Никколо Амманити

Грязь

Немного поколебавшись, глядеть или нет на больное место, он наконец обнажил его и, бросив испуганный взгляд, увидел омерзительный нарыв, отливавший багрово-синим цветом.

И тут человек понял, что пропал: страх смерти обуял его, но, странным образом, еще сильнее была боязнь стать жертвой монатти, которые унесут его и бросят в лазарет.

Алессандро Мандзони. «Обрученные»[1]

Я помню, помню точно, кто хороший, а кто не очень…

Группа «Альмамегретта»

Я тот, кто я есть.

Морячок Папай

Праздника не будет

Шерри Роуз, видя, что праздник удался на славу и что гости смеются и танцуют, задалась вопросом:

«Почему все они веселятся, а я нет?!»

Шерри не знала, что в этот момент каждый присутствующий, без исключения, задавал себе тот же самый вопрос.

Клайв Блатти

«На двенадцатом километре улицы Кассия, под номером 1043, возвышается жилой комплекс „Острова“. Это архитектурный комплекс, образованный двумя современными зданиями (корпус „Капри“ и корпус „Понца“), являет собой образец архитектуры продуманной и приспособленной под нужды жителя, с зелеными массивами и видом на великолепные римские пригороды. Снабженный огромным бассейном, теннисным кортом с земляным покрытием, комплекс — идеальное место для тех, кто хочет жить в контакте с природой и в то же время со всеми удобствами. И в самом деле, неподалеку от жилого комплекса находится коммерческий центр с супермаркетом, магазинами одежды, парикмахерскими, прачечными и т. д. строятся также кинотеатр и дискотека.

Расположенный недалеко от центра Рима (всего пятнадцать минут на машине!), жилой комплекс идеален для тех, кто работает в городе, и всех, кто хочет жить в уникальном оазисе исключительного покоя и тишины…»

Из рекламного буклета жилого комплекса «Острова»

Среда, 31 декабря 199…

1. КРИСТИАН КАРУЧЧИ 19:00

У Кристиана Каруччи было три варианта того, как убить время в эту идиотскую праздничную ночь.

Первый.

Отправиться с приятелями в социальный центр «Аргонавт». В программе сегодня — несколько хороших косяков по случаю Нового года и концерт группы «Animal Death». Но эти ребята его уже порядком достали. Долбаные интегралисты-вегетарианцы. Их любимый номер — швыряться в зал сырыми отбивными и бифштексами, из которых кровь так и хлещет. С последнего концерта Кристиан вернулся домой весь перемазанный кровью. Да и играли они всякую дрянь…

Второй.

Позвать Рыбьего Скелета, сесть на 126-й и поехать посмотреть, что творится в городе. Ну и кинуться в праздничный водоворот. Конечно, в полночь они, уже в стельку пьяные, выпьют еще за Новый год где-нибудь в автомобильной пробке, среди сигналящих машин и радующихся придурков.

Господи, ну и тоска!

Кристиан, не вставая с постели, протянул руку к комоду, достал сигареты и закурил.

Вот если бы пришли Эсмеральда и Паола, было бы лучше. Но они как раз свалили в Террацину. Даже не предупредили. Не иначе завели там каких-то парней. А то пришли бы, можно было бы заняться сексом. Паола давала ему, когда напивалась.

Как Новый год встретишь, так его и проведешь.

Третий.

Забить на все. Послать всех к черту. В полном покое. Как Будда. Закрыться в своей комнате и не выходить. Забаррикадироваться, укрыться, как в бункере. Включить музыку и вести себя так, как будто это никакая не особенная ночь, а самая обычная, какая бывает после самого обычного дня.

Неплохо, — подумал Кристиан.

Есть только одна проблема.

Его мать крутится на кухне с пяти утра и готовит этот чертов праздничный ужин.

А кто ее заставляет? — спросил себя Кристиан и не нашел, что ответить.

Она устраивает праздничный ужин для Марио Чинкуе, консьержа из корпуса «Понца», его семьи (трое детей плюс жена, у которой недержание речи, плюс свекровь-паралитичка), Джованни Треказе, садовника, его жены, Паскуале Черкветти, сторожа, и его двадцатичетырехлетней сестры Марии Розарии (полный отстой!). Не хватает только Стефано Риккарди, но он в эту ночь работает — его смена. В общем, она пригласила всю обслугу.

Нет, не всю: не пригласила Сальваторе Труффарелли, техника из бассейна. Поссорились они.

Моя мать — это что-то!.. Обхаживает всех даже в Новый год.

Госпожа Каруччи работала консьержкой в корпусе «Капри».

И все радостно набьются в полуподвал, где они живут, как мыши. Будут обжираться. Засорять печень жирным.

Кристиан вылез из постели, потянулся, посмотрел на себя в зеркало.

Выглядел он отвратительно: глаза красные, в волосах перхоть, не брит уже два дня. Он высунул язык. Язык был похож на теннисный носок.

Кристиан подумал о том, что нужно сделать, чтобы куда-нибудь пойти: помыться, побриться, одеться и (о ужас!) пройти через кухню и поздороваться со всеми.

Великий подвиг.

Нет… Это невозможно… Пожалуй, воспользуемся третьим вариантом!

Он запер дверь на ключ и стал принюхиваться, как легавая на охоте.

Что это она готовит? Капусту? Фасоль?

Что это так отвратительно пахнет?

А, просто моя мать покупает продукты в «Верано».

Он включил музыку — «Нирвану». Ему казалось, что есть что-то почти героическое, даже прямо-таки аскетическое в его презрении к миру и отказу от развлечений любой ценой.

Ну, изображай своего поганого буддийского монаха, раз больше ничего не остается!

2. ТЬЕРРИ МАРШАН 19:30

Тьерри Маршан наконец-то смог найти место, чтобы припарковать свой микроавтобус «фольксваген». Этот динозавр с бесформенной вмятиной на боку странно смотрелся среди «мерседесов-7000», «саабов-9000» и прочих шикарных новых машин.

Он целых два часа проторчал в пробке на улице Кассия, у него чуть двигатель не закипел. Каждый метр дороги он буквально отвоевывал, проклиная жителей Рима.

Но больше всего его раздражало то, что эти кретины, сидевшие вокруг него в своих машинах, выглядели довольными, даже счастливыми. Они шумели и смеялись.

И это все из-за Нового года! Бред! Это же страна третьего мира!

Между ног у него была зажата бутылка «Казацкой» водки (произведено и разлито в Аричче, такое местечко в окрестностях Рима, там еще старинный замок. Шесть тысяч лир бутылка). Глоток, отрыжка. Потом он достал из кармана поношенной джинсовой рубашки измятый листок бумаги и развернул его. На листке было написано: «Дискотека „Вурдалак“, улица Кассия, 1041».

Вот и она.

Прямо перед носом у его автомобиля. Большая танцплощадка с мигающей вывеской. Перед входом очередь элегантно одетых людей. Мужчины в голубом, некоторые даже в смокингах, женщины в длинных вечерних платьях и все в каких-то ужасных мехах. В дверях — швейцары в оранжевых перьях.

Справа от входа, метрах в пятидесяти, не больше, Тьерри увидел, за бензоколонкой AGIP, проезд со шлагбаумом. Машины въезжали туда и выезжали оттуда. Их было много.

А это что?

Он прищурился.

Табличка на стене указывала: «Жилой комплекс „Острова“». Слева от въезда — будка охраны, справа — увешанная светящимися шарами новогодняя елка. За оградой и верхушками торчащих из-за нее елок Тьерри разглядел два корпуса, построенные годах в семидесятых: коричневые черепичные крыши, параболические антенны, черепичные крыши, балконы с замерзшими растениями, мансарды, огромные освещенные окна.

Местечко не для бедных!

Тьерри открыл дверцу и вышел.

Холод был собачий. Ветрище дул такой, что уши отмерзали мгновенно, а все небо было в огромных темных тучах.

И кругом хлопушки. Маленькие взрывы, редкие и робкие, предваряющие полуночное безумие.

А, уже взрывают. Ну конечно, в Новый год все взрывается…

Тьерри открыл дверцу машины и вытащил Регину, свою кельтскую арфу. Та была завернута в плотную синюю ткань. Он обхватил ее, закрыл дверцу ногой и направился к входу дискотеки «Вурдалак» мимо элегантного боа, неподвижно стоящего прямо перед входом.

У него внутри все переворачивалось из-за этой скверной затеи, в которую он ввязался. Он чувствовал, что ноги его расползаются, как щупальца осьминога.

Черт, я уже напился! — отметил он про себя.

Два охранника, впускавшие приглашенных, увидели, как он шел к двери: его шатало из стороны в сторону, а в руках он держал какую-то узкую штуку.

Ну, и что это за тип?

Грязные желтые усы, глаза как у вареной рыбы, а волосы… Светлые, длинные, немытые волосы.

Какой-то запоздалый викинг, обреченный на вымирание германский тип.

«Тебе чего?» — злобно спросил его парень с низким лбом. Его пиджак из верблюжьей шерсти был готов лопнуть по всем швам, а рубашка в полосочку еле сходилась вокруг бычьей шеи.

«А? Мне?»

«Тебе, тебе».

«Я тут играть должен».

«А это у тебя что?»

«Регина. Моя арфа».

Тьерри направлялся к двери, не придав существованию вышибалы особого значения, к тому же Регина весила ой-ой-ой. Но его остановила лапа охранника. Заплатившие за вход смотрели на него бычьими глазами.

«Погоди, погоди! Ты куда это? А?»

Парень достал трубку внутреннего телефона и связался с кем-то в клубе.

«Ладно, входи. Только так не пойдет. Ты видишь, что люди тут деньги платят? А так совсем нельзя!»

«Так — это как?» — фыркнул он.

«В этой одежде».

Тьерри положил арфу и осмотрел себя. На нем, как обычно, была старая замшевая куртка с бахромой, джинсы и джинсовая рубашка (разумеется, они слегка запачкались, когда он менял масло на дороге), пояс с пряжкой в виде головы бизона и camperos.

Нормально он выглядел.

Он поднял руки и спросил: «Слушай, дружище, что тебе не нравится?»

3. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 19:32

Джулия Джованнини жила на третьем этаже корпуса «Понца». Ее квартира находилась прямо напротив квартиры Кристиана Каруччи.

Квартиру эту она купила полгода назад на деньги, оставленные ей отцом. Отделала все сама — Джулия была энергичная девушка и не нуждалась ни в чьей помощи. Она покрасила стены в лососевый цвет, украсила их лепниной, сменила мебель на кухне, купила портьеры, расписанные Лорой Эшли.

Вообще-то она жила одна, но недавно у нее появился новый парень — Энцо ди Джироламо. И вот неделю назад она дала ему ключи, и он тут же переселился к ней.

«Ну и дурака же я сваляла!» — произнесла Джулия, входя с огромными сумками в руках. Никого.

Этот свинский Энцо ушел.

На столике перед телевизором Джулия увидела грязные тарелки, пустую пивную банку и крошки на ковре.

Ну, правильно, тебя, конечно, это не колышет. Да и зачем: тут же есть твоя булочка, она и уберет.

«Все мужчины одинаковые: дай палец — руку отхватят», — продолжала она, пыхтя.

На самом деле Джулия совсем не сердилась. Ей даже нравилось, что есть человек, который вносит хаос в ее патологически упорядоченную жизнь.

Джулия быстро убрала на столике. Менять планы было уже поздно: гости должны прийти в девять.

Через два часа.

Она задержалась у парикмахера и в магазине белья. Потратила немыслимую сумму на чулки и красное белье.

На кухне она засунула в духовку говядину, остальное было уже готово, разложено по тарелкам и аккуратно расставлено на кухонном столе. Из холодильника достала бутылку белого сухого вина, налила в стакан и отправилась в ванную.

Ей надо еще помыться, переодеться, накраситься.

Она открыла воду и разделась.

Джулия была девушка стройная, но большегрудая. Впрочем, грудь ее, несмотря на объем, уверенно стояла, игнорируя закон тяготения. Длинные ноги, упругая попка.

Джулия посмотрелась в зеркало.

Обнаженная, с завитыми, крашенными в рыжий цвет волосами и бокалом вина в руке, она была похожа на девушку месяца из «Плейбоя».

И она не могла удержаться. Ей необходимо было немедленно примерить купленное.

Она побежала в комнату и вытащила из сумки нижнее белье.

На столике рядом с кроватью мигала лампочка автоответчика. Нажав на кнопку, Джулия вернулась в ванную. Первое сообщение она слушала, натягивая чулки.

Это звонила мама из Овиндоли.

«Поздравляю, поздравляю, поздравляю! Солнышко мое! Поздравляю еще раз! Надеюсь, что следующий год у тебя будет чудесный, намного лучше этого. Желаю тебе денег, счастья, любви. Особенно любви для дорогой моей и единственной доченьки. Я тебя люблю, моя милая!»

Джулия не переносила, когда ее мать так разговаривала. Как старуха с детским голоском.

Конечно, этот год будет намного лучше…

Хотя прошедший год не был таким уж плохим. Она нашла мужчину, который ей нравится (даже можно сказать, что она любит его), квартиру в прекрасном доме, постоянную работу секретарем в большом офисе в центре.

Чего ей еще хотеть?

Нечего.

Она надела туфли на высоком каблуке.

Неплохо смотрится!

Второе сообщение было от Клемо.

«Джулия, это Клемо. Я хотел сказать, что Франческа не придет… У нее мигрень. Она просит ее извинить. Надеюсь, ты не сердишься…»

Врет! Они просто все еще в ссоре.

Она примерила лифчик. В нем ее груди стали похожи на два огромных футбольных мяча.

Третье сообщение было от Деборы.

«Привет, Джулия, это Дебора. Просто не знаю, как мне быть. Ты что наденешь…»

«Алло! Алло, Дебби! Это Энцо».

Энцо снял трубку, не выключив автоответчик, и разговор записался на пленку.

«Привет, это я. Джулии нет. Что ты делаешь?» — «Да ничего… Тоска какая! Мне совсем не хочется идти на ужин к Джулии. Нет, я сегодня не приду. Надо отмечать Новый год как в мусульманских странах: там в десять все уже спят…»

Чудесно, — подумала Джулия, добавляя в ванну пену. — Но послушайте только эту стерву. И вообще, что это она так разоткровенничалась с Энцо?

«Я должна прийти, даже если не хочу?» — «Конечно. Мне тоже не хочется, ты же знаешь, но ради нас…»

Джулия вернулась в комнату и села на кровать.

«Ладно, приду. Ты хотя бы будешь рядом со мной. Я приду только ради тебя, Пимпи. А сейчас — приходи ко мне. Ну, совсем ненадолго. Если ты не приласкаешь меня, я не выдержу этого ужина. Я хочу тебя!»

О, Господи!

«Я тоже. Очень».

О, Господи!

Джулия почувствовала, как сжалось все у нее внутри. Она открыла рот и попыталась глубоко вдохнуть, но воздух буквально застрял у нее в горле.

«Ладно. Но совсем ненадолго. Джулия скоро вернется, я ей обещал помочь». — «Хорошо. Я жду».

Конец разговора.

У Джулии все поплыло в глазах — комната, кровать, люстра. Из-под мышек стекал холодный пот, лицо горело. Одним глотком она прикончила вино.

Спокойно, Джулия. Ты что-то не так поняла. Ты не расслышала. Сейчас ты послушаешь еще раз и убедишься, что ошиблась. Тебе померещилось. Обыкновенная слуховая галлюцинация. Просто не расслышала…

Она прослушала запись три раза.

Потом осознала, что ей не померещилось. Что это не шутка. Что эта потаскуха называет ее парня «Пимпи». И что ее парень очень хочет Дебору.

Боль, возникшая где-то в желудке, разлилась по всему ее телу. Джулия упала на кровать и прохрипела: «О господи. О господи, как же мне плохо. Ужасно. Просто ужасно».

Какое-то время она так и лежала на постели, полураздетая.

Потом попробовала заплакать.

Не получилось.

Глаза ее были сухие, но где-то внутри что-то происходило. В ней поднималась буря. Не тоска, не боль оттого, что ее предал Энцо, которому она дала ключи от своей квартиры, что ее предала Дебора, лучшая подруга со школьных лет. Нет, в сердце Джулии росло нечто совершенно противоположное, состоящее из противоречивых чувств, не то горьких, не то злобных. В какой-то момент это вырвалось наружу, и Джулия злобно захохотала.

Гнев. Ярость. Ненависть. Презрение.

Вот что было у нее внутри.

Ненависть к этой шлюхе, цепляющейся к чужим мужчинам и к этому дерьмовому ублюдку.

«ААААА! Вы мне за это заплатите! Матерью клянусь, заплатите!» — заорала она, вскакивая на кровать. Она достала кассету из автоответчика и подняла ее над головой, держа обеими руками, словно святой Грааль, потом поцеловала ее, спрятала в ящик комода, закрыла его на ключ, а ключ засунула в лифчик.

В гостиной она схватила две фотографии в рамках.

На одной был Энцо в костюме с рыбой в руке, на другой — Дебора в лыжной куртке в Кампо Феличе. Джулия швырнула фотографии на пол и топтала их, пока рамки и стекла не превратились в мелкие кусочки. Потом принесла бутылку спирта, облила ошметки и подожгла. Голубые языки пламени мгновенно взметнулись вверх, и Джулия поняла, что если не погасить этот костер немедленно, то не только паркет будет испорчен — пожар может охватить всю квартиру.

Она расставила ноги и помочилась на пламя.

4. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 19:48

«Дедушка! Смотри, дедушка!» — сказал Микеле Тродини, рассовывавший вместе с дедом, Ансельмом Фраска, петарды в мамины вазы с цветами.

Дело было на террасе на третьем этаже корпуса «Капри».

«Что такое, Микеле?»

«Там… Там тетя. Женщина. Она голая. И…»

«И?»

«Ну, она… Она писает в гостиной».

Старик сидел на пластиковом стуле.

Он был еще в форме для своих лет, но плохо видел после операции на левом глазу.

«Где она?»

«Прямо перед нами. В доме „Понца“. Ты видишь ее?»

Дед начал щуриться и вытягивать шею, отчего сразу стал похож на старую слепую черепаху.

«Совсем голая, говоришь?»

«Нет, в лифчике».

«И как она? Красивая?»

«Очень красивая, дедушка!»

Микеле, несмотря на свои одиннадцать лет, уже понимал толк в женской красоте. Та, которая писала в комнате, была самая красивая из тех, кого он видел. Лучше даже, чем его кузина Анджела.

«Сходи в мою комнату. Быстренько, сынок, бегом. Принеси мой бинокль. Я тоже хочу посмотреть».

Микеле побежал в комнату деда. Он прекрасно знал, что голые женщины дедушке очень нравились. Каждый вечер дед засыпал, смотря эротический сериал «Большой втык». Сидя в кресле, с открытым ртом и пультом от телевизора в руке.

Дедушка в войну был альпийским стрелком, и на стене его комнаты висели значки и черно-белые фотографии его полка. Микеле открыл шкаф и нашел среди выглаженных и пахнущих лавандой рубашек старый бинокль, взял его и побежал назад через гостиную. Сестра Марция и мама накрывали на стол, расставляли на новой скатерти столовое серебро.

«Микеле, не хочешь нам помочь?»

Микеле замер на пороге террасы.

«Сейчас, ма!»

«И скажи дедушке, чтобы он вернулся в комнату. Его хватит удар, если он будет все время там сидеть. Зачем тебе бинокль?»

Микеле на секунду задумался.

Может, пора сказать маме правду?

«Мы смотрим салют».

Он вышел на террасу. Женщина все еще была в окне напротив. Он протянул бинокль деду, и тот сразу в него уставился.

«Эх, Микеле, Микеле! Вот это телка!» — произнес он довольным голосом.

Да, это настоящее мужское занятие!

5. РЫБИЙ СКЕЛЕТ 19:50

Массимо Руссо по прозвищу Рыбий Скелет ехал на своем красном мотоцикле «морини-350» по виадуку улицы Франции.

То есть ехал — это громко сказано. Скорее, полз.

Не спеша продвигался среди праздничной суеты.

Он был задумчив.

Пора наконец взяться за ум, хорошенько все обдумать и сменить наконец образ жизни. Начинается новый год, и мне пора начать новую жизнь, надо стать совсем другим человеком. Собраться с духом, отделаться от старых привычек. Пора стать серьезным. Сколько времени я уже не могу сдать экзамен?

Это был один из тех вопросов, которых он старался себе не задавать. Но сегодня был особенный день. Последний день года. Скорее, не праздник, а время подводить итоги прожитой жизни.

Да уж достаточно давно. Сколько времени прошло с тех пор? Восемь или девять месяцев. Но теперь все, довольно. Спокойно. В феврале сдаю экзамен по итальянской литературе. В апреле — по новой истории, и в июне получаю поздравления… Все изменится. Богом клянусь, изменится. Может, даже закончу учиться года через два.

Итак, он начнет с завтрашнего дня, с первого января.

Утром — душ. В комнате наводим порядок. Долой телефон. Долой телевизор. Больше никакой хрени. Никакой травки. Никаких посиделок в баре. Никаких поездок на мотоцикле в Ареццо с Кристианом. Садимся за учебники. Три часа с утра и три часа — вечером.

Решено.

Кальвинист хренов.

И потом, когда целый день ни фига не делаешь, состояние отвратительное. Мне надо чем-то заняться, а то так и не удастся оценить все прелести жизни, — подумал он в припадке откровенности и самоанализа, внезапно охватившем его.

Потом в нем зародилось вполне закономерное сомнение.

Это все я придумал, потому что выкурил на пару с братцем Андреа косяк, огромный, как сицилийская вафельная трубочка. Когда трава перестанет действовать, я снова стану прежним Рыбьим Скелетом. Ленивым пофигистом и любителем травки.

Поглощенный этими судьбоносными размышлениями, он не заметил, как с ним поравнялся старый голубой автобус с номером NA. Из его окошек свисали флаги футбольного клуба Нола.

Автобус был набит чокнутыми болельщиками. Они свистели, орали, шумели как ненормальные.

Автобус оттеснял его к встречной полосе.

Рыбий Скелет подался в сторону и принялся сигналить.

Смотрите, куда прете, придурки! Дайте проехать!

Обогнать автобус он не мог: на дороге не было места, пришлось резко затормозить, чтобы не врезаться в ограждение.

Потом он снова рванул за автобусом, по узкой боковой полоске дороги.

Он пристроился к нему сбоку. Прямо напротив кабины водителя. И поскольку он не привык спускать такое с рук, делать вид, что ничего не случилось, он заорал:

«Какого хрена! Валите назад на свой юг, раз ездить не умеете!»

Он подумал, хорошо ли они расслышали? Может, ветер дует в другую сторону? Тогда, чтобы пояснить, он вытянул руку и показал им рожки.

Придумывал и проделывал все это он очень медленно, поскольку та трава, которую он выкурил, была по-настоящему убойная.

Окошко водителя опустилось.

Они слышали. Они слышали, пидоры.

Рыбий Скелет был готов к перебранке с водителем, который сказал бы ему что-нибудь малоприятное о его персоне, в общем, обругал бы, но вместо этого он лишь увидел, как из окна высунулась огромная ручища, которая что-то держала.

Это что, сигарета?

Окурок полетел в него и приземлился прямо у него между ног, на сиденье мотоцикла.

Ишь ты, снайпер!

Он хотел посмотреть, куда упал окурок, но из-за шлема не смог. Тогда он попытался нащупать его, но перчатка была слишком толстой.

А потом раздался взрыв.

Ужасный.

Сердце чуть не выскочило у него из груди. На мгновение он потерял контроль над мотоциклом, и тот опасно наклонился. Он едва не врезался в чью-то машину, однако, чертыхаясь сквозь зубы, сумел выровнять мотоцикл.

Они запустили в меня петарду! Эти сукины дети запустили в меня петарду! Охренеть!

Автобус тем временем отъехал уже на приличное расстояние. Рыбий Скелет нажал на газ, и двухцилиндровый мотор его «морини» яростно взревел. Он выделывал немыслимые зигзаги между машинами, отделявшими его от автобуса. Петлял как сумасшедший и наконец догнал его, подъехал со стороны водителя.

«Выходи! Выходи! Выходи!» — заорал он что было сил, во всю мощь своих легких, этому ублюдку, сидевшему за рулем.

Через грязное стекло водителя было не разглядеть.

Он нажал на клаксон.

«Выходи! Выходи, ублюдок!»

Эти сволочи в автобусе продолжали свистеть, размахивать своими флагами и, казалось, не обращали на него никакого внимания.

Сделали ему гадость, а теперь, значит…

Но упертый Рыбий Скелет не мог просто взять и оставить все вот так. Он подъехал к автобусу и принялся пинать дверцу водителя, не переставая орать:

«Выходи! Выходи! Выходи, сукин ты сын!»

Неожиданно автобус вильнул вправо и притормозил.

Главное — мать помянуть: это всегда срабатывает, — Рыбий Скелет приободрился.

Автобус стоял у обочины. Рыбий Скелет тоже затормозил, метрах в двадцати за автобусом. Снял шлем и слез с мотоцикла. Прищурился, пытаясь придать своему лицу суровое, каменное выражение. Вроде как у инспектора Кэллагана.

Рыбий Скелет получил свое прозвище из-за фигуры — он был худой и угловатый. Как килькин скелет. Узкий таз и выпирающие ребра. Не ноги, а ходули. 46-й размер. Рост под два метра. Голова маленькая, вместо носа — какой-то невообразимый клюв тукана.

Автобус по-прежнему стоял на обочине. Флаги больше не развевались — просто болтались, а болельщики внезапно притихли. Только черный дым валил из выхлопной трубы.

Из автобуса никто не выходил.

Рыбий Скелет снял перчатки.

Совсем рядом проносились машины.

Морду бьют без перчаток.

Он решил еще раз намекнуть говнюку, что пора выходить.

«Твоя мать, чтоб тебя родить, перетрахалась со всей долбаной командой Нолы. Выходи! Выходи! Выходи, слышишь!»

Наглости у него было хоть отбавляй.

Дверца медленно приоткрылась. А дальше все было как в американском кино. Разве что автобус стоял не на старой, залитой солнцем заправке посреди аризонской пустыни, а в квартале Флеминг с его охраняемыми домами, освещенными желтыми фонарями и бенгальскими огнями.

«Выходи! Выходи… Вы…»

Слова замерли на губах Рыбьего Скелета, сердце ушло в пятки.

Парень, вышедший из автобуса, сильно смахивал на шкаф. Он был огромный. Просто чудовищный. Он закрыл собой дорогу, виадук Олимпика и вообще все.

«Это что еще за Халк?»

Рыбий Скелет пару секунд стоял, потрясенный этим морем мышц, этим триумфом мужских гормонов, этими руками размером с блюдо для пиццы, этими тупыми свиными глазами, с ненавистью уставившимися на него, но потом до него дошло, что можно сделать этими ручищами из его хрупкого тельца, и он захныкал и завопил, заорал:

«Уходи! Уходи! Уходи!»

Одним прыжком он оказался опять на мотоцикле, нажал ногой на переключатель передач и рванул на одном колесе.

6. ФИЛОМЕНА БЕЛЬПЕДИО 19:53

Филомена Бельпедио решила, что жизнь не удалась.

Есть ли у нее семья, на которую можно положиться? Нет.

На самом деле я ведь одна как перст. Муж мой — в другом городе. И жена у него теперь другая. На десять лет моложе меня. Сын уехал. Живет в Лос-Анджелесе. Должен был стать режиссером. Работает в итальянской пиццерии.

Есть ли у нее работа, дающая средства к существованию? Нет.

Моя последняя работа — продажа полисов страхования жизни — теперь далекое воспоминание. А поскольку у меня нет никаких особенных способностей, я точно знаю, что другую работу я никогда не найду. И потом, у меня нет больше сил таскаться и выпрашивать для себя хоть какую-нибудь работу.

Красива ли она? Нет.

Я старая и страшная. Волосы — как пакля. Губы — их и нет почти. Кожа — желтая и жирная. Если бы я хоть была недурна собой, тогда еще не все было бы потеряно. Я могла бы этим зарабатывать на жизнь. Тут не до ложной стыдливости.

И что же в итоге остается? Ничего. Совсем ничего.

Нет, нет, неправда. У тебя есть эта квартира.

Все, что у нее осталось, — это квартира. Квартира, за которую больше нечем было платить. Квартира в роскошном жилом комплексе «Острова». Самом тихом и спокойном жилом комплексе в районе Кассиа.

Она огляделась.

Рядом — освещенные окна корпуса «Капри». Здесь все счастливы. Семьи, те, у кого есть будущее. Все спокойны. Все в своих квартирах ужинают, празднуют, готовятся открывать шампанское, чтобы выпить за Новый год. За новые успехи.

На одном балконе она увидела старика и мальчика, которые наблюдали в бинокль за огнями салюта.

От этой семейной идиллии ей стало тошно.

А ты, голубушка, что празднуешь сегодня? Чего ты ждешь от Нового года?

Ну… Разве что… Возможно… Нет! Невозможно. Нечего праздновать. Нечего ждать. Твою порцию дерьма от жизни ты уже получила. Тебе хотелось еще? И еще получила. А теперь — все. Хватит.

Ей даже не было грустно. Она просто посмотрела на вещи реалистично.

Вот так.

Как анатом.

В полночь закончится год. А потом начнется новый, еще хуже предыдущего, и Филомена смотрела вперед без надежды, но и без печали.

Он устало поднялась с дивана и отправилась на кухню, шаркая тапками. Открыла шкафчик над раковиной и достала пластиковую аптечку. Прихватила стакан и бутылку кока-колы из холодильника и вернулась в гостиную. Поставила все это на маленький столик рядом с диваном. Взяла хрустальную вазу, в которой давно лежали медовые конфеты, и вытряхнула ее содержимое в ведро. Села. Взяла пульт, включила телевизор.

Там Мара Веньер, Друпи, Альба Париетти и Фабрицио Фрицци представляли «Новогоднюю ночь».

«Ну, Друпи, а ты чего ждешь от Нового года?» — спрашивает Мара.

«Ну… Может, люди станут спокойнее, у них будет меньше проблем. Все будут жить не торопясь, перестануть вертеться как волчки. Знаешь, Мара, а ведь у меня один братец умер от стресса…» — отвечает Друпи.

Филомена между тем доставала из аптечки упаковки лекарств.

Роинпол. Альцион. Тавор. Нирванил. Валиум.

Она открывала упаковки, вынимала таблетки и высыпала их в вазу.

Будто чистила горох.

Наконец ваза наполнилась до половины. Потом сделала погромче звук, налила себе немного кока-колы, положила ноги на столик, разместила между ног вазу и принялась есть таблетки, словно это был поп-корн.

7. АДВОКАТ РИНАЛЬДИ 20:00

Адвокат Ринальди, расположившись на кожаном диване в своем кабинете, мастурбировал перед включенным телевизором.

Президент только что начал свою поздравительную речь.

Так, мастурбируя, Ринальди обычно разогревался перед встречей с Сукией.

От этой девицы он буквально с ума сходил, а последний раз, когда они встретились, он кончил сразу. Минутное дело…

Значит, лучше разрядиться!

У них еще целая ночь впереди, и ему не хотелось сразу истратить весь свой заряд. Он хорошо устроился на этот Новый год. Не один месяц планировал эту ночь страсти. И вот она наступила.

Для нее он купил устриц и шампанское. Отключил телефон и факс. Опустил шторы. Погасил свет.

В этих чертовых «Островах» у жителей любимое занятие — подглядывать в чужие окна. Вуайеристы проклятые.

И именно в тот момент, когда он был в кресле, склонив голову, со спущенными штанами, открытым ртом, членом в руке и новогодней речью президента в ушах, в кармане пиджака зазвонил мобильный телефон.

«Ааа! Это кто еще?» — выдохнул он, прерывая мастурбацию.

Не буду отвечать!

А если это Сукия, которая не может найти дом?

Ответил.

«Алло?»

«Алло, Аттилио!»

Уууу! Жена…

Результат его трудов сдулся в один момент.

«Алло, любовь моя, как ты?»

«Ну, в общем… А вы?»

«Все чудесно. Паоло сегодня не поехал кататься на лыжах, остался дома. Говорит, что не хочет кататься без папы. Андреа обязательно хочет новые лыжные ботинки. На меху».

«Снег-то есть?»

«Много! Нет только тебя… Тут и моя мама».

И эта старая курица. Как она меня достала!

«А! Прекрасно… Мне вас тоже очень не хватает. Жду не дождусь, когда вы вернетесь…»

«Как погода в Кальяри?»

«Нуу… так. Облачно», — буркнул адвокат.

«А конгресс как прошел?»

«Скука смертная… Передай привет маме, Паоло и Андреа, поздравь их с Новым годом… А мне, к сожалению, пора».

«Ладно, любовь моя. Поздравляю тебя тоже. Я очень скучаю по тебе… Я люблю тебя…»

«И я тоже, я тоже. А теперь извини меня. Тут адвокат Мастрантуоно… Увидимся послезавтра в Кортине. Пока, милая».

Он отложил телефон и выругался.

Надо было все начинать сначала.

8. 20:10

Речь президента смотрел не один адвокат Ринальди. Все жильцы и гости расположились перед телевизорами, и весь жилой комплекс «Острова» на полчаса стал непривычно спокойным, серьезным, словно задумчивым. Перед итогами уходящего года и надеждами, обращенными в наступающий, все притихли. Смотрели и слушали. Даже огни фейерверков затихли, и только Микеле Тродини продолжал невозмутимо зажигать на террасе свои бенгальские огни. Его отец и дедушка сидели за столом, ели колбасу и ругали президента. Мать на кухне слушала вполуха: ее гораздо больше беспокоило то, что сырный торт в духовке не поднимался.

И в огромной квартире нотариуса Ригози, на верхнем этаже корпуса «Капри», гости, каждый с бокалом земляничного ликера в одной руке и бутербродом с мясом кабана в другой, толпились перед огромным экраном «Nordmende» и обсуждали речь престарелого президента.

Больше всего их потрясло, что этот старый дурак сделал себе подтяжку лица и стал похож просто на египетскую мумию. Обсуждался также цвет галстука, явно не подходивший к цвету пиджака.

Совершенно по-мужицки.

Кристиан Каруччи в своем убежище, за кухней консьержки, включил свой маленький черно-белый телевизор и чертыхался. Как может этот урод говорить, мол, мы готовы приложить все усилия, чтобы помочь слаборазвитым странам!

Джулия Джованнини вымыла пол в гостиной, наконец-то оделась и готовила зимний суп. Она напевала «Маргариту» Коччанте, звук у ее телевизора был выключен.

Филомена Бельпедио пыталась слушать президента, но не могла. У нее отяжелели веки, глаза закрывались, а голова падала на плечо.

Генерал Рисполи и его жена, семидесятилетняя пара со второго этажа корпуса «Капри», лежали в постели и целовались, как в молодые годы. Они смотрели по другому каналу черно-белый фильм с Амедео Наццари.

9. РЫБИЙ СКЕЛЕТ 20:15

Больше всего Рыбий Скелет любил жареные цветы цуккини. Просто обожал.

Сидя за столом вместе с консьержками, он ел и уже не мог остановиться. Ну да ничего. Синьора Каруччи, мать Кристиана, нажарила их в безумном количестве.

«Спасибо, синьора. Это очень вкусно. А где ваш сын?» — с набитым ртом спросил он у консьержки.

«В своей комнате. Сказал, что неважно себя чувствует. Я его не понимаю, он такой нелюдимый. Может, ты ему отнесешь немного попробовать? И уговоришь его присоединиться к нам».

«Конечно, синьора. Я мигом».

Рыбьему Скелету очень нравилось ухаживать за дамами.

К тому же мама Кристиана очень даже ничего. У нее такие сексуальные губки.

Наверное, в молодости была потаскушкой.

Кто знает…

Утолив свой зверский аппетит с большим удовольствием, он встал из-за стола, поблагодарил всех консьержек, смотревших выступление президента, и с тарелкой жареных цветков цуккини в руках постучал в комнату друга.

«Кто там?» — прорычало за дверью.

«Это я».

«Кто я?»

«Рыбий Скелет! Открывай!»

Он вошел. Кристиан, еще в пижаме, лежал на кровати, между ног у него стоял маленький телевизор.

Он был похож на заключенного.

«Ты чего, мамин сынок паршивый? Что это на тебя нашло?» — спросил Рыбий Скелет, опуская тарелку на кровать.

«У меня глубокая депрессия, черт бы ее побрал. Я это знал. Хуже, чем на Рождество было. Она все время на меня нападает в праздники».

«Спокойно. Я о тебе позабочусь. Пришел волхв. С дарами…»

Рыбий Скелет снял свой ярко-оранжевый рюкзак от «Инвикты», достал из него пухлый пакет и сунул под нос другу.

«Травка?»

«Из Калабрии! Это что-то. Сегодня мы оторвемся, дорогой Кристиан. Я уже готов».

Кристиана, похоже, это не убедило.

«Не, не хочу. Если я покурю, начну волноваться зверски. Думать там обо всем, что должен сделать, и…»

«Этого не будет. Обещаю. Ты посмотри, посмотри, что у меня тут».

Рыбий Скелет вытащил из рюкзака две длинные темные свечи.

«Это что за хрень?»

«Динамит! Динамит, друг мой! Взрывчатка! Этой штукой можно десятиэтажный дом свернуть. Мы ее взорвем в полночь. Можно бросить в бассейн за социальным центром. Я хочу такой взрыв устроить, чтобы надолго запомнился. Такой взрыв, чтобы все эти придурки со своими сопливыми фейерверками имели жалкий вид».

Рыбий Скелет говорил своим вечным противным тоном. Кристиан сопротивлялся.

«Ты спятил! Совсем не соображаешь. А если рванет у тебя в руках? И вообще, кто тебе его дал? Это же запрещено».

«Совершенно секретно. Давай, одевайся, а я тебе косячок сделаю, придешь в себя. Нам сегодня ночью есть чем заняться».

10. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 20:18

Энцо ди Джироламо, парень Джулии Джованнини, оставил свой синий «джип-чероки» на стоянке у дома и задумчиво, не спеша побрел через засаженный деревьями двор, разделявший корпуса «Понца» и «Капри».

Он был доволен.

Жизнь пошла в гору.

Он успешный менеджер. У него все на месте.

Сегодня утром он наконец дописал очень важный документ. Уникальный. Доклад о состоянии и развитии мелкого и среднего бизнеса в нижней Чочаре. Он над ним работал полгода. Доклад, который точно в новом году выдвинет его на первые места в Институте промышленной реконструкции.

А еще он нравится женщинам.

Нравится Джулии, нравится Деборе.

Должно быть, оттого, что он так держится — спокойно и уверенно, женщины на него просто вешаются.

Кто знает. Нравится — и все.

Он подумал о том, не влюбился ли в Дебору.

Он уже скучал по ней. После такого пылкого свидания ему стало гораздо лучше. Теперь ему хватит пороху на всю вечеринку, на весь праздник, включая и секс с Джулией.

А вот теперь пришло время немного задуматься. Обо всех этих женщинах. И прежде всего — о ближайших личных планах.

Надо ли ему поговорить с Джулией?

Сказать, что не хочет больше быть с ней. Сказать, что у него роман с ее лучшей подругой. Честно?

Никогда.

Этого он не скажет никогда.

У него есть всего две возможности.

Дотошный экономист, он тщательно обдумал оба варианта.

Вариант А: бросить Джулию.

Будет ссора на целую ночь. Она закатит дикую сцену. Может даже влепить тебе пару пощечин. Она же так старается меня привязать (каждый раз, когда мы занимаемся любовью, непрерывно бормочет мне в ухо: люблютебя, люблютебя… а мне не нравится!). Не надо уходить из такого удобного дома. Нужно подстроиться. Если ты смотаешь удочки, соберешь чемодан и уйдешь к Дебби (а ты уверен, что она тебя примет?) в ее темную однокомнатную квартиру в Трастевере, все друзья Джулии будут считать тебя сволочью, придется искать новых знакомых (где ж их взять!), утешать Дебби, которая будет чувствовать себя погано, потому что увела парня у лучшей подруги, придется сменить номер телефона, а главное, больше не заниматься сексом между грудями…

Вариант Б: не бросать Джулию.

По-прежнему будешь встречаться с двумя, со всеми вытекающими последствиями. Выслушивать от Деборы, что ты тряпка, опасаться, что Джулия узнает, трахать двоих вместо одной (это плохо или хорошо?)…

Почему его влекло к Деборе?

Она не такая красивая, как Джулия, не такая яркая, не такая открытая. Худющая. Готовить не умеет, денег у нее меньше, чем у Джулии, и эти отвратительные коты, и все же… У Энцо никогда еще не было такой женщины. По-настоящему умной.

Она сценарист.

Женщина, которая говорит о проблемах посерьезнее, чем целлюлит и обвисающая кожа, цвета кухонных полок. Женщина, которая знает, кто такие Герман Гессе и Милан Кундера.

Он открыл стеклянную входную дверь, сел в лифт.

А Джулия-то чем ему не подходит?

Она ничего не знает. Совершенно необразованная. Хорошо, если она прочитала романа три. Эту Тамаро и «Город радости». И потом, она вульгарная. Дикторша с небольшого телеканала. С огромными сиськами. С крашеными волосами. И с губищами.

Думая об этом, он открыл дверь квартиры и даже не почувствовал запах горевшего спирта. Снял пальто, повесил его и прошел на кухню. В руке он все еще держал портфель.

Джулия выкладывала кусочки копченой лососины на длинное блюдо из Вьетри.

«Ну, вот наконец-то и я, любовь моя…» — сказал он и поцеловал ее в шею, прихватив с блюда кусочек лосося, который тут же отправил в рот.

«Что ты делал?» — спросила Джулия, прикрывая пустое место на блюде новым кусочком рыбы.

«Я задержался. Но зато дописал годовой отчет для Института. Такая запарка, ты не представляешь… Но это очень важно… Если это не сделаю я… Подожди, сейчас оставлю портфель в комнате и помогу тебе…» — ответил он, жуя рыбу, и смылся в гостиную.

«Не беспокойся, отдохни. Скоро гости придут. Может, хочешь выпить чего-нибудь, милый?» — прокричала она.

«Да, спасибо, моя сладкая. Белого».

Нет, ты видел, как она вырядилась? — ужаснулся Энцо, углубляясь в свои мысли. Кошмарное платье, совсем открытое спереди. Ужас. Все, с меня хватит! Я ей сегодня это скажу. После праздника. И будь что будет. Больше не могу жить с ней.

И все.

Наступает Новый год!

11. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 20:25

Когда вернулся Энцо, Джулия выкладывала лососину на праздничное блюдо. Он увидела его, с портфелем в руке и развязанным галстуком, с сияющими глазками доброго щенка, совершенно замученного работой, и возненавидела окончательно и бесповоротно.

В ее сердце не осталось места ни для чего, кроме ненависти.

Она отдала этому мужчине все, что у нее было, — любовь и дом, — доверилась ему, а он всем этим подтерся.

А вчера вечером этот сукин сын уговорил сделать ему минет и проглотить, и она сделала, хотя ей было так противно. Только из любви она проглотила его поганые сперматозоиды.

Гадость!

Она сплюнула в раковину.

Да кем он себя считает, этот подлец…

Годовой отчет для Института. Целый день на работе. Если я это не сделаю.

Да катись ты, лжец! Дерьмо поганое.

«Не беспокойся, отдохни. Скоро гости придут. Может, хочешь выпить чего-нибудь, милый?» — спросила Джулия, пытаясь говорить самым обычным тоном.

«Да, спасибо, моя сладкая. Белого», — ответил он.

С кривой усмешкой она достала из холодильника бутылку и наполнила его стакан. Потом вытащила из ящика прозрачный пакетик.

Гутталакс.

И, злобно посмеиваясь, высыпала половину в стакан.

12. РОБЕРТА ПАЛЬМЬЕРИ 20:28

Роберту Пальмьери вся предновогодняя суматоха оставляла совершенно равнодушной.

Она жила на втором этаже корпуса «Понца».

Она медитировала. Голая. В позе лотоса. Сбрасывала стресс. Освобождала дух.

И ждала гостей.

«Это просто очередная глупая социальная условность. Очередная выдумка тупого потребительского общества. Наплевать на Рождество, на Крещение и даже на Новый год. Условности. Все условности. Покой и радость находятся в самых дальних тайниках нашей души. Там всегда праздник, нужно только найти дверь и войти туда» — так она сказала несколько дней назад Давиде Раццини на собрании по тантрической медитации, организованном обществом «Друзья Плеяд».

Она почувствовала к этому парню нечто, что сама обозначила как эмпатию, слияние, и в итоге пригласила его тридцать первого к себе. «Не знаю, получится ли… Понимаешь, у нас праздничный ужин… Семья, все такое…» — растерялся Давиде.

«Ну же! Приходи! Я чувствую к тебе сильное влечение. Мы можем заняться сексом. Объединить наши сущности. Я была на стажировке в Калифорнии у Учителя Равальди и научилась технике достижения четырех космических оргазмов: водного, огненного, воздушного и земного».

Давиде тут же согласился.

Роберта закончила медитацию, завернулась в индонезийский платок и принялась готовить ужин из козьего молока, огурцов и брынзы. Из магнитофона неслись вопли, похожие на крик новорожденного.

Это были крики касаток с Аляски, наложенные на вой ветра русской степи.

Она поставила две глиняные чашки посреди маленького столика из черного дерева и зажгла две огромные марокканские свечи.

Все было готово.

Она чувствовала, что расслабилась и что ее карма в полном порядке.

Не было только Давиде.

13. ТЬЕРРИ МАРШАН 20:45

Тьерри Маршан сидел на небольшой сцене VIP-зала клуба «Вурдалак».

Сильно пьяный.

Его одели с головы до ног. Теперь на нем был фрак с голубыми блестками, на голове — маленький цилиндр из красной бумаги, державшийся на резинке. В руках он сжимал Регину, свою арфу. Перед ним стояло около двадцати накрытых столиков со свечами в центре. Стены были украшены гирляндами из цветной бумаги. Публика, заплатившая за вход, тоже в цилиндрах, орала, свистела в свистки, разбрасывала конфетти. Официанты в форме из кашемира, с вытканным рисунком, уже предлагали закуски.

Устрицы, зелень, тертый сыр.

Тьерри слышал весь этот отдаленный шум.

Звон посуды. Разговоры. Слишком громкий смех.

Все это было где-то за стеной, выстроенной алкоголем.

Я как тропическая рыба в аквариуме.

Он замечал взгляды, направленные на него издалека, и идиотская ответная улыбка не сходила с его губ.

Однако в сердце у него воцарилась русская зима, а в горле стоял ком.

Так погано он не чувствовал себя уже очень давно.

Вот до чего я докатился! Одет как клоун. Я, великий бретонский музыкант. Один как перст в этом паршивом месте. Ни друзей, никого…

Он принялся поглаживать арфу.

Он чувствовал, что дошел до предела.

Эта поездка в Италию стала настоящей катастрофой.

Он вместе с женой и трехлетней дочкой приехал сюда в июне из Буникса, местечка в Бретани. Все трое в одном кемпере. Они собирались проехать по Италии, заработать денег игрой на арфе, а потом отправиться в Индию и остаться там. Его жена, симпатичная двадцатишестилетняя блондинка, была хорошей матерью, а он считал себя неплохим отцом.

Сначала все шло нормально.

Тьерри играл фолк в небольших клубах, Аннетт занималась крошкой Дафной, а деньги, предназначенные для поездки в Индию, складывались в коробку из-под мармелада, которую прятали прямо в моторе.

Потом Тьерри снова запил. По вечерам, после концертов, он спускал весь заработок в барах. Возвращался в фургон вдрызг пьяный, заваливался рядом с женой, обнимавшей во сне малютку, и луна за грязным окошком вращалась у него перед глазами.

Почему он пил?

Потому что отец его пил, и дед его пил, и весь его край пил. И еще потому, что он чувствовал — будь у него побольше уверенности в себе, он мог бы стать известным, записать диск, а так ему уже сорок пять и живет он в поганом фургоне, из которого масло течет. И все эти истории о жизни «в дороге», о свободе передвижения, которые он рассказывал жене, теперь не очень-то убеждали его самого.

А потом в один прекрасный день Аннетт открыла мармеладную коробку и обнаружила, что там пусто. И ушла, забрав малютку. Даже не разозлилась, просто ушла и все.

Тьерри теперь разъезжал по Италии один и мог гробить свою печень сколько влезет. Он начал играть на улице. На площадях, на рынках. За небольшие деньги.

Ты ей даже на Рождество не позвонил…

Сейчас, в зальчике клуба «Вурдалак», ему хотелось плакать.

Он сделал над собой усилие. Сжал микрофон.

«Добрый вечер всем. Извините за мой итальянский… Как дела? Мы готовы к Новому году, в котором будет много… Много чего? Конечно, трех „С“. Как говорят у нас, человеку в жизни нужны три „С“. Разве вы не знаете? Да ну! Правда не знаете? Хорошо! Тогда я скажу. Солнце! Секс! И счастье!»

Редкие аплодисменты в зале. «Ну-ка, я вас не слышу, громко скажите „да“! Хорошо. Громче! Еще! Еще громче! Отлично! Молодцы!»

14. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА 20:57

Гаэтано Коццамара, уроженец Нолы, двадцать восемь лет, орлиный нос, два горящих угля вместо глаз, черные волосы завязаны в хвостик, широченные плечи и одежда от Карачени.

Он занимался сопровождением. Жиголо. Попросту — мужчина по найму для состоятельных дам.

Он умел себя вести. Увлечь.

Поцелуй руки. Решительное пожатие. Открытая улыбка. Оживленная беседа. Он уже утратил явный акцент жителя Нолы, и в его произношении остались лишь легкие южные нотки. Это ему дорого обошлось. Пришлось читать, заниматься своим образованием. Узнать, кто такие Фрейд, Дарвин, Тамбелли, Моравиа. Он научился распознавать людей по покрою одежды и цвету носков.

Этим утром его поднял с постели телефонный звонок.

Старые товарищи по клубу «Нола».

Чего им надо? — подумал он, плохо соображая спросонья.

Они не виделись пять лет.

Гаэтано три года был защитником «Нолы», неутомимым и агрессивным, его любили и команда, и болельщики. Когда он решил все изменить, отправиться в Рим, улучшить свою жизнь, печаль и уныние царили на стадионе и в городе.

Теперь вся команда вместе с тренером Аньелло Петтиниккьо, массажистом Гуальтьеро Тречча и тремя автобусами, полными фанатов, приехали в Рим провести дружеский матч с «Казалотти».

И они непременно хотели его увидеть.

Они специально приехали заранее, чтобы встретить Новый год вместе с Гаэтано. В родном городе говорили, что он вращается среди сливок римского общества, что он вошел в высший круг, в число тех, кого показывают в кино и по телевидению.

Маленькая местная легенда.

«Гаэта! Мы все приехали! Все до одного. Вся команда. Ты должен нас взять с собой… На праздники. Мы хотим увидеть Альбу Париетти. А правда, что ты друг Альберто Кастаньи?» — спрашивал его по телефону капитан команды Антонио Скарамелла.

Гаэтано покрылся холодным потом.

Это было совершенно невозможно.

Сегодня вечером он был приглашен на вечер для избранных у графини Шинтиллы Синибальди делл'Орто.

Надеюсь, это шутка…

Он немного охладил пыл Скарамеллы, объяснив ему, что он на самом деле пару раз встречал Кастанью, но знали они друг друга только в лицо, а с Альбой уже давно не общается. А потом принялся придумывать отговорки. Одну за другой.

«Вы должны были раньше мне позвонить, ребята. Сегодня я очень занят. Никак не могу. Правда, мне очень жаль, но я приглашен на закрытую вечеринку. К одной графине. Ну, там будет пара министров. Может, завтра? Я устрою вам экскурсию, покажу Колизей, собор Святого Петра…»

Скарамелла уныло ответил, что он понимает. Графиня. Высший свет. Ребята будут недовольны. Ладно, пусть. Как бы то ни было, он оставил Гаэтано адрес команды в Риме: пансион «Италикус», улица Кавура, 3.

Гаэтано повесил трубку и облегченно вздохнул.

Я избежал настоящего кошмара!

Однако совесть мучила его целый день. Впрочем, ему было о чем побеспокоиться. Не мог же он на самом деле взять их с собой! Они и без него прекрасно развлекутся. В Риме полно мест, где можно встретить Новый год.

Они не могут мне все испоганить…

Днем он отправился в солярий, сделал маникюр и забыл о них. Он забрал свой «порше» из гаража и поехал по улице Кассия прямо к комплексу «Острова».

Сторож сказал ему, что графиня Синибальди делл'Орто живет на верхнем этаже корпуса «Понца».

Он никогда не был с графиней. На самом деле он ее почти не знал. Они встретились на открытии какой-то художественной галереи. Он знал, что дама эта очень богата, часто бывает в свете, со всеми знакома.

Ему ее представила Розетта Интерленги, молодая вдова, которая и ввела его в избранное общество.

«Я вас приглашу, приглашу. На Новый год. Я устраиваю праздник… Небольшой, для своих».

Через два дня она его пригласила.

Она велела ему приехать рано. Раньше всех. Она хотела показать ему свою коллекцию картин.

У графини была не квартира, а настоящие царские покои. Хрустальные люстры, современные картины, немыслимое количество серебра, персидские ковры. Чрезмерная роскошь.

Толпа слуг в форме накрывала на длинный обеденный стол.

Увидев графиню снова, Гаэтано заметил, что она была довольно уродлива. Она смахивала на празднично одетого неандертальца. Ей было по меньшей мере лет семьдесят! Прооперирована с ног до головы. Рот на уши натянут.

«Вот мерзость!» — подумал он с отвращением.

И тут же понял, что картины — это только удобный предлог. Что ей от него надо совсем другое. Она решила по-настоящему отметить Новый год.

Чего только не приходится делать, чтобы выжить…

Она уже немного выпила и смотрела на Гаэтано, как ребенок, больной диабетом, смотрит на сладкий пирог. Ходила вокруг него, как кошка, держа в руке бокал джин-тоника.

«Гаэтано, какой ты красавец… Сядь сюда, рядом со мной…» — предложила ему графиня, упав на диван и вытянув свои похожие на палки ноги.

Три отвратительные собачонки бегали вокруг и рычали на Гаэтано. Он осторожно сел. Графиня тут же вплотную придвинулась к нему.

Он подумал о том, где теперь его деревенские приятели. Было бы совсем неплохо провести вечер с ними.

«А какой ты элегантный… Этот костюм тебе ужасно идет. Какой красивый галстук… Слушай, я думаю, что мы могли бы вместе поехать на крещение в Пальму. Это чудное место на Майорке. Нас пригласили маркиз и маркиза Серджие. У них прекрасная вилла…»

«И меня пригласили?»

Гаэтано эта идея совсем не воодушевляла. Он знал этих Серджие. Им было лет по восемьдесят. Два мастодонта.

«Конечно, мой красавец», — ответила она, допивая джин.

Тут же она снова наполнила свой бокал, протянула руку и вцепилась ему в бедро накрашенными ногтями.

«Послушай, Гаэтано, пойдем ко мне в комнату, хочу кое-что тебе показать…» — Глаза у нее были, как у львицы в период спаривания.

«Ну вот…» — мысленно вздохнул Гаэтано.

Ее надо было поддерживать, она уже не держалась на ногах.

Сколько ты уже приняла, старая развратная алкоголичка?

В комнате она рухнула на кровать, потом с трудом повернулась и проворковала хриплым голосом: «Давай! Займемся этим прямо сейчас, Гаэтано. Я этого хочу. Я хочу закончить этот год самым прекрасным в мире способом».

«Сейчас? Прямо сейчас? Но… графиня, скоро гости придут…» — пробормотал Гаэтано, чувствуя, как внутри у него все сжимается.

