впору ставить в музей. Конечно, ты не сказал ей ни слова. И я хочу узнать, почему.

Паркер безмолвно уставился на него.

— Вот уже пять лет, — пояснил свой вопрос Вимси, — ты глаз не сводишь с моей сестры, а при одном только упоминании ее имени вздрагиваешь, как заяц. Что все это означает? Не скажу, чтобы это вас украшало. Не скажу, чтобы это кого-то радовало. Ты нервируешь бедную девушку. Ты заставляешь меня усомниться в твоем мужестве (извини за выражение). Мужчине неприятно наблюдать за тем, как другой мужчина ходит вокруг да около его сестры. Во всяком случае нестерпимо наблюдать это хождение бесконечно. Это некрасиво. Это раздражает. Почему не ударить себя в широкую грудь и не сказать: «Питер, дружище, я решил прорыть лаз в вашу фамильную траншею и стать тебе братом»? Что тебя останавливает? Джеральд? Он, конечно, осел, но на самом деле не такой уж безнадежный. Дело в Элен? Она, конечно, не сахар, но тебе не обязательно часто с ней видеться. Дело во мне? Потому что если дело во мне, то я собираюсь стать отшельником. Кажется, Петр-отшельник уже существовал. Так что я тебе мешать не буду. К черту сомнения, старик, и все пойдет как по маслу. Ну, давай!

— Ты… ты спрашиваешь меня…

— Я спрашиваю тебя, каковы твои намерения, черт возьми! — огрызнулся Вимси. — И если это для тебя недостаточно старомодно, то я уж и не знаю, что делать. Мне вполне понятно твое желание дать Мэри время оправиться после той трагедии с Кэткартом и Гойлсом, но, дьявольщина, любезный мой, излишняя деликатность тоже ни к чему. Нельзя же требовать от девушки, чтобы она ждала до бесконечности! Ты чего дожидаешься — високосного года?

— Послушай, Питер, прекрати дурачиться. Как я могу предложить твоей сестре выйти за меня замуж?

— Как ты ей это предложишь — это твое дело. Ты мог бы сказать: «А как насчет матримониального союза, старушка?». Это очень современно, просто и недвусмысленно. Или ты можешь опуститься на колени и сказать: «Окажите мне честь и даруйте мне свою руку и сердце», что красиво, старомодно и в наши дни может считаться оригинальным. А еще ты можешь написать ей письмо, дать телеграмму или позвонить по телефону. Но я предоставлю тебе право выбора.

— Ты шутишь.

— О, Боже! Удастся ли мне когда-нибудь избавиться от репутации шута? Ты заставляешь Мэри страдать, Чарльз, так что хорошо было бы тебе на ней жениться и прекратить это.

— Заставляю страдать? — вопросил Паркер почти на крике. — Я — ее — страдать?

Вимси многозначительно постучал себя пальцем по лбу.

— Дуб! Непробиваемая деревяшка. Но последний удар, кажется, все-таки достиг цели. Да. Ты — заставляешь — ее — страдать. Теперь дошло?

— Питер… Если бы я мог поверить…

— Только не надо драмы, — попросил Вимси, — на меня это впечатления не производит. Оставь это для Мэри. Я выполнил свой братский долг, и делу конец. Успокойся. Вернись к своим бумагам…

— О, Господи, да! — сказал Паркер. — Прежде чем мы продолжим, у меня есть для тебя одно сообщение.

— Да? Почему же ты с самого начала об этом не сказал?

— Ты мне не дал.

— Ну, так что там?

— Мы нашли пакетик.

— Что?!

— Мы нашли тот пакетик.

— На самом деле нашли?

— Да. Один из барменов…

— К черту барменов. Ты уверен, что это — именно тот пакетик?

— О, да — мы установили его подлинность.

— Ну, давай же! Порошок проанализировали?

— Да, мы его проанализировали.

— Ну, и что это такое?

Паркер посмотрел на друга грустным взглядом человека, принесшего дурные вести и неохотно сказал:

— Питьевая сода.

Глава 16

Реакция мистера Крофтса была вполне извинительной:

— Я же вас предупреждал!

Сэр Импи Биггс отрывисто бросил:

— Крайне досадно.

Попытку описания повседневной жизни лорда Питера Вимси в течение следующей недели можно было бы счесть актом недоброжелательства. Вынужденная бездеятельность вызывает раздражение даже в лучших представителях сильного пола. И его не успокаивало идиотское блаженство старшего инспектора Паркера и леди Мэри Вимси, поскольку оно сопровождалось утомительными изъявлениями нежнейших чувств к нему самому. Подобно герою рассказа Макса Бирбома Вимси «терпеть не мог быть трогательным». Его немного приободрило только известие от трудолюбивого Фредди Арбетнота, который выяснил, что мистер Норман Эркерт действительно был довольно сильно замешан в трагическом крахе треста «Мегатериум».

Мисс Китти Климпсон, наоборот, жила, выражаясь ее собственными словами, «в водовороте событий». Письмо, написанное ей на второй день по приезде в Уиндл, предоставляло массу тому доказательств.

«Дорогой лорд Питер!

Я совершенно уверена, что вам не терпится узнать, как можно скорее, как у меня идут дела, и хотя я провела здесь всего один день, но мне все-таки кажется, что я проявила себя не так уж плохо, если учесть все обстоятельства!

Мой поезд пришел в понедельник вечером, достаточно поздно, после невероятно скучного путешествия и мрачнейшего ожидания в Престоне, хотя благодаря тому, что вы так любезно настояли на том, чтобы я ехала первым классом, я нисколько не устала! Невозможно передать, какое это благо комфорт, особенно для человека в летах! После всех неудобств, которые приходилось терпеть во время путешествий, когда я была бедна, у меня возникло чувство, будто меня окружает чуть ли не греховная роскошь! Вагон прекрасно отапливался (по правде говоря, даже чересчур), так что я с удовольствием бы опустила окно, но рядом сидел ужасно толстый бизнесмен, по макушку закутанный в плащи и шерстяные жилетки, решительно возражавший против свежего воздуха! Нынешние мужчины — такие НЕЖЕНКИ, правда? Они совсем не похожи на моего милого отца, который никогда не позволял зажигать в доме камин до первого ноября и после тридцать первого мая, даже когда термометр опускался ниже нуля!

Хотя было уже очень поздно, я без всяких проблем получила удобный номер в привокзальной гостинице. В прежние времена сочли бы верхом неприличия, если бы незамужняя женщина приехала одна и в полночь, да к тому же с чемоданом! Я так рада, что дожила до этих перемен, потому что, что бы консерваторы ни говорили о большей скромности и благопристойности женщин во времена королевы Виктории, те, кто помнит прежний уклад, знают, насколько много тогда было трудностей и унижений!

Вчера утром, конечно, я первым делом начала искать подходящий пансион, как вы меня проинструктировали, и мне посчастливилось со второй же попытки найти нужный дом. Он очень хорошо содержится и очень аристократичен, и в нем постоянно проживают три пожилые дамы, которые в курсе всех СПЛЕТЕН города, так что для наших целей ничего более подходящего и придумать нельзя!

Как только я получила там комнату, я отправилась провести небольшую разведку. Мне попался очень услужливый полисмен на Хай-стрит, которого я спросила, где можно найти дом миссис Рэйберн. Он его прекрасно знал, и велел мне поехать на автобусе — билет до «Герба рыбака» будет стоить всего пенни, а оттуда ходьбы всего пять минут. Я воспользовалась его указаниями, и автобус привез меня за город, к перекрестку, на углу которого стоял «Герб рыбака». Кондуктор оказался в высшей степени вежливым и добросердечным и показал мне дорогу, так что я без всякого труда нашла нужный дом.

Это — дивной красоты старинная усадьба. Довольно большой дом, построенный в восемнадцатом веке, с портиком в итальянском стиле и чудесным зеленым газоном, на котором растет кедр и разбиты цветочные клумбы. Летом тут, должно быть, настоящие райские кущи. Я немного посмотрела на дом с дороги (мне показалось, что это не сочтут странным, даже если обратят на меня внимание, потому что такое прекрасное старинное строение может вызвать интерес кого угодно). На большей части окон жалюзи опущены, словно в тех комнатах никто не живет, и мне не удалось заметить рядом с домом ни садовника, ни еще кого-нибудь (наверное, в это время года работы в саду совсем нет).

Однако из одной трубы шел дым, так что какие-то признаки жизни в доме все-таки есть.

Я немного прошлась по дороге, а потом повернула обратно и снова прошла мимо дома, и на этот раз увидела, как за угол дома заходит служанка, но, конечно, она была слишком далеко от меня, так что заговорить с ней было невозможно. Поэтому я снова села на автобус и вернулась в пансион к ланчу, не стоило откладывать знакомство с его обитателями.

Естественно, мне не хотелось показаться слишком любопытной, так что поначалу я ничего не стана говорить о доме миссис Рэйберн, а завела разговор вообще об Уиндле. Мне было немного трудно отвечать на вопросы почтенных леди, которые просто сгорали от любопытства, отчего это дама, не связанная со здешними местами ни рождением, ни родственными узами, могла приехать в Уиндл в это время года. Яне стала рассказывать им всякие небылицы, а просто намекнула, что получила небольшое наследство (!) и приехала в Озерный край, чтобы выбрать подходящее место, где можно было бы устроиться следующим летом! Упомянула я и об этюдах — в юности нас всех обучали немного рисовать акварелью, так что мне удалось выказать достаточно специальных знаний, чтобы их удовлетворить!

Тут уж сам Бог велел завести разговор о доме!!! «Какой красивый старинный особняк, — сказала я — в нем кто-нибудь живет?» (Конечно, я не сразу все это выпалила, а долго слушала, как они расписывают живописные уголки здешней округи, которые могли бы заинтересовать художника!) Миссис Пеглер, очень полная старая дама (болтушка, каких свет не видывал!) рассказала мне о доме и его обитателях буквально все. Дорогой лорд Питер, чего только я не услышала о развратной жизни, которую миссис Рэйберн вела в молодости! Но, что более интересно, она назвала мне имя сиделки-компаньонки, которая живет с миссис Рэйберн. Это — МИСС БУТ, вышедшая на пенсию медицинская сестра, которой около шестидесяти. Она живет в доме с миссис Рэйберн совершенно одна, если не считать прислуги и экономки. Услышав, что миссис Рэйберн в столь преклонном возрасте, парализована и, можно сказать, дышит на ладан, я спросила, не слишком ли это большой риск — возложить уход за больной на одну только мисс Бут? Но миссис Пеглер ответила, что экономка — женщина в высшей степени надежная и служит у миссис Рэйберн уже много лет, так что она вполне может присмотреть за миссис Рэйберн в то время, когда мисс Бут куда-то отлучается. Значит, мисс Бут выходит из дома! Никто из обитательниц пансиона лично с ней не знаком, но говорят, что ее часто видят в городе в форме медсестры. Мне удалось получить подробное описание ее внешности, так что если я с ней встречусь, то, надо полагать, у меня хватит смекалки, чтобы ее узнать!

Вот, пожалуй, и все, что мне удалось выяснить за один день. Надеюсь, вы не будете слишком разочарованы, но сколько же утомительных историй из местной жизни мне пришлось выслушать! Вы, конечно, понимаете, что я не могла направлять разговор все время на миссис Рэйберн, это могло вызвать подозрения.

Я тотчас же дам вам знать, как только еще что-нибудь разведаю.

Искренне Ваша,

Катарина Александра Климпсон».

В уединенной тиши своей спальни мисс Климпсон закончила письмо, и перед тем, как спуститься вниз, надежно спрятала письмо в свою вместительную сумку. Долгий опыт жизни в различных пансионах подсказывал ей, что оставить на всеобщем обозрении конверт, адресованный даже куда менее знатном лицу; значило бы вызвать совершенно лишнее любопытство. Конечно, это сильно прибавило бы ей авторитета, но в этот момент мисс Климпсон меньше всего хотелось привлекать к себе чье бы то ни было внимание. Она тихо выскользнула за дверь и направилась в центр города.

Накануне она приметила одно процветающее кафе, два недавно открывшихся и конкурирующих друг с другом, еще одно знававшее и лучшие времена, кафе фирмы «Лайонс», и четыре довольно обшарпанные закусочные, где заодно продавали сладости на развес. Было половина одиннадцатого. В ближайшие полтора часа у нее была возможность, приложив некоторые Усилия, провести смотр той части населения Уиндла, которая позволяла себе выпить утренний кофе.

Она отправила письмо с отчетом, а потом стала решать, откуда начать. В целом она была склонна отложить «Лайонс» на другой день: это было самое заурядное кафе фирмы, без оркестра и стойки для продажи газированной воды с сиропами. Судя по всему, сюда захаживают домохозяйки и мелкие клерки. Из остальных четырех самым многообещающим было, пожалуй, «Центральное». Это было довольное большое кафе, хорошо освещенное и приветливое. Оттуда доносились звуки музыки. Медсестрам обычно нравятся просторные, светлые кафе с музыкой. Однако у «Центрального» был один недостаток: чтобы попасть в него из дома миссис Рэйберн, надо было пройти мимо всех остальных кафе. Этот факт сделал «Центральное» неподходящим наблюдательным постом. С этой точки зрения преимущество принадлежало «Уютному уголку», который располагался прямо напротив автобусной остановки. В соответствии с этим мисс Климпсон решила начать свою кампанию именно оттуда. Она выбрала себе столик у окна, заказала чашечку кофе и порцию диетического печенья и начала свое бдение.

Спустя полчаса, когда на горизонте не появилось ни одной женщины в форме медицинской сестры, мисс Климпсон заказала еще чашечку кофе и пару пирожных. В кафе заходило немало народа — по большей части женщины — но ни одну из них никак нельзя было опознать как мисс Бут. В половине двенадцатого мисс Климпсон решила, что остаться в кафе дольше означало бы привлечь к себе внимание и, возможно, вызвать неудовольствие владельца. Она расплатилась и ушла.

В «Центральном» оказалось значительно больше посетителей, чем в «Уютном уголке». Это кафе в некотором отношении было лучше предыдущего, потому что в нем стояли удобные плетеные кресла, а не лавки из мореного дуба, а обслуживали клиентов проворные официантки, а не медлительные притворно-любезные дамы среднего возраста в льняных нарядах. Мисс Климпсон заказала очередную чашечку кофе и булочку с маслом. Свободных столиков у окна не оказалось, но ей удалось найти один около оркестра, откуда можно было наблюдать за всем залом. В дверях мелькнула темно-синяя косынка, но это оказалась румяная молодая особа с двумя малышами и коляской, так что надежда снова угасла. К двенадцати часам мисс Климпсон решила, что ее визит в «Центральное» оказался безрезультатным.

Последним она посетила «Восточное» — заведение, совершенно не приспособленное для шпионажа. Оно состояло из трех маленьких комнат странной формы, тускло освещенных сорокаваттными лампочками в японских абажурах и дополнительно затемненных веревочными занавесями и шторами. Прежде чем усесться у двери за столик и выпить четвертую чашку кофе, мисс Климпсон заглянула во все укромные уголки, потревожив несколько влюбленных парочек. К половине первого мисс Бут так и не появилась. «Теперь она уже не придет, — решила мисс Климпсон. — Ей пора возвращаться домой и кормить свою пациентку».

Она вернулась в пансион совершенно без аппетита, так что не смогла воздать должное сочному куску жареной баранины.

В половине третьего она отправилась на очередную прогулку в город, на сей раз ей предстояло предаться чайной оргии. Она решила включить в свою орбиту кафе «Лайонс» и четвертое кафе-кондитерскую, начав с дальнего конца города и постепенно двигаясь к автобусной остановке. Она уже сражалась с пятой чашкой чая, сидя у окна в «Уютном уголке», когда ее взгляд привлекла спешащая по тротуару фигура. Зимой темнеет рано, а уличные фонари в Уиндле горели довольно тускло, но она ясно разглядела полноватую немолодую медсестру в черной косынке и сером пальто: та прошла мимо окна по ближайшему к дому тротуару. Вытянув шею, мисс Климпсон разглядела, как дама в сером припустилась трусцой, успела влезть в автобус на углу и уехала по направлению к «Гербу рыбака».

— Какая досада! — сказала мисс Климпсон, когда автобус скрылся из виду. — Я где-то с ней разминулась! А может, она пила чай у знакомых. Увы, день прошел впустую. И, кажется, я сейчас лопну — сколько же я выдула чаю?!

К счастью, мисс Климпсон отличалась прекрасным пищеварением, так что на следующее утро смогла повторить всю процедуру. Конечно, существовала вероятность, что мисс Бут уезжает из дома всего два-три раза в неделю, или что она выходит только во второй половине дня, но мисс Климпсон не намерена была рисковать. По крайней мере, теперь она уже знала, что следить надо за автобусной остановкой. На этот раз она заняла свой пост в «Уютном уголке» в одиннадцать и ждала до двенадцати. Ничего не произошло, и она ушла домой.

Во второй половине дня, в три часа, она снова явилась туда же. К этому времени официантка уже ее запомнила и проявила некий снисходительно-иронический интерес при ее появлении. Мисс Климпсон объяснила, что ей нравится смотреть на прохожих, и сказала несколько теплых слов в адрес кафе обслуживания. Она выразила восхищение своеобразным старинным постоялым двором на противоположной стороне улицы и сказала, что собирается сделать несколько его набросков.

— О, да, — согласилась официантка, — сюда много художников приходит рисовать этот дом.

Это дало мисс Климпсон хорошую идею: на следующее утро она захватила с собой карандаш и альбом для эскизов.

Как обычно, все пошло не так, как было задумано: едва она успела заказать кофе, открыть альбом и зарисовать шпили постоялого двора, как на углу остановился автобус, и из него вышла полная медсестра в форменном платье. Она не зашла в «Уютный уголок», а быстро прошагала по противоположному тротуару. Ее косынка трепетала на ветру, словно флаг. Мисс Климпсон издала громкий возглас досады, чем привлекла к себе внимание официантки.

— Как обидно! — проговорила мисс Климпсон. — Я забыла захватить с собой ластик. Надо бегать купить.

Она бросила альбом на столик и устремилась к двери.

— Я прикрою ваш кофе блюдцем, мисс, — услужливо сказала официантка. — Самые хорошие канцелярские товары продает мистер Балтил, около «Медведя».

— Спасибо, спасибо, — ответила мисс Климпсон и выскочила на улицу.

Черная косынка все еще трепетала в конце улицы. Мисс Климпсон припустилась за ней следом, не переходя улицы. Косынка нырнула в аптеку. Мисс Климпсон перешла дорогу и стала рассматривать витрину с бельем для новорожденных. Косынка вышла, нерешительно постояла на тротуаре, повернула, миновала мисс Климпсон и вошла в обувной магазинчик.

«Если ей просто нужны шнурки, то она быстро выйдет, — решила мисс Климпсон. — А если будет примерять обувь, то на это может уйти все утро». Она медленно двинулась вдоль дверей магазина. На ее счастье, как раз в эту минуту оттуда выходил покупатель, и, заглянув в помещение, мисс Климпсон увидела, как черная косынка удаляется вглубь магазина. Она смело распахнула дверь. У самого входа был прилавок с сопутствующими товарами, а дверь, за которой исчезла медсестра, носила вывеску «Дамский отдел».

Покупая шелковые коричневые шнурки, мисс Климпсон лихорадочно размышляла. Следует ли ей пойти за медсестрой и воспользоваться представившейся возможностью? Примерка обуви — дело, как правило, долгое. Жертва надолго будет прикована к стулу, а продавец тем временем влезает то на одну, то на другую стремянку и громоздит горы картонных коробок. Завязать разговор с человеком, примеряющим обувь, тоже относительно легко. Однако есть тут и минусы. Чтобы ваше присутствие в отделе выглядело естественным, вам тоже надо будет примерять обувь. И что происходит? Продавец прежде всего лишает вас свободы, утащив ваш правый башмак, а потом исчезает. А если ваш объект тем временем сделает покупку и уйдет? Следовать за ним, прыгая на одной ножке? Или вы навлечете на себя подозрения, поспешно надев свою обувь и выбежав из магазина с развязанными шнурками и неубедительной фразой о том, что вас, оказывается, уже ждут? А что если происходит нечто более страшное: вы оказываетесь в двойственном положении, в одном собственном башмаке и одном магазинном? Какое впечатление создастся у окружающих, если вы вдруг выбежите с товаром, за который не заплатили? В этом случае преследователь очень скоро сам станет объектом погони!

Мысленно взвесив проблему, мисс Климпсон расплатилась за шнурки и вышла. Она уже ушла из кафе, не расплатившись, и нельзя было надеяться на то, что ей сойдет с рук еще один подобный проступок.

Мужчина-детектив, особенно если на нем костюм рабочего, посыльного или служащего телеграфа, имеет преимущество в деле слежки. Он может бесцельно слоняться, не привлекая к себе внимания. Женщина-детектив слоняться не имеет права. Но, с другой стороны, она может подолгу рассматривать витрины. Мисс Климпсон выбрала витрину шляпной лавки. Внимательно рассмотрев шляпки в обеих витринах, она целеустремленно вернулась к первой, чтобы еще раз посмотреть на одну чрезвычайно элегантную модель с вуалеткой. И в тот момент, когда посторонний наблюдатель уже не сомневался бы, что она решила зайти в лавку и осведомиться относительно цены, из обувного магазинчика вышла медсестра. Мисс Климпсон с сожалением покачала головой шляпке, бросилась обратно ко второй витрине, посмотрела, замерла, помедлила — и неохотно отошла.

Медсестра уже была в тридцати ярдах от нее и двигалась бойко, словно лошадь, почуявшая стойло. Она еще раз пересекла улицу, заглянула на витрину, заваленную разноцветными мотками шерсти, передумала и вошла в двери кафе «Восточное».

Мисс Климпсон оказалась в положении человека, который, после долгой погони, накрыл мотылька стаканом. Тварь, конечно, поймана, и преследователь облегченно вздыхает. Но теперь встает вопрос, как без ущерба извлечь этого мотылька, не повредив крылышек.

Конечно, проще всего войти следом и сесть за тот же столик, если там есть место. Но жертва может не обрадоваться вашему обществу. Ей может показаться странным, что вы навязываете ей свое общество, когда рядом есть пустые столики. Гораздо лучше придумать какой-нибудь предлог — например, вернуть упавший носовой платок или обратить внимание жертвы на то, что у нее открылась сумочка. А если жертва не дает вам предлога для знакомства, то следует создать его искусственно.

Магазин канцелярских принадлежностей оказался совсем рядом. Мисс Климпсон зашла в него и купила ластик, три почтовых открытки с местными видами, один очень мягкий карандаш и календарик, и подождала, чтобы ей все это завернули. После этого она медленно перешла улицу и вошла в «Восточное».

В первом зале она обнаружила двух женщин и маленького мальчика в одной из кабинок, пожилого джентльмена со стаканом молока во второй и пару девушек, которые поглощали кофе с пирожными в третьей.

— Извините, — обратилась мисс Климпсон к двум женщинам, — этот сверток не ваш? Я нашла его у самой двери.

Старшая из женщин, которая явно делала покупки, поспешно проверила множество разнообразных свертков, прощупав каждый, чтобы вспомнить, что находится внутри.

— По-моему, она не моя, но наверняка сказать не могу. Ну-ка проверим… Это — яйца, это — бекон, а это что, Герти? Кажется, мышеловка? Нет, погоди-ка минутку, это микстура от кашля, а это… это сандалии для тети Эдит, а это котлетки… нет, это паштет, а котлетки вот тут. О, Боже, похоже я и правда потеряла пакет с мышеловкой! Но этот на мышеловку не похож.

— Нет, мама, — напомнила ее более молодая спутница, — нам ведь мышеловку доставят вместе с ванночкой!

— Конечно, правильно! Ну, тогда все на месте. Мышеловку и две сковородки должны были доставить вместе с ванночкой, тогда это все, кроме мыла, а оно у тебя, Герти. Нет. Большое вам, конечно, спасибо, но этот сверток не наш. Наверное, его потерял кто-то другой.

Старый джентльмен вежливо, но решительно отверг сверток, а две девицы просто захихикали. Мисс Климпсон прошла дальше. В следующем зале две молодые женщины в сопровождении молодых людей вежливо ее поблагодарили, но сказали, что сверток не их.

Мисс Климпсон прошла в третий зал. В углу оказалась довольно разговорчивая компания с эрдельтерьером, а у дальней стены в самом темном из всех восточных уголков и закоулков, сидела медсестра и читала книгу.

Разговорчивая компания ничего про сверток сказать не смогла, и мисс Климпсон, с отчаянно забившимся сердцем, направилась к медсестре.

— Извините, — проговорила она с любезной улыбкой, — но, по-моему, этот сверточек — ваш. Я подняла его у самых дверей и уже спросила насчет него всех посетителей кафе.

Медсестра подняла голову от книги. Это была пожилая седая женщина с любопытными голубыми глазами, пристальный взгляд которых мог легко смутить собеседника (такой взгляд часто говорит о некой эмоциональной неустойчивости). Она улыбнулась мисс Климпсон и вежливо ответила:

— Нет-нет, он не мой. Благодарю вас, но все мои покупки при мне.

Она неопределенно махнула рукой на мягкий полукруглый диванчик, огибавший нишу кабины, и мисс Климпсон немедленно села, решив, что этот жест можно принять за приглашение.

— Как странно! — сказала она. — Я была совершенно уверена, что его уронил кто-то, входя сюда. Не знаю, что мне с ним сделать… — Она осторожно пощупала сверток. — Не думаю, чтобы там оказалось что-то ценное, но никогда нельзя знать наверняка. Наверное, мне следует отнести его в полицейский участок.

— Вы могли бы просто отдать его кассиру, — предложила медсестра, — на тот случай, если владелец за ним вернется.

— Да, действительно! — воскликнула мисс Климпсон. — Как вы это хорошо придумали! Ну, конечно же, так будет лучше всего. Наверное, вы сочтете меня ужасно глупой, но мне это и в голову не пришло! Боюсь, что я ужасно непрактична, но я так восхищаюсь теми, кто знает, как надо поступать! Мне бы в вашей профессии делать было нечего, правда? Любое происшествие, даже самое маленькое, полностью выбивает меня из колеи.

Медсестра снова улыбнулась.

— Это в значительной степени вопрос навыка, — сказала она. — И, конечно, надо работать над собой самой. Все эти маленькие слабости можно побороть, если отдать свой разум Высшей Силе. Вы со мной согласны?

Ее гипнотический взгляд устремился на мисс Климпсон.

— Наверное, вы правы.

— Глубоко ошибаются те, — стала развивать свою мысль медсестра, закрыв книгу и положив ее на столик, — кто придерживается мнения, что в ментальной сфере есть различие между значимым и мелким. Нашими самыми малозначительными мыслями и поступками управляют высшие силы духовного мира, если только мы готовы в это поверить.

К столику подошла официантка, чтобы принять от мисс Климпсон заказ.

— Ах! Я так бесцеремонно навязала вам свое общество…

— Нет-нет, не уходите, — сказала медсестра.

— Вы уверены? Я вам не помешаю?

— Вы мне ничуть не помешали. Я веду очень одинокую жизнь и всегда рада поговорить с приятным человеком.

— Как вы любезны! Будьте добры, принесите мне лепешек с маслом и чайничек чаю. Это кафе очень милое, правда? Здесь так тихо и уютно. Вот если бы только те люди с собакой так не шумели! Не люблю этих больших животных. От них всего можно ожидать, вам не кажется?

Ответа мисс Климпсон толком не расслышала: ее взгляд вдруг упал на обложку книги, которую ее собеседница положила на стол, и дьявол, или ангел-хранитель (она сама бы затруднилась сказать, кто именно) поднес ей на блюдечке с голубой каемочкой ужасно соблазнительную идею. Книга была выпущена издательством «Спиритуалист» и носила название «Могут ли мертвые говорить?».

В мгновенном озарении мисс Климпсон увидела весь план своих дальнейших действий, до мельчайших деталей. Конечно, без обмана тут не обойтись, и совесть ее будет жестоко страдать, но зато это беспроигрышный вариант. Она боролась с дьявольским искушением. Может ли благая цель оправдать такой грех?

Мисс Климпсон прочла про себя молитву, но в ответ она услышала лишь тихий шепоток у самого уха: «О, прекрасно сработано, мисс Климпсон!», и голос этот принадлежал Питеру Вимси.

— Извините, — сказала мисс Климпсон, — но, как я вижу, вы интересуетесь спиритизмом. Как это интересно!

Если мисс Климпсон могла считать себя специалистом в каком-то вопросе, то им был именно спиритизм. В атмосфере пансионов и меблированных комнат этот цветок расцветает особенно пышным цветом. Сколько раз мисс Климпсон приходилось присутствовать при общении душ из параллельных миров, на сеансах автоматического письма и пророчеств, астральных тел, аур и материализации… Разум ее противился всей этой мистике. Она прекрасно знала, что с точки зрения Церкви эти темы обсуждать недопустимо, но ей пришлось служить компаньонкой немалому количеству старых дам и поневоле участвовать в подобных бесовских забавах.

А потом ей привелось встретить странного человечка из Общества физических исследований. Они две недели жили в одной и той же частной гостинице в Борнемуте. У него был огромный опыт обследования домов с привидениями и полтергейстом. Он немного симпатизировал мисс Климпсон, так что она провела несколько интересных вечеров, выслушивая его рассказы о том, к каким уловкам и фокусам прибегают медиумы. Под его руководством она научилась вертеть столы и издавать отрывистые щелкающие звуки, узнала, как укрепить мел на длинной черной проволоке, чтобы он написал послания духов. Своими глазами она видела, как самые обыкновенные черные резиновые перчатки сначала надувают, затем погружают в раствор парафина, а когда парафин застывает, осторожно протаскивают в узкое, размером с кисть ребенка, отверстие — и вот вам рука духа. Она даже знала — правда, чисто теоретически, потому что ни разу не пробовала это сделать — как завести руки за спину таким образом, чтобы первый узел вышел обманным и тогда все остальные оказались бы бесполезными, и как скользить по затемненной комнате, ударяя в бубен, когда все считают, что вы связаны в чулане и держите в руках по горсти муки. Мисс Климпсон немало изумлялась человеческой глупости и порочности.

Медсестра продолжала что-то говорить, а мисс Климпсон механически что-то отвечала.

«Она еще новичок в этом деле, — говорила себе мисс Климпсон, — она читала пособие… И все принимает на веру… Она же должна знать, что автора этой книжонки уже давно разоблачили!.. Таких людей нельзя оставлять без присмотра — они так и приглашают себя обдурить… Не знаю я этой миссис Крейг, о которой она рассказывает, но, похоже, хитра, как лиса… Надо избегать миссис Крейг, слишком она, наверное, многоопытна… Если бедняжка глотает такое, то она проглотит все, что угодно!»

— Поразительно, просто поразительно, правда? — вслух произнесла миссис Климпсон. — Но не кажется ли вам, что это немного опасно? Мне говорили, что я сама очень восприимчива, но я ни разу не решалась попробовать. Разумно ли открывать свое сознание навстречу этим сверхъестественным воздействиям?

— Это нисколько не опасно, если вы знаете, как именно надо действовать, — ответила медсестра. — Надо научиться окружать свою душу щитом из чистых мыслей, чтобы за него не могло проникнуть что-то злое. Я так чудесно разговаривала с моими близкими, уже ушедшими отсюда…

Мисс Климпсон долила кипятка в заварочный чайник и отправила официантку за сахарным печеньем.

— … к сожалению, у меня самой нет задатков медиума — по крайней мере, пока. Когда я остаюсь одна, у меня ничего не получается. Миссис Крейг говорит, что мне надо научиться сосредоточиваться, и это придет с практикой. Вчера вечером я попыталась работать с планшеткой, но на ней выходили одни только спирали.

— Дело, наверное, в том, что ваше сознание слишком активно, — предположила мисс Климпсон.

— Да, наверное, это так. Мисс Крейг говорит, что я удивительно чувствительная натура. Когда мы работаем вместе, то результаты бывают просто поразительные. К сожалению, она сейчас за границей.

Сердце у мисс Климпсон подпрыгнуло так, что чай чуть не выплеснулся из чашки.

— Так значит вы сами — медиум? — продолжала расспрашивать медсестра.

— Так мне говорили, — осторожно ответила мисс Климпсон.

— Интересно, — сказала та, — если бы мы попробовали работать вместе…

Она жадно посмотрела на мисс Климпсон.

— Мне, право же, не хотелось бы…

— О, прошу вас! Вы такая милая. Я уверена, что у нас будут великолепные результаты. Духи просто жаждут общения! Конечно, я не стала бы пробовать, не будь я уверена в том, с кем имею дело. Сейчас так много людей просто выдает себя за медиумов… — («Так ты хоть это знаешь!» — подумала мисс Климпсон) — но с таким человеком, как вы, можно ни в чем не сомневаться. Вы убедитесь в том, что это совершенно изменит вашу жизнь. Я так огорчалась из-за того, что в нашем мире столько боли и горя — мы ведь видим их так много! — но потом я убедилась в истинности загробной жизни, и теперь понимаю, что все наши треволнения посылаются нам только для того, чтобы приготовить нас к существованию в более высоком мире.

— Ну, — медленно проговорила мисс Климпсон, — я, пожалуй, готова попробовать. Но не могу сказать, чтобы я на самом деле верила в это, знаете ли.

— Вы поверите, поверите!

— Конечно, мне приходилось сталкиваться со странными вещами — с такими феноменами, которые не могли быть обманом, потому что я лично знала этих людей… И объяснить это было невозможно…

— Я жду вас сегодня вечером. Приходите обязательно, — горячо попросила ее медсестра. — Мы проведем один маленький сеанс и проверим, действительно ли вы медиум. Но сама я в этом уверена.

— Ну, хорошо, — согласилась мисс Климпсон. — Кстати, а как вас зовут?

— Кэролайн Бут, мисс Кэролайн Бут. Я работаю сиделкой в большом доме на Кендал-роуд у одной старой дамы. Она парализована.

«И, слава тебе Господи!» — про себя воскликнула мисс Климпсон. Вслух же она сказала:

— А я — Катарина Климпсон. Кажется, у меня с собой есть визитная карточка… Нет, я оставила ее дома. Я остановилась в пансионе «На холме». Как мне до вас добраться?

Мисс Бут сообщила ей адрес, расписание автобуса и добавила приглашение поужинать, которое было принято. Вернувшись домой, окрыленная надеждой шпионка написала короткую записку:

«Дорогой лорд Питер!

Не сомневаюсь, что вы с нетерпением ждете от меня вестей и гадаете, что тут у меня происходит. Но наконец-то у меня есть НОВОСТИ! Я штурмом взяла КРЕПОСТЬ!!! Сегодня вечером я приглашена в тот дом, и вы можете ожидать ВАЖНЫХ СОБЫТИЙ!!!

Очень спешу Искренне Ваша Катарина А. Климпсон».

После ланча мисс Климпсон снова отправилась в город. Первым делом, будучи женщиной честной, она забрала свой альбом из «Уютного уголка» и заплатила по счету, объяснив свое странное исчезновение тем, что встретила в городе знакомую, с которой давно не виделась, и задержалась, заболтавшись. Затем она посетила несколько магазинов. Там она приобрела миниатюрную металлическую мыльницу, которая идеально подошла для ее целей. Ее половинки были чуть выпуклыми, а в закрытом виде после легкого сдавливания распрямлялись, издавая при этом звонкий щелчок. Эту мыльницу она с помощью лейкопластыря закрепила на прочной резиновой подвязке. Когда мисс Климпсон зажимала ее под одним своим костлявым коленом и нажимала на нее другим, то мыльница громко потрескивала, так что могла убедить даже самую скептическую натуру. Перед чаем мисс Климпсон целый час сидела перед зеркалом и тренировалась, чтобы производить треск без видимых физических усилий.

В числе других покупок оказался кусок жесткой черной проволоки — которую используют для окантовки полей на шляпках. Скрутив проволоку вдвое, аккуратно перегнув и закрепив на запястье, у мисс Климпсон получилось устройство, с помощью которого можно было легко раскачивать легкий столик. С тяжелым столом ей было бы не справиться, поскольку для этого понадобилось бы сделать специальный заказ у кузнеца. Однако надо было попробовать. После этого мисс Климпсон отыскала черное бархатное платье с длинными широкими рукавами и убедилась в том, что они достаточно хорошо прикрывают проволоку.

Ровно в шесть облачившись в новый наряд, закрепив мыльницу на ноге (повернув ее наружу, чтобы несвоевременным треском не напугать пассажиров автобуса), мисс Климпсон закуталась в широкий дождевик, надела шляпу, прихватила зонтик и отправилась похищать завещание миссис Рэйберн.

Глава 17

Ужин подходил к концу. Он был сервирован в красивой старинной комнате, обшитой деревянными панелями, с лепным потолком и мраморным камином в стиле архитектора Адама. Еда была превосходной. Мисс Климпсон чувствовала себя сильной и готовой ко всему.

— Мы перейдем в мою комнату, хорошо? — предложила мисс Бут. — Это единственное удобное место. Большая часть дома, естественно, закрыта. Если вы извините меня, милочка, то я только сбегаю наверх, накормлю миссис Рэйберн ужином и устрою ее, бедняжку, на ночь, и потом мы сможем начать. Всего полчаса, больше это у меня не займет.

— Наверное, она совершенно беспомощна?

— Да, совершенно.

— А говорить она может?

— Ну, настоящей речью это не назовешь. Иногда она что-то бормочет, но разобрать ничего нельзя. Печально, не правда ли? И это при таком-то богатстве! Наверное, она счастлива будет наконец отмучаться.

— Бедное создание! — сказала мисс Климпсон.

Ее новая подруга провела ее в небольшую хорошо обставленную гостиную и оставила ее среди кретоновых покрывал и всевозможных безделушек. Мисс Климпсон быстро пробежала взглядом корешки книг, которые оказались по большей части романами, между которыми затесались несколько популярных книг по спиритизму, а потом обратила внимание на каминную полку. Она была заставлена фотографиями, как это обычно бывает в комнатах медицинских сестер. Среди групповых снимков больничного персонала и фотографий с надписями «От благодарной пациентки» выделялась одна — кабинетная фотография усатого джентльмена, одетого по моде девяностых годов прошлого века. Он был сфотографирован рядом с велосипедом, судя по всему, на каменной террасе между небом и землей, а за ним открывался вид на каменистое ущелье. Рамка была серебряная, массивная, с узором.