«Какая разница… я тебе плачу. Раздевайся. Я хочу видеть, что у тебя там…»

Черт возьми. Черт возьми. Черт возьми все это!

Он снял с себя все, кроме трусов.

«А их почему не снимаешь?»

Он снял и их.

«Гаэтано, какой ты красавец. Прошу, раздень меня. У меня не получается…»

Гаэтано попробовал расстегнуть молнию на платье от Феррагамо, которое не хотело сниматься. Он тряс графиню, как куклу. Три собачонки принялись играть его брюками от Карачени.

«Уроды, отпустите мои штаны!»

«Оставь их… пусть… поигра…» — пробормотала графиня и повисла без чувств на руках Гаэтано.

Черт! Она откинулась! Откинулась!

Он приложил ухо к ее цыплячьей груди. Бьется. Слава богу, сердце бьется.

Она просто была мертвецки пьяна.

Уложив тело на кровать и пинком отпихнув собачонок, Гаэтано быстро оделся.

Ладно. Я ухожу, — подумал он. — Все-таки Новый год. Это просто невыносимо. Я тоже хочу сегодня развлечься. Сейчас же позвоню Скарамелле и поеду к ним. Надеюсь, они еще в гостинице.

Он снял трубку стоящего рядом с кроватью телефона и набрал номер.

Они были еще там.

Здорово!

Пока соединяли с номером Скарамелли, Гаэтано пришла в голову гениальная идея.

Абсолютно гениальная. Идея, которая сделает его самым знаменитым человеком в Ноле.

И я это сделаю? Конечно, сделаю. И пошли все.

«Слушаю! Кто это?» — Скарамелла взял трубку. «Это я, Гаэтано!»

«Гаэтано! Ты нам позвонил! Как чудесно!»

«Что вы делаете?»

«Да ничего… Может, пойдем поищем ресторанчик или пиццерию, где можно посидеть. Ты не посоветуешь какое-нибудь недорогое местечко?..»

«Какая еще пиццерия! Ребята, вами займусь я. Я устроил вам праздник. Только для вас. В пентхаусе на улице Кассия… Это одно из самых модных местечек…»

«Это твой дом?»

«Ну, не совсем… Слушай, запомни хорошенько, приходи только с игроками команды. Я прошу! Никому больше не говори. Понял? Это очень закрытая вечеринка. Я вас жду. Оденьтесь элегантно. Не хочу из-за вас ударить в грязь лицом…»

Он продиктовал адрес и повесил трубку.

15. АНТОНИО СКАРАМЕЛЛА 21:00

Антонио Скарамелла, центральный нападающий и капитан спортивного клуба «Нола», повесил трубку и удовлетворенно потер руки.

Гаэтано, как и всегда, оставался своим парнем.

Утром по телефону он показался холодным и отстраненным, как будто не хотел знаться со своими старыми товарищами, делает вид, что он теперь человек совсем другого круга.

Неправда.

Скарамелла ошибся. Гаэтано — верный товарищ.

Праздник!

Изысканная вечеринка в пентхаусе на улице Кассия. Праздник в высшем обществе Рима.

Серьезное дело. Очень серьезное.

Нужно приодеться, привести себя в порядок. Да, надо надеть синий костюм и шелковый галстук цветов клуба.

«Кто звонил?» — спросил гуальтьеро Тречча, массажист команды, мывший подмышки в умывальнике их комнатки в отеле «Италикус».

В этой комнатке, где с трудом можно было развернуться, стояли две продавленные кровати с подушками из конского волоса, и никакого телевизора, никакого холодильника. Только запах тунисского ресторана с первого этажа.

«Гаэтано…»

«А! И что он хотел?» — спросил Гуальтьеро Тречча, вытираясь бумажным полотенцем.

Даже полотенец не дали.

Скарамелла соображал, можно ли сказать Тречче. Слишком он неотесанный для такой вечеринки, такое впечатление, что только что из деревни.

Но он же всегда был частью команды, — это надо признать.

Один из команды. Он бы сильно обиделся. Надо ему сказать, они ведь тоже не идеальные.

«Мы едем на праздник. На улицу Кассия. Нас пригласили, только нас, членов команды. Пожалуйста, никому не говори».

«Спокойно, я — могила», — ответил Тречча с заговорщическим видом, посмотрелся в зеркало и спросил: «Думаешь, надо подстричь усы?»

16. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА 21:02

Гаэтано запер спальню графини на ключ. Старая мымра придет в себя только утром. Так что никаких проблем.

И он направился в гостиную, поправляя галстук.

Прислуга в белой форме ожидала гостей. «Все готово?» — спросил он, разглядывая закуски и рустичи[2] в серебряной посуде.

«Конечно, синьор! Мы ждем только гостей. Хотите беллини?» — предложил старый веснушчатый официант.

«Да, пожалуйста!»

И он принялся потягивать беллини.

Замечательно!

«А графиня? Ей принести чего-нибудь?» — спросил официант.

«Нет, графиня устала и неважно себя чувствует. По всем вопросам обращайтесь ко мне!» — спокойно произнес Гаэтано.

«Хорошо, синьор», — сухо отреагировал слуга.

17. СУКИЯ 21:05

Патриция Дель Турко (на работе — Сукия) вышла из такси, расплатилась и направилась решительным шагом ко входу в жилой комплекс «Острова».

Сукие было двадцать два, но выглядела она гораздо моложе. Ей можно было дать лет пятнадцать, не больше. Девочка-подросток, школьница.

Она была очень худая, грудь едва обозначалась под белой футболкой и кофточкой на пуговицах. Длинные и тощие, как у цапли, ноги. На плечах лежали две светлые косички. На курносом веснушчатом носике — огромные очки в металлической оправе. Еще на девушке были прозрачный плащ, юбка в шотландскую клетку, белые шерстяные гольфы и невысокие черные лакированные туфли со шнурками. В руке — старый портфель из светлой кожи.

Ее не расстраивало то, что сегодня вечером придется работать.

Ей было наплевать на Рождество, Пасху и даже на Новый год.

День как день. Рабочий.

Ведь Сукия — настоящая профессионалка.

Сегодня вечером у нее два дела. Сначала — адвокат Ринальди, а потом, часа в три, надо идти на лесбийскую оргию в Пренестино.

Убедившись, что ее никто не видит, она позвонила по домофону.

Ее клиенты требовали индивидуального подхода.

В лифте с ней ехала группа элегантных молодых людей. Они уставились на ее ноги, но Сукия не отреагировала.

Вышла на третьем этаже и пешком поднялась на четвертый.

Она была довольна. Адвокат Ринальди ей нравился. Идеальный раб для госпожи, власть которой ужасна и безгранична. С ним не было никаких особенных проблем, он никогда не сопротивлялся, позволял унижать себя и наказывать. В общем, обыкновенный извращенец. Фут-фетишист и любитель связывания.

Ну разве что часто повторялся в своих желаниях и быстро кончал.

Нажав на звонок, она решила, что адвокат уже готов достигнуть крайнего, глубочайшего уровня деградации.

Надо хорошо встретить Новый год, не так ли?

18. РЫБИЙ СКЕЛЕТ 21:08

Рыбий Скелет снял кроссовки «Рибок», и это тут же почувствовалось.

Жуткий запах воцарился в комнате.

«У нас сегодня масса возможностей. Я знаю, что в Дженцано вечеринка, а еще праздник на барже, там, на Тибре…» — рассказывал Рыбий Скелет, скручивая второй косяк.

«Тебя туда звали?»

«Нет!»

«Ну так и фиг ли. Придумал тоже. По-моему, у тебя просто зараза какая-то типа чесотки… А кто устраивает все на Тибре?» — зевнул Кристиан.

Он все еще был в пижаме. Вместо глаз на лице — две мелкие красные точки.

«А я что, знаю? Какой-то приятель Маринелли, наверное. Как-нибудь да пролезем. Это не проблема. Я там уже был, на барже. Залез по швартовым».

«Господи… Это же такая фигня, праздник у друга Маринелли! Придурки в пиджаках и галстуках и дуры, которые думают, что без них никуда. Да лучше застрелиться».

«Ладно, Кристиан, я понял… Сегодня тебе и правда хреново…»

«Тогда почему бы тебе не оторвать задницу от стула и не убраться отсюда? Мне тут хорошо!»

«Не, неправда, совсем тебе не хорошо. Ты ведь переживаешь, я вижу. Я много об этом думал и вот накануне Нового года понял. Она же просто сука. Сейчас объясню…» — сказал Рыбий Скелет, развалившись на кровати рядом с Кристианом.

«Господи, да подожди ты! Ты что, у себя дома, что ли? Все занял! И держи подальше свое смертельное оружие!» — Кристиан, сморщившись, указал на ноги приятеля.

19. ДАВИДЕ РАЦЦИНИ 21:11

«Ну как тебе огурцы с йогуртом и имбирем?» — спросила Роберта Пальмьери, пытаясь накормить его.

«Да… очень вкусно, спасибо».

Никогда не ел ничего отвратительнее. Эта девица, должно быть, совсем чокнутая.

У нее безумные глаза…

Давиде сидел скрестив ноги на коврике перед низким столиком, перед ним сидела ведьма из Нью-Эйджа.

Ему было не по себе.

Он боялся ее.

Совершенно чокнутая. Она его ужасно достала рассказами об НЛО. О телепатическом контакте, который во время оргазма можно установить с инопланетянами.

Он оплакивал ужин с однокомандниками по мини-футболу и своей подружкой Лореданой.

Не огурцы, не козье молоко. В это самое время его друзья празднуют в ресторане «Золотой лев», смакуя макароны по-аматричийски, шпигованные свиные ноги, вареную чечевицу, картофель, приготовленный в печи, и красное вино из Эмилии.

Какого черта я здесь сижу?

Ему стало хреново оттого, что вопрос стоял предельно ясно. Впервые девушка пригласила его к себе, ясно выразив желание трахнуться. И потом, эти четыре космические оргазма его заинтриговали. Он сразу должен был понять, что она с головой не дружит.

Ну и дурака я свалял! — упрекнул он себя.

«Скажи, Давиде, а ты давно ходишь на курсы самопознания и раскрытия своего Я?» — спросила Роберта, явно подольщаясь.

Она опасно приблизилась, стала поглаживать Давиде по спине и пристально смотрела на него.

«Ну… на самом деле я выиграл запись на курсы в лотерею на работе. Я ничего не знал об этом — медитациях, самосознании…»

Хватит! Встаю и ухожу.

«Знаешь, мне пора… У меня мать боле…» — нерешительно начал Давиде, но продолжить не смог.

Он странно себя чувствовал.

Эти глаза. Что-то странное было в этих глазах. Они притягивали его как магниты.

Давиде был сбит с толку, околдован этим взглядом.

Прочь, прочь, прочь. Уходи.

Он поднялся, стараясь не глядеть на нее, и почувствовал, как подгибаются ноги.

«Куда ты?» — спросила Роберта, пригвождая его к месту, где он стоял.

«Извини… мне, правда… идти надо. Я вспомнил, что не сменил кислородную подушку маме. Надо…»

«Сядь!» — приказала она.

Давиде был ошеломлен тем, что ноги и все его тело подчинились приказу ведьмы.

«А теперь смотри на меня!»

Давиде ничего не оставалось, как смотреть на нее.

20. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 21:12

Микеле Тродини сидел за столом со всей семьей и машинально ел лазанью, не чувствуя вкуса. Он не слышал даже семейной болтовни.

Он все время поглядывал в окно, на небо. Огни фейерверков расцвечивали огромные серые дождевые облака. Он был взволнован.

Все его мысли были о часе X. О полуночи. Ровно в двенадцать он взорвет весь арсенал, спрятанный под кроватью. Петарды, которые они с дедушкой воткнули в горшки с геранью, — ничто по сравнению с тем, что есть у него в комнате. Он потратил все деньги, которые дедушка и родители подарили ему на Рождество, чтобы купить всю эту пиротехнику. А принес ее одноклассник из Неаполя. Не какая-нибудь ерунда. Тритрак, фейерверки, бенгальские огни, ракеты. Целый арсенал.

«Микеле, Микеле! Ты что, ничего не слышишь? Сестра попросила у тебя воды».

«Что?» — спросил он у матери.

«Воды, Микеле! Воды!»

Микеле передал ей вино.

21. РОБЕРТА ПАЛЬМЬЕРИ 21:15

«Когда тебе это говорю я… Когда тебе это говорю я… Хорошо, хорошо! Так, так! Смотри на меня! Смотри на меня! — говорила Роберта Пальмьери Давиде Раццини. — А теперь раздевайся!»

Он подчинился. Снял с себя все, что было, и остался совершенно голым.

Неплохое тело. Разве что живот немного выдается, — удовлетворенно подумала Роберта.

Давиде стал безвольной куклой. Застывшая на губах улыбка, вытаращенные глаза.

«Тебе хорошо, очень хорошо. А теперь ложись».

Давиде так и сделал. Движения его были скованными.

«Хорошо, а теперь сконцентрируйся. Ты возбужден, сильно возбужден. Ты — самый возбужденный мужчина на свете. Ты хочешь удовлетворить всех женщин на свете. Ты — бык во время случки. Твой член становится невиданно огромным… И твердым, как цемент».

И вправду, после этого приказа член Давиде зашевелился, стал увеличиваться, превращаясь из толстой вялой гусеницы в угря.

«Прекрасно. А теперь ты останешься так. Навсегда. Ты возбужден. Ты не можешь кончить. Никогда. Повтори за мной: Я не могу кончить».

«Я не могу кончить», — повторил он как попугай.

Роберта, довольная тем, как легко он поддался гипнозу, допила козье молоко и освободилась от парэо, сбросив его на пол.

Она перевернула кассету, и вновь раздались визги, пение птиц и крики слонов.

Звуки дождливого амазонского леса.

«Ааааарррррррррр», — зарычала она и опустилась на член бедного Давиде, который, словно Большой Джим[3] бессмысленно таращился в потолок.

22. ГУАЛЬТЬЕРО ТРЕЧЧА 21:16

Гуальтьеро Тречча закрыл дверь на ключ и побрел по длинному убогому коридору пансиона «Италикус». Три жужжащие и потрескивающие неоновые лампы бросали желтый свет на ободранные и потрескавшиеся от влажности стены. Остановился на минутку, чтобы посмотреться в высокое мутное зеркало.

Он правильно сделал, что подстриг усы: так он выглядел аккуратнее и моложе. Еще он намазал волосы восстанавливающим гелем. На нем был синий пиджак, доходивший до бедер. Так сейчас носят. Серые брюки-бананы, сужающиеся книзу. Кожаные мокасины с плетением и белая рубашка без ворота. Все это ему одолжил свояк, человек светский, управляющий дискобаром в Ачерра.

Да, он немало потрудился над своим свинячьим обликом. Затянул ремень еще на одну дырку и решительно направился к лестнице. Ребята ждут.

Чья-то темная фигура появилась из комнаты в конце коридора и приблизилась к нему.

Гуальтьеро остановился. И чертыхнулся.

Вот это облом!

Навстречу ему шел Маурицио Колелла по прозвищу Чертов Мастиф, неоспоримый глава фанов «Нолы». Настоящая кара господня.

Гуальтьеро Тречча решил идти прямо и не останавливаться. Быстро поздоровался и миновал его со вздохом облегчения.

Но жирная, как свиная отбивная, ручища бухнулась ему на плечо, возвращая к своим обязанностям.

«Куда это ты, кучерявый, в таком прикиде? Идешь отрываться?»

«Оставь меня в покое. Я занят…» — промямлил Гуальтьеро, пытаясь отстраниться от этого монстра.

Он его ненавидел. Если он в тебя вцепится, то больше не отпустит. Он одному болельщику Фросиноне разбил голову бутылкой. Это просто зверь бессердечный. Способный на что угодно.

«Так куда ж ты, дорогой? Не хочешь с нами в пиццерию?»

«Нет. Я занят», — ответил Гуальтьеро.

«Ну-ка, расскажи…»

«Нет, я не могу…»

Мастино схватил его за руку и сдавил ее. Гуальтьеро почувствовал, что суставы пальцев затрещали, как заржавевшие дверные петли.

«Нет, только не руку! Я ей работаю, пожалуйста! Я не смогу делать ребятам массаж, если ты мне пальцы сломаешь!» — заорал он от боли.

И рухнул на пол, на колени, прямо перед Мастифом.

«Тогда скажи. Или из твоей руки рагу можно будет делать».

И Гуальтьеро Тречча поведал все.

23. АДВОКАТ РИНАЛЬДИ 21:20

«Обожаю твои ножки, госпожа. Умоляююю… Умоляююю… Дай мне еще разик поцеловать их», — говорил адвокат Ринальди, скача, как заяц, на четвереньках по длинному коридору своей квартиры.

«Плохой! Плохой мальчик! Пошел вон!» — кричала Сукия и била его хлыстом по дряблым белым ягодицам.

В шерстяной шапочке, бело-синей полосатой майке и носочках адвокат походил на маленького ребенка. Сукия еще раз хлестнула его, оставив розовую полосу на попе.

«Ааааййй! Госпожа, прошу тебя, я получил хороший урок, можно теперь поцеловать пальчики твоих ног?»

Голос у него был как у ребенка, которого наказали за съеденный тайком мармелад.

«Молчи, кретин!»

Еще один удар.

Сукия села, раздвинув ноги, в кресло у письменного стола. Теперь на ней был только старый корсет с кружевами, из тех, что сложно зашнуровываются на спине. Маленькие груди стиснуты. Лобок выбрит, и две вытатуированные китайские змеи сползают с бедер во влагалище, чтобы утолить жажду.

«Сюда! На четвереньках!» — приказала Сукия сопляку. Хлыст она держала в руках и гнула его.

Адвокат в два прыжка очутился у нее между ног и попытался тут же лизнуть ступни.

«Стой! Принеси устрицы!»

Ринальди не надо было повторять дважды. Он помчался на кухню и мигом вернулся с огромным блюдом открытых устриц, окруженных дольками лимона.

«Вставь мне между пальцев!»

Ринальди принялся выковыривать моллюсков из раковин и засовывать куда было сказано. Устрицы были большие и скользкие, и их сок стекал по ступням Сукии. Адвокат вскрикивал от удовольствия, выполняя эту тонкую операцию.

У Сукии были изящные ножки.

Маленькие, но не очень. Тридцать седьмого размера. С изогнутой ступней, нежными пятками, тонкими нервными пальцами, немного оттопыренными, с ухоженными и покрытыми розовым лаком ногтями. Ни одна мозоль не нарушала их красоту.

Идеальные ножки для такого старого фетишиста, как адвокат.

Теперь, когда эти морские беспозвоночные, еще живые, у нее между пальцев…

Закончив, Ринальди рванулся к ним, как проголодавшийся щенок в поисках материнского соска, но получил удар хлыстом по языку.

«Госпожа?! Что я сейчас дурного сделал?»

«Идиот! Лимон!»

Верно. Он забыл лимон.

Он быстренько выдавил лимон на устрицы и начал — наконец-то! — облизывать влажные ступни.

24. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 21:27

Гости уже пришли, в большом количестве. Джулия вела себя как подобает идеальной хозяйке: беседовала, знакомила тех, кто еще не встречался друг с другом, предлагала закуски. Она держалась непринужденно, но когда ее никто не видел, прикладывала руку к груди — туда, где лежал ключ, — и ее лицо расплывалось в улыбке.

25. НАВОЗНИК 21:35

Навознику вся эта история с переодеванием казалась страшной глупостью. Кроме того, смокинг, который на него напялили, жал ему во всех местах, был узок в плечах, а когда Навозник нагибался, ему казалось, что брюки лопнут по шву.

И вообще, что такое… Ждать здесь, внизу, неизвестно зачем.

Он уже больше двух часов сидел на заднем сиденье старенького автомобиля Рыла, «аутобьянки-абарт» кремового цвета.

«Ну, мы вообще идем?» — проворчал он.

«Еще не время. Еще народ идет… Подождем немного», — ответил Рыло, сидевший на месте водителя. На нем тоже был смокинг, только белый.

Он был похож на старого слугу, морщинистого и веснушчатого.

«Тут еще полно народу! В пентхаузе свет горит. Вы не представляете, что там за мебель, сколько серебра! Мы могли бы войти, обчистить кошельки, прихватить безделушки…» — произнес Серьга, парень лет двадцати с черными волосами до плеч и двумя крупными золотыми кольцами в ушах. Он смотрел в бинокль прямо на окна графини Синибальди.

«Успокойся. Я не собираюсь начать Новый год в тюрьме… Делаем дело и быстро домой», — ответил Навозник.

Серьга слишком молод и насмотрелся фильмов с Роджером Муром. Это ему принадлежала великая идея — надеть смокинги, чтобы не выделяться. Они будут похожи на трех приличных джентльменов, приглашенных на вечеринку в пентхаус. Этот придурок Серьга считал себя Арсеном Люпеном, благородным грабителем, но Навозник, человек рассудительный и опытный, знал, что он банальный квартирный вор. Из тех, что вышибают дверь, заходят и уносят все что можно, включая посудомойку и тостер, когда удается.

«А мы уверены, что в квартире никого нет? Никаких там сюрпризов?» — спросил Рыло, вырывая бинокль из рук Серьги.

«Спокойно… Кто, по-твоему, ходит в кабинет к адвокатам в новогоднюю ночь? Никто. У нас достаточно времени, чтобы вынести факс, компьютер и все остальное. Может, там даже сейф есть. Только надо еще немного подождать».

Навозник вытащил из сумки пластиковый контейнер, открыл его. Там была свиная колбаса с чечевицей, которую ему приготовила жена Инее.

«Черт, холодная. Славненько встречаем Новый год!» — пробормотал он про себя, стиснув зубы.

Он взял кусок колбасы и уже приготовился отправить в рот, но тот выскользнул из рук и шлепнулся на безупречно чистую рубашку. Навозник выругался.

26. ДЕБОРА ИМПЕРАТОРЕ КОРДЕЛЛА 21:38

Все гости наконец собрались в квартире Джулии Джованнини.

Всего было человек пятнадцать. Все сидели за столом. Все элегантно одеты. Теплая, спокойная и непринужденная атмосфера, беседа под ликер «Амаро Аверна» дисгармонировали со звуками воздушной бомбардировки за окнами, в римском небе.

Энцо сидел напротив Деборы. Джулия сидела во главе стола.

«Дебора, я узнал, что ты написала новый сценарий… Можно узнать, о чем он?» — спросил огромный парень в твидовом пиджаке и красной рубашке.

«Я не люблю говорить о работе», — ответила Дебора Императоре Корделла, взяв соломинку и используя ее как суровая учительница — указку.

Она была худощавая, с каштановыми волосами, подстриженными коротко, по-мужски. Нос в форме дышла делил надвое ее узкое лицо. Круглые очки придавали ей вид немецкой феминистки.

«Ну же, Дебби, давай, расскажи ему что-нибудь!» — подначивал ее Энцо с заговорщическим лицом.

Энцо прекрасно себя чувствовал. В своей тарелке. Он сообразил, что, возможно, повел себя слишком фамильярно. Повернулся проверить, что делает Джулия, но та была растрогана, как обычно.

Ну так!

Сценаристка приободрилась и вытянула шею — индюшачью, как стало видно, — и, держа соломинку как дирижерскую палочку, сказала:

«Ладно. Хорошо. Я хочу сказать, что причиной стала ужасная эксплуатация животных на съемках фильмов… В такое сложно поверить. Я не хочу углубляться в лошадиную тему, Бешеный конь с Дикого Запада, вы его, конечно, помните, в общем, его кастрировали, чтобы он стал более смирным. А собаки… И говорить нечего! Лесси, Ринтинтин и Бетховен и щенки из фильма „Смотрите, кто заговорил“ — самые отвратительные примеры собачьего стереотипа… Добрые, верные, милые. Иногда немного хулиганистые. С этим пора покончить. Поэтому я и написала сценарий про Чиро, полицейского пса. Несчастного полицейского пса-наркомана, который умирает от передозировки, съев в аэропорту Рима статуэтку Будды, сделанную из чистого героина таиландского происхождения. Это драматичная, мужественная, тяжелая история. Тут нужен выдающийся исполнитель. Продюсер, Эмилио Спавента, предложил на роль Чиро коккер-спаниеля из „Бирилло и кенгуру Томми“… Возможно, он подойдет. Я не уверена, что он выглядит как надо. Но я не считаю тему исчерпанной, мне хотелось бы написать еще один сценарий еще об одной социальной язве — брошенных собаках…» — и она театральным жестом опустила соломинку в миску с соусом из тунца и отправила его в рот.

27. СУКИЯ 21:41

Сукия возбуждалась, и в этом был секрет того, как ей удавалось выкладываться сполна.

И потом, в этот вечер она чувствовала себя в форме, как никогда.

После того как адвокат съел устрицы, она отлупила его по заднице мухобойкой. Возможно, она чересчур ожесточилась на этого бедолагу, но он издавал такие радостные вопли, что превратить его задницу в кровавую отбивную было ей в удовольствие.

Да, несомненно, Ринальди заслуживал большего.

Она должна довести его до крайней глубины падения, превратить его в драную тряпку, существо без капли достоинства. В кусок дерьма.

Так он почувствует себя по-настоящему счастливым.

Экстаз адвоката.

«Сними это!» — приказала ему она.

Он покорился, склонив голову. Снял с себя детскую одежду и остался в чем мать родила. Он был ужасен — с огромным животом, короткими волосатыми ногами, задницей в красных шрамах и стоящим членом.

«Ты отвратителен! Просто гадок! И я хочу причинить тебе боль!»

Сукия достала из своего портфеля самое ужасное орудие пытки, какое у нее было, заставлявшее любого мазохиста сходить с ума от счастья. Она взяла в одну руку орудие, оскалила белые зубки и воткнула штепсель в розетку.

Отвратительное вибрирующее жужжание разнеслось по комнате.

Адвокат закрывал голову руками и плакал. Услышав этот звук, он открыл глаза, увидел адскую машину удовольствия, которую собралась применить мучительница, и пролепетал:

«Нет! Умоляю! Только не эпилятор!»

Но сопротивляться было бесполезно.

Сукия запустила страшный инструмент в лес, произраставший на его спине.

28. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 21:44

Энцо ди Джироламо был просто в экстазе.

Какая женщина! Как тонко чувствует! А какие аналитические способности… — думал он, пока Дебора рассказывала про кризис итальянского кино. — Когда рядом с тобой такая женщина, это же совсем другое дело. С ней не будешь говорить о бытовой ерунде. Обо всякой ненужной фигне.

Только неделю назад они ездили в Сатурнию, к горячим источникам. И там, ночью, сплетая руки и ноги под водой, говорили о смысле жизни, о надежде и страхе одиночества в холодной и бесконечной вселенной, а потом занимались любовью в серном источнике. Нежно. Как тайные любовники.

Совсем не то, что тупой, хотя и техничный секс с Джулией.

Он вытянул ногу и коснулся ноги Деборы, сидевшей напротив, и от этого прикосновения украдкой почувствовал себя еще лучше.

Лучше.

Немного лучше.

Уже минут десять у него в животе творилась настоящая кишечная революция. Тихоокеанское цунами. Судороги прокатывались по всему пищеварительному тракту, и Энцо чувствовал настоятельную необходимость отправиться в туалет.

Что же я сегодня такое съел? Отчего мне так плохо? — размышлял он, стиснув зубы и ягодицы.

Он больше не мог терпеть. Надо пойти облегчиться.

Он встал, пытаясь сохранять непринужденный вид. Как будто пошел позвонить. Спокойно. Непринужденно. Но едва оказавшись за дверью гостиной, он рванул со спринтерской скоростью в сторону туалета.

29. ТЬЕРРИ МАРШАН 21:45

Тьерри Маршан пытался быть остроумным. Блистать. Но сегодня ничего не выходило. Ком в горле рос, и он уже с трудом переводил дух.

Им овладела вселенская тоска, темная и всеобъемлющая. Не то что у Леопарди. И он заиграл бесконечно печальную вещь. Может быть, самую печальную и тоскливую из всего широчайшего репертуара бретонских песен.

Традиционная поминальная песня, которую пели жены моряков на острове Сен-Мишель.

Уже с первыми угрюмыми нотами гости, сидевшие за столиками, зашумели, засвистели, заорали, а потом на сцену полетели первые анисовые печенья и бутерброды с рыбным паштетом.

«Что это за стоны? Хватит! Буууу, буууу. Вали отсюда! Мы заплатили! Верните наши деньги!» — орали гости.

Тьерри невозмутимо продолжал играть. Со щекой, к которой приклеились кусочки грибов и мягкого сыра. Он играл не для них, а для себя.

Вышибала, тот, с оранжевым пером, подбежал к сцене и двинул узловатым, как ветка черешни, кулаком прямо в морду музыканту, а потом прошипел сквозь зубы:

«Матерью клянусь, если ты сейчас же не бросишь эту дрянь и не сыграешь что-нибудь веселое, я тебе твою долбаную арфу на голову надену…»

30. ГУАЛЬТЬЕРО ТРЕЧЧА 21:48

Гуальтьеро Тречча, сидя в автобусе вместе со всей командой, молча массировал больную руку. Остальные, в приподнятом настроении, смеялись и болтали.

Он думал, стоит ли сказать, что он все выболтал. Что он их заложил. Что Мастиф силой вырвал у него адрес.

Ну конечно же, он не придет. Может, ему вообще дела нет до какой-то вечеринки на улице Кассия…

И он продолжил растирать руку.

31. НАВОЗНИК 21:58

«Гляди, что ты сделал с рубашкой! Как можно работать с такими неопытными непрофессионалами!» — огорчился Серьга.

«Да ну, никто не заметит. Я только пиджак застегну…» — ответил Навозник, пытаясь оттереть пальцем жирное пятно.

Все трое вышли из «аутобьянки» и теперь осторожно направлялись к корпусу «Понца».

Пришло время действовать.

«Позвоним к Синибальди. Нам откроют… Я изучил план до малейших деталей».

Серьга решительно нажал на кнопку звонка.

«Кто?»

Мужской голос.

«Дуччо Трекани. Откройте, пожалуйста, — ответил Серьга равнодушным и аристократичным тоном и прошептал остальным: — Спокойно…»

«Нет, к сожалению, вас нет в списке, мне очень жаль…»

«Это какая-то ошибка. Не может быть».

«Нет, сожалею. Не знаю, что вам сказать».

Навозник и Рыло прыснули в усы.

«Это невероятно! Какая неприятность. Меня пригласили…»

«Кто? Кто вас пригласил?» — спросил голос враждебно.

Серьга похолодел и, поглядев на табличку у домофона, ответил: «Синьор Синибальди делл'Орто. Он собственной персоной!»

«Тут нет никакого синьора Синибальди. Вы обманщик», — в голосе слышалось превосходство.

Навозник и Рыло держались за животы от смеха. Серьга метнул в них взгляд, а потом, больше не выделываясь, проявил свою хамскую сущность:

«Ах ты, скотина рогатая! Как ты смеешь называть меня обманщиком! Я тебе рога пообломаю!»

Ответ не заставил себя ждать:

«Куча дерьма! Засранец!»

«Подонок! Сукин сын! Открой, я тебе жопу порву!»

«Дрянь! Урод!»

«Пидор гнойный!»

«Сука позорная!»

Они бы так и до утра простояли, если бы точный удар Навозника не разнес дверь.

«Смотри, как это делается, Серьга», — произнес Навозник.

Серьга, весь красный, изрек:

«Трахни себя в задницу! Я сейчас поднимусь!»

«Ну давай, давай. Я тебя жду!»

Троица огляделась и, ступая неслышно, вошла в дом.

32. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА 21:59

Ну вот, отвалили! Все время пытаются пролезть. Дуччо Трекани! Да ладно! Придумай что-нибудь другое. Неплохо, что я тут! — удовлетворенно подумал Гаэтано Коццамара.

Он был доволен. Нужно было лишь держать ситуацию под контролем.

Он предвкушал настоящий праздник.

И пошел за следующим бокалом беллини.

33. ЧЕРТОВ МАСТИФ 22:00

Чертов Мастиф взял организацию на себя. Он стоял в водительском кресле открытого автобуса с мегафоном в руке.

«Итак! Сегодня мы оторвемся! Ваш Мастиф отвезет вас всех на праздник. Праздник в честь „Нолы“!» — проорал он в мегафон, а потом запрыгал и заорал:

«Кто из Казалотти[4] — не гоняет мяч! Не гоняет мяч!»

Все болельщики, набившиеся в автобус, тоже запрыгали, производя адский шум и повторяя девиз. Потом все хором стали чествовать своего лидера:

«Мастиф! Мастиф! Ты — наш Пеле!» Мастиф сел за руль, и автобус тронулся под свист и крики, еще два автобуса последовали за ним. Куда?

Улица Кассия, 1043.

34. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 22:07

Наконец подошла очередь сладкого. Волнение и беспокойство Микеле возрастали. Он не знал, как отреагирует отец, когда обнаружит, что он потратил все рождественские деньги на эту пиротехнику.

Папа говорил, что эти штуки опасны. Что каждый год миллионы людей, которые забавляются с огнем, остаются без руки или без глаза.

А я ему скажу, что он тоже может их запускать. Чтобы за мной присматривать.

Но был еще и дедушка.

Дедушка Ансельм добрый. Он мне поможет.

Семья расположилась перед телевизором смотреть эту скучищу — шоу Мары Веньер. Они весь праздник хотят так провести. Вот не повезло! Микеле ходил вокруг них кругами, как дикий зверь в клетке.

«Твой сын хочет взорвать пару петард…» — сказал Ансельм Фраска зятю и подмигнул Микеле.

Микеле держался в стороне, ожидая ответа отца.

«Рано еще… Сядь. Научись ждать. Когда придет время, пойдем на террасу и запустим пару ракет…»

«А можно запустить хоть несколько? Самые маленькие…» — неуверенно и жалобно попросил Микеле, сложив ручки и опустив голову.

«Ты что, не слышишь? Потом. А сейчас сядь сюда…» — сказал отец, не отрываясь глядя в телевизор на одетую медвежонком Мару Веньер.

«Но…»

«Иди сюда. Чуточку терпения…» — сказал дед, освобождая место в кресле.

Микеле уселся рядом с дедушкой.

35. НАВОЗНИК 22:10

«Ну и как мы войдем?» — спросил Серьга перед кабинетом адвоката Ринальди.

После того как этот ублюдок их не впустил, его пыл заметно поубавился.

«Как раньше. Дай мне лом и молоток, — ответил Навозник, взявший руководство на себя. — А ты, Рыло, иди к лестнице и смотри, не идет ли кто».

Дверь адвоката Ринальди открылась после одного хорошо рассчитанного удара по замку. У него не было даже сигнализации. Навозник, за ним Рыло и Серьга осторожно вошли в квартиру и закрыли за собой дверь.

36. ФИЛОМЕНА БЕЛЬПЕДИО 22:12

Филомена Бельпедио лежала без чувств на диване в гостиной. Стеклянная ваза разбита. Таблетки разлетелись по полу. В руке был зажат пульт от телевизора.

По телевизору славно пели дуэтом солист «Сепультуры» и Ива Заникки. Песню «I Love Just the Way You Are».

37. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 22:13

Джулия Джованнини по-прежнему предлагала еду, наполняла полупустые бокалы гостей, поддерживала разговор, задействуя пять процентов мозга. Остальные девяносто пять были заняты внутренним диалогом с милой мамочкой.

Ну что? Ты сама решила бросить лицей и заняться бухгалтерией. Ты не захотела поступать в университет, как я тебе советовала. И что теперь? Нечего жаловаться, что эта серая плоскогрудая мышка увела у тебя мужчину. Все правильно. Это жизнь. Жизнь жестока.

Мама, но ведь ты сама говорила, что я недостаточно умна… Что женщина должна быть женщиной…

Ну и что? Ты должна была сама показать мне, на что ты способна. Что ты не зависишь от матери, как беспомощный ребенок. Ты этого не сделала. Теперь эта шлюшка увела у тебя мужчину. Она ничем не лучше тебя. Посмотри на нее. Страшна как смерть.

Не умеет готовить. Не умеет принять гостей. Разве что она занимается творчеством, она интеллектуалка… Ты в тысячу раз лучше ее. Надо заставить ее за все заплатить. Ее и его тоже. Его особенно. Их обо…

«Джулия, Джулия! Ну так что вы будете делать на Крещение?»

Джулия вернулась с небес на землю.

«Что?»

Клемо, полный тридцатилетний парень, сидевший справа, спрашивал ее.

«Ты хочешь знать, что приносит фея Бефана? Уголь! Уголь для непослушных детей!»

38. СУКИЯ 22:15

«Что это было? Я слышал шууум… тааам…» — простонал адвокат Ринальди.

«Молчать! Ни слова!» — заурчала Сукия.

Сегодня, тридцать первого декабря, ей открылась истина.

Обрушилась на нее.

Она обнаружила истинное извращение адвоката. Отыскала его и извлекла на свет, как извлекают шумерские сокровища из глубин земли.

Не зря же она поступила на психологический факультет.

Адвокат был скатофилом. Любителем испражнений.

Одно из самых невинных детских извращений. Этот человек застрял в анальной эдиповой фазе своего развития, когда ему было три года, и так из нее и не вышел.

Теперь Сукия знала это.

Поэтому она приковала его наручниками к письменному столу из красного дерева, залезла на стол и оттуда испражнялась на него.

39. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 22:17

И что мне теперь делать? — в отчаянии размышлял Энцо после получасового пребывания в туалете.

Он сидел на унитазе, в который разве что душу не спустил.

Было темно. Свет погас.

Беспричинно.

Но проблема была не в этом.

Проблема заключалась в том, что в этом дерьмовом туалете не было туалетной бумаги. А поскольку эта коза Джулия прочитала в журнале «Дженте каза», что в Англии в богатых домах туалет и ванная раздельные, не было ни долбаного биде, ни долбаного умывальника, чтобы вымыть задницу.

И что? — пробормотал он в отчаянии.

Не мог же он так натянуть трусы и выйти. Тем более — добраться до ванной со спущенными штанами.

По закону подлости свет, конечно, включится в тот момент, когда он будет передвигаться по коридору в таком плачевном виде.

И все увидят его.

И Дебора.

И что теперь делать?

Он приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Темно. Чуть дальше он заметил мерцающий свет из гостиной. Зажгли свечи. Ему были слышны смех и шум голосов.

«Джулия! Джулия!» — прокричал он шепотом.

Подождал. Ничего. Не слышала.

«Джулияааа! Джулияааа!» — позвал он громче.

Снова ничего.

У нее что, бананы в ушах?

«Джулияаааа! Джулияаааа!» — Он заорал во всю глотку.

Наконец в темноте раздались шаги. Приближающийся стук каблуков. Услышала.

«Кто тут? — спросил он подозрительно, как ночной сторож. — Джулия, ты?»

«Да, милый, я. Что случилось?»

«Ничего особенного. Фигня. Темно. В этом туалете, мать его, нет бумаги. Принеси рулон».

«Подожди…»

Шаги Джулии удалились. Энцо снова уселся на унитаз.

Чтоб тебя тоже пронесло…

Джулия вскоре вернулась:

«Энцо, извини, я забыла купить туалетную бумагу. Ее нет…»

«И что же мне делать?» — проныл он.

«Не беспокойся, я принесла пачку бумаги. Листы формата А4. Это все, что есть. Может, они жестковаты…»

«Дай сюда», — рявкнул он.

Энцо закрыл дверь, чертыхаясь, и подтерся как мог в темноте жесткой, грубой бумагой. Он уже выходил, когда внезапно вспыхнул свет.

«Какого черта… Нет! Не может быть!..» — задохнулся он, закрыв рот рукой.

Джулия принесла его ежегодный отчет, и он вытер им задницу.

40. РОБЕРТА ПАЛЬМЬЕРИ 22:20

Роберта Пальмьери, восседавшая на Давиде Раццини, затвердевшем и неподвижном, была на пороге второго из четырех космических оргазмов. Земного.

Она начала биться как одержимая.

«Да! Да! Да! Молодец! Какой ты молодец!» — заорала Роберта, почувствовав, как оргазм поднимается по ее позвоночнику. Она задвигалась еще сильнее, потом принялась прыгать на бедном Давиде, который все так же идиотски улыбался.

41. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 22:21

Джулия знает. Все. Она все поняла.

Ясно как день.

Знает, что он крутит с Деборой. Что у него роман с ее лучшей подругой.

Он был в этом уверен.

Он читал это в ее холодных глазах психопатки.

Энцо ди Джироламо сидел за столом и дрожал как осиновый лист. Только что доели жаркое с сильным привкусом полистирола.

Он боялся. Нижняя челюсть едва заметно дрожала, во рту пересохло.

Как она узнала? Я был осторожен. Очень осторожен. Не делал глупостей. Невозможно. Но это так. Она знает. Знает.

Эта способна на все. Распустить руки. Испортить ему жизнь. Разбить его джип.

Две недели назад они вместе ездили за покупками в супермаркет. Джулия попросила в отделе колбас и сыра двести граммов ветчины. Продавец дал ей ветчину в пластиковом контейнере.

Джулия и видеть этого не хотела.

«Я вам уже третий раз говорю: хочу, чтобы ветчину заворачивали в бумагу! А вы мне каждый раз даете этот дурацкий контейнер…»

«Синьора, но контейнер лучше сохраняет запах и свежесть», — вежливо ответил продавец.

«Ерунда. Я всегда ела ветчину, которую заворачивали в бумагу. А теперь мне заявляют, что нужны эти дурацкие контейнеры… Холодильник уже забит ими… Вы это нарочно. Я знаю. Это уже в третий раз. Я все понимала, я до сих пор не сердилась…»

«Ну синьора, я же работаю. У меня много других дел. Я даже не знаю, кто вы. В другой раз предупреждайте меня сразу, а нет — идите туда, где лучше».

Энцо пытался ее успокоить, но она — ни в какую, ничего не слушала, орала на бедолагу, который просто делал свое дело, и в конце концов схватила контейнер и вывалила на него содержимое. Продавец свалился со своей скамеечки злой, как бородавочник.

На пол.

Энцо, защищая ее, чуть по морде не схлопотал.

Она сумасшедшая. Как собака бешеная. Она отрубила свет и дала мне подтереться моим отчетом…

Нужно было предупредить Дебби. Объяснить ей, в чем дело. Надо, чтобы она знала. И надо быстро придумать способ защиты.

Бежать. Сматываться. Обоим. Причем поскорее.

Он принялся сверлить взглядом Дебору, пытаясь привлечь ее внимание.

42. ТЬЕРРИ МАРШАН 22:25

Его вышвырнули, когда он разрыдался на сцене, говоря, как ему не хватает жены и дочки.

Теперь Тьерри Маршан лежал в фургоне. Все еще во фраке с голубыми блестками. Он допивал вторую бутылку водки.

Вышибалы сломали Регину. Она лежала рядом, искалеченная или мертвая, с проломленной декой и порванными струнами.

Вчера бы он набил морду этим ублюдкам, но сегодня ничего не выйдет.

Ему слишком плохо.

Может, это знак судьбы.

Это значит, что ему надо бросить играть. Положить этому конец. Довольно.

Да, да. Вернусь в Бретань. Домой. К жене и дочке. Поработаю каменщиком где-нибудь на стройке. Буду зарабатывать деньги. Может, если отец узнает, что я взялся за ум, подкинет денег — заплатить за аренду дома…

Он уже был почти рад, что эту проклятую арфу сломали. Он мог начать все сначала.

Что-то сейчас делает Аннет? — подумал он, приканчивая бутылку.

Дома, со своими. Будут есть луковый суп, а потом пойдут смотреть, как возвращаются в порт празднично освещенные рыбацкие суда… Какого черта я тут торчу? Сейчас же уезжаю!

Потом он поразмыслил. Попытался рассуждать здраво, насколько позволяло опьянение.

Куда я поеду? У меня ведь ни гроша. Сделаю так: завтра продам фургон и вернусь на поезде. А сейчас позвоню-ка Аннет.

Он поднялся. Вокруг все кружилось. Ему казалось, что он на карусели. Он встал на четвереньки и стал искать мелочь, рассыпанную по фургону. Нашел несколько монет под ковриком и под сиденьем.

Немного. Как раз на короткий телефонный разговор. Чтобы поздравить с Новым годом и сообщить, что он возвращается.

Он открыл дверцу и вышел. Поднял голову и увидел, как цветные огни освещают небо и падают, легкие и светлые, вдали за деревья. Они были великолепны.

Шатаясь, он побрел искать телефон.

43. ДЕБОРА ИМПЕРАТОРЕ КОРДЕЛЛА 22:30

Дебора Императоре Корделла, хотя общество было не бог весть какое, развлекалась по-настоящему.

Речь зашла о том, что она любила больше всего.

О ней самой.

Она знала, что здесь она звезда. В этом мире посредственностей. Секретарш. Банковских служащих. Рекламщиков. Она единственная занималась творческой работой. Могла придумать сюжет. И все смотрели ей в рот.

«Главный герой — музыкант из Туниса, он играет на уде, старинном арабском инструменте. Это история его постепенного отчуждения от своей родины, от матери и его приезда в Европу, куда он пробует принести свою музыку, сотканную из песка, безмолвия и горячего ветра пустыни. Он влюбляется в европейку. Потом, уже стариком, он возвращается домой, в Тунис, чтобы примириться со своим миром…»

Она говорила о замысле нового романа. Парень, с которым она только что познакомилась, сидел рядом и слушал, но ей никак не удавалось сосредоточиться и изложить историю так, как бы ей хотелось, — Энцо не отрываясь глядел на нее, нервничал, делал ей знаки, которые сбивали ее.

Какого черта ему надо?

Она прервала рассказ и фыркнула разъяренно:

«Энцо, в чем дело? Чего тебе надо? Не видишь, что я разговариваю?»

«Ничего… мне надо с тобой поговорить… это важно», — сказал он вполголоса, склонившись над столом, с загадочным видом.

«Позже! Подожди минуточку! Разве не видишь — я рассказываю этому молодому человеку о моем романе. Что у тебя там такого важного?»

44. ЧЕРТОВ МАСТИФ

Мастифу не составило труда войти в корпус «Понца».

Входная дверь была выбита.

«Заходи! Вперед! Все наверх!» — заорал он шумной толпе, следовавшей за ним.

Ему бы только бороду — и вот вам Моисей, ведущий евреев в Палестину.

45. АДВОКАТ РИНАЛЬДИ 22:42

Адвокат Ринальди никогда еще не чувствовал себя таким жалким выродком, как в этот новогодний вечер.

И всем этим он был обязан Сукии, унизившей его.

«Да, только я — твой горшок. Я твой горшок, и ты, госпожа, можешь какать в него, когда тебе хочется и нравится», — говорил он, трепыхаясь, как свежевыловленная рыба.

Из своего положения, прикованный наручниками к столу, он мог видеть зад и ноги своей госпожи. Животом он ощущал теплую тяжесть экскрементов и от возбуждения стал биться головой о жесткий стол.

«Еще! Еще!» — радостно завопил он, и в этот момент ему показалось, что в комнате есть кто-то еще. Что кто-то вошел.

Он посмотрел в сторону двери и увидел нечто совершенно невероятное.

Там были трое.

В смокингах.

Они стояли у двери и смотрели на него. У одного в руках был его факс, у другого, покрупнее, с жирным пятном на рубашке, портативный ксерокс «Оливетти» под мышкой, а третий держал копию «Мыслителя» Родена, купленную в Париже во время свадебного путешествия.

46. НАВОЗНИК 22:43

Войдя в эту комнату, они увидели нечто абсурдное.

Голого прикованного наручниками к письменному столу мужчину и молодую женщину сверху. Та испражнялась на него. А тип в наручниках вопил: «Еще! Еще!»

И все трое замерли с открытыми ртами, не зная, что делать и что думать.

Оцепенение первой нарушила молодая женщина. Одним кошачьим прыжком она спустилась со стола и в две секунды оделась.

«Добрый вечер, господа, вы кто такие?» — спросила она, застегивая последние пуговицы на кофте.

«Мы… кто мы?» — пробормотал Навозник, оглядываясь.

«Вы! Вы трое! Вы кто такие?»

«Мы… мы…»

«Воры. Так?»

Все трое кивнули головами.

«Воры! О господи, воры!» — заорал прикованный к столу.

«Молчать!» — рявкнула на него девушка, и тот мгновенно перестал орать и тихонько захныкал.

«А вы кто?» — спросил растерянный Навозник.

«Меня зовут Сукия, а этот, привязанный к столу, — адвокат Ринальди! Итак, господа, я думаю, что вы зашли сюда не затем, чтобы приятно провести новогоднюю ночь, а затем, чтобы обворовать квартиру, так?»

«Так», — хором ответили Навозник, Рыло и Серьга.

«Ладно. Это меня не волнует. Я заберу те деньги, которые мне причитаются, и уйду. А вы делайте свое дело…»

Сукия достала из синего адвокатского пиджака бумажник, вытащила оттуда пачку банкнот. Положила ее в свой портфель, а потом достала три визитки и протянула троим.

«Если захотите чего-нибудь особенного, погорячее, звоните. Там и номер мобильного. До свидания, господа… и с Новым годом», — и она направилась прямо к двери, тогда как адвокат захныкал громче.

«Но зачем вы на него накакали?» — спросил ее Навозник с визиткой в руке и ксероксом под мышкой.

Девушка остановилась, улыбнулась и ответила с поразительнейшей простотой: «Ему нравится».

А затем испарилась.

47. РЫБИЙ СКЕЛЕТ 22:47

«Короче, ты понял? Новый год — он у нас внутри. Не снаружи. Это чертов экзамен, от которого не отвертеться, он везде достанет. Он сильнее. Никаких отмазок. Он тебя прижмет. И добьет. Ты можешь делать что угодно. Можешь отправиться на индонезийский атолл, в непальский монастырь, на безумную вечеринку… ничего не попишешь, вечером в какой-то момент спрашиваешь себя: ну, и что ты делал целый год? А в новом году что делать будешь? Что-нибудь изменишь? Нет, правда, изменишь? Оглядываешься вокруг и видишь народ, который празднует, веселится, хватает тебя за руки. И говорит тебе, как тебя любят. И лезет целоваться. В прошлом году на каком-то маскараде я вдруг очутился между двух толстух, которые меня тискали, как лучшего друга, и целовали меня, желая счастливого Нового года. Тьфу! Но кто вас знает? А теперь гляди сюда — никого нет. Только я и ты, слава богу. Красота! Никто не мешает, никто…» — вещал Рыбий Скелет с косяком в зубах, уставившись в потолок мутными глазами, когда стук в дверь прервал его монолог.

Он поднял свою голову ленивца.

«О, о! Стучат!» — сказал он и затряс за руку Кристиана, который вовсю дрых.

«Да! Кто тут? Что такое?» — пробормотал Кристиан.

«Стучат! Кто это может быть?» — спросил Рыбий Скелет обеспокоенно.

«А кого бы ты хотел? Мать моя! Потуши ты этот косяк!» — фыркнул Кристиан и поднялся.

48. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА 22:56

Он не верил собственным глазам.

Гаэтано Коццамара просто не верил своим глазам.

Это невозможно.

Кто все эти люди? Кто их звал? Как они вошли?

Это невозможно!

В огромной гостиной квартиры Синибальди творился полный кошмар. Человек двести.

Не люди — настоящие звери.

Этот идиот Скарамелла пригласил весь северный сектор стадиона Нолы. С кучей родственников.

Они хищной стаей накинулись на еду и все сожрали. Они пели. Танцевали. Чествовали команду «Нола». Иногда среди жлобской толпы можно было увидеть какое-нибудь человеческое существо, настоящего приглашенного, увлекаемого настоящей волной этих бешеных.

Пожилые элегантные господа в шоке. Растерянные благородные римлянки.

Гаэтано был ошарашен. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Стать маленьким-маленьким. Как муравей. Но он не мог.

Он должен был выгнать их вон. Спасти квартиру.

Картины!

Эти дикари прислонились к Гуттузо, к Мондриану, к Бранцоли.

Его тошнило.

Я его убью. Если я найду этого сукина сына Скарамеллу, клянусь Святой Девой с горы Файто[5], я его убью.

Ему конец. Придется уезжать. Начинать все сначала. С Римом — все. Совсем. После такого номера. Ничего больше не светит. Графиня его убьет.

Какой-то прямоходящий питекантроп с бутылкой водки в руке отплясывал тарантеллу на закусочном столике. Прыгал по бутербродам с икрой и слоеным пирожкам с сыром и выкрикивал: «Казалотти! Казалотти! Пошли в зад! Мы надерем вам задницу!»

Он его тут же узнал. Да, это он. Такого забудешь, как же! Глава фанов. Зверюга по кличке Чертов Мастиф. Этот тип бутылкой пробил голову одному из болельщиков «Фросиноне». Парень с судимостью… В доме графини Шинтиллы.

Гаэтано в ступоре смотрел на творящийся кошмар. Надо было что-то делать. Но что — он знал.

Полиция.

Да, надо позвать полицию. Немедленно.

Он расправил плечи и направился к телефону.

Телефон был занят. Какой-то парень висел на телефоне и говорил: «Алло! Алло! Пьетро? Это Паскуале. Да, Паскуале Казоларо, твой кузен. С Новым годом! Поздравляй всю семью! Который час у вас в Австралии? А тут почти уже полночь. Мы на великолепном празднике!..»

Гаэтано с воплем вырвал трубку у него из рук. Он набирал 113, когда увидел на кухне Скарамеллу, который спокойненько открыл холодильник в поисках выпивки. Гаэтано отшвырнул телефон и одним кошачьим прыжком бросился на него. Вцепился ему в горло и заорал:

«Ублюдок! Ублюдок! Ты мне всю жизнь испортил, и я тебя убью!»

Чтобы их растащить, понадобилось человек десять.

49. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 23:00

Микеле очень постарался, чтобы вытащить на террасу всю семью, включая маму и сестру. Все укутанные, в пальто и шерстяных шарфах.

«Дедушка, скоро?»

Дед сунул часы ему под нос.

«Через час. Подожди».

«Только осторожно. Эти штуки опасны. Делайте, что я вам скажу. Мариция, слушай внимательно», — наставлял дочку синьор Тродини. Ему так нравилось быть строгим отцом. Так уж он был устроен.

«Нет. Только не Мариция… При чем тут она?» — разозлился Микеле.

Мариция, десяти лет, в огромных очках, закричала: «И я, и я!»

«Твоя сестра тоже хочет зажечь фейерверк. Не капризничай, Микеле», — сказала синьора Тродини, как всегда, примиряющим тоном.

50. КРИСТИАН КАРУЧЧИ 23:02

«У нас тут торт. Идите к нам. Давай, Кристиан, веди сюда своего друга. Тут профитроль», — позвала синьора Каруччи, пытаясь приоткрыть дверь в комнату, но Кристиан держал ее с другой стороны, упираясь в пол ногами.

«Ма, прошу тебя. Я не хочу торт. Мне правда не нравится профитроль».

«Кристиан, чем это у вас пахнет? У вас там какой-то странный запах. Что вы жгли?» — спросила синьора Каруччи, просунув нос между косяком и дверью.

«Ничего, мама. Это носки Рыбьего Скелета…»

«Там профитроль? Господи, просто обожаю профитроли…»

«Заткнись!» — сказал Кристиан Рыбьему Скелету, испепеляя его взглядом.

«Мама, пожалуйста! Оставь нас в покое. Мы скоро уйдем…»

«Делай как знаешь. Это в твоем репертуаре… Что о тебе подумают?»

«Да, ма… Хорошо», — откликнулся он, выпихивая ее, а потом закрыл дверь на ключ.

«Мы больше не можем тут сидеть! Моя мать все поняла, черт!» — обратился он к приятелю, пытаясь разогнать дым руками.

«Ложись давай, все нормально. Не психуй. Плохо будет… Черт, там профитроль».