«Слишком молод, чтобы быть отцом, — сказала себе мисс Климпсон, переворачивая портрет и отгибая защелку на картонке, удерживавшей фотографию на месте. — Либо возлюбленный, либо любимый брат. Гм! «Моей дражайшей Кэро от горячо любящего Гарри». Не брат, надо полагать. Адрес фотографа — Ковентри. Возможно, торговал велосипедами. И что же случилось с Гарри? Они не поженились, это ясно. Он умер? Или изменил? Первоклассная рамочка, стоит в самом центре, а в вазочке — букетик оранжерейных нарциссов. Думаю, Гарри перешел в мир иной. Что еще? Семейная фотография? Да. Имена, очень кстати, написаны внизу. Дражайшая Кэро с челочкой, папенька и маменька, Том и Гертруда. Том и Гертруда старше, но, возможно, еще живы. Папенька — священник. Довольно большой дом, возможно, дом сельского викария. Адрес фотоателье — Мейдстон. Минуточку! А вот папенька с еще одной группой, с дюжиной маленьких мальчиков. Либо школьный учитель, либо занимался частной практикой. На двух мальчишках соломенные шляпы с лентами, а на лентах зигзагообразный узор. Значит, скорее всего, школа. А что это за серебряный кубок? Томас Бут и еще три имени… Гребная четверка колледжа Пемброк, такой-то год. Колледж из недорогих. Интересно: возможно, папенька возражал против Генри из-за того, что он связан с велосипедами? А вон та книга похожа на школьную награду. Так оно и есть! Женский колледж, Мейдстон — за отличные успехи в изучении английской литературы. Кажется, она уже идет? …Нет, ложная тревога. Молодой человек в полевом мундире — «Любящий тебя племянник, Дж. Бут». А! Надо полагать, сын Тома. Интересно, вернулся ли он с войны? Да — на этот раз это точно она».

Когда дверь открылась, мисс Климпсон уже сидела в кресле, погруженная в чтение какого-то романа.

— Извините, что заставила вас ждать, — сказала мисс Бут, — но бедная старушка сегодня такая беспокойная. Я все ей дала, что нужно, надеюсь, пару часов она проспит, а потом мне снова надо будет к ней подняться. Может, начнем прямо сейчас? Мне так хочется поскорее попробовать!

Мисс Климпсон сразу же согласилась.

— Обычно мы пользуемся вот этим столиком, — сказала мисс Бут, выдвигая небольшой бамбуковый столик с полочкой между ножками.

Мисс Климпсон подумала, что ей еще никогда не приходилось видеть предмета мебели, которым был бы так прекрасно приспособлен к жульничеству во время сеанса, и от души одобрила сделанный миссис Крейг выбор.

— Мы будем проводить сеанс при свете? — осведомилась она.

— Яркий свет мешает, — ответила мисс Бут. — Миссис Крейг объяснила мне, что синие лучи в дневном или электрическом свете плохо действуют на духов. Видите ли, они нарушают тонкие колебания эфира. Так что мы обычно выключали свет и сидели при свете камина — он достаточно ярок для того, чтобы можно было делать записи. Кто будет вести записи — вы или я?

— Ну, думаю, лучше, чтобы это делали вы — у вас ведь гораздо больше опыта, — сказала мисс Климпсон.

— Хорошо.

Мисс Бут принесла карандаш и блокнот и выключила свет.

— А теперь надо просто сесть и положить кончики пальцев на стол, у самого края. Конечно, лучше составить круг, но двоим этого не сделать. И поначалу, наверное, лучше помолчать — пока не установится контакт, понимаете? С какой стороны вы хотите сесть?

— Да хотя бы вот с этой, — сказала мисс Климпсон.

— А вам не помешает то, что камин окажется у вас за спиной?

Мисс Климпсон это, конечно же, нисколько не мешало.

— Вот и хорошо, вы будете служить как бы ширмой, и отсветы огня не будут падать на стол.

— Вот и я так решила, — совершенно правдиво призналась мисс Климпсон.

Они положили пальцы на стол и стали ждать. Прошло десять минут.

— Вы не ощущаете движения? — прошептала мисс Бут.

— Нет.

— Иногда приходится немного подождать. Тишина.

— О! Мне показалось, что я что-то чувствую!

— У меня пальцы покалывает.

— У меня тоже. Значит, скоро что-то получится.

Пауза.

— Не хотите ли немного отдохнуть?

— У меня немного затекли запястья.

— Так всегда бывает с непривычки. Это — из-за того, что по ним течет энергия.

Мисс Климпсон подняла кисти рук и начала мягко растирать запястья. Тонкие темные крючки при этом бесшумно опустились к краям черных бархатных рукавов.

— Я уверена, что силы уже собрались вокруг нас. Я чувствую, как у меня по спине пробегает холодок.

— Давайте продолжим, — предложила мисс Климпсон. — Я уже совсем отдохнула.

Тишина.

— У меня такое чувство, — прошептала мисс Климпсон, — будто что-то сжимает мне затылок.

— Не двигайтесь.

— И руки у меня онемели.

— Тише! У меня тоже.

Мисс Климпсон могла бы добавить, что у нее болят дельтовидные мышцы, только она не знала их названия. Так часто бывает, если неподвижно сидеть, положив пальцы на стол, не имея при этом опоры для запястий.

— Я ощущаю покалывание с головы до ног, — прошептала мисс Бут.

В этот момент столик резко дернулся. Мисс Климпсон не рассчитала усилий.

— О!

Сделав маленькую паузу, чтобы опомниться, столик снова пришел в движение, но более плавно, и постепенно начал равномерно раскачиваться из стороны в сторону. Мисс Климпсон обнаружила, что когда она осторожно приподнимает свою довольно большую ногу, то вес на крючки почти не передается. Это было очень кстати, поскольку она сомневалась в том, что ее приспособление может выдержать длительную нагрузку.

— Будем с ним разговаривать? — спросила мисс Климпсон.

— Подождите секунду, — ответила мисс Бут, — он хочет подойти сбоку.

Мисс Климпсон несколько удивилась подобному утверждению, свидетельствовавшему о немалой фантазии, однако послушно придала столику вращательное движение.

— Может, нам встать? — предложила мисс Бут.

Это было некстати — управлять движением столика, нагнувшись и стоя на одной ноге было бы сложно. Мисс Климпсон решила впасть в транс. Она уронила голову на грудь и издала тихий стон. В это же мгновение она отвела руки и высвободила крючки, так что столик продолжил неравномерно вращаться под их пальцами.

Из камина с треском выпал кусок угля, так что вверх взметнулся яркий язык пламени. Мисс Климпсон вздрогнула, и столик прекратил вращение, со стуком встав на пол.

— О, Боже! — воскликнула мисс Бут, — свет нарушил колебания! С вами все в порядке, милочка?

— Да-да, — невнятно пролепетала мисс Климпсон. — Что-то происходило?

— Невероятная сила, — сказала мисс Бут. — Я никогда еще не ощущала подобной силы.

— Кажется, я заснула, — сказала мисс Климпсон.

— Вы вошли в транс, — объяснила мисс Бут. — Вами овладевал проводник. Вы очень устали, или мы можем продолжить?

— Я чувствую себя совершенно нормально, — сказала мисс Климпсон, — только веки немного тяжелеют.

— Вы — удивительно сильный медиум! — восхищенно воскликнула мисс Бут.

Разминая стопу под столом, мисс Климпсон склонна была с ней согласиться.

— На этот раз мы поставим перед камином экран, — решила мисс Бут. — Вот, так-то лучше. Начнем!

Руки снова легли на стол, который почти сразу же начал качаться.

— Больше не будем терять времени, — сказала мисс Бут. Она негромко откашлялась и обратилась к столику: — Дух здесь?

Щелк!

Столик остановился.

— Вы согласны стучать один раз на «Да» и два на «Нет»?

Щелк!

Преимущество этого метода опроса состоит в том, что он заставляет говорящего задавать наводящие вопросы.

— Вы — дух того, кто ушел от нас?

— Да.

— Вы — Феодора?

— Нет.

— Вы — один из тех духов, что уже посещали меня прежде?

— Нет.

— Вы настроены дружески?

— Вы рады нас видеть?

— Да! Да! Да!

— Вы счастливы?

— Вы пришли, чтобы попросить о чем-то для себя?

— Нет.

— Вы хотите помочь нам в чем-то?

— Нет.

— Вы говорите за кого-то из других духов!

— Да.

— Он хочет поговорить с моей подругой?

— Нет.

— Значит, со мной?

— Да. Да. Да. Да.

Столик очень сильно закачался.

— Это — дух женщины?

— Нет.

— Мужчины?

— Да.

Тихий вскрик.

— Это тот дух, с которым я пыталась поговорить?

—Да.

Столик на мгновение перестал качаться.

— Вы не согласитесь разговаривать с нами с помощью алфавита? Один стук на «а», два — на «б» и так далее?

«Запоздалая предосторожность», — подумала мисс Климпсон.

Щелк!

— Как вас зовут?

Восемь щелчков — и громкий вздох изумления. Один щелчок.

— Г-а-…

Длинная последовательность щелчков.

— Это было «р»? Вы слишком спешите.

Щелк!

— Г-а-р- это правильно?

— Да.

— Это Гарри?

— Да, да, да.

— О, Гарри! Наконец! Как ты? Ты счастлив?

— Да — нет — одиноко.

— Я не виновата, Гарри!

— Виновата. Проявила слабость.

— О, но я должна была исполнять свой долг. Вспомни, кто встал между нами.

— Да. О-т-…

— Нет-нет, Гарри! Это была ма…

— …в-е-р-г-л-а! М-е-н-я! — закончил столик.

— Как ты можешь быть таким злым!

— Любовь превыше всего.

— Теперь я это понимаю. Но я же была совсем еще девочка. Прости меня хотя бы сейчас! Все прощены. И мать тоже прощена. Я так рада. Что ты делаешь там, где ты теперь, Гарри?

— Жду. Искупаю прошлое.

— Ты не хочешь мне сказать что-нибудь важное, Гарри?

— Иди ты в Ковентри!

Тут столик очень заволновался. Похоже было, что это послание глубоко потрясло вопрошавшую.

— Ой, это и правда ты, Гарри! Ты не забыл нашу милую шутку! Скажи мне…

Тут столик очень возбудился и излил целый поток непонятных букв.

— Что ты хочешь?

— Дж-Дж-Дж…

— Кажется, вмешался кто-то другой, — объяснила мисс Бут. — Скажите пожалуйста, кто это?

— Д-ж-о-р-д-ж! — (очень быстро).

— Джордж? Я не знаю никакого Джорджа, кроме сына Тома. Неужели с ним что-то случилось?

— Ха! Ха! Ха! Не Джордж Бут, а Джордж Вашингтон.

— Джордж Вашингтон?

— Ха! Ха!

Тут столик начал конвульсивно дергаться, так что медиуму едва удавалось его удержать. Мисс Бут, записывавшая разговор, вынуждена была положить пальцы обратно на край стола, который моментально прекратил скакать и начал раскачиваться.

— Кто здесь сейчас?

— Понго.

— Кто такой Понго?

— Ваш проводник.

— Кто сейчас с нами разговаривал?

— Дурной дух. Уже исчез.

— А Гарри еще тут?

— Ушел.

— С нами хочет поговорить еще кто-то?

— Элен.

— Какая Элен?

— Ты не помнишь? Мейдстон.

— Мейдстон? О, ты хотела сказать, Эллен Пейт?

— Да, Пейт.

— Ну надо же! Добрый вечер, Эллен. Как приятно получить от тебя весточку.

— Помнишь ссору?

— Ты говоришь о той ссоре в спальне?

— Кейт нехорошая.

— Нет, я не помню никакой Кейт, кроме Кейт Херли. Ты ведь не о ней говоришь, правда?

— Озорная. Кейт. Свет погас.

— О, теперь-то я понимаю. Кекс, когда свет гасили.

— Правильно.

— Ты по-прежнему пишешь с ужасными ошибками, Элен.

— Мисс… Мисс…

— Миссисипи? Ты до сих пор не выучила?

— Смешно.

— Из нашего класса здесь много народа?

— Элис и Мейбл. Шлют привет.

— Как мило с их стороны! Передай им привет от меня.

— Да. Одна любовь. Цветы. Свет.

— Что ты…

— П.. нетерпеливо сказал столик.

— Это опять Понго?

— Да. Устал.

— Ты хочешь, чтобы мы перестали?

— Да. В другой раз.

— Хорошо. Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Медиум откинулась на спинку стула с усталым видом, что не было чистым притворством. Выстукивать буквы алфавита очень утомительно, и ей начало казаться, что подвязка с мыльницей вот-вот сползет.

Мисс Бут включила свет.

— Это было чудесно! — восторженно объявила она.

— Вы получили ответы на все вопросы, которые вас интересовали?

— Да, конечно. А разве вы не слышали?

— Мне не удавалось следить за вашим разговором, — сказала мисс Климпсон.

— Считать немного трудно, пока не привыкнешь. Вы, наверное, ужасно устали. Давайте закончим и заварим чаю. А в следующий раз можно попробовать взять планшетку. С ней можно получать ответы гораздо быстрее.

Мисс Климпсон задумалась над этим. Конечно, с планшеткой работать не так утомительно, но она не была уверена в том, что сможет ею манипулировать

Мисс Бут подвесила чайник над огнем и посмотрела на часы.

— Боже правый! Уже почти одиннадцать! Как незаметно пролетело время! Мне надо сбегать наверх и проведать мою бедную старушку. Хотите пока просмотреть вопросы и ответы? Думаю, я быстро вернусь.

Мисс Климпсон решила, что пока все идет очень удачно. Она завоевала доверие. Через несколько дней она сможет осуществить свой план. Но с Джорджем она чуть было не попала впросак. И глупо было говорить «Элен». Надо было сказать «Нелли» — сорок пять лет тому назад в каждом классе была хотя бы одна Нелли. Но в конечном счете не так уж важно, что говоришь: ваш напарник почти наверняка вас выручит. До чего же у нее разболелись руки и ноги! Она со страхом гадала, не пропустила ли последний автобус. Но у мисс Климпсон даже не было сил особенно волноваться по этому поводу.

— Боюсь, что пропустили, — сказала вернувшаяся мисс Бут, когда ей был задан этот вопрос. — Но мы вызовем такси. За мой счет, конечно, милочка. Я настаиваю: ведь вы были так любезны, что приехали сюда, ко мне — исключительно для того, чтобы сделать мне приятное! Правда, контакт получился просто дивный? Гарри прежде никогда не приходил… Бедный Гарри! Боюсь, что я была с ним жестока. Он женился потом, но, как видите, так никогда меня и не забыл. Он жил в Ковентри, и мы всегда шутили по этому поводу! Интересно, которые это были Элис и Мейбл. У нас были Элис Гиббонс и Элис Роуч — обе такие милые. Мейбл — это, наверное, Мейбл Херридж. Она вышла замуж и уехала в Лидию, давным-давно. С тех пор я больше ничего о ней не слышала, но она, похоже, уже перешла в иной мир. Понго — это новый проводник. Надо будет спросить у него, кто он. Проводник миссис Крейг — Феодора. Она была рабыней при дворе Помпеи.

— Да неужели! — только и смогла сказать мисс Климпсон.

— Как-то вечером она рассказала нам свою историю. Такая романтика! Ее бросили львам за то, что она была христианкой и отказалась прислуживать Нерону.

— До чего интересно!

— Очень интересно, правда? Но она довольно плохо говорит по-английски, так что порой ее трудно бывает понять. И иногда она допускает к нам очень утомительных духов. Понго удивительно быстро избавился от Джорджа Вашингтона. Вы ведь придете еще? Завтра вечером?

— Конечно, если хотите.

— Да, пожалуйста, приходите! И в следующий раз вы должны получить весточку для себя самой.

— Я обязательно приеду, — пообещала мисс Климпсон. — Все это было для меня просто откровением! Просто невероятно! Я и не подозревала о том, что у меня такой дар.

И это тоже было правдой.

Глава 18

Мисс Климпсон, конечно, не было смысла даже пытаться скрыть от дам в пансионе, где она провела вечер и чем занималась. Ее полуночное возвращение в такси вызвало живейшее любопытство, и она решила сказать правду, дабы ее не обвинили в гораздо худших грехах.

— Дорогая мисс Климпсон, — сказала миссис Пеглер, — надеюсь, вы не сочтете меня невежливой, но я должна предостеречь вас. Не следует иметь дел ни с миссис Крейг, ни с ее приятельницами. Я не сомневаюсь в том, что мисс Бут — прекрасная женщина, но мне не нравится общество, в котором она проводит время. И спиритизм я не одобряю. Это связано с попыткой проникнуть в такие вещи, которые нам знать не положено, и может привести к нежелательным результатам. Будь вы замужней женщиной, я смогла бы говорить более откровенно, но можете мне поверить: такие вольности могут оказать самое неожиданное воздействие на человека.

— О, миссис Пеглер, — запротестовала мисс Этередж, — зря вы так говорите! Я знаю поистине замечательную женщину, которую каждый счел бы за честь называть своим другом. Так вот, она занимается спиритизмом и при этом — просто святая, как в своих поступках, так и в том, как она влияет на окружающих.

— Очень может быть, мисс Этередж, — величественно выпрямляясь, ответствовала миссис Пеглер, — но это к делу не относится. Я не говорю, что все спириты ведут недостойную жизнь, я говорю только, что большинство из них — люди в высшей степени сомнительные, и им нельзя доверять.

— Мне не раз в жизни приходилось встречаться с так называемыми медиумами, — ехидно поддержала ее мисс Твилл, — и все они без исключения были из тех, кому я не доверилась бы ни в чем и ни на йоту.

— Это справедливо по отношению к очень многим из них, — согласилась мисс Климпсон, — кому, как не мне, и судить — у меня было столько возможностей удостовериться в обмане. Но я все-таки думаю и хочу верить, что среди них есть такие, кто заблуждается искренне. А что вы по этому поводу думаете, миссис Лиффи? — спросила она, обращаясь к хозяйке пансиона.

— Ну-у… — недовольно протянула миссис Лиффи, которой по определению полагалось стараться сохранять нейтралитет, — надо сказать, что из того, что я прочла на эту тему (не скажу, что я прочла много, поскольку свободного времени на чтение у меня почти не остается), так вот, я все же думаю, что есть определенные доказательства, свидетельствующие о том, что в некоторых случаях и при строгом соблюдении условий, некоторые утверждения спиритов находят какое-то подтверждение. Это отнюдь не означает, что я сама интересуюсь спиритизмом; я, как и миссис Пеглер, считаю, что те, кто этим занимается, обычно не внушают доверия. Хотя, несомненно, должны существовать и исключения из этого правила. Пусть об этих явлениях судят те, кто серьезно их изучает.

— Вот тут я с вами согласна, — сказала миссис Пеглер. — Не могу вам передать, как мне отвратительно то, что женщины вроде миссис Крейг вторгаются в те сферы, которые должны быть для нас святы. Вы только себе представьте, мисс Климпсон: эта женщина (с которой я не знакома и не имею намерения знакомиться) имела нахальство однажды написать мне, будто во время одного из своих так называемых сеансов она получила послание якобы от моего дорогого мужа. Не могу вам описать свое негодование. Произносить имя генерала публично, на этом нечестивом действе! И, конечно, эта была чистой воды выдумка, потому что уж кто-кто, а генерал ни за что бы не опустился до подобных занятий. «Чушь собачья», вот как он называл подобные вещи! И говорить мне, его вдове, будто он явился к миссис Крейг, играл на гармонике и просил об усердных молитвах, чтобы он был избавлен от адских мук… Я могу это рассматривать только как намеренное оскорбление. Генерал регулярно посещал церковь и был решительно против заупокойных месс и прочих католических действ. А что до его пребывания в аду, то должна сказать, что пусть он порой бывал немного резковат, вообще же он был превосходным человеком. А что до гармоник, то, надеюсь, где бы он сейчас ни был, у него найдется занятие получше.

— Гармоника — какая пошлость! — сказала мисс Твилл.

— А кто такая эта миссис Крейг? — спросила мисс Климпсон.

— Говорят, что она — вдова врача, — ответила миссис Лиффи.

— По-моему, — заявила мисс Твилл, — она — женщина легкого поведения.

— Чтобы женщина ее возраста, — сказала миссис Пеглер, — красила волосы хной и надевала эти длинные серьги…

— И разгуливала в таких экстравагантных нарядах, — поддержала ее мисс Твилл.

— И принимала у себя таких странных людей, — продолжила миссис Пеглер. — Помните того чернокожего мужчину, миссис Лиффи, который носил зеленый тюрбан и читал молитвы на газоне перед домом, пока не вмешалась полиция?

— Что меня интересует, — подхватила мисс Твилл, — так это откуда она берет деньги!

— По моему глубокому убеждению, милочка, эта женщина — авантюристка. Одному Богу известно, как она уговаривает людей участвовать в этих ее спиритических вечерах!

— Но что привело ее в Уиндл? — спросила мисс Климпсон. — Казалось бы, по тому, как вы ее описываете, ей больше подошел бы Лондон или какой-нибудь другой крупный город.

— Нисколько не удивлюсь, если она тут попросту скрывается, — мрачно изрекла мисс Твилл. — Похоже, земля горела у нее под ногами.

— Не знаю, могу ли я полностью присоединиться к вашему безоговорочному осуждению, — сказала мисс Климпсон, — я в то же время должна согласиться с тем, что спиритические исследования могут оказаться чрезвычайно опасными — когда они оказываются в нечистоплотных руках. И, судя по тому, что говорила мне мисс Бут, я сильно сомневаюсь в том, что миссис Крейг — это подходящий руководитель для людей неопытных. Более того, я считаю своим прямым долгом предостеречь мисс Бут — и именно это я и пыталась сделать. Но, как вы знаете, такие вещи надо делать чрезвычайно деликатно, в противном случае можно лишь отпугнуть человека. Первым делом надо завоевать его доверие, а уж потом, шаг за шагом, можно направить его мысли в нужную сторону.

— Совершенно верно! — горячо поддержала ее мисс Этередж, и в ее выцветших глазах вспыхнуло нечто, что можно было бы с некоторой натяжкой назвать оживлением. — Я и сама один раз чуть не попала под влияние ужасного мошенника, пока моя дорогая подруга не наставила меня на путь истинный.

— Может быть, вы и правы, мисс Климпсон, — проговорила миссис Пеглер, — но, по моему глубокому убеждению, лучше держаться подальше от подобной чертовщины.

Однако мисс Климпсон пренебрегла этим в высшей степени полезным советом и явилась на назначенную встречу. Ознаменовав свое появление сильной вибрацией столика, Понго согласился общаться посредством планшетки, хотя поначалу это получалось у него довольно неуклюже. Однако он объяснил это тем, что за время пребывания на земле так и не научился хорошо писать. На вопрос о том, кто он, Понго объяснил, что он был итальянским акробатом в эпоху Возрождения, и что его полное имя — Понгочелли. Он вел, увы, отнюдь не праведную жизнь, но искупил свои грехи, героически отказавшись бросить больного ребенка во время эпидемии чумы во Флоренции. Он заразился чумой и умер, и теперь получил испытательный срок, служа переводчиком и гидом для других духов. История получилась трогательная, и мисс Климпсон немало ею гордилась.

Джордж Вашингтон постоянно пытался вмешаться, и кроме того, сеанс часто портили какие-то таинственные паузы, вызванные, как объяснил Понго, «завистливыми силами». Тем не менее Гарри появился снова и написал несколько утешительных посланий для мисс Бут; продолжилось общение и с Мейбл Херридж, которая очень живо рассказала о своей жизни в Индии. В целом, несмотря на помехи и нежелательные вмешательства сеанс прошел удачно.

В воскресенье сеанса не было — совесть медиума восстала. Мисс Климпсон почувствовала, что не может, никак не может заставить себя заниматься спиритизмом в день, посвященный Спасителю. Вместо этого она отправилась в церковь и рассеянно выслушала Рождественское Послание.

Однако в понедельник обе дамы снова заняли свои места за бамбуковым столиком. Ниже приводится отчет о сеансе в записи мисс Бут.

7.30 вечера

На этот раз сразу же прибегли к помощи планшетки, и после недолгого ожидания громкая серия стуков возвестила о присутствии проводника.

Вопрос: Добрый вечер. Кто это?

Ответ: Понго. Добрый вечер. Господь да благословит вас!

В. Мы очень рады, что ты снова с нами, Понго.

О. Хорошо. Очень хорошо. Вот и мы!

В. Это ты, Гарри?

О. Да, но только чтобы передать тебе привет. Тут такая толпа!

В. Чем больше, тем лучше. Мы рады встретить всех наших друзей. Чем мы можем тебе помочь?

О. Будьте внимательны. Слушайтесь духов.

В. Мы сделаем все, что сможем, если ты скажешь нам, что именно от нас требуется.

О. Прочистите себе мозги!

В. Убирайся, Джордж, мы не хотим с тобой разговаривать.

О. Сами убирайтесь, дурехи!

В. Понго, ты не мог бы его прогнать?

В этот момент карандаш изобразил уродливое лицо.

В. Это твой портрет?

О. Это я, Дж. В. Ха, ха!

Карандаш начал чертить резкие зигзаги, так что планшетка слетела со стола. Когда ее вернули на место, на ней появилась запись. Почерк Понго.

О. Я его прогнал. Очень шумно сегодня. Ф. ревнует и посылает его, чтобы он нам мешал. Не обращайте внимания. Понго сильнее.

В. Мы не поняли — кто ревнует?

О. Не важно. Плохая душа. Маладетта.

В. Гарри еще здесь?

О. Нет. Другие дела. Здесь дух, которому нужна ваша помощь. В. Кто это?

О. Очень трудно. Ждите. Карандаш делает несколько петель. В. Что это за буква?

О. Глупые! Не торопите. Трудно. Попробую еще раз.

Карандаш несколько минут чертил бессмыслицу, а потом написал заглавное «К».

В. У нас получилась буква «К». Это правильно? О. К-К-К…

В. У нас получилась «К». О. К-Р-Е…

Тут последовало еще одно бурное вмешательство.

О. (почерком Понго) Она пытается, но ей сильно мешают. Мысленно помогайте ей.

В. Нам спеть церковное песнопение?

О. (опять Понго, он очень сердит). Глупости! Тихо! (тут почерк снова изменился) М-О…

В. Это часть того же слова?

О. Р-Н-А.

В. Вы хотите сказать «Креморна»? О. (новым почерком) Креморна, Креморна, Креморна. Получилось! Рада, рада, рада!

В этот момент мисс Бут повернулась к мисс Климпсон и недоумевающе проговорила:

— Это очень странно. Креморна — это артистический псевдоним миссис Рэйберн. Надеюсь… Она ведь не могла внезапно умереть? Когда я к ней поднималась, у нее все было в порядке. Может, мне пойти и проверить?

— Может, это другая Креморна? — предположила мисс Климпсон.

— Но это такое необычное имя!

— Почему бы нам не спросить, кто она? В. Креморна, как ваша фамилия?

О. (карандаш двигается очень быстро) Розагарден. Теперь легче.

В. Я вас не понимаю.

О. Роза-Роза-Роза-глупые!

В. О! — (милочка, она спутала два имени) — Вы хотели сказать, Креморна Гарден?

О. Да.

В. Розанна Рэйберн? О. Да.

В. Вы перешли в иной мир?

О. Пока нет. Умираю.

В. Дух еще не покинул тело?

О. Он ни там, ни тут. Ждет. (Вмешивается Понго). Когда то, что вы называете разумом, уходит, дух в изгнании ожидает Великого Перевоплощения. Неужели вы не понимаете? Спешите. Ей очень тяжко.

В. Извините, пожалуйста. У вас какие-то проблемы?

О. Очень серьезные.

В. Надеюсь, дело не в лечении доктора Брауна и не в моем уходе…

О. (Понго) Не глупите. (Креморна) Мое завещание.

В. Вы хотите изменить свое завещание? О. Нет.

Мисс Климпсон. Это хорошо, потому что законом это не допускается. Дорогая мисс Рэйберн, вы хотите, чтобы мы что-то с ним сделали?

О. Отправьте Норману.

В. Мистеру Норману Эркерту?

О. Да. Он знает.

В. Он знает, что с ним надо сделать?

О. Оно ему нужно.

В. Хорошо. Вы можете мне сказать, где его искать?

О. Забыла. Ищите.

В. Оно в доме?

О. Я же сказала: я забыла. Вода. Все зыбко. Падаю, падаю…

(В этот момент буквы стали очень бледными и неровными).

В. Постарайтесь вспомнить.

О. Оно в Б… Б… Б… (карандаш дико завихлял). — Не выходит. (Неожиданно появился совершенно новый почерк, очень решительный): Отключайтесь, отключайтесь, отключайтесь.

В. Кто это?

О. (Понго) Она исчезла. Дурные духи вернулись. Ха, ха! Сгинь! Все кончено. (Карандаш вырвался из руки медиума, а когда его вернули на стол, он отказался отвечать на дальнейшие вопросы).

— Какая досада! — воскликнула мисс Бут.

— Вы, наверное, не знаете, где может храниться завещание?

— Совершенно не знаю. «Оно в Б…», так она сказала. И что бы это могло быть?

— Может быть, в банке? — предположила мисс Климпсон.

— Возможно. Но если это так, что мистер Эркерт — единственный, кто может его получить.

— Тогда почему он этого не сделал? Она сказала, что завещание нужно ему.

— Конечно! Значит, оно где-то в доме. Что может означать «Б»?

— Бюро, баул, буфет…

— Будуар? Это может оказаться все, что угодно!

— Как жаль, что ей не удалось закончить послания! Попробуем еще раз? Или нам осмотреть все места, где оно может храниться?

— Давайте сначала поищем, а если ничего не получится, то можно будет попробовать снова ее вызвать.

— Хорошая мысль. В одном из ящичков бюро лежат ее шкатулки, безделушки и другая мелочевка, там я видела ключи.

— Почему бы нам не воспользоваться ими? — смело предложила мисс Климпсон.

— Конечно. Вы мне поможете?

— Если вы считаете, что это необходимо. В конце концов, я ведь здесь человек посторонний, знаете ли.

— Послание предназначалось нам обеим. Я бы предпочла, чтобы вы были со мной. Вы сможете подсказать мне, где искать.

Мисс Климпсон больше сопротивляться не стала, и они пошли наверх. Боже праведный, что она делает!? Фактически собирается ограбить беспомощную старуху, чтобы спасти другую женщину, которую тоже толком не знает. Просто дикость. Но цель у нее благородна, раз ее поставил лорд Питер.

Поднявшись по необычайно красивой лестнице, они оказались в длинном и широком коридоре, стены которого от пола до потолка были густо увешаны портретами, набросками, письмами с автографами в рамках, программками и другими сувенирами театрального фойе.

— Вся ее жизнь собрана здесь и вон в тех двух комнатах, — сказала медсестра. — Эта коллекция стоит уйму денег. Наверное, настанет день, когда ее продадут.

— А вы не знаете, кому достанутся ее деньги?

— Ну, я всегда считала, что мистеру Норману Эркерту. Он ее родственник, чуть ли не единственный. Но мне никто никогда об этом не говорил.

Она открыла высокие двери с резными панелями и включила свет.

Комната была прекрасная — три высоких окна и потолок, украшенный лепными гирляндами цветов в роскошными канделябрами. Чистоту линий, однако, нарушали, если не сказать оскорбляли, чудовищные обои в розочках и тяжелые плюшевые шторы ярко-малинового цвета с густой золотой бахромой и шнурами, напоминавшими занавес в театре времен королевы Виктории. Комната была заставлена мебелью — массивные столы с инкрустацией нелепо соседствовали с шифоньерами из красного дерева; резные этажерки ломились от тяжелых немецких мраморных и бронзовых статуэток; лакированные ширмы, шератоновские бюро, китайские вазы, алебастровые лампы, кресла, кушетки самых невероятных форм, цветов и стилей тесно сгрудились, наподобие растений, которые борются за существование в тропическом лесу. Это была комната женщины, которая не отказывала себе ни в чем и ни с чем не желала расставаться, для которой сам факт обладания стал единственной прочной реальностью в мире потерь и перемен.

— Оно или здесь, или у нее в спальне, — сказала мисс Бут. — Я принесу ключи.

Она открыла дверь, которая вела из гостиной направо. Мисс Климпсон, сгорая от любопытства, прошла на цыпочках следом за ней. У огромной позолоченной кровати с балдахином из розовой парчи, поддерживаемом пухленькими золотыми купидончиками, тускло горел ночник. За этим кружком света смутно маячили все те же чудовищные гардеробы, многочисленные шкафчики, длинные комоды… Туалетный столик, весь в рюшках и оборках, был увенчан огромным трюмо, в котором смутно отражались сумрачные очертания мебели.

Мисс Бут взялась за ручку средней дверцы самого большого платяного шкафа. Она со скрипом распахнулась, из недр пахнуло жасмином. Было очевидно, что в этой комнате ничто не изменилось с тех пор, как молчание и неподвижность сковали ее хозяйку.

Осторожно ступая, мисс Климпсон неслышно приблизилась к кровати. Инстинкт заставил ее двигаться с кошачьей бесшумностью, хотя было очевидно, что ничто уже не может испугать или удивить лежавшее в ней существо.

Старое-престарое личико, казавшееся крошечным на огромном пространстве простыни и подушки, смотрело на нее немигающими, невидящими глазами. Сплошная сетка морщин, вроде тех, что появляются на пальцах, когда долго держишь руки в мыльной воде. Это лицо напомнило мисс Климпсон розовый воздушный шарик, из которого вышел почти весь воздух. Из полуоткрытого рта еле слышными толчками вырывалось угасающее дыхание. Из-под оборки ночного чепца выбилось несколько прядей совершенно седых волос.

— Странно, не правда ли, — сказала мисс Бут, — что она лежит здесь, а ее дух общается с нами.

Мисс Климпсон охватило чувство раскаяния. Ценой огромных усилий ей удалось удержать признание и слова раскаяния. Для безопасности она только передвинула подвязку с мыльницей выше колена, и резинка резко врезалась ей в ногу, не давая забыть, какой она совершает грех.

Но мисс Бут тем временем уже отвернулась и начала выдвигать ящички одного из бюро.

Прошло два часа, а они по-прежнему вели поиски завещания Буква «Б» открыла широкий простор

Для толкований. Мисс Климпсон выбрала ее именно из-за этого, и ее предусмотрительность была вознаграждена. С помощью этой буквы можно было проникнуть в самые потаенные уголки дома. Если ничего не дадут бюро, буфет, бумаги, белье и тому подобное, можно было переключиться на «большое», «белое», «багровое», «бумажное»… А поскольку каждая полочка, ящичек, каждое отделение для бумаг были до отказа набиты газетными вырезками, письмами, бесчисленными сувенирами, то у обеих сыщиц вскоре заныли не только ноги и спины, но и разболелась голова.

— Да, тут прячь, где хочешь, — призналась мисс Бут, — Мест предостаточно!

Мисс Климпсон, сидя на полу, шиньон у нее растрепался, благопристойная черная нижняя юбка задралась чуть ли не до самой мыльницы, устало согласилась с нею.

— Как это, однако, утомительно. Я совершенно обессилела, уверена, и вы тоже, — сказала мисс Бут. — Может, вы хотите прекратить поиски? Я могу завтра продолжить одна. Мне так стыдно эксплуатировать вас.

Мисс Климпсон обдумала это предложение. Если завещание будет найдено в ее отсутствие и отправлено Норману Эркерту, то сможет ли мисс Мерчисон заполучить его прежде, чем оно будет снова спрятано или уничтожено? Это вызывало сомнения.

Нет, уничтожено оно не будет. Само по себе то, что мисс Бут его пришлет, не позволит нотариусу сделать этого, потому что останутся свидетели существования этого документа. Но он сможет успешно спрятать его на долгое время, а главное сейчас — не упустить время.

— О, я нисколько не устала! — бодро откликнулась она, садясь на корточки и поправляя прическу. В руке у нее был черный блокнот, который они доели из японского шкафчика, и она механически его стала. Взгляд ее упал на ряд цифр — 12, 18, 4, 0, 9, 3, 15 — и она на секунду задумалась, что бы они могли означать.

— Мы тут все просмотрели, — сказала мисс Бут. — По-моему, мы ничего не пропустили. Разве что тут где-то есть какой-нибудь тайник.

— А библиотека? Может быть, оно заложено в какую-нибудь книгу?

— В библиотеке? Ну, конечно, могло бы! Как глупо, что мы сразу об этом не подумали. В детективных романах завещание всегда прячут в библиотеке, среди книг.

«Чаще, чем в реальной жизни», — подумала про себя мисс Климпсон, но тем не менее встала, стряхнула с себя пыль и бодро проговорила:

— Вот именно. В доме много книг?

— Тысячи, — ответила мисс Бут.

— Я никогда бы не подумала, что миссис Рэйберн была большой любительницей чтения.

— О, по-моему, она и не любила читать. Книги были куплены вместе с домом, так сказал мне мистер Эркерт, старинные книги, толстенные фолианты в кожаных переплетах. Ужасно скучные. Сколько я не искала что-нибудь почитать, так ничего и не нашла. Как раз в таких томах и прячут завещания.

Они вышли в коридор.

— Кстати, — сказала мисс Климпсон, — а прислуга не удивится, что мы в такой поздний час бродим по всему дому?

— Они все спят в другом крыле. И потом, они знают, что у меня иногда бывают гости. Миссис . Крейг иногда оставалась здесь допоздна, когда у нас бывали интересные сеансы. В доме есть пустая спальня, где я всегда могу оставить свою гостью переночевать.

Мисс Климпсон больше возражать не стала, так что они спустились вниз и прошли по коридору в библиотеку. Она была огромная, и книги стояли на стеллажах вдоль всех стен. Открывшееся зрелище не вселяло никаких надежд.

— Конечно, — сказала мисс Бут, — если бы в послании так настойчиво не упоминалась первая буква «Б»…

— Да?

— Ну… Я бы подумала, что все бумаги должны лежать в сейфе, он как раз здесь.

Мисс Климпсон мысленно застонала. Ну, конечно — самое очевидное место! Если бы не ее неуместная изобретательность… Однако надо выкручиваться.

— А почему бы нам не проверить? — предложила она. — Возможно, буква «Б» относилась к чему-то совсем другому. А может, это вмешался Джордж Вашингтон. Это так похоже на него — употреблять слова, начинающиеся на «Б», разве не так?

— Но если бы завещание было в сейфе, мистер Эркерт об этом знал бы.

Мисс Климпсон решила, что ее изобретательность завела ее слишком далеко.

— Но что же мешает нам проверить? Вреда ведь от этого не будет, — попыталась она убедить свою приятельницу.

— Но я не знаю шифра, — ответила мисс Бут. — Мистер Эркерт его знает, конечно. Мы могли бы написать ему и спросить.

Тут мисс Климпсон осенило.

— Мне, кажется, я этот шифр знаю! — воскликнула она. — В том блокноте, который я только что просматривала, был записан ряд из семи цифр, и мне еще показалось, что они должны что-то означать!

— Черный блокнот! — вскричала мисс Бут. — Ну, вот видите! Как это мы могли так сглупить! Конечно, миссис Рэйберн пыталась нам подсказать, где найти шифр!

Мисс Климпсон снова мысленно благословила спасительную букву «Б».

— Сейчас сбегаю за ним! — воскликнула она.

Когда она вернулась в библиотеку, мисс Бут уже стояла перед дверцей встроенного в стену зеленого сейфа. Дрожащими руками мисс Климпсон взялась за металлический диск и повернула его. Первая попытка оказалась неудачной, потому что в записке ничего не говорилось о том, в какую сторону надо поворачивать диск, но при второй попытке во время набора седьмой цифры стрелка на диске качнулась и — О, радость! — раздался щелчок.

Мисс Бут схватилась за ручку, тяжелая дверца сдвинулась — и открылась.