«Ты что, не видишь, что тут творится? Как в таиландской курильне. Если моя мать сюда войдет, то завертится, как кабачок в кастрюле…»

«Вот она, вечная трагедия консьержей. Вы привязаны к убогому мраку подвалов, как черви под землей… Это в вашей природе… Глаза… Да, глаза у вас скоро исчезнут, а кожа станет совсем белой…»

«Да прекратишь ты фигню пороть? И потом, я не консьерж…»

«Ты сын консьержей. У тебя это в ДНК забито. Ты генетический швейцар…»

«Пошел ты! Хорошо хоть, ты кроссовки надел. Как думаешь, мать узнала траву по запаху?»

«Да какая…»

Кристиан, не переставая ходить по комнате кругами, произнес: «Хватит! Не могу больше тут торчать. Пошли. Мне что-то не по себе…»

«А куда пойдем?»

«А я знаю… Ты сказал, что знаешь кучу веселых мест…»

«Э, везде, наверное, одна фигня. Здесь классно, останемся! Какая нам разница. И потом мы с тобой вдвоем никогда Новый год не отмечали. Завалимся на кровать, притащим бутылку шампанского и профитроль, и пусть хоть потоп».

Кристиан, кажется, заколебался на минуту.

«А как же динамит?»

«Потом взорвем. За социальным центром. У меня сейчас нет настроения вылезать туда, где движение, шум, мне правда плохо».

«Ладно. Сделаем по-твоему. Я пошел за сладким. А ты сиди тут и не высовывайся, у тебя рожа…»

51. ГРАФИНЯ СИНИБАЛЬДИ ДЕЛЛ'ОРТО 23:08

Графиня Синибальди делл'Орто все еще спала.

В стельку пьяная, она лежала в своей спальне на львиной шкуре на кровати под балдахином. Туфли от Прада валяются на полу. Рот, измазанный коллагеном, широко распахнут.

Она оглушительно храпела.

Длинные огненно-рыжие волосы, обычно собранные под высокий шиньон, растрепались.

Виски, Шарик и Водка, три крохотные скотч-терьера, лизали ее в лицо и лаяли на запертую дверь. По ту сторону двери служанка-филиппинка вежливо пыталась достучаться до хозяйки:

«Графиня, графиня, тут много странных гостей… Графиня… Квартира…» — повторяла она в слезах.

Но графиня не слышала ни ее, ни своих шумных гостей, ни грохота фейерверков в римском небе.

52. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 23:20

«Папа, папа! Смотри! Видишь? Вон там, наверху!» — Микеле затормошил отца, державшего в руках одну из тех петард, из которых летят искрящиеся облака.

«Где, Микеле?»

«Вон, напротив нас, смотри!»

Синьор Тродини устремил взор туда, куда указывала рука сына, и увидел.

Прямо перед ними, на террасе корпуса «Понца» творилось какое-то безумие. Сущий ад. Завеса из красного дыма.

Один из кругов ада.

Люди как ненормальные орали что-то неудобопонимаемое и пускали с таким же шумом фейерверки. Что-то вроде «Нола, Нола, будет вам хреново».

Некоторые петарды падали на теннисный корт жилого комплекса и горели там, как небольшие праздничные костры.

«Это кто там живет, в той квартире?» — спросил синьор Тродини у деда.

Ансельм Фраска, сидевший в шезлонге, настроил бинокль. Вид у него был как у австрийского генерала, разглядывающего врага по другую сторону поля сражения.

«Эта старая с…» — он собирался сказать «сволочь», но вовремя сдержался. Дети.

«Что за публику она приглашает?» — ничего не понимая, спросил он.

Кого-кого, а ее-то синьор Тродини ненавидел всеми фибрами души. Въедет на своем «мерседесе» на парковку так, словно все тут ей принадлежит. Уже три раза занимала место, отведенное Тродини, ей на это наплевать.

Сука благородная. С этими своими противными собачонками. Синьор Тродини возмущался на собрании жильцов, но она это все в гробу видала и спокойненько продолжала парковаться на чужом месте и смотреть на всех свысока.

Да кем она себя воображает?

«Да у них там вверху настоящая мясорубка, — сказал дед, а потом крикнул: — Берегись!»

Семейство Тродини укрылось за цветочными горшками.

Ракета попала в крышу их дома. Раздался взрыв, и прямо перед ними посыпались обломки черепицы и куски штукатурки.

«Да они с ума посходили! Что они делают?» — завопил синьор Тродини, подталкивая жену и дочь в сторону комнаты. «Они ведут по нам огонь. Вот еще одна. Я занял стратегическую позицию», — невозмутимо отозвался дед.

Вторая ракета взорвалась прямо у них над головами. Между четвертым и пятым этажами. Опять посыпалась штукатурка.

«Шлюха поганая. Долбаная графиня. Она что, поубивать нас всех хочет? — не выдержал синьор Тродини. — Ипполита! Позвони в полицию, а то они дом разнесут!» — закричал он жене.

«Папа, смотри!»

Из красного дыма, окутывавшего пентхаус и террасу, возникла гигантская черная фигура. Она двигалась покачиваясь, держа над головой огромный цветочный горшок Весом, должно быть, центнера в два.

«Что он делает?» — спросил Микеле.

Никто не ответил. Это был какой-то демон, покинувший ад. Он был ужасен. Он с трудом взобрался на перила и, издав дикий вопль, швырнул горшок вниз.

Прямо в центр парковки.

Горшок приземлился на «опель-астру» семейства Тродини.

Он пробил ему крышу, а колеса выгнулись наружу. Автомобилю пришел конец.

Дедушка Ансельм, господин Тродини и Микеле замерли с раскрытыми ртами, как три соляных столба.

Этого не могло быть.

Какой-то сукин сын швырнул цветочный горшок прямо в их «опель». «Опель», за который они еще не расплатились. Еще три ежемесячных платежа. «Опель» с кондиционером, электростеклоподъемниками и кожаными сиденьями.

Господин Тродини стряхнул с себя это жуткое наваждение и, повалившись на колени, воздел кулаки к небу и возопил: «Нееет! Только не „опель“! Аристократы хреновы, вы мне за это заплатите! Хотите войны — получите ее!»

Он поднялся. Схватил пластмассовый столик и прикрылся им, как щитом.

«Что ты задумал, Витторио? Что ты хочешь сделать? Витторио, иди сюда! Не сходи с ума… пожалуйста!» — жалобно звала госпожа Тродини, высунувшись в форточку.

«Молчи, женщина! Спрячься сама и спрячь дочь на кухне! Микеле, бегом, принеси сюда все петарды и фейерверки, которые у тебя под кроватью. Дед Ансельм, иди сюда».

Господин Тродини превратился в командира.

В отважного командира маленького непобедимого отряда на войне, древней как мир.

Пролетариат против гнусной аристократии.

Лицо Микеле расплылось в широкой улыбке, он сказал лишь: «Па, я мигом!»

53. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 23:23

Милаямамочка, я совсем запуталась. Кто все эти люди? Я их не знаю. Почему они в моем доме? Почему они сидят за моим столом и едят мою еду? Мамочка, я хочу, чтобы они ушли.

Джулия Джованнини смотрела на захватчиков, восседавших за ее столом. Если бы ей хватило мужества, она встала бы и потребовала, чтобы они убирались вон. Все до единого.

Оставьте меня. Я просто хочу спать.

Но мужества у нее не было ни капли. И она прекрасно знала, что его у нее никогда в жизни не было.

А ему ты сама дала ключи от твоей квартиры… и их ты тоже сама пригласила.

Почему она больше не чувствовала себя сильной? Почему она совсем не разбирается в людях? Почему позволяет всем над собой измываться? И почему эта плоскогрудая мымра сидит тут и задает тон за ужином, который приготовила Джулия? И почему этот козел не отрываясь глядит на нее влюбленными глазами?

А я? Я для тебя ничего не значу, ублюдок? Я ничего не стою. Ноль без палочки. Я нужна, только чтобы готовить тебе ужин, стирать тебе штаны и делать тебе минет?

И тут она услышала голос милоймамочки:

Звездочка моя, прекрати, ну, прекрати! Сделай это для своей мамочки. Ничего страшного. Как папа говорил? Любую ошибку можно исправить. И так просто исправить!

Ты должна заставить его за все платить.

Показать ему, кто ты.

Поняла, малышка моя?

Заставь его за все платить!

Да, милаямамочка. Да, милаямамочка. Я докажу тебе, что я не такое ничтожество. Ты увидишь, твоя дочь с Нового года стала совсем другим человеком.

Какой-то тип, чье имя она сейчас даже вспомнить не могла, повис на ней и что-то все время говорил.

Чего ему надо? Чего он к ней прицепился? Ей и без него есть о чем подумать.

Она усилием воли прогнала из головы мамочку.

«…Было бы неплохо. Немного музыки. Потанцуем. Праздник ведь. До Нового года сорок минут осталось! Поставишь музыку?» — говорил этот парень с улыбочкой, которая ей показалась отвратительной.

Лживый. Лживый, как Иуда. И он тоже считает ее ничтожеством.

«Что? Извини, не слышала?»

«Ты не могла бы поставить какой-нибудь диск или кассету?»

Джулия улыбнулась в ответ. Чудесная фальшивая улыбка. Улыбка идеальной хозяйки.

Мой дом — твой дом.

Музыки хочешь? Будет тебе музыка!

Она поднялась из-за стола и, проходя мимо зеркала, поправила прическу.

«Конечно. Конечно. Немного музыки. Хорошую кассету, чтобы праздник был веселее…» — сказала она и направилась в свою комнату.

54. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА 23:25

Гаэтано Коццамара мыл под кухонным краном свой опухший и посиневший, как баклажан, нос.

Этот козел Скарамелла, кажется, сломал его.

Но Гаэтано тоже в долгу не остался: рассек ему скулу.

Приложив к носу какую-то грязную кухонную тряпку, он пробрался через группу болельщиков, опустошивших холодильник и готовивших макароны с помидорами и базиликом, пока кухарка-филиппинка плакала, сидя на стуле.

Он просто не знал, как быть. Куда деваться. Он был в шоке и не мог ничего придумать.

Да какого черта, будь что будет, — устало подумал он.

И вошел в гостиную.

Они плясали. Все. Гостиная превратилась в огромный танцпол. Старики. Старухи. Дети.

Каждый имеющий ноги выделывал сумасшедшие пируэты. Им было весело.

Гаэтано изумленно смотрел на них и подумал, что, возможно, несмотря ни на что, он сделал большое дело.

Устроил праздник для земляков. Никто из них, наверное, раньше не бывал в таком красивом доме.

«Гаэтано! Гаэтано!» — окликнули его.

Обернувшись, он увидел побагровевшее лицо пожилого маркиза Серджье.

Гаэтано аж съежился.

«Я узнал, что это ты устроил праздник. Поздравляю! Я уже давно так не веселился. Молодец!» — проговорил маркиз картавя и похлопал его по плечу.

Он не успел в ответ и рта раскрыть, а маркиз уже опять отплясывал как сумасшедший.

Видишь, тебе даже комплименты говорят, — подумал он, немного успокоившись.

Он обратил внимание на одну девушку, она танцевала. Он уже где-то видел ее раньше. В Ноле, конечно. Но где именно? Она была просто класс! Черные кудри, темные цыганские глаза. На ней была ну очень короткая мини-юбка и чисто символическая маечка.

Гаэтано оглядел себя в зеркало.

Нос распух и покраснел. Но не сильно. Он пригладил волосы, заправил в штаны выбившуюся рубашку и легким шагом двинулся к ней.

«Извини! Я — Гаэтано Коццамара, это я устроил вечеринку… мне кажется, мы уже встречались… не могу припомнить где. Может, на Майорке?»

Девушка остановилось, переводя дыхание, и широко улыбнулась ему, продемонстрировав ровные белоснежные зубы.

«В гостиничном колледже… Конечно, мы знакомы! Я Котиконе Анджела. Я тебя хорошо помню. Мы учились в одном классе. А потом тебя выгнали…»

«Я мало занимался…» — пробормотал он смущенно.

Котиконе Анджела. Она сидела за первой партой. Ну и мымра же она тогда была! Вся такая прыщавая, а сейчас… Выросла, оформилась. У нее потрясная фигура!

«Да уж, ты был ужасно тупой. Помнишь училку Пини?»

«Ну как же… итальянский вела».

Сегодня эта — моя. Сейчас слегка ее обработаю, но, думаю, она свободна. Повезу ее к себе…

«Нет! Английский… помнишь? Я тебе хочу сказать кое-что. Когда мы вместе учились, ты мне ужасно нравился. Я, помню, в дневнике кучу страниц исписала твоим именем: Коццамара, Коццамара, Коццамара… я знаю, что ты теперь в Риме живешь, говорят, ты телевизионщиков знаешь…» — говорила она, лукаво улыбаясь.

Ладно, ладно. Котиконе Анджела меня провоцирует… хочешь получить по полной?

«Слушай, почему бы нам не пойти отсюда?.. Я и ты. Вдвоем. Здесь скука смертная. А сегодня весь Рим с ума сходит. У меня тут внизу машина, и я знаю одну вечеринку на пароходе на Тибре…»

Похоже, что она заинтересовалась, но колеблется.

«Анджела, в чем дело? Не хочешь?»

«Я бы пошла. Мне, правда, очень хочется пойти, но тут мой парень…»

Это был удар в поддых, однако Гаэтано знал: его очарования хватит на то, чтобы увести эту девушку от ее мужчины.

«Тебе не кажется, что это так возбуждающе — сбежать с предметом своей прежней страсти в лучшие края…»

«Да, конечно… только…»

Твердый орешек! Но я ее уломаю! — подумал Гаэтано и пронзил девушку пламенным, как у Антонио Бандераса, взглядом.

55. НАВОЗНИК 23:28

После ухода проститутки Рыло и Серьга переругались.

«Этот, — орал Рыло, указывая на адвоката, визжавшего, как свинья, которую режут, — видел нас в лицо, всех троих… нам хана. Я лично не собираюсь Новый год в тюрьме встречать…»

«Да какая тюрьма, что ты несешь… все в порядке…» — ответил Серьга, который свое дело знал и, в отличие от коллеги, думал головой.

«С кем в порядке?»

«С этим адвокатом! Послушай меня. Да, мы воруем, но он… он позволяет шлюхам на себя какать. Понял? Что хуже? Ну-ка, скажи…»

Рыло отреагировал незамедлительно. Без колебаний.

«Он — свинья… а мы просто воры. А от него просто тошнит».

Адвокат по-прежнему хныкал. Его оглушительный плач перекрывал даже грохот фейерверка.

Просто кошмар.

«У меня сейчас уши лопнут, — буркнул Серьга, а потом злобно сказал адвокату: — Черт… да заткнись ты!»

Не помогло. Тот по-прежнему орал:

«ААААА! Помогите! Не делайте мне больно, пожалуйста! Я вам все отдам… что попросите!»

«Навозник, займись им, пожалуйста. Я так сосредоточиться не могу», — устало произнес Серьга.

Навозник, сидевший за письменным столом, выгребал канцелярские принадлежности: авторучки, фломастеры, тетради, скрепки, старательные резинки. Все, что может понадобиться его сыну Эросу, который учится в пятом классе.

«Навозник, пожалуйста! Ты не хочешь помочь?»

«А? Что? Я отвлекся».

«Адвокат! Заставь его заткнуться, ради бога!»

Навозник, с карманами, набитыми ручками и карандашами, приблизился к адвокату, дергавшемуся, вопившему и бившему ногами, как ребенок, которого ведут на укол.

Поглядел на него и ни с того ни с сего вдруг залепил ему пощечину со звуком «чпок».

«Аааааааа!» — взвыл адвокат и свернулся калачиком, как брошенный в кипяток омар.

Что-то вздрогнуло у Навозника внутри, словно у первобытного человека при виде огня.

В этом вопле отразилось не только страдание, там было что-то еще, что-то большее, было удовольствие. Да, удовольствие.

Странно. Очень странно…

И он засветил адвокату еще раз, с научной целью.

«Аааааа! Дааааааа! Еще», — прохрипел адвокат.

Ему нравится! Понял? Этой свинье нравится, когда его бьют! — догадался вдруг Навозник.

Адвокат лежал счастливый, привязанный к столу, прикрыв глаза, как блаженствующий кот, из влажного рта стекала слюна.

«Я все про тебя понял! Ты — свинья, ты…»

Навозник не мог подобрать слова.

«…извращенец, вот ты кто!»

И двинул кулаком прямо ему в лицо.

56. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 23:30

«Не хотите потанцевать? Разомнем ноги. До Нового года всего полчаса осталось. Ну же!» — уговаривал парень, просивший Джулию поставить музыку. Потом он начал вытаскивать из-за стола самых ленивых, поглощавших мороженое и горячий шоколад. Схватил Энцо за руку:

«Давай, ди Джироламо, пошевеливайся! Вспомни старые времена…»

«Нет, спасибо… не хочу сейчас… попозже, может…» — рассеянно отозвался Энцо.

Как же мне поговорить с этой несчастной Деборой? Она все треплется, а на меня даже не посмотрит. Может, ее надо взять за руку и заставить меня выслушать? Нет, она ни за что не поверит. Скажет, что я свихнулся… а я сейчас один уйду. Оставлю ее тут.

Его тяготило предчувствие. Ужасное предчувствие.

Он посмотрел в глаза Джулии, и они ему совсем не понравились. Глаза психопатки. Он решил, что пришло время сматываться.

Все начали вставать со своих мест. Кто-то открыл балконные двери и смотрел на огни салюта, сверкавшие вокруг. Какой-то парень принес с собой бенгальские огни и теперь раздавал их девушкам. Кто-то уселся на диван перед телевизором, на экране которого сменяли друг друга гости новогодней передачи канала «Рай ума», ведущие Мара Веньер и Фрицци. В углу экрана электронные цифры отсчитывали оставшиеся до нового года минуты.

Дебора расположилась в центре гостиной и продолжала задушевную беседу с группой гостей. Она вела себя совершенно непринужденно, с бокалом виски в руке. Повелительница/Владычица мира. Мать всех разговоров.

Энцо все еще сидел.

Он размышлял.

57. КРИСТИАН КАРУЧЧИ 23:32

«Да тут просто классно. Ты мне этого никогда не показывал. Круто. Вот это настоящее логово!» — восхищенно произнес Рыбий Скелет.

Кристиан и Рыбий Скелет находились в котельной. Здесь госпожа Каруччи вряд ли достанет их. Вход в котельную был из комнаты Кристиана. Они спустились по лесенкам, и вот уже где-то далеко остался адский огонь новогодних фейерверков.

Рыбий Скелет нес тарелку профитролей, а Кристиан — бутылку шампанского.

Котельная была большой, а жара — ужасной. С одной стороны сушились простыни, с другой — стоял старый стол, заваленный всякой ерундой, инструментами, спутанными проводами. Рядом — старая испорченная стиральная машина. А посередине помещения возвышался огромный древний котел и тихо вибрировал.

Он обогревал весь жилой комплекс.

Толстые черные трубы поднимались над ним и уходили в стены.

Рыбий Скелет осматривался: разглядывал обломки старого мотороллера «малагути», фотографии, сложенные в коробку из-под обуви. Пошел в темный угол, где виднелся столик.

«А это что?»

«Да так. У отца было такое хобби. Собирать модельки. Он тут торчал целыми ночами…»

Отец Кристиана умер три года назад. От рака.

«Я матери все время говорю, чтобы выкинула, а она не хочет. Они ей дороги. А на меня тоску нагоняют».

«А он молодчина был, твой отец. Взгляни…»

В руках Рыбий Скелет держал точную копию ладьи викингов — с драконом на носу, парусом в красно-белую полоску, скамьями гребцов и рядами весел.

«Слушай, если он тебе не нужен, может, подаришь его мне…» — нерешительно попросил он.

Кристиан помолчал, потом сжал губы и вздохнул:

«Бери».

«Правда?»

«Я сказал, бери».

«Спасибо!»

Кристиан разложил старый продавленный диван и принялся скручивать косяк. Рыбий Скелет продолжал разглядывать модельки. Вдруг глаза его загорелись, точь-в-точь как у кота.

«Ты не представляешь… Кристиан. Не представляешь себе, что я нашел!»

«Что еще ты нашел?» — спросил Кристиан равнодушно. Он слизывал с бумаги клей.

«Растворитель. Растворитель для красок. Для моделек».

«Ну и?»

«Это галлюциноген. Точно. Мой братец Франко тоже увлекался моделями, а потом стал токсикоманом и рассказывал мне, что все время нюхал это дело. Говорил, это круче кислоты! Давай!»

«Что за дрянь…» — произнес Кристиан, уже улегшийся поудобнее.

«Господи, как я тебя ненавижу! Тебя что, дрочил Фома Неверующий? Что бы я тебе ни говорил — ты мне никогда не веришь!»

Рыбий Скелет тем временем уже ковырял банку отверткой, пытаясь открыть. Один мощный удар — и пробка вылетела.

Рыбий Скелет приблизил к банке свой длинный нос. Оттуда исходил синтетический запах лака, клея.

«Ты не представляешь, что с тобой будет от этой штуки…»

«Спасибо, я уже употребил. Та, последняя, была как-то не очень», — ответил Кристиан с видом мудрым и умиротворенным.

«Черт возьми, сегодня же Новый год! Когда еще отрываться, как не в Новый год? Давай по одной затяжке каждый. И хватит. Только чтобы проверить, как действует. Давай, я буду!»

Кристиан знал, что приятель это сделает, потому что упрямый, как осел, и если что придумал, то фиг его отговоришь.

«По-моему, ты полную ерунду делаешь…»

Рыбий Скелет сидел, глядя безумными глазами в чудесную банку. Он несколько раз прочитал название и состав продукта. Хлорид аммония. Оксид азота. Потом, держа ее обеими руками, поднес к носу и глубоко вдохнул. Закрыл глаза, скривил губы в мучительной гримасе и склонил голову набок. Пальцы, державшие банку, побелели.

«О! О! Скелет! Что с тобой? Ты как?» — Кристиан подскочил с дивана и рванулся к другу, но, когда оказался рядом, тот медленно открыл глаза, покрасневшие больше обычного, и губы его расплылись в широкой улыбке.

«Представляешь… шарахает прямо в мозг. Там внутри все рушится. Отпад. Попробуй. Мне уже лучше. Ты должен попробовать».

«На хрена? Убить миллион нервных клеток одним ударом?»

«И что… Миллионом больше, миллионом меньше. Ты реально должен попробовать. Ты его чувствуешь в горле и в голове».

Кристиан взял банку и смотрел на нее.

«Давай. Кончай трусить, как всегда, тормоз».

«Отпад?»

«Полный».

Кристиан нерешительно поднес банку к носу, сказал:

«Ну и вонища!» — и тоже вдохнул.

58. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 23:37

На террасе квартиры Тродини обосновались как следует.

«Микеле! Молодец! Купил целый арсенал. Прекрасно!» — сказал господин Тродини, изучая пиротехнику.

«Вот он, прогресс… в мои времена были только бумажные бомбочки. А тут, я вижу, петарды, бенгальские огни…» — добавил дед.

Микеле был счастлив.

«Вперед! Покажем им, кто есть кто!» — приказал господин Тродини, запуская длинную петарду со злобным видом в сторону пентхауса графини.

59. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 23:40

Джулия Джованнини вышла из оцепенения, в которое впала.

Как долго она сидит на кровати и вспоминает?

Что вспоминает?

Она и Дебора в гимназии. Путешествие в Грецию вдвоем. Праздники. Первое свидание. Первый поцелуй. То, когда она рассказала об этом Деборе.

Она сложила пазл воспоминаний, хранившихся в ее голове, и теперь каждый фрагмент занял свое место.

Ее все время держали за дурочку. Смеялись за спиной. Дебора. Энцо. Все.

Она встала.

Зачем она пришла в спальню?

Кассета! Поставь кассету!

Голос милоймамочки.

Она достала ключ, лежавший между грудей. Тайный ключ. Открыла ящик тумбочки рядом с кроватью. Достала кассету.

Чудная улика, которая призовет этих подлых ублюдков к ответственности.

«Милаямамочка, правильно ли я поступаю?» — пробормотала она по пути в комнату.

Разве ты не хочешь увидеть, как вытянутся их лица? Разве ты тоже не хочешь сегодня немного развлечься?

Музыкальный центр был современный черный «Сансуй» с колонками во всех комнатах. Она включила его. Зажегся теплый спокойный зеленый огонек. Нажала кнопку, включающую колонки в гостиной. Открыла магнитофон и вставила кассету. Закрыла и врубила звук на полную мощность.

«А сейчас — танцы!» — зло усмехнулась она и нажала на кнопку «Play».

60. ТЬЕРРИ МАРШАН 23:40

Он не мог нигде его отыскать. Бродил и не мог отыскать. Телефон! Мне нужен чертов телефон! Сколько времени я уже хожу?

Тьерри Маршан вошел на территорию жилого комплекса «Острова» и заблудился на стоянке. Он брел пошатываясь между машин, держа монеты в руке. Глаза его были похожи на две темные щели. Он ударялся о машины, уже не видел, но слышал, что у него над головой шла война. Настоящая война.

Выстрелы. Взрывы. Вопли. Падали камни.

Что происходит? А, да, Новый год.

Ему было по-настоящему плохо. От выпитого мутило. Нужно было присесть на минутку.

Только на минутку. А потом он придет в себя и снова сможет поискать телефон. Казалось, некоторые взрывы не очень далеко. Как будто прямо среди машин. Он чувствовал запах серы.

Лучше укрыться.

Он дополз до ближайшего дома и сел.

Ладно. Завтра. Завтра позвоню Аннет. Завтра скажу ей, что я изменился. Завтра продам автобус. Завтра уеду. Завтра.

61. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 2 3:40

«Привет, Джулия, это Дебби. Прямо не знаю, как быть. Ты что оден…»

Энцо подпрыгнул в кресле.

Что это?

Голос Деборы. Очень громкий. Чересчур громкий. Откуда он? Он оглянулся, посмотрел вокруг. Из колонок. Он раздавался из усилителей стереосистемы.

Что происходит?

«Алло?! Алло, Дебби. Это Энцо».

«Энцо?!»

Он сразу его узнал. Свой голос. Свой голос, записанный на пленку. Звонок. Этот звонок сегодня днем. Когда он договорился с Дебби о встрече. Он попробовал перевести дыхание, но в этой комнате ему не хватало воздуха. Он чувствовал, как его желудок превращается в бетономешалку. Попробовал встать, но не смог.

«Да. Это я. Джулии нет. Что ты делаешь?»

«Ничего… все достало. Никакого желания нет идти к Джулии на ужин. Уф! Правда, сегодня не приду. Надо отмечать Новый год как в мусульманских странах: там в десять все уже спят…»

Разговоры мгновенно прервались. Смолкли. И все слушали. Энцо поднял взгляд — все смотрели на него.

«Мне придется сделать усилие и прийти?»

«Конечно. Мне тоже не хочется, ты же знаешь… но ради нас…»

Он отыскал взглядом Дебору. Она стояла посреди комнаты. С бокалом вина в руке. Вся багровая. Она тоже искала его. Но если он был испуган, то она казалась растерянной, обиженной, оскорбленной. Неподвижная, вся красная, стояла она среди гостиной.

Ты ничего не поняла, милая моя…

«Ладно, приду. Хоть ты будешь со мной рядом. Я это делаю только для тебя, Пимпи. А сейчас приходи ко мне ненадолго, мне нужны твои ласки, чтобы дожить до конца вечера… я скучаю по тебе!»

«Я тоже. Ужасно».

Даже те, кто был на террасе, вернулись в комнату. И смотрели на них. Он снова безуспешно попытался подняться. Ноги размякли.

«Ладно… но надолго не смогу. Джулия скоро вернется. Я ей обещал помочь».

«Хорошо. Жду».

А потом Джулия вошла с воплем:

«А теперь молитесь, потому что для вас Новый год не наступит!»

62. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 23:40

Джулия Джованнини, нажав кнопку «Play», направилась в кладовку за кухней. Туда, где лежали вещи Энцо. Его сумки. Его обувь. Его одежда. Она перевернула все и наконец нашла то, что искала.

Подводное ружье.

Его «Акваган-3500».

Жуткий арбалет, из которого этот сукин сын убивал последних морских собачек и камбал Средиземного моря.

Она легко его зарядила.

Милая мамочка объяснила, что надо делать.

Голыми руками она натянула резиновые жгуты изо всей силы — так, что заболели ладони. Вставила стрелу до упора. Спусковой крючок напрягся, встав в боевую стойку.

Готово!

И она ринулась с воплем. В гостиную. В бой. К победе. Обнимая орудие убийства, как обреченный на смерть прусский пехотинец.

Вошла в гостиную и завопила:

«Молитесь, потому что для вас Новый год не наступит!»

63. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 23:41

Она была громадной. Гигантской. Злобной.

Там, у двери, с подводным ружьем в руках.

Потухшие глаза смотрели вперед. В них не было ни проблеска разума.

Она пришла за ним.

Переполненная жаждой мести. И кричала, требуя того, что он ей был должен.

Уважения.

Энцо ди Джироламо знал это. Слишком хорошо знал.

Она вышла вперед. В центр гостиной. Гости с криками бросились в разные стороны и прижались к стенам.

Кролики вы, просто трусливые кролики.

«Что ты делаешь, Джулия…» — смог выговорить Энцо.

Никто не услышал.

Дебора, единственная оставшаяся стоять посреди комнаты, казалось, окаменела. Казалось, она играет в детскую игру «Море волнуется». Но внезапно она двинулась к Джулии, не обращая внимания на ружье. Протянула руки, пытаясь взять его.

Как героиня телефильма.

«Джулия! Джулия! Пожалуйста! Дай мне ружье! Ну же! Не делай глупостей. Ничего страшного не произошло. Это было так… совсем не серьезно. Дай его мне…» — произнесла сценаристка.

Думала, что ее можно убедить. Что с ней можно говорить.

Джулия ударила ее ружьем в лицо. Дебора рухнула на пол. Головой под диван. С разбитой губой. И разбитым носом. И осталась лежать, и от ее крови намокала диванная бахрома, и взгляд ее был устремлен вниз, в полумрак.

Джулия шла вперед, пока не оказалась прямо перед Энцо.

Он спиной к стене.

Она с ружьем в руках.

Джулия направила ружье на него.

Энцо увидел острый гарпун, направленный ему в грудь. Сжал в кулаки вспотевшие ладони и обмочился.

Да какого хрена… у меня еще куча дел. У меня же, блин, вся жизнь впереди. Это несправедливо. Мне надо переписать отчет. Мать твою. Почему так? Черт, я не хочу так умирать. За что?

Он хотел спросить у нее.

И хотел получить разумный ответ.

Если бы он получил разумный и логичный ответ, он бы мог даже смириться со своей смертью. Но он знал, что эта тема не для обсуждения. Что нечего тут понимать. Что это просто очередной случай криминальной хроники. Один из мелких случаев, которые рассеянно пробегают в разделе городских происшествий. Только теперь это происходило с ним. Из миллионов жителей Рима — именно с ним. С ним, будущим большим человеком в Институте, с ним, нашедшим женщину с нормальными мозгами…

Какого хрена! Это несправедливо…

«Я отдала тебе ключи. Отдала свою жизнь. Отдала свою подругу. А что ты дал мне взамен? Отвечай, сукин сын!» — потребовала она.

Чего она хочет?

Он не мог понять. Что у него спрашивает эта психопатка?

Это было совсем как в тех фильмах. Прежде чем убить, тебе обязательно задают вопрос. Вопрос, на который ты всегда даешь неправильный ответ. Значит, лучше не отвечать. И потом, о чем это она… Ключи от чего?

«Нет, я не…» — вот единственные слова, что он смог выговорить. Это был не ответ, это были просто слова.

Джулия скривила губы в гримасе отвращения, нажала на курок, и Энцо, сидевший на обтянутом красным бархатом стуле, увидел, как копье полетело вперед и воткнулось ему в грудь, прямо посередине. Он почувствовал, как железное острие проходит через мягкую плоть, заключенную внутри грудной клетки. И наконец по сотрясению стула понял, что копье пронзило его, как вертел — цыпленка, и вонзилось в обивку спинки.

Он опустил взгляд на металлический предмет, торчавший из его груди. Новая рубашка от «Баттистони» окрашивалась в красное. Он опустил и вытянул руки, словно чайка, которой подрезали крылья.

Может, если взять его обеими руками, то удастся вытащить, — подумал он.

Он попробовал.

Вцепился в копье и потянул.

Адская боль пронзила ему грудь, и он ощутил во рту соленый вкус крови. Гарпун вышел из спины. Никак не вытащить. Он вновь уронил руки и заплакал.

Он все прекрасно понимал.

Чувствовал, как слезы катятся по щекам. Он сознавал, что смерть близка. Поднял устало взгляд. На Джулию.

Вот она.

Все еще стоит. В руках ружье и леска, которая соединяет их, словно пуповина смерти.

«Джулия. Пожалуйста. Прошу тебя. Вытащи это из меня, пожалуйста».

Она взглянула на него. И в ее мутных глазах не было больше ничего. Никакого человеческого сострадания. Никакого человеческого сожаления.

«Вынь его сам, сволочь!» — устало сказала она, как робот, у которого сели батарейки. И швырнула ружье на стол. В шампанское и мороженое.

«Мне никак…» — все, что ответил Энцо.

64. НАВОЗНИК 23:42

«Теперь все наоборот! Врубаешься? Мы его можем шантажировать. Если знакомые только узнают, что он сексуальный извращенец, это конец. Работе. Семье. Всему. Он покойник. Понял?» — произнес Серьга, и его губы растянулись в улыбке от уха до уха.

«А как мы его сможем шантажировать?» — спросил Рыло с видом послушного ученика.

«Очень просто. Мы его сфотографируем. Устроим настоящую фотосессию. Он голышом. С дерьмом на животе. Мы разбогатеем…»

А этот парень хитрожопый, однако.

«Вот это мысль! Вот это мысль!» — повторял как заведенный счастливый Рыло.

Они переместились в угол комнаты, где и совещались вполголоса. Их беседу прервал Навозник.

«Простите! Я вас побеспокою… Хочу кое-что показать…»

«Чего надо?» — спросил Рыло.

Навозник выглядел возбужденно.

«Идите сюда, на минуту!»

Оба взглянули на него, а потом нерешительно последовали за ним к столу, где был привязан адвокат.

Лицо Ринальди раздулось, как волынка.

Губа рассечена. Нос разбит в кровь. Гааза опухли. И, несмотря на это, губы растянуты в счастливой улыбке.

«Какого чер…» — Серьга не успел произнести, как Моннецца еще раз двинул адвоката кулаком по лицу.

Адвокат издал слабый стон.

«Он чокнутый! Понимаете? Ему нравится, когда его бьют. Он так устроен. Он же извращенец поганый…» — популярно объяснил Навозник.

Сейчас он был похож на Пьеро Анджела[6].

Серьга не выдержал. Он бросился на Навозника, и, сцепившись, они повалились на пол.

«Ты придурок. Посмотри, что ты наделал! Ты его изувечил. И что теперь? Ты все испортил! Если мы его сфотографируем, подумают, что мы ему избили, напали на него… нам никто никогда не поверит. Все теперь бесполезно… я тебя урою. Убью тебя!» — говорил Серьга, пытаясь откусить Навознику ухо.

Они катались по полу, нанося друг другу удары, кусаясь, тягая друг друга за волосы, в то время как адвокат Ринальди плакал и смеялся одновременно.

65. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 23:49

Микеле Тродини засунул мощную петарду за пятьдесят тысяч лир в горшок с мамиными геранями и нацелил ее на террасу.

Точно.

Он чиркнул спичкой и поджег фитиль, который сгорел быстро.

Петарда полетела, оставляя за собой след из красного дыма, прямо к цели, однако на полпути закрутилась вокруг себя и сбилась с курса, направляясь вниз, ко второму этажу. Микеле увидел, как она скрылась в одном из окон. Яркая голубая вспышка озарила комнату, а потом раздался оглушительный взрыв.

Микеле направился к отцу и деду, готовый к тому, что сейчас ему влетит за то, что он натворил, но отец и дед были слишком заняты стрельбой.

Микеле стиснул зубы и, поскольку больше ничего не оставалось, взял следующую петарду.

НАЧИНАЕТСЯ ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ!

Десять!

66. РОБЕРТА ПАЛЬМЬЕРИ

Роберта Пальмьери медленно продвигалась к четвертому оргазму. Тому, который огненный. Тому, который должен привести ее на вершину блаженства. В высший экстаз. В нирвану. В контакт с обитателями звезд. Да, да, она кончает. Черт побери, она кончает. Она чувствовала, как оргазм поднимается в ней, накатывает неумолимо и неостановимо, как река, сметающая плотину.

Этот оргазм должен опустошить ее и тысячекратно наполнить блаженством.

В голове у нее раздавался грохот.

Грохот взрывов. В какой-то момент ей показалось, что он доносится снаружи. Нет, это невозможно, все это — только в ее голове.

Она ускорила ритм. В исступлении она поднималась и опускалась на Давиде Раццини, который по-прежнему лежал под ней неподвижно, как мертвый, распластавшись на полу, погруженный в гипнотическое состояние.

«Да, Давиде! Замечательноооо, Давиде! Вот… воооот…»

И она кончила.

С грохотом, от которого лопнули обе ее барабанные перепонки.

Странно, но вместо ожидаемого удовольствия она почувствовала боль. Адскую боль. Ощутила, как безумное пламя обожгло ей живот. Она открыла глаза.

Комната была наполнена густым дымом. Ее среднеазиатская гостиная была полностью уничтожена.

Она поглядела на свой живот. И увидела, что ее внутренние органы стали наружными. Ее кишки сползали на пол, как огромный дождевой червь. Скользкие, красные и обожженные.

Она попробовала подняться.

Не получилось.

Ноги!

Ее ноги лежали на полу в метре от нее, в море крови и угля, полностью оторванные от тела.

Едва осознав, что она сохраняет непрочное равновесие благодаря эрекции Давиде Раццини, она начала опасно покачиваться.

Но тут Давиде открыл глаза.

Взрыв вывел его из гипнотического состояния. В то мгновение, как он пришел в себя, эрекция пропала.

Роберта Пальмьери рухнула лицом на пол.

67. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА

Делать нечего.

Гаэтано отчаялся.

Эта Анджела — настоящий флакон с духами. Добрейшей души, но по сути — флакон духов. Из тех, которые позволяют только ощутить свой аромат. И потом, что она так привязана к какому-то хаму из Нолы, когда перед ней — Мистер Танга Баньято'92.

«В общем, не хочешь пойти со мной… не хочешь отметить начало года в объятиях другого», — сказал он уныло.

Качество его ухаживаний падало.

«Я тебе сказала, я бы пошла… Но если об этом узнает мой парень…»

«Да что там у тебя за парень такой?»

«Вон он! Вон там!»

Гаэтано обернулся и увидел парня Анджелы Котиконе.

«Вот этот?» — он разинул рот.

«Да. Это он. Он — мой любимый».

Небеса обрушились на Гаэтано второй раз за вечер.

Парнем Анджелы Котиконе был Чертов Мастиф.

Гаэтано мгновенно стало ясно, что ни хрена он не понимает в жизни.

Как такая девушка может встречаться с этим переходным звеном от обезьян к лемурам?

Нет больше морали, справедливости, ничего не осталось.

Все усилия, которые он приложил, чтобы быть утонченным, развить свой вкус, стать лучше, он совершал именно ради них, женщин. Он мечтал стать образцом. Сексуальным объектом. Красивым он и так был. Теперь он стал образованным, умел себя вести, одеваться, однако… Однако правда заключалась в том, что он за небольшие деньги ложился в постель с этими проклятыми римскими аристократками, а девица, которая была прислугой в гостинице и не могла двух слов связать, которая должна была сама упасть ему под ноги, им брезговала и любила это животное.

«Да ты видишь, кто он такой?» — не удержался Гаэтано.

Мастиф был в стельку пьян. Просто-таки зомби. Он покачивался всеми своими ста десятью килограммами. Глаз не видно. Рот искривлен в чудовищной ухмылке. Он в майке. Весь в поту. Воняет, как кусок тухлого мяса. Когда он шел, все в ужасе расступались.

Мастиф выхватил у какой-то девушки бутылку водки и опрокинул ее в себя в один присест.

«Из дома напротив ведут ответный огонь. Это не иначе как болельщики Казалотти. Они нас ненавидят, потому что мы южане. Потому что мы бедные. Но сейчас мы им, козлам, покажем…»

Он недолго оглядывался, словно раздумывая, а потом набросился на огромный телевизор «Сони» с пятьюдесятью восемью каналами, подняв его с места и обрывая провода, как гнилые корешки. Взвалил его на плечи и двинулся на террасу в дым. Видеомагнитофоны и декодеры болтались у него за плечами, как эмбрионы на пуповинах.

«Видела? Это же зверюга ненормальный. Как ты можешь его любить?» — спросил Гаэтано, отчаянно тряся девушку за руки.

«Он мачо… Мне нравится».

«Да пошла ты! Я должен это остановить!» — сказал Гаэтано и бегом рванул на террасу.

Девять!

68. КРИСТИАН КАРУЧЧИ

Кристиан и Рыбий Скелет лежали рядом на медвежьей шкуре, расстеленной на огромной дубовой кровати, смеялись и не могли остановиться.

Что же там такое было, в этом растворителе?

Что бы там ни было, оно действовало. Черт побери, действовало.

Котельная исчезла, и они находились на празднестве викингов, устроенном по всем правилам.

С больших темных деревянных балок свисали огромные цепи, на которых держались связки факелов. Грубый камин с мраморными подставками для дров дополнял освещение. Олень с огромными рогами подрумянивался на вертеле. На стене висела доска. На ней было написано готическими буквами: «С Новым 836 годом н. э. Желаем всем счастья».

Викинги лопали, сидя на лавках за столом. Ели они как свиньи. Хватали прямо руками жареных цыплят и отправляли их в рот целиком, и орали, и чокались, расплескивая из бутылок пиво «Перони», и громко рыгали. Говорили они на незнакомом языке, огромные и страшные, с длинными грязными волосами, заплетенными в косы и перевязанными полосками кожи. На головах — шлемы с рогами или крыльями сокола. На мускулистые тела надеты шубы. На ногах — сандалии, такие, что носят на Капри. Пара человек повоспитаннее пользовалась для резки сыра мечами, а один попросту наворачивал на свой клинок то, что выглядело как лингвине[7]… Девушки, прислуживавшие за столом, были прехорошенькие. С длинными светлыми волосами. Шведскими скулами. В мини-юбках из шерсти ламы. Кофты с лифчиками без бретелек, из которых выглядывали огромные груди.

«Черт, торкает эта штука!» — повторяли они по очереди.

«Черт! как настоящее! Видел, какая классная…» — говорил Кристиан.

«Кри, ты не поверишь! Это Обеликс во главе стола! Смотри!» — заорал Рыбий Скелет, вцепившись в приятеля.

«Чего ты фигню несешь? Это викинги, а викинги никакого отношения не имеют к Обеликсу. Обеликс — это галл».

«Ну ты убогий. По-твоему, Астерикс и Обеликс никогда не бывали у викингов?»

«Нет. Никогда».

«Знаешь, в чем твоя проблема? Ты тупой и самоуверенный. Ты что, не читал Астерикса в Америке? С кем, по-твоему, Астерикс отправился в Америку? С викингами».

69. АНСЕЛЬМ ФРАСКА

Ансельм Фраска был счастлив.

Ему казалось, что вернулась молодость. Война.

Когда он сражался с альпийскими стрелками. Он тогда не боялся гранат. А теперь, стоя одной ногой в могиле, тем более.

Он видел, как ракеты пролетали мимо и взрывались перед домом. Эти ублюдки, там, на балконе, хорошо подготовились. Огневая мощь вполне приличная. Но старик-то знал: для того, чтобы выиграть битву, недостаточно снарядов, нужны герои.

Рядом с ним упала петарда. Он схватил ее в тот момент, когда фитиль уже догорал, и швырнул вниз.

«Дедушка, ты супер!» — восхищенно сказал Микеле.

«Спасибо, внучек!» — ответил он, преисполнившись гордости, и вышел из укрытия. Прямо под прицел вражеских снайперов.

Спрятавшийся под столом господин Тродини кричал: «Дед Ансельм, не дури! Вернись обратно!»

Но дед не слышал.

У него был свой туз в рукаве.

Он побежал в свою комнату. Нагнулся с треском во всех суставах и достал из-под кровати старый военный карабин. Запыхавшись, открыл шкаф и вытащил патроны. Зарядил оружие.

И с криком «Савойя!» снова бросился на террасу.

70. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА

На террасе Гаэтано Коццамара пробирался сквозь дым в поисках Чертова Мастифа.

Он должен был остановить его. Помешать ему сбросить вниз телевизор.

Но Гаэтано ничего не видел. Различал лишь какую-то темную фигуру в дыму. Флаги клуба «Нола».

Эти психи были ультра. Банда хулиганов, возглавляемая Мастифом. Вечно устраивали потасовки на поле. Дрались с судьями.

Теперь они устроили на террасе базу для обстрела дома напротив. Он разглядел пятерых или шестерых, они с разбегу швырялись чем-то вроде бомб, бомбы взрывались внизу среди машин, на крыше и балконах соседнего дома.

Наконец среди облаков цветного дыма он увидел монструозную фигуру Мастифа. Тот влез на ограду и держал над головой огромный телевизор. Он выглядел как Мачисте[8]в копях царя Соломона.

Гаэтано подбежал к нему, забрался на карниз, хоть у него и кружилась голова, и схватил его за ногу.

Чудовище обернулось и злобно рявкнуло: «Чего надо?»

«Мастиф, я — Коццамара. Коццамара Гаэтано. Защитник. Заклинаю, умоляю, не бросай телевизор вни…»

Восемь!

71. АНСЕЛЬМ ФРАСКА

Ансельм Фраска, в огромных очках, выстрелил в скотину, которая собиралась сбросить вниз телевизор.

Семь!

72. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА

Пуля вошла ему в шею и вышла через затылок.

Что случилось? — подумал Гаэтано.

Это было похоже на пчелиный укус. Только в три миллиона раз болезненнее. Он поднес руку туда, где стало больно, и обнаружил, что там дыра. Дыра, в которую можно вставить пол указательного пальца. Он посмотрел на свою ладонь. Красная от крови.

У него подогнулись ноги.

Чтобы не упасть, он еще крепче впился в ляжку Мастифа и спросил лишь: «Что со мной сделали, Мастиф?»

Тот, казалось, оцепенел. С телевизором над головой. Гаэтано не мог видеть ни его глаз, ни его лица.

Все плыло.

Он услышал только далекий голос:

«Эти уроды выстрелили в тебя. Попали в голову…»

Хватка на ляжке Мастифа ослабла, и Гаэтано почувствовал, как это затягивает вниз, в бездну. Он видел свои руки, соскальзывающие по джинсам Мастифа.

Он пытался сомкнуть пальцы, но те сделались ватными.

«Я падаю. Помоги мне!» — пробормотал он.

Наверное, он говорил слишком тихо, потому что этот дефективный по-прежнему стоял неподвижно, держа проклятый телевизор. Потом наконец Мастиф швырнул телевизор вниз и протянул руку, чтобы ухватить Гаэтано.

Тот протянул руку тоже.

Слишком поздно.

Кончики их пальцев соприкоснулись на мгновение.

Гаэтано понял, что это конец, что ему больше нечего беспокоиться о потерявшихся ребятах, о графине, о Котиконе Анджеле, о женщинах и своем будущем.

Шесть!

73. ТЬЕРРИ МАРШАН

Тьерри Маршан сидел с закрытыми глазами. Он ждал, когда пройдет опьянение и он сможет подняться на ноги.

«Сони Блэк Тринитрон» с 58-ю каналами упал прямо на него.

Размозжил голову и убил наповал.

Ему не было больно.

Сразу вслед за этим в нелепую смесь французской плоти с японской техникой приземлилось безжизненное тело Гаэтано Коццамары.

74. АНСЕЛЬМ ФРАСКА

«Проклятые стариковские глаза!» — пробормотал себе под нос Ансельм Фраска.

Он поразил кого-то, и тот свалился вниз.

Неплохо!

Но ему не удалось попасть в ту скотину, в которую он целил. Чуть-чуть.

Он быстро перезарядил карабин. Он не хотел, чтобы зверь снова забрался в свою нору.

Прицелился и снова выстрелил.

Ружье разорвалось в его руках.

75. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ

Микеле Тродини услышал взрыв прямо у себя за спиной, а дедушка завопил как резаный.

Микеле обернулся и увидел, что он скачет по балкону, как лягушка, которую током дернуло. Подпрыгивает, точно двадцатилетний. Как минимум метра на полтора.

Потом он заметил, что у деда кое-чего не было. Не было одной кисти. Рука оканчивалась запястьем. Ни ладони, ни пальцев. Их не было совсем.

Отец был слишком занят последними фейерверками, чтобы заметить, что творится вокруг. Лицо его было в копоти, рубашка разорвана, глаза безумные.

«Папа! Папа!» — позвал Микеле и потянул его за руку.

«Чего тебе? Разве не видишь, что победа уже почти у нас в руках. Почему не запускаешь ракеты…»

«Папа! Дедушка…» — сказал Микеле сквозь слезы.

«Ну что ещ…»

Господин Тродини закрыл рот руками. Дедушка упал на пол, зажимая обрубок другой рукой.

«Дед Ансельм!» — позвал господин Тродини.

«Ее больше нет. Ее больше нет. Такое в бою часто случается!» — прохрипел старик с искаженным от боли лицом.

«Как так часто случается! Дед…»

«Не беспокойтесь обо мне. Я одного прикончил. Вы продолжайте. Мы почти прорвались…»

«Учись, Микеле! Твой дед — герой. Надо немедленно отвезти его в больницу. Давай найдем руку. Можно пришить…»

Папа и сын отправились на поиски руки, оставив деда страдать в одиночестве. Неприятельский огонь был силен как никогда.

Ее не было.

Этой проклятой руки не было. Они везде посмотрели. В геранях. В розах. В маленьком цементном бассейне с рыбками.

Ничего. Руки не было.

Потом Микеле наконец увидел ее. «Вот она, вот она, папа! Она там!» Она упала вниз. На парковку. На капот универсала «форд-эскорт».

«Сбегай, Микеле. Подбери ее!» Микеле не пришлось просить дважды.

Пять!

76. КРИСТИАН КАРУЧЧИ

После совместного вторжения в мир викингов Кристиан и Рыбий Скелет пошли разными психоделическими путями. Скелету казалось, что он — «Дайтан-3», японский робот. Он чувствовал, что кости у него хромованадиевые, кулаки — титановые, и он готов к битве с чужаками, пришедшими бог весть откуда.

Кристиан же постоянно доставал и клал обратно в воображаемую кобуру свой серебряный кольт. Он ощущал себя великолепно, одетый как Баунти Киллер[9]. В сапоги, покрытые пылью Сьерра Невады, плащ и шляпу, надвинутую на глаза.

«Послушай, не пойти ли нам куда-нибудь? Я больше не могу здесь находиться… Я устал ждать черную смерть. Я себя чувствую достаточно активным. Хочу пойти в социальный центр и раздолбать его на хрен» — произнес Рыбий Скелет металлическим голосом.

«Что за черная смерть?»

«Забей. Времени сколько?»

«Да, не знаю… почти полночь, наверное. Ты уверен, что хочешь куда-то идти? В этом салуне не так уж плохо».

«Нет. Пойдем», — сказал Рыбий Скелет, двигаясь, как будто он механический.

«Ладно. Пошли. Только нам предстоит нелегкое испытание. Если пройдем через кухню — свободны как ветер. Если мать меня засечет в таком виде, пошлет на перевоспитание к дону Пикки[10]. В общем, надо сосредоточиться. Надо, чтоб мы выглядели нормально. Спокойно, как нормальные люди. Пойдем по очереди. Если пойдем вдвоем, заржем, и она все просечет».

«Ладно».

«Тогда иди первым. Погоди, послушай. Откроешь дверь, помашешь всем рукой, и не говори ничего, а то все завалишь. Хотя нет, это будет еще подозрительней. Значит, так. Ты должен сказать: „С Новым годом и всего наилучшего!“ Так будет нормально. Потом пойдешь к двери как ни в чем не бывало, спокойно, выйдешь и подождешь меня. Ясно?»

«Ясно».

«Сможешь?»

«Смогу».

«Ладно. Тогда иди. Я за тобой».

«Ну, я пойду?» — спросил Рыбий Скелет немного нерешительно.

«Иди. Ты сможешь».

Рыбий Скелет механическими движениями надел на себя бронированные вольфрамовые одежды — то есть свою собственную кожаную куртку — и вскинул на плечи рюкзак.

Четыре!

77. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ

Гости разбежались, как мыши с чердака. Все прошмыгнули, один за другим, в кабинет, оттуда в коридор, а потом наружу, на лестничную площадку.

«Мамочка, я молодцом держалась, ты видела? Твоя малышка держалась молодцом… Я их выгнала…» — сказала тогда вслух Джулия. Она знала, что матери тут нет. Я еще не настолько чокнутая. Она знала, что милаямамочка в отпуске в Овиндоли. Но что, разве плохо делать вид, будто она тоже тут, рядом со своей любимой дочкой, отмечает этот прекрасный Новый год?

Как было бы здорово!

Превратили квартиру в свинарник.

Потом она сообразила, что полночь еще не наступила.

Нужно сначала выпить.

Выпить за новую Джулию. За женщину, которая умеет себя поставить. За женщину, которая никому не позволит сесть себе на шею.

Она увидела, что эта плоскогрудая, там, под диваном, приходит в себя. Еле-еле шевелится и что-то мычит. Хнычет вполголоса. Под носом — лужа крови.

Джулия подошла. Несколько мгновений глядела на девицу. Уперла в поясницу руки и пнула ее, не слишком сильно, в бок.

«Эй! Эй! Давай! Проваливай!»

Та подняла голову. Открыла глаза и сблевала.

Все съеденное. Спагетти с мидиями, лосось. Вот они на паркете, который она начистила пару дней назад.

«Посмотри, что ты наделала, идиотка! Мой паркет! А теперь убирай!»

Дебора принялась убирать руками то, что она вытошнила, пытаясь собрать в кучку, и плакала.

«Оставь! Ничего не умеешь. Я сама… Убирайся!» — сказала ей Джулия. И по ее голосу чувствовалось, что она устала и опустошена.

Плоскогрудая поднялась и, держа рукой разбитый нос, рыдая, направилась в коридор. Входная дверь хлопнула. Джулия взяла бутылку шампанского и бокал, из тех, что уцелели. Уселась перед телевизором.

В полной готовности. В полночь она выпьет за новую жизнь.

Три!

78. ДАВИДЕ РАЦЦИНИ

Где он? Что с ним? Должно быть, он умер. В носу стоял запах серы вперемешку с запахом крови и котлет. В ушах — взрывы и крики.

Я попал в ад.

Он ничего не помнил. Воспоминания доходили до того момента, когда он решил уйти, и обрывались.

Я встал, сказал, что мне надо идти к маме, и…

Черная дыра.

Ныли все кости, и поэтому он не шевелился. Не открывал глаз. Еле дышал. Он чувствовал себя совершенно обессиленным. Член болел, будто за него долго тянули, пытаясь оторвать.

Ему было холодно, и он стучал зубами.

Давиде понял, что он голый и мокрый. Весь в чем-то вязком и липком, и это «что-то» засыхает в волосах.

А в аду не жарко…

Он попробовал приподнять голову. Немного. Просто чтобы проверить, слушается ли его шея. Шея слушалась. Пальцы сгибались.

Может, он еще жив.

Но где он оказался?

Давиде открыл глаза.