Внутри сейфа оказалась пачка бумаг. Поверх нее, прямо перед их глазами, лежал длинный запечатанный конверт. Мисс Климпсон стремительно схватила его.

«Завещание Розанны Рэйберн».

— Ну, не чудесно ли это? — восторженно воскликнула мисс Бут.

И мисс Климпсон не могла с ней не согласиться.

Глава 19

Мисс Климпсон провела ночь в спальне для гостей.

— Лучше всего будет, — сказала она, — если вы напишете мистеру Эркерту коротенькое письмо, в котором расскажете о сеансе и объясните, почему вы сочли, что лучше переправить завещание ему.

— Боюсь, он очень удивится, — сказала мисс Бут. — Интересно, что он скажет. Юристы, как правило, не верят в контакт с духами. Ему может показаться странным, что мы сумели открыть сейф.

— Да, но ведь сам дух открыл нам комбинацию цифр! Он же не может требовать, чтобы вы игнорировали послание такого рода, не так ли? И вы доказываете свои благие намерения тем, что посылаете завещание непосредственно ему. И, наверное, следовало бы попросить его приехать сюда, чтобы проверить остальное содержимое сейфа и переменить код замка.

— Может, мне следовало бы оставить завещание здесь и попросить его самому за ним приехать?

— Но, возможно, оно ему срочно понадобилось?

— Тогда почему он еще за ним не приехал?

Мисс Климпсон с раздражением отметила, что во всем, что не касалось спиритических посланий, мисс Бут была вполне способна на самостоятельные и здравые суждения.

— Может, он пока сам не знает, что оно ему понадобится. Возможно, дух предвидел, что срочная необходимость в завещании возникнет только завтра.

— О! Да, это весьма вероятно. Ах, если бы только люди доверялись таким чудесным указаниям из другого мира, как много можно было бы предвидеть и предусмотреть! Да, думаю, что вы правы. Мы найдем большой конверт, в который поместится завещание, я напишу сопроводительное письмо, и мы все это отправим завтра утром — первым делом!

— Лучше всего его отправить заказным письмом, — посоветовала мисс Климпсон. — Если вы его мне доверите, то я первым делом отнесу его завтра утром на почту.

— Правда? Для меня это было бы огромным облегчением. Ну что ж, я не сомневаюсь, что вы устали не меньше меня, так что я сейчас вскипячу чайник, чтобы наполнить грелки, и мы отправимся спать. Устраивайтесь пока в моей гостиной. Мне только надо застелить вам постель. Что? О, нет, я сделаю это в одну секунду, пожалуйста, не беспокойтесь! Это для меня дело привычное!

— Тогда я послежу за чайником, — предложила мисс Климпсон. — Не могу сидеть без дела.

— Хорошо. Он мигом закипит. Вода в бойлере всегда очень горячая.

Оставшись в кухне наедине с чайником, который уже посвистывал перед закипанием, мисс Климпсон не стала терять времени. Она на цыпочках вышла за дверь и секунду постояла у лестницы, чутко прислушиваясь к затихающим в отдалении шагам медсестры. После этого она скользнула в маленькую гостиную, схватила запечатанный конверт с завещанием и длинный нож для разрезания бумаги, который заприметила заранее, и поспешно вернулась обратно на кухню.

Просто удивительно, как долго приходится ждать, чтобы из носика готового, казалось бы, закипеть чайника вырвалась долгожданная струя горячего пара. Мисс Климпсон показалось, что за то время, пока чайник упорно не закипал, можно было застелить двадцать постелей. Но даже самый упрямый чайник не может нагреваться бесконечно. После ожидания, длившегося, казалось, час, а на самом деле прошло всего минут семь, терзаемая угрызениями совести, она, воровато оглянувшись, подставила конверт под струю обжигающего пара.

«Мне нельзя спешить, — повторяла себе мисс Климпсон, — О, святые угодники, мне никак нельзя спешить, иначе я его порву!»

Она просунула нож для бумаги под уголок конверта — он отогнулся, он открылся совершенно безупречно — и как раз в эту секунду в коридоре послышались шаги мисс Бут.

Мисс Климпсон поспешно бросила нож для бумаги за плиту и запрятала конверт с отогнутым уголком (чтобы он не приклеился обратно) за кастрюлю, стоявшую у стены.

— Чайник вскипел! — воскликнула она с невинным видом. — А где грелки?

Надо отдать должное ее выдержке: пока она наливала воду в грелки, рука у нее не дрогнула. Мисс Бут поблагодарила ее и удалилась наверх, неся в каждой руке по грелке.

Мисс Климпсон вытащила завещание из укромного местечка, достала его из конверта и быстро просмотрела основные пункты.

Документ оказался довольно кратким и, несмотря на юридическую терминологию, суть понять было нетрудно. Не прошло и трех минут, как она уже вложила завещание обратно в конверт, провела языком по кромке и заклеила его. После этого она спрятала конверт в карман нижней юбки (ее одежда была старомодной, но очень продуманной) и отправилась в буфетную. Когда мисс Бут вернулась, она мирно заваривала чай.

— Я подумала, что после всех наших трудов не мешает подкрепиться, — сказала она.

— Прекрасная мысль, — согласилась мисс Бут. — По правде говоря, я и сама собиралась предложить вам чаю.

Мисс Климпсон отнесла чайник в гостиную; мисс Бут задержалась, чтобы поставить на поднос чашки, молоко и сахар. Когда чайник оказался над огнем, а завещание снова невинно легло на прежнее место, она улыбнулась и вздохнула с облегчением. Ее миссия была завершена.

Письмо от мисс Климпсон лорду Питеру Вимси.

«Дорогой лорд Питер!

Как вы уже знаете из моей утренней телеграммы, я ВЫПОЛНИЛА ваше задание!! Хотя, право, не знаю, какие оправдания смогут успокоить мою совесть! Но хочется верить, что церковь учитывает то, что некоторые профессии бывают вынужденно связаны с обманом — такие, например, как полицейский следователь или РАЗВЕДЧИК во время ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ. И я надеюсь, что мои приемы попадают под эти категории. Однако вам, конечно же, не интересно выслушивать мои религиозные терзания! Так что я поспешу сообщить вам, что именно мне удалось ОБНАРУЖИТЬ!!

В моем последнем письме я изложила вам придуманный мною план, чтобы вы могли заранее решить, что сделать с самим завещанием, которое и было в соответствии с планом отправлено сегодня утром заказным письмом на адрес конторы мистера Нормана Эркерта. Как же он удивится, когда его получит!!! Мисс Бут написала превосходное сопроводительное письмо, которое я прочла перед отправкой: там излагаются все обстоятельства, но не называются ИМЕНА!! Я дала мисс Мерчисон телеграмму, чтобы она ожидала почты, и надеюсь, что ей удастся найти повод присутствовать при вскрытии конверта, и, таким образом, появится еще один свидетель, который сможет подтвердить существование завещания. Как бы то ни было, я сомневаюсь, чтобы он осмелился его уничтожить, возможно, мисс Мерчисон удастся познакомиться ним ПОДРОБНЕЕ, на что у меня не хватило времени. (Это было такое приключение! Я с нетерпением жду возможности рассказать вам ВСЕ ОТ НАЧАЛА ДО КОНЦА). Однако на тот случай, если у нее этого не получится, я излагаю вам примерное содержание этого документа. Имущество миссис Рэйберн состояло из недвижимости (дома и участка, на котором он построен и из движимого имущества (обратите внимание, как юридически грамотно я излагаю!), которое я в точности перечислить не могу. Но суть завещания в следующем:

Недвижимость завещана Филиппу Бойсу без всяких условий.

Пятьдесят тысяч фунтов завещаны также Филиппу Бойсу, и должны быть выданы наличными. Остальное (кажется, это называется — наследство, очищенное от долгов и налогов) завещано НОРМАНУ ЭРКЕРТУ, который назначен единственным душеприказчиком. Ему завещано все, что станется после Филиппа Бойса.

Есть еще несколько небольших сумм в пользу благотворительных обществ для поддержки престарелых актеров, но мне не удалось запомнить подробностей.

В специальном параграфе поясняется, что большая часть имущества завещана Филиппу Бойсу в знак того, что завещательница ПРОСТИЛА ту несправедливость, которую проявили к ней его родственники, за которых сам он не отвечает.

Подпись завещательницы удостоверили свидетели: домоправительница Ив Габбинс и садовник Джон Бриггс.

Надеюсь, дорогой лорд Питер, что этой информации для ваших целей будет достаточно. Я надеялась, что даже после того, как мисс Бут запечатает завещание еще в один конверт, я смогу его снова вынуть и не спеша перечитать, но она для вящей надежности поставила на него личную печать миссис Рэйберн, которую я, не имея на то сноровки, не решилась тронуть, хоть я и слышала, что это делается с помощью раскаленного ножа.

Вы, конечно, понимаете, что я не могу сразу же уехать из Уиндла — было бы очень странно, если бы я исчезла сразу же после этого случая. И потом, я надеюсь во время следующих сеансов предостеречь мисс Бут, чтобы она опасалась миссис Крейг и ее проводницы Феодоры, поскольку я глубоко убеждена в том, что эта женщина — такая же шарлатанка, КАК И Я!!! Но только ею движет отнюдь не альтруизм! Так что не удивляйтесь, если я буду отсутствовать еще, скажем, недельку! Меня немного беспокоят связанные с этим дополнительные расходы, и если вы не считаете их оправданными, я прошу, чтобы вы дали мне знать — я все переиграю.

От души желаю вам успеха, дорогой лорд Питер,

Искренне Ваша

Катарина А. Климпсон.

P.S. Видите, я все же управилась с этой «работой» за неделю. Ужасно сожалею, что не закончила ее вчера же, но я так боялась все испортить излишней поспешностью!!»

— Бантер, — сказал лорд Питер, отрывая взгляд от этого письма, — я был уверен, что с этим завещанием что-то неладно.

— Да, милорд.

— Завещания дурно влияют на людей, они пробуждают в них самые низменные страсти. Люди, которые при обычных обстоятельствах абсолютно порядочны и милы, начинают вдруг проявлять дьявольскую хитрость, как только услышат слова: «Все движимое и недвижимое имущество завещаю…». Сдается мне, что это известие достойно быть отмеченным. Достань бутылку «Поммери» и скажи старшему инспектору Паркеру, что я хотел бы с ним переговорить. И принеси мне записки, составленные мистером Арбетнотом. И — эй, Бантер!

— Да, милорд?

— Позвони мистеру Крофтсу, поздравь его от моего имени и скажи, что я обнаружил истинного преступника и мотив убийства и надеюсь в ближайшее время сообщить суду, как было совершенно преступление и предоставить доказательства, если он позаботится о том, чтобы слушание дела отложили примерно на неделю.

— Хорошо, милорд.

— И все-таки, Бантер, на самом деле я не знаю, как это преступление было совершено.

— Отгадка не заставит себя долго ждать, я совершенно в этом уверен, милорд.

— О да, конечно, — беззаботно согласился Вимси, — конечно. Такой пустяк меня нисколько не тревожит.

Глава 20

Мистер Понд вскрыл письмо и осуждающе зацокал языком.

Мисс Мерчисон подняла голову от пишущей машинки.

— Что-нибудь случилось, мистер Понд?

— Нет, ничего, — раздраженно ответил старший клерк. — Просто глупое письмо от глупой представительницы вашего пола, мисс Мерчисон.

— Чему же тут удивляться?

Мистер Понд нахмурился, сочтя тон своей подчиненной недостаточно почтительным. Он взял письмо и конверт, оказавшийся внутри первого конверта и унес их в кабинет нотариуса.

Мисс Мерчисон быстро подошла к его столу и взглянула на распечатанный конверт. Заказное письмо, на штемпеле — «Уиндл».

«Какая удача, — сказала себе мисс Мерчисон. — Из мистера Понда свидетель получится гораздо более солидный, чем из меня. Я рада, что это он его вскрыл».

Она вернулась на свое место. Через несколько минут мистер Понд появился в дверях с легкой улыбкой на губах.

Пять минут спустя мисс Мерчисон, которая все это время хмуро изучала свою стенограмму, встала и подошла к нему.

— Вы умеете читать стенограммы, мистер Понд?

— Нет, — ответил старший клерк. — В мое время это нс считалось обязательным.

— Не могу разобрать, что я вот тут написала, — объяснила мисс Мерчисон. — То ли «дать свое согласие», то ли «согласны рассмотреть». Ведь это не одно и то же, правда?

— Безусловно, это не одно и то же, — сухо подтвердил мистер Понд.

— Наверное, мне лучше не рисковать, — сказала мисс Мерчисон. — Письмо надо отправить утренней почтой. Придется спросить у него самого.

Мистер Понд только фыркнул (и не в первый раз), просто диву даешься — до чего небрежны эти женщины!

Мисс Мерчисон быстро прошла через комнату и открыла внутреннюю дверь, не постучав в нее. Подобная бесцеремонность снова заставила мистера Понда застонать.

Мистер Эркерт стоял спиной к двери у каминной полки и был занят чем-то непонятным. Он резко обернулся.

— Я ведь уже говорил вам, мисс Мерчисон, — раздраженно начал он, — чтобы вы стучали, прежде чем входить!

— Извините, пожалуйста. Я совсем забыла.

— Пожалуйста, больше так не делайте. В чем дело?

Он не стал возвращаться к столу, а остался стоять, опираясь на каминную полку.

— Я не смогла разобраться со стенограммой вашего письма к Тьюку и Пибоди, — сказала мисс Мерчисон. — Так что я решила, что лучше зайти и спросить у вас.

— Мне бы хотелось, — проговорил мистер Эркерт, строго глядя на нее, — чтобы вы вовремя следили за четкостью своих записей. Если я диктую слишком быстро, вам следует мне об этом сказать. В конечном итоге это только сбережет время нам обоим, не так ли?

Мисс Мерчисон невольно вспомнила коротенький свод правил, который лорд Питер Вимси то ли в шутку, то ли всерьез составил как-то в качестве руководства для служащих «Курятника». Говоря точнее, она вспомнила Правило седьмое, которое гласило: «Никогда не доверяйте человеку, который смотрит вам прямо в глаза. Он стремится помешать вам что-то заметить. Поищите, что именно».

Она смущенно потупилась под суровым взглядом своего начальника.

— Мне очень жаль, мистер Эркерт. Я постараюсь, чтобы это не повторилось, — пробормотала она.

На деревянной обшивке прямо за головой нотариуса оказалась странная темная полоска, словно панель плохо подходила к рамке. Прежде мисс Мерчисон этого не замечала.

— Ну, так в чем же проблема?

Мисс Мерчисон задала свой вопрос, получила на него ответ и удалилась. Уходя, она бросила взгляд на стол. Завещания там не было.

Она вернулась на свое место и допечатала письма. Когда она принесла их на подпись, то снова взглянула на панель. Темной полоски уже не было.

Мисс Мерчисон ушла из конторы ровно в половине пятого. У нее было такое ощущение, что ей не следует задерживаться на работе. Она быстро прошагала по Хэнд-корт, свернула направо, потом, через квартал, снова направо, сделала крюк по Ред Лайон-стрит и оказалась на Ред Лайон-сквер. Через пять минут она уже подошла к конторе с противоположной стороны и с безопасного расстояния наблюдала за тем, как оттуда вышел мистер Понд, худой, чопорный и сутулый. Он направился по Бедфорд-роу к станции метро. Очень скоро за ним последовал мистер Эркерт. Он на секунду задержался на пороге, бросил взгляд налево и направо, потом перешел на другую сторону улицы и направился прямо по направлению к ней. На мгновение ей показалось, что он ее заметил, и она поспешно нырнула за фургон, остановившийся у тротуара. Под его прикрытием она отступила к лавке мясника, и стала разглядывать витрину с новозеландской бараниной и охлажденной говядиной. Мистер Эркерт приближался. Его шаги становились все громче — и вдруг замедлились. Мисс Мерчисон впилась взглядом в кусок мяса весом в четыре с половиной фунта. Знакомый голос рядом с ней произнес:

— Добрый вечер, мисс Мерчисон. Выбираете себе отбивную на ужин?

— О! Добрый вечер, мистер Эркерт. Да. Вот стою и думаю: когда же позаботятся о том, чтобы и одинокие люди могли бы выбрать себе подходящий кусочек.

— Да… Но все баранина да говядина. Надоедает.

— А свинина тяжела для пищеварения.

— Пожалуй, что так. Не пора ли вам расстаться со своим одиночеством, мисс Мерчисон?

Мисс Мерчисон кокетливо хихикнула:

— Вы меня смутили — это так неожиданно, мистер Эркерт!

Мистер Эркерт покраснел.

— Доброй ночи, — буркнул он и поспешно удалился.

Мисс Мерчисон едва не расхохоталась ему вслед.

«В следующий раз поостережется пускаться в разговоры. Фамильярность с подчиненными — это большая ошибка. Они начинают нахальничать».

Она дождалась, чтобы он скрылся из виду, а потом вернулась обратно к зданию конторы и вошла в помещение. Уборщица как раз спускалась вниз.

— Здравствуйте, миссис Ходжс! Пришлось вернуться. Вы разрешите мне войти? Я потеряла образчик шелка. Наверное, оставила его у себя в столе или уронила на пол. Он вам не попадался?

— Нет, мисс: я еще ваши комнаты не убирала.

— Тогда я его поищу. Мне надо попасть в магазин до половины шестого. Вот незадача!

— Да, мисс. Попадете в самый час пик. Проходите, мисс.

Она открыла дверь, и мисс Мерчисон стремительно прошла внутрь.

— Мне помочь вам искать, мисс?

— Нет, спасибо, миссис Ходжс, не беспокойтесь. Думаю, он где-нибудь на виду.

Миссис Ходжс взяла ведро и пошла к колонке на заднем дворе, чтобы его наполнить. Как только ее тяжелые шаги возвестили о том, что она поднялась по лестнице на второй этаж, мисс Мерчисон устремилась в кабинет мистера Эркерта.

«Мне непременно надо посмотреть, что находится за панелью!»

Дома на Бедфорд-роу — как на гравюрах Хогарта — высокие, симметричные, сохранившие отблеск былой роскоши. Деревянные панели, которыми был обшит кабинет мистера Эркерта, хоть и были обезображены несколькими слоями краски, когда-то были по-настоящему красивы. Над каминной полкой вилась довольно вычурная и явно старомодная Гирлянда из цветов и фруктов. Если потайная панель управляется скрытой пружиной, кнопка скорее всего спрятана где-то в извивах этой гирлянды. Пододвинув к камину стул, мисс Мерчисон осторожно провела пальцами по гирлянде, попеременно то надавливая на элементы узора, то пытаясь их оттянуть, и в то же время чутко прислушиваясь, не раздадутся ли за дверью шаги.

Подобного рода обследование для специалиста трудности не составляет, но знания мисс Мерчисон по части тайников были почерпнуты исключительно из детективных романов, и она никак не могла понять, в чем тут фокус. Прошло уже четверть часа, она начала терять надежду.

Топ! Топ! Топ! Миссис Ходжс спускалась вниз.

Мисс Мерчисон так поспешно отпрянула от панели, что стул поехал, и ей пришлось с силой опереться на стену, чтобы не упасть. Она спрыгнула на пол, вернула стул на место, посмотрела наверх — и увидела, что панель отъехала далеко в сторону.

Поначалу ей показалось, что произошло чудо, но почти сразу же она поняла, что, в тот момент, когда стул сдвинулся в сторону, она надавила на рамку панели сбоку. Резная часть панели ушла вбок; под ней открылась внутренняя панель с замочной скважиной посередине.