Полутемная комната. Вспышки далеких фейерверков освещали ее иногда красным и синим. В комнате явно случился взрыв. Картины на полу. Окна разбиты. Кругом куски штукатурки.

Он узнал ее.

Это гостиная той ненормальной.

Он ощущал что-то тяжелое у себя на животе. Протянул руку, и оно скатилось на пол рядом с ним.

Он приподнялся на локтях.

И увидел Роберту Пальмьери, то есть куски Роберты Пальмьери. Оторванные ноги в разных частях комнаты. Внутренности на персидском ковре. И дымящееся тело рядом с ним.

Даже Рита Леви-Монтальчини[11], страшный доктор Суботник[12] и травматологический центр «Латина», вместе взятые, не смогли бы ее собрать.

Он с криком вскочил. Заорал, носясь по комнате. И тогда понял. Все понял.

Это он. Он устроил эту бойню. Он сам. Он ее убил и расчленил.

Это не мог быть никто другой. Он безумный убийца-психопат. Он вытеснил из памяти свой ужасный поступок.

С криком «Я ее убил! Я ее убил! Я должен умереть!» он, в чем мать родила, стремглав бросился в окно.

Окно второго этажа. Невысоко.

79. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО

Он видел Амбру и девочек из «Это не РАИ[13]». Он перед собой, на экране телевизора. Далеко и при этом очень близко.

Ему казалось, что он прямо посреди этой шумной молодежи.

Хорошо бы оказаться там.

Энцо ди Джироламо едва пошевелился, как его пронзила такая боль, что перед глазами поплыли синие круги.

О черт, я умираю…

Кровь безостановочно лилась из раны, и он чувствовал, что у него мокрые трусы, носки и в мокасинах хлюпает.

Он видел сидящую перед телевизором Джулию. Та словно оцепенела. Не двигалась. В руке — бутылка шампанского. Глаза ее смотрели на экран; что там делается, она не замечала.

Энцо не мог расслышать хорошенько, что говорила Амбра. Звуки доходили к нему волнами, как прилив. Он попытался сосредоточиться, но глаза закрывались. Веки были тяжелые, как сломанные жалюзи.

Что говорит Амбра?

Три минуты до полуночи.

Всего три минуты. Всего три.

Со следующего года, клянусь, больше никаких неприятностей. Хочу жить один. По-холостяцки. Хочу переписать отчет, я могу его улучшить…

На экране огромный негр пытался побить рекорд по взрыву пакетов с горячей водой.

Он дул в них. Один за другим. Энцо тоже хотелось попробовать.

Он кашлянул, и дикая боль вспыхнула внутри невыносимым огнем. Настолько невыносимым, что он казался нереальным. Невозможным.

Кровь пошла горлом.

Амбра танцевала. Развязнее, чем обычно. Вокруг негра, продолжавшего взрывать пакеты с водой. И пела: «Клянусь я любить, любить тебя вечно, если ты разлюбишь, я в ад пойду, конечно».

Энцо закрыл глаза.

Белое, и все.

80. РЫБИЙ СКЕЛЕТ

Рыбий Скелет полностью сосредоточился на трудном проходе, ждущем его. Комната закачалась сильнее, чем крейсер в бурном море, но он не обратил внимания.

Мне надо помахать рукой. Сказать: Всем привет! С Новым годом и всего наилучшего. Потом я иду к двери и выхожу. Просто. Просто как нечего делать.

Он закрыл глаза, чтобы его не качало. Глубоко вдохнул. Положил ладонь на ручку кухонной двери. Спокойно.

Ты в полном порядке. Просто надо поздороваться.

Он постарался встать прямо и держать осанку. Сжал ручку.

Он точно знал, что должен делать. Знал, что в состоянии, если соберется, загнать этот галлюциноген, заполнивший его сознание, словно рой обезумевших пчел, в дальний угол мозга, ненадолго, но достаточно, чтобы выдержать этот долбаный экзамен у дерьмовых консьержей.

Нажал на дверную ручку.

Открылась щель, ведущая в яркий свет кухни, к телевизору, включенному на полную громкость, к смеху и болтовне.

Прекрасно. Замечательно. Все в порядке.

Он распахнул дверь настежь, закрыл глаза и пробормотал: «Всем привет! С Новым годом и всего наилучшего!»

Открыл глаза, медленно, и прогнал галлюцинации, крутившиеся перед глазами.

Увиденное заставило его пошатнуться.

Он открыл рот.

Ему показалось, что ноги подломились, как куски гипса от удара молотком. Сердце внутри сжалось, и пришлось ухватиться за дверь, чтобы не упасть.

Перед ним…

…стояла сотня полицейских.

В черной форме лос-анджелесской полиции. Дубинки. Руки на рукоятках пистолетов. С овчарками, которые лают на него. Фуражки со значками. А посреди этой толпы плоскостопых Рыбий Скелет узнал двоих из сериала «Полиция Майами», белого и негра, этих придурков, которые всегда ходят в футболках и бархатных пиджаках. Он даже имен их не помнил. Они направили на него свои «магнумы», держа их обеими руками.

«Наркоту сбываешь, сволочь! Руки вверх. Попытаешься сбежать — получишь шесть пуль в задницу. Вынимай товар!» — заорал на него коротышка со светлыми волосами.

Два!

81. МАРИО ЧИНКУЕ

Марио Чинкуе, консьерж корпуса «Понца», устал.

Он объелся, как свинья. Напился, как верблюд. Весь вечер слушал плоские шутки Черкетти. Даже пробовал смеяться.

А теперь хватит.

Он устал.

Больше всего ему хотелось завалиться в постель. Он ждал, когда пробьет двенадцать, чтобы быстренько выпить и — бегом к себе, вместе с женой, которой, кажется, было гораздо веселее.

Слава богу, оставалось всего две минуты.

«Знаешь, как выяснить, настоящий рубин или нет? Ты подносишь его к маленькому рубинчику, и тот говорит: „Папа!“ Значит, рубин настоящий».

Хватит! Я больше не могу! — подумал Марио и сказал раздраженно:

«Только представьте, что нас завтра ждет. Весь сквер будет сожжен петардами. Куча вещей побросана из окон. На лестницах наблевано. Слышите, что творится снаружи…»

«Господи, Марио! Ты опять за свое. Ни разу не посмотришь на жизнь оптимистически. Расслабься… мы здесь, все довольны, а ты хочешь все испортить…» — сказала госпожа Каруччи, которая готовилась открывать бутылки шампанского.

И вдруг дверь открылась.

Марио обернулся первым. В дверях стоял тот парень, высокий и худой, который приходил к Кристиану. Он выглядел так, словно только что сунул два пальца в розетку. Ноги в стороны, руки по швам.

Все гости, по мере того как замечали его, замолкали.

С ним было что-то не так. Он стоял неподвижно, выпрямившись и слегка наклонившись вперед.

Неожиданно он поднял одну свою длинную, как у орангутанга, руку и, не открывая глаз, проговорил голосом автоответчика: «Всем привет! С Новым годом и всего наилучшего».

И открыл глаза.

И глаз не было.

А были два маленьких красных шарика.

Он открыл рот и перепугался, словно увидел перед собой голод, чуму и холеру сразу. Чуть не упал, однако сумел ухватиться рукой за дверной косяк.

«Хорошо. Я поднимаю руки. Только прошу вас, прошу, не стреляйте», — пролепетал он и поднял руки над головой.

Марио Чинкуе, госпожа Каруччи и остальные изумленно смотрели на него.

Они не понимали.

Тот продолжал:

«Ладно. Вот он. Я вам отдаю. Я вам отдаю. Честно. Только не стреляйте».

«Массимо! Что ты говоришь, Массимо? Ты с ума сошел? Тебе плохо?» — выговорила госпожа Каруччи, державшая у рта ладонь.

«Ладно. Я снимаю. Ладно. Вот он».

«В чем дело? В чем дело?»

«Он тут. Здесь только немного травы. У меня больше ничего нет, клянусь. Я не торгую».

Рыбий Скелет театральными движениями, так осторожно, что Марио показалось, будто он и вправду под прицелом пистолета, снял рюкзак. Открыл его и вытащил пластиковый пакет, набитый сухой травой.

«Вот она. Смотрите сами. Разве ее много? Ее совсем мало!»

Да что он делает? — подумал побледневший господин Марио. — Он, наверное, шизофреник. Наверное, все мозги пропил.

Псих тем временем подошел к нему и смотрел на него своими безумными шарами.

В комнате стола мертвая тишина.

«Шеф. Вот она. Но я же тебя знаю. Я тебе ее отдам, а ты мне выстрелишь в спину».

«Парень. Спокойно. Никто не собирается тебя обижать», — смог ответить господин Марио.

Ненормальный протянул ему пакет, и он собирался взять его (не надо спорить с сумасшедшими), когда тот акробатическим жестом выхватил пакет, засунул обратно в рюкзак и рванул назад в комнату Кристиана, закрыв за собой дверь и крича:

«Чертовы ублюдки! Вы никогда не получите моей травы!»

Один!

82. НАВОЗНИК

«Хватит! Успокойтесь вы оба. Пожмите друг другу руки!»

Рыло после неоднократных попыток и нескольких полученных тумаков наконец удалось растащить их.

Теперь они стояли в разных концах комнаты и злобно глядели друг на друга. У Серьги был подбит глаз, порван пиджак и ссадина на руке. Навозник дышал, как бык-астматик. У него была расцарапана щека, а рукой он поддерживал разорванные штаны.

«Нет. Он козел. Он все нам испортил… все испортил… Я ему никогда не прощу», — говорил Серьга с комком в горле.

«Он псих! Я ему рыло начищу…» — бормотал себе под нос Навозник.

«Ну все! Быстро помиритесь и поздравьте друг друга с Новым годом!» — сказал Рыло, глядя на часы.

Они осторожно, как два пса, обходили друг друга.

«Хватит! Уже полночь. Пожмите руки».

Навозник послушно протянул руку. Серьга протянул руку без всякого желания.

И всю комнату сотряс страшный грохот.

Ноль!

НАСТУПАЕТ НОВЫЙ ГОД!

83. КРИСТИАН КАРУЧЧИ

Кристиан спокойно надевал пальто и шарф и готовился предстать перед матерью и гостями, когда в комнату влетел Рыбий Скелет с воплем:

«Кристиан! Кристиан! Нам хана! Нас нашли! Нас нашли! Полиция! Надо отделаться от травы!»

Он бегал по комнате. Метался в панике.

«Надо сматываться…»

Наверное, это очередная галлюцинация.

Настоящий Рыбий Скелет ждал его снаружи. Галлюцинация была не такая яркая и интересная, как викинги или пистолет, но гораздо более реалистичная. Этот Рыбий Скелет вопил как одержимый и, вцепившись в шкаф, толкал его к двери.

«Что ты делаешь?»

«Сюда! Сюда!» — сказал тот, крепко схватив его за запястье. Кристиан слышал, как его мать и остальные кричали и толкали дверь с той стороны шкафа.

«Откройте! Откройте! Кристиан, открой! Что происходит?»

Рыбий Скелет уволок его в котельную, хотя Кристиан и сопротивлялся.

«Отпусти! Отпусти меня, пожалуйста. Мать хочет войти…»

«Нет, это не твоя мать. Слушай! Слушай меня внимательно! Это парни из „Полиции Майами“. Им нужна трава. Они прекрасно умеют изображать голос твоей матери. Сюда».

Рыбий Скелет, запыхавшись, подбежал к старому котлу. Открыл дрожащими руками дверцу топки.

Яркий огонь осветил темную комнату. Обернулся к Кристиану. И на лице его была гримаса безумия. Он дрожал. Подмигивал. Пускал слюни. Улыбался.

«Что ты хочешь сделать?» — пролепетал Кристиан, поняв, что происходящее с ним — не галлюцинация.

Все было по-настоящему. Совершенно по-настоящему.

«Избавиться от улик».

«Подожди! Подож…» — заорал Кристиан и бросился на него.

Но Рыбий Скелет оказался проворнее: одним движением он швырнул рюкзак в топку. У Кристиана перехватило дыхание. Он даже не попытался выскочить наружу. Убежать.

Было поздно. Слишком поздно. Уже бесполезно. Он сказал только:

«Там динамит, твою мать».

Другого Нового года ни для Массимо Рыбьего Скелета Руссо, ни для Кристиана Каруччи больше не будет.

Ровно в полночь корпус «Капри» взорвался.

84

Все стекла вылетели, дождь стеклянных осколков обрушился на парковку, на несколько высаженных сосен, на спуски и старую ржавую карусель на детской площадке, на улицу Кассия, на корпус «Понца» и соседние дома. Взрывная волна отбросила на много метров стоявшие на парковке машины. Будка сторожа приземлилась по другую сторону улицы. Новогодняя елка загорелась. Стеклянные шарики полопались от жара. Карликовые пальмы в огромных горшках разбило о стену, ограждавшую жилой комплекс.

И начался пожар.

Который быстро распространился. От подвала до пентхауса. По лестничным пролетам и шахте лифта. Адское пламя, врывавшееся в квартиры, пожиравшее свои жертвы и выплевывавшее алые языки из розеток.

Огонь прошел по старым подземным газовым трубам, связывавшим корпуса «Капри» и «Понца», как сиамских близнецов.

В пятьдесят секунд первого взорвался и корпус «Понца».

Взрыв был гораздо мощнее, потому что в подвале находились резервуары с газом.

Крыша вылетела, как пробка из шампанского, осыпав парковку, и улицу Кассия, и всю прилегающую территорию коричневой черепицей и кирпичами.

Гриб с огромной шляпой из огня, и дыма, и пыли поднялся над улицей Кассия, раздувшись от сгоревшего газа.

Огни фейерверков, расцвечивавшие римское небо, словно кометы и падающие звезды, сразу показались мелкими, блеклыми и скромными на фоне этого адского монстра, окрашивавшего в красный и черный набухшие дождевые тучи.

Уродливый гигант в мире фейерверков-карликов.

Его было видно везде в городе.

Отовсюду.

В Париоли. В Прати. В Трастевере. В Сан-Джовании. А взрыв было слышно еще дальше, в самых отдаленных пригородах, за окружной дорогой, в замках, кольцом окружающих Рим.

И римляне, отмечавшие Новый год в своих квартирах, на балконах, в машинах, стоявших на набережных, раскрыли рты от изумления. Потом они зааплодировали, все, громче и громче, засвистели, принялись танцевать, обниматься, счастливые, с шумом открывать шампанское при виде пиротехнического монстра.

Говорили, что этот фейерверк — сюрприз, устроенный мэром.

Прав был Рыбий Скелет, когда говорил:

«Хочу устроить взрыв, который запомнится на долгие годы. Такой взрыв, что на его фоне эти придурки со своими фейерверками будут иметь убогий вид».

86. 03:20

Наконец на город хлынул огромный ливень и прекратил праздник. Даже самые стойкие, бывшие еще на улицах, вынуждены были вернуться домой.

Кто-то — утомленный, радуясь возможности лечь в постель. Кто-то — нет.

Непокорное пламя было подавлено этим беспощадным ливнем.

87. 06:52

В шесть пятьдесят две на развалины падал непрерывный, мелкий, неощутимый дождь. Было холодно и безветренно. Небо было покрыто непрерывной пеленой облаков, соседняя долина спряталась в тумане, сами здания и дым образовывали единый серый массив. Стоял удушающий запах гари, к небу поднимался дым от пластика, бензина и соснового дерева.

Кое-где еще дотлевали небольшие очаги огня, и низкие струи дыма окутывали то, что осталось от обоих домов.

Кассия была перекрыта. Поставили заграждения, чтобы не допускать любопытных и машины. Перед жилым комплексом на двести метров не было асфальта. Его снесло взрывом. Дымящиеся изуродованные корпуса машин валялись посреди дороги. Обугленные скелеты сосен окружали остатки стены. Огромная вывеска клуба «Вурдалак» расплавилась и стекла на почерневшую дискотеку. От жары водопроводные трубы лопнули, и появилось озеро, по которому плавали спасательные средства, разбрызгивая воду, как моторные лодки.

Машины скорой помощи, пожарных, полиции были беспорядочно припаркованы у входа в жилой комплекс. Команды пожарных в оранжевой форме работали молча на грудах обломков, искали выживших. Раздавался шум электропил. Стук кирками о цемент.

«Вот один! Он здесь, внизу! Помогите мне!» — сказал вдруг один пожарник, пытавшийся поднять тяжелый обломок. Голову его прикрывал капюшон, на который капал дождь. Он наклонился и увидел, что это покойник.

«Труп! Голова расколота пополам. Позовите врачей…» — крикнул он, отбросив обломок в сторону и уперев руки в бока.

Напрасный труд.

Пока что находили только мертвых.

И надежда обнаружить живых были невелика. Взрыв был слишком сильным.

Пожарный при помощи двух своих товарищей взял тело за руки и вытащил из-под обломков.

Женщина.

Одетая в длинное вечернее платье красного цвета, прожженное во многих местах. Пожилая. Крупные перстни на пальцах, а на запястьях — тяжелые золотые браслеты и часы, которые еще ходили. То немногое, что осталось от головы, было совершенно обуглено.

88. ФИЛОМЕНА БЕЛЬПЕДИО

Она видела все.

Полицейских, которые выломали дверь и вошли в ее квартиру. Вездесущих соседей на лестнице. Свое тело на диване. Врача, который поднимал ее упавшую на грудь голову и кивал головой. Да, она умерла. Видела, как ее, белую и окоченевшую, уложили в черный пластиковый мешок.

И мессу.

«Одиночество может привести к крайним и непоправимым поступкам. Долг Церкви — понять. Помолимся! Помолимся о душе Филомены, доброй женщины…» — сказал священник.

Ее сын, муж и новая жена мужа стояли с влажными глазами.

Потом отец и сын обнялись и заплакали.

Видишь, они любили тебя.

И она видела, как четыре знакомых кота шли за катафалком, где она лежала. Видела «Верано». Могилу. Землю.

И наконец темноту…

Когда закончилась темнота? — спросила себя Филомена.

Был свет. Слабый. Но он был.

Слабый тусклый свет просачивался через обломки, которыми она была засыпана.

Обломки? Обломки чего?

Не знаю. Богом клянусь, не знаю! И не хочу знать.

Она лежала вниз головой, к которой прилила кровь, она была перевернута, и в этой странной позиции вся тяжесть легла на шею.

Большой жесткий обломок давил ей на спину и мешал двигаться, поворачиваться. Поэтому она по-прежнему лежала неподвижно в неудобном положении.

Она не чувствовала ног. Нет, не так: она чувствовала внутри миллион муравьев. Она пошевелила рукой, раздвинула куски штукатурки и ударила себя по бедру.

Ничего.

Все равно, как если ударить по чужой ноге. По ноге трупа.

У меня сломаны ноги!

Она попробовала отрешиться от плохого и поразмыслить.

Ты не умерла. Тебе не удалось покончить с собой. Ты жива! Жива!

Далеко, за пределами этой могилы из кирпичей, дерева и цемента, окружавшей ее, она слышала глухой вой сирен, шум электропил.

Должно быть, сейчас день.

Она была вся мокрая, и ей было холодно.

Тебе не удалось даже покончить с собой! Ты ни на что не способна, даже убить себя не можешь! Поздравляю.

Шея болела. Филомена чувствовала, что мышцы натянуты, как корабельные швартовы.

Сейчас я закричу. Позову на помощь.

Но этого она не сделала. Попробовала пошевелить пальцами ног.

Они шевелятся! Они шевелятся!

Обломок под спиной бесил ее. Когда она шевелилась, он врезался прямо в тело. Нужно менять положение.

Я приняла столько снотворного… Почему же я не умерла?

Потому что твоя госпожа, та, которая держит нити твоей жизни, не захотела этого.

Твоя единственная госпожа.

Непруха.

Она ухватилась за обломок обеими руками и толкала его. Он не двигался ни на сантиметр. Возможно, она толкала не с той стороны. Нужно нажать ниже, спиной. Толкать, несмотря на саднившую рану.

Давай, старушка! Вдохни поглубже и толкай. Пошли к черту боль.

Так она и поступила, и обломок поддался с одного толчка.

Сверху на нее посыпался дождь из штукатурки и кирпичей. На голову. На раненую спину. Так она и лежала. Во рту земля.

Давай, старушка, ты же видишь, что ты и теперь не умерла? Выбирайся из этой дыры.

Подвигала одной ногой. Затем другой.

А они не сломаны. Они просто спят!

Она стала рыть руками. Как обезумевший сенбернар. Ломая ногти, раня руки. Сдвинула вбок широкий деревянный стол и увидела над собой серое небо.

Дождь намочил ее лицо. Мгновение она лежала неподвижно. С закрытыми глазами. Позволяя холодному дождю умыть себя.

Она не умерла.

Чего ты ждешь? Что придет ночь?

Крича от боли, она согнулась и вытащила себя наружу, хватаясь за цементные обломки.

И вылезла наверх. Как гриб.

Огляделась.

Ничего не понимая.

Потом узнала сосны, те, что росли перед ее балконом, почерневшие. Увидела улицу Кассия и дома напротив.

Только ее дома больше не было, как и соседнего. Стерты с лица земли. Вместо них — груды дымящихся руин.

Наверное, тут был взрыв.

Она с трудом поднялась на ноги.

Ночная рубашка была вся изорвана. Шея болела, стоило только чуть-чуть повернуть голову. Руки были изувечены, рана на спине пульсировала, но Филомена чувствовала себя хорошо.

Что ты собираешься делать? Посмотри вокруг? Быстро сматывайся!

Она двинулась на четвереньках, опираясь на горы обломков. Команды пожарных вели поиск среди камней. Работал экскаватор. Стояли машины скорой помощи с голубыми огнями. И в стороне, на том, что осталось от парковки, лежал ряд трупов. С десяток. Обугленные. Неузнаваемые. Обгорелые тела в красивых нарядах.

Все умерли! Все, кто был! Я одна выжила.

Она была уверена в этом.

Ее никто не заметил.

Никто не обратил внимания на эту толстую и некрасивую женщину в ночной рубашке с прилипшими к голове волосами, которая ползла на четвереньках по грудам развалин.

Она проползла по руинам, как бесплотный ДУХ.

И возможно, она им и была.

Все были слишком заняты раскопками.

Нетвердым шагом она миновала искореженные остатки ограды жилого комплекса «Острова» и пошла босиком, под дождем, по улице Кассия.

Куда она шла?

Жить дальше.

Уважение

Вылезаем, как начинает смеркаться.

Двигаем развлекаться. Отрываться.

Мы-то умеем развлечься. Вытащить на свет лучшее.

Влезаем в машину и решаем поехать потрястись. Поколбаситься. Смеемся и останавливаемся у придорожного бара выпить пива.

Сегодня особенный вечер, это мы все замечаем. Высовываемся в окна и вдыхаем воздух, который бьет в лицо на скорости 180. Мы едем, мы — банда выродков. Мы — быки. Только еще больше. Или гиены. Только более голодные. Просто чертовски голодные. Как же мы изголодались. Изголодались по хорошей, классной мохнатке.

Въезжаем на парковку, там места ни хрена нет. Как всегда в субботу вечером. Оставляем нашу тачку в третьем ряду, и все тут же гудят, придурки. Мы ждем спокойненько и видим, что наша тачка им мешает. Не проехать никак. А нас от этого прет. Нам нравится. Мы бросаем вызов. Скажите нам хоть слово. Валяйте. Мы яйца вам поотрываем.

Мы тут, и позасритесь все.

Стоим, прислонившись к капоту нашей тачки, как сволочи.

У вас проблемы?

Если вы считаете нас хамами, то только покажите это.

Пришло ваше время. Время пожаловаться.

Но вы не высовываетесь. Почему?

Струсили.

Входим на дискотеку плечом к плечу.

Ну и народу тут. Куча тупых придурков.

На нас джинсы «Коттон Белт» и «Юниформ», а на ногах — армейские ботинки или обувь от «Доктора Мартенса». Рубашки в полоску или с рисунком. Волосы длинные, зачесанные назад. Короткие на висках.

У нас серьги. В ухе. В носу. В бровях.

Идем танцевать. Нам нравится техно. Мы от него тащимся.

Эта музыка поднимается от самой задницы, пробивает кишки и разливается внутри. Чтобы слышать друг друга, мы орем. Чтобы слышать друг друга, надо вопить.

От зеленого света наши глаза становятся желтыми и на плечах видно перхоть. На рубашках. Все толкаются, и мы тогда образуем круг, оставив в середине пустое место. Расталкиваем всех спинами, и нас не колышет, что им не по кайфу.

На полу кафель меняет цвет.

Красный, и зеленый, и синий.

И вдруг, а мы уже довольно долго колбасимся, видим трех милашек, которые танцуют в сторонке. Они нам улыбаются. Мы тогда размыкаем круг и впускаем их в середину. Теперь у них побольше места для танцев. Мы их окружаем. Конечно, они нам улыбаются, им нравится. Боже, как сегодня орет музыка. А они ничего, в мини-юбках, ботинках и светящихся топиках. Потом свет начинает мерцать, и они исчезают и появляются тысячу раз в секунду. Это телки с большими сиськами, и у нас встает. Мы чувствуем, как в трусах набухает, наполняется кровью, и мозги прочищаются, а мысли становятся об одном. Это кайф, от которого в голове мало, а в штанах — много.

Одна говорит, что ее зовут Аманда, смеется, по-всякому привлекает внимание. Не знает, что давно уже наше внимание обращено только на их убогий выпендреж. Идем пить, они нам толкуют про какую-то группу, которой мы не знаем, но какая разница. В такой толпе не важно, о чем трепаться. Они — курочки, которым нравится, что мы за ними ухаживаем. Болтаем. Возвращаемся танцевать.

Выползаем с дискотеки под утро. Курочки идут за нами. Втроем.

Аманда.

Мария.

Паола.

Нам по кайфу опять влезть в машину. По кайфу врубить музыку на полную. Чувствовать, что наша зверская ночка удалась. Что нам все по фигу. Все классно. Что мы отрывались еще одну ночь. Что все очень классно. И нам нравится, что шлюшки едут за нами на своем «фиате-уно» цвета металлик, и мы ржем и думаем, что они просто бляди, которым только бы дать. И говорим, что это просто невозможно, что бабы всегда готовы. И что они делают вид, что им все равно, а на самом деле только об этом и думают.

Проезжаем через деревню. Еще пару местечек.

Приезжаем к морю.

Оставляем тачку на пустой парковке и идем по дюнам, где дует ветер. Ветер несет песок. Аманда и Паола навеселе, они начинают носиться и петь Эроса. А Мария блюет у кабинки. Согнулась и держится рукой за кабинку.

Полупереваренная еда и джин-тоник.

Мы вдыхаем воздух, он пахнет водорослями, и морем, и ветром, и блевотиной, и кислым запахом их влагалищ.

Нам больше не хочется ждать. Все уже вполне очевидно. Мы хотим их, а они хотят нас. Им надо только выкинуть из башки всю ту фигню, которую им туда вбили родители, и школа, и все вокруг. Им этого хочется больше, чем нам, но им нужно преодолеть барьер.

Аманда бежит за дюну, и один из нас бежит за ней. Мы идем к Паоле и говорим ей, твоя подружка Аманда скрылась за дюной с одним из наших. Она смеется. Говорит, что, по ее мнению, Аманда чокнутая. Говорит нам, что та весь вечер выпендривалась перед Энрико. Мы с ней согласны. Мы расслабляемся. Ржем. Спрашиваем ее, как она думает, что эти двое там делают, за дюной. Она улыбается и говорит, что мы только о плохом и думаем. Только об этом и думаем. А они пошли цветочки в дюнах собирать, и оттуда рассвет видно.

Мария очухалась и идет шатаясь, как зомби. Мария нажралась. Не надо пить, если плохо переносишь алкоголь, говорит Паола.

Мы окружаем их и садимся на землю.

Мария хочет купаться. Ты не можешь в таком состоянии. Тебе будет плохо, говорит ей Паола. Конечно, ты можешь искупаться, говорим мы. А ты с чего взяла, что она не может купаться, говорим мы ей. А?! С чего ты это взяла?

Мария снимает куртку и свитер.

Это уже интересно. Мы видим, к чему все идет. Снимает обувь.

Она совсем ужралась. А тут эта шлюшка нас удивляет.

Она снимает мини-юбку.

Черт возьми, она сняла юбку. Осталась в лифчике и черных кружевных трусиках и чулках. Фигура жуткая. Кто бы мог подумать. И лифчик снимай, говорим мы ей. Покажи сиськи. Покажи их нам. Паола все талдычит, что та не может купаться, что вода холодная и что у нее будут судороги. Мария ковыляет к берегу и входит в воду. Нас дрожь берет, когда мы видим, как она там барахтается полуголая. Плавает. Она поплыла. Плавает. Потом выходит и трясется. Тогда кто-то ей дает свою куртку. Она в нее закутывается. У нее губы синие. Она дает себя обнять и согреть тому, кто дал ей куртку, потом дает себя поцеловать.

Наконец-то.

Ей нужно было искупаться, чтобы отдаться. Паола в ужасе смотрит, как ее подружка поворачивается и дает себя трогать за задницу. Вы дуры, говорит она своим подружкам. Это потому, что она самая ляжкастая. А мымры думают, что они особенные. Они себе думают, что это все неважно, что это ерунда. Злятся. Она уходит к машине.

Она уходит, потому что всем на нее наплевать. Вали.

Вали, так лучше. Мария легла и дает себя целовать. Глаза закрыла. С нее снимают лифчик. Один из нас начинает ее тискать за сиськи. Соски темные и твердые. Мария про все забыла и позволяет. Смеется. Дает кусать себя за соски. Мы все стоим над ней, и нам нравится на нее смотреть. На голую, на песке. Мы тоже смеемся. Странное возбуждение нас охватывает. Давай, давай. Ей только того и надо. Крошка хочет раздвинуть ножки. Хочет, чтобы ее проучили. Тот, что на ней, стягивает с нее трусики. Она как будто и не замечает. Давай. Давай. Пришло время любви. Раздвигаем ей ноги. У нее славная щелка. Ухоженная. Никаких волос вокруг на ляжках. Мы ненавидим тех, у кого волосатые. Только некоторые ничего. Она бреется. Кому ты ее хочешь показать? Она мычит что-то. Типа нет. Не хочу. Заткнись.

Это чересчур.

Это чересчур, когда делают вид, что не хочется. Групповой секс усиливает индивидуальность.

Мы снимаем штаны и выпускаем свои орудия. Держим их в руках и ржем. Смотри. Смотри, говорим ей. Они поднимает глаза и видит эти полтора метра члена. Он будет примерно такой длины, если вставить в нее каждому, одному за другим. Она обалдела.

Мы ее трахаем по очереди. Ложимся на нее и вперед. Она барахтается снизу. Мы ее держим крепко. Кто быстро кончает, того пихаем в задницу. Она лежит на земле, как мешок. Подбадриваем того, кто меняет позицию и берет ее сзади. Вдруг она приходит в себя и говорит: прекратите. Просит нас. Умоляет. Ты должна заткнуться. Ты должна заткнуться, говорим мы. Но она орет и пытается встать.

Куда ты собралась?

Мы еще не закончили.

Она опять падает. Продолжаем. Над дюной появляется другая подружка. Она в ужасе, когда видит столько голых на Марии. Что вы делаете? Спрашивает. Как это что делаем? Трахаем твою подружку. Теперь мы кричим. И бросаемся на бедняжку. Все сразу. Дикая стая нападает. Хищники гонятся за газелью. Со стоящими членами и набухшими яйцами. Взбираемся на дюну на четвереньках. Она поворачивается и удирает. Бежит, задрав голову. Открыв рот. Мы позади добычи и по бокам. Бежит. Вдруг оборачивается, резко отрывается от нас и катится вниз по склону дюны и лежит на песке у пляжа. Поднимается и бежит дальше. Мы, подпрыгивая, бросаемся вниз. Почему она не останавливается? Мы не сделаем ей ничего плохого. Она устает. Это заметно. Бег ее выматывает.

Чем она растеряннее, тем мы увереннее.

Чем меньше она уверена, что ей удастся спастись, тем больше мы уверены, что нам удастся поймать ее.

Она оборачивается посмотреть, где мы, а мы сзади, и не замечает большую ветку, о которую спотыкается.

Падает на землю.

Пробует подняться, но не выходит. Наверное, сломала лодыжку. Ползет по песку. Ползет.

Прошу вас. Оставьте меня, говорит.

Прошу вас. Прошу вас. Прошу вас.

Это мы тебя просим.

Один хватает ее за волосы.

Боится. Мышка.

Он стягивает с нее майку, швыряет ее на землю. Тогда она хватает бутылку минералки и бьет его по голове. У него на лбу появляется большая рана. Как второй рот. Красные капли текут по носу и в глаза. Красные капли крови.

Не обижай нас.

Не обижай нас, сука.

Не обижай нас, сука драная.

Простите. Простите, говорит она.

Нет.

Ни за что не простим.

Мы разозлились.

Один из нас хватает заржавевший погнутый зонт и втыкает ей в глаз. Он входит прямо в глазницу, и во все стороны брызгают сгустки и кровь, как из раздавленного тюбика с пастой. Потрясающая баба. Хоть ее сотрясают предсмертные судороги, с воткнутым в голову зонтом, она все еще пытается удрать. Она поднимается.

Просто невероятно.

Мы, сложив руки, ждем, пока она рухнет, но ее хватает надолго. Тогда, разозлившись, мы вытаскиваем зонт у нее из башки и втыкаем его ей в живот. Много крови. Много. Палка проходит сквозь тело и вонзается в песок, окрашивая его в красный. Потом мы открываем зонт. Он в цветочек, с бахромой, наполовину белой, и наполовину рыжий от ржавчины. Так ее и оставляем.

В тенечке.

Возвращаемся назад к Марии. Она все еще лежит на земле. Смотрит на нас и начинает плакать. Мы танцуем вокруг, как на дискотеке. Сбацаем техно. Почему ты не танцуешь с нами? Вставай. Давай, красотка. Поднимайся. Но, кажется, Марии не очень-то хочется. Мы ее поднимаем. Она идет, расставив ноги. Пробуем ее обнять, но она не хочет.

Где мои подруги? — спрашивает она.

Вон, смотри, одна под зонтиком. Она идет к подружке. Останавливается. Валится на колени. Мы подходим. Прошу вас, не убивайте меня, говорит она. Нам не хотелось бы тебя убивать, но ты потом все расскажешь полиции, и мы можем оказаться в тюрьме. Тюрьма нас угнетает. Богом клянусь, что никому ничего не скажу, говорит она. Мы тебе верим, но полицейские такие сволочи, они заставят тебя сказать правду. Ты все им расскажешь. Черт возьми, все расскажешь. Придется тебя прикончить. Ты сама это понимаешь. И мы выкапываем в песке небольшую ямку, сантиметров тридцать глубиной. Берем Марию. Она молодчина. В конце концов дала себя убить. Хнычет, как ребенок. Мы ее берем за шею. Целуем пару раз и опускаем головой в ямку. Потом зарываем. И держим так немного. Пару минут. Плечи, ноги, руки и грудь дергаются и трясутся перед смертью.

Все заканчивается.

Вытаскиваем ее. Странный у нее вид. Вся синяя.

Глаза синие. Язык синий. Нос синий.

Мы еще немного попрыгали. Разделись догола.

Мы голые психи.

Мы психи, и все тут.

Возвращаемся к нашей тачке бегом с воплями. Черт. Черт. Черт. Мы орем на уходящую ночь. Кто первый. Гонки. Гонки. Кто первый. Кто первый отключится.

Чучело сидит спокойненько на капоте машины. Подружек своих ждет.

Жди. Жди.

Одно мгновение. Одно мгновение, и она мертва. Одно мгновение, и ее голова разбита. Разбита на песке. Ее голова вскрыта, как пасхальное яйцо из мяса, костей и волос. Сюрприз вытекает на песок. Мозг. Нежный-нежный.

А теперь все. Хватит.

Мы устали.

Мы хотим домой.

Солнце встает. Отрывается от края моря. Только маленький кусочек его еще держится за горизонт.

Влезаем обратно в машину. Рыбаки идут на рыбалку. С удочками.

Машина едет по муниципальной дороге. Магнитофон включен на полную мощность. Мы молчим. Не разговариваем. Возвращаемся домой. Охота окончена. Так или иначе, она окончена.

Ты мне снишься… и это ужасно

Ты мне снишься…

Почему он продолжал ей сниться? Почему не получалось извлечь его из подсознания?

Как кролика из цилиндра фокусника.

Вуаля!

Джованни.

Каждую ночь. Постоянно. Точный, как часы.

Она уехала далеко от него.

Далеко.

Между ними больше двух тысяч километров. Километры, страны, города, деревни, реки, горы, моря. Теперь она живет в другой стране. В другом мире. Вокруг нее другие люди. У нее больше нет ничего общего с ним.

И все же…

Последний раз она говорила с ним по телефону три месяца назад. Проблема старых неоплаченных счетов, решенная в пять минут.

Тебе не хватает денег? Сколько? Ладно, не беспокойся.

И все же…

И все же он продолжал ей сниться.

Джованни.

Франческа Морале поднялась с постели. Она чувствовала себя усталой, измученной и потрясенной тем удовольствием, которое получила во сне. Она ненавидела эту безостановочную деятельность своего мозга по ночам, когда сознание, убитое сном, замирало.

Она прекрасно помнила все.

Сегодня ночью они катались на лыжах в каком-то странном месте. Может быть, на острове? На Капри? Все покрыто снегом. Вместо скал — острые, словно лезвия, айсберги. Несколько метров снега скрывали небольшую площадь, столики, ступени церковной лестницы.

Они догоняли друг друга, ныряли в эту белую шубу и выныривали из нее. Потом спустились в ледяную яму. Рассеянный голубой свет разливался в их берлоге. В их медвежьей берлоге. Она все еще чувствовала запах запустения и экскрементов, заполнявший эту дыру.

Там, внутри, они занялись любовью.

Не по-человечески, как подобает любому христианину. Он грубо схватил ее, швырнул на землю и отымел ее сзади. Как сучку. Он оскорблял ее, называя шлюхой, и трахал. Держа ее за волосы. Обмакнув головой в снег.

В общем, он ее изнасиловал.

Тебе понравилось! Тебе понравилось! Тебе понра…

Гадость какая!

Ей понравилось.

Франческа пошла в ванную. Там было холодно. Кафель — белый и влажный. И этот ужасный желтый свет.

Любовное томление не отпускало ее, засев в самой плоти, и, несмотря на жгучий холод, делало вялой и расслабленной.

Опершись руками о раковину, она взглянула в зеркало.

Увиденный сон еще живо стоял перед глазами, словно низкопробный порнофильм.

Лицо ее было удрученным. Усталым. Ноздри раздулись и покраснели. Под опухшими глазами темные круги. Словно она вообще не спала.

У тебя такое лицо… как будто ты занималась сексом. Вот и все, — подумала она.

Коснулась груди. Она была набухшей, будто во время месячных. Соски надувшиеся, болезненные, потемневшие, словно их сжимали щипцами. Между ног — влага.

Она все еще чувствовала удары Джованни.

Ополоснула лицо холодной водой.

И подождала, пока все не схлынет. Пока сон не рассеется.

Прикусила губу. Вздохнула.

Довольно!

Заставила себя подумать о планах на сегодня.

Что нужно сделать?

Прежде всего — заплатить мисс Ренделл за квартиру.

Это хозяйка дома, она жила этажом ниже.

И бегом в институт.

А то уже опаздывает.

Она встала под горячий душ, от которого ей определенно стало лучше, и быстро оделась. Натянула трусики и лифчик, грызя сухари. Вытащила из шкафа первое, что попалось под руку: длинную коричневую юбку, недавно связанный свитер с высоким горлом, кожаную куртку. Схватила портфель и, просунув конверт с деньгами под дверь мисс Ренделл, вышла.

На улице было холодно.

В Лондоне январским днем ужасно холодно.

Шел мелкий серый дождь. Солнце спряталось где-то однообразной пеленой облаков.

Вот чего ей не хватало вдали от Италии: солнца. Больше всего. Там тоже бывают холодные дни, но в небе всегда можно увидеть ясное солнце.

О, сколько бы ты отдал за лучик солнца, греющий спину.

И она юркнула в метро. Дала теплым внутренностям города всосать себя вместе с тысячами прочих. Как муравей в проклятом муравейнике. Купила газету, жвачку и сигареты.

Муравей со своими делами, своим временем и своими ежедневными ритуалами. Она уже не первый раз ощущала себя таким муравьем. Подъем в одно и то же время, убойное расписание занятий и одинокие вечера дома: из-за них она чувствовала себя скорее последней служащей, а не молодым археологом.

С недавнего времени она не видела больше ничего благородного в своей работе.

Выйдя из метро, она направилась по широкой улице, набитой автобусами, машинами и магазинами дешевой обуви. Потом по переулку между двух зданий из стали и стекла и наконец пришла на небольшую площадь с круглым сквериком в центре. Прошла через него.

Перед ней был институт.

Институт археологических исследований Малой Азии.

Старое здание из красного кирпича. С вечной мраморной лестницей. С вечным швейцаром, согнувшимся под тяжестью лет. Четырьмя этажами, поделенными между аудиториями, преподавательскими кабинетами, студенческой столовой и библиотеками, полными книг. Миллионами книг.

Бегом поднялась на второй этаж и успела прямо к самому началу лекции.

Ассирийские рукописи и письменность.

Она записывала, зевая, и мечтала о чашечке крепкого кофе.

После лекции она засела в библиотеке.

До сдачи диплома оставалось меньше месяца, а готова была лишь половина.

Пообедала она бутербродом, кроша его прямо на книгу, и запила купленным в автомате лонг-дринком.

Она старалась не отвлекаться на посторонние мысли, не связанные с ее исследованием, но всякий раз вновь мысленно оказывалась в той ледяной берлоге, и книжные строчки пропадали перед глазами.

Он на ней. Он сопит сверху, слюнявит ее ухо. Он имеет ее, не обращая внимания ни на что.

До чего противно!

Мурашки побежали у нее по спине, дрожь прошла меж лопаток, волоски на шее встали дыбом. Она виновато оглянулась. Как будто другие могли прочитать ее мысли.

Может, вся проблема, — подумала она, — в там, что моя жизнь свелась только к учебе, редким научным разговорам и длинным снам. Я просто тупею!

Да, спала она слишком много. Но по вечерам она возвращалась домой разбитая, и не хотелось никуда идти, никого видеть. Как можно куда-то идти, что-то делать, когда у тебя глаза закрываются?

Тебе надо сделать над собой усилие, сходить куда-нибудь, встретиться с людьми, пойти на праздник и забыть навсегда этого Джованни.

Перспектива погрузиться в светскую жизнь одновременно и пугала ее, и вызывала отвращение.

Бывает, что человек хочет ходить куда-то, а бывает, что человек предпочитает заниматься своими делами, сосредоточиться на работе.

Фигня!

Полная фигня!

Дело в том, что ты ленивая страшно. Так и живешь… скажи самой себе, что не хочешь делать усилий. Это же так удобно: завалиться перед телевизором. Тебе надо куда-то сходить и прежде всего закрутить роман, найти парня. Нормального парня, с которым поговорить можно, в магазин сходить и, может, даже на уик-энд уехать. Просто симпатичного, не так чтобы мечту всей жизни.

Того, с кем потрахаться!

Наконец-то она это произнесла.

Категорический императив. Трахаться.

Сколько времени я уже не занималась любовью?

Месяца два-три, не меньше.

Она была со своим однокурсником. Педро. Испанец, на пару лет ее моложе. Симпатичный, красивые плечи, красивая попка, но скучно с ним было смертельно. Он из тех, что умеют говорить только о себе, о своей семье, о том, что Испания — лучшее место на свете, о том, как летом отрываются на Ибице. Его сильно заносило. И еще он был упрямый и бесчувственный, приглашал ее каждый вечер. В конце концов, после нескольких недель его ухаживания, она привела его домой. И там, может, из-за выпитого, она ему дала.

Ничего такого.

Правда, ничего.

Франческа открыла дверь в квартиру. В руках у нее была сумка с покупками.

В квартире было холодно.

Она потрогала батареи. Теплые.

Как же это ее достало!

Эта Ренделл убогая экономит на ее шкуре.

Она надела фланелевый халат и шерстяные носки. Сделала себе яйцо всмятку и пюре быстрого приготовления. Включила телевизор и села с едой перед ним. Потом решила продолжить вязание, лежавшее на диване. Развернула его. Она недавно начала огромный свитер, двумя нитками, белой и коричневой. Хорошая работа. Шерсть она купила прошлым летом в Шотландии у одного пастуха. Прекрасная шерсть. Необработанная. Грубая. Еще пахнувшая овцой. По телевизору она не нашла ничего интересного. Выключила его. Поставила диск. «Вариации Гольдберга».

Зазвонил телефон.

Три звонка. Включился автоответчик.

«Алло, Франческа. Это Клайв Элсон. Тебя нет дома? Я хотел с гобой встретиться, пригласить тебя в Ки…»

Франческа внезапно вскочила и понеслась к телефону.

«Клайв! Клайв! Я дома! Как дела?»

«Нормально. Что делаешь, почему трубку не берешь?»

«Я постоянно боюсь, что это моя мама звонит из Рима. Она меня у телефона держит по два часа…»

«Мы сто лет не виделись. Хочешь, пойдем завтра на Фестиваль Кино и Музыки? Там ретроспектива Висконти. У меня есть два билета. Не будь такой противной, как обычно. Не говори мне нет…»

«Висконти! Я тебя умоляю! Ничего поновее нет?»

«Как? Висконти! Тебе не нра…»

«О'кей, о'кей. Пойду, пойду».

«Правда?! Здорово! Тогда я за тобой заеду около шести?»

«Перед институтом, на лестнице».

«Целую».

Повесил трубку.

Клайв.

Она его больше месяца не слышала. Забыла о нем. А ведь Клайв был хорошим приятелем. Они так развлекались, по крайней мере поначалу, когда ей не надо было торчать все время в институте. Совершенно о нем забыла. Все из-за учебы. Учеба засоряет мозги, набивает тебя датами и сведениями, которые вытесняют все остальное. Ложится на воспоминания, как цемент, и погребает их под собой.

Клайв.

Славный парень.

Художник. Пока еще неизвестный. Он встречался с Джулией Скатаста. Ее миланской подругой, учившейся на журналистку в Кембридже. Франческе было приятно, что он позвонил.

«Ну же, Франческа, старушка, давай, у тебя получится…» — повторяла она, вздыхая.

Вновь принялась за вязание.

Оставалось немного. Только рукава, но у нее закрывались глаза.

«Пойду в постеееель», — зевнула она.

Она часто разговаривала сама с собой. Говорила вслух то, что собиралась сделать.

Она опустилась в горячую ванну и слушала тишину квартиры, шум улицы, гудение холодильника на кухне и плеск воды. Усталость выливалась из нее в горячую воду, в пар, стоявший в ванной. Она вытерла горячее нежное тело и погрузилась в постель, благословляя ее.

В полночь она уже спала.

Она спала, зарывшись головой в подушку, когда услышала, как он вошел. Неважно как, но он оказался в квартире.

Джованни.

Откуда она это знала?

Она это знала, и все.

Его тяжелые шаги в гостиной. Скрежет сапог по паркету. Скрежет распахнутого холодильника. Скрежет открываемой банки.

Он был там.

Он был там и делал что хотел.

Мой дом — твой дом.

Франческа лежала неподвижно, зарывшись лицом в подушку, надеясь, что он уйдет так же, как пришел. Но этого быть не могло. Она это знала. Сначала он должен сделать это. И сделать по-своему.

Она слышала, как он вошел в спальню.

Прошел мимо нее, шаркая ногами. Открыл дверь.

Теперь он в ванной.

Франческа чуть повернула голову, ровно настолько, чтобы можно было следить, видеть, что он делает. Неоновый свет в ванной резал ей глаза.

Он мочился при открытой двери.

Она видела его отражение в зеркале. Слышала звон струи. Одной рукой он опирался на стену, другой держал свой прибор и банку пива. Глаза его были закрыты, гудела лампа.

Он вышел.

Франческа вновь спрятала лицо в подушку, делая вид, что спит. Он сел рядом.

«Ну! Как дела?» — спросил он. Допил пиво и рыгнул.

Франческа не двинулась, не вздохнула.

Он стащил с нее одеяло.

Франческа была голой. Беззащитной, как червяк. Джованни издал короткий смешок. Похож на акулу. Прищуренные глаза — как две узкие щелки.

«Давай, поворачивайся!»

Франческа оцепенела. Кровь застыла у нее в венах. Она не шевельнулась.

«Я сказал поворачивайся, черт побери!»

Франческа повернулась.

«Так! А теперь подними задницу!»

Франческа подчинилась стиснув зубы. Еще глубже зарылась в подушку, согнула колени, выгнула спину, медленно поднимая зад.

«Раздвинь ноги…»

Франческа раздвинула ноги.

«Еще!»

Теперь ее половые органы были полностью на виду.

Мягкий кусочек плоти.

Она предлагала ему всю себя. Предлагала ему свое самое тайное и сладкое место. Самое нежное.

Даже не видя его, она прекрасно знала, куда смотрит этот ублюдок.

Он принялся ходить по комнате. Стук сапог.

И дунул ей туда.

От холодного дуновения у нее по спине побежали мурашки, и она выпрямила спину, как кошка, которой сломали позвоночник.

Не успела Франческа отреагировать, как он схватил ее за шею и привязал в таком положении. Руки на спинке. Лодыжки. Лицом в подушку.

Теперь был полный мрак.

«Хорошо, хорошо. Ты просто умница», — грязный шепот прямо в ухо.

Холод.

Он мазал ее между ног чем-то холодным, кремом или гелем. Все вены расширились, плоть стала набухать и наливаться кровью.

Франческа дышала сквозь прижатую ко рту подушку. Воздуха не хватало. Виски пульсировали. Сердце колотилось. Холодный пот.

Наслаждение.

«Что ты делаешь?» — с трудом проговорила она.

Она не получила ответа, потому что проснулась.

Вся в поту.

Простыни мокрые. Одеяло на ней было тяжелым, как земля над покойником.

Она судорожно вдохнула.

Так и сидела в темноте, на кровати, глубоко дыша.

Зажгла свет.

Огляделась.

Где он?

Никого не было.

Она ожидала увидеть это перед собой, но не было ни веревок, ни наручников, пристегнутых к спинке кровати.

Все было в порядке.

Она взглянула на себя в зеркало.

Глаза у нее распухли. Пряди волос прилипли ко лбу.

И она опять была возбуждена.

Я поганая садомазохистка. Может, мне лучше купить кожаный пояс, фуражку СС и стальной вибратор. Может, это скрытая сущность молодого археолога. Днем — вавилонские письмена, а ночью — порка хлыстом. В моей голове что-то не так…

Эти сны становились проблемой.

Джованни был чем-то вроде черного человека. Злодея, сотворенного ее сознанием специально для нее. Верного чудовища, которое унижало ее каждую ночь, проникало в нейроны, как раковая опухоль, стоило ей закрыть глаза. Странная болезнь, смесь страха и извращенных желаний, поселившаяся, как паразит, в ее подсознании.

Самым нелепым было то, что он не имел ничего общего с настоящим Джованни, с которым она была вместе три года, с которым узнала любовь и ощутила, что значит быть чьей-то девушкой.

Ее Джованни, настоящий, был спокойным, любил ее.

Он был из тех, кто этим занимается по расписанию, три раза в неделю. Бухгалтер в смысле совокуплений. Он сверху, она снизу.

Вначале, по крайней мере, они занимались этим глядя друг другу в глаза, говоря, что любят друг друга и никогда не расстанутся.

Потом время успокоило порывы, клятвы стали редкими, машинальными. Секс сократился. В общем, обычная история. Все просто и банально сошло на нет. В конце концов, после многих бесплодных попыток, они все-таки расстались, говоря себе, что страсть угасла, что им еще нет и тридцати, а они уже похожи на пару шестидесятилетних, целый век проживших в браке.

А сейчас?

Он вернулся. Другим. И опустошал мир ее снов.

Почему?

Она встала.

Который час?

Взглянула на будильник.

Шесть утра.

Открыла окно и вдохнула холодный воздух. Была еще глубокая ночь. Струи дождя бешено хлестали по асфальту. Проехала машина с мусором и уборщиками в оранжевой промокшей форме. Пара сумасшедших, бегающих в майках и трусах, да пара машин.

Франческа вернулась в постель.

Но больше не заснула. Лучше и не пытаться. Она решила довязать свитер. Хотелось поскорее приняться за длинное шерстяное платье, увиденное в модном журнале.

День в институте был нескончаемым.

Часы делились на бесконечные минуты, секунды тянулись как часы. Лекции шли как в замедленной съемке.

Она пошла в библиотеку, но заниматься было тяжело. Ее исследование не продвинулось. Ей хотелось с кем-нибудь поговорить, но каждый из сидевших там был защищен тишиной и сосредоточением, словно панцирем.

Она решила сходить куда-нибудь.

И пошла в итальянский бар. Взяла запеканку с баклажанами, в которой вместо моццареллы был плавленый сыр для тостов, и два сэндвича с грибами и латуком. Поговорила о погоде с сыном администратора, Джеем, у которого только и было итальянского, что ботинки от Гуччи.

Потом прогулялась немного по Гайд-парку, несмотря на страшный холод, от которого покраснели нос и уши. Увидела неподвижных карпов под слоем льда. Лебедей, клевавших остатки цыпленка с соусом карри и жареной картошки.

Когда она вернулась в библиотеку, до шести оставалось два часа.

Много! Слишком много!

За все это время ей удалось написать всего пару ленивых страниц. Без десяти шесть она сидела на ступенях, завернувшись в шарф, опершись локтями на колени и положив лоб на ладони.

Его она заметила издалека.

Его легко узнать. Франческа рассмеялась про себя. Он водил «альфа-ромео-75» огненно-красного цвета, ужасно нелепую. Окошки были открыты, из них доносился голос Паваротти: «О' sole mio».

Клайв.

Старина Клайв. Молодой художник. Единственный человек в Лондоне, в чьей машине можно найти все известные неаполитанские песни. Единственный, кто может полтора месяца есть исключительно ньокки[14] по-соррентински. Клайв с холодных Шетландских островов, у северного побережья Шотландии, который никогда в жизни не был в Италии.

«Альфа-ромео» остановилась прямо у лестницы, рыча и выпуская клубы черного дыма. Из нее вышел Клайв.

Красивый парень. Высокий. Худой. С длинными пепельными волосами, завязанными в конский хвост. Серые глаза с вечно игривым выражением. Рот большой, пара зубов кривые.

Сегодня на нем были вельветовые штаны, испачканные по бокам масляными красками, поношенные ботинки «доктор Мартенc», черная майка, свитер с дырами и голубая куртка на драной подкладке.

«Давай сюда, мы опаздываем…» — крикнул он ей.

«Иду!» — отозвалась Франческа, вставая и беря сумку. «Однако это ты опоздал…»

Он усадил ее в машину.

Они попали в пробку.

«Куда ты исчезла? Тебя совсем не видно!» — спросил Клайв, выключая магнитолу.

«Надо было заниматься до полусмерти. За последний месяц я видела вне этого чертова института троих мельком. Больше не могу так. А ты-то что делаешь?»

«Да, мало, черт возьми, ничего почти. Я уже сто лет назад должен был закончить картины для выставки в Ливерпуле, но меня как заклинило… теряю время…»

«Как?»

«Гуляю постоянно. Сплю. Сплю страшно много».

«А Джулия?»

«Как, ты не знаешь? Мы расстались, то есть она меня бросила… Вернулась в Милан. К своему бывшему».

«А мне жаль…»

Ей не было жаль.

Франческе Клайв всегда нравился. Она сразу решила, что он интересный. Сексуальный, с необычными манерами. Когда они только познакомились, Клайв пытался за ней ухаживать, но у Франчески был роман с Педро, испанцем. Клайв тогда сошелся с Джулией, и она выкинула его из головы.

Как?

Легко: берешь файл «Клайв» и отправляешь его в корзину.

И теперь эта новость обрадовала ее.

Не нужно бегать на праздники, прогулки, говорить глупости в поисках наслаждения. Клайва подали ей на блюдечке.

«Я о тебе столько думал в последнее время. Хотел тебя увидеть», — сказал он ей с выражением не то соблазняющим, не то нежным.

«И я о тебе думала… Хорошо, что ты позвонил», — ответила она, пытаясь скопировать его выражение.

Клайв подбирался к ней издалека, и она это знала. Франческе хотелось сказать: «Тебе не придется за мной ухаживать. Нет необходимости. Сегодня я лягу с тобой в постель. Спокойно. Здоровый секс — именно то, что мне надо…»

Но не могла. Она была девушка робкая. И потом, пусть он поработает. У всех млекопитающих существуют брачные ритуалы, и их надо уважать. Они приехали в кино через несколько минут после начала «Чувства». В зале было жарко. Акустика отвратительная. Клайв взял ее руку, и она погладила его ладонь.

Когда в кино берутся за руки, главное уже сделано. Остается лишь длинный спуск, устремляющийся в постель. Это стоит гораздо больше, нежели поцелуй.

Они сдались на середине «Смерти в Венеции». Франческе не терпелось уйти. Она хотела развлекаться. Воздуха. Еды. Алкоголя.

Она вытащила его наружу.

«Куда едем, синьорина?» — спросил Клайв голосом гостиничного швейцара, открывая перед ней дверцу автомобиля.

«Еды! Еды!» — засмеялась Франческа.

«И еда будет!»

Они доехали до индийского кафе. Ели цыпленка с острым соусом и масала доса[15]. Пили вино и кокосовый ликер, а молодой сикх играл рагу на ситаре.

Они вышли из заведения, раздувшиеся от съеденного и выпитого. Франческа чувствовала, что алкоголь ударил ей в голову и ноги подкашиваются. Она смеялась над каждой глупостью, которую говорил Клайв. Ей нравилось. Нравилось, что она не дома. Нравилось, что уже поздно, и ее совсем не волновало, что завтра ей рано нужно в институт.

Я не хочу сегодня спать одна, — подумала она.

«Хочешь поехать в мою мастерскую? Я покажу тебе последние работы, однако не жди ничего особенного…» — произнес он через некоторое время.

Франческа не удивилась.

Мастерская находилась на окраине, большая и пыльная. Полуподвал в еще строящемся здании. От верхних этажей — пока только цементный костяк с железной арматурой.

Клайв нервничал. Может, потому что не любил показывать свои работы. Может, потому что ему предстояло попробовать с Франческой.

«Скажи честно, что ты об этом думаешь… в этих картинах я пытаюсь следовать другим путем, может, более традиционным».

Франческа подошла к стене, на которой были развешаны картины. Огромные натюрморты. Дохлые коты, сухие цветы и куски асфальта.

«Ну как?»

«Да… правду сказать?»

«Да».

«Мне они кажутся мрачноватыми… но, несмотря на это, я думаю, что у тебя оригинальная манера. Продолжай…»

Франческа сказала ему первое, что пришло в голову, потому что не могла объяснить свой взгляд на картины. Она устала.

«Я хочу тебе поставить одного нового певца… У меня водка есть», — сказал Клайв, включая магнитофон.

Вскоре комнату наполнил голос Клаудио Бальони, певший «Синьору Лию».

«Клайв, черт возьми, это диск семидесятых годов, а Клаудио Бальони по всей Италии знают…»

Они засмеялись. Над его страстью к Италии, над тем, что он вот уже десять лет в своей стране встречался только с итальянскими девушками.

«Ты можешь мне объяснить, почему тебе так нравятся итальянские девушки?» — спросила она, глядя своими темными глазами в его светлые.

Они сидели на огромном полупродавленном диване рядом, совсем близко, держа стаканы с холодной водкой.

«Потому что когда они тебя обнимают, они сжимают тебя по-настоящему, и когда они занимаются любовью, ты чувствуешь, что они делают это по-серьезному, что они это делают не так, как англичанки, просто чтобы делать, а осознанно, по-серьезному».

Слова достаточно банальные и спорные, хотя… Если ты не заметил, перед тобой молодая хорошенькая итальянская девушка, — подумала Франческа.

Клайв, казалось, угадал ее мысли, подвинулся еще ближе к ней, погладил по шее и наконец поцеловал. Легкий поцелуй в губы. Потом еще один и еще один. Губы стали мягкими и влажными от слюны. Рты слегка приоткрылись, дыхания перемешались, и наконец языки соприкоснулись, сперва осторожно, как две саламандры в брачной игре, а потом сплелись, как две совокупляющиеся змеи.

Они обнялись крепче, руки Клайва, словно два щупальца, обвились вокруг тела Франчески. Сжали ее бедра, потом поднялись выше, осторожно принялись за ее пуговицы и расстегнули их.

Франческа сняла лифчик.

У нее была большая грудь.

Клайв опустил в нее лицо, обхватил их ладонями. Она же стянула с него майку. На гладком белом теле Клайва был вытатуирован огромный китайский дракон, изрыгающий огонь. Она поцеловала его тысячу раз. Закрыла глаза и провела рукой по его ширинке. У него стоял. Она чувствовала, что ему тесно. Она освободила его, расстегнув молнию. Он снял брюки и трусы, обнажив затвердевший член.

Франческа взяла его в руку.

Откуда-то издалека доносилось пение уже не Бальони, а Коччанте.

Она чувствовала так, словно ей всего шестнадцать, словно она в Риме, со своим первым парнем, Филиппом, в его доме, и они трогают друг друга за все места.

Но Клайв хотел заняться любовью. Он решился.

Он задрал ей юбку, спустил колготки и теперь неумело пытался снять трусики.

«Подожди! Я сама», — сказала она.

Сняла туфли, колготки, трусы.

Он смотрел на нее, держа прибор в руке. Поднял его. Раздвинул девушке ноги, готовый войти.

Филипп нет, Филипп мог ее трогать, облизывать, но не проникать. Это было условие.

Она понадеялась, что Клайв тоже поступит так, но вскоре поняла, что у него были другие планы. Более амбициозные. Он взял ее за ягодицы и переворачивал на живот, чтобы войти в нее сзади.

Франческа хотела этого?

Нет, не очень.

Она надеялась на нечто более романтичное. Фразы шепотом… Медленное раздевание.

Клайв, черт возьми, ты слишком торопишься.

Нет ничего хуже торопливых парней. Замораживают тебя до костей. И ты сворачиваешься, как еж.

«Нет, Клайв, пожалуйста», — решительно произнесла она.

Не это «Нееет, Клайв, пожалуйстаааа» шепотом, полные возбуждения, означающие: сделай со мной что-нибудь.

«Не хочешь?» — изумленно спросил он.

В этом «Не хочешь?» Клайва было, с одной стороны, понимание, понимание, понимание странных проблем, терзавших Франческу, а с другой — удивление.

А?! Клайв, — произнесла про себя Франческа, — как, черт возьми, может женщина, после того, как ты ее пять минут целовал, не хотеть, чтобы оттрахали сзади? Как, черт возьми, такое может быть?

«Нет, не хочу!»

«А?!» — сказал он разочарованно.

В конце концов Франческа помастурбировала его, и он снова стал милым. Принес одеяло, включил телевизор, поставил видеокассету. «Апокалипсис сегодня». Они оба видели его сто раз, но никогда так — лежа рядом, голые, под старым одеялом в синюю и красную клетку.

Франческа заснула в его объятиях.

Этой ночью злой человек не приходил к ней. Возможно, мозг, удовлетворенный тем, что получил в этот день, не стал тревожить ее сон. Возможно, он снился Франческе. Но проснувшись, она не помнила, чтобы ей снился он или что-либо другое. И обрадовалась этому.

Разбудила Клайва легкими поцелуями в шею, и они занялись любовью, но так, как хотела она. Он снизу, а она сверху. Она видела его лицо, улыбалась ему. Наблюдала, как Клайв открыл рот, зажмурил глаза и кончил.

Они позавтракали в забегаловке, куда ходили водители и кондукторы автобусов.

Яйца, бекон, сладкий кофе и теплый хлеб.

Попрощались долгим поцелуем.

Серьезным поцелуем, поцелуем влюбленных.

Потом Франческа взлохматила ему волосы и скрылась в метро.

…и это ужасно…

Она вернулась домой, тяжело дыша.

Она опаздывала.

Попрощавшись с Клайвом, больше двадцати минут ждала в метро поезда. Была какая-то поломка.

Приняла душ, одновременно чистя зубы, стараясь не намочить волосы. Переоделась в первое, что попалось. Накрасилась, чуть слышно напевая какую-то мелодию. Взяла книги и вышла из дома, но тут же вернулась. Сбегала в гостиную и взяла клубок красно-бурой шерсти, закатившийся под диван. Ей нужна была еще пара таких клубков, чтобы начать платье.

Она уже собиралась закрыть дверь на ключ, когда увидела, что на комоде у входа мигает красная лампочка автоответчика.

О нет!

Она вернулась и нажала на кнопку прослушивания.

«Франческа, Франческа. Где ты, солнышко? Думаю, ты не читала итальянских газет. Я не могу поверить… должно быть, это какая-то ошибка. Полиция вечно не тех арестовывает, а газеты потом треплются… Шакалы… В общем, не беспокойся. Решай сама, или я к тебе приеду, или ты вернешься в Рим. Только не переживай. Прошу тебя, хорошо? Я не знаю, что и думать. Позвони мне, как только вернешься».

Мать.

Голос ее звучал пугающе.

О чем она говорила? С ума сошла? Полиция? Вернуться в Рим?

На мгновение Франческа возненавидела ее. Мать могла вывести из себя даже тибетского монаха. Ее сообщения всегда представляли собой набор слов без начала и конца.

Да ладно, на фиг, я уже опоздала…

Попробовала позвонить в Рим. Занято. Села, фыркнув, и попробовала еще раз. Занято.

Вышла, проклиная свою мать и ее безумие. Лекция уже началась. Франческа уже пропустила ее. Бежать было бесполезно.

Она расслабилась.

И направилась в метро, продолжая задаваться вопросом, что же означает это сообщение.

В киоске рядом с ее станцией не было итальянских газет.

Нормально. Чтобы их найти, придется ехать в центр.

Она вышла на Пикадилли, среди хаоса, плотного движения и дождя.

Купила «Коррьере делла Сера» и «Републику» в киоске, специализирующемся на иностранной прессе.

Вошла в какое-то кафе, первое попавшееся, с безумными видеоиграми и запахом подгорелого филе и прогорклой картошки.

Заказала кофе у смуглого пакистанского официанта. Положила «Републику» на стол и стала быстро ее пролистывать.

Ничего не нашла.

Все в порядке. Правительственный кризис. Звезды экрана. Гуманитарная помощь Боснии. Дневники Муссолини. Добралась до раздела происшествий.

Остановилась.

Поднесла ладонь ко рту и сдержала крик.

Новый поворот в расследовании убийств вязальными спицами

УБИЙЦА ИЗ ПАРИОЛИ — ЭТО НЕ Я!

Допрошен римский предприниматель Джованни Форти

Рим. На рассвете в полицейском участке на проспекте Романья завершился допрос Джованни Форти, подозреваемого в совершении серии убийств при отягчающих обстоятельствах.

Двадцативосьмилетний римский предприниматель был задержан в пятницу днем полицейскими из следственной группы, созданной префектом полиции и командующим карабинерами специально для расследования длинной серии убийств, нарушившей покой самого престижного квартала города.

Вот уже восемь месяцев следователи идут по следам таинственного серийного убийцы, на чьей совести шесть убийств, совершенных в квартале Париоли между июнем 1991-го и февралем 1992 года.

Жертвы: Марио Чеккони 28 лет, Анджела Думино 25 лет, Лоренцо Ло Прести 27 лет, Фернандо Терсини 30 лет, Анна Ла Рока 27 лет и Рита Гальярди 26 лет, все — жители Париоли, были найдены в своих собственных домах зверски убитыми вязальными спицами.

Тяжкие обвинения легли на Джованни Форти. Молодой человек заявил журналистам о своей невиновности и полной непричастности к происшествиям.

Комиссар Пачинетти, который тщетно пытался добиться признания во время долгого и изнурительного допроса, дал понять, что предъявление окончательного обвинения зависит от экспертизы ДНК.

Франческа перечитала статью два раза и вдруг вскочила. Пробежала через кафе. До самого конца, за длинную стойку и темные столы. Открыла дверь и спустилась по узким ступеням, освещенным блеклым, мигающим неоновым светом. Мраморные ступеньки были влажными и скользкими от мокрого мусора. Грязные стены пахли плесенью. Она спустилась в самый низ. Открыла дверь, потом еще одну.

Темнота.

Она отыскала выключатель, висевший рядом с влажной кафельной стенкой. Слабый свет осветил унитаз, расколотую раковину и кусок зеркала и огромную надпись, гласившую: «Нас имеют в зад двадцать четыре часа в сутки. Позвони по номеру 3212723, если хочешь к нам присоединиться». Пахло дешевым дезодорантом и мочой.

Франческа нагнулась над унитазом, и ее стошнило мимо. Все, что оставалось от завтрака, она оставила там, на полу, на черном кафеле.

Так и стояла согнувшись, пока не перевела дух и не провела по лицу руками.

Что происходило?

Мир сошел с ума.

Джованни Форти.

Ее мужчина. Ее бывший парень.

…Тот, с кем ты в первый раз занималась любовью, тот, с кем ты два года жила в одной квартире, тот, которого ты любила до одури, тот, с кем ты провела отпуск в Греции, тот…

…Тот был убийцей.

Убийцей из Париоли.

Франческа видела фотографии, кадры по телевизору. Они хорошо отпечатались у нее в мозгу.

Она помнила Анджелу. Анджелу Думино. Анджелу двадцати пяти лет от роду. Анджелу студентку.

Голую. Распластанную на двуспальной постели в пентхаусе. В Париоли.

Мертвую.

Пронзенную длинными заостренными булавками. Повсюду. В груди, в глаза, в сердце, в половые органы. И алый матрас, превратившийся в огромную губку, пропитанную кровью. Рот открыт, и глаза открыты. Волосы — просто пучки, склеенные свернувшейся кровью.

Дело рук психопата.

Ее снова стошнило. Потом она прерывисто зарыдала.

Поднялась по скользким ступеням, как зомби. Прошла через бар. Ничего не видела и не слышала. Вышла на площадь, под дождь. Подняла руку.

Рядом остановилось такси.

Она села в него и машинально назвала свой адрес.

Они не того задержали. Это явно ошибка.

Теперь ей было почти смешно представлять Джованни в образе серийного убийцы. Какая ерунда!

Этого просто не могло быть.

Джованни, она его знает. Прекрасно знает. Джованни — самый спокойный и нормальный человек из тех, кого она когда-либо знала. Парень с головой на плечах. Основательный. Мозги всегда варили нормально. Парень, который больше всего хотел зарабатывать деньги, жениться на девушке из хорошей семьи и купить себе парусную лодку, чтобы держать ее в Порто Эрколе.

Разве нет находящихся вне подозрений, основательных, прячущих внутри себя ужас и безумие? Разве не они — самые страшные психи? — услышала она внутренний голос.

Нет. Нет. Нет.

Это явно ошибка.

Конечно.

Полиция ни черта не понимает. Подозревает не того.

Конечно.

Она вышла у дома. Заплатила за проезд гораздо больше, чем следовало. Таксист пытался дать ей сдачу, но она уже исчезла. Проковыляла по лестнице, держась за перила.

Она должна была кое-что увидеть.

Сейчас же.

Немедленно.

Кое-что, от чего кровь стыла в венах и дыхание превращалось в нервный хрип. Ужасная догадка.

Она открыла дверь и понеслась в спальню. Откинула покрывало, свисавшее до пола, и просунула руку под кровать. Туда, где лежали ее чемоданы. Вытащила самый большой, красивый чемодан из темной кожи, который ей подарил…

…ее серийный убийца.

Открыла его, дернув за ремни. Одежда. Которую она расшвыряла по всей комнате.

Лыжный костюм, купленный вместе с Джованни в Пескассероли, шерстяные носки, купленные вместе с Джованни в Зерматте, шапка с красным помпоном, подаренная Джованни ей на именины.

Наконец она нашла то, что искала.

Деревянную шкатулку с инкрустацией. Длинную и узкую. Открыла ее. Вывернула содержимое на пол.

На паркете оказались длинные вязальные спицы, точно великанша рассыпала свои булавки. Она собрала их, насчитала пять пар. Пересчитала.

Нет. Нет. Нет.

Их должно быть намного больше.

Ты уверена? Да, блин, увереннее не бывает. Конечно, их было больше.

Она собирала их несколько лет, от самых тонких, для вязания кофточек из хлопка, до самых толстых, предназначенных для плотной шерсти.

Осталось всего пять пар, толстых, с затупившимися концами.

Каких не хватает?

Более тонких и заостренных.

Она услышала коварный голос, шептавший:

Гигантские стальные булавки, подходящие для того, чтобы втыкать их в плоть. Идеальные для того, чтобы пригвождать тела к матрасам, как тараканов к бумаге.

Где они? Не знаю.

Когда ты в последний раз открывала шкатулку?

Лет сто назад.

В Риме.

Когда в Риме?

По меньшей мере два года назад.

Теперь она пользовалась специальным эбеновым чехлом, купленным в Лондоне сразу по приезде. Эту шкатулку она ни разу не открыла.

Она закрыла рот рукой и до крови впилась зубами в ладонь.

Ты идиотка… ты оставила их в Риме. Конечно. Иначе и быть не может.

Она встала и взяла телефон. Позвонила матери, осторожно, стараясь не ошибиться номером, спокойно.

Занято.

Твою мать!

Она обошла квартиру, не зная, что делать. Нужно было успокоиться. Нужно было подумать. Попробовала позвонить еще раз. Нет. Один, два, три, четыре, пять раз, — наконец свободно.

«Алло?»

«Мама!»

«Франческа, милая, ты читала?»

«Да, мама…»

«Не переживай. Это, должно быть, какая-то ошибка… Так и есть».

«Да, конечно. Это не мог быть он. Я с ним прожила вместе два года…»

«Я знаю, знаю, крошка. Не переживай, они всегда арестовывают не тех».

«У тебя есть другие новости?»

«Нет, по телевизору говорят то же, что и в газетах. Ничего не известно…»

«А где он сейчас?»

«Его отпустили после допроса. Я знаю только это…»

«Послушай, мама, окажи мне одну услугу… Это очень важно…»

«Говори».

«Ты должна сходить в квартиру на улицу Сан-Валентино и поискать в вещах, которые я забыла. Ты должна найти мои вязальные спицы…»

«Что, не поняла?»

«Мои вязальные спицы!»

«Как?»

«Мои вязальные спицы, мама!»

Молчание.

«Франческа, что это значит?»

«Ничего, прошу тебя, ничего не спрашивай. Просто сделай то, что я говорю. Прошу тебя. Здесь их нет… не могу их найти. Сходи посмотреть. Они должны быть еще на Сан-Валентино…»

Молчание.

«Алло! Алло, мама? Ты слышишь?»

«Слышу, слышу. Ладно. Схожу. Позвоню тебе, как только вернусь. Я заказала билет на самолет на завтрашнее утро. В одиннадцать буду у тебя. Теперь успокойся».

«Я в порядке. Позвони мне, как только проверишь…»

«Да, но ты мне обещай, что хорошо выспишься…»

«Ладно. А теперь иди».

Положила трубку.

Нужно было только подождать, пока мать перезвонит. Нужно было просто посидеть спокойно, посмотреть немного телевизор и подождать, пока она скажет, что ее спицы там, лежат в чемодане вместе с книгами.

А если это не так?

Она включила телевизор. Документальный фильм про обезьян Южной Америки. Переключила. Игра с призами. Переключила. Сериал «Дом на лугу». Переключила. Клип Мадонны. Выключила.

Кое-кого из погибших она знала. Не очень хорошо, только в лицо. Это были люди из ее круга, она встречала их на вечеринках. Этого Фердинандо Терсини, он же Ферди, она вспоминала. Когда мы встречались, то здоровались. Высокий, с залысинами, хорошо сложенный. Бабник из Париоли. Торчал постоянно напротив Мамели, лицея, где училась Франческа. Он был старше и занимался этим с лицеистками.

Убийца приколол ему мошонку и член к ноге.

Она пошла на кухню.

Достала пакетики ромашки. Согрела воду.

Она знала и Анну Ла Рока. Анна работала в одном баре неподалеку, на площади Евклида. Худющая, словно у нее анорексия. Волосы длинные и светлые.

Ее нашли повешенной в душе. Руки сложены, как для молитвы, и пронзены спицами, воткнутыми в голову.

В это время никто никуда не ходил. Некоторые подшучивали над этим. Придурки. Встречались только в гостях у друзей. Ходили только к давним приятелям, никогда — к незнакомым. Не выходили поодиночке. Поговаривали, что убийца-психопат — кто-то из Париоли, возможно, кто-то, кого все знают, кто-то, у кого крыша поехала.

Нет.

Она не могла оставаться одна.

Мысли ее устремлялись к спицам, к убитым и к Джованни, и все вращалось по кровавой спирали.

Клайв!

Позвони ему!

Она подошла к телефону и набрала его номер.

Она попросит его составить ей компанию. Провести ночь вместе, пока не приедет ее мать.

Автоответчик. Голос Клайва. Чертов голос Клайва на фоне чертовой музыки.

«Клайв, ты где? Позвони мне, как только вернешься, я дома!»

Повесила трубку.

Села.

В доме было слишком тихо. Лишь немногочисленные звуки, которые внезапно показались ей враждебными. Гудение холодильника. Бульканье водогрея. Тиканье будильника на камине.

Она прошла по квартире с чашкой отвара ромашки в руке, слушая, как ее шаги стучат по полу.

Ей казалось, что жизнь, город очень далеко, по ту сторону окон. Она прислонилась лбом к мокрому стеклу. Люди все еще ходили, машины все еще выстраивались перед светофором на перекрестке, но это было так, словно между ней и всем этим — глубочайшая, непреодолимая пропасть.

Надо было куда-то пойти. К людям. Потеряться на улицах, заполненных освещенными витринами. Купить что-нибудь. Сходить в институт. Сходи…

Нет. Она не могла. Она должна дождаться звонка матери.

Клайв, позвони мне. Ну же.

Как могло случиться, что Джованни — убийца?

Подумаем. Они все время были вдвоем. Днем. Ночью. Иногда он возвращался поздно, но это потому, что играл в футбол.

Она бы страшно удивилась, если бы узнала, что у него есть любовница. Он даже врать не умел. У него, когда он врал, все было на лице написано. Он морщил нос.

Невозможно.

Она легла в постель, накрылась одеялом, включила радио. Взяла какую-то книгу.

Скоро позвонит Клайв или мать. Нужно просто ждать.

Она свернулась и стиснула в руках подушку. Мурашки.

В окно она видела яркую вывеску индийского супермаркета напротив, горящую красным и синим, и серые облака, плывущие по еще более серому небу.

Она чувствовала себя усталой и измученной. Смертельно усталой: дыхание стало коротким, словно легкие внезапно уменьшились. Она чувствовала, как веки наливаются тяжестью и опускаются.

Она закрыла глаза.

Теперь все стало темно. Наконец-то.

Теперь нужно было просто поспать.

Дом загрохотал.

Шум шагов. Изношенных тапок. На кухне. В гостиной. Повсюду.

Он вернулся.

Злой человек вернулся и волочил ноги в ее комнату.

Он вернулся только за тобой. Чтобы сыграть еще раз…

Франческа подняла голову. Села.

Он стоял там, прямо перед ней, и смеялся. Судорожным сдавленным смехом, от которого по коже побежали мурашки. Она не видела лица, скрытого в тени занавески. Видела только низ его брюк, перепачканных в грязи, над уродливыми ногами, с трудом втиснутыми в резиновые сандалии.

Воздух стал соленым. Соленым, как запах крови.

Ты ведь не Джованни, правда? Скажи мне! Прошу тебя.

Он не ответил. Она слышала лишь дыхание, похожее на хрип смертельно раненного кита.

Ты хочешь убить меня?

Он вынул что-то из куртки, что-то, сверкнувшее металлическим блеском.

Сталь. Тихий-тихий шорох. Тень держала в руке что-то длинное и тонкое.

Он вышел из тени.

Франческа в постели оцепенела от ужаса. Бесполезные мышцы одеревенели.

Это был китаец. Необычный китаец. Довольно маленького роста. Глаза узкие и миндалевидные, мутные и безжизненные — урод с катарактой, да и только. Нос его был просто дырой, откуда свисали ошметки плоти, зубы во рту шатались. Улыбка открывала посиневшие гноящиеся десны.

«Я хотеть кусать. Осень хотеть», — радостно ухмыльнулся он.

Подошел к ней мелкими шажками. В руке, между большим и указательным пальцем, он сжимал две палочки. Две металлические палочки. Две заостренные вязальные спицы. В них был зажат кусок мяса, с которого капала кровь. Это губа, поняла Франческа, а на ней усы.

Китаец с идиотской улыбкой протянул это ей, словно предлагал проглотить. Капли крови на одеяле. Потом забрал, поднял и отправил к себе в рот. Рассмеялся, стал жевать и, пока жевал, преобразился.

Надбровные дуги стали превращаться во что-то черное и твердое, вроде пластмассы, и над подобием носа появилось нечто черное, соединившееся с тем, на надбровных дугах, и ставшее солнцезащитными очками. Волосы поредели и посветлели. Из дыры высунулся нос, заостренный нос, а зубы приобрели желтоватый оттенок и выпрямились, стали намного лучше. Глаза стали живыми и бесконечно печальными.

Джованни!

Это был Джованни.

Он смотрел на Франческу так печально…

С отчаянием и любовью.

Глазами покинутого возлюбленного.

Джованни, это ты? Мне жаль, я не хотела бросать тебя… Я была не права!

«Франческа, Франческа. Прошу тебя. Помоги мне!» — прошептал он, и это был его голос, именно его, с едва заметным римским акцентом.

Он подошел еще ближе и едва заметно улыбнулся. Вытянул окровавленную руку, сжимавшую спицу, взглянул на нее.

«Помоги мне, Франческа!»

И воткнул в нее спицу.

Франческа вскочила с кровати как ужаленная.

Я схожу с ума!

Она была в поту, насмерть перепуганная. Сердце ушло в пятки. Она оглянулась в поисках своего кошмарного видения.

Это был просто еще один чертов сон… Расслабься.

Она опять залезла под одеяло.

Квартира внезапно показалась ей совсем маленькой. Маленьким, тихим, пугающим замкнутым пространством. За окнами — чернильное море. Тьма за дверью. Она представила свой маленький домик, его комнатки, представила себя девочкой, сидящей на кроватке, что погружается медленно и неумолимо в пучину бездонного черного моря.

Я схожу сума!

В ушах гудело.

Она взглянула на часы. Половина девятого. Клайв не позвонил. Мать тоже.

Надо куда-то пойти. Вернуться к жизни.

Она сняла трубку и набрала номер Клайва.

Три гудка, а затем автоответчик.

Где тебя носит?

«Клайв! Это Франческа. Куда ты пропал? Позвони мне, как только придешь!»

Набрала номер матери.

Никого.

Подождала. Наверное, мать не вернулась еще. Повесила трубку. Быстро оделась. Квартира давила на нее. Эта одежда, разбросанная по полу, эта шапочка с помпоном, деревянная шкатулка. Схватила сумку и вышла, захлопнув дверь снаружи. Сбежала вниз по деревянной лестнице к входной двери. Открыла ее и вышла.

Шел дождь.

Он падал с неба, бесконечный и безжалостный. Франческа отважно двинулась по улице, идти приходилось по жидкой грязи, состоящей из земли, так как шли дорожные работы, и мусора. Через двести метров она уже продрогла до костей, и промокшая одежда тяжело повисла на ней.

Да как я одета?

Она оглядела себя. На ней были кроссовки, джинсы и замшевая куртка. Ни шапки, ни шарфа, ни закрытых туфель, ни зонта. Она вышла даже без зонта.

Спокойно! Все нормально. Сейчас ты вернешься домой. Переоденешься в теплое. Возьмешь такси и поедешь к кому-нибудь в гости, — подумала она.

Повернулась в обратную сторону и возвратилась, прикрывая голову руками.

Оказавшись перед дверью, открыла сумку и стала искать ключи.

Там было все: косметика, пенал с ручками, пара тетрадей, клубок шерсти, сигареты, зажигалка, таблетки от головной боли, даже ключи от ее римской квартиры, — только не ключи от ее дома, чертовы ключи от дома.

Ты их забыла.

И она даже знала где: у входа, рядом с автоответчиком. Выругалась. Позвонила к мисс Ренделл. У нее был второй комплект.

Никто не ответил. Она вдавила кнопку звонка.

«Где ты шляешься, дура старая? Ответь!»

И это Франческа тоже знала. Сама старуха ей сказала. Два дня назад.

«Синьорина, я завтра уезжаю. Вернусь во вторник. Еду к сыну в Плимут. Два года уже его не видела. Проследите за светом на лестнице. Гасите его!» — прозвучал в ее голове голос Ренделл.

«А, черт», — ругнулась она сквозь зубы.

Другой голос, голос сознания, прошептал ей то, чего она не хотела услышать:

Милочка, если ты пороешься в сумке, увидишь, что не хватает еще кое-чего!

Чего?

Твоего прекрасного кошелька из крокодиловой кожи. Того, подаренного твоим бывшим. Где он?

Франческа знала, где он. На столике у кровати. Она вытащила его из сумки. Внутри лежал листок с телефоном Клайва.

Она в отчаянии села на ступени. Ключей нет. Денег нет. Вышла как дура. Даже зонта нет. Ничего нет. Она приободрилась и сунула руки в узкие карманы джинсов. В глубине правого кармана она нашла свернутую купюру. Она удостоверилась в ее существовании кончиками пальцев.

Обрадовалась.

Вытащила ее.

Один фунт.

Только один дурацкий, бесполезный фунт.

Вода по-прежнему лила с небес, текла по водосточным трубам, наполнять ручейки, текущие по краям тротуаров, так, что они переполняли водосток.

Иди в институт.

Она взглянула на часы. Слишком поздно. Там закрыто.

Надо ехать к Клайву, в студию.

Фунта хватит на билет, и когда она приедет, то найдет Клайва, который ожидает ее, с видеомагнитофоном, Бальони и всем остальным.

А если его нет?

Он будет. Должен быть. Нужно порвать эту цепочку неприятностей, невозможно, это не может продолжаться, не может стать еще хуже. Шевелись. Он будет там.

С таким убеждением она снова ринулась под дождь. Она бежала опустив голову, чувствуя, как вода льется за воротник, до самой станции метро. Внутри было жарко. Воздух был влажным и спертым одновременно. Вентилятор обдавал ее мокрые волосы влажным и вонючим воздухом. Неоновые лампы окрашивали все в желтое: длинный коридор, выложенный плиткой, рекламные плакаты, лица людей. От вида всех этих людей, мирно стоящих в ожидании поезда, ей стало спокойнее, сердце застучало не так быстро.

Точки зрения.

Достаточно определить свою. Повернуть ее так, чтобы видеть вещи под нужным углом.

Джованни — подозреваемый. Однако никто не сказал, что он убийца. Любой человек из Париоли, живущий в том же кругу, что и жертвы, подозрителен. Подозрителен для тупых полицейских, которые ни черта не понимают.

Тогда почему ты так испугалась?

А спицы?

Спицы в Риме. Забыты бог знает где, в какой-нибудь коробке.

Подъехал поезд, предваряемый потоком ветра и оглушающим грохотом. Франческа вошла в почти заполненный вагон. Нашла место в дальнем конце. Села.

Она жила на Западе, Клайв — на Востоке. В разных концах города. Приличное число остановок.

Двое черных парней, толстых, в цветных комбинезонах, сели рядом. Они ели поп-корн и смотрели вдвоем один комикс про человека-паука, сопровождая каждую страницу восклицаниями и смехом. Старушка с полиэтиленовым пакетом на голове спала напротив. Многие стояли, мокрые и молчаливые. Франческа прислонила голову к окну, прикрытая набившимися в поезд людьми.

Ее дыхание снова стало ровным.

По мере того как поезд подъезжал к окраине, вагон пустел. Люди возвращались домой. Франческа посчитала, сколько остановок ей осталось.

Всего четыре.

На следующей станции двое черных подростков, толкая друг друга, вышли из вагона. В дальнюю дверь вошел мужчина. Сел рядом с дверью. Франческа обратила на него внимание, потому что на нем была голубая ветровка «Генри-Ллойд».

Такие куртки были очень модными в Италии в середине восьмидесятых, особенно в Париоли, где даже стали чем-то вроде отличительного знака. Способа узнавать друг друга. У Франчески было две таких. Черная и желтая.

В Лондоне она ее видела в первый раз.

На мужчине были также черные джинсы и сапоги с острыми носами. Франческа сидела слишком далеко, чтобы рассмотреть его лицо.

Он, должно быть, итальянец!

Поезд замедлил ход. Остановился. Другие пассажиры вышли. Никто не вошел.

Теперь в вагоне были только Франческа, спящая старушка и итальянец.

Еще две остановки.

Молодой человек в другом конце вагона сидел спокойно и неподвижно.

Как манекен.

Поезд опять замедлил ход и остановился. Старушка открыла глаза, а потом выругалась. Бегом, если к ней применимо это слово, она подхватила с пола сумку, набитую одеждой, и испарилась в дверях.

Никто не вошел.

Двери с шумом захлопнулись. Теперь оставались только двое.

Она с итальянцем.

Одна остановка.

У Джованни тоже была голубая куртка «Генри-Ллойд».

Это я ему подарила. Мы дарили друг другу кучу подарков. Денег нам хватало…

Мужчина, который внезапно проснулся, встал.

Странная игра теней скрывала его лицо. Воротник куртки был поднят. Сверкнул черный глаз.

Франческа почувствовала, как подгибаются ноги. Внутри все сжалось.

Иностранец направлялся к ней. Решительно.

Поезд начал свое долгое торможение перед станцией. Стук колес стал менее ритмичным. Коридор за грязными стеклами посветлел. Лампы.

Франческа встала. Пульс бился в висках. Мышцы напряжены, как пружины.

Вот и станция, за раздвижными дверями. Вот и люди.

Поезд еще немного притормозил и остановился. Мужчина был меньше чем в метре от нее и подходил все ближе.

Чертовы двери, открывайтесь! Чего ждете?

Франческа не смотрела на него, но чувствовала, что он сзади впился в нее взглядом, словно крючком.

Ну же! Открывайтесь!

И двери с шумом распахнулись.

Франческа выскочила. Пробралась через толпу, толкаясь локтями. Побежала, открыв рот, по коридору, завешанному плакатами, который неторопливо выходил на поверхность. Побежала, как не бегала никогда в жизни. Бросилась на двери-вертушки так, что они заскрипели. Пробежала мимо кассы. Вскарабкалась, спотыкаясь, по лестнице.

И оказалась снаружи.

Среди сумрака, дождя и машин.

Опять побежала, согнувшись от боли в селезенке. Свернула налево, в первую попавшуюся улицу. Она не видела ничего, только свет витрин и колеса машин, поставленных вдоль дороги, и ноги людей. Снова свернула в переулок, потом в другой. Наугад.

Она больше не могла. Нужно было остановиться. Она замедлила шаг и оглянулась. В первый раз.

Вокруг никого не было.

Не было иностранца, не было итальянца, не было человека в куртке Генри-Ллойд. Только темный переулок. Задыхаясь, пошла дальше. Постоянно оборачиваясь и глядя назад.

Я схожу с ума!

Это, возможно, был просто какой-то тип. Один из многих итальянцев, наводнивших Лондон. Один из миллионов обладателей курток Генри-Ллойд.

Что со мной происходит?

Франческа, уже совсем промокшая, села на мраморную скамейку и заплакала. Она плакала от усталости и ужаса, который был у нее внутри. Плакала над своей несчастной жизнью.

«Девушка, с вами все в порядке?»

Франческа подняла голову.

Господин с зонтиком, в шляпе, шарфе, плаще смотрел на нее с беспокойством и сочувствием.

«Да, все в порядке…» — ответила Франческа прерывающимся голосом.

Поднялась и пошла дальше. Господин с зонтом, по которому хлестал дождь, смотрел ей вслед.

Франческа продолжала идти наугад по запутанным улочкам жилых кварталов с маленькими домами, одинаковыми, освещенными. И наконец вышла на улицу побольше, которая должна была находиться недалеко от студии Клайва. Холод взбирался по ее ногам, покусывая икры. В туфлях хлюпала вода.

До дома Клайва оставалось немного.

Она окинула назад волосы, падавшие ей на глаза. Распрямилась и замедлила шаг, все равно она уже вся вымокла.

Луна, заметная между черными облаками, круглая и бледная, освещала окрестность прозрачным неестественным светом.

И она снова увидела его.

Перед магазином электроники. На другой стороне улицы. Освещенного красным отблеском вывесок.

Он смотрел на нее.

Одетый в голубую куртку смотрел на нее. Привидение.

Что же еще?

Руки в карманах.

Нет, это невозможно! Он преследует меня…

Франческа опять побежала. Мужчина остался стоять. Он смотрел, как она в панике убегает, наступая в лужи.

Франческа, у которой в голове царил мрак, а стук сердца отдавался в ушах, пронеслась среди строений, скелетов из железобетона, подъемных кранов и грязи. Последний дом, самый большой, был дом Клайва. Она его сразу узнала.

Дверь была закрыта.

Франческа подбежала и принялась колотить по ней кулаками.

«Клайв. Клайв. Открой. Открой. Клайв», — заорала она.

Она пинала ее, оставляя вмятины, с ненавистью, так, что замки содрогались.

«Клайв, черт тебя дери. Открой. Это Франческа. Открой».

Она долго билась в дверь. Так долго, что заболели руки.

Никого нет. Прекрати! Прекрати!

Она упала на колени, прямо в лужи, и заорала. Заорала, потому что Клайв исчез. Заорала, потому что Джованни вернулся. Заорала, потому что этот дождь не прекращался. Заорала, и все.

Крик, в котором не было больше ничего человеческого. Вой умирающего пса. Потом опустила голову и сидела так долго, под дождем, стекавшим по ней.

Как это возможно?

Джованни в Лондоне. Что писали в газете? Задержан полицией. Задержан. Просто задержан. Что сказала мать?

«Его отпустили, я знаю только это…»

Но если ты под следствием, разве ты можешь улететь на самолете? Нет, не можешь. Разве у тебя не отбирают паспорт? Конечно, у тебя отбирают паспорт.

Это был не он. Ты просто впала в панику. Легкий приступ безумия. Ничего страшного. Ты просто стала психопаткой…

Она поднялась и машинально пошла в сторону дороги. Свет машинных фар скользил по мокрому асфальту, блестя в лужах. Она вытянула руку, пытаясь остановить такси. Проехали два. И не остановились.

Может, из-за ее вида. Мокрое пугало.

Наконец остановилось такси. Франческа залезла внутрь.

Водителем оказался молодой негр. В шапке из цветной шерсти и военной форме.

«Куда отвезти, красавица?» — спросил он.

«Домой», — дрожа, сказала Франческа. Ее знобило. Зубы стучали. Холод пробирал до костей.

«Ладно. Но скажи мне адрес…»

«Винсент-сквер».

«Ладно».

Было много машин. Они долго стояли. Шофер постоянно подглядывал за ней в зеркало. Франческа не обращала внимания.

«Что случилось? Похоже, что ты купалась в бассейне в одежде. Накройся. У тебя зубы стучат. Смотри, за тобой есть одеяло. Может, оно пахнет немного. Закройся им, если не хочешь заболеть», — сказал он вдруг с ямайским акцентом.

Франческа закуталась в одеяло.

И потом, зачем Джованни в Лондоне, зачем преследует ее?

У нее не было никаких соображений.

Она услышала внутренний голос, голос холодный и рассудительный, который говорил ей:

«Проще не бывает. У тебя есть доказательство. Доказательство того, что он убийца.

Спицы. Пропавшие спицы. Ты это знаешь, и он это знает. Он пришел заткнуть тебе рот. Заткнуть его навсегда».

Новый ужас, абсурдный до невозможности, воцарился в ней.

Это так. Это так.

Ты должна бежать. Прятаться. Не дать себя найти.

Надо только размышлять здраво.

Сейчас ты едешь домой. Как-нибудь входишь. Берешь деньги и уезжаешь.

А куда? Куда я уезжаю?

В гостиницу, в полицию, куда хочешь.

До дома оставалось несколько зданий.

«Останови. Останови», — приказала она таксисту.

«Но мы еще не приехали…»

«Неважно. Слушай, у меня нет денег заплатить тебе. Но я дам вот это, думаю, подойдет».

Франческа сняла с руки часы. Ролекс. Подарок матери на окончание школы. Протянула ему.

«Погоди… Это много!» — прокричал ей вслед водитель, но было поздно: Франческа уже вышла и побежала.

Дом был темным.

Ни одного освещенного окна, даже на нижнем этаже. Ренделл не вернулась. Франческа подняла с земли тяжелый камень. Огляделась. Прохожих нет. Разбила дверное стекло одним резким ударом. Просунула руку. Нашла замок. Потянула защелку. Дверь открылась.

Задыхаясь, она рванула вверх по лестнице. Внутренности скрутились в болезненный комок. Теперь было самое трудное. Дверь квартиры. Ее камнем не пробьешь. Она поднялась на чердак, где Ренделл сушила белье. Зажгла свет. За развешенными простынями отыскала то, что ей было нужно. Большой ржавый топор. Вернулась назад, дрожа. Встала перед дверью и подняла топор над головой. Глубоко вдохнула и со всей силы ударила по замку. Оглушительный грохот раздался по всей лестнице. Дверь все еще была закрыта. Откололся большой кусок, но замок держался.

Она ударила по нему еще раз. И еще. И еще. Пока не разнесла замок совсем.

Дверь открылась. Франческа вошла. Зажгла свет. Побежала в спальню. Кошелек был там, где она запомнила, на тумбочке у окна. Она взяла его. Там было двести фунтов. Хорошо!

Теперь можно и уехать. Она вернулась в коридор. На автоответчике горела лампочка. Что делать?

Бежать? А если это мать, которая скажет, что нашла спицы, что они были среди ее вещей на улице Сан-Валентино?

Она нажала на кнопку прослушивания.

«Это Клайв. Что случилось? Я только что пришел. Меня не было в Лондоне. Перезвони».

Франческа стала медленно раздеваться. Она умирала от холода. Дрожала как осиновый лист. Нужно было снять эти мокрые тряпки.

Второе сообщение.

«Франческа. Я не нашла спицы. Я искала их повсюду. Их нет… послушай, почему бы тебе сегодня не пойти ночевать к какой-нибудь подруге? Мне не по себе, что ты одна в квартире. Как вернешься, позвони мне… Я завтра буду в Лондоне».

Франческа не слушала. Голая, она стояла рядом с автоответчиком и прислушивалась к другому звуку.

Шаги.

Шаги на лестнице.

Кто-то поднимался. Кто-то в обуви с мягкими подошвами.

Это были шаги. Тяжелые. Шаркающие.

Джованни.

Адреналин бросился ей в кровь, сердце забилось, руки похолодели, ноги затряслись, мочевой пузырь расслабился.

Горячая моча потекла по ногам.

Шаги. Шаги. Шаги. Опять шаги.

Тело Фрачески хотело двигаться, бежать, но голова была парализована страхом, примитивным, первобытным, который мешал ей думать, действовать.

Я не могу… не могу пошевелиться.

Главный выключатель.

Он был рядом с ней.

Она протянула руку и выключила свет.

Темнота.

Через выломанную дверь проникало немного света, который слабо освещал первые метры коридора, уступая потом место тьме.

Шаги.

Топор!

Франческа подняла его с пола. Спряталась за дверной косяк. Голая и перепутанная. Обеими руками она сжимала тяжелый топор. Не дышала. Ждала.

Ритм шагов изменился. Шорох куртки Генри-Ллойд. Чужак был на первом этаже.

«Франческа?! Франческа! Где ты?»

Он звал ее своим гадким голосом.

«Франческа?!»

На пол упала тень. Франческа увидела силуэт мужчины, остановившегося у входа, подняла топор над головой. Рука мужчины стала искать выключатель. Франческа опустила топор со всей силы.

Отрубила ему три пальца.

Начисто.

Три обрубка отделились. Упали на пол.

И чужак тоже упал на пол, на колени, воя. Поднял культю и сжал ее другой рукой. Франческа не могла разглядеть его. Она видела лишь его силуэт, видела, что он согнулся на полу. Казалось, он молится. Франческа ощутила, как запах крови разливается по коридору.

Она отбросила топор, намереваясь убежать, но не могла, мужчина загораживал ей проход. Тогда она побежала в комнату, стукаясь обо все, как слепой мышонок хвостом. Размахивая руками перед собой. Ударилась о комод, о дверной косяк, уронила зеркало, безделушки.

Упала на ковер.

И сильно ударилась грудью, животом. Легкие парализовало. Франческа пыталась дышать, но не могла. Могла только издавать сдавленный хрип. Астматическое сипение. Издалека она слышала крики и плач мужчины, которые отдавались у нее в голове… Она задыхалась. Хватала ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды.

Наконец она смогла вдохнуть немного воздуха. Немного. Как раз достаточно, чтобы не умереть. Мало-помалу межреберные мышцы расслабились, и она снова смогла дышать.

Шаги.

Чужак поднялся.

Он приближался к ней со стонами.

Франческа увидела его перед собой, освещенного городскими огнями.

Джованни!

Человек в куртке «Генри-Ллойд».

Рукой он зажимал культю.

Франческа подалась назад, ползя на ягодицах. До самого края кровати.

«Не убивай меня. Не убивай меня. Прошу тебя», — сказала Франческа тихо, сквозь зубы. Молитва шепотом.

«Не убивай меня. Не убивай меня…»

Тем временем она забралась на кровать и прижалась спиной к стенке. Бежать было некуда.

Конец.

«Франческа! Франческа!» — произнес мужчина искаженным, странным, неестественным голосом.

«Франческа, помоги мне!»

Мужчина, шатаясь, пересек комнату.

Франческа взяла телефон и бросила в него. Потом несколько книг и бросила их тоже.

«Иди к черту! Сукин сын. Какого хрена тебе надо? Оставь меня в покое», — прохныкала она.

Он подошел еще ближе, теперь молча. Франческа схватила настольную лампу. Швырнула в него. Не попала.

Она была в ловушке. Мышь в мышеловке. Она пошарила руками. Поискала что-нибудь, чтобы запустить в него.

Ничего.

Потом в складках одеяла она нашла кое-что.

Спицы.

Вязальные спицы.

Стащила шерсть, обмотанную вокруг них, прорычала: «Умри, ублюдок!», подняла длинные стальные спицы и бросилась на него как фурия.

Мужчина этого не ожидал. Он не шевельнулся.

Франческа ударила его. Изо всех своих сил. Сначала в живот, а потом в грудь. Три раза. Спица пронзила одежду, а потом плоть, без всякого труда. Вошла как в масло.

Мужчина стоял неподвижно.

Франческа снова ударила его. Один, два, три, десять, сто раз.

«Умри. Сукин сын. Умри, ублюдок», — кричала она ему.

Джованни, чужак, злой человек, просто упал. Навзничь. Как статуя, из-под которой вынули пьедестал.

Простонал только, почти удивленно:

«Черт, Франческа. Ты меня… меня убила!»

Франческа ударила его еще раз. И еще. И еще.

Солнце наконец появилось, вместе с туманом, превращая все предметы в один, серый и светящийся. Дождь закончился. Солнечный свет проникал в окно, освещая пылинки в воздухе. Было холодно.

Франческа приоткрыла глаза.

Солнце! Наконец-то солнце.

Она ощущала озноб в теле. Должно быть, у нее температура. И даже высокая.

Сколько времени?

Видимо, поздно. Солнце за окном стояло уже довольно высоко. Франческа не хотела вставать, но было холодно, и она чувствовала себя разбитой.

Она натянула простыни до самого носа.

Но простыни были мокрыми и липкими и совсем не грели. И пол, на котором она спала, был холодным и жестким.

Возможно, это повод одеться, — подумала она.

Она скинула с себя простыни. Совершенно красные простыни. Как и все вокруг. Ковер. Пол. Стены.

Она тоже была вся красная. Только красное, бывшее на ней, высохло и теперь стягивало кожу, но не больно.

Она встала на ноги, вся дрожа.

Огляделась.

«Ничего себе беспорядочек!» — сказала вслух.

Пошла на кухню. Поставила греться воду.

Полицейские из Скотланд-Ярда приехали, когда Франческа пила в гостиной чай и смотрела телевизор.

Полицейские машины — две, если быть точным, — остановились прямо около дома мисс Ренделл.

Инспектору Шеллу полчаса назад позвонили из Италии. Какой-то комиссар Пачинетти на школьном английском объяснил ему, что имеет веские основания считать, что одна молодая итальянка, Франческа Морале, в настоящее время проживающая в Лондоне, совершила серию убийств в Риме два года назад.

Инспектору Шеллу совсем не хотелось никуда ехать, хотелось остаться в своем кабинете, в тепле. Этим утром у него ужасно болела голова, вчера вечером он немного перебрал, но настойчивый и тревожный голос комиссара Пачинетти заставил его пошевелиться.

Когда он подъехал ко входу в дом девушки, то обнаружил, что дверь открыта и стекло выбито. Вместе с тремя агентами он бегом поднялся по лестнице. На втором этаже дверь была выломана. Он вошел.

Франческа Морале была голая, вся измазанная кровью.

В спальне инспектор обнаружил безжизненное тело мужчины, пронзенного тридцатью вязальными спицами.

Кровь из тела вытекла на матрас, придав ему цвет красного вина.

На лице молодого, не старше тридцати лет, мужчины было странно-удивленное выражение из-за двух спиц, проходивших насквозь через обе щеки. Длинные волосы пепельного цвета, собранные в конский хвост, слиплись, как невымытая кисть. Длинное пальто было распахнуто, открывая подкладку, старую и рваную. Рубашка расстегнута. На груди у парня был вытатуирован китайский дракон, плохо различимый из-за крови и спиц, пронзавших его. Жертва оказалась, как выяснилось потом, Клайвом Элсоном, художником.

Инспектор накинул на девушку свое пальто.

Девушка улыбнулась и спросила, не хочет ли он чаю, — только что заварился.

Зоолог

Я хорошо помню.

Пивная называлась «Желтый клюв».

Маленькая, полная народа, отделанная под английский паб — деревянные стены, бокалы, подвешенные над стойкой.

Я сидел за столом вместе с преподавателями, ассистентами и исследователями Болонского университета.

Я с ними был не очень хорошо знаком.

В то утро на факультете естественных наук я участвовал в конференции, посвященной гормональным процессам у хвостатых земноводных в процессе метаморфоз.

Я имел успех.

После конгресса я остался один, и мне ничего не оставалось бы, как вернуться в гостиницу, в мой убогий номер, если бы коллеги не предложили мне пойти выпить с ними.

Я согласился.

Мы выпили много пива и в конце концов стали обсуждать университет, конкурсы для исследователей и докторантов. Теплый и дымный воздух заведения располагал к беседе, к университетским сплетням.

Всегда одно и то же (обычное дело).

Собери вместе двоих коллег, не важно каких — математиков, банкиров или футболистов, и в конце концов они начнут говорить о работе.

Рядом со мной сидел пожилой и уважаемый профессор Таури с кафедры биохимии. Полный мужчина, нос картошкой между таких пухлых розовых щек, что хотелось за них ущипнуть.

Он недовольно пыхтел. В один прекрасный момент он схватил свой бокал и несколько раз стукнул им по столу как судья, который стучит молоточкам, требуя тишины.

«Пожалуйста! Мы не можем говорить все одновременно. Я тоже хочу сказать. Или я уйду», — потребовал он с видом могущественного моржа.

«Пожалуйста, профессор, говорите», — сказал я.

Он огляделся, чтобы убедиться, что его аудитория приготовилась внимательно слушать, потом вытянул свою шею тапира и удовлетворенно заговорил:

«Котлеты, отдельно — мухи отдельно. Будем называть вещи своими именами. Молодежь, студенты не хотят ничего понимать. У нас здесь ничего толком не умеют. Все они должны уйти. Совсем уйти. Пусть учатся где-нибудь в другом месте. Настоящих исследований в Италии не проводят. Это бесполезно. Мы всегда отстаем года на два. Совершенно бесполезно. Я сам мог уехать в Беркли, но моя жена не захотела никуда ехать. Она говорит, что если куда-то уезжаешь, то отрываешься от корней. Ну, я и остался тут, послушался, но если бы я был помоложе…»

И тут, как по команде, все начали жаловаться.

Incipit lamentatio[16].

Все отвратительно. Результаты конкурсов покупаются, подделываются, отменяются. Обычная итальянская дрянь. Деньги на исследования разворовываются. Частных вложений нет. Профессионализма нет. Ничего нет. Все прогнило.

Профессор Таури спросил, что я думаю.

«Я с вами согласен, думаю, что сегодня мало что можно сделать…» — ответил я, а затем добавил, стараясь быть объективным, но не слишком резким: «даже тому, кто обладает железной волей, приходится все время считаться с тем, что жизнь — постоянная борьба, и приспосабливаться к ней. Нужно же как-то выживать. Тот, кто хочет преподавать в итальянском университете, должен обязательно найти какого-нибудь профессора, обладающего влиянием в политических или академических кругах, который бы проталкивал его, расчищал ему дорогу и не давал его сожрать. Даже самые умные и талантливые студенты не могут рассчитывать только на свои силы».

Все согласны. Поддакивают.

И вдруг один странный персонаж, который сидел тихо до этой самой минуты в сторонке и слушал, перебил меня.

«Простите, я хотел бы сказать кое-что…» — вмешался он робко.

«Пожалуйста», — сказал я и посмотрел на него.

Глаза у него маленькие и темные, а нос длинный и заостренный. И вообще вид у него был какой-то мрачный, может быть, из-за черных длинных волос, падавших ему прямо на худое лицо.

Я хорошо знал, кто он, но знаком с ним не был. Даже ни разу с ним не говорил.

Корнелио Бальзама.

Довольно известный исследователь-эмбриолог. Он занимался искусственной регенерацией варанов в Камодо. Я знал, что он ампутировал лапы более чем у тысячи ящериц, чтобы исследовать феномен заживления. Он и стал известен именно благодаря этим жестоким экспериментам. W.W.F.u другие организации, борющиеся с вивисекцией, выступали против него, и им как-то удалось остановить эту мясорубку.

«Я не согласен. Не всегда это так», — коротко сказал Бальзама.

Голосу него был низкий и приятный.

«Почему? А как же тогда?» — полюбопытствовал я.

Должно быть, это был редкий случай, чтобы он вступил в разговор, потому что все, кто до этой минуты трещал, перебивая друг друга, замолчали и приготовились слушать странного персонажа.

«Я думаю, что если у человека есть сильное желание, огромная любовь к тому, чем он хочет заниматься, он может очень высоко подняться по научной лестнице, а те барьеры, которые встретятся ему на пути, исчезнут сами, как по волшебству…»

Э, да он настоящий оптимист, подумал я.

Эмбриолог, казалось, несколько смущался присутствующих: он говорил, не отрывая взгляда от своей пивной кружки.

Он меня сильно заинтересовал. Я спросил, знает ли он хоть кого-нибудь, кому бы это удалось.