Мисс Мерчисон слышала, как миссис Ходжс копошится в соседней комнате, но ей было уже не до нее. Она придвинула к двери тяжелое кресло, теперь в кабинет беспрепятственно не проникнешь. В следующую секунду у нее в руках уже были отмычки Билла-медвежатника — какое счастье, что она их не вернула! И какое счастье, что мистер Эркерт положился на потайную панель и не подстраховался замком с секретом!

Минуту-другую мисс Мерчисон орудовала отмычками — замок открылся. Она распахнула маленькую дверцу.

Внутри оказалась пачка бумаг. Мисс Мерчисон просмотрела их — сначала медленно, а потом снова, с немалым удивлением. Квитанции на покупку ценных бумаг… сертификаты акций… трест «Мегатериум»… Названия этих бумаг казались знакомыми… Где она могла?…

У мисс Мерчисон вдруг закружилась голова, и она тяжело села, сжимая в руке пачку бумаг.

Теперь ей стало понятно, что произошло с деньгами миссис Рэйберн, которыми распоряжался Норман Эркерт в соответствии с той доверчивой нотариальной доверенностью, и почему завещание имело для него настолько важное значение. Голова у нее пошла кругом. Взяв со стола лист бумаги, она поспешно принялась составлять стенографический список инвестиций, задокументированных в лежавших перед ней бумагах.

Кто-то постучал в дверь.

— Вы там, мисс?

— Подождите секундочку, миссис Ходжс! Кажется, я обронила его где-то здесь!

Она еще плотнее пододвинула тяжелое кресло к двери, практически заблокировав дверь в кабинет.

Надо спешить. В любом случае она записала достаточно, чтобы убедить лорда Питера в том, что ему следует серьезно заинтересоваться делами мистера Эркерта. Она вернула бумаги обратно в шкафчик, точно на то место, откуда их взяла. Завещание, как она успела заметить, оказалось там же, но лежало отдельно в стороне. А в самой глубине тайника было спрятано что-то еще. Она запустила туда руку и извлекла таинственный предмет. Это оказался белый бумажный пакетик с этикеткой, на которой по-французски была написана чья-то фамилия. Пакетик был вскрыт и снова завернут. Она раскрыла его и увидела, что там лежит примерно две унции мелкого белого порошка.

Спрятанное завещание и загадочные документы, а рядом с ними и вовсе сенсационная находка — пакетик с неизвестным белым порошком. Мисс Мерчисон стянула со стола еще один лист чистой бумаги, отсыпала на него немного порошка, положила пакетик на прежнее место и заперла дверцу с помощью отмычек. Дрожащими руками она сдвинула панель на место, проследив, чтобы она закрылась до конца, чтобы предательской темной полоски не было видно.

Откатив кресло в сторону, она оживленно воскликнула:

— Нашла, миссис Ходжс!

— Ну, вот! — отозвалась миссис Ходжс, появляясь в дверях.

— Вы только подумайте! — сказала мисс Мерчисон. — Я просматривала лоскутики, когда мистер Эркерт вызвал меня к себе, и надо же, чтобы именно этот прилип у меня к юбке и упал на пол здесь!

Она торжествующе продемонстрировала уборщице маленький лоскут шелка. Еще перед уходом она оторвала его от подкладки своей сумочки (это ли не доказательство ее преданности делу, ведь сумочка была совсем новая!).

— Ну, и слава Богу, — сказала миссис Ходжс, — хорошо, что вы его все-таки нашли, правда, мисс?

— Я уже и не надеялась, — ответила мисс Мерчисон, — он завалился вон в тот темный угол. Ну, мне надо бежать, иначе магазины закроются. До свидания, миссис Ходжс.

Но еще задолго до того часа, когда господа Борн и Холлингсуорт закрыли двери своих магазинов, мисс Мерчисон звонила у подъезда дома на Пикадилли.

Она попала на военный совет. В комнате сидели достопочтенный Фредди Арбетнот — с благодушным видом, старший инспектор Паркер выглядел встревоженным, а лорд Питер, казалось, вот-вот заснет. Бантер, представив мисс Мерчисон, снова отступил на задний план и замер с видом вышколенного слуги.

— Не хотите ли сообщить нам что-нибудь новенькое, мисс Мерчисон? Если так, то вы пришли как раз вовремя, — все герои в сборе. Познакомьтесь: мистер Арбетнот, старший инспектор Паркер, мисс Мерчисон. А теперь давайте сядем и насладимся обществом друг друга. Вы уже пили чай? Может быть, попробуете наше печенье?

Мисс Мерчисон отказалась от угощения.

— Гм! — проговорил Вимси. — Больная отказывается от пищи. Глаза у нее лихорадочно горят. На лице явно взволнованное выражение. Рот приоткрыт. Пальцы теребят замочек сумки. Все симптомы свидетельствуют об острой потребности высказаться. Не щадите нас, мисс Мерчисон. Мы готовы к самому худшему.

Мисс Мерчисон не заставила себя уговаривать. Она рассказала о своих приключениях, и имела удовольствие держать своих слушателей в напряжении от самого первого слова до последнего. Когда она наконец предъявила своим слушателям бумажный конвертик с белым порошком, собравшиеся устроили ей настоящую овацию, к которой скромно присоединился и Бантер.

— Ну, ты убедился, Чарльз? — спросил Вимси.

— Должен признаться, что я просто потрясен, — сказал Паркер. — Конечно, порошок следует отдать на анализ…

— И это будет сделано, о Воплощение Осторожности, — пообещал Вимси. — Бантер, готовь дыбу и каленое железо. Бантер обучался проводить пробу Марша, и выполняет ее безупречно. Ты ведь с ней тоже знаком, Чарльз, не так ли?

— Более или менее.

— Ну, так действуйте, дети мои. А тем временем давайте сформулируем наши ощущения.

Бантер вышел, а Паркер, который делал какие-то пометки в блокноте, откашлялся.

— Ну, — сказал он, — насколько я понимаю, дела обстоят следующим образом. Ты говоришь, что мисс Вэйн невиновна и берешься доказать это, составив убедительное обвинение против Нормана Эркерта. На данный момент твои факты против него почти полностью ограничиваются мотивом, но подкреплены доказательством попытки намеренно ввести следствие в заблуждение. Ты утверждаешь, что твое расследование достигло точки, когда полиция может и должна подключиться к нему, и я склонен с тобой согласиться. Однако я должен тебя предупредить, что нам по-прежнему следует найти свидетельства того, что у него были средство и возможность совершения этого преступления.

— Это я знаю. Скажи мне что-нибудь новенькое.

— Хорошо — главное, чтобы ты об этом не забывал. Пойдем дальше. Итак, Филипп Бойс и Норман Эркерт — единственные родственники миссис Рэйберн, или Креморны Гарден, которая богата и может оставить немалое наследство. Довольно много лет тому назад миссис Рэйберн передала все свои дела отцу Нормана Эркерта, единственному члену семьи, с которым у нее были дружеские отношения. После смерти отца Норман Эркерт сам стал вести ее дела, и сравнительно недавно миссис Рэйберн подписала нотариальную доверенность, дав ему полное право распоряжаться всем ее имуществом. А еще она составила завещание, неравномерно распределив свое имущество между двумя своими внучатыми племянниками. Филипп Бойс должен был получить недвижимость и 50 тысяч фунтов, тогда как Норману Эркерту предстояло получить остаток денег и взять на себя обязанности душеприказчика. Когда Нормана Эркерта спрашивали об этом завещании, он намеренно сказал неправду, заявив, что основная часть денег была завещана ему. Он даже представил в подтверждение якобы черновой набросок этого завещания. Этот поддельный черновик помечен более поздней датой, нежели обнаруженное мисс Климпсон завещание, но не вызывает сомнений то, что этот черновик был составлен самим Эркертом в последние три года, а может быть, даже в последние несколько дней. Более того, тот факт, что подлинное завещание, лежавшее в месте, к которому Эркерт имел доступ, не было им уничтожено, указывает на то, что после него не было сделано нового завещательного распоряжения. Кстати, Вимси — а почему он просто-напросто не уничтожил его? Как единственный оставшийся в живых родственник, он все равно унаследовал бы все.

— Может, ему это просто не пришло в голову. А, может быть, существуют и другие родственники. Как насчет того дяди, который уехал в Австралию?

— Действительно. Ну, по крайней мере, он его не уничтожил. В 1925 году миссис Рэйберн перенесла тяжелый инсульт, после которого стала полным инвалидом — она была полностью парализована и фактически полностью лишилась рассудка, так что какие-либо новые распоряжения с ее стороны или изменение завещания полностью исключается. От мистера Арбетнота мы знаем, что примерно в это время мистер Эркерт сделал опасный шаг и занялся финансовыми спекуляциями. Он наделал ошибок, потерял деньги, пошел на новые спекуляции в надежде компенсировать затраты — и еще больше увяз с крахом треста «Мегатериум, Лимитед». Он явно потерял больше, чем мог бы себе позволить, и теперь благодаря открытию мисс Мерчисон (не без сожаления замечу, сделанному в обход наших обычных правил) мы узнали, что он регулярно злоупотреблял своим положением доверенного лица и управляющего имением и пользовался деньгами миссис Рэйберн для своих собственных спекуляций. Под гарантию имущества миссис Рэйберн он получал большие ссуды, а добытые таким путем деньги пускал в «Мегатериум» и другие рискованные предприятия.

Пока была жива миссис Рэйберн, он оставался в относительной безопасности, поскольку должен был лишь покрывать ее хозяйственные нужды, содержание ее дома и прислуги. И действительно, все хозяйственные счета и тому подобное оплачивал он сам, как ее представитель, жалование всей прислуге платил он, и пока он неукоснительно это делал, никто не имел права поинтересоваться, что происходит с капиталом. Но стоило только миссис Рэйберн умереть, и ему пришлось бы дать второму наследнику, Филиппу Бойсу, полный отчет о деньгах, которые он растратил.

И вот приблизительно в то время, когда Филипп Бойс поссорился с мисс Вэйн, у миссис Рэйберн случился второй удар, от которого она чуть не умерла. Опасность миновала, но в любой момент могла снова возникнуть. Почти сразу же после этого мы обнаруживаем, что он подружился с Филиппом Бойсом и пригласил его пожить у себя дома. Живя у Эркерта, Филипп Бойс перенес три приступа болезни, которую врач диагностировал как гастрит, но которая с равным основанием подходит под симптомы отравления мышьяком. В июне, когда Филипп Бойс уезжает в Уэльс, его здоровье улучшается.

Пока Филипп Бойс отсутствовал, состояние здоровья миссис Рэйберн снова резко ухудшается, и Эркерт поспешно поехал в Уиндл, возможно, предполагая уничтожить завещание в том случае, если дело примет самый неудачный для него оборот. Но худшего не случается, и он возвращается в Лондон как раз вовремя, чтобы встретить вернувшегося из Уэльса Бойса. В тот же вечер Бойс снова заболевает, и симптомы идентичны тем, что наблюдались у него весной, только на этот раз они гораздо сильнее. Спустя три дня он умирает.

Теперь Эркерту ничто не угрожает. Как единственный наследник, он после смерти миссис Рэйберн получит все деньги, завещанные Филиппу Бойсу. Вернее, он их не получит, поскольку он уже их присвоил и растратил, но теперь никто не потребует, чтобы он их представил, так что его мошенничество останется тайной.

Все факты в отношении мотива выглядят весьма логично и более убедительно, чем те, на которых было основано обвинение против мисс Вэйн.

Но тут возникает вопрос, Вимси. Когда и как был дан мышьяк? Мы знаем, что мисс Вэйн имела мышьяк и легко могла дать его Бойсу без свидетелей. Но обед — это единственное время, когда это мог бы сделать Эркерт, а если что-то в этом деле можно утверждать наверняка, так это то, что яд не был дан во время обеда. Все, что ел и пил Бойс, ели и пили Эркерт и прислуга, за исключением бургундского, которое сохранилось, было подвергнуто анализу и оказалось безвредным.

— Знаю, — отозвался Вимси, — но именно это и кажется мне ужасно подозрительным. Ты когда-нибудь слышал, чтобы обед сопровождался такими мерами предосторожности? Это более чем странно, Чарльз. Херес служанка разливала прямо из только что откупоренной бутылки, потом суп, рыба и тушеный цыпленок, отравить одну порцию невозможно, не отравив все блюдо, омлет был столь демонстративно приготовлен прямо за столом руками самой жертвы, бутылка с вином была запечатана и помечена, остатки обеда съедены прислугой… Создается такое впечатление, что этот человек специально позаботился составить такое меню, которое не вызовет никаких подозрений! И вино — это последний штрих, который делает все происходившее просто невероятным. Не хочешь же ты сказать мне, что не считаешь странным, что в самые первые минуты болезни, когда все считают недуг совершенно обычным и когда любящий родственник должен быть по идее преисполнен тревоги за больного, невинному человеку может прийти в голову обезопасить себя на случай обвинения в отравлении? Если он сам был невиновен, значит, он заподозрил что-то. А если он что-то заподозрил, то почему не сказал об этом врачу — тогда больному были бы сразу же сделаны соответствующие анализы! Почему ему вообще могло прийти в голову обезопасить себя на случай обвинений, когда никаких обвинений не выдвигалось? Это имело смысл только в том случае, если он знал, что подобное обвинение было бы обоснованным! А потом не надо еще забывать о сиделке.

— Вот именно. У сиделки-то подозрения возникли.

— Но если он о них знал, ему следовало бы принять меры для того, чтобы опровергнуть их общепринятым образом. Однако я не думаю, чтобы он о них знал. Я имел в виду то, о чем ты упомянул сегодня. Полиция снова связалась с мисс Уильямс, и та рассказала, что Норман Эркерт тщательно следил за тем, чтобы не остаться с больным наедине и ни разу не подал ему ни стакана воды, ни еды, ни лекарства — даже в ее присутствии. Разве это не свидетельствует о том, что совесть его была нечиста?

— Присяжных тебе в этом не убедить, Питер.

— Да. Но послушай: разве это не кажется странным? Вот послушайте, мисс Мерчисон: однажды днем сиделка была чем-то занята в комнате больного, а готовое лекарство стояло над камином. Она извинилась, что не успевает с лекарством, на что Бойс заметил: «О, не беспокойтесь, сестра. Норман мне даст». И что же отвечает Норман? Что бы ответили в этом случае вы или я: «Конечно, старик!»? Ничуть! Он говорит: «Нет, нет, предоставляю это сестре, я обязательно сделаю что-то не так». По-моему, шито белыми нитками, а как по-вашему?

— Многие люди чувствуют себя неуверенно, когда им приходится ухаживать за тяжелыми больными, — сказала мисс Мерчисон.

— Да, но налить микстуру из бутылочки в стакан могут все. Бойс же не был при смерти — он говорил вполне разумно и вел себя нормально. Я утверждаю, что Норман намеренно принимал меры предосторожности, чтобы себя обезопасить.

— Возможно, — признал Паркер, — но, все же, старик, когда же он подсыпал ему яд?

— Вероятно, вообще не за обедом, — предположила мисс Мерчисон. — Как вы и сказали, предосторожности были слишком очевидными. Возможно, он прибегнул к ним для того, чтобы заставить других сосредоточиться именно на обеде и забыть о других возможностях. Не пил ли он виски, когда пришел или перед тем, как уйти?

— Увы, нет. Бантер очень умело подвел Ханну Вэстлок к этому вопросу, и вот что она рассказала: она сама впустила Бойса в дом, он сразу же прошел наверх, к себе в комнату, что Эркерта в тот момент не было дома и что он вернулся только за четверть часа до обеда, так что оба родственника впервые встретились за рюмкой того самого хереса в гостиной. Дверь между столовой и гостиной была открыта, и Ханна все это время суетилась в столовой, накрывая на стол. Она уверена в том, что Бойс пил херес и ничего кроме хереса.

— Даже таблетки для улучшения пищеварения не принял?

— Больше ничего не принимал.

— А после обеда?

— Когда они доели омлет, Эркерт сказал что-то насчет кофе. Бойс посмотрел на часы и сказал: «Не успею, старик, мне пора отправляться на Даути-стрит». Эркерт пошел к телефону вызвать такси. Бойс сложил салфетку, встал и вышел в прихожую. Ханна прошла за ним и подала ему пальто. Тут пришло такси. Бойс сел в машину и уехал, Эркерт больше не появлялся.

— Мне кажется, — заметила мисс Мерчисон, — что показания Ханны в пользу мистера Эркерта очень важны. Вы не думаете (мне, конечно, неприятно высказывать такое предположение), что на суждения Бантера могли повлиять его чувства?

— Он говорит, — ответил лорд Питер, — что, по его впечатлениям, Ханна — женщина искренне верующая. Они сидели бок о бок в церкви и пели гимны по одному молитвеннику.

— А если это обыкновенное лицемерие!? — не без горячности возразила мисс Мерчисон, которая была рационалисткой до мозга костей. — Не верю я таким святошам.

— Я привел этот пример не в доказательство ее добродетельности, — сказал Вимси, — а в доказательство беспристрастности Бантера.

— Да у него самого вид, как у дьякона!

— Вы никогда не видели Бантера во внеслужебное время, — мрачно заявил лорд Питер. — Мне приходилось, и я могу вас заверить в том, что сборник церковных песнопений так же не способен смягчить его сердце, как стаканчик чистого виски повредить печени прожившего лет двадцать в Индии англичанина. Нет, если Бантер говорит, что Ханна не лжет, значит, Ханна не лжет.

— Тогда вариант с выпивкой перед обедом явно отпадает, — сказала мисс Мерчисон. Он ее не убедил, но она не хотела упрямиться. — А как насчет графина в спальне?

— Дьявольщина! — воскликнул Вимси, — очко в вашу пользу, мисс Мерчисон! Об этом мы не подумали. Графин для воды, конечно — просто конфетка, а не мысль! Помнишь, Чарльз, в деле Брейво выдвигалось предположение, что обиженный слуга подложил рвотное средство в графин. Эй, Бантер! А, вот и ты. Когда в следующий раз будешь сжимать ручку Ханне, спроси ее, не пил ли мистер Бойс воду из графина у себя в спальне перед обедом?

— Прошу меня извинить, милорд, но такой вариант развития событий уже приходил мне в голову.

— Правда?

— Да, милорд.

— Тебе когда-нибудь случалось упустить что-нибудь из виду, Бантер?

— Я стараюсь ничего не оставлять без внимания, милорд.

— Не говорите загадками, Бантер. Меня это раздражает. Так что насчет графина?

— Как раз перед приходом леди, милорд, я собирался высказать замечание относительно того, что с этим графином, как мне удалось выяснить, произошла довольно странная история.

— Ну вот, мы немного продвинулись к цели, — с облегчением заметил Паркер, переворачивая страницу блокнота и разглаживая ее.

— Я бы не заходил так далеко, чтобы утверждать это, сэр. Ханна сообщила мне, что проводила мистера Бойса к нему в комнату, и удалилась. Но она едва успела дойти до лестницы, как мистер Бойс выглянул в коридор и позвал ее обратно. Когда она вернулась, он попросил, чтобы она налила воды в его графин. Эта просьба ее немало изумила, поскольку она прекрасно помнила, что уже наполняла графин, готовя комнату к его приезду.

— А он не мог его выпить? — с надеждой спросил Паркер.

— Выпить? Нет, сэр — на это у него просто не хватило бы времени. И стакан в его комнате остался сухим. Больше того, графин оказался не только пустым, но и сухим. Ханна извинилась за свой недосмотр, немедленно сполоснула графин и наполнила его из-под крана.

— Любопытно, — сказал Паркер. — Но очень может быть, что она просто забыла его наполнить.

— Извините, сэр, но Ханну этот эпизод настолько удивит, что она рассказала о нем кухарке, миссис Петтикен, и та подтвердила, что прекрасно помнит, как горничная тем утром наливала воду в графин.