Он выпил еще один бокал пива, пока все мы молча ждали ответа.

Он сказал, что знает одну историю, которая способна изменить наши представления обо всем этом.

Вот его история, и я постараюсь изложить ее так же, как излагал ее профессор Корнелио Бальзамо тем февральским вечером в Болонье. История эта подлинная, и я намеренно изменил имена, чтобы сохранить анонимность ее героев.

Андреа Милоцци изучал естественные науки в Римском университете. Он поступил на третий курс экстерном, и его научная карьера не была успешной.

У него были проблемы со всеми важными экзаменами. Математика, физика, химия органическая и неорганическая были камнями преткновения на его пути к профессии биолога.

Он занимался с репетиторами, посещал дорогие дополнительные курсы и после многократных попыток наконец сдал эти экзамены.

Не то чтобы ему не нравилась учеба, но мысль о том, чтобы засесть дома на несколько часов со скучными учебниками, его совсем не радовала.

Он не был тупицей, он был просто парень, который предпочитал сходить куда-нибудь, развлечься с друзьями, почитать детектив или приключенческий роман.

И вот наконец настало время последнего, самого ответственного экзамена в его долгой университетской жизни.

Последний риф. Самый опасный. Потом — только защита и получение долгожданного диплома.

Экзамен по зоологии.

Ужасное препятствие, возникшее между ним и окончанием университета. Огромный, непреодолимый барьер.

Андреа пытался сдать этот экзамен три раза, но каждый раз заваливал.

Почему ему не удавалось сдать зоологию?

Потому что выучить названия всех этих незначительных существ ему было труднее, чем разгружать ящики на рынке. Его начинало мутить от одной мысли о классификации ракообразных, у него мурашки бегали по коже, когда надо было учить анатомию усоногих. Причина его отвращения к этой сухой науке заключалась в том, что она требовала зазубривания и ничего более.

Десять тысяч латинских названий, две тысячи органов с одинаковыми функциями, но разными названиями для каждого вида животных, придуманными, кажется, для того, чтобы повергнуть в отчаяние бедных студентов.

В общем, экзамен скорее для компьютера, чем для человеческого существа.

Несмотря на это, он учил много, очень много и подготовился к тому, чтобы сдать его. В последний месяц перед экзаменом он перестал ходить к друзьям, встречаться с Паолой, своей девушкой, и все такое…

Он очень хотел сдать этот экзамен.

Андреа ехал на своем мопеде в холодной ночи.

До экзамена оставалось десять часов, и он чувствовал, что начинается мандраж, медленный и неотвратимый, как прилив северным побережьем. Он возвращался домой от одного университетского приятеля, жившего в Монтеверде. В прямо противоположной части города. Он провел там целый день, и в конце концов повторение превратилось в какую-то головоломную викторину, не уступающую любой другой — скажем, «Теряй или выигрывай».

Он взглянул на часы.

Полпервого.

Поздно!

Притихший город спал, и лишь редкие машины проносились в холоде ночи.

Он остановился на красный свет.

Прокрутил в голове доказательства, которые приводил Дарвин для доказательства эволюции видов. Потом перешел к теории генетических мутаций.

Зеленый. Он отъезжал, когда услышал где-то неподалеку крики, призывы на помощь, вдруг прорезавшие тишину.

Сначала он не обратил внимания, пытаясь вспомнить, в каком году было опубликовано «Происхождение видов». В 1859-м или 1863-м?

Потом прислушался.

Крики доносились из соседнего переулка, погруженного в непроницаемый мрак. Голоса.

«Ну что, теперь ты больше не будешь здесь дрыхнуть, оборванец сраный. Получи-ка… еще получи…»

«Пожалуйста… Что я вам сделал? Ааааа ааааа, пожалуйста, отпустите меня, я больше не буду тут спать… клянусь. Аааааа», — голос с иностранным акцентом.

Там кого-то били.

Андреа это сразу понял.

Что ему оставалось? Ехать дальше? Или пойти посмотреть, что происходит?

Поехали! Это не твое дело!

Это первое, что приходит в голову в такой ситуации.

Завтра у меня экзамен. Самый важный в жизни.

И страх охватил его, внутри все сжалось.

Да, лучше уехать.

«Помогите! Помогите! Пожалуйста…» — снова услышал он.

Проехал пару метров и остановился.

Не будь трусом. Сходи посмотри, в чем дело.

Он вернулся, заглушил мотор, поставил машину.

Хотя Андреа и не был блестящим студентом, он был хороший парень. Терпеть не мог насилия и всегда вставал на сторону слабого.

Крики и голоса все еще раздавались. Их было несколько человек, может, группа.

«Ну-ка, врежь ему еще».

«Гляди, как ползает… вставай. Будь мужчиной».

Андреа медленно подошел. Заглянул в переулок. Ничего не видно. Нерешительно пошел дальше. Потом в полумраке разглядел темные силуэты, стоящие вокруг лежащего тела.

Подошел еще ближе.

Только городские огни, отраженные облаками, чуть-чуть освещали происходящее. Он шел нерешительно, не зная, хочет ли идти дальше. Сердце колотилось от притока адреналина.

Закоулок был узкий, забитый картонными коробками и мусором, мешавшим пройти. Единственный смысл этого переулка был в том, чтобы разделять два дома, стоящие по его сторонам.

Трое все еще били лежащего. Тот был похож уже не на человека, а на валяющийся куль.

«Эй! Что вы делаете? Отпустите его…» — произнес Андреа нерешительным дрожащим голосом.

И сам удивился, что заговорил. Он даже не заметил, как слова сорвались с губ.

Трое остановились, изумленно обернулись и увидели его.

Тишина.

Они, казалось, не верили своим глазам.

Как, черт побери, кто-то может помешать им, когда они очищают городские улицы от отбросов общества?

«Ну, давайте, оставьте его. Вы что, не видите, что это обычный бомж?» — повторил Андреа, осмелев и чувствуя, что его голос зазвучал, как скрипичная струна.

«Чего тебе надо? Не твое дело, так что лучше отвали», — сказал высокий, бритый, в джинсах и дутой черной куртке.

Андреа не мог разглядеть его лица.

«Что он вам сделал?»

«Ты что, плохо слышишь? Вали отсюда», — сказал второй, одетый так же, только ростом пониже и более смуглый.

«Вас трое, и вы бьете одного слабого. Вы просто звери…»

Это была обычная уличная банда фашистов.

«Ах ты, козел! Поди-ка сюда! Покажись!» — сказал высокий, а потом обратился к лежащему:

«Видишь, черножопый? Доволен? Твой спаситель пришел. Ты молодец, что позвал на помощь. Сейчас мы тебя отделаем…»

Трое переглянулись, а потом заорали хором:

«Врежем ему!» — и бросились на него.

Андреа развернулся и рванул на улицу пошире. Сзади он слышал грохот тяжелых ботинок по каменной мостовой: тум-тум-тум-тум…

Выбежав на улицу Королевы Елены, Андреа поискал взглядом, кого бы позвать на помощь.

Ночью в Риме улицы пустынны, и, конечно, надо, чтобы за тобой гнались, как сейчас за Андреа, чтобы понадеяться найти кого-то, кто может помочь.

Никто не поможет!

На самом деле мимо проехали две или три машины, и они, конечно, видели, что Андреа преследуют скинхеды, но не остановились.

Это нормально! Первое правило выживания: не суйся не в свое дело!

Андреа чувствовал, что его догоняют. Эти фашисты бегали, как звери.

На этой улице днем рабочие пытались починить аварию на водопроводе и вырыли глубокую длинную канаву, забыв ее осветить.

В нее-то и свалился Андреа, повредив лодыжку.

Трое остановились над ним, задыхаясь, чтобы перевести дух.

«Что же ты остановился? Больше не можешь? Теперь и ты, как черножопый, ползаешь?» — сказал, ухмыляясь, высокий.

Должно быть, он был главарем.

«Чего вы от меня хотите?» — спросил Андреа прерывающимся от страха голосом.

«Прибить!» — ответил тот, что пониже, улыбаясь, как добрый мальчик.

Они вытащили его за волосы и утащили назад в переулок.

Не хотели, чтобы их видели.

Они бросили его рядом с негром, который все еще лежал, пытаясь подняться.

Когда бедолага увидел, что они возвращаются с воинственным видом, злобные, он решил, что они вернулись за ним, закончить прерванное дело.

Взмолился, чтобы его не убивали.

«Я все понял. Я все понял. Честное слово!» — повторял он сквозь слезы.

Но они пришли не за ним.

Они пришли за Андреа, хотели объяснить тому первое правило: не суйся не в свое дело.

Андреа тщетно пытался освободиться. Долговязый крепко держал его за волосы.

Острая боль пронзала ногу. Из-за нее он не мог вдохнуть. Должно быть, он сломал себе лодыжку.

И страх парализовал его, как кролика перед автомобильными фарами.

Они пинали его, сломав ему пару костей, а потом ударили цепью по спине.

Ни капли жалости.

Пока они били его, Андреа упрямо пытался ползти в сторону улицы, как черепаха ползет в сторону моря.

Они подняли его, как будто вдруг раскаялись и решили ему помочь.

На самом же деле самый высокий вынул длинный нож с заостренным лезвием, открыл рот, демонстрируя гнилые зубы.

Когда Андреа увидел, что у него в руке, глаза и разум его заволокло туманом.

Он закрыл глаза.

«А теперь сдохни, дорогой», — сказал худой, ухмыляясь, и всадил нож по рукоять в живот Андреа.

Густая липкая жидкость потекла на рубашку и живот Андреа. Помимо боли он почувствовал, как горячая кровь льется ему на живот.

Андреа упал на землю без сил.

Усталые и довольные проделанной работой, трое нацистов распрощались и ушли, оставив его умирать.

Худой, должно быть, перерезал ему артерию, потому что Андреа чувствовал, что кровь заполняет те участки, где ее быть не должно, заливает полости тела, наполняет пищевод, горло, рот своим горько-соленым вкусом.

Когда первые сердечные спазмы сотрясли обескровленное тело Андреа, он вновь вспомнил о зоологии, о том, что и на этот раз ему не удалось сдать этот проклятый экзамен, и он подумал, что у плоских червей нет крови и кровеносной системы.

Смерть окутала его, лежащего, постепенно, как невидимый газ, пока он бормотал про себя:

«Руконогие, остракоды, веслоногие, усоногие».

Безжизненное тело Андреа было распростерто на черном асфальте. Темнокожий, лежавший неподалеку, пытался утереть кровь, текущую из носа, куском газеты.

Они сломали ему нос. Еще плечо вывихнули, а в остальном все в порядке.

Он подошел к телу, лежащему рядом, осторожно, стараясь не делать резких движений.

Попробовал поднять руку, но она упала, как рука марионетки, от которой отрезали нить. Сердце не билось, дыхания не было.

Он умер.

Странное выражение было на лице этого парня. Сосредоточенное. Словно смерть помешала ему сосредоточиться на чем-то важном. Брови подняты в невозможном усилии.

Мужчина положил голову на мертвое тело и заплакал.

Заплакал от страха и тоски. Парень умер, пытаясь помочь ему, и это его огорчало.

Странным был тот мир, в котором он оказался.

Кто-то пытался убить его только за то, что он спал в картонной коробке, или наоборот: даже не зная, кто он, отдавал за него жизнь.

Карим, так его звали, приехал издалека.

Из маленького государства в Западной Африке.

Приехав, он тщетно пытался найти работу.

Работы не было.

Так хочется найти работу, когда ее нет.

Только летом ему удалось кое-что подыскать в Вилла Литерно. Он собирал помидоры. Осенью, когда похолодало, работа кончилась. Он вернулся в Рим и стал жить как безработный, вечерами ужинал в бесплатной столовой для нищих, а ночами, когда было холодно, спал на вокзале, на решетке, из которой шел теплый воздух.

По ночам полицейские совершали обходы, и он, как и все, оказался в участке. Его чуть не отправили на родину.

Теперь ему было страшно. И он выбрал местом ночлега этот глухой безлюдный переулок.

Карим долго тихо плакал над телом, рыдания сотрясали его.

Он потерял все, даже достоинство, что угнетало его больше всего.

Он чувствовал себя таким беззащитным.

В Африке, в своем племени, он был большим человеком. Все его уважали. Он был врачом и колдуном. Он обучился искусству магии у своего отца, а тот от деда, и так было многие века. Он узнал секреты медицины и трав, узнал, как беседовать с умершими, вызывая их из вечного сна. Он стал служителем духов и в трансе видел каменистые берега ада.

Благодаря этому он стал могущественным человеком, вторым в племени.

Но знание заговоров и магических ритуалов не спасло его от нищеты и голода. Как и многим другим, ему пришлось уехать, эмигрировать, разделить свои желания с желаниями тысяч таких же, как он.

Желания простые, как хлеб.

Его магические искусства в западном мире мало на что годились: это занятие не помогало выжить.

Он обхватил покойника, испачкав куртку в крови. Обтер его, как мог. Пригладил ему волосы.

Он должен был помочь этому бедняге, вернуть его к жизни. Он должен был отдать долг.

Это было опасно, и ему лишь несколько раз в жизни приходилось возвращать к жизни мертвых. Души не любят, когда их разворачивают по пути в бесконечность.

Часто они отказываются вернуться в свое прежнее тело.

Но терять было нечего.

Он стал повторять молитву мертвых, взывать к матери теней. Просил ее один раз отпустить одного из ее сыновей гуда, откуда он пришел. Молил, чтобы душа Андреа прервала свой путь вверх по спирали и вновь спустилась к нам, смертным.

«Радал, радал, скутак скутак троферион реион мант».

Пока он автоматически повторял магические заклинания, рыдания сотрясали его.

Закончив, он поцеловал покойника в губы и укрыл его своим тряпьем.

Потом с трудом поднялся и медленно, прихрамывая, направился к главным улицам.

Душа Андреа, взлетавшая ввысь по путям иного мира, была остановлена словами колдуна. Ее бесплотные атомы пришли в беспорядочное движение, смешиваясь и порождая маленький хаос в этом совершенном мире. Дух стал тяжелым и устремился вниз, влекомый колдовскими словами, как камень, падающий в пруд. Она спускалась крутясь, тогда как другие души взлетали на первое небо.

Она вошла в узкий коридор, отделяющий смерть от жизни, и понеслась по нему, против потока тех, кто поднимался.

Потом постепенно опустилась и вновь вернулась в тело, сотрясая его и наполняя неким подобием жизни.

Андреа открыл глаза и завыл.

Душераздирающий вопль, в котором не было ничего человеческого.

Он стал зомби, точнее, живым трупом.

Зомби — существа примитивные. Находясь между жизнью и смертью, они утрачивают многие человеческие свойства.

Когда они вновь возвращаются к жизни, их охватывает желание.

Они не могут освободиться от этого вечного желания. Последнее желание, которое было у них при жизни, становится их инстинктом, низким и простым, примитивным и первобытным, но, будучи лишены сознания, они не понимают этого, а просто подчиняются ему.

Они живут, если их существование можно назвать жизнью, бессознательно, вне простейших норм сосуществования и морали.

В основном они грубы и необразованны.

Андреа немного поглядел по сторонам и еще раз завыл на луну.

Ему нужно было что-то сделать, причем немедленно.

Что?

Что он должен делать?

Да. Конечно. Он должен сдать экзамен по зоологии.

Это была почти физиологическая потребность, как сходить в туалет.

Это была необходимость, направлявшее безжизненное тело, если бы у него не было этого примитивного первобытного инстинкта, душа покинула бы его, но теперь, под этим грузом, она удерживалась на земле.

Андреа пошел по переулку. Он не шел нормально, отклонялся в стороны и раскачивался на негнущихся ногах.

Вышел на улицу Королевы Елены покачиваясь.

Он был похож на мертвецки пьяного.

Джованни Синискальки возвращался домой за рулем «фольксвагена-гольф ГТИ» цвета зеленый металлик после ночи любви, приятно расслабившей его душу и тело.

Он подцепил ее в «Палладиуме», на большой дискотеке.

Она из Дженцано, это недалеко от Рима. На первый взгляд, ничего особенного, но внутри — вулкан.

Он впервые знакомился на дискотеке. Он не из тех, кто проводит все время на охоте, в поисках быстрых знакомств — схватить и убежать, — ему больше нравилось воображать себя старым умудренным ловцом. Из тех, что идут на рыбалку не лениво, спокойно, но неумолимы, когда рыбка попалась.

Он выматывал свою добычу, прежде чем поднять ее в лодку.

А сегодня вечером все случилось так, что он не мог ничего поделать.

Сабрина, так звали девушку из Дженцано, высмотрела его среди тысячи отрывающихся на танцполе и прилипла к нему, как банный лист. Во время третьего танца она уже обвилась вокруг него, как лиана вокруг жерди. Во время четвертого они целовались.

Она отвезла его к себе домой, в Дженцано. И там, тихо, в комнате рядом со спальней родителей Сабрины, занимались сексом среди плюшевых медвежат и плакатов с Эросом и Лучано Лигабуэ[17].

Такое дело.

Джованни проехал через Верано и резко свернул направо, на улицу Королевы Елены.

«Ах ты, старый потаскун! Чем же ты баб берешь, а?» — довольный, подумал он.

Посмотрел на электронные часы на приборной панели.

Четверть пятого.

Так поздно!

Нужно было быстро ехать домой. В половине девятого он должен быть на работе. Он несколько месяцев назад устроился на работу в компьютерную фирму.

Он мог ехать быстро, дорога была пуста.

Он ехал со скоростью сто двадцать километров, когда внезапно, он даже не успел заметить и что-либо предпринять, сбил что-то живое, какую-то фигуру.

Сухой удар по капоту.

Машину швырнуло сначала вправо, а потом влево, и в итоге она влетела в газетный киоск, помяв его решетки.

Подушка безопасности надулась и вдавила Джованни в кресло, не дав ему сломать грудную клетку о руль.

«Волшебная подушка! Благослови Бог мою маму!» — воскликнул он.

Именно мать подсказала ему добавить в машину еще и эту опцию.

Следующая его мысль была:

«Боже мой, я кого-то убил».

Он высвободился из-под подушки и вылез наружу, в холод. На дороге никого не было. Только черные следы шин.

Потом он его увидел.

Тело. На земле, на переходе. Неподвижное.

«Черт, я его убил…»

От ужаса у него похолодели яички и перехватило дыхание.

Он приблизился, ускоряя шаг, почти побежал.

Человек был мертв. Ему на вид не было и тридцати. Весь белый. Рубашка красная от крови.

«Нееет, я его убил…» — пробормотал Джованни. Закрыл лицо руками и безуспешно попытался заплакать.

То, что с ним случилось, было слишком ужасно и произошло слишком быстро, чтобы он мог поверить в то, что это произошло.

Что ему теперь делать?

Он представил, как будет гнить в тюрьме следующие двадцать лет. Больше никаких вечеринок в «Палладиуме», больше никакого секса с Сабриной среди плюшевых игрушек. Больше ничего.

Потом услышал голос разума, если это можно назвать разумом, который велел ему:

Уезжай! Пошевеливайся! Кто тебя видел?

Джованни огляделся. Никого. И в самом деле, ни одна машина не проехала с тех пор, как он сбил этого бедолагу.

Он поднялся и побежал к машине.

Тем более, он уже умер! — подумал он, борясь с моралью. — Тем более, ничего не поделаешь. И потом, я тут ни при чем. Этот чокнутый самоубийца бросился мне под колеса.

Открыл дверцу и обнаружил неприятный сюрприз, который расстроил в одно мгновение все планы бегства.

Подушка безопасности.

С этим проклятым шаром было просто невозможно вести машину. Он пролез между подушкой и креслом, но ничего не видел. Не мог даже отыскать ключи.

Нужно проткнуть ее, сдуть ее.

Легко сказать.

Он начал кусать ее, чертыхаясь.

Ужасный вопль, нечеловеческий вопль, похожий скорее на вой койота, раздался вдруг.

«Что за хрень?» — спросил он вслух.

Огляделся.

Ничто не шевелится.

Должно быть, это собака, гулящий кот. Он продолжил кусать подушку, пытаясь проделать в ней дырку.

Второй вопль, еще громче первого.

Он снова оглянулся и увидел невозможное. Просто невозможное.

Мертвец вставал.

Джованни открыл рот.

Снова вышел из машины.

Труп уже поднялся на ноги и теперь шел, покачиваясь. Вид у него был устрашающий. Белый как полотно. Изо рта течет слюна. На лице довольная ухмылка. Неподвижный взгляд. Рваная окровавленная рубаха. Как с бойни.

И что-то в нем было совсем не так.

Голова.

Голова была повернута на сто восемьдесят градусов.

Джованни оглядел его.

Непривычно было видеть лицо и шею, а потом спину и зад, а с другой стороны волосы, после которых начиналась грудь.

Это было просто невозможно.

«Как ты себя чувствуешь?» — спросил он, запинаясь.

Парень его даже не слышал, он пошел назад, как сумасшедший рак.

Он должен ходить вперед или назад? Кажется, он не решил.

Потом, не останавливаясь, он схватил себя за волосы и повернул голову, снова придав ей нормальное положение.

Удовлетворенно улыбнулся.

«Как ты себя чувствуешь?» — еще раз спросил Джованни.

Молчание.

«Я отвезу тебя в больницу? Должно быть, ты сломал шею… какой-нибудь позвонок…»

Парень впервые устремил на Джованни мутные тусклые глаза и серьезно произнес:

«Позвонки — элементы осевого скелета, составляющие позвоночник позвоночных животных и человека. Состоят из утолщенной вентральной (у человека передней) части — тела и дорзальной дуги, срастающейся с телом и замыкающей спинномозговой канал…»

Джованни видел, как он удаляется, по середине дороги, по трамвайным рельсам, покачиваясь на негнущихся ногах.

Он продолжал говорить, словно читал по книге, невыразительным голосом:

«Позвоночные — тип животных, характеризующийся главным образом присутствием твердого осевого скелета, состоящего из ряда последовательно расположенных позвонков, спинные отростки которых окружают и центральную нервную систему».

Энрико Терцини вел последний ночной трамвай 30-го маршрута. Он порядком устал, а кроме того, у него болел зад. Два дня назад у него на правой ягодице вскочил огромный прыщ, который мог прорваться с минуты на минуту.

Неудобство болячек на заднице в том, что они мешают сидеть, поэтому бедный Энрико был вынужден вести трамвай стоя.

Он дождаться не мог, когда приедет в парк, тут же побежит домой и попросит Марию, свою жену, провести хирургическое вмешательство и удалить этот чудовищный прыщ. Потом примет горячую ванну — и в кроватку да трех часов дня.

Он был в трамвае один. Маленькое радио, повешенное на рычаг тормоза, передавало мотивчик Ретторе.

Энрико гнал трамвай по рельсам, стараясь притормаживать лишь на перекрестках. Светофоры еще работали.

Приближаясь к остановке, он начал сигналить.

Прислонившись к щиту с надписью, стоял какой-то парень.

Энрико сразу его признал.

Панк.

Один из этих выродков, что проповедуют анархию и насилие. Один из этих отбросов, которые живут на наркотиках, а руки у них так и чешутся напакостить.

Панков он ненавидел.

Меньше чем два месяца назад банда этих уродов ткнула его ножом в горло, а потом он еще смотрел, как они изрисовывали своими надписями его трамвай.

А этот был совсем дальше некуда…

Волосы спутанные, выкрашенные красным. В одном ботинке. В драной одежде. Взгляд отупевший.

Да что у них вообще в голове? — подумал он.

Промелькнула мысль не останавливаться, ехать дальше, оставить этого выродка стоять, но потом чувство долга заставило его остановиться.

Двери с шумом распахнулись.

Панка, казалось, мало интересовал трамвай, но потом он решил сесть и с трудом вскарабкался по ступенькам. Проковылял в конец вагона и ударился головой о компостер. От удара вздрогнул весь вагон.

Энрико выругался. Ну и работенку он себе выбрал.

Бог знает, сколько в нем героина, я бы таких отправлял на принудительные работы. Вот ублюдок! Надеюсь, он не загнется у меня в трамвае, — подумал он.

Но панк уже поднялся и упал мертвым грузом на сиденье.

Энрико закрыл двери и поехал. Сделал радио погромче: передавали хорошую песню Риккардо Коччанте.

Андреа, то есть бывший Андреа, расположился на сиденье и принялся повторять:

«Кольчатые черви подразделяются на три класса: многощетинковые, включая морских кольчатых червей, малощетинковые, включающие пресноводных и дождевых червей, и пиявки, среди которых вспомним кровососущих…»

Ассунта Казини никогда не бывала в Риме. И ей не нравилось быть в нем сейчас, на таком холоде. У нее голова замерзла. Ее сын Сальваторе даже не приехал встретить ее на вокзал.

Она забеспокоилась, позвонила ему с уличного телефона. Этот несчастный спал.

Он сказал ей только:

«Мама, это очень просто. Как только выйдешь с вокзала, увидишь трамвайную остановку, номер 30, сядешь в него. Проедешь шесть остановок. Выйдешь у Колизея. Оттуда позвонишь мне. Я сразу выйду и встречу тебя. Это очень просто».

Теперь, стоя на остановке, она проклинала своего сына и себя саму за то, что решила уехать, пусть и всего на неделю, оттуда, где прожила безвыездно шестьдесят три года: Чаянелло.

Большие города путали ее. В них полно воров, убийц, психопатов. Тем более ночью…

Но тут она увидела трамвай. Схватила чемодан и села в него.

Он был пустой.

Только один молодой человек сидел в вагоне. Ассунта села. Она опасалась, что это трамвай не того маршрута. Кто знает, куда она может заехать. Она встала, подошла к парню и спросила:

«Простите, молодой человек, когда будет остановка Колизей?»

Похоже, он ее не услышал.

«Молодой человек, когда остановка Колизей?»

Молчание. Ассунта занервничала.

«Ты оглох?»

Парень обернулся.

Ассунта увидела отрешенное застывшее лицо, открытый рот, по краям зеленая пена, всклокоченные волосы, текущую из носа кровь.

«Целом — вторичная полость тела, пространство между стенкой тела и внутренними органами у высших многоклеточных животных; содержит целомическую жидкость и обычно открывается наружу специальными протоками».

«Прости, не поняла? Что ты сказал?»

«Главная и первичная функция целома — опорная, поскольку сокращения мускулатуры стенки тела возможны только при наличии внутренней опорной жидкости целома…»

«Не понимаю, так где выходить у Колизея?»

«У позвоночных животных центральная нервная система представлена нервной трубкой, расположенной на спинной стороне тела, и состоит из спинного и головного мозга».

«Да что такое…»

«Как спинной, так и головной мозг позвоночных покрыт рядом оболочек и заключен в костные покровы — череп и позвоночник».

«Я поняла, ты идиот! Такой же оборванец и тупица, как мой сын», — рявкнула на него Ассунта.

Парень широко раскрыл рот, наморщил нос и выблевал на пожилую женщину огромное количество горячей зеленой массы.

Ассунта заорала как резаная.

«Сукин сын! Какая дрянь! Это было хорошее платье!»

И стала бить его сумкой по голове. Живой мертвец, закрыв голову руками, спрятался под сиденье.

Ассунта закричала водителю:

«Открой! Открой! Выпусти меня!»

Обеспокоенно встала у дверей и при первой возможности вышла.

Поймала такси и сказала лишь:

«Отвезите меня на вокзал. Я возвращаюсь в Чаянелло. Я в этом грязном городе не желаю больше оставаться ни минуты!»

У Андреа в голове были только номенклатура, анатомия, отношения и строение животных, которые заполняли его мозг и которые он повторял как заезженная пластинка.

Он три раза проехал туда и обратно. Солнце уже встало, и люди начинали заполнять вагон.

В тридцатом трамвае было много студентов с книгами под мышкой.

Две девушки, Марина Кастильяни, 24 лет, высокая с каштановыми волосами, и другая, невысокая, Тициана Церджи, 25, крашеная блондинка с большой брекет-системой, болтали, держась за поручень.

«Я ничего не знаю, боже мой, ничего не помню, я не сдам…» — сказала Марина, сжимая руку подруги.

«Неправда, и не так это сложно, будем надеяться, что нас не спросят про моллюсков…» — ответила Тициана, пытаясь успокоить подругу.

Андреа навострил уши при этом слове и подошел. Люди расступались, увидев, как он выглядит.

«Тип моллюски включает в себя около 113 тысяч видов и делится на два подтипа — боконервные и раковинные. Раковинные включают в себя моноплакофоров, брюхоногих, двустворчатых, лопатоногих и головоногих…»

Девушки изумленно уставились на него. «Ты тоже сдаешь экзамен по зоологии?» — спросила крашеная блондинка.

«…и хотя большая часть моллюсков обитает в море, некоторые головоногие встречаются в пресной воде и на суше…»

Зомби изрыгал слюну и познания в области беспозвоночных.

«А ты о них много знаешь, да? Однако выглядишь ты не очень. Тебе бы надо пойти домой и помыться. Про хордовых ты учил?» — спросила Марина, приглаживая волосы и слегка морща нос.

«Хордовые — высший тип вторичнополостных животных. Для хордовых характерно наличие спинной струны, или хорды, спинной нервной трубки, жаберных щелей».

«Как ты можешь с ним разговаривать?» — прошептала Тициана на ухо подружке, пока Андреа выдавал информацию.

«…и выглядит он как животное, а глаза какие, как у покойника. Отвратительный!»

«Может, ты и права, ну его. Просто едем вместе», — ответила Марина, а потом обратилась к Андреа:

«Извини, но… нам пора выходить, наша остановка».

«…к концу этой фазы личинка опускается на дно и закрепляется там при помощи наружных ресничек…»

«Ну, пока!» — еще раз сказала Марина, которой, как прилежной студентке, в глубине души было жаль покидать такой склад знаний.

Они вышли. Андреа последовал за ними, вывалившись из трамвая.

Они помогли ему подняться, и, словно в знак благодарности, Андреа засунул пальцы в нос и завыл.

С ним постоянно такое случалось.

Зомби — существа непредсказуемые.

«Дуааааааа. Дуаааааа», — заладил он.

Девушки сделали вид, что все в порядке, ускорили шаг и направились по набережной к университету, вихляя бедрами.

Андреа следовал за ними, трогая прохожих за задницы и теребя свои гениталии.

«…подотряд водяные клопы, или скрытноусые. Для всех водяных клопов характерно кажущееся отсутствие усиков, которые в действительности спрятаны в ямках по бокам головы. Ведут водный образ жизни».

«Не оборачивайся, Марина. Это просто ужасный хам. Ты себе не представляешь, что он делает», — говорила блондинка с отвращением.

Андреа впился зубами в чехол мотороллера и жевал его как жвачку.

Они вошли втроем в старое здание Института зоологии, который в давние времена так хорошо послужил науке, а теперь поддерживал свое существование этими прошлыми заслугами.

Две девушки впереди, живой мертвец сзади.

Профессор Амедео Эрмини, светило науки, безуспешно искал, где бы припарковать свою «ланчу-фульвия».

Все улицы вокруг университета были одним сумасшедшим домом.

Машины стояли в три ряда, посреди дороги, повсюду.

Наконец он увидел нечто похожее на свободное место, с трудом втиснулся туда и надеялся, что его не оштрафуют.

Вылез из «ланчи» и направился к Институту зоологии.

Ученый, открывший эндемический вид на острове Азинара, Argas ergastolensis (каторжный клещ), был теперь старичком, страдающим от болей и малярии, которую подхватил в пятьдесят шестом в Бельгийском Конго. Он уже неважно видел и часто ошибался дверью, оказываясь в отделе истории медицины, который находился напротив здания Института зоологии.

Толпившиеся студенты ожидали профессора Эрмини в огромном зале с чучелами животных, сосудами с организмами в формалине, таблицами, изображавшими ступени эволюции.

Напряжение чувствовалось в воздухе.

Эрмини — это было ужасно.

Его называли профессор Несдали.

Марина и Тициана сидели рядом на скамейке и нервно листали учебник.

«А Эрмини еще не пришел?» — спросила Марина Тициану, кусая ногти.

«Нет, кажется. Слушай, а ты выучила иглокожих…»

«Ну, в общем…»

«Почему бы не спросить у этого странного типа из трамвая».

«Да ты посмотри, что он делает. Отстань от него…»

Андреа катался по полу, облизывая сперва пол, а потом ноги девушек в мини-юбках. Раздраженные студентки били его по голове книгами, тетрадями, сумками и зонтиками.

«Прочь, прочь, урод», — говорили они с отвращением.

Несчастный зомби, пытаясь прикрыть голову от такого града ударов, бегал на четвереньках и ревел, как осел:

«Уаааааооооо».

Профессор Эрмини вошел в аудиторию. Студенты расступились, уступая ему дорогу.

Стало тихо, муха не пролетит. Все с трепетом ожидали.

Он сел за кафедру и взял список сдающих экзамен.

Он ненавидел принимать экзамены. Печальным и вовсе не обнадеживающим было то, что уровень знаний студентов падал год от года. У них не было желания учиться, они стремились лишь сдать экзамен, давали ответы общие и расплывчатые.

Он спросил двоих. Не сдали. Последний так просто сказал, что киты — рыбы.

Вызвал следующего.

Андреа пробирался под столами в поисках бутербродов, кусков пиццы, лакрицы, козявок и жвачки, прилепленной под скамейками. Сунул руку в чей-то рюкзак.

«Ииииии», — завизжал он.

Он обнаружил бутерброд с колбасой. И решительно надкусил.

Владелец рюкзака, молодой толстяк, увидев, что делает Андреа, дал ему пенделя.

Зомби взвыл и убежал дальше, в глубь аудитории.

И оказался перед Эрмини.

«Садитесь, садитесь и не хулиганьте!» — сказал профессор Эрмини Андреа, протирая очки.

Андреа сел.

«Хорошо, расскажите мне для начала про гребневиков».

Зомби тут же заговорил, молниеносно.

«Гребневики — класс морских беспозвоночных животных подтипа нестрекающих типа кишечнополостных. Иногда гребневиков выделяют в самостоятельный тип, представленный одним классом. Тело студенистое, прозрачное, имеет двулучевую симметрию. Всего известно около 120 видов гребневиков».

Он продолжал говорить, раскачиваясь на стуле и вырывая клочки волос и швыряя их на скамью и грызя кафедру.

«Хорошо, тут, я вижу, вы подготовились. Достаточно», — сказал Эрмини.

Но Андреа продолжал подробно рассказывать. Он приступил к перечислению всех ста двадцати видов гребневиков, которые существуют в природе.

«…плевробрахия, мертензия, берое, болинопсис, мнейопсис, венерин пояс…»

«Ладно, достаточно. Перейдем к следующему. Я все понял».

Он взял баночки с животными в формалине и протянул их Андреа.

«Кто это?»

Андреа принялся открывать запечатанные силиконом баночки и вынимать их содержимое. Сцифомедузу он сперва вывернул на стол, а потом стал лизать, как мороженое. Потом взял огромный сосуд, в котором был крупный тропический паук, и съел его, как шоколадку. Под конец он выпил формалина, облился им, издавая дикие звуки.

«Да что вы делаете? Я вас спрашиваю про вид, оставьте в покое банки!»

«Вид — это… глюууууууу нямммммммм…»

«Пожалуйста. Не говорите с набитым ртом. Пиццу вы съедите после экзамена».

Андреа поедал коралл-органчик. Сосал его, как пчелиные соты.

Целый час непрерывно рассказывал о сексуальном поведении офиур.

Эрмини сиял. Наконец-то перед ним блестящий студент, который все выучил, знает предмет основательно. Конечно, он несколько нервный и беспокойного нрава.

«Хотите вопрос для оценки с отличием?»

Андреа развлекался тем, что прилеплял козявки к списку Эрмини.

«Что такое железа Мельхиса?»

«Это железа в печеночном пучке, расположенная рядом со средним оотипом и прикрепляющаяся к раковине», — ответил Андреа.

«Замечательно, с отличием, поздравляю… вы хорошо себя чувствуете? Вы бледны, мальчик мой».

Он протянул Андреа протокол экзамена, который тот, рыгая, засунул себе в ухо.

Эрмини был настолько потрясен зоологическими познаниями Андреа, что предложил ему писать у него диплом, стать интерном в его отделении. Он поручил ему составление каталога насекомых, живущих в римской канализации.

Андреа отнесся к заданию со всей серьезностью. Целыми днями он плескался в сточных водах столицы.

Зомби, знаете ли, просто созданы для такой жизни. Андреа возвращался в институт с целыми сумками животных, а поскольку был не весьма аккуратен при сборе экземпляров, то каждый раз в них оказывалась какая-нибудь мышь, которая пряталась в лаборатории профессора.

У Эрмини была единственная проблема с интерном: Андреа невыносимо вонял. Ему под мышки повесили мыльца, какие вешают в унитазы. Он стал пахнуть сосной.

Он защитился с отличием.

Написал докторскую.

Со временем он начал понемногу разлагаться, кожа отваливалась кусками. Тогда по вечерам, когда отделение пустело, Андреа опускался в ванну с формалином, чтобы поддерживать себя в нормальном состоянии. И лежал в ней, спокойный, погруженный в раствор, повторяя характеристики иглокожих, особенности эмбрионального развития усоногих.

Он быстро сделал карьеру и стал сначала ассистентом, а потом профессором. Со временем все, даже коллеги, полюбили его. Он получил известность благодаря исследованию о питательных свойствах сороконожек. Он по-прежнему выл и ел козявки, но студенты — народ невзыскательный, и они любили его именно за это.

В мертвом университетском мире один Андреа казался им живым.

Когда Корнелио Бальзамо окончил свой рассказ, все мы изменили свое мнение и исполнились надежд относительно будущего такой великой организации, какой является итальянский университет.

Грязь

(Жить и умереть в Пренестино)

«Ну что, ты уже все? Блин! Ты там торчишь уже полчаса!» — нетерпеливо буркнул Альбертино.

Он слишком долго там сидел.

Альбертино прислонился к двери. Достал из кармана куртки сигареты.

«Честерфилд лайт».

И закурил.

«Ну! Господи, да сколько их у тебя там?» — добавил он, выпуская дым и злость.

«Э, э друг, спокуха… тут нужна концентрация… дай мне работать спокойно… я должен войти в контакт с Вишну и Ганешем. Если ты мне все время будешь повторять… когда ты закончишь, я буду нервничать… у меня не выйдет… я почти закончил… Только помолчи, ради бога…»

Сдавленный и нерешительный голос за дверью.

Как достал! — подумал Альбертино, затягиваясь.

Он ненавидел поручения, которые давал ему Ягуар.

Стал ходить по комнате сопя. Нервничал. Крутился на каблуках сапог. Остановился и посмотрел на себя в прислоненное к стене зеркало.

Альбертино был высокий и полный. Почти два метра. Качался в спортзале. Широкие плечи, крепкие руки. Волосы короткие, каштановые, зачесанные на лоб. Широкий рот, а глаза маленькие и холодные.

Он удовлетворенно оглядел себя.

Ему нравилось, как на нем сидит замшевая куртка «Эйвион Гейм», купленная пару дней назад. Плотно облегает по бокам. Да и джинсы «Коттон» хорошо сидели, они были узкие, но не настолько, чтобы спереди выпирало. Ну, разве что слегка блеклые.

Он сел, продолжая глядеться в зеркало.

Сегодня утром он чувствовал себя в форме. Именно в этой куртке, в стираной и глаженой рубашке, шотландской жилетке. Хотя джинсы собрались на коленках, полностью открывая техасские сапоги.

Он тщательно расправил их.

Огляделся вокруг и решил, что это — самая отстойная дыра из тех, что он видел.

Грязная конура на восьмом этаже башнеобразной многоэтажки. Железобетон и голубой кафель. Рядом — еще четыре такие башни. Совершенно одинаковые. Ни одна еще не достроена, но в них уже живут. На верхних этажах не было еще ни голубого кафеля, ни электропроводки.

Строительные спекуляции.

Он продолжал осмотр.

На стенах развешаны изображения индийских богов, и Боба Марли, и Джими Хендрикса, и Равви Шанкара, а на полу — матрасы, полные блох, и коврики, пропахшие дымом и ногами, и грязное белье, и засохшие саженцы марихуаны.

В кухне, в раковине, кое-как вделанной в железобетон, стопки грязных тарелок, перепачканных в жире и какой-то дряни. Кастрюля с присохшим рисом. Супница с тошнотворным восточным месивом.

Через окно, залепленное прозрачным пластиком, расплывчато различался Пренестино, ряды машин, корпуса завода по переработке мусора, подъемные краны, огороды, низкие постройки и небо. Чистейшее. Холодное. Без единого облачка.

Этот восточный клоповник принадлежал Антонелло.

Антонелло-Выпендрила.

Этот тип Альбертино был ему противен с самого начала. До мозга костей. На самом-то деле он и не знал толком этого токсикомана. Не знал, откуда он взялся и почему шеф водил с ним дела.

В любом случае, если Игнацио Петрони по прозвищу Ягуар пользовался его услугами, это означало, что под хипповской одеждой билось верное сердце.

Вот все, что ему полагалось знать.

И этого ему должно было хватать.

Естественно, именно это Альбертино и не нравилось.

Наконец за дверью раздался шум спускаемой воды.

Мы это сделали! — приободрился Альбертино.

Он бросил сигарету на пол и потушил ее носком сапога, вдавив в ковер. Поднялся, подтягивая джинсы.

Вскоре дверь открылась, и Выпендрила вышел.

Выглядел он ужасно.

С этими черными грязными косичками провинциального растамана. В поту. Маленькие пристальные рыбьи глазки. Худой, как сушеная килька. Небритый. На лице его лежала печать всех грехов, совершенных за время путешествия по Востоку. Он был одет в алый халат от Серджо Таккини, подвязанный тонким белым педерастическим поясом. Брюки в красную и синюю полоску, узкие на бедрах и широченные внизу. Босиком.

И такой рубин.

Между почерневших зубов у него был вставлен офигительный рубин.

Ему казалось, что это шикарно.

Может, в Непале это и так. Но не в Риме, конечно.

Ну и придурок же был этот Выпендрила.

«Ну, как прошло?» — спросил Альбертино, возбужденный, как отец, ожидающий рождения сына.

В руке Выпендрила держал свернутое полотенце.

«А как оно могло пройти? Нормально! Смотри, неверный!»

Голос у него был низкий, хриплый и невыразительный.

Он развернул полотенце. Медленно. Словно показывая ценнейшее сокровище. В полотенце были завернуты около двухсот шариков размером с черепашье яйцо. Белых, покрытых целлофаном и воском.

Героин.

Они все еще пахли дерьмом.

Этот тип был не только придурком, но еще и фокусником.

«Но каким хреном тебе удалось это все запихать в желудок? А? Я хочу сказать, каким образом?» — спросил Альбертино.

«Это просто, приятель. Сейчас объясню. Садишься на берег Ганга, великой реки-матери, в позу лотоса. И смотришь, как река течет перед тобой. У тебя все раскрывается. Дух. Желудок. Пока сидишь там и медитируешь, начинаешь глотать их один за другим. Спокойно. Медленно. Без спешки. Вместе с ними ешь бананы. Ты не представляешь, какие они вкусные, маленькие и сладкие там, в Индии. Ешь их всю ночь…»

«А зачем бананы? У них вкус противный?»

«Цементные! Они просто цементные! Не будешь есть — они будут кататься у тебя в желудке, как сумасшедшие бильярдные шары! А это опасно. Очень опасно», — ответил ему сей старый мудрый гуру.

Пока говорил, он вытащил из ящика большую инкрустированную трубку из слоновой кости и набивал ее табаком и травой.

«Тебе надо попробовать эту штуку. Вчера выкакал. Как только приехал. Это мой личный запас на черный день. Приходит прямо из Гималаев. Эта классная штука!»

«Да ты че, спятил? Если я покурю эту траву, целый день буду ходить под кайфом. Я на работе… Черт, и потом, сейчас же одиннадцать утра!» — сказал ему Альбертино, мотая головой.

Альбертино траву не курил уже два года. С тех пор, как женился на Сельвадже. Она не хотела. Говорила, что у него лицо становится тупое и что в постели после этого он похож на зомби. И он бросил.

Ради ее любви.

«По моему мнению, у тебя стресс. Ты не прислушиваешься к своей ци[18]. Тебе надо подзаняться йогой… делай как я. Отыщи твой внутренний покой. Расслабься».

Прямо с трубкой в зубах, из которой валил густой галлюциногенный дым, Антонелло-Выпендрила принялся выгибаться, хуже чем монгольский акробат в провинциальном цирке. Ноги задрал над головой, стоял на одной руке, а другой держался за большой палец левой ноги.

«Ты больной… Нет, правда, ты просто псих…» — сказал ему Альбертино, взглянув на него как эксперт.

Этот человек был слишком ненормальный, как молодой верблюд, чтобы ненавидеть его по-настоящему.

Он стоял там, на полу, изогнувшись, точно изуродованный омар.

«Ладно, Выпендрила, уже поздно, мне надо идти. Вот деньги… товар я забираю», — Альбертино попробовал попрощаться.

У него сегодня утром и других дел хватало. Он не мог терять время рядом с этим придурком.

Изогнувшийся Антонелло разогнулся при виде пачки банкнот.

Пока Выпендрила быстро пересчитывал деньги, Альбертино положил яйца в пакет и засунул его в куртку.

«Притормози, Баба! Этого мало!» — спокойно сказал ему битник.

Говорил Антонелло тоном всезнающего гуру. Истину изрекали святые уста его. Это порядком бесило Альбертино.

«Чего мало?»

«Денег. Недостаточно. Это особенный товар. Не обычная дрянь».

«Что ты несешь?» — рявкнул на него Альбертино.

«Что мне за него нужно минимум в два раза больше. Это слезы дракона. 04. Слышал про такое?»

Альбертино в жизни своей не слыхал ни про какие чертовы слезы дракона. Этот придурок гнал какую-то пургу.

«Даже если дашь в два раза больше, считай, что я вам подарок делаю. Когда вы его разбавите, увидите, что его будет в пять, в шесть раз больше… Он чистый на все сто процентов. Этот товар тебя сразу отправит прямо на орбиту. И ты там будешь как придурок и никогда больше не вернешься назад на землю. Психоделический кошмар. Это скорее похоже на опухоль в мозгу, чем на наркоту. Попробуй…» — продолжал Выпендрила тоном продавца телемагазина.

Не дури меня, ублюдок! — подумал Альбертино и потом бросил слова, холодные, как кусок льда:

«Ладно, забудь. Шеф сказал, что это — твои деньги. Ты их берешь и все. Понял? Не хочу с тобой торговаться».

«Я тебе клянусь, брат. Это особенная вещь. Скажи это твоему Ягуару. Я никогда еще не жаловался, но за слезы дракона вы мне должны заплатить больше. Если нет, то сделки не будет… я его заберу назад…»

На словах «я его заберу назад» Выпендрила заколебался: глухой голос внезапно изменился, перестав быть невыразительным.

Теперь, когда этот кусок дерьма сказал, что заберет его назад, Альбертино неожиданно почувствовал себя счастливым.

И спокойным.

Спокойным, как кобра.

Подошел к нему.

«Что ты сказал? Что ты сделаешь?»

Антонелло теперь выглядел не таким спокойным. Не таким отрешенным Буддой, как обычно.

Жадность шутит с людьми дурные шутки.

Глазки у него были маленькие-маленькие, провалившиеся в темные глазницы. Два стеклянных шарика, подернутых красным налетом. Он ужасно потел. Этот Выпендрила смерил взглядом зверя, одетого в куртку «Эвион Гейм», стоящего перед ним, вытянул индюшачью шею и мужественно пролепетал:

«Я сказал… Я сказал, что я его заберу назад. Я могу найт…»

Тут он с воплем оказался на полу.

Со свернутым носом.

Альбертино ни с того ни с сего двинул в него. Головой. Точным ударом головы он попал ему прямо в лицо, в самый центр, в нос. Больно.

Одно мгновение.

Теперь Антонелло сидел на полу, и из носа у него текли кровь и слизь.

«Есть вещи, которых нельзя говорить. Даже в шутку. Я хочу сказать, что мы с тобой всегда обращались как с благородным. И ты это знаешь. Хорошо знаешь. А теперь ты наезжаешь на нас, как обычный ублюдок. И говоришь, что хочешь товар назад», — говорил Альбертино, ходя вокруг него.

Ему было жаль, что он сделал Антонелло больно.

Но таких типов надо сразу отучать от кое-каких привычек. Такой публике дай палец — отхватят полруки, а потом и всю целиком.

Выпендрила, скрючившись, хныкал и что-то бормотал про себя.

«Ну. Давай. Бери эти чертовы деньги и отправляйся в больницу. Я наверняка тебе нос сломал. Давай!» — сказал Альбертино, пытаясь поднять его за халат.

Но тот продолжал хныкать, лежа на полу, лепетать слова на каком-то странном языке.

«Чего ты говоришь?»

«Оставь меня в покое… Убирайся!»

«О'кей. Извини…»

«Нет».

«Ну-ка, поднимайся. Покажи…»

«Нет и нет. Ничего я тебе не покажу. Это чистый героин… Совсем другое дело… Это слезы дракона», — хныкал бедняга. Потом наконец поднялся, дрожа, как мокрый цуцик, сел и опять захныкал.

Альбертино взял валявшуюся на кровати майку и ею попытался вытереть ему кровь.

«Оставь! Я сам, — сказал Выпендрила, выхватывая майку, а потом продолжил, всхлипывая: — Ты не представляешь, как это — набить желудок этим делом. Ты просто не представляешь. Не представляешь, что такое — пересечь с этим две границы. Извиваешься как змея и не можешь подавать виду. Бесконечные восемь часов перелета. Ты не представляешь. Обосраться можно. Сдохнуть хочется. Знаешь, что будет, если хоть один из этих несчастных шариков раскроется? Передоз! Ты отправишься прямиком к Создателю не сходя с места. А потом прилетаешь в аэропорт, и все только начинается. Итальянские полицейские, которые тебя прекрасно знают. Собаки…»

Альбертино взглянул на ролекс. Ему пора.

«Я знаю. Собачья жизнь. Я понимаю, приятель. Но уже поздно. Мне пора…» — мирно произнес Альбертино.

«Нет. Ни хрена ты не понимаешь. Я больше не могу».

Выпендрила выпрямился и посмотрел Альбертино в глаза:

«Послушай, мне почти пятьдесят. Для меня важны эти деньги. Понял? У меня жены нет. Детей нет. Моя мать, в Казерта, со мной уже много лет не разговаривает… Что я могу сказать? Чем я занимался всю жизнь? Ничем. Единственное, что я умею, — быть курьером».

«Ладно, зато ты весь мир объехал… посмотрел людей, разные страны, много чего…»

«Я устал кататься. Носиться как угорелый».

«Да ну, ты же такой счастливый. Вот я был только в Сан-Марино в тринадцать лет. Даже ничего не помню».

Его было по-настоящему жалко. И с разбитым носом. Просто невозможно слушать.

Терпение Альбертино лопнуло при виде этого несчастного. Куда подевался весь его душевный покой? Чтобы его уничтожить, хватило одного удара головой? Куда подевался Будда? Он ничтожество, брехун, как все остальные.

Хватит. Альбертино хотел оставить ему деньги, забрать яйца и убраться. Но тот опять завел свою волынку:

«…Я знаю, что вы смеетесь у меня за спиной. Думаешь, я не знаю? Посмотрите-ка на этого Выпендрилу… Посмотрите на этого бедолагу, который последние мозги прокурил. Все, хватит. Я устал. Я завязываю. Я тоже хочу нормальный дом, машину, телевизор… Этот ублюдок Ягуар заставляет меня кататься туда-сюда каждый месяц. Я больше не могу. Так что ты мне должен отдать эти деньги. Товар стоит столько», — говоря это, он вытирал лицо майкой, она уже вся стала алой.

«Ты с ума сошел. Не понимаешь, что говоришь. Ты согласовал цену с Ягуаром… Он тебя убьет, если ты об этом только заикнешься».

«Этот товар столько стоит. И точка. Ты отсюда не выйдешь, пока не отдашь мне или деньги, или товар».

«Спокойно… какого чер…»

Наркоша внезапно поднялся и схватил со стола длинный нож. Альбертино его сразу узнал.

Крис.

Малайский крис.

С тонким искривленным лезвием. Кинжал тутов. Он такой видел в фильме «Сандокан и малайские пираты».

Теперь Антонелло нападал, ухмыляясь, как буйный псих. В руке лезвие, безумный взгляд.

«Ты спятил?» — заорал Альбертино, легко отпрыгивая в сторону.

Дитя цветов, сбитый с толку, попытался проткнуть его, но съехал на пол, ударившись о стену. Прямо лицом. Рухнул, согнувшись.

«С ума сошел?! Что, блин, на тебя нашло? — смущенно спросил его Альбертино. — Слушай, хватит, я ухожу. Я сочувствую тебе, твоему положению. Бери деньги и покончим с этим…» — добавил он.

Выпендрила, казалось, не слышал. Не шевелился. Лицо — кровавая маска. Глаза закрыты.

Он умер?!

Альбертино попробовал пошевелить его носком сапога. Ничего.

Черт, он умер!

Лучше смыться.

Альбертино открыл входную дверь, взглянул на него в последний раз и сказал:

«О'кей. Деньги там. Пока…»

Он уже собирался закрыть дверь, когда Антонелло опять оказался на ногах. Он поднялся и орал. Орал и брызгал слюной и кровью из разбитой губы. Нос раздавлен. Монстр. Набросился на него, рычащий и обезумевший. Крис мелькал в воздухе. Удар пришелся мимо, разорвав правый карман куртки. Альбертино точно ударил его справа, заставив покачнуться на ногах. Выпендрила дрожал, но в то же время зверскими клешнями, которые были у него вместо рук, впился ему в запястья и орал слова на непонятном языке:

«Дек пунделери авенире».

«Прекратиии! Прекратииии!» — вопил Альбертино, отбиваясь как сумасшедший. Потом почувствовал адскую боль прямо под коленом и увидел, что тот впился в него зубами. Он рвал его джинсы. Собака бешеная.

«Да пошел ты!» — простонал Альбертино и вытащил кое-что сзади из-за пояса. Короткоствольный «магнум-44». Приставил его тому к голове, закрыл глаза и выстрелил.

Взрыв прогремел по всей квартире.

Голова дитя цветов раскололась надвое, как раковина мидии. Оружие упало на пол у сапога Альбертино, расколов кафельную плитку на тысячу кусочков.

Безжизненное тело Антонелло обмякло, как мешок с картошкой.

«Ты сам этого хотел, сволочь! Сволочь, вот ты кто! Катись ты!» — орал Альбертино на безжизненное тело, пиная его.

Скорчившийся труп чуть вздрагивал от ударов.

Альбертино выругался и принялся прыгать по комнате, пытаясь успокоиться.

Эта сволочь этого сам хотел. Он, наверное, был чем-то накачан. Крэк, героин, кокаин, амфетамин… все сразу.

А что теперь?

А теперь историйка вышла. Нефиговая историйка.

Что он скажет шефу?

Ягуар, я так виноват, знаешь, он взял железку, укусил меня, и я его пришил. Мне очень жаль. Честное слово…

Нет. Ягуару это совсем не понравится.

Совершенно не понравится.

Этот Выпендрила, чтоб ему провалиться, был его главным курьером. Оборот теперь сильно уменьшится. Он непрерывно мотался в Индию и обратно. Он был похож скорее на контейнер, чем на человека. Никто так уверенно не держался на таможне, как он.

А Альбертино его застрелил.

Грубо сработал.

Как обычно.

И он должен считаться верным человеком? С чего вдруг.

Он разошелся, как мальчишка, которому в первый раз дали пострелять.

Он почувствовал, как арктический холод заполнил все у него внутри, а жар — щеки и лоб. Сел и закурил.

Он не мог сказать это шефу. Просто не мог.

Его как минимум в цемент закатают.

Нужно исчезнуть!

Вот что он скажет этого сраному Ягуару:

«Его не было. Этого сукина сына не было. Он пропал. Я там у дома все утро проторчал, его ожидая… Он нас наколол, ублюдок».

Вернет ему деньги и…

Яйца?

Альбертино улыбнулся и прижал их к себе, к животу, как самка бабуина — своего детеныша. Поднялся.

Ну что ж, за работу!

Он вытащил труп на середину комнаты. Положил его ноги и руки прямо, насколько смог. Потом завернул то, что осталось от черепа, в пакет и прикрепил его к шее при помощи липкой ленты. Взял один из многочисленных ковров и обернул его. Набитый сверток. Для большей уверенности обмотал его липкой лентой. Вытер тряпкой кровь, которой были перемазаны двери, пол и стены.

«Неплохая работенка!» — произнес он удовлетворенно.

Потом взглянул на себя в зеркало.

Он был весь в поту. Лицо красное. Джинсы все в крови.

Он снял их. В куртке, трусах в цветочек и носках в клеточку открыл шкаф.

Пусто.

Где, черт возьми, этот Выпендрила держит одежду? Он что, никогда не переодевался? Возможно. Потом он увидел около кровати открытый чемодан, набитый грязными тряпками. Стал рыться в них.

Пиджаки с жемчугом и стеклышками, и цветные жилетки, и изношенные майки, и трусы, пожелтевшие от мочи, и рубашки из тонкого льна, желтые и зеленые. Ничего. Потом наконец он отыскал единственную пару штанов.

Натянул их. Посмотрелся в зеркало. Его перекосило от ужаса, и он произнес вслух:

«В таком виде идти нельзя! А вдруг меня кто-нибудь увидит! Страх божий!»

Штаны были из красного бархата, кое-где попадались бесформенные фиолетовые пятна. Результат неудачной стирки. Расклешенные. Они ему везде жали. Спереди. Сзади. Слишком короткие. Техасские сапоги торчали из-под них, как огромные уродливые грибы.

«Ужас!»

Нечего ему об этом думать. Он засунул в штаны пистолет. Поднял сверток и водрузил себе на плечи. Пошатываясь, направился к двери.

«Ну и тяжеленный», — перевел дух Альбертино.

Он с первой попытки при помощи одних грудных мышц поднимал как нечего делать сто двадцать кило. Теперь же с трудом мог идти прямо. Выглядел-то Антонелло легким, как перышко, заморышем каким-то, однако… должно быть, кости у него тяжелые. Свинцовые.

А ведь надо пройти вниз по лесенке семь этажей. Лифта в этой долбаной башне еще нет.

Он выматерился.

Открыл дверь и вышел на площадку. С лестницы доносились голоса. Крики, смех и разговоры. Возможно, с нижнего этажа. Тогда он оставил свою ношу в квартире, прикрыл дверь и стал тихонько спускаться по лестнице. Спустился, прижавшись к стене, по цементным ступенькам, плохо закрепленным, шатающимся, низким и широким, заделанным прямо в пол. Окинул взглядом, насколько удавалось, седьмой этаж.

На лестничной площадке сидели на корточках три девочки. Они играли. У каждой по маленькой коляске. Девочки кормили своих кукол.

«Смотри, а моя ест только печенье „Белая мельница“», — говорила белокурая малышка, закутанная в жилетку, голубую с сиреневым спереди.

Она макала печенье в воду, а потом размазывала эту массу по лицу куклы. Два другие с интересом смотрели на нее.

Он поднялся назад.

С верхнего этажа тоже доносился шум. Дрель. Стук по стене. Разговоры.

Строители. Сверху были строители.

Этот проклятый дом набит народом, как морской порт. Альбертино не мог спускаться с телом на плечах.

Он вернулся в квартиру и закрыл за собой дверь.

«И какого хрена мне теперь делать?» — произнес он в пустой квартире.

«Отсюда не выйти… Блин».

Подошел к окну. Взглянул вниз.

Внизу у дома была еще стройка. Горы песка. Песок. Экскаватор, а прямо под окном куча земли, мебели, пустых газовых баллонов и мусора. Рядом, в нескольких метрах, его новая машина.

Белая «БМВ-477».

Он специально припарковал ее тут, подальше от входа, чтобы в глаза не бросалась.

Вокруг никого не было.

Хорошо.

Теперь он знал, что делать.

Он сбросит его вниз. На свалку. Рядом с «БМВ». Потом бегом вниз, и спрячет в багажник. Никто не заметит. Тут народ чего только из окон не выкидывает. Холодильники. Телевизоры. Мебель. Почему бы ковер не выкинуть.

Гениально.

Просто гениально.

Альбертино подтащил сверток к окну. Поднял его. Положил на подоконник. А потом нечеловеческим усилием отправил вниз.

Торпеда рванула прямо вниз. Четко. Ну просто как ракета «земля-воздух».

Альбертино видел, как она полетела к свалке и потом миновала ее.

Ужасное «Нееееет…», исполненное невыразимого горя, сорвалось с его уст. Он закрыл глаза рукой.

А потом ужасный грохот. Металл. Бьющееся стекло.

Торпеда влетела в ветровое стекло «БМВ- 477».

Он повернулся и как сумасшедший рванул вниз по лестнице. Кубарем. Миновал девочек, женщину с сумками, старушек, ковылявших по ступенькам, всех, и оказался внизу, у входа в башню. Вышел и побежал вокруг дома к машине.

Привалился к «БМВ», чтобы перевести дух. Потом посмотрел вверх. До самой крыши.

В окнах никого. На балконах никого.

Только сушащееся белье. Только голубое небо. Больше ничего.

Он возблагодарил Господа.

Прямая и негнущаяся колбаса торчала наполовину из ветрового стекла, как танковая пушка. Другая половина пролезла на заднее сиденье.

Меч в скале.

Альбертино забрался на капот и стал тянуть ковер вверх, упираясь ногами и стиснув зубы от напряжения.

Тащил он безуспешно. Тот не двигался. Как приклеенный. Словно Выпендрила, завернутый в ковер, сопротивлялся, словно он впился зубами в обтяжку сидений и не желал отпускать.

«У меня получитсяаааааа!!!» — заорал Альбертино и дернул изо всех сил, так что чуть не заработал грыжу. Так что вены на лбу чуть не полопались.

Поддался. С одного рывка.

Альбертино отлетел назад. Вместе с колбасой. Он оказался на земле, придавленный ковром и останками наркомана внутри ковра.

Он поднялся с болью в теле и проклял Бога, этот день, себя самого, Игнацио, сраного Ягуара и Антонелло-Выпендрилу.

Втащил его в машину. И последним усилием закрыл багажник.

Приподнял рукой то, что оставалось от ветрового стекла. Стекло рассыпалось по салону миллионом крохотных стеклышек. Потом достал из бардачка шапку. Это была шапка Сельваджи. Шерстяная. Красно-зеленая с огромным фиолетовым помпоном. Натянул ее на голову. Застегнул куртку наглухо.

Сел за руль и рванул.

Выехав на встречную полосу, он через несколько метров оказался лицом к лицу с небольшим грузовиком, перевозившим оконные стекла. Тот начал сигналить как безумный, но Альбертино его даже не видел. Он ехал вперед по середине дороге, и ему было на всех наплевать. Грузовичок подался в сторону, прижимаясь к обочине.

«Задавлю, выродок!» — заорал Альбертино, показывая козу через выбитое лобовое стекло.

Бедный перевозчик стекла оробел и пропустил его.

Как можно было ехать навстречу такому типу? С безумным лицом? В такой шапке? Без ветрового стекла.

Альбертино ехал со скоростью 160 по кольцевой дороге. В салоне бушевала буря. Ужасный холод. Но вжавшемуся в водительское кресло Альбертино не было холодно. Мозги у него закипали. Он говорил вслух:

«Что мне делать? Надо спрятать тело. Но где?»

В какой-то дыре. В каком-то потайном месте.

Его найдут. Конечно. Но это не проблема. Все скажут, что этот придурочный Выпендрила решил проявить инициативу и загнулся в одной из поездок, где Ягуар его не охранял.

Альбертино засунул руку в карман куртки. Яйца были там. В безопасности.

Сколько могли стоить эти яйца? Немало. Очень даже немало.

Он может продать их потом. Спокойно. Никто ему не помешает.

Что бы он мог купить на эти деньги? Для начала новую машину. «Сааб»? «Мазерати»? Может, «феррари»? Потом он купил бы Сельвадже соболью шубу. Она его уже целый год достает с этой шубой. Потом путешествие. Куда? На Мальдивы. На Канары. На Маврикий. На чудесный жаркий остров. Как папа со своей папессой. Чем больше он думал о том, что мог бы сделать с такими деньгами, тем лучше ему становилось.

Он даже не заметил, что какое-то время назад черная «альфа-ромео твин спарк» села ему на хвост, как муха на дерьмо. Потом он ее увидел. Она не отставала от него. Он дал газу 180.

Теперь ветер пригвоздил его к креслу, глаза слезились.

Он надел очки Сельваджи. Оранжевые. С блестками. Со стразами.

Посмотрел в зеркальце.

«Альфа-ромео» была сзади.

Какого черта надо?

Альбертино поравнялся с ней.

Их было двое. Альбертино повернулся и смерил их взглядом.

И внутри у него все сжалось.

Эти двое, с тупыми рожами, в темных очках от «Рэй Бэн», с пробором справа, небритые, куртки из дешевой кожи, были не просто полицейские.

Хуже.

Это были два урода из DIGOS[19].

«Остановитесь! Ближе!» — заорал ему тот, который не сидел за рулем, прилаживая на крышу синей «альфа-ромео» мигалку.

«Оккееей, оккееей. Сейчас остановлюсь!» — сказал Альбертино с улыбкой.

Разве он мог остановиться? С трупом в багажнике. С короткоствольным «магнумом» 44-го калибра в штанах и таким количеством наркоты, что хватило бы, чтобы весь Вудсток перемер от передоза.

Альбертино сместился вправо, «альфа-ромео» последовала за ним. Потом он затормозил, почти остановился, но внезапно нажал на газ, рванув с места. Свернул вправо и безумным маневром, на 160 километрах, метнулся через разделитель.

«БМВ» поднялась и бухнулась вперед, ударившись носом, как споткнувшийся бык. Крыло отлетело со снопом искр и приземлилось на соседнюю полосу.

Альбертино орал.

Орал и вел свое неуправляемое чудовище, шарахавшееся вправо и влево между разделителем дороги и ограждением.

Сзади машины сталкивались и впечатывались друг в друга, в месиво из крови и железа.

Альбертино, чертыхаясь, сумел выровнять машину.

Эти двое из DIGOS все еще ехали рядом, только между ними и Альбертино был теперь разделитель. Теперь он стал повыше. Стал непреодолимым.

Альбертино оторвался.

У них было оружие, и они стреляли: предупредительные выстрелы.

«Не слышали о неуловимом водителе?» — крикнул он им в мерзкие рожи. Сделал ручкой и свернул на боковую дорогу.

Миновал Торе Гайя, улицу Боргезиана, выехал на Финоккьо.

Низкие серые неоштукатуренные дома с кривыми и проржавевшими водостоками, свисавшими с крыш, как скрюченные стариковские пальцы. Железные балконы. Пластиковые трубы. Петляющие дороги в ямах и лужах. Канавы. Огороды между домов. Худые дворняги. Древние «фиаты-127». Ограды из прутьев и колючей проволоки.

Потом — только грязные поля. Цикорий. Утки. И мусор.

Альбертино свернул на грязную дорогу, спускавшуюся между крапивы и кустов. Чем дальше шла дорога, тем уже она становилась. Ветви били по машине. Он осторожно ехал по жидкой грязи. Участки стоячей воды. Неестественная тишина, нарушаемая лишь чириканьем воробьев. Потом дорога вновь расширилась, превратившись в просеку среди лавров и тополей.

Альбертино остановил машину. Вышел. Сапоги проваливались в грязь. Открыл багажник. Там лежал свернутый тюк.

Альбертино извлек его.

И потащил, держа за ноги.

Просека превращалась в спуск, чем дальше, тем круче, заканчивавшийся у темной неподвижной лужи, заросшей камышом и сорняками. Ржавые стиральные машины, выпотрошенные холодильники, посудомоечные машины шестидесятых годов торчали из воды, как останки брошенных кораблей.

Кладбище бытовой техники.

Редкие солнечные лучи проникали сквозь растительность, образуя светлые пятна на поверхности воды и железных корпусах.

Он здесь не был по меньшей мере лет десять. Он тогда был еще сопляком. Приходил сюда с одной девицей. Ассунтиной. Доступная девица, жирная и блядовитая. Они ходили сюда трахаться. Стелили на землю одеяло. Однажды летом даже искупались. В чем мать родила.

Тогда здесь еще не было свалки, был просто котлован.

Альбертино стиснул тюк и поволок его в грязь. Спустился по тропе. Он съезжал. Подошвы плохо сцеплялись с почвой. Скользили по жидкой грязи.

В конце концов он сел в грязь. Он съезжал на заднице прямиком в котлован, тщетно пытаясь удержаться руками и ногами. По обе стороны тропы образовывались нелепые полосы. Сверток навалился на него сзади всем своим весом.

Альбертино повалился лицом вперед и очутился в зыбучих песках мусора.

Его засосало по колени, и все.

Он поднял голову.

Не везло ему сегодня утром.

И не только сегодня.

От злости он стукнул кулаками, поднимая брызги грязи.

Почему я?

Мокрый с головы до ног, он встал и схватил ковер.

Развернул его, вытряхнув ужасное содержимое.

Труп. Белый. Голова проломлена. Лицо вымазано кровью и грязью. Глаза открыты. Круглые и мутные.

Странная ухмылка, почти довольная, открывающая рубин, застыла на его лице.

«Ну что, ты доволен? Ублюдок!» — рявкнул на него Альбертино.

И вздрогнул.

Яйца?

Сунул руку в куртку. Они были все еще там.

Взял труп. Запихал его в огромный холодильник «Индезит», торчавший из грязи. Закрыл дверцу и на четвереньках дополз до машины.

Весь промокший, на разбитой машине, Альбертино ехал прямо домой.

Только дома весь этот кошмар закончится, и он опять сможет обрести покой.

Но чем дальше он ехал, тем яснее различал вокруг мрачные посторонние звуки. Вой сирен.

Настоящий кончерто гроссо.

Ужас обуял его в одно мгновение.

Он понял, что пропал. Что это крах. Что его засудят.

Затрясся как осиновый лист.

На него напустили стадо перепуганных газелей.

Они ищут именно его?

Кого еще они могут искать?

Он, наверное, устроил панику на дороге. Бог знает, сколько народу погибло в этой аварии.

Он не мог так дальше ехать. Нужно сменить машину. То, чем он управляет, — не машина, а карнавальная повозка. Все оборачиваются, когда он проезжает мимо. Бока помяты. Дворники погнуты. Без ветрового стекла. Вся в грязи.

Он свернул в глухой переулок между четырехэтажных домов. Собаки залаяли за зелеными оградами. Он бросил машину в каком-то гараже, за кучей дров.

Он заявит об угоне «БМВ» Сельваджи. Машина зарегистрирована на нее.

Задумчиво он побрел домой. Тут недалеко. Пара километров.

Конечно, думал он, пока шел, он сделал большую глупость, что убил этого хиппи.

Что на него нашло? Почему он так поступил?

Но выход из положения всегда находится. Главное — не впадать в панику. И подумать.

В конце концов, он даже в плюсе. Эти яйца — наличные деньги. Cash. Теперь осталось только выступить перед Ягуаром.

Сыграть, как великий актер.

Легко сказать!

Этот одним взглядом проникает в самые потаенные уголки души. Это было одно из тех свойств, благодаря которым он стал главарем организованной группировки. У него было чутье на подонков, подлецов и предателей.

Предателей вроде Альбертино.

Вот кто он. И больше никто.

Он предал того, кто вытащил его с улицы, с курьерской работы, где Альбертино зарабатывал три гроша в месяц, в общем, из дерьмовой жизни, без денег и перспектив.

Шефа своего Альбертино уважал.

Он уже четыре года был его доверенным лицом. А такое доверие надо было заслужить. И это стоило ему усилий.

Но ошибок Ягуар не прощал.

А ошибка Альбертино была огромной, как дом.

Может, я должен рассказать ему… Все рассказать.

Может, шеф его простит. А может, нет.

Он иногда бывает злой. Очень злой.

Альбертино не был настроен даже пробовать и портить себе жизнь.

Он стал подлецом, только чтобы спасти свою задницу. Он пообещал себе не делать больше глупостей.

До дома было совсем близко.

Теперь Альбертино мерз. Он был весь мокрый и весь в грязи. Штаны жали.

Совсем как дворняга.

Мимо проехали уже три автомобиля с мигалками. К счастью, они его не заметили.

Альбертино присел за припаркованные машины.

Он пошел быстрее.

Улица становилась все шире, а знаки, запрещающие остановку, лишали его убежища.

Минное поле.

Он пошел дальше, сдерживая дыхание. Не бежал, но чувствовал, как трясутся ноги.

Потом заметил вдалеке, в начале улицы, «альфа-ромео-ЗЗ» черного цвета.

Она ехала к нему.

«Черт, черт, черт. Нееет», — пробормотал он, убитый этим зрелищем.

Опять они. Типы из DIGOS.

Они достанут его.

Блин, непруха!

Альбертино остановился. Мозг заработал как бешеный. Он оглянулся в поисках поворотов, переулков, путей к побегу.

Ничего. Черт возьми, совсем ничего.

Дома стояли один за другим, до бесконечности, до самого конца улицы. По обе стороны.

Скоро они его заметят. И повяжут.

Альбертино уже собрался было побежать, выхватить оружие и стрелять, когда увидел прямо перед собой путь к спасению.

Стеклянная дверь.

Бутербродная академия.

Он вошел внутрь.

Бутербродная академия была маленькой забегаловкой, отделанной черным камнем, как мавзолей. Треугольные зеркала нарушали эту черноту. Лампы освещали множество бутербродов, выставленных ровными рядами в витрине.

Самые обыкновенные бутерброды, с ветчиной и сыром, с куриным салатом, с грибами, были окружены более сложными, авангардом этой области гастрономии.

«Крестьянский» (картофель, зелень и колбаса), «Весна» (морковь, сельдерей, мясо барашка, брынза, оливки), «Деревенский» (хлеб из грубой муки, свиная колбаса, майонез, грудинка) — вот лишь некоторые.

Пара клиентов перед стойкой. Трое каменщиков в пыльных робах сидят за круглым столиком.

Альбертино тоже сел. Пристальный взгляд кроличьих глаз обращен к стеклянным дверям. На улицу.

Черная «альфа-ромео» проехала уже дважды. Теперь две полицейские машины остановились прямо перед баром. Полицейские переговаривались через открытые окошки. Один говорил по рации.

И снова невыразимый страх овладел Альбертино.

Он представил, что попался. Что его посадили в клетку. Что его опознали как вора и предателя, и люди сраного Ягуара убили его в тюремной камере.

Достаточно только этим полицейским войти в бар и обыскать его.

Он должен был немедленно спрятать товар.

«Что желаете?»

Чей-то голос прервал фильм о кровавой смерти, крутившийся в его голове.

«Что?» — спросил он, качаясь на стуле.

Молодой усатый и носатый официант презрительно смотрел на него.

Это не бар для голодных оборванцев.

«Что будете заказывать?»

«А что тут есть из еды?»

«Ну… бутерброды!»

Альбертино не слушал. Внезапно его озарило. Десять тысяч лампочек одновременно вспыхнули в его мозгу. И голос — может, голос самого Бога — указал ему путь.

Неожиданно на его лице появилась улыбка.

«Бананы! У вас есть бананы?» — спросил он усатого официанта, в первый раз взглянув ему в глаза.

«Да нет… Бананов нет. Хотя, знаете… У нас есть малинди».

«Что?»

«Малинди. Тропический бутерброд. Хлеб грубого помола, бананы, папайя и авокадо».

Сойдет и такое.

«Ладно, принесите шесть… даже семь».

«С собой?»

«Нет. Я съем здесь».

Сбитый с толку официант побрел за стойку.

Альбертино по-прежнему смотрел на улицу. Еще одна машина с мигалкой остановилась рядом с теми.

Что они собираются делать? Экстренное собрание? Митинг? Что такое?

Парень вернулся с тарелкой. На ней лежали бутерброды. Альбертино сгреб их вместе — получился один гигантский сэндвич. Поднялся и спросил:

«Где туалет?»

«Вон та дверь…» — ответил усатый, разинув рот и указывая на дверь.

Альбертино осторожно прошел через зал. Открыл дверь. Заперся изнутри.

Туалет был маленький, но неплохой. Чистый. Черный кафель. Зеркало. Крохотное окошко выходило во внутренний двор, темный, забитый ящиками пива и кока-колы.

Альбертино опустил крышку сиденья, сел сверху. Достал пистолет и положил на раковину. Потом достал из кармана куртки пакет. Открыл его и заглянул внутрь.

Да сколько же их!

Откусил от первого бутерброда.

Ужас. Сладко. И потом есть совсем не хотелось. В животе у него был клубок нервов.

Вытащил из пакета яйцо.

Не такое уж и маленькое. Как шарик флиппера.

«Гадость!» — ругнулся он сквозь зубы, а потом нерешительно положил яйцо в рот. Приник к крану и запил. Почувствовал, как оно прошло в желудок и осело там.

И так он продолжал бог знает сколько времени. Кусок. Шарик. Глоток воды. Всякий раз Альбертино морщился оттого, что приходится это делать.

Слова Антонелло зловеще звучали у него в ушах:

«Сажусь на берегу Ганга… Ем их всю ночь…»

Альбертино жил другими темпами. Здесь, в туалете Бутербродной академии, за двадцать минут он проглотил штук сто. Не то что на берегу Ганга.

Ему не хотелось об этом думать.

Кто-то настойчиво постучал в дверь.

Полиция!

Сидя на унитазе, с куском во рту и пистолетом в руке, Альбертино осторожно спросил:

«Кто это?»

«Официант… У вас все в порядке?»

«Да!»

«Точно?»

Голос у официанта был настойчивый, допытывающийся. Шпионский.

Черт его знает, что он думает о том, чем тут занят Альбертино.

«Да! Отстаньте от меня!»

«Извините…»

Теперь Альбертино запихивал в себя два, три яйца зараз. Просто зверство.

Почему Выпендрила ел их всю ночь?

Это опасно, так их есть?

Альбертино не хотел об этом знать.

Наконец он с трудом проглотил последнее яйцо. Бутерброды закончились уже давно.

Он встал и громко рыгнул.

Вместо живота был баскетбольный мяч. Тугой и надутый, как сенегальский барабан. Альбертино опять рыгнул. Потом взял пистолет и засунул его, морщась от тошноты, в сливной бачок, проследив, чтобы вода могла сливаться.

Он вернется за ним при первой возможности.

Вышел, пошатываясь.

Он чувствовал тяжесть. Ужасную тяжесть.

Хуже, чем после предновогоднего ужина.

Альбертино вышел на свою улицу. Протянул руки к небу, а потом наклонился и поцеловал асфальт.

Он это сделал.

Ему удалось провести шайку этих придурков.

А как же еще?

Глотаешь двести шариков, и страха как не бывало.

Путь от Бутербродной академии до дома он прошел, казалось бы, налегке, над ним ничего больше не тяготело, но сам он стал намного тяжелее.

Никто его не остановил.

Он спокойно шел вперед, по своей улице.

А если бы остановили?

Но сейчас Альбертино чувствовал себя совершенно измотанным.

Он пришел к четырехэтажному дому. Современному. Хорошо отделанному. Жилому. Вокруг высажены ели. Во дворе — теннисный корт.

Поднялся на третий этаж.

Открыл дверь.

Очутившись в домашней обстановке, он сразу почувствовал себя лучше. Открыл рот и глубоко вдохнул. Он уже часа три так не дышал.

Снял куртку.

Из гостиной слышалась музыка.

Сельваджа.

Сельваджа была дома. Альбертино вошел в гостиную.

Большая комната. Мраморный пол. Большой камин из камня и дерева. Серебро. На стене два слоновых бивня. Широкие окна. Красные занавески и диваны, обтянутые красной кожей, мягкие и удобные.

Лежа перед телевизором на диване, Сельваджа, в тигровом купальнике, поднимала и опускала ногу в ритме музыки.

Сидни Ром на экране делала то же самое.

«Вверх, вниз. Вверх, вниз. Раз, два», — говорила Сидни.

У Сельваджи было цветущее, средиземноморское, гибкое тело, и она работала над тем, чтобы поддерживать его в таком состоянии. Ноги длинные и стройные. Упругая попка. Плоский живот. Мускулистая. В лифчик знойной расцветки втиснуты большие круглые груди. Волосы длинные, львиная грива. Цвета среднего между саванна блонд и каштановым. В общем, как у Тины Тернер.

Крупный рот, весь в коллагене, вздернутый носик и огромные очень темные глаза. Но самым впечатляющим был цвет кожи. Шоколадный. Сельваджа как проклятая проводила на лежаке под солнцем дни напролет.

Она обернулась и увидела неподвижного, страшного человека, смотревшего на нее.

Она подскочила.

Вор? Маньяк? Насильник?

Потом узнала его. Перед ней стоял Альби. Ее Альби. Ее муж. Просто на нем были ужасные красные штаны, он был весь мокрый, волосы в грязи, на лице — безумное выражение.

«Боже мой… Боже мой… Что с тобой случилось?» — спросила она, поднося ко рту ладонь.

«Киска! Киска моя! Иди ко мне», — ответил он, чуть не скуля от радости.

Она бросилась к нему, легко, вприпрыжку, и обняла его. Альбертино крепко прижал жену к груди. Стал целовать ее, везде, в лоб, в шею, в губы. И бормотал, как ребенок:

«Крошка моя… ты не представляешь… не представляешь…»

«Альби? Что с тобой случилось, Альби?» — мяукала она.

Альбертино рассказал ей странную, пуганую, нелепую историю. Опустив смерть Выпендрилы, шарики, разбитую машину.

В общем, историю без начала и конца.

Сельваджа мало знала о делах мужа. Не интересовалась, не хотела знать и верила тому, что он рассказывал. Он приносил деньги, разве не это важно? Альбертино сказал ей, что помогает Игнацио Петрони в его работе по разведению комнатных растений. Такое прикрытие было у Ягуара. И действительно, Альбертино постоянно приносил домой сингониум, фикусы и папоротники.

А Сельваджа все время их засушивала. Тяжелая рука.

«Милый, немедленно иди в душ… посмотри, на кого ты похож. Ты простудишься… а я тебе приготовлю ньокки по-соррентински!» — сказала Сельваджа, ластившаяся к нему, как кошка.

Альбертино шарахнулся от нее:

«Нет! Нет! Пожалуйста! Только не ньокки!»

«Видишь, как тебе плохо! В первый раз, сколько я тебя знаю, ты не хочешь ньокки. А твоя киска так старалась!»

«Не говори больше при мне это слово!» — заорал он на нее, его ужасно мутило.

Как вампира от чеснока.

Он чувствовал себя отвратительно. Если он положит в рот один вареник, один-единственный, с сыром и помидорами, то умрет.

Он отправился в ванную приводить себя в чувство.

Любовно осмотрелся.

Не то что в Бутербродной академии.

Он только мать родную не продал, чтобы так отделать ванную. Но она того стоила. Ее планировала известная дизайнерша. Русская графиня-эмигрантка.

У благородной дамы был сын-наркоман, задолжавший Альбертино денег. Альбертино долг простил, но при условии, что мать наркомана отделает ему уборную.

Теперь стены были оклеены синими обоями, на которых были нарисованы зеленые пальмы. Золотые листья. Белый умывальник. Зеркала. Колонны из настоящего бамбука. И ванна «Перспекс». Прозрачная.

Потрясно.

Альбертино разделся и встал под душ. Под горячей водой ему сразу получшело. Холод, пробравший его до костей, стал отступать. Мышцы начали расслабляться.

Я это сделал!

Он выжил. Однако надо было извлечь товар. Об этом говорил ему очистительный душ.

Он наскоро вытерся. Проверил, закрыта ли дверь.

Теперь он был готов.

Начало операции по прочистке! Достанем их!

Альбертино скрючился на пластмассовом горшке.

Он не хотел рисковать и утопить яйца в унитазе.

И он принялся напрягаться, пыхтеть, корчиться и тужиться на горшке. Десять минут. Пятнадцать.

Ничего.

Ни кусочка дерьма.

В кишечнике, похоже, ничего не шевелилось.

Эти малинди, которых он наелся, должно быть, забили желудок хуже цемента.

Он поднялся в поту. Спина и ноги болели.

Требовались более радикальные средства.

Он открыл ящик с лекарствами. Порылся внутри и нашел то, что искал.

Слабительное.

Принял двойную дозу.

Он должен был полностью освободиться от дряни, которая засела у него в желудке. Полностью.

Измученный, он повалился на кровать. С раздутым животом.

Что делать?

Поспать и подождать, пока слабительное подействует.

В комнату вошла обнаженная Сельваджа.

«Как ты себя чувствуешь?» — спросила она, укладываясь рядом.

«Ну, в общем…» — промычал Альбертино.

«Я о тебе позабочусь…» — прошептала она ему на ушко.

Сельваджа прочла в каком-то журнале, что секс — одна из лучших гимнастик на свете. Что некоторые мышцы работают только во время соития. И дыхание меняется. Просто-таки спортзал. В общем, она любила объединять аэробику с сексуальными упражнениями. Так это называлось в журнале.

Но Альбертино сегодня решительно не был настроен ей помогать. Чем больше она его тискала, гладила в нужных местах, укладывала его голову себе между грудей, тем больше он смахивал на покойника.

У него прямо-таки глаза закрывались.

Она решила выложить свой последний козырь. То, что и мертвого поднимет.

Она забралась на него. И стала тереться о живот.

«Слезь отсюда немедленно! С ума сошла! Хочешь, чтобы я лопнул!» — сказал он, словно очнувшись после комы.

«Альби, и этого не хочешь? Да тебе и вправду плохо… Я позову врача?»

«Нет, пожалуйста, киска, дай мне просто отдохнуть…»

Растерянная киска встала и, надев прозрачный и очень сексуальный халатик, отправилась на кухню — соорудить себе коктейль из бананов. Может, Альби тоже хочет немножко?

Альбертино меж тем попытался заснуть. Не выходило. Едва он закрывал глаза, перед ним рисовалась тревожная сцена.

Тихий котлован.

Холодильник «Индезит» открывался и оттуда выходил полузамороженный Антонелло. Волосы, как заледеневшая спаржа. И он начинал смеяться. Открыв рот. Рубин сверкал.

«Знаешь, что с тобой будет, если одна слеза дракона лопнет у тебя в животе? Ты отправишься прямиком к Создателю. Ха! Ха! Ха!» — радостно ржал он.

Телефонный звонок вытащил его из этого кошмара.

Он открыл глаза и увидел перед собой Сельваджу. В руке у нее был беспроводной телефон. Рукой она закрывала трубку.

«Кто это?»

«Это Рощо. Хочет с тобой поговорить. Я ему сказала, что ты спишь. Но он потребовал разбудить тебя…»

Реальность обрушилась на Альбертино сильнее сна. Он забыл съездить к Ягуару. Не то чтобы забыл. Просто решил не забивать себе голову лишней заботой.

Еще и это. О господи.

Рощо был одним из прислужников Ягуара. Что-то среднее между заместителем и секретарем.

«Дай трубку!»

Сельваджа с недовольным лицом протянула ему телефон.

«Алло?»

«Алло, Альбертино?»

«Говори».

«Куда ты пропал?»

«Вернулся домой. Неважно себя чувствую».

«Шеф все время о тебе спрашивает. Бесится. Тем более, сегодня конфирмация Фредерики».

«Черт! Конфирмация Фредерики! Скажи, что я еду».

«Хорошо».

«Сейчас буду».

Повесил трубку.

Как он мог? Забыл про конфирмацию этой чертовой дочери Ягуара. У него это напрочь из головы вылетело.

Ужасно.

Я идиот!

Он достал из шкафа синий костюм от Ральфа Лорена. Рубашку в черно-охристых ромбиках. Шерстяной фиолетовый галстук. Мокасины с кисточками.

И принялся одеваться в бешеном темпе.

Ягуар придавал таким вещам огромное значение. Хотел, чтобы все его ребята были рядом с ним в важные моменты жизни. Хотел, чтобы они стали частью его семьи.

Не пойти туда значило смертельно обидеть шефа. Ясно как день.

А он забыл.

Он что, к смерти готовится?

Он ринулся в гостиную. Сельваджа увидела его при полном параде.

«Куда ты?» — спросила она, побледнев.

«На конфирмацию дочери Игнацио».

«Ты не можешь туда идти! Ты болен!»

«Я должен пойти. Будет паника, если я не приду».

«Альби, ты не можешь всякий раз, как он зовет, бежать к нему, как раб, это неправильно. Ты ему не слуга», — промяукала она.

«Оставь… А сейчас я должен идти».

«Перезвони ему!»

«Как это перезвони ему…»

Отвечая, Альбертино надевал черную шерстяную шапку и шарф от Версаче. Затем взял со столика в прихожей связку ключей. Он был готов.

«Слушай, киска. Рано или поздно это закончится. Обещаю. Да почему бы тебе не пойти в агентство и не выбрать тур на какой-нибудь тропический остров? Где жарко. Смотри сама».

Лицо Сельваджи просияло. С улыбкой от уха до уха она выдохнула:

«Правда? Тур на остров?»

«Правда. Еще увидимся…»

Поцеловал ее. Она оторопело смотрела на него. Выходя, он сказал:

«Я возьму твой „скарабео“».

И закрыл дверь.

Альбертино мчался на «скарабео» по дороге Пренестина.

Этот день не желал заканчиваться.

Ветер бил в лицо.

Чем дальше он ехал, тем яснее осознавал, что едет не на конфирмацию, а на проклятый экзамен. Экзамен, от которого зависела его жизнь.

Ягуар, конечно, спросит, как все прошло с Выпендрилой.

А он что ему ответит?

Он прокрутил это в голове. Составил воображаемый диалог с шефом. Проговорил его.

Он тебе поверит?

Шеф придавал большое значение празднику, дому, гостям. Так что времени на разговор с Альбертино останется немного. Может, он не так уж по-идиотски поступил, что не пришел на встречу.

А если ты ему скажешь правду?

Еще одна ужасная мысль пронзила его, как скальпель плоть, обрушилась на голову, как снежная лавина.

Яйца.

А если яйца вскроются у меня в животе? Нигде не сказано, что они должны выдержать мой желудочный сок.

Они прошли через желудок Антонелло. Может, пластик, в который они были завернуты, сейчас разрушался.

Этот чертов сок, который у нас в желудке, что угодно растворить может, почему бы и не яйца?

Может, именно сейчас они и открываются. Медленно. Не все сразу. Высыпают героин в его желудок.

Может, он уже отравлен и не понимает. Может, он уже под кайфом и не знает об этом. Может, именно поэтому у него в голове роятся эти дурные мысли. Может, так…

Он странно себя чувствовал. Правда, странно. Что с ним?

Самовнушение или действие наркотика? Что с ним?

Он, конечно, не мог этого понять. Он таких вещей в жизни не делал. Ни разу ни ширялся. Ни героина, ни кокаина. Никогда не пробовал ни кислоты, ни экстази. Ничего.

Этот героин крышу сносит, убивает тебя. Он всегда отказывался. Вопрос вежливости. Он был настоящий распространитель. Осторожный. Это была его работа. И он хорошо ее делал.

Если начнешь ширяться, все кончено.

Начнешь покупать эту дрянь для себя, вместо того чтобы продавать ее.

И окажешься по другую сторону. Вместе со всеми этими отбросами, наркошами. Которые побираются, воруют и мрут как мухи.

Никому больше не будет до тебя дела. Ты будешь, как другие. Пропащий.

Сейчас, однако, он сожалел о том, что ни разу не употребил ни грамма, ни дорожки.

Так, по крайней мере, он мог хотя бы понять, действует героин или нет. Погружался ли он во мрак по собственной вине или при помощи эти проклятых яиц.

Альбертино их повидал, наркош, в глаза им насмотрелся. Они приносили ему хлеб насущный. Он их достаточно повидал.

Он взглянул в зеркало.

Глаза покраснели.

Это от холода!

Губы влажные. Пот.

Это нервы!

Однако то, что лежало в желудке, — это не просто героин. А чистый на все сто. Слезы дракона.

Теперь Альбертино верил. Желудок у него был набит слезами дракона.

Что там Выпендрила говорил?

«Это психоделический кошмар. Опухоль в мозгу».

Боже мой!

Альбертино затормозил.

Он стоял на обочине дороги. Согнувшись. И шел, как старик. Закрыв рот руками. В голове — пустота.

И это в таком состоянии я должен говорить с этим сраным Ягуаром?

Да ни за что.

Ему надо поехать в больницу. Сделать промывание желудка. Вылечиться.

А потом?

Да какая разница, что потом.

Нет, он не мог. Потом его угробят.

Он сел на капот.

Подумай. Успокойся. Этот Выпендрила хорошо знал свое дело. Он все делал основательно. Успокойся. Они покрыты воском. Пластиком. Успокойся, их нельзя повредить, — повторял он, словно молитву.

Мало-помалу он расслабился. Сердце стало биться медленнее. Дыхание выровнялось. Он влез на мотороллер и поехал дальше.

Минутная паника!

Просто минутная паника.

Ягуар жил в трехэтажной вилле. Огромной и внушительной. Кованая ограда с мраморными орлами, сжимающими в когтях ядовитых змей. В линию припаркованы «ягуар», «рейнджровер», «альфа-ромео-164», «ланча-тема». По бокам дома — английские лужайки. Пустой бассейн. Трамплин. Площадка для мини-гольфа.

Альбертино остановил мотороллер, взглянул в зеркальце, все ли в порядке с лицом. Теперь он чувствовал себя лучше. Пригладил волосы рукой. Поправил галстук.

Перевел дух и поднялся по широкой мраморной лестнице, ведущей к огромным входным дверям.

Вошел.

Миновал длинный коридор, расписанный сценами из жизни Помпей до извержения. Мужчины в тогах. Женщины в покрывалах и с кувшинами воды на голове. Дети, играющие в серсо. Павлины. Залив с лодками. Золоченые фонари освещали настенные росписи теплым золотым светом.

Пара бугаев курила в углу. Под пиджаками — оружейный склад.

Маленькая чайная теперь превратилась в гардероб.

Шубы, верблюжьи пальто, просто пальто, горжетки были свалены друг на друга на овальный стол, на комод, на огромный диван.

Альбертино оставил свое.

Глубоко вдохнул и вошел в гостиную.

Она преобразилась по случаю праздника.

Огромное помещение, все в золоте, камче, хрустальных люстрах, было уставлено круглыми столами. На столах — серебро. В центре каждого — букет цветов.

Толпа народу.

За столиками — целые семьи. Старики, скрючившиеся на стульях. Расстегнутые ремни. Сытые дети. Старухи, увешанные бриллиантами. Крашеные волосы. Элегантные дамы. Кто-то в длинном. Кто-то в мини-юбке. Кто-то все еще в шубе. Кто-то с вырезом на животе. Группки громко смеющихся мужчин в пиджаках и при галстуках. Коляски с младенцами.

Детский плач. Крики. Разговоры. Оглушительный звон столовых приборов.

Слуги в амарантовых ливреях. Блюда с мясом. Гарнирами. Макаронами. Закусками.

Альбертино решительно пробирался среди празднично наряженных детей, мужчин в смокингах и женщин в длинных белых платьях, сновавших туда-сюда между столиков. В углу на возвышении он заметил играющий оркестр. Светловолосая — лицо в подтяжках — певица в платье с голубыми блестками приникла с стойке микрофона и пела:

«Все на пляжи. Все на пляжи. Покажите попки ваши».

Вокруг нее стояли полукругом стулья. Некоторые хлопали в ладоши в такт музыке. Другие танцевали. Вереница людей вращалась в танце по комнате.

«Вот и ты! Неплохо», — раздалось у него за спиной.

Альбертино обернулся.

Рощо.

Тоже при параде. Довольный как никогда. В сером шерстяном костюме. Рыжие волосы прилизаны и смазаны гелем. Булавка из золота и серебра воткнута в галстук.

«Где он?» — тут же спросил Альбертино.

«Там».

«Иду».

И он направился туда, сдерживая дыхание, с колотящимся сердцем, пробираясь через толпу танцующих. В дальнем конце комнаты, под длинной картиной, изображавшей сельские окрестности Рима, стоял самый большой накрытый стол. За ним сидели близкие родственники и самые верные люди.

Он сидел там, вместе с остальными. Во главе стола.

Ягуар.

Игнацио Петрони по прозвищу Ягуар. Альбертино взглянул на него новыми глазами. В нем больше не было ничего общего с этим страшным хищником.

В молодости было.

Тогда-то он и был этим сраным ягуаром.

В те времена, действительно, у него был маленький кошачий нос. Широкий рот. Пристальные злые глаза. И клыки.

Потом он начал толстеть.

Непрерывно. В восемнадцать он весил восемьдесят килограммов. В тридцать пять — уже сто тридцать. В сорок пять он весил сто шестьдесят. Теперь, когда ему было шестьдесят, он остановился на ста восьмидесяти, плюс-минус килограмм.

Гипофиз.

Гипофиз его начал сдавать еще в двадцать лет. Игнацио стал заплывать жиром, не сохранив ни формы, ни гармонии, ни пропорций. Безжалостно. Его несчастный скелет стал хрупким каркасом с наверченной сверху грудой жира и сала.

Все методы лечения, которым он подвергался, ни капли не помогли. Его обкалывали гормонами, регулирующими обмен веществ, как подопытное животное. Никакого эффекта. Его тело не желало слушаться. Игнацио продолжал толстеть. Живот расплылся так, что, даже сидя, он не видел больше своих ног. Он и передвигался с трудом. Скорее катился, чем шел. Как морской лев на северном пляже. Руки и ноги — куски мяса, в которых не видно суставов. Ночью, из страха задохнуться под тяжестью собственного брюха, он спал в ванне с термостатом.

Стало пошаливать сердце. Аритмия, тромбы, спазмы. Бедное, но это не его вина. Оно было словно 500-кубовый двигатель, установленный на «феррари».

Три инфаркта. За десять лет.

Ягуар отправился в Америку. Хотел пересадить себе новое сердце. Доноров взялся найти сам. Для него это была не проблема.

Толпы врачей осматривали его. Потом сказали, что это невозможно. Любое сердце работало бы с трудом в такой биологической конструкции.

Разве что бычье могло подойти.

Он перенес четыре операции. Двенадцать шунтов.

Сейчас, сидя за столом, ломящимся от еды, он был похож скорее не на ягуара, а на кита. Кита, расположившегося в кресле, обтянутом красным бархатом. На нем был синий халат, широченный, как спинакер знаменитого парусника «Венецианский мавр», белая расстегнутая рубашка поверх майки, огромной, как двуспальная простыня. От его тела тянулись прозрачные трубки и разноцветные провода, уходящие внутрь электроаппарата, поставленного на стол посреди блюд.

Шеф увидел Альбертино. И его маленькие темные глаза вспыхнули. Его глаза, все, что осталось от Ягуара. Он протянул свои ласты.

«Неблагодарный! Неблагодарный! Ты не хотел приходить? А? Скажи, что не хотел приходить! Иди-ка сюда!» — произнес он своим глубоким глуховатым баритоном.

«Я тут. Я тут. Вот я! Вот я!» — смог проговорить Альбертино.

Он обошел вокруг стола.

«Садись рядом со мной, черт бы тебя побрал! Что за муха тебя укусила? Какого черта ты делал дома? А?»

Один из слуг принес ему стул. Альбертино сел рядом.

«Видишь, какой праздник? Смотри, сколько народу… Сколько еды… А ты приходить не хотел. Черт тебя возьми…»

Те, кто сидел рядом, внимательно слушали Ягуара с подобострастными улыбками. Кивали головой.

«Дело не в том, что я приходить не хотел… а в том, что… неважно себя чувствую…»

«Да ты здоров как бык…» — заметил Ягуар, а потом, повернув свою слоновью шею в сторону жены, сказал:

«Мариярозария, смотри, кто пришел!»

Мариярозария болтала с соседкой, толстухой в бриллиантах, и ела.

Это была женщина маленькая и худенькая. Волосы собраны в сложную прическу. Нос небольшой и пухлый. Вся в морщинах. С серыми мутными глазами.

Альбертино всякий раз, когда видел ее, не мог не представлять себе чудовищную сцену секса, который был необходим для зачатия Фредерики. В окружении Игнацио поговаривали, что он занимается этим в термостатной ванне, прямо как кит.

«Альбертино! Наконец-то! Игнацио говорил: где Альбертино? Где Альбертино? Вот увидишь, что этот кошкин сын не придет. Славно. Я рада», — жеманно произнесла она и громко чмокнула Альбертино в щеку.

«А я — вот он…» — прибавил Альбертино, деланно улыбаясь.

Ему не удавалось вести себя естественно. Он чувствовал себя странно, не в своей тарелке. Все, что бы он ни говорил, казалось ему фальшивым и неуместным. Каждый жест — искусственным. Как у марионетки, которой приходится играть в фарсе незнакомую роль.

Весь этот шум оглушал его. Он хотел вернуться домой.

«А теперь ешь. Смотри, какое изобилие. Поросенок… Жареные цветы цуккини… попробуй эти макароны с соусом… вот уже неделю в этом доме ничего не делают, одну еду готовят».

И он схватил своими сосисками, которые были у него вместо пальцев, блюдо, доверху наполненное макаронами, и поставил перед Альбертино.

Альбертино при виде этого замутило.

Жирный соус! Сыр! Тяжелая еда.

Отвратительно.

Он почувствовал, что его сейчас стошнит. Жуткая масса решительно поднималась из желудка вверх по пищеводу.

«Спасибо… не могу…» — пробормотал он с отвращением.

«Как? Смотри, Мариярозария может обидеться… ты не представляешь, как вкусно. Есть еще утка по-сардински!» — нахмурившись, сказал ему Ягуар, вздрогнув, отчего весь затрясся, как шоколадный пудинг, а потом закричал:

«Мариярозария! Мариярозария!»

Все внезапно смолкли.

«Что такое? Что такое?» — спросила она встревоженно.

«Альбертино! Альбертино не ест!»

Мариярозария широко открыла тусклые фары своих глаз:

«Альбертино! В чем дело? Ты стесняешься? Тебе не нравятся макароны, которые я готовила своими руками?»

Альбертино вспотел. Ему казалось, что все сурово глядят на него. Ягуар впился в подчиненного взглядом.

Он сделал над собой усилие, чтобы выглядеть уверенно:

«Нет, синьора. Мне очень нравятся ваши макароны, но, по правде говоря, дело в том, что я не очень хорошо себя чувствую…»

«Ну так поешь, и все пройдет… Не стесняйся», — прошептал ему босс.

Альбертино кивнул головой.

Как прилежный ученик.

Отказаться было невозможно.

Он должен. Должен. Должен.

Это покажется слишком странным, если он не будет есть. Это может вызвать подозрения.

Он вдруг почувствовал себя одиноким. Как никогда. Теперь они были один на один — он и тарелка макарон. Смутно различимые глаза наблюдали за ним издалека.

Он воткнул вилку в макароны. Они были похожи на длиннющих червей. Дохлых скользких червей, покрытых мясом и кровью. Медленно, очень медленно он намотал их на вилку. Посмотрел на них и отправил в рот. Стал жевать.

Он чувствовал себя хуже некуда.

«Ну как?» — спросил Ягуар откуда-то из другого мира.

«Вкусно!» — ответил Альбертино с набитым ртом, указывая пальцем на щеку.

Они не лезли. Это было физиологически невозможно. Они оказались у входа в желудок и там и застряли.

Пришла Федерика, дочь Ягуара, которая спасла его. Тринадцать лет. Высокая. Прыщавая. Толстозадая. Лицо как у свиньи. Наряженная в платье с белыми кружевами. С белыми бантиками. Вылитый отец.

Альбертино поздравил ее, сказал, что она очень красивая, а потом, стоило Ягуару отвернуться, выворотил макароны в тарелку соседа.

Никто не заметил.

Ему казалось, что он смотрит какую-то ужасную передачу.

Ему хотелось просто взять пульт и выключить этот долбаный праздник. Вся эта суета была ему совершенно чужда. Он смотрел на людей, которые разговаривали, жрали, как свиньи, смеялись с набитым ртом.

Ему нужно уйти. Найти предлог. И вернуться домой.

Долой.

Чем дольше он тут просидит, тем хуже.

«Ну, как прошло?» — спросил Ягуар, убедившись, что их никто не слышит.

«Что?»

«С нашим Выпендрилой. Как прошло?»

Альбертино не мог вымолвить ни слова. Пытался, но звуки не получались. Ягуар между тем брал куски телятины, руками макал их в соусник и клал в рот. Соус капал на майку, халат, бесчувственный подбородок.

«Ну?»

«Он не пришел…»

Голос его дрожал.

«Что?»

«Его не было… я все утро прождал у дома. Его не было».

«Это невозможно! Я с ним вчера говорил».

«Его не было. Я даже пытался ему звонить… никого».

«Это невозможно!»

«Я поспрашивал кругом. Его никто не видел. Соседей спросил…»

Альбертино говорил, но так, словно это был не он. Слово кто-то другой говорил. А он со стороны наблюдал за тем, как этот другой говорит, сбивается, потеет. Видел, как радость праздника померкла в глазах Ягуара и взгляд шефа внезапно помрачнел.

«Ты уверен?»

«Да. Его не было!» — Альбертино попытался произнести это уверенно. Уверенно и недовольно.

Ягуар весь словно надулся. От ярости. Покраснел. Маленькие ноздри раздулись, как у нападающего быка, и он сказал:

«Этот Выпендрила мне весь кайф поломал. Он нас прокатить хочет. Оставить товар себе. Уже не первый раз с ним проблемы. Он хотел больше денег. Он не понял, что играет с огнем. Не понял, что он у меня землю жрать будет. Этот сукин сын у меня узнает, что почем…»

«Может… он забыл об этом…» — попытался вставить Альбертино.

«Да что ты несешь? Тоже все мозги пропил? По-твоему, кто-то может забыть, что его жизнь висит на одной хреновой ниточке, которую перерезать — не фиг делать?»

У Ягуара уже пар валил из ушей.

«Ну… нет! А что теперь делать?»

«Что теперь делать? Мы его в два счета найдем. Раньше, чем он спрячет свою задницу где-нибудь на Востоке, и отберем у него товар. А потом вставим ему по самые уши. Он свое получит сполна».

Альбертино стало плохо. По-настоящему плохо. Все внутренности скрутило. Он резко побледнел. Стал белым как полотно. Глаза стали испуганными и покраснели. На лбу выступили капельки пота. Он нагнулся над столом. Ему нужно было выйти.

Он мог выблевать всю правду на стол.

Кажется, босс тоже это заметил.

«Да что с тобой такое?» — спросил он, сверля его взглядом.

«Мне плохо. Я тебе говорил…»

«Вижу. Но что у тебя болит?»

«Живот болит ужасно… должно быть, простудился. Какой-то вирус… носится какая-то дрянь в воздухе, достаточно проторчать на улице лишнюю минуту… Да не знаю, что… Плохо мне!»

У него кружилась голова. Тошнота переворачивала его, как дрейфующий корабль.

«У тебя грипп! Что же еще. Помнишь, как мне было плохо на прошлой неделе? Температура, озноб. Полежал три дня, и все прошло. Иди-ка ты домой. Давай. Пусть Сельваджа тебя полечит. Скажи ей, что я убью ее, если не приведет тебя в чувство».

«Нет, я не хочу уходить. Такой прекрасный праздник…»

«Не беспокойся… проживем и без тебя. Праздник продолжается».

«Прости меня…» — смог пробормотать Альбертино.

«Давай, уноси отсюда свой зад. Полежи, и завтра, вот увидишь, будешь как новенький. Я не хочу, чтобы мой лучший человек заболел. Нам есть чем заняться в ближайшие дни…»

«К завтрашнему дню я опять буду здоров как бык…» — улыбнулся ему Альбертино.

Ягуар обнял его и прижал к своей груди тиранозавра.

Он пах тальком и потом.

«Окажи мне услугу. Съезди к Унылому. Тем более, тебе по пути. Скажи ему, чтобы немедленно отыскал этого сукина Выпендрилу. Заставил его высрать товар и поставил на место», — сказал он.

«В каком смысле?»

«А ты, черт возьми, как думаешь?»

«А, понял. Ладно».

Как я хорошо сделал! Как я хорошо сделал, что ничего ему не сказал, — подумал он облегченно.

Попрощался с Мариярозарией. Еще раз поздравил Федерику. Сказал Рощо, что плохо себя чувствует, и отдал ему пакет с деньгами.

Прошел через зал, а буйный праздник продолжался.

Еще даже не подали десерт.

Холод и свежий воздух привели Альбертино в чувство.

Он сел на мотороллер и уехал. Ему было холодно. Он чувствовал, как что-то шевелится в животе. Слабительное начало действовать. Он стиснул зубы.

Ягуар проглотил.

Конечно, эта тарелка макарон, — подумал он, — спасла меня.

«Ну и дрянь!» — сказал он, еще раз вспомнив о еде.

Теперь оставалось только выкакать добычу.

Немного жаль было Унылого. Он потратит кучу времени на поиск того, кто уже стал пищей червей, лежа в корпусе сломанного холодильника «Индезит».

Ну и хрен с ним! — потом решил он.

Унылому за это заплатят.

Он несся на полной скорости, как безумный. Глаза слезились.

Он разогнался еще.

Затормозил перед кондитерской «Прекрасный Палермо».

Заглушил двигатель и вбежал в нее.

Кондитерская «Прекрасный Палермо» специализировалась на сицилийских сладостях. С одной стороны — длинный прилавок, полки которого заставлены сладкими пирогами, вафельными трубочками, тортами с кремом и лимоном. С другой — два больших холодильника с тортами-мороженым, просто мороженым и желе. На стене мозаика, изображающая ослика, который тащит тележку.

Альбертино постарался не задерживать взгляда на сладостях.

За прилавком он увидел Лауру, жену Унылого. Это была полная дама. Ростом чуть больше полутора метров. Пепельные волосы собраны в сетку. Маленькие очки в золотой оправе сдвинуты на кончик носа. Белый халат.

Она украшала кремом из кулинарного шприца шоколадный торт.

«Лаура! Привет! Где муж?»

Женщина оторвала взгляд от работы и улыбнулась, узнав его.

«Альбертино. Как мило… Франко в лаборатории… Как дела?»

«Хорошо. Хорошо. А у тебя?» — быстро проговорил Альбертино.

«Да не жалуемся… Работаем! Как Сельваджа?»

«Дома».

Лаура Капуоццо была двоюродной сестрой Сельваджи. Она, как и жена Альбертино, тоже была сицилийкой. Из Палермо.

«Почему вы никогда вдвоем не появляетесь? Даже не позвоните? На днях Энрико заканчивает учебу… Вы должны прийти на праздник!»

«Можешь на нас рассчитывать!»

«Иди, иди, что ты топчешься…» — наконец сказала кондитерша. Она видела, что Альбертино почти не слушает. Крутится на каблуках.

«Когда вернусь, поцелую тебя…» — бросил Альбертино, открывая одну из белых дверей, отделявших кондитерскую от лаборатории.

Альбертино оказался в большом помещении. Белый кафель. В центре — большой металлический стол. На нем огромные, тоже металлические, миски. В мисках разные смеси.

Ряд сладких сицилийских пирогов. Машины для взбивания сливок. Вдоль стены — большие изразцовые печи. И керамическая раковина.

Порядок.

Франко Капуоццо по прозвищу Унылый склонился над формой, в которую помещал вафли.

Это был мужчина за шестьдесят, немного сгорбленный. Худой и сухопарый. Между глаз выдавался вперед крючковатый хищный нос. Редкая нестриженая борода покрывала клоками щеки и подбородок. Черные как смоль волосы падали на лоб, делая его похожим на старого облезлого ворона.

Однако общее выражение, низкий голос, не размашистые, но порывистые движения и этот покорный старческий взгляд придавали ему вид подавленный, в общем, унылый, вид человека, чьи отношения с жизнью не сложились.

Но это был безжалостный киллер. Крайне уважаемый. Настоящий профессионал. Такого не обдуришь. Грубые средства, но отличный результат. Он не смотрел в лицо ни одной жертве. Пристраивался за тобой сзади, как подлая сволочь, преследовал тебя, а потом, когда ты меньше всего ожидал, разряжал тебе в спину всю обойму автомата.

Совсем не привлекательное зрелище. Совсем не смешное.

Сейчас, склонившись над формой со сладостями, в очках в массивной оправе, с шарфом в клеточку, намотанным вокруг шеи, он был похож на обыкновенного старика.

Унылый повернул свою черепашью голову к двери и увидел Альбертино. Глаза его сузились, и на губах появилась улыбка.

«Милый мой!» — произнес он с легким сицилийским выговором, потом подошел к Альбертино.

Они крепко обнялись и поцеловались.

«Как раз о тебе думал, странно, да? Сто лет не виделись. Что скажешь?» — продолжал он радостно.

«Да ничего особенного… у меня к тебе поручение от Ягуара…»

«А у меня для тебя большие новости! Энрико заканчивает учебу», — перебил его Унылый.

«Знаю. Твоя жена рассказала!»

Унылый взял стул и предложил Альбертино сесть.

«Сядь-ка на минуточку. О работе поговорим потом».

Унылый вытащил из печи поднос с горячими булочками, покрытыми шоколадом. Поставил на стол.

«Не хочешь попробовать? Вкусные!»

«Нет, спасибо. Я себя плохо чувствую».

«Точно?»

«Точно».

«Тогда я тебе заверну с собой. Отнесешь Сельвадже».

«Спасибо!» — наконец с трудом выдавил Альбертино.

Почему сегодня все пытаются его накормить?

«В общем, теперь он семейный врач…» — добавил Альбертино.

«Да, он это сделал… Молодчина. Так много учился».

«А про что его диплом?»

«Экономика и торговля. Хочет поехать учиться дальше в Америку».

«А что он изучает?»

«Да я точно не понял. Что-то экономическое… Балансы, сделки…»

Унылый был просто в восторге. Надувался, как голубь, кружащий рядом с голубкой. Казалось, он даже доволен тем, что ничего не понимает в занятиях своего сына. Удел истинных талантов. Не таких, как он или Альбертино.

«Я доволен… — Он как будто о себе говорил. — Просто доволен… — И добавил, глядя на Альбертино: — Ты знаешь, что вы с Энрико ровесники?»

Альбертино это прекрасно знал. Они с этим Энрико учились в одной школе. Один год даже в одном классе. Он был просто наказание божье. Ужасный зубрила. Из тех, кто вечно тянет руку на каждый учительский вопрос.

«Какая самая длинная река в Италии?» — И вот уже торчит его поганая рука.

Альбертино и его приятели его терпеть не могли. А то как же! Учительский прихвостень. Однажды они, кажется, его даже побили. Потом Альбертино выгнали.

Он не учился.

Угонял мотороллеры и играл в бильярд.

А теперь этот Энрико ехал в Америку.

«Да, знаю…»

«А ты что? Что думаешь делать?»

«В каком смысле?»

«Чем планируешь дальше заниматься?»

Что за ерунду он спрашивает? Как священник на исповеди. И глазом не моргнув, спрашивает о смысле жизни.

«Да не знаю… Ну… Тем же. Чем всегда».

Он не знал, что ему ответить. Не мог представить себе будущее, не похожее на настоящее. Иногда он представлял себя вечным мальчиком на побегушках у Ягуара. Иногда — боссом, преемником. Иногда даже воображал, как отходит от мафиозных дел. Потом понял, чем хочет заняться на самом деле. Сказал просто:

«Путешествие. Да, хочу совершить большое путешествие. Вместе с Сельваджей. Вдвоем. Заняться немного моими личными делами… Не так, чтобы на неделю и обратно. Больше. Не знаю… два, три месяца. Я и она, на Карибских островах. Мне говорили, что на некоторых островах можно жить в хижине, как туземцы. Лежишь на пляже. Рыбу ловишь, загораешь, не знаю…» — заговорил Альбертино.

Да, это было бы неплохо. Унылый смиренно улыбнулся, а потом произнес шепотом:

«Сматывайся от него. Ты должен от него смотаться!»

«От кого?»

«От Ягуара! Ты должен уйти от него. Не сразу. Постепенно. Незаметно. День за днем. Старайся не выделяться. Быть как все. Отступи. Дай выдвинуться другим. Не старайся быть лучшим».

«Почему?»

«Потому что он высасывает тебя изнутри. Он — проклятый паразит. Он держит свои невидимые щупальца у твоего горла. Когда захочет — сожмет их. А если ты ему нужен, если ты ему служишь, если ты парень с головой, он тебя никогда не отпустит. Ты знаешь? Знаешь об этом?»

Альбертино кивнул головой. Он это прекрасно знал. Но именно этого он и хотел до сегодняшнего дня. Быть необходимым боссу. Это давало массу привилегий. Которые Альбертино очень даже нравились. Деньги. Власть. Почтение улиц. Унылый продолжал:

«Я устал разгребать за Ягуаром дерьмо. Я хочу работать здесь, выпекать сладости, вместе с женой, кондитерская меня вполне устраивает, но этот хренов ублюдок меня повязал. Мне некуда бежать. Если я уйду, он прикажет убить меня. Может, попросит тебя об этом. А ты что сделаешь? Не убьешь? Как ты сможешь? Понял, в каком я положении? Я должен тянуть лямку, пока он хочет. Пока я справляюсь, пока кто-то более молодой и способный не набьет мне нутро свинцом. Хочешь, расскажу одну вещь?»

«Что такое?»

«Я боюсь. Я не могу больше быть хладнокровным, как прежде. Не выходит. Я зверски устаю. Я как бегун на последнем издыхании, который вдруг видит свою дорожку совсем в другом свете. А тут, знаешь, что мне сказал этот сукин сын? „Я узнал, — говорит, — что твой сын едет в Америку. Он мог бы провернуть для нас одно дельце. Ничего опасного. Кое с кем встретиться“. Ты понимаешь? Этот ублюдок хочет втянуть туда и моего сына. Вонючий кусок дерьма. Я сказал ему, что Энрико выбрал другую жизнь. Что он другой. Он ничего не ответил. Только посмотрел».

У Альбертино болел живот. Ему нужно было облегчиться. Немедленно. Но он не мог сделать этого тут. Надо было ехать домой. Он чувствовал, что слова Унылого вкручиваются ему в мозг, как огромный штопор.

К счастью, зазвонил телефон.

Унылый встал и пошел к нему. Присел на стул рядом с телефоном.

«Алло! Кондитерская „Прекрасный Палермо“, — произнес он профессионально. — Да… Дааа…»

Альбертино воспользовался этим, чтобы встать. Он застегивал куртку, когда вспомнил, что пришел сюда не выслушивать болтовню Унылого, и сел обратно, вздохнув… Он должен был передать ему поручение.

«Да… Понял… да, он здесь. Ладно. Ладно. Сейчас дам его тебе», — закончил Унылый. Протянул трубку Альбертино.

«Кто это?»

«Он!»

Альбертино стало худо. Автоматически взял трубку.

«Да. Слушаю?!»

«Это я. Ягуар. Слушай, ты знаешь, что делают те, кому наставили рога? А? Знаешь, что они делают?»

Шеф не говорил, он орал в трубку.

«Они вспоминают. А мне наставили рога. Длиннее, чем у сраного лося. Когда ты ушел, я откусил от котлеты по-милански. Ты же знаешь, я от них с ума схожу. И знаешь, как их готовит Мариярозария. Нежирные, хрустящие. Да, и знаешь что? Я не смог ее доесть. Что-то мне испортило аппетит. Я не мог понять, что. Потом внезапно мне все стало ясно. Это ты. Это ты испортил мне аппетит. Твоя физиономия. Твое поведение. Скажи-ка мне, зачем ты пытался меня надуть?»

У Альбертино в голове было пусто. Полный мрак. Трубка в руке стала тяжелой, словно из камня. В горле встал ком.

Что он должен ответить?

«…Ты хотел провести меня? Меня? Который любил тебя как сына?» — орал Ягуар.

Альбертино хотел что-то сказать, но слова столпились в горле, как рыбы в ручье.

«Ты хотел меня провести? Хотел оставить себе товар. Обокрасть того, кто тебя кормит. Кто из тебя человека сделал».

«Нет… нет… Неправда».

«Думал, это легко? Да для этого надо быть семи пядей во лбу. А ты не такой».

«Позволь мне сказать…»

«Заткнись».

«Я не виноват. Это был несчастный случай. Я не хотел тебя обманывать. Богом клянусь… Бог свидетель…»

«Дай мне Унылого».

«Нет, погоди. Я сделал глупость, но я не хотел тебя обманывать… Выпендрила сам пытался убить меня».

«Не хочу тебя больше слышать. Дай мне Унылого».

«Нет, пожалуйста. Позволь мне объяснить…»

«Дай его мне!» — оглушительно рявкнул Ягуар.

Альбертино обернулся и увидел Унылого. В руках он держал автомат, нацеленный на него.

«Он хочет с тобой поговорить…» — еле выговорил он.

Он чувствовал, что ноги подкашиваются, а голова стала тяжелой.

«Да… — сказал Унылый, и тут же: — Хорошо…»

Альбертино посмотрел киллеру в глаза. И увидел в них всю тоску, печаль и горечь жизни.

Его прозвище никогда не шло ему больше, чем в этот момент.

Альбертино внезапно вышел из странного оцепенения, в котором находился. Он сунул руку назад, за спину. Но он знал, что это только автоматический жест, продиктованный инстинктом самосохранения, а не разумом.

Его «магнума» 44-го калибра там не было.

Он лежал в сливном бачке убогого сортира в окраинном баре.

Холод. Жар. Киллер выстрелил. Не выпуская трубки из руки.

Пули вонзились в Альбертино. Одна в желудок. Две в кишки. Самая убойная — в печень.

Альбертино какое-то время покачивался, словно решая, куда упасть, вперед или назад. Он удерживался мгновение на негнущихся ногах, а потом повалился набок, туда, где стоял поднос со сладостями, размазав их головой.

Унылый склонился над ним и поднес трубку к его уху, в креме и крови.

«Почему ты обманул меня? Почему? Почему…»

Альбертино уже не слушал.

Ничего.

Не было даже боли.

Может быть, впервые за этот день он почувствовал, что освободился от всего.

Покой.

Он лежал на полу и смотрел на подносы со сладкими пирогами, на их цвет. На зелень марципанов. Белизну застывшего сахара. Алые засахаренные вишни. Они были прекрасны.

Он поразился своим мыслям.

Простым.

Он всегда думал, что перед смертью приходят особые мысли. Важные, как уходящая жизнь. А он умирал, думая о дурацких сладостях.

Ему ведь даже не нравился этот пирог.

Тень накрыла его. Он повернул голову. Во рту ощущался привкус крови.

Унылый глядел на него.

Альбертино улыбнулся ему. Тела больше не было. Была влажная бесформенная теплая масса. Радуга из ромовых баб, вафель и профитролей.

Должно быть, это чертовы яйца. Теперь они вскрылись. Конечно.

Он видел, как Унылый наводит на него автомат.

Но ему было все равно. Он закрыл глаза, и перед ним на миг возникли Сельваджа и тропический остров. Выстрелом ему разнесло голову.

Бумага и металл

Бумага

Странное было утро. Может, дело в серой неподвижной пелене, затянувшей все небо над городом, а может, я просто плохо спал. Не знаю. Во всяком случае, на работу я пришел в обычное время.

В то время я работал на санэпидстанции второго округа и ни черта не делал на работе целыми днями. Работы-то было достаточно, но мне всегда удавалось отвертеться под предлогом каких-нибудь мифических поручений.

Работал я в отделе дератизации и дезинфекции.

Если ваш дом переполнен блохами, облепляющими ваши ноги, словно живые черные носки, у вас есть лишь один выход — вызвать нас. Если ваш чердак набит мышами, а из унитаза лезут крысы, огромные, как собаки, мы приедем и пройдемся по вашей квартире огнем и мечом.

Короче, в то утро я явился на работу в настроении более поганом, чем обычно. Хотелось остаться дома. Томба должен был выйти на поле в 11.30, и я прикинул, что смогу вернуться около 11-ти и хорошенько подготовиться. Войдя, я сразу увидел Франко, швейцара, который сидел в будке охраны и играл в карты с Кармелой, вахтершей. Каждый день одно и то же. Он вечно проигрывал.

«Эй, Колуцца, там тебя Микелоцци ищет…» — сказал швейцар, продолжая глядеть в карты.

«А чего ему надо?»

«А я почем знаю…»

Я фыркнул и вызвал лифт. Микелоцци, если кто не знает и, надеюсь, никто из вас никогда не свяжется с таким типом, — настоящий мудак. Он тогда моим начальником был, и когда ему что было не так, орал до хрипоты, брызгал слюной и краснел весь.

Просто кара Господня.

Я нашел Микелоцци в его кабинете и спросил, чего ему надо. Он спокойненько сидел в кресле и трепался с женой по телефону. Махнул мне, чтобы я садился. Я сел и закурил…

«Слушай, не надо мне готовить макароны с соусом, филиппинка туда кладет слишком много чесноку… А мне потом с людьми разговаривать… сделай что-нибудь полегче, не знаю, макароны с грибами и сосисками…»

Наконец он повесил трубку.

Мне хотелось спросить насчет легеньких макарон с грибами и сосисками, но я спросил просто:

«Что такое?»

«Послушай-ка, Колуцца. Сегодня Носкези и Ферри понадобится твоя помощь. Есть одна грязная работенка. И смотри, Колуцца, если узнаю, что ты подрался, я тебе такое устрою, что тебе и не снилось. Предупреждаю».

«Не горячитесь, шеф. Полтора слова вполне достаточно. Только спокойно, предоставьте все мне».

Я вышел чертыхаясь. Попал так попал. Прощай, первый тайм. Прощай, Томба. Я пошел к Носкези и Ферри, которые, как всегда, засели в снэк-баре «Римская жемчужина». Они пили кофе и говорили о «Лацио», о долгах клуба и о матчах между местными.

«Эй, Ферри, что у тебя там сегодня такое важное, что ты Микелоцци напряг мне сообщить?»

Ферри десять лет как работал в отделе дератизации, и его все считали за старшего. Он был довольно сухощавый, с длинными седыми волосами, ноги у него были кривые, руки огромные и живот круглый и надутый, он ему оттягивал свитер и свисал над штанами. На носу у него были две лупы, от которых глаза казались крохотными, с булавочную головку.

«Носкези знает, это ему звонили».

Носкези был мой приятель. Брат. Я с ним тогда часто выбирался. В бильярд вечерами ходили в Сан-Лоренцо и делать ставки в Кампанеллу.

«Позвонили из кондоминиума на Монте Сакро. Говорят, что из квартиры одной бабки воняет страшно».

«Ладно. Поехали. Только прямо сейчас, если пошевелимся, то я успею еще Томбу посмотреть».

Мы влезли в знатную тачку, которую нам округ предоставлял, развалюху «фиат-панду» цвета детской неожиданности, и нырнули в сумасшедший поток транспорта.

Выгрузились через полчаса у одного из этих домов, которых много настроили в пятидесятые, обычных для такого квартала. Напялили снаряжение: баллоны с ДЦТ за плечами, огнеметы под мышкой, защитные маски на голове, как шапки, мешки. Вошли во внутренний двор. Консьержка как нас увидала, кинулась навстречу.

Старушка была в теле, как, впрочем, большинство консьержек, на ногах — серебристые ботинки на толстой подошве.

«А, наконец-то приехали. Так больше продолжаться не может. Неплохо. Неплохо. Я уже больше не могу. Как только в этом доме что-то случается, сразу я виновата. Я им что, Господь Бог, что ли?»

Она была просто стихийное бедствие.

Ферри с обычной своей невозмутимостью сразу ей напомнил ее обязанности.

«Синьора?»

«Что синьора… А, хотите спросить, как меня зовут? Дельфина».

«Синьора Дельфина. Объясните нам, что случилось».

«Значит, так. На четвертом этаже корпуса С живет одна чокнутая. Бедняжка графиня Серпьери. Эта женщина с ума сошла десять лет назад, после того как у нее в ужасной железнодорожной катастрофе, вы же помните столкновение на железной дороге в Витербо в восемьдесят третьем? Погибли сразу муж, граф Джанфранко Серпьери, дочка восемнадцатилетняя и молодо…»

«Ладно, не надо нам жития, преставления и чудес графини. В чем суть? Что случилось?»

«Хорошо, хорошо. Бедняжка после катастрофы поехала головой. Опустилась. Ходила грязная, неопрятная, чем дальше, тем хуже. Потом у нее появилась мания. Стала тащить в дом всякую грязь, бродила по улицам здесь неподалеку с пакетом из магазина и доставала мусор из бачков. Мы ее пробовали остановить, да ничего не поделаешь. Килограммы газет, отбросов. Все подбирала и тащила в дом. Кроме того, у нее там куча кошек. Жильцы жалуются, но ее квартира — это ее квартира, и она в ней может делать что заблагорассудится. Так нам сказала охрана правопорядка. А неделю назад из ее квартиры вонь пошла страшная, по всем лесенкам, во все квартиры проникла. Люди взбесились. Во всем оказалась виновата я. Я пробовала стучать, но мне никто не отвечает. Я думаю, старуха померла там. Вы должны сходить посмотреть».

Вот это было дельце.

Скверное дельце.

Почему-то я в последние пару месяцев влипаю во всяческие истории.

Носкези возражал, что это дело полиции, правоохранительных органов. И был ведь прав. Ферри сказал только:

«Да ну, не хнычьте. Вы это Микелоцци объяснять будете?»

Корпус С стоял темный, одинокий и кривой в глубине за площадкой, где дети катались на велосипедах и играли.

Синьора Дельфина показала дорогу.

Лестницы в доме были крутые, кривые и темные.

По мере того как мы приближались и потом поднимались по лестнице, воздух становился зловонным, сладким и тошнотворным, от него дух захватывало и голова кружилась.

Носкези было плохо, он повторял, как пластинка, которую заело:

«Ну и вонища, ну и вонища».

Ферри молчал.

Когда оказались на четвертом этаже, думали, сдохнем. Консьержка, затыкая рог рукой, указала на дверь. Ничего особенного, самая обыкновенная дверь в квартиру самого обыкновенного дома.

Мы позвонили.

Ничего.

Постучали.

Ничего.

Позвали ее:

«Графиня Серпьери! Графиня Серпьери, откройте! Откройте, пожалуйста…»

Ничего.

«Выломаем эту дверь. Носкези, дай мне лом», — сказал я, отдуваясь.

Не похоже, чтобы эта поганая дверь собиралась открываться. Стояла, как скала. Мы все втроем налегли, и постепенно замок отошел. Последнее усилие — и он с грохотом сдался.

Зловонная удушающая волна хлынула нам в лицо.

Запах разложения, тухлого мяса.

Носкези согнулся и выблевал на лестницу капуччино, суфле и сэндвич из «Римской жемчужины».

«Наденьте маски», — сказал Ферри.

Мы их тут же натянули. Махнули консьержке, чтобы отошла. Вошли по очереди, я и Ферри впереди, с баллонами за плечами, Носкези сзади, с огнеметом.

Перед нами был коридор, длинный, темный, с высоким потолком.

Газеты, которые графиня собирала бог знает сколько времени, были сложены друг на друга, в стопки, до самого потолка, все пожелтевшие, драные, пыльные.

Кучи. Груды. Кипы. Горы газет.

Посреди них старуха оставила узкий проход, чтобы пробираться. Узкий петляющий проход между стопок. У меня тут же случился страшный приступ клаустрофобии: если все эти стопки повалятся, мы тут и останемся.

Так мы и пробирались, друг за другом, в полумраке, стараясь не дышать. Проникли в большую комнату, которая в лучшие времена, вероятно, была гостиной.

Теперь там был склад.

Отбросы, куски мусора, естественные отходы сплошь покрывали грязный скользкий пол. Стены были вымазаны жиром или чем-то похожим. Обрывки газет, и на них — гнилые кости, протухшие объедки, испортившиеся остатки еды, приготовленной сто лет назад.

И везде спокойненько ползали жирные тараканы.

«Я все это спалю! Нужно все сжечь!» — заорал в ужасе Носкези.

«Успокойся, Носкези. Если ты тут огонь разожжешь, то все. Устроишь костерчик — из Париоли видно будет», — сказал Ферри.

«Неплохая квартирка. Славная хата. Где графиня? Пошли поздороваемся», — решил я. Где же померла эта свинья?

Кто может жить в таком аду, в этом кишечнике трупа, набитом дерьмом?

Мы прошли через гостиную и попали в другую комнату.

Вот там мне стало по-настоящему худо. Там мой желудок скрутило, он сжался и стал болезненно сокращаться. Там я почувствовал, что мой завтрак решительно поднимается по пищеводу.

На полу и на огромной люстре валялись и были подвешены трупы, склизкие тела, гниющие останки кошек. Добрая сотня разлагающихся кошек с содранной шкурой. С тех, которые висели, на пол тихо капало что-то жирное и бесцветное.

«Пошли, Колуцца. Бросим это!»

Ферри меня вывел из отупения. Странное ощущение было от этой комнаты.

Полумрак, страшная жара, солнце, проникавшее, как лучи прожектора, через задернутые занавески в этот кошачий апокалипсис, и вонь, сильная, несмотря на маску, наполняли меня, что странно, необыкновенным покоем.

Нездоровым покоем.

Эта неестественная тишина меня очаровывала.

«Да, пошли отсюда», — сказал я, приходя в себя.

«Ну же. Черт побери. Чего вам еще надо? Сваливаем. Убираемся из этого ада!» — орал Носкези, он был весь — комок нервов.

Но я хотел посмотреть, как померла эта бедолага. Хотел увидеть объеденный тараканами труп несчастной. Мало мне было того, что я видел.

Болезненное желание, грязное, такое, которое иногда заставляет меня идти дальше, упорствовать, хоть все внутри и требует остановиться, прекратить. Ну, в этот раз любопытство меня так и подмывало, нашептывало мне, чтобы я искал старушку. И кажется, в тот момент Ферри чувствовал то же самое.

«Где графиня? — спросил я. — Я хочу знать, где она».

«Колуцца, иди в зад. Чего ты как всегда. Вали отсюда, чего мы ждем?»

Носкези тянул меня за руку и всхлипывал.

«Пошли поищем ее?»

«Да, пошли поищем».

Мы пробрались через море дохлых котов и вошли в кухню. То же самое.

Эта ненормальная натянула веревки через всю кухню и развесила на них, словно тряпки, посиневшие останки, коричневые кишки, кровавые внутренности бедных животных. Бойня. Она развешивала это своего рода белье в определенном порядке. Кафель на стенах был вымазан засохшей кровью.

Унитаза в туалете больше не было. Просто черная дыра, из которой торчали кошачьи кости. Ванна была наполнена жидкой коричневой массой.

И везде мусор. Газеты. Плесень.

Носкези шел за нами и тихо матерился.

Мы вошли в темный коридор. В конце — полуприкрытая дверь. И оттуда пробивалась полоска желтого света.

«Это последняя комната. Она там», — сказал Ферри, указывая на дверь. Мы осторожно подошли, в горле стоял ком от долго сдерживаемого страха.

Не было слышно ни звука.

Только наше дыхание под масками.

Я открыл дверь.

Комната была большая. Спальня. Горячее солнце проникало сквозь ставни. Мусор. Опять газеты. Огромная кровать в центре комнаты.

Она была там.

Лежала свернувшись посреди огромной двуспальной кровати, заваленной газетами, лохмотьями, гнилыми фруктами.

Она была жива!

Лежала свернувшись и ела. Газеты. Отрывала кусочки и запихивала их в рот. Как белка.

Она была голая, седая, взлохмаченная. Смотрела на нас кроличьими глазами и ела, тяжело дыша.

Ее тело неестественно-белого цвета. Не просто белое, а цвета газетной бумаги. Грязное, желтоватое. Кожа шершавая. Были на ней как будто татуировки, как я потом понял, это от всего того свинца, от всей этой типографской краски, которой она наглоталась, пока ела газеты. Миллионы букв, слов, фраз, рекламных объявлений, финансовых статей, римских происшествий покрывали каждый миллиметр ее тела. Плечи, ноги, ладони, все было в a, Ь, c, цифрах, скобках, знаках.

Я подошел ближе.

Она живо уползла к другому краю кровати. Боялась. Дрожала.

«Успокойтесь. Мы пришли вам помочь. Не бойтесь».

«Колуцца. Вернись. Позовем кого-нибудь», — сказал Ферри сзади.

«Да, кого-нибудь из психушки…» — добавил Носкези.

Я не слушал. Хотел разглядеть ее получше. Я подумал, есть ли в этих фразах смысл или они случайно так расположились.

Я приблизился потихоньку, — так двигаются, желая поймать вспугнутое дикое животное. Мелкими шагами, стараясь не делать резких движений.

«Успокойтесь. Успокойтесь».

Я подошел к ней на пару метров. Не знаю, что я собирался делать, может, просто потрогать ее, схватить, вытащить из этого кошмара. Сделал еще один шаг, и она подпрыгнула.

Вскочила как безумная и стала носиться по комнате, прыгая на кровать и разбрасывая обрывки.

«Остановите ее», — заорал я.

Старуха тоже орала. Издавала что-то вроде громкого мяуканья, как гулящие коты.

Ферри попробовал ее остановить, но это было бесполезно. Она выскользнула у него из рук. Носкези тоже пытался ее схватить, но безуспешно.

Быстро она бегала. И исчезла, шурша, в коридоре.

«Она пропала», — сказал Ферри.

«Ладно, мы попытались. Вы довольны? А теперь сваливаем, черт возьми».

Носкези больше не мог. Трясся, как ребенок.

Мы вернулись в коридор, в этот темный проход.

Я устал от этого запаха, от старухи в надписях, от этой домашней бойни.

Шум в темноте.

Ферри заорал. Отчаянно заорал, потом еще громче.

Рухнул на пол.

«Феррриии! Что с тобой? Что случилось?» — спросил я, не понимая, в чем дело.

Попробовал отыскать зажигалку в одном из тысячи моих карманов. Нету. Ферри меж тем орал, как свинья под ножом. Носкези тоже вопил в панике.

«Что с тобой?» — спросил я Ферри, поднимая его с пола. Взяв за ногу, я понял, что джинсы его промокли.

Кровь.

«Эта сука меня ранила. Она меня ударила. Повредила мне ногу. Изувечила меня».

Я поволок его. Он чертыхался. В кухне мы расчистили место среди дохлых котов.

Потом это случилось еще раз, теперь с Носкези.

Я видел только тень, метнувшуюся из-за холодильника, пронесшуюся и пропавшую.

Носкези повалился на пол, на колени, и взвыл.

Одной рукой он зажимал другую. На нем был разрез, повредивший куртку и свитер. Оттуда уже лилась кровь.

«Сука драная. Что ты со мной сделала, черт возьми?»

«Убей ее. Убей ее», — орал Ферри на полу.

Я не мог соображать. Ничего не мог.

«Убей эту сволочь, Колуцца!» — хныкал Ферри.

«Я сам ее убью. Сейчас мы посмотрим…» — сказал Носкези и опустил немного рычажок огнемета, из которого тут же вырвался язычок пламени.

«Подожди, Носкези. Господи! Не делай глупостей», — сказал я, но было поздно. Я последовал за ним в гостиную.

Старуха забилась в угол.

Она хватала кошачьи скелеты и кидалась ими в Носкези. В руке у нее была бритва.

Это было зрелище. Ее газетная кожа была пропитана кровью, расплывшейся большими красными пятнами.

Носкези увеличил силу огня (напор горючей жидкости).

«Погоди. Погоди. Нееет. Боже!» — заорал я.

Поздно.

Носкези опустил рычажок до упора, обдав старуху длинным языком пламени, который обволок ее целиком.

Я подался назад. И смотрел, как она горит.

Она сгорела, и ее кожа не потрескалась, а сгорела. Тело не поджарилось.

Нет, она сгорела, как бумага, став одним огромным языком пламени.

Свернулась, почернела, превратилась в пыль. Поднялась в воздух, уже пеплом, клубясь над пожиравшим ее огнем.

Это была просто горящая газета.

Потом занялась вся квартира. Приехали пожарные и вытащили нас.

Металл

Даааа, еще, я сейчас умру, дааааа, не останавливайся, я кончаю. ААААА.

Я выключил видик.

Выключил телевизор.

Плоть. Огромные гениталии. Эрекции. Пот. Залпы эякуляций.

От всего этого секса у меня кружится голова, он раздражает меня, как стая каркающих воронов.

Эти кассеты доводят меня до изнеможения, выматывают.

Теперь это просто ритуал, который я совершаю каждый день перед мастурбацией.

Сначала смотрю кассету, потом онанирую.

Фильм — просто что-то вроде закуски.

Мои семяизвержения перестали уже восприниматься как реальность и обрели абстрактный смысл, вызванный общими метафизическими причинами.

Добром и злом, жизнью, проблемами размножения, деления ДНК, Богом.

Сегодня, однако, мне хочется чего-то более приземленного.

Хочется почувствовать другое тело, извивающееся под моим.

Хочется кончить куда-то, кроме собственной руки.

Не хочется спускать свою сперму в унитаз.

Хочется остаться в ком-то, кто шевелит ногами.

В нерешительности я брожу по квартире.

Решаю просто удовлетворить смутные желания, вертящиеся в голове, как дикие звери, обезумевшие в неволе.

Принимаю душ.

Вода стекает по моему телу светлыми струями, и это, вместо того чтобы успокоить, возбуждает меня еще сильнее.

Ты просто старый одинокий дурак.

В душе, вместе со мной, женщины, они целуют меня, ласкают, показывают мне все свои дела, непропорциональные, как в классических порнофильмах. Женщины с огромной грудью, темной и ужасающе набухшей.

Гипертрофированные молочные железы. Настоящие шары. Полушария, накачанные силиконом. Все, хватит.

Я одеваюсь.

Беру пачку денег.

Выключаю свет во всей квартире.

Выхожу на улицу.

Холодно.

Сажусь в свой серебристый «фиат» и еду.

Еду как сумасшедший по подземным переходам, уходящим в недра Рима. Выезжаю среди машин, стоящих неподвижно и лениво вдоль Муро Торто.

Гудя, въезжаю в Прати.

Улица Кола ди Риенцо.

Набережная Тибра.

Мной опять овладевает желание. Слава богу, это долбаное желание потрахаться снова захватывает меня, приводя в боевую готовность. Оно может даже стать опасным.

Потом сворачиваю на Олимпику и разгоняю машину за 150. Я тягаюсь с «гольфом-ГТИ» цвета металлик, вечным соперником. Я его делаю, рву на части, просто уничтожаю, разогнав все 128 лошадиных сил.

Сворачиваю направо и на бешеной скорости въезжаю в Олимпийскую деревню.

Сейчас девять вечера, и торговля телом уже потихоньку началась. Въезжаю следом за толпой машин на большую усаженную деревьями стоянку.

В одних машинах набившиеся туда молодые кобели орут, заводятся, толкаясь и хохоча до слез. Музыка орет на полную катушку. В других же одинокие мужчины, еще более робкие, чем я, опускают окошки.

Интересуются, спрашивают, договариваются.

Есть и идиоты, приехавшие поглазеть: они не могут заплатить за то, чего им хочется.

Только смотреть и можете, уроды. Бразильцы стоят по сторонам, голые, высокие, наглые. Странные красивые создания. Смеются, ссорятся, совсем не боятся холода. Меха.

Обтягивающие трусики. Каблуки-шпильки.

Один транссексуал с пышными золотистыми волосами просовывает голову в окошко моей машины. Он высоченный. У него огромные руки, которые в другое время, очевидно, заняты другой работой.

Он глядит на меня, словно я — именно то, что ему надо.

«Славный вечер», — говорит он.

«Славный вечер», — говорю я.

«Как тебя зовут, смугленький?»

«Марио».

«Привет, Марио».

«А ты кто?»

«Марго».

«Хочешь развлечься?» — опять спрашивает он.

«Сколько?»

«Для тебя немного».

«Сколько?»

«Шестьдесят в рот, сто — остальное».

«Да ты грабительница, Марго!» — смеюсь я.

«Но ты умрешь от счастья».

Я так и стою в ряду машин, не решаясь, как поступить.

Смотрю. Уезжаю.

Трансвеститы заржали, начали выхватывать друг у друга сумочки, плеваться, толкаться, кричать.

Сучки трусливые.

Одна из них нагло выпячивает два огромных шара, раздувающих кофточку.

Каждый раз одно и то же.

Они всегда ругаются.

Появляется полицейская мигалка.

Блики света в темноте.

Полицейские пытаются разнять их и смеются, дают им спустить пар, поплакать.

Еду дальше.

Пересекаю большую улицу, заполненную машинами, и попадаю в лабиринт улочек, где тусуются негритянские шлюхи.

Не вижу ни одной, кто бы мне хоть чуть-чуть приглянулся.

Отвращение, ничего больше.

Страшные, плохо одетые, в убогом тряпье. Бразильцы хоть вызывающие, возбуждающие.

Мне не хочется проводить ночь ни с трансвеститом, ни с негритянкой.

Чего мне хочется?

Хочется молодую белую девушку. Неопытную, но все умеющую. Романтичную и вульгарную. Вызывающую и робкую.

Я уезжаю.

Еду дальше.

Прибавляю скорость на пригородных дорогах. 120. 140. 160.

Я не хочу возвращаться домой так, неудовлетворенным.

Еду еще немного дальше.

Магнитола орет последний хит Донателлы Ретторе, «Di notte specialmente».

Думаю, отправлюсь расслабляться в Рома Л'Акуила.

Там я смогу ехать еще быстрее. Потом оставлю машину на заправке и поем в кафе.

Я уже собираюсь выскочить на кольцевую, как вдруг вижу девицу, идущую по противоположной обочине дороги.

Что она тут делает, на двенадцатом километре от Казилины?

Разворот на сто восемьдесят градусов.

Скрип колес по асфальту.

Подъезжаю.

Она мне сразу страшно понравилась.

Ей лет двадцать. Волосы короткие, темные. Высокая и стройная. Аккуратная грудь под светлой маечкой. Соски просвечивают. Полные губы накрашены темно-сиреневой помадой. Маленький носик. На ней мини-юбка и темно-красные колготки. И черные кожаные сапоги.

Опускаю окно.

Она оглядывается, словно смотрит, нет ли кого, потом не спеша приближается. Руки в карманах джинсовой куртки. Жует жвачку.

«Ты великолепна. Сколько возьмешь?» — спрашиваю, делая музыку тише.

«Не знаю, — она колеблется. — Немного».

Она чуть-чуть растягивает слова.

«Немного — это сколько?»

«Ты как думаешь, сколько стоит со мной переспать?»

Она оперлась на окошко. Кажется, нервничает и в то же время устала.

«Ну, не знаю».

Меня застали врасплох. По-моему, так она стоит все три полтинника. Говорю:

«Сто пятьдесят ты стоишь».

Она слегка задумывается. Поднимает глаза к небу и морщит лоб, подсчитывая в уме, потом говорит:

«Согласна. Я сажусь?»

«Конечно. Садись, садись».

Залезает в машину.

Я трогаюсь.

«Красивая машина!»

«Спасибо. Куда едем?»

«Прямо».

Так мы еще немного едем вперед. Движение довольно слабое. Город рассеивается, исчезает. Возникает убогий запущенный деревенский пейзаж, сараи сантехнических, керамических предприятий, завода алюминиевых труб.

«Можно, я сменю музыку?» — спрашивает она.

Мы слушаем последнюю песню Лауры Паузини, ту, с фестиваля в Сан-Ремо.

Она вытаскивает из кармана куртки кассету.

Вставляет ее в магнитолу.

Рок. Тяжелый металл.

«Это что?»

«Сепультура!»

«Ничего себе, круто».

Я кладу руку ей между ног, она делает вид, что не замечает.

Не раздвигает их.

Я вижу по сторонам неплохие грунтовые площадки, где можно притормозить.

«Остановимся тут?» — спрашиваю: мне уже немного надоело ехать.

«Слушай, тут метров через триста направо будет дорога. Езжай по ней».

«Куда ты меня везешь?»

«К себе домой».

«К тебе домой?»

Черт, ну и дела. Я-то думал, мы это сделаем в машине, а я, выходит, ее отымею в постели.

Круто.

Сворачиваю направо.

Дорога, по которой я еду, вся в ямах и грязных лужах.

Я уже перепачкал машину и боюсь за подвеску.

Проезжаем мимо пары развалюшек, заросшего футбольного поля.

«Почти приехали», — она указывает вперед, не переставая жевать.

Проезжаем еще пятьсот-шестьсот метров по грязному полю и останавливаемся перед старым покосившимся домом.

Три этажа.

Черепичная крыша.

Трещины.

Голая штукатурка.

На верхнем этаже свет.

«Вот и приехали», — говорит она и вынимает свою кассету.

Я включаю сигнализацию.

Забираю магнитолу.

Выходим.

«У меня тут машину не украдут?» — спрашиваю я, оглядываясь.

«Не беспокойся».

Иду за ней.

У нее просто классная попка. Она вытаскивает ключи. Отпирает замок на железной двери. Заходим.

Она включает неоновый свет, резкий и ненатуральный. Гостиная. Телевизор.

Диваны и кресла еще обернуты полиэтиленом.

Круглый стол. В центре тарелка для пиццы, а в ней горшок с засохшими цветами. Стены покрыты известью. На картинах нарисованы маслом грустные клоуны.

«Раздевайся!» — говорит она.

«Тут холодновато!»

«Поднимусь, включу отопление».

«Мы здесь будем?»

«Да, на диване».

«О'кей».

Она поднимается по лестнице наверх.

Радиаторов я не вижу.

Совсем.

Хоть и холодно, я возбужден. Мой дружок просится наружу.

Снимаю куртку. Снимаю ботинки. Остаюсь в трусах и рубашке. Она не возвращается. Потом появляется наконец. Она все еще жует свою американскую резинку.

Снимает куртку. Снимает мини-юбку. Трусики. Чулки.

Я тащу ее на диван. Она падает на меня. Я хватаю ее. Поднимаю ей руки. Стягиваю маечку. Снимаю трусики. Она позволяет.

«Тебе нравится, да? Тебе хочется?» — говорю я про себя, и не потому, что по ней это видно, а потому что я возбуждаюсь, когда говорю такие вещи.

Снимаю трусы и беру свой огромный член в руку.

Она лежит на диване, на полиэтилене, я — сверху.

Она глядит на меня томными глазами. Я ищу ее местечко.

Ввожу туда два пальца.

«Ааааааа», — ору я.

Сильнейшая боль в ухе.

Как ожог.

Открываю глаза.

Кто-то взял меня за ухо и выкручивает его, как мокрое белье.

«Ты что делаешь?» — сзади раздается суровый голос.

Меня, голого, стаскивают с дивана и швыряют на пол.

Холодный кафель.

Пытаюсь подняться.

Удар приходится мне по губе.

Я чувствую, что от удара о пол разбил десну.

Меня бьет коренастый мужчина. Волосы седые. Нос как у свиньи. Глаза бычьи. Зверская улыбка показывает обломки, похожие на зубы. На нем замызганная майка. Растянутые и драные серые фланелевые штаны. Все в известке.

В руке длинный зазубренный нож, из тех, которыми хлеб режут.

Откуда он взялся?

Что ему от меня надо?

«Ты что делаешь?» — спрашивает он.

«Кто… я?» — отвечаю, пытаясь подняться.

Он вновь швыряет меня на пол пинком.

«Ты!»

«Я?!»

«Да, ты!»

«Я заплачу. Заплачу».

«Ну, па, оставь его, не делай ему больно», — говорит девушка, натягивая трусики.

Она глядит на меня свысока, как милостивая мадонна.

Я боюсь.

Я до смерти боюсь и не могу не смотреть на этот чертов нож, который у него в руке.

Сейчас меня распотрошат, как свинью. Папа и дочка вместе. Завернут окровавленные останки моего тела в этот проклятый полиэтилен, которым закрыты кресла. Они его положили, чтобы их не запачкать.

Они всегда так делают.

Я знаю.

Мне очень плохо.

«Что ты хотел сделать с моей дочкой, поганец?»

«Ничего, клянусь».

«Как это ничего? Почему ты на нее навалился, как животное?»

Я не знаю, что ему ответить.

Плачу.

Ощущаю во рту приторный вкус крови и слез.

«Что ты хотел с ней сделать?»

Почему он опять меня об этом спрашивает?

Любому понятно, что я с ней хотел сделать. Черт возьми.

«Ээээ, поганец, ты отвечать будешь?»

Бьет меня в бок.

Я ору.

Девушка сидит и продолжает как ни в чем не бывало жевать свою проклятую американскую резинку.

«Ну?»

«…Я хотел… хотел… заняться с ней любовью. Я заплачу, за все заплачу, честное слово».

«Хорошо. Именно это я и хотел услышать. А теперь вставай».

Он поднимает меня.

Усаживает на диван рядом со своей дочкой, которая между тем вытащила из ящика плеер и разлеглась, надев наушники. Двигает коленками в такт музыке.

«Покажи-ка».

Отец подходит ко мне, поднимает мою губу и осторожно смотрит внутрь.

«Не беспокойся. Заживет».

«Чего вы от меня хотите? Денег? Машину?»

«Нееет, ничего такого. Меня твое добро не интересует. Я хочу, чтобы ты продолжал то, что делал с Присциллой. Хочу, чтобы ты совокупился. Хочу, чтобы ты занялся сексом. Но не с Присциллой, а с ее сестрой Пьерой. Увидишь, тебе понравится».

«Какая Пьера?» — спрашиваю я в отчаянии.

«Она с виду ничего, и ей очень хочется, бедняжке. Пришла пора размножаться. Иди».

Он снова берет меня за ухо, горячее и красное, и тащит.

«Куда вы меня ведете? Куда вы меня ведете?»

Он тащит меня через гостиную, за обеденный стол, за бар, к двери.

Открывает ее.

За дверью темнота.

Черное пространство, и никакого света.

«Давай, иди туда, там тебя ждет Пьера».

Я падаю на пол.

Ползу на четвереньках.

Цепляюсь за бар, моля о милосердии. О человеческом милосердии.

Он опять пинками отпихивает меня.

«Полегче, жеребец!» — говорит он, смеясь сквозь обломки зубов.

Хватает меня за волосы.

Поднимает с пола.

Крутит меня и толкает к двери.

Я упираюсь, но он сильнее.

Я сопротивляюсь, но сделать ничего нельзя.

Он швыряет меня.

«Неееет. Неееет. Неееет. Неееет. Неееет. Нееееет», — ору я и лечу в темноту.

Дверь закрывается.

Иииииеееееее. Бум.

Спускаюсь вниз, еще вниз.

Тяжело и неловко падаю на цементные ступени.

Ударяюсь головой.

В глазах у меня вспыхивают красные лампочки, идут фиолетовые круги.

Ударяюсь спиной.

Какое-то время лежу так, на полу, ощущая боль в теле.

Пробую пошевелиться, но не получается.

Поднимаюсь.

Ползу на одну, две, три ступени вверх, к двери, как раздавленный паук.

Дверь заперта снаружи.

Я принимаюсь колотить по ней кулаками.

«Откройте. Откройте. Выпустите меня, сволочи».

Не открывают.

Не открывают.

Не открывают.

Мне холодно.

На мне одна рубашка.

Я опять стучу кулаками.

Воздух сырой.

Странный запах, как будто чего-то протухшего и прогорклого.

Омерзительный запах смерти.

«Прошу вас, откройте. Ради бога, откройте. Заберите мою машину, только откройте. Пожалейте меня, прошу вас, прошу вас, прошу вас…» — повторяю я все тише.

Это продолжается очень долго.

Потом я решаю спуститься вниз.

Это плохо освещенный подвал.

Пол земляной.

В самой дальней части, под низким сводом, вижу кровать и телевизор. Тумбочку. Лампу. Телевизор включен. Кто-то лежит на кровати и смотрит его.

Смотрит «Доменика Ин[20]» Слышен голос Мары Веньер.

«Извините… Простите меня…» — говорю я, стараясь привлечь внимание.

Прикрываю как могу причинное место.

«Кто там? Идите сюда».

Женский голос.

«Меня зовут Марио. Но я не хотел вас беспокоить. Вы смотрите „Доменика Ин“…»

«Идите сюда».

«Я бы с удовольствием, но я без штанов…»

«Не стесняйтесь. Будьте как дома».

Подхожу, прикрывшись руками.

Это очень красивая девушка.

Со вздернутым носиком. Высокими скулами. Двумя горными озерами вместо глаз. Со светлыми волосами, поднятыми наверх. И нежными-нежными губами.

Она просто сказочная.

«Очень приятно, Реки Марио…»

Протягиваю ей руку. Она лежит неподвижно под одеялом, закрывающим ее по самую шею.

«Очень приятно, Нарди Пьера… Вы пришли за этим?»

«За чем?»

«Чтобы сделать мне ребенка. Отец сказал, что поищет кого-нибудь… Это вы?»

«Конечно. Конечно. Ваш отец попросил оказать такую услугу…»

Я говорю все это, пытаясь выглядеть солидно.

«Знаете ли, у меня есть одна проблема… Вы уверены? Я не хотела бы, чтобы вы потом жалели. И потом, я никогда этого не делала…»

«Никаких проблем. Правда. Это просто, позвольте мне…»

Я подхожу и целую ее, она закрывает глаза.

До чего же она хорошенькая!

Я снимаю с нее одеяло.

О господи!

Меня ослепляет металлический блеск. Вместо рук и ног у нее металлические протезы. Хромованадиевые сочленения. Длинные планки из углеволокна. Микрочипы.

Терминатор. Киборг.

«Но это ведь все немецкая техника. Вот это, — говорю я, указывая на амортизаторы, которые у нее вместо икр, — это от „Порше“, я их ставил на свою машину. Это вещь. А как так вышло?»

«Когда мне было десять, мне нравилось прыгать из машины в машину на ходу. Однажды как раз в этот момент одна машина свернула направо, а другая налево, въезжая в два параллельных переулка. Я осталась посередине, и… Теперь я никогда отсюда не выхожу. Они меня стыдятся. Я ржавею?»

«Неет. Ерунда… Перейдем к делу», — сказал я.

Я залезаю на нее. Пьера заключает меня в металлические объятья. Я начинаю.

Она восхитительная девственница.

В процессе я слышу шум, производимый металлическими сочленениями, шелест сервомоторов, жужжание подшипников.

Мы занимаемся этим во всех позициях.

Сзади. Спереди. Стоя. Сидя. Лежа.

Через час я смертельно устаю.

Мы лежим рядом и смотрим «Доменика Ин».

«Тебе понравилось?» — удовлетворенно спрашиваю я.

«Очень, правда… В какой-то момент я почувствовала что-то необычное…»

«Это нормально. В этом и удовольствие».

Я вытаскиваю из кармана рубашки сигареты.

«Хочешь?»

«Конечно. Но я никогда не курила».

Я объясняю ей, как выдыхать дым и как выпускать его через нос. У нее получается сразу.

Мне нравится смотреть, как она держит сигарету своими стальными когтями.

«Извини, но я хочу знать. Расскажи. Почему ты так хотела ребенка?»

«Я постоянно одна. Отец и сестра приходят редко. Смотрю телевизор. Я решила, что хочу ребенка, маленькое создание, которое я смогу воспитывать и любить. Знаешь, как это…»

«Послушай, Пьера, у меня есть к тебе одно предложение, поехали со мной. Мы могли бы быть счастливы… Ты мне очень нравишься, я тебя удовлетворяю?»

«Вполне».

Мы целуемся.

«Тогда пошли…» — говорю я.

«Согласна».

Пьера встает, прямо как кукла. Я надеваю на нее свою рубашку. Сам заворачиваюсь в простыню.

Она идет прямо, потом поднимается по лестнице.

«Давай! Выбей эту дверь, Пьера…»

Пьера принимается за дверь и своими протезами легко снимает ее с петель. Я иду сзади.

В гостиной отец и дочь сидят за столом.

Едят макароны с соусом.

«Извините меня, синьор… Я без ума от вашей дочери Пьеры. Я хочу жениться на ней…»

Этот ублюдок поднимается из-за стола и бросается на меня, пытаясь удушить, при этом говорит:

«Да что ты себе позволяешь… Ты с ней едва знаком. Я тебя убью!»

Я не могу ни говорить, ни дышать, ничего не могу. К счастью, Пьера протягивает свою механическую руку и отрывает его от меня. Отшвыривает его на диван.

«Извини, папа. Но мы с Марио любим друг друга».

Сестра даже не двинулась. Ест себе как ни в чем не бывало.

Мы выходим, держась за руки. Но как только оказываемся снаружи, Пьера начинает пищать.

«Это отец! Он меня поставил на сигнализацию!» — плачет она.

«Не беспокойся! Это от „Кобры“. Это просто!» — говорю я ей.

Беру пульт и отключаю ее.

«Пошли. Мир ждет нас», — говорю я наконец, сжимая ее стальную ладонь.

~~~

Мне хотелось бы выразить кое-кому благодарность. И я это делаю.

Прежде всего Луизе, моей сестре и все остальным, кто живет рядом со мной.

Потом тем, кто с потом и кровью разбирал мои каракули: Луизе Браначчо, Карло Гульельми, всему «Интерфильму»: Лаурентине Гуидотти, Франческо Мартинотти и Фульвио Оттавиано. А также Андреа Канне, Стефано Копе, Эзе Де Симоне, Анатоле Фукассу, Альберто Пиччинини, Раймонде Гаэтани, моим отцу и матери.

Я хотел бы выразить бесконечную благодарность всем, кто своими словами успокаивал мою беспокойную натуру, помешав мне впасть в глубочайшую депрессию и дойти до самоубийства или наполеоновской мании величия.

Примечания

1

Перевод Г. Смирнова.

2

Слоеные пирожки с острой начинкой.

3

Игрушка в виде героя-супермена, популярная в 70—80-е гг. Существует множество ее вариантов.

4

Один из районов Рима.

5

Гора близ Неаполя.

6

Известный итальянский телерадиожурналист.

7

Макароны средней длины, квадратные в сечении.

8

Культовый герой ряда итальянских приключенческих фильмов, изначально — карфагенский раб.

9

Известный ямайский исполнитель песен в стиле регги.

10

Итальянский священник, получивший известность благодаря своей борьбе с наркотиками.

11

Итало-американская исследовательница, изучавшая процессы роста клеток. Нобелевская премия по физиологии и медицине (1986).

12

Сумасшедший пластический хирург, герой романа Амманити «Жабры».

13

Итальянская телепрограмма. РАИ — итальянская теле- и радиовещательная корпорация.

14

Род пельменей.

15

Индийское блюдо, род блинов.

16

Наступает время плача [Иеремии-пророка] (лат.).

17

Итальянский певец.

18

В даосских представлениях — энергия, изначально присущая человеку, от состояния которой зависят все процессы в его организме.

19

Отдел итальянской полиции, занимающийся специальными операциями.

20

Популярная воскресная телепередача.

Content

Никколо Амманити
Грязь

Праздника не будет

1. КРИСТИАН КАРУЧЧИ 19:00

2. ТЬЕРРИ МАРШАН 19:30

3. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 19:32

4. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 19:48

5. РЫБИЙ СКЕЛЕТ 19:50

6. ФИЛОМЕНА БЕЛЬПЕДИО 19:53

7. АДВОКАТ РИНАЛЬДИ 20:00

8. 20:10

9. РЫБИЙ СКЕЛЕТ 20:15

10. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 20:18

11. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 20:25

12. РОБЕРТА ПАЛЬМЬЕРИ 20:28

13. ТЬЕРРИ МАРШАН 20:45

14. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА 20:57

15. АНТОНИО СКАРАМЕЛЛА 21:00

16. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА 21:02

17. СУКИЯ 21:05

18. РЫБИЙ СКЕЛЕТ 21:08

19. ДАВИДЕ РАЦЦИНИ 21:11

20. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 21:12

21. РОБЕРТА ПАЛЬМЬЕРИ 21:15

22. ГУАЛЬТЬЕРО ТРЕЧЧА 21:16

23. АДВОКАТ РИНАЛЬДИ 21:20

24. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 21:27

25. НАВОЗНИК 21:35

26. ДЕБОРА ИМПЕРАТОРЕ КОРДЕЛЛА 21:38

27. СУКИЯ 21:41

28. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 21:44

29. ТЬЕРРИ МАРШАН 21:45

30. ГУАЛЬТЬЕРО ТРЕЧЧА 21:48

31. НАВОЗНИК 21:58

32. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА 21:59

33. ЧЕРТОВ МАСТИФ 22:00

34. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 22:07

35. НАВОЗНИК 22:10

36. ФИЛОМЕНА БЕЛЬПЕДИО 22:12

37. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 22:13

38. СУКИЯ 22:15

39. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 22:17

40. РОБЕРТА ПАЛЬМЬЕРИ 22:20

41. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 22:21

42. ТЬЕРРИ МАРШАН 22:25

43. ДЕБОРА ИМПЕРАТОРЕ КОРДЕЛЛА 22:30

44. ЧЕРТОВ МАСТИФ

45. АДВОКАТ РИНАЛЬДИ 22:42

46. НАВОЗНИК 22:43

47. РЫБИЙ СКЕЛЕТ 22:47

48. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА 22:56

49. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 23:00

50. КРИСТИАН КАРУЧЧИ 23:02

51. ГРАФИНЯ СИНИБАЛЬДИ ДЕЛЛ'ОРТО 23:08

52. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 23:20

53. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 23:23

54. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА 23:25

55. НАВОЗНИК 23:28

56. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 23:30

57. КРИСТИАН КАРУЧЧИ 23:32

58. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 23:37

59. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 23:40

60. ТЬЕРРИ МАРШАН 23:40

61. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 2 3:40

62. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ 23:40

63. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО 23:41

64. НАВОЗНИК 23:42

65. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ 23:49

66. РОБЕРТА ПАЛЬМЬЕРИ

67. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА

68. КРИСТИАН КАРУЧЧИ

69. АНСЕЛЬМ ФРАСКА

70. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА

71. АНСЕЛЬМ ФРАСКА

72. ГАЭТАНО КОЦЦАМАРА

73. ТЬЕРРИ МАРШАН

74. АНСЕЛЬМ ФРАСКА

75. МИКЕЛЕ ТРОДИНИ

76. КРИСТИАН КАРУЧЧИ

77. ДЖУЛИЯ ДЖОВАННИНИ

78. ДАВИДЕ РАЦЦИНИ

79. ЭНЦО ДИ ДЖИРОЛАМО

80. РЫБИЙ СКЕЛЕТ

81. МАРИО ЧИНКУЕ

82. НАВОЗНИК

83. КРИСТИАН КАРУЧЧИ

84

86. 03:20

87. 06:52

88. ФИЛОМЕНА БЕЛЬПЕДИО

Уважение

Ты мне снишься… и это ужасно

Зоолог

Грязь (Жить и умереть в Пренестино)

Бумага и металл

Бумага

Металл

~~~

Примечания