— Так, понятно, — сказал Паркер. — Значит, Эркерт или кто-то другой вылил воду и вытер графин насухо. Но — зачем? Как поступит человек, который обнаружил, что у него в графине нет воды?

— Вызовет прислугу звонком, — мгновенно ответил Вимси.

— Или окликнет ее, — добавил Паркер.

— Или, — проговорила мисс Мерчисон, — если человек не привык, чтобы ему прислуживали, он может сам налить воды из кувшина для умывания.

— О! Ну, конечно, Бойс ведь вел более или менее богемную жизнь.

— Но, право, — запротестовал Вимси, — это чересчур сложно. Гораздо проще было бы просто отравить воду в графине. Зачем привлекать внимание, осложняя себе дело? И потом — нельзя рассчитывать на то, что жертва воспользуется кувшином. И, если уж на то пошло, Бойс ведь и не воспользовался.

— И все-таки был отравлен, — добавила мисс Мерчисон. — Значит, яд был не в графине и не в кувшине.

— Да. Боюсь, что кувшин и графин тут ни при чем. «Увы, увы, увы — напрасны все восторги!» как сказал Теннисон.

— И тем не менее, — заявил вдруг Паркер, — это происшествие меня убедило. Вимси прав: алиби не может быть таким идеальным, это неестественно.

— Бог мой! — воскликнул Вимси, — нам удалось убедить Чарльза Паркера! Большего и желать грех. Он дотошнее любого жюри присяжных.

— Да, — скромно согласился Паркер, — но я и более логичен. И меня не сбивает с толку прокурор. Я был бы счастлив, если бы у нас нашлись более объективные доказательства.

— Ты будешь счастлив. Тебе нужен настоящий мышьяк. Ну, Бантер, как обстоят дела?

— Установка для анализа готова, милорд.

— Прекрасно. Пошли, посмотрим, что мы можем предложить мистеру Паркеру. Веди — мы за тобой!

В фотолаборатории Бантера — небольшом помещении, оборудованном раковиной, рабочим столом и горелкой Бунзена, — стояла установка, необходимая для проведения анализа на мышьяк по Маршу. В колбе уже тихо булькала дистиллированная вода. Бантер поднял маленькую пробирку, которая лежала на пламени горелки.

— Как вы можете наблюдать, милорд, — заявил он, — аппарат стерилен и ни с чем не соприкасается.

— Я вообще ничего не вижу, — сказал Фредди.

— Это, как сказал бы Шерлок Холмс, именно то, что вы должны видеть там, где ничего нет, — добродушно ответил Вимси. — Чарльз, ты готов свидетельствовать о том, что в воде, колбе, пробирке и прочем разном мышьяка нет?

— Готов.

— «Готов ли ты дать клятву любить, лелеять и охранять ее, в здравии и болезни…» Извините! Перевернул сразу две страницы. Где этот порошок? Мисс Мерчисон, подтверждаете ли вы, что этот запечатанный конверт — это именно тот, который вы принесли из конторы, с таинственным белым порошком из тайника мистера Эркерта?

— Подтверждаю.

— Целуйте Библию. Спасибо. Итак…

— Подожди секунду, — вмешался Паркер, — ты не проверил конверт отдельно.

— Это верно. Надеюсь, мисс Мерчисон, у вас найдется при себе еще один конверт из конторы?

Мисс Мерчисон покраснела и начала рыться в сумочке.

— Ну… вот письмецо, которое я сегодня днем нацарапала одной подруге…

— Находясь на рабочем месте и воспользовавшись бумагой работодателя! — сурово проговорил Вимси. — О, как был прав Диоген, когда днем с фонарем он искал честную машинистку! Но не будем об этом. Давайте-ка его сюда. Если есть желание, будет и возможность.

Мисс Мерчисон извлекла свое письмо из конверта. Бантер, почтительно приняв его в фотографическую кювету, разрезал его на мельчайшие части, которые бросил в колбу. Вода весело кипела, но пробирка и трубки оставались полностью прозрачными.

— Когда, наконец, что-нибудь начнет происходить? — осведомился мистер Арбетнот. — У меня такое чувство, что шоу проходит как-то вяло, а?

— Если не перестанешь ерзать, я тебя выпровожу отсюда! — цыкнул на него Вимси. — Продолжай, Бантер. С конвертом все ясно.

Бантер послушно вскрыл второй конверт и осторожно высыпал порошок в широкое горлышко колбы. Все присутствующие нетерпеливо склонились над установкой. Не прошло и минуты, как в том месте, где пламя соприкасалось с пробиркой, начало проявляться тонкое серебристое пятнышко. С каждой секундой оно увеличивалось и темнело, превратившись в коричневато-черное кольцо с блестящим металлическим центром.

— О, чудесно, чудесно! — воскликнул Паркер с профессиональным восторгом.

— У тебя, похоже, горелка коптит, — заметил Фредди.

— Это мышьяк? — тихо прошептала мисс Мерчисон.

— Надо надеяться, — ответил Вимси, осторожно отсоединяя пробирку и поднося ее к свету. — Это либо мышьяк, либо сурьма.

— Позвольте мне, милорд. Добавив небольшое количество раствора хлорной извести, мы получим совершенно однозначный ответ на этот вопрос.

Опыт продолжался в тревожной тишине. Под воздействием отбеливающего раствора пятно растворилось и исчезло.

— Значит, это мышьяк, — сказал Паркер.

— О, да, — хладнокровно отозвался Вимси, — конечно, это мышьяк. Ну, что я тебе говорил? — его голос слегка подрагивал от тайного торжества.

Сдерживаемое торжество заставило его голос чуть дрогнуть.

— И это все? — разочарованно вопросил Фредди.

— Разве этого недостаточно? — ответила мисс Мерчисон.

— Не вполне, — сказал Паркер, — но это — большой шаг вперед. Это доказывает, что в распоряжении у Эркерта был мышьяк. Сделав официальный запрос в Париж, мы, возможно, узнаем, был ли у него уже этот пакетик в прошлом июне. И, кстати, я должен отметить, что это — обычный белый мышьяк, без примеси угля или индиго, что соответствует заключению судебной экспертизы. Это очень убедительно, но было бы еще более убедительно, если бы нам удалось доказать, что у Эркерта была возможность дать Бойсу яд. Пока мы смогли убедительно продемонстрировать только то, что он не давал его Бойсу ни перед обедом, ни во время обеда, ни после него, то есть в тот промежуток времени, который необходим для того, чтобы симптомы отравления успели проявиться. Я согласен с тем, что алиби Эркарта, так обстоятельно подтвержденное множеством фактов и свидетелей, само по себе выглядит подозрительно, но, чтобы убедить присяжных, я предпочел бы нечто получше чем «Credo quia impossibile. — Верю, потому что это невероятно».

— «Загадай загадку и найди отгадку!» — невозмутимо сказал Вимси. — Мы просто что-то проглядели, вот и все. Вероятно, что-то очевидное. Выдайте мне положенный по штату халат и унцию махорки, и я обещаю, что в пару минут решу нашу задачку. А тем временем ты, без сомнения, предпримешь шаги, чтобы официальным путем заручиться теми уликами, которые наши добрые друзья успели столь талантливо получить нетрадиционными методами. А также приготовиться в аресту истинного преступника, когда пробьет час.

— Конечно, — пообещал Паркер, — с радостью. Помимо соображений чисто профессионального порядка, я предпочту, чтобы на скамье подсудимых сидел этот зализанный хлыщ, а не женщина, и если полиция допустила ошибку, то чем скорее она будет исправлена, тем лучше для всех заинтересованных лиц.

В ту ночь Вимси допоздна засиделся в своей библиотеке. Со стеллажей на него безмолвно взирали многочисленные фолианты. Они олицетворяли собой всю мудрость, всю поэзию мира, не говоря уже о тысячах фунтов, отданных наличными. Но эти советники молча стояли на своих местах. По столам и креслам были разбросаны ярко-алые тома «Знаменитых британских судебных процессов», вперемешку с ними лежали исследования светил судебной медицины и токсикологии.

Театралы давно разъехались по домам — кто в роскошных лимузинах, кто в такси — и над пустой и широкой Пикадилли свободно лился свет уличных фонарей. По темной мостовой время от времени, погромыхивая, проезжали тяжелые грузовики. Долгая ночь шла на убыль, и робкий зимний рассвет едва тронул черепичные крыши Лондона. Встревоженный Бантер сидел на кухне, то и дело подогревая на плите кофе и бессчетный раз перечитывая одну и ту же страницу «Британского журнала фотографов».

В половине девятого из библиотеки раздался звонок колокольчика.

— Милорд?

— Ванну, Бантер.

— Хорошо, милорд.

— И кофе.

— Сию минуту, милорд.

— И убери на полки все книги, кроме вот этих.

— Да, милорд.

— Я знаю, как его отравили.

— Неужели, милорд? Тогда позвольте мне поздравить вас.

— Но мне еще надо будет это доказать.

— Это уже дело второе, милорд.

Вимси зевнул. Когда спустя минуту-другую Бантер вернулся в библиотеку с кофе, лорд Питер спал.

Бантер потихоньку расставил книги по местам, и не без любопытства стал просматривать те, что остались лежать на столе открытыми. Это оказались «Судебный процесс над Флоренс Мейбрик», «Судебная медицина и токсикология» Диксона Манна, книга с немецким названием, которое Бантер прочесть не смог, и «Шропширский паренек» Хаусмана.

Бантер несколько секунд смотрел на эти тома, а потом неслышно хлопнул себя по лбу.

— Ну, конечно! — чуть слышно пробормотал он. — Ох, но какие же мы оказались олухи!

После чего он осторожно прикоснулся к плечу своего хозяина.

— Ваш кофе, милорд.

Глава 21

— Значит, вы отказываетесь выйти за меня замуж? — спросил лорд Питер.

Заключенная утвердительно кивнула.

— Да. Это было бы несправедливо по отношению к вам. И потом…

— Да?

— Я боюсь брака. Тогда уже все пути отрезаны! Если хотите, я могу быть вашим другом, вашей любовницей, но выходить за вас замуж я не стану.

Тон, каким было это произнесено, был столь безнадежно мрачен, что у Вимси ее щедрое предложение не вызвало никакого энтузиазма.

— Но такие союзы тоже не всегда бывают удачными, — запротестовал он. — Господи, вам ли не знать (извините, конечно, что я вам напоминаю об этом)! Уйма неудобств, а скандалов не меньше, чем в законном браке.

— Знаю. Зато в любую минуту можно разбежаться.

— Но я не стану даже думать об этом!

— Нет, станете. Ваша семья, традиции и все такое прочее. Жена Цезаря…

— К черту жену Цезаря! А что до моих семейных традиций, то, чего бы они не стоили, они на моей стороне. Все, что делает один из Вимси — правильно, и да поможет небо тем, кто захочет ему помешать. Наш старинный семейный девиз гласит: «Вимси всегда прав». Не могу сказать, что, глядя в зеркало, я вижу в себе Джеральда де Вимси, который в тяжеленных доспехах скакал на могучем жеребце у стен Акры во время ее осады, но в отношении собственной женитьбы, я, черт побери, намерен делать то, что мне заблагорассудиться. И кто может мне помешать? Не съедят же они меня! А если попробуют, то подавятся. Шутка, солдатская.

Харриет рассмеялась.

— Да, пожалуй, они вас не остановят. Но не придется ли вам убежать за границу со своей неприличной женой и поселиться в каком-нибудь захудалом курортном местечке, словно герою викторианского романа.

— Ни в коем случае.

— Разве люди забудут, что у меня был любовник?

— Дитя мое, они забывают подобные истории ежедневно! Они большие мастера по этой части.

— И они смогут переварить, что меня обвиняли в его убийстве?

— А потом полностью оправдали, несмотря на то, что он вполне того заслуживал.

— Ну, так я не стану выходить за вас замуж. Если люди смогут забыть обо всем этом, то они смогут забыть и то, что мы не женаты.

— О, да, они-то забудут! Я не забуду. Похоже, наш разговор зашел в тупик. Но насколько я понимаю, перспектива жить со мной под одной крышей хотя бы не вызывает у вас непреодолимого отвращения?

— Я вообще не вижу смысла в этом разговоре! — запротестовала его собеседница. — Как я могу говорить о том, что я буду делать и чего не буду? Для этого я должна быть, как минимум, уверена в том, что… останусь жива?

— А почему бы и нет? Я, например, легко могу вообразить, что буду делать даже в самых невероятных обстоятельствах, а уж ваше-то оправдание стопроцентно гарантировано, не сомневайтесь.

— А я не могу, — ответила Харриет, едва сдерживая слезы. — Не спрашивайте меня больше. Прошу вас. Я не знаю. Я ни о чем не могу думать. Я не заглядываю вперед дальше… дальше… дальше ближайших недель. Я только хочу, чтобы меня выпустили отсюда и оставили в покое.

— Хорошо, — сказал Вимси, — я не стану вам досаждать. Это несправедливо. Я злоупотребляю своим положением. Вы в данных обстоятельствах лишены возможности обозвать меня свиньей и возмущенно удалиться, так что я больше не повторю такой ошибки. Я и в самом деле убираюсь, у меня назначено свидание… с маникюрщицей. Премиленькая девица, хотя и не отличается изысканностью выражений. Пока!

Маникюрщицу отыскали люди старшего инспектора Паркера. Этакая юная кошечка с трезвым расчетливым взглядом. Она без всяких церемоний приняла приглашение клиента пообедать и не выразила удивления, когда он доверительно прошептал, что хочет сделать ей одно предложение. Уперлась пухленькими локотками в стол, кокетливо наклонила головку и приготовилась, как можно дороже, запродать свою драгоценную честь.

По мере того, как излагалось предложение, выражение ее лица менялось почти как в комедийном фильме. Ее наивно распахнутые глаза приобрели циничный прищур, волосы потеряли пышность, а брови изогнулись в неподдельном изумлении.

— Ну, я могла бы, конечно, — сказала она наконец, — Но зачем это вам? Как-то все это странно.

— Давайте назовем это просто шуткой, — предложил Вимси.

— Ну, нет. — Ее губы жестко сжались. — Мне это не нравится. Зачем мне встревать в такое дело? Уж больно это смахивает на дурную шутку и может доставить девушке немало неприятностей. Послушайте, а вы, случайно, не из этих… как их?… о них еще на прошлой неделе что-то писали в «Советах Сьюзи» колонке мадам Кристал… Заговоры, знаете ли, колдовство — оккультизм всякий? Мне не хочется причинить кому-то вред.

— Я не собираюсь изготавливать восковую куклу, если вы это имели в виду. Послушайте, вы умеете хранить тайны?

— О, я не из болтливых. Никогда не имела привычки трепать языком, не то, что некоторые.

— Да, я так и подумал. Вот почему я попросил вас встретиться со мной. Ну, тогда слушайте — я все вам объясню.

Он подался вперед и начал говорить. Размалеванное личико стало таким сосредоточенным и взволнованным, что ее лучшая подруга, сидевшая за несколько столиков от них, совсем скисла от зависти. Она была уверена, что красотке Мейбл предлагают квартиру в Париже, «даймлер» и колье за тысячу фунтов, и потому тут же окончательно рассорилась со своим кавалером.

— Теперь вы понимаете, — закончил свой рассказ Вимси, — как это важно для меня!

Красотка Мейбл восторженно выдохнула.

— Это правда? Вы не выдумываете? Ну прямо, как в кино!

— Да, только прошу вас — никому ни слова. Вы — единственная, кому я все рассказал. Вы меня ему не продадите?

— Ему-то? Да ни за что на свете, он просто скупая свинья! Мне его ничуть не жалко. Вы меня уговорили. Я это сделаю. Это будет не очень легко, потому что мне придется работать ножницами, а мы обычно этого не делаем. Но я сумею. Можете на меня положиться. Много я не состригу — он часто к нам заходит, но все, что соберу, отдам вам. И договорюсь с Фредом. Его обычно обслуживает Фред. Но Фред мне поможет, если я его попрошу. И куда мне их потом девать?

Вимси достал из кармана конверт.

— Внутри, — внушительно произнес он, — запечатаны две маленькие картонные коробочки. Не вынимайте их, пока не добудете образчики, потому что их тщательно обработали, простерилизовали, если вы меня понимаете. Когда будете готовы, вскройте конверт, достаньте коробочки, положите в одну обрезки ногтей, а в другую — волосы, сразу же их закройте, запечатайте в чистый конверт и отправьте вот по этому адресу. Вы все запомнили?

— Все.

Она нетерпеливо протянула руку.

— Умница. И никому ни слова.

— Ни е-ди-но-го!

Она кокетливо улыбнулась.

— Когда у вас день рождения?

— О, у меня его нет. Я не собираюсь стареть.

— Правильно. Тогда я пошлю вам подарок не ко дню рождения, а в любой из дней. Норковая шубка, по-моему, будет вам очень к лицу, голубка.

— Такой роскошный подарок!

— Вы меня вдохновляете, — любезно отозвался Вимси.

Глава 22

— Получил ваше письмо и решил к вам заглянуть, — сказал мистер Эркерт, — Так значит, есть какая-то новая информация о смерти моего несчастного кузена? Конечно, я буду счастлив помочь вам всем, чем смогу.

— Спасибо, — ответил Вимси. — Садитесь же! Вы, конечно, уже отобедали? Но вы не откажетесь от чашечки кофе? Вы ведь предпочитаете кофе по-турецки, не так ли? Мой камердинер его превосходно готовит.

Мистер Эркерт от кофе не отказался и воздал должное Бантеру: настоящий восточный кофе, сказал он, та самая крепость и сладость, которая столь шокирует умеренных европейцев.

Бантер чопорно поблагодарил его за комплимент и поставил перед ним коробочку столь же приторной экзотической сладости, которая называется рахат-лукумом, и которая не только залепляет нёбо и склеивает зубы, но и посыпает лакомку сахарной пудрой. Мистер Эркерт немедленно набил себе рот рахат-лукумом, невнятно пробормотав что-то относительно того, что это — настоящий восточный продукт. Вимси с суровой улыбкой медленно выпил немного крепкого черного кофе без сахара и молока, а потом налил себе рюмку выдержанного бренди. Бантер удалился, а лорд Питер, открыв на колене блокнот, взглянул на часы и начал свое повествование.

Он еще раз и довольно подробно пересказал все обстоятельства жизни и смерти Филиппа Бойса. Мистер Эркерт, украдкой зевая, ел, пил и слушал.

Вимси, продолжая следить за часами, перешел к истории с завещанием миссис Рэйберн.

Мистер Эркерт, немало удивленный таким поворотом в повествовании, отставил кофе в сторону, вытер липкие пальцы носовым платком и уставился на лорда Питера.

Спустя некоторое время он сказал:

— А могу я узнать, как вы получили эти в высшей степени удивительные сведения?

Вимси небрежно махнул рукой.

— Полиция, — объяснил он, — замечательное учреждение! Просту диву даешься, чего только они не находят, когда захотят. Надо полагать, вы всего этого не отрицаете?

— Я вас слушаю, — хмуро ответил мистер Эркерт. — Когда вы закончите ваше странное повествование, я, возможно, пойму, что именно я должен отрицать.

— О, конечно, — согласился Вимси, — я постараюсь изложить все четко и ясно. Я, конечно, не юрист, но пытаюсь говорить по возможности однозначно.

Он монотонно забубнил дальше, и минутная стрелка сделала еще один оборот.

— Насколько я понимаю, — заключил он, подробно рассмотрев все детали вопроса о мотиве преступления, — вы были очень заинтересованы в том, чтобы избавиться от мистера Филиппа Бойса. И этот тип, по-моему, действительно был совершенно ничтожной личностью, и, окажись я на вашем месте, я испытывал бы к нему те же самые чувства.

— И это все? — осведомился нотариус.

— Никоим образом. Теперь я перехожу к самому главному. «Медленно, но верно» — вот девиз вашего покорного слуги. Я вижу, что отнял уже семьдесят минут вашего драгоценного времени, но, поверьте мне, этот час не прошел впустую.

— Если допустить, что вся эта абсурднейшая история — правда, что я самым решительным образом отрицаю, — заметил мистер Эркерт, — мне было бы чрезвычайно интересно узнать, как, по-вашему, я дал ему мышьяк. Вы придумали что-нибудь особо хитроумное? Или предполагается, что я подкупил кухарку и горничную, и сделал их своими сообщницами? Вы не считаете, что это было бы немного опрометчиво с моей стороны и предоставило бы им неограниченные возможности меня шантажировать?

— Настолько опрометчиво, — ответил Вимси, — что это было бы просто невозможно для человека, проявляющего такую редкостную предусмотрительность. Например, опечатывание бутылки бургундского свидетельствует об уме, который предвидит всевозможные варианты развития событий — в высшей степени неординарные. По правде говоря, этот эпизод с самого начала привлек к себе мое внимание.

— Неужели?

— Вы спросили меня, как и когда вы дали ему яд. Полагаю, не перед обедом. Предусмотрительность, с которой вы опустошили графин в спальне Бойса (о, да! Это не осталось незамеченным!), тщательность, с которой вы избегали оставаться — и ни разу не остались — с кузеном наедине… Все это исключает предобеденный период.

— Будем надеяться.

— Херес, — задумчиво продолжил Вимси. — Только что открытая бутылка. Исчезновение остатков не осталось бы незамеченным. Сдается мне, что херес мы тоже можем исключить.

Мистер Эркерт иронически поклонился.

— Суп. Его ели кухарка и горничная, и остались живы. Я склонен не рассматривать суп, и то же самое относится к рыбе. Порцию рыбы отравить было бы нетрудно, но для этого понадобилась бы помощь Ханны Вэстлок, а это противоречит моей теории. А теория — дело для меня святое, мистер Эркерт. Это, можно сказать, почти что… догма, как вы изволили выразиться.

— Очень опасный подход, — заметил нотариус. — Но в данных обстоятельствах я не намерен с вами дискутировать.

— И потом, — сказал Вимси, — если бы яд содержался в супе или рыбе, то он мог бы начать действовать прежде, чем Филипп (надеюсь, вы не против, что я его так называю?) ушел бы из вашего дома. Мы переходим к тушеному цыпленку. Миссис Петтикен и Ханна Вэстлок могут засвидетельствовать полную невиновность цыпленка, насколько я понимаю. И, кстати, судя по описанию, он был просто объеденье. Я говорю, как человек, имеющий значительный опыт в вопросах гастрономического характера, мистер Эркерт.

— Охотно верю, — вежливо ответил тот.

— Остается только омлет. Восхитительное блюдо, когда оно хорошо приготовлено и съедено — что особенно важно — съедено сразу же по приготовлении. Чудесная мысль — подать яйца и сахар к столу и приготовить все прямо на месте! Кстати, насколько я понимаю, омлета для прислуги не осталось? Ну, конечно же! Никаких остатков, такую вкуснятину съедают до конца. К тому же для себя хорошая кухарка приготовит омлет не хуже, и к тому же свежий. Я уверен, что кроме вас и Филиппа, омлета никто не вкушал.

— Совершенно правильно, — подтвердил мистер Эркерт. — И мне нет нужды это отрицать. Но вы не забудете, я надеюсь, что я-то его вкушал, и без всяких дурных последствий. И, более того, омлет приготовил мой кузен собственноручно.

— Вот именно. Четыре яйца, если память мне не изменяет, сахар, джем — самые обычные ингредиенты. Сахар и джем должны быть в полном порядке. Э… полагаю, я не ошибусь, если скажу, что одно из яиц, поданных к столу, было надтреснутым?

— Возможно. Я что-то не помню.

— Неужели? Ну, вы сейчас не под присягой, конечно. Но Ханна Вэстлок помнит, что когда вы принесли яйца домой (вы ведь купили их сами, мистер Эркерт, не так ли?), вы упомянули о том, что одно яйцо треснуло и специально попросили, чтобы его пустили на омлет. Более того, вы собственноручно положили его в мисочку для этой цели.

— Ну и что? — спросил мистер Эркерт чуть менее безучастным тоном, чем прежде.

— Совсем нетрудно ввести мышьяк в надтреснутое яйцо, — сказал Вимси. — Я сам проделал такой эксперимент, пользуясь тонкой стеклянной трубочкой. Возможно, маленькая воронка была бы еще удобнее. Мышьяк — вещество довольно тяжелое — полграмма спокойно поместятся в чайную ложку и осядут на одном конце яйца, а следы на скорлупе легко стереть. Жидкий мышьяк влить было бы еще легче, но по определенным соображениям я проводил эксперимент именно с обычным белым порошком. Он довольно легко растворяется.

Мистер Эркерт достал из портсигара сигару и нарочито сосредоточенно принялся ее раскуривать.

— Не хотите ли вы сказать, — осведомился он, — что при сбивании четырех яиц, одно отравленное яйцо каким-то чудесным образом не смешалось с остальными, и вся порция мышьяка оказалась только в одной стороне омлета? И что мой кузен намеренно взял себе отравленную порцию, а весь остальной омлет оставил мне?

— Ничуть, ничуть, — ответил Вимси. — Я всего лишь предполагаю, что мышьяк находился в омлете и попал туда из яйца.

Мистер Эркерт швырнул спичку в камин.

— В вашей теории есть изъяны, равно, как и в яйце.

— Я еще не кончил излагать свою теорию. Следующее ее положение базируется на очень тонких нюансах. Позвольте мне их перечислить. Это ваше нежелание пить за обедом, цвет вашего лица, обрезки ногтей, прядка ваших ухоженных волос. Остается добавить ко всему этому пакетик белого мышьяка из потайного шкафчика в вашей конторе, и результат — веревка, мистер Эркерт, веревка.

Жестом он продемонстрировал в воздухе петлю.

— Я вас не понимаю, — хрипло сказал нотариус.

— О, нисколько не сомневаюсь, что вы все прекрасно понимаете, — запротестовал Вимси. — Вас ждет виселица, мистер Эркерт. Но давайте вернемся к мышьяку. Как вы знаете, обычно он вреден, но существуют люди — например, эти дикие крестьяне в Штирии, о которых столько рассказывают, — которые якобы едят его ради удовольствия. Они утверждают, что он укрепляет им дыхалку, улучшает цвет лица и придает волосам блеск. Они дают его лошадям с теми же целями — если не считать цвета лица, конечно, это для лошадей неактуально, но вы меня понимаете. И потом можно вспомнить это чудовище Мэйбрика… Считается, что он тоже принимал мышьяк. Короче, хорошо известно, что есть люди, которые после некоторой практики, способны потреблять его в солидных дозах — достаточных для того, чтобы убить обычного человека. Но вы сами все это отлично знаете.

— В первый раз слышу.

— Не вижу смысла в вашем упорстве. Но не важно. Сделаем вид, будто все это для вас большое откровение. Короче, один тип — я забыл, как его звали, но это описано у Диксона Манна — заинтересовался тем, как это происходит, и провел опыты на всяких там собачках и других животных, и в конце концов выяснил, что жидкий мышьяк оказывает пагубное действие на почки и он страшно вреден для организма, тогда как твердый мышьяк можно принимать день за днем, постепенно увеличивая дозу. Объясняется это тем, что наш пищеварительный тракт — одна пожилая дама из Норфолка называла его «трубопроводом» — привыкает к яду и проводит его через себя, даже, так сказать, и не замечая. Я прочел в одной книжке, что все это заслуга лейкоцитов — эти шустрые белые корпускулы отважно бросаются на крупицы мышьяка, обволакивают эту гадость и сопровождают до конца, так что мышьяк не успевает навредить организму. Короче, идея в том, что если долго принимать твердый мышьяк — скажем, около года — то у вас вырабатывается… как его?., иммунитет, и вы с легкостью сможете разделить с другом нашпигованный ядом омлет.

— Очень интересно, — заметил мистер Эркерт.

— Боюсь, я не очень точен в деталях, но суть именно в этом. Ну, и мне пришло в голову, старина, что вас осенила блестящая идея: если вы сможете выработать у себя иммунитет, то вы запросто сможете разделить с другом напичканный мышьяком омлет. Он убил бы его, а вам не причинил бы ни малейшего вреда.

— Понятно.

Нотариус нервно облизал губы.

— Так вот, кожа у вас чистая, если не считать того, что кое-где заметны пигментные пятнышки (мышьяк иногда вызывает их), и волосы у вас блестящие и все такое прочее. И когда я заметил, что вы не пили за обедом, я сказал себе: «Питер, ты же смышленый парень, в чем дело?!» А когда у вас в шкафчике нашли пакетик с белым порошком мышьяка. .. пока не будем обсуждать, как именно это произошло… я сказал: «Привет! И сколько же это все продолжалось?». Ваш французский аптекарь показал полиции: два года. Это верно? Примерно с того момента, когда рухнул трест «Мегатериум», так ведь? Хорошо, не хотите — не говорите. А потом мы заполучили образчики ваших волос и ногтей — и, нате вам! — в них оказалось полно мышьяка. И мы сказали: «Вот так да!». Вот почему я и пригласил вас к себе, чтобы поболтать. Мне подумалось, что вы, возможно, пожелаете высказаться на этот счет, понимаете?

— Я могу только предложить вам, — проговорил Эркерт с перекошенным лицом, но совершенно спокойным тоном, — чтобы вы поосторожнее делились своей нелепейшей теорией с другими. Я не знаю, что именно вы или полиция (которую, откровенно говоря, я считаю способной на все) подбросили мне в контору, но возводить на меня клевету, утверждая, будто я злоупотребляю лекарственными средствами, преступно. Действительно, я в течение некоторого времени принимал лекарство, содержащее ничтожное количество мышьяка — доктор Грейнджер может предъявить вам рецепт — быть может, это и повлияло на мою кожу и волосы, но и только, никаких других оснований для ваших чудовищных обвинений нет.

— Никаких?

— Абсолютно никаких.

— Тогда почему же, — хладнокровно спросил Вимси, в самой сдержанности которого вдруг ощутилась угроза, — почему вы этим вечером без всяких трагических последствий приняли дозу мышьяка, которой было бы достаточно для того, чтобы убить двух или трех обычных людей? Этот мерзкий лукум, который вы с таким удовольствием поглощали — я бы даже сказал, со страстью, не подобающей вашим летам и положению — обсыпаны белым мышьяком. Вы съели его, да простит меня Бог, полтора часа тому назад. Если мышьяк представляет для вас опасность, то вы уже час должны были корчиться в судорогах.

— Вы настоящий дьявол!

— Вы не могли бы изобразить хоть какие-то симптомы? — саркастически поинтересовался Вимси. — Может, принести вам тазик? Или вызвать врача? У вас жжет в горле? Ваш кишечник терзают мучительные спазмы? Сейчас, правда, уже поздновато, но при желании вы могли бы хотя бы сейчас устроить какую-то скромную демонстрацию.

— Вы лжете! Вы бы не посмели пойти на такое! Это было бы убийством.

— В данном случае, полагаю, нет. Но я готов подождать и посмотреть.

Эркерт потрясенно смотрел на него. Вимси стремительно встал с кресла и встал над ним.

— На вашем месте я не стал бы прибегать к насилию. Отравителю не следует изменять своему пузырьку. К тому же — я вооружен. Прошу прощения за мелодраму. Так вас тошнит или нет?

— Вы с ума сошли.

— Не надо, не надо. Ну же, соберитесь с силами! Хотя бы попытайтесь. Показать вам, где ванная?

— Мне нехорошо.

— Конечно. Но звучит не очень убедительно. Третья дверь налево по коридору.

Нотариус вышел, шатаясь. Вимси вернулся в библиотеку и позвонил.

— Полагаю, Бантер, мистеру Паркеру может понадобиться твоя помощь в ванной комнате.

— Хорошо, милорд.

Бантер удалился, и Вимси стал ждать. Вскоре в глубине коридора послышались звуки какой-то возни. Затем в дверях появились трое: Эркерта, чрезвычайно бледного, растрепанного и в сбившейся одежде, вели Паркер и Бантер, крепко державшие его за руки.

— Его вырвало? — с интересом спросил Вимси.

— Нет, — мрачно ответил Паркер, защелкивая на Эркерте наручники. — Пять минут он сыпал цветистыми проклятиями в твой адрес, а потом попытался вылезти в окно, увидел, что придется прыгать с третьего этажа, бросился через гардеробную и наткнулся прямо на меня. Не вырывайся, парень, тебе же больно будет.

— И он по-прежнему не знает, отравился он или нет?

— По-видимому, он считает, что нет. По крайней мере, он даже не пытался прочистить желудок. Думал только о том, как бы сбежать.

— Это глупо, — заметил Вимси. — Если бы мне хотелось убедить кого-то, что я отравлен, я бы сыграл эту сцену получше.

— Замолчите, ради Бога! — крикнул арестованный. — Вы обманом заманили меня в ловушку. Вам этого мало? Хотя бы заткнитесь!

— А, — сказал Паркер, — так мы тебя заманили в ловушку? Ну, я предупредил тебя, что с этой минуты все, что ты говоришь, может быть использовано против тебя в суде. Так что пеняй на себя. Кстати, Питер, я надеюсь, что ты на самом деле не давал ему яду, а? Он, похоже, в полном порядке, но это повлияло бы на отчет медиков.

— По правде говоря, нет, — признался Вимси. Мне просто хотелось проверить, как он поведет себя после такого сообщения. Ну, привет! Теперь я могу все предоставить тебе.

— Мы о нем позаботимся, — пообещал Паркер. — Пусть Бантер вызовет такси.

Когда арестованного увели, Вимси с рюмкой в руке повернулся к Бантеру.

— Поэт сказал: «И Митридат дожил до старости». Но я в этом сомневаюсь, Бантер. В данном случае я очень в этом сомневаюсь.

Глава 23

На судейском столе стояли золотые хризантемы. Они походили на пылающие знамена.

И глаза подсудимой тоже горели вызовом — словно она бросала вызов переполнившим зал суда любопытным. Секретарь зачитал обвинительный акт. Судья, пожилой толстяк с благодушным лицом, точно сошедший с портрета восемнадцатого века, выжидательно посмотрел на генерального прокурора.

— Милорд, мне поручено сообщить, что корона не выдвигает никаких обвинений против подсудимой.

Зал точно хором вздохнул, и вздох этот напомнил порыв ветра в кронах деревьев.

— Правильно ли я понимаю, что обвинение против подсудимой снято?

— Так мне поручено заявить, милорд.

— В этом случае, — беспристрастным тоном сказал судья, поворачиваясь к присяжным, — вам остается только вынести вердикт «невиновна». Пристав, прошу утихомирить галерку!

— Одну минуту, милорд.

Со своего места величественно поднялся сэр Импи Биггс.

— От имени моей подзащитной, я прошу у вашей светлости разрешения сказать несколько слов. Против нее было выдвинуто обвинение, ваша светлость, страшное обвинение в убийстве, и мне хотелось бы, чтобы всем стало ясно, милорд, что моя клиентка покидает этот зал с незапятнанной репутацией. Как мне сообщили, милорд, это не тот случай, когда обвинение снимается из-за отсутствия доказательств. Насколько я знаю, милорд, полиция получила новые сведения, которые полностью доказали невиновность моей клиентки. И еще мне известно, милорд, что был произведен новый арест и сейчас в соответствии с процедурой ведется новое следствие. Милорд, эта леди должна возвратиться в общество оправданной, не только в стенах этого здания, но и в глазах общественного мнения. Любая двусмысленность была бы неприемлемой, и я уверен, милорд, что к этим моим словам присоединится и мой уважаемый коллега генеральный прокурор.

— Безусловно, — согласился тот. — Мне поручено сказать, милорд, что, снимая обвинения с подсудимой, следствие исходит из абсолютной убежденности в ее полной невиновности.

— Я очень рад это слышать, — сказал судья. — Подсудимая, суд безоговорочно снимает с вас обвинение в этом ужасном преступлении, и, тем самым, доказывает вашу полную невиновность. С этой минуты никто не вправе подвергнуть вашу невиновность даже малейшему сомнению, и я искренне поздравляю вас со столь удачным окончанием этого тяжелого испытания. Тише, тише, господа! Вполне разделяю ваши чувства, но мы не в театре и не на стадионе, и тех, кто не будет соблюдать тишину, придется удалить из зала. Господа присяжные, ваш вердикт — подсудимая виновна или невиновна?

— Невиновна, милорд.

— Прекрасно. Подсудимая полностью оправдана. Она чиста перед Богом и людьми. Начнем слушание следующего дела.

Так закончился один из самых сенсационных процессов века — остававшийся сенсационным до самой последней минуты.

Харриет Вэйн, свободная и счастливая, спустилась по лестнице к дожидавшимся ее Эйлунд Прайс и Сильвии Мариотт.

— Дорогая! — воскликнула Сильвия.

— Гип, гип, ура! — подхватила Эйлунд.

Харриет поздоровалась с ними несколько рассеянно.

— Но где же лорд Питер Вимси? — спросила она. — Мне надо его поблагодарить.

— Не выйдет, — решительно ответила Эйлунд. — Я видела, что он уехал, как только вынесли вердикт.

— О! — только и сказала мисс Вэйн.

— Он придет тебя навестить, — сказала Сильвия.

— Нет, не придет, — возразила Эйлунд.

— Почему? — изумилась Сильвия.

— Слишком благородный, — объяснила Эйлунд.

— Боюсь, что ты права, — согласилась Харриет.

— Мне этот молодой человек понравился, — заявила Эйлунд. — И нечего ухмыляться. Он мне и правда нравится. И он не стал изображать из себя благодетеля, за что я снимаю перед ним шляпу. Если он тебе нужен, тебе придется за ним послать.

— Никогда, — сказала Харриет.

— Пошлешь, еще как пошлешь, — предрекла Сильвия. — Я угадала, кто убийца, и тут меня чутье не обманет.

В тот же вечер лорд Питер Вимси отправился в поместье герцога Денверского. Он нашел все семейство в смятении, за исключением вдовствующей герцогини, которая посреди всеобщего шума преспокойно сидела в кресле и вязала плед.

— Послушай, Питер, — сказал герцог, — ты единственный, кого Мэри послушается. Ты должен что-то предпринять. Она хочет выйти замуж за твоего приятеля полицейского.

— Знаю, — ответил Вимси. — А почему бы и нет?

— Но это же просто нелепо! — сказал герцог.

— Ничуть, — возразил лорд Питер. — Лучше Чарльза человека не найдешь.

— Очень может быть, — сказал герцог, — но Мэри не может выйти замуж за полицейского!

— Послушайте, — заявил Вимси, беря сестру под руку, — оставьте Мэри в покое. Чарльз, конечно, допустил небольшую промашку в этом деле об убийстве, но вообще-то он редко ошибается, и недалек тот день, когда он станет большим человеком, да и титул получит, я думаю, так что все у него будет прекрасно. Уж если вам хочется с кем-нибудь поскандалить, скандальте со мной.

— О, Господи! — воскликнул герцог. — Уж не собираешься ли ты жениться на женщине-полицейской?

— Не совсем так, — ответил Вимси. — Я собираюсь жениться на женщине, которая только что вышла из тюрьмы.

— Что? — ахнул герцог. — Боже правый! Что? Что?

— Если, конечно, она согласится, — сказал лорд Питер Вимси.

Content

Дороти Ли Сэйерс
Смертельный яд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